Джон Лэнган

Дом окон

John Langan

HOUSE OF WINDOWS

© John Langan, 2009

© Анастасия Колесова, перевод, 2020

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Все имена, персонажи, места и события, представленные в данной книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными личностями (живыми или умершими), событиями и местами являются случайными.

Посвящается Фионе

Благодарность

Первый черновик романа был написан в нашей крошечной прачечной в доме, где я жил со своей женой и тогда еще новорожденным сыном. Как и все новоиспеченные родители, мы мало спали и были постоянно напряжены. И все же каждое утро, иногда час, иногда полтора или два, Фиона занималась Давидом, пока я работал над созданием еще одной страницы, которая бы присоединилась к стопке на моем пошатывающемся столе. После, когда рукопись была закончена и напечатана, Фиона прочла ее и высказала свое мнение. Дважды. На тот момент я не был так глубоко благодарен ей, как следовало бы. И без поддержки моей жены эта книга никогда бы не была выпущена. Спасибо, любимая.

Как только роман был закончен, его прочло много людей: мой младший брат Роб, Джон Джозеф Адамс, Кит Бадовски и Хелен Пилиновски, – все они высказали слова поддержки и одобрения, в которых я зачастую очень нуждался. Первой части романа пошли на пользу точные критические замечания писательского кружка Уолкилла, в который входят Бретт Кокс, Хайнц Инсу Фенкл, Розеда Молина, Вероника Шанос и Роберт Во (и его жена Каппа, обладающая ангельским терпением). Благодаря их безжалостным комментариям, в книге стало на пятьдесят процентов меньше точек с запятой.

Этот роман был своеобразной передышкой от написания другого произведения. Когда я осознал, что текст, запланированный изначально как новелла, превращается в целый роман, мой агент, Джинджер Кларк, без колебаний приняла подобные изменения, несмотря на то, что они в корне меняли наш намеченный план работы. Джинджер боролась за эту книгу с самого начала, и во многом благодаря ей вы и читаете сейчас эти слова.

Найти дом для этой книги было непросто: любителям жанра ужасов не нравились литературоведческие вставки, а литературоведам пришлись не по вкусу ужасы. Джереми Лассен из издательства Night Shade Books прочел роман, понял и высоко оценил то, что я в него вложил, и приобрел рукопись. Было бы преуменьшением сказать, что я благодарен ему, особенно потому, что Night Shade Books публикует работы таких прекрасных писателей, как Лэрд Баррон, Грэм Джойс, Джоэл Лейн и Люциус Шепард. Приятно видеть себя в одном ряду с такими именами. Я также в долгу перед Россом Локхартом за то, что он терпел мои безумные требования.

Моя семья – мои сыновья Ник и Давид, моя мама, мои братья и сестры (родные и двоюродные), племянники и племянницы – не переставая оказывали значительную поддержку. Дружба с Лэрдом Барроном, Майком Циско, Сарой Лэнган и Полом Тремблей также оказала большое влияние на роман. За последние годы я слышал добрые слова и от более известных писателей, среди которых Брайан Эвенсон, Джеффри Форд, Элизабет Хэнд и Люциус Шепард. И за это я им очень признателен.

И, наконец, это ты, читатель; кем бы ты ни был, ты уделил мне свое время и внимание – два самых ценных ресурса. Без тебя этого романа быть не могло, и я благодарен тебе за это. А теперь возьми меня за руку, и я постараюсь предложить тебе взамен нечто достойное.

Прелюдия. Истинное лицо

Образ сестры, неподвижной в своем кресле у огня, преследовал меня днем и ночью. Мысль, что ее место в кухне опустело, просто не укладывалась в голове; и хотя последнее время я почти не думал о ней, теперь мне постоянно чудилось, что она идет мне навстречу по улице или вот-вот постучит в дверь. Даже в нашу квартирку, с которой она уж никак не была связана, вошла пустота смерти, и мне постоянно мерещилось то лицо сестры, то звук ее голоса, словно она была жива или при жизни часто здесь бывала.

Чарльз Диккенс. Большие надежды

Думая только об одном, он по-прежнему видел перед собой одно безжалостное чудовище. Все предметы взирали мрачно, холодно и мертвенно на него, а он – на них. Во всем он находил напоминание о своем горе. Все, все без исключения выступало, бессовестно торжествуя над ним, и раздражало и задевало его гордость и ревность, какую бы форму ни принимало, – и сильнее всего, когда оно разделяло с ним любовь к его умершему мальчику и память о нем.

Чарльз Диккенс. Домби и сын

– Все меня спрашивают, что я думаю о том, что случилось с Роджером, – сказала Вероника Кройдон, – и, если в ту же секунду я не даю ответа, все с радостью начинают предлагать собственные варианты. Может, у него случился инфаркт во время прогулки? Как будто у полиции не было подобной версии, и все эти обширные поиски в лесу устраивались просто так. Как будто в шестьдесят пять сердце превращается в бомбу замедленного действия. Если не инфаркт, то, наверное, инсульт или какая-нибудь аневризма. Как будто это не Роджер пробегал каждый день пять миль и выглядел на двадцать лет моложе. Уж мне ли не знать.

Она передала мне вымытую тарелку, которую я вытер полотенцем. Я ответил:

– Ты же понимаешь, что…

– Они намекают, что его вымотал наш брак?

– Нет, – сказал я, хотя доля правды в ее словах все же была. Вероника Кройдон познакомилась с будущим мужем в магистратуре: она была младше Роджера почти на сорок лет и моложе его сына от первого брака.

– Нет, – повторил я, поставив тарелку в сервант. – Я хотел сказать, что сердечный приступ может случиться в любом возрасте.

– Может, – согласилась Вероника, – но не в этом случае. Если бы ты только слышал, как все об этом говорят: понижают голос, будто собираются начать разговор на деликатную тему – о нашей сексуальной жизни, – и, знаешь, в каком-то смысле так и есть. Они не знают границ.

– Но их я еще могу стерпеть, – продолжила она, передавая мне следующую тарелку. – Хуже только те, кто прямо заявляет, что Роджер «не иначе как ушел к другой». Семьдесят процентов считают, что он вернулся к Джоан, оставшиеся тридцать – что нашел кого-то помоложе. Как будто никто не знает, что на момент нашей встречи Роджер с Джоан уже давно жили как соседи; как будто это не она из кожи вон лезла, чтобы расстроить наши отношения; как будто не было развода, и как будто каждый из них не жил своей жизнью. Ты знаком с ней? Ты ее хоть видел? Конечно, видел и знаешь. Роджер никогда бы не променял меня на это. Стало быть, кто-нибудь помоложе? Я тебя умоляю! Как будто его привлекал только возраст; будто у него был фетиш, как у какого-нибудь похотливого старика.

Признаться, подобные мысли приходили в голову и мне, и моей жене, Энн. Да и не только нам: так, полагаю, думал весь факультет английского языка университета штата Нью-Йорк на Стэйтен-Айленд; так думали все, кто знал Роджера Кройдона. Услышав эти версии из уст Вероники, я, однако, почувствовал себя виноватым. За то время, за все полтора года, что прошли после исчезновения Роджера, мы не поддерживали с Вероникой никакой связи; не писали электронных писем, а что уж говорить об открытках или о звонках по телефону. Мы не говорили с ней, но говорили о ней – друг с другом, с друзьями, – обсуждали возможные причины исчезновения ее мужа – и те, что она перечислила, и другие, более причудливые. Что, если он вступил в секту? А может, перешел дорогу наркоторговцам? Или потерял рассудок, и его тайно упекли в дурдом? Подобные пересуды не утихали месяцами и обязательно всплывали в любой компании; и пусть я испытывал к подобным разговорам неприязнь, но все же активно в них участвовал. Конечно, с Вероникой было сложно найти общий язык, и легче было говорить о ней, а не с ней, но теперь это представлялось мне крайне шатким оправданием. Поставив очередную тарелку на гору ее предшественниц, я сказал:

– Понимаешь, Роджер стал таким… непредсказуемым. После того, как убили Теда.

Услышав имя своего покойного пасынка, Вероника замерла и устремила взгляд в окно над раковиной, по локоть погрузив руки в мыльную воду. Тьма ночи и свет кухонных ламп превратили стеклянную поверхность в зеркало, и Вероника видела только свое отражение: длинные рыжие волосы, убранные в хвост, резко очерченные косметикой скулы (хотя ужин проводился в довольно узком кругу: приглашены были всего шестеро гостей, не считая ребенка), карие глаза, проступающие из-за зеленых линз, и серьги-подвески с небольшими металлическими дисками. Она поджала губы, накрашенные бледно-красной помадой, и сказала:

– Тед.

– Прости, я не хотел…

Вероника взмахнула рукой, заставив меня замолчать, и пена разлетелась по всей столешнице.

– Знаю. Не спорю. Так все и было. И, да, Роджера это довело.

Она невесело засмеялась.

– Ты даже не представляешь, до чего.

Потом повернулась, и я с удивлением заметил, как по ее щекам текут слезы.

– Все меня спрашивают, что я думаю о том, что случилось с Роджером, – сказала она, – но дело в том, что я не думаю. Я знаю, что с ним случилось.

– Что? – я стоял, пораженный; Вероника утерла слезы тыльной стороной ладони, всхлипнула и принялась снова мыть посуду. Получается, она знала, что приключилось с ее мужем, но никому об этом не сказала ни слова, даже полиции, насколько мне известно… Невероятно. Вероника, не глядя, подала мне последнюю тарелку, и та, выскользнув из рук, чуть не упала на кафельный пол, если бы я не успел подскочить и вовремя ее подхватить. Только тогда, когда я крепко держал тарелку в руках, дар речи вернулся ко мне:

– Ты знаешь?

– Знаю.

– Но, – я взмахнул тарелкой в воздухе, – почему ты никому не рассказала?

Вероника протянула мне пригоршню столовых приборов. Заметив, однако, что я не закончил сушить тарелку, она положила ножи и вилки обратно в раковину и, вздохнув, ответила:

– Потому что это невозможно. В то, что случилось с Роджером, невозможно поверить.

– Я не понимаю, – сказал я, в конце концов убирая тарелку в сервант и закрывая дверцу. – Если ты знаешь, где сейчас Роджер…

– Роджер мертв. Он умер два года назад.

Либо это был какой-то неприятный розыгрыш, либо Вероника пыталась довольно размыто донести до меня правду о случившемся. Два года назад в Афганистане погиб Тед – вот что, возможно, она имела в виду.

– Безумие, правда? – после небольшой паузы добавила она.

Я решил быть честным:

– Я не совсем понимаю.

– Что ж, – ответила Вероника, протянув мне столовое серебро, – я не удивлена.

Пока я вытирал приборы и укладывал их в ящик, она добавила:

– Но не расстраивайся. Вряд ли бы кто-то смог понять. Хотя «понять» – не совсем точное слово. Вряд ли бы кто-то поверил. Представляю, какие бы ходили сплетни. Обо мне и так уже достаточно судачат. Чего сейчас не хватало, так это чтобы на меня смотрели и говорили: «Вон, идет сумасшедшая Вероника. Вы слышали, что она говорит о пропаже своего мужа?»

Она вручила мне последнюю пару приборов и вынула пробку из слива раковины. Ополоснув руки, она спросила:

– У нас еще осталось вино?

– В холодильнике есть немного белого.

– Замечательно.

Пока она брала из шкафчика бокал и доставала вино, я закончил свое дежурство по кухне в качестве сушителя посуды и повесил полотенце.

– Пожалуй, мне пора в кровать, – сказал я, направившись к лестнице.

– Эй! – окликнула меня Вероника. – Ты куда?

– Спать. Поездка была утомительной, и Робби в последнее время беспокойно спит – у него все еще режутся зубы, – так что мне лучше быть рядом, на случай, если он проснется.

– Перестань, – сказала Вероника. – Не уходи. Останься, выпей бокал вина.

– Спасибо, – начал было я, – но я не очень люблю вино. Для желудка…

– Тогда стакан воды. Не верится, что все уже разошлись по комнатам. Еще нет и десяти.

– Тяжелый день, – сказал я. – Тут есть кабельное…

– Я не хочу смотреть телевизор. Я хочу поговорить.

Я чуть было не ответил, что всегда можно кому-нибудь позвонить, но пробивающиеся в голосе Вероники жалобные нотки заставили меня промолчать. Заметив это, она добавила:

– Давай так: ты недолго посидишь со мной, и я объясню, что имела в виду. Я расскажу тебе, что случилось с Роджером. Ты ведь пишешь эти странные истории? Тогда ты точно захочешь услышать мою. Она по твоей части.

– Что, прости?

Сложно было сказать, что меня смутило больше: то, как непринужденно и открыто Вероника предложила рассказать историю, которую, как она утверждала несколько минут назад, никогда не предаст огласке и у которой может быть только несчастливый конец, или же то, что она предлагала ее мне здесь и сейчас. Мы не были друзьями; я предложил вытирать чистую посуду еще до того, как узнал, что Вероника будет ее мыть. Если я и поддерживал беседу, пока каждый из нас выполнял свою часть работы, то только из вежливости. Трудно было поверить, что своими нечастыми репликами в ответ на ее почти непрерывный монолог я заслужил право услышать ее историю.

Но, по-видимому, так оно и было.

– Я сказала, что расскажу тебе, что случилось с Роджером. Прошло полтора года, и кажется, что мне нужно рассказать кому-то о произошедшем, несмотря на то, что об этом могут подумать. Как будто… Ты католик?

– Епископалец.

– У вас же есть исповедь?

– Есть.

– Хорошо. Знаешь, мне будто нужно исповедаться. Не потому, что я совершила что-то плохое, мне просто нужно проговорить все то, что произошло. Я хочу услышать, как я произношу это вслух.

– Понимаю, – ответил я, – но почему со мной? Разве Эдди…

– Эдди решит, что я слетела с катушек, – прервала меня Вероника. – И ты, скорее всего, тоже, но она – моя подруга, а друзей у меня почти не осталось. Я не смогу. Если ты решишь, что я спятила, – что мне до этого? Проще говоря, ты оказался в нужное время в нужном месте.

– И ты не боишься, что я могу кому-нибудь рассказать? – спросил я.

– Ты мог бы, – ответила Вероника. – Но я прошу тебя этого не делать.

– Хорошо, – заключил я, рассудив, что, если мы расположимся в гостиной, то окажемся прямо под нашей с Энн спальней. Как только Робби проснется, я услышу его и вмиг взбегу по лестнице до того, как он начнет реветь. – Если ты уверена…

– Не волнуйся, – сказала Вероника, – ты все равно не поверишь тому, что я тебе расскажу.

С бутылкой в одной руке и бокалом в другой Вероника направилась через кухню и столовую в гостиную. Я устроился в кресле-качалке; она поставила бутылку и бокал на низкий кофейный столик, стоявший у мягкого дивана в бело-голубую полоску. На мгновение Вероника задержала взгляд на окне за диваном, а затем, повернувшись ко мне, сказала:

– Давай так: сначала я быстро схожу в душ, а потом начну рассказ. Чтобы расслабиться. Никуда не уходи. Я сейчас вернусь.

Не дожидаясь ответа, она устремилась в ванную комнату. Затем я услышал, как дверь в ванную закрылась.

Порядком раздраженный, я встал с кресла и подошел к подножию лестницы, но любопытство заставило меня остановиться. «Никогда не отказывайтесь от истории» – сколько раз я повторял этот завет своим студентам на курсах писательского мастерства? И на тебе: мне предлагают сведения, которые, по меньшей мере, могут служить материалом для рассказа, и, возможно, даже романа, а я не могу подождать и десяти минут? Я возвратился в кресло.

Эту ночь я представлял себе совсем по-другому. Пятичасовую поездку из Гугенота в летний домик наших друзей Эдди и Харлоу на мысе Кейп-Код мы с Энн организовали в качестве подарка самим себе – поездка пришлась на время весенних каникул, которыми наши студенты университета штата Нью-Йорк наслаждались во Флориде или Мексике, – а еще хотели познакомить нашего десятимесячного сына Робби с местом, которое так много значило для нас; с домом, где зародился наш брак, и в который мы с тех пор возвращались еще не раз. Мы знали, что к нам присоединится Ли, вырвавшаяся с Манхэттена на все выходные, но о том, что компанию нам составит еще и Вероника, узнали только тогда, когда подъехали по песчаной дорожке к дому и заметили припаркованную «Фольксваген-Джетту». Само присутствие Вероники было свидетельством неисчерпаемой щедрости Эдди. После того, как Роджер развелся с Джоан – скандал намного драматичней и запутанней, чем описывала его Вероника, – Эдди была единственной из его друзей, кто продолжил общение; верность Эдди была достаточно глубокой, чтобы ее хватило и на бывшую студентку, из-за которой, собственно, и случился развод. После исчезновения Роджера Эдди навещала Веронику, а Вероника наведывалась к ней и Харлоу. Когда я сказал Эдди, что ее действия можно трактовать как акт милосердия – либо физический, либо духовный, – она, вздохнув, ответила:

– На самом деле, Вероника – очень приятный человек. Она через многое прошла. Она не хочет об этом говорить, но, по-видимому, с Роджером в последнее время они были не в ладах. Насколько я могу судить, он, до того, как пропал, переживал длительный нервный срыв, и, хотя Вероника всеми силами пыталась с этим справиться, для нее это было слишком. Кажется, она думает, что он ушел из-за нее.

Несомненно, Вероника смогла уместить процесс, который обычно занимает два десятка лет, в почти четверть этого срока, но даже это не помогло мне относиться к ней с той же отзывчивостью, что и Эдди. Моя личная антипатия к Веронике не была вызвана каким-либо плохим или обидным поступком с ее стороны. По правде говоря, мы никогда не были близки. Все было намного проще. Мы познакомились на вечере, устроенном кафедрой английского языка, в ее первый семестр магистратуры. Мы обменялись парой фраз, и я был поражен тем, какое чрезмерное впечатление она производила – во всех смыслах. Все присутствующие демонстрировали как минимум тринадцать повседневных комбинаций одежды, в то время как на Веронике было черное коктейльное платье, шпильки, жемчужное ожерелье и серьги. Пока в отдельных группах, окружавших нас, люди жаловались на флегматичных студентов и маленькую зарплату, наш разговор с Вероникой вертелся вокруг поэзии Эмили Дикинсон, над которой, по словам Вероники, она «размышляла».

Зимний день, и свет другой

Как собор поющий…

За нашу недолгую беседу Вероника рассказала, что закончила – с отличием – университет Пенроуз и писала дипломную работу по Дикинсон и Готорну. Сначала я принял ее манерность за последствия четырех лет, проведенных по ту сторону реки Гудзон в блужданиях по увитым плющом залам. Когда я вспомнил о студентах и преподавателях из Пенроуз, с которыми был знаком, это убеждение быстро рассеялось. По сравнению с нами они были еще большими пролетариями, хоть и более сознательными и самовлюбленными. Мне пришло в голову, что Вероника (на тот момент она была для меня «той магистранткой») все еще живет фантазией о том, какой должна быть кафедра английского языка, и настойчиво склоняет нас к своему видению. Позже, когда я высказал несколько едких замечаний о ней Энн, тогда еще моей невесте, та прозвала ее Вероникой Дориан, и, засмеявшись, объявила, что я просто завидую, что кто-то оказался еще большим снобом, чем я. Энн разделяла щедрость Эдди; прочитав курс современного американского романа для группы, в которой училась Вероника, моя жена согласилась, что она была о себе высокого мнения, однако добавила, что ее комментарии на занятиях и письменные работы раскрывали подлинную остроту мысли.

– Я не сноб, – ответил я тогда. – Просто у меня есть стандарты.

А после сменил тему.

(Тем не менее, сегодня за ужином, когда избежать разговора о достоинствах – или их отсутствии – войны в Ираке не удалось ввиду прошедшей на неделе первой годовщины с ее начала, Вероника была непривычно молчалива, участвуя в обсуждении любой темы в самой поверхностной манере.)

Смышленая Вероника сразу привлекла внимание Роджера Кройдона. Роджер был штатным профессором-викторианистом и одним из ведущих ученых: он опубликовал свыше пятидесяти статей и полдюжины книг, одна из которых – «Диккенс и его наследие» – рекомендована к прочтению студентам, изучающим творчество Диккенса. Оставалось загадкой, почему человека с подобными достижениями не отхватил себе какой-нибудь крупный университет. Ответом на эту загадку была Джоан. Вместе они походили на второстепенных персонажей из объемного романа Диккенса: на ее вытянутом лице ярче всего выступали огромные, подернутые поволокой глаза; его угловатое лицо выделял кривой нос – свидетельство давнего перелома. Она была высокой и широкоплечей; он, в свою очередь, невысоким и стройным. Она щеголяла в дизайнерских нарядах; он предпочитал простые белые рубашки и хлопчатобумажные брюки. Она произносила слова с сильным акцентом манхэттенской аристократии; он говорил гнусавым голосом жителей гор Северной Каролины. Их союз был общеизвестно несчастным – так, по крайней мере, считал Роджер; на вечерах, которые они проводили в своем доме, он не упускал возможности выпить больше положенного и изливал свои жалобы на любого, кто был готов выслушать. Он никогда не напивался до такого состояния, чтобы назвать конкретную причину своего несчастья; однако взгляды, которые он бросал на стоявшую на другом конце комнаты Джоан, невозмутимо обходившую его вниманием, не оставляли сомнений. У Кройдонов был сын Тед, который, по рассказам старших сотрудников кафедры, был взбалмошным подростком, но существенно подуспокоился после того, как поступил на военную службу в свой восемнадцатый день рождения.

Несмотря на то, что из них двоих Роджер был более эксцентричным, склонным к энергичной жестикуляции и громким восклицаниям, главной в браке была Джоан. Ей нравился Гугенот. Он располагался в относительной близости от Манхэттена – полтора часа по автостраде, – что позволяло ей поддерживать связь со своей семьей и не расставаться с привычным с детства образом жизни, который включал в себя посещение театров и галерей; и, в то же время, достаточно далеко от Большого Яблока – так, чтобы она могла удовлетворенно заявить, что живет «в деревне». (Я заметил, что, как правило, жители Нью-Йорка считают всю территорию чуть дальше округа Уэстчестер «деревней» и «севером штата».) Однако всякий, кто видел дом Кройдонов на Фаундерс-стрит – громадное трехэтажное строение из камня и дерева, напоминающее семейный особняк, – всякий, кто видел дом, который Кройдоны называли Дом Бельведера (в честь малоизвестного художника, который поселился в доме на одно лето полвека назад), или прохаживался по его широким, выполированным коридорам, или заходил в комнаты с высокими потолками, или смотрел из высоких окон на горы, высящиеся за городом, – всякий, должно быть, задумывался: «Такая сельская жизнь мне по душе». Не надо было гадать, почему Джоан не желала расставаться с Домом. Он не всегда был таким грандиозным. Джоан и Роджер, тогда еще молодожены, прибыли в город и наткнулись на выставленный на продажу дом в довольно плачевном состоянии, а затем, заняв деньги у ее отца на покупку и дальнейшую реконструкцию, растянувшуюся на годы, вернули зданию былое величие. Все это вело к пониманию того, насколько глубоко Джоан была привязана к этому месту. В Доме Бельведера вырос сын Кройдонов; в нем Роджер написал большую часть своих статей и все свои книги; в этом доме Джоан провела полдюжины благотворительных и светских вечеров для людей своего социального круга.

Дом был удивительным, почти диковинным сооружением. Первый этаж был выстроен из того же серого булыжника, что и остальные дома на Фаундерс-стрит; второй и третий этаж, а также мансарда были деревянными и окрашены в темно-бурый с травянисто-зеленой отделкой. Верхние этажи имели целые ряды окон: цепь длинных прямоугольников, перемежающихся полукругами. Увидев Дом впервые, я окрестил его про себя «домом окон»; название как-то само пришло в голову, да так и закрепилось. И хотя я считал, что подобное архитектурное сооружение правильнее было бы отнести к стилю королевы Анны, однако с точностью сказать, под описание какого стиля подходили его фронтоны, терраса, карнизы и другие элементы, я затруднялся. С той первой встречи Дом всегда производил на меня странное впечатление. Существует множество домов, фасады которых напоминают лица – окна вместо глаз, дверь вместо рта, – но Дом Бельведера был единственным встретившимся мне зданием, лицо которого было невозможно разглядеть за чредой окон и углов.

Я нетерпеливо поглядывал в сторону ванной, откуда доносилось слабое шипение воды. «Сейчас вернусь», конечно. Я снова подумал о том, чтобы отправиться в спальню и забыть про Веронику и ее историю. Если бы она провела с нами еще пару дней – за десертом она упомянула, что назавтра планирует съездить в Провинстаун, а после, возможно, и в Бостон, – и если бы мы могли найти другое время для ее рассказа, так бы я и поступил; а заодно бы с удовольствием показал, что ей не удастся вертеть мною по своему усмотрению. И все же любопытство пересилило нетерпение, и я, поднявшись с кресла, побрел через гостиную и столовую, обратно на кухню. Я достал из серванта стакан, налил в него газировки и добавил лимона из пластикового пакета с верхней полки холодильника.

Со стаканом в руке я рассматривал широкое пространство кухни, представляя, как его сквозь окна над столешницей заливает утреннее солнце. Благодаря открытой планировке, просторным комнатам и изобилию окон весь дом купался в солнечном свете, но это изобилие имело и прямо противоположный эффект: прямо сейчас на меня со всех сторон давила темнота, которую уравновешивали уютная атмосфера и шарм интерьера. Невольно напрашивалось сравнение с Домом Бельведера, чрезмерное количество окон которого никогда не пропускало достаточно света, чтобы рассеять тени, снующие под его высокими потолками. Несмотря на это, свой миниатюрный домик в восемьсот квадратных метров, в котором будет тесно одному, а что уж говорить про семью с ребенком, мы с Энн не задумываясь обменяли бы на мрачный простор Бельведера. Но домом мечты для меня был Дом на Мысе.

– Рядом с ним находится кладбище, – не раз говорил я Энн. – Это ли не рай для писателя ужастиков?

Дом Бельведера был свидетелем многих знаменательных событий жизни Кройдонов, включая зарождение романа Роджера и Вероники и следующего за ним развода Роджера и Джоан. Все на кафедре знали об «увлечениях» Роджера: молодых, зачастую привлекательных девушках, куратором которых он назначал себя сам. Вдвоем их замечали в местном книжном, где Роджер распространялся о том или ином романе, который следует прочесть его подопечной; или в закусочной на Мейн-стрит, где Роджер высказывал свое мнение о литературе, музыке или искусстве, пока она молча потягивала чашку чая; или в кабинете Роджера, где он предавался воспоминаниям о былом литературном соперничестве и передавал студентке копии статей. Судя по всему, эти отношения не заходили дальше духовной близости или, в крайнем случае, взаимной симпатии. Джоан всегда добродушно посмеивалась над ними. Как только Роджер начинал все чаще заглядывать в мой кабинет и, здороваясь, начинал восторженно описывать новую студентку до того, как я мог поприветствовать его в ответ, я почти с легкостью включался в привычный ритуал. Последняя подопечная Роджера выпустилась прошлой весной; он просто обязан был найти новую. Моя реакция на новости была совершенно обычной.

Чего нельзя сказать о новом увлечении Роджера. Я не могу с уверенностью определить, когда члены кафедры осознали, что связь Роджера и его новой протеже перешла в плоскость совершенно другого характера; для меня же все стало очевидно после первой встречи с Вероникой. Прогуливаясь в разделе поэзии в «Кэмпбелл» – букинистической лавке на Мейн-стрит, – я услышал, как кто-то ведет шепотом яростный спор. Мгновением позже в одном из участников я узнал Роджера, а затем и его оппонента – Веронику. Заглянув за высокий книжный шкаф, я увидел их в разделе беллетристики: Роджер размахивал руками, словно косарь на поле, грозясь задеть книги на ближних полках, а Вероника скептически смотрела на него, уперев руки в бока. Роджер яростно расточал похвалы таланту Мелвилла – единственного американского писателя, который бы мог сравниться со своим известным современником, Диккенсом, даже если судить только по «Моби Дику». Вероника оборвала его на полуслове, заявив, что Мелвилл многословен и переоценен, а в «Алой букве» больше смысла, чем во всей прозе Мелвилла. На что Роджер ответил, что Готорна, вероятно, так крепило от пуританской вины, из которой состояла его диета, что он был не в состоянии выдавить из себя что-либо, кроме банальной и шаблонной сентиментальности.

И тому подобное. Я ретировался к полкам с поэзией, но тон ссоры стабильно повышался, и не подслушивать стало невозможно, поэтому я постарался уйти из лавки незамеченным, – что мне и удалось, поскольку дискуссия между ними была все еще в самом разгаре. В тот же вечер за ужином я рассказал об этом эпизоде Энн, и она, вскинув бровь, ответила:

– Что же, кажется, Роджер нашел достойного противника.

Как видится, так оно и было. Их постоянные пререкания, которые было сложно отличить от ссоры, стали вполне обычным делом, и, надо отдать должное Веронике, парировала она с легкостью. С Роджером мы были давно и хорошо знакомы; достаточно, чтобы я в целом составил представление о его мнениях и суждениях. Так вот, я ни разу не слышал, чтобы Вероника согласилась хотя бы с одним из них. Более того, ее контраргументы всегда были убедительными. Можно подумать, что постоянные словесные перепалки могли утомить Роджера – так же, как они утомили нас, невольных слушателей, – но ему доставляло удовольствие отражать нападки Вероники. Свет в глазах и легкая походка делали его все меньше похожим на человека на закате блистательной карьеры, и все больше – на того, кому еще только предстоит сделать себе имя. С каждым новым увлечением Роджер оживлялся и преображался, но на этот раз я стал свидетелем самой что ни на есть радикальной перемены. Воодушевление не покидало его на занятиях, которые производили на студентов сильное впечатление и служили источником вдохновения; оно питало рабочий запал, благодаря чему он принялся за написание нового эссе о роли молодых девушек в жизни и творчестве Диккенса.

Что до Вероники, то, основываясь на всем вынужденно подслушанном, в своих ответах Роджеру она ни в чем не уступала. И действительно: однажды, когда их разносившиеся по коридорам кафедры голоса смолкли, мы с ней, как помнится, впервые побеседовали, и я заключил, что ее фантазия, ее представления о том, что должны предавать обсуждению преподаватели и студенты, изучающие английский язык, – с Роджером она смогла претворить все это в жизнь.

Неудивительно, что подобный накал и летящие от интеллектуального состязания искры разожгли целый огонь. В массовом сознании вокруг каждой профессии формируется несколько устойчивых стереотипных представлений, и в нашем случае – это роман преподавателя с молодой студенткой; даже распространение феминизма и появление закона о сексуальных домогательствах весьма слабо способствовали разрушению этого стереотипа. Вместе с тем, внезапный развод Роджера и Джоан следующей весной застал нас всех врасплох. Энн позвонила мне из университета и рассказала обо всем. Якобы причиной развода стало то, что Джоан застала Роджера и Веронику в постели «с поличным», но тут я утверждать ничего не берусь.

На той же неделе Роджер съехал из Дома Бельведера к Веронике, и слухи подтвердились. Я был наслышан о быстрых разводах, при которых бывшие супруги оставались друзьями, но лично не был свидетелем подобного. Развод Роджера и Джоан был поистине отвратительным. Ученый, занимавшийся величайшим писателем, стал героем одной из его мелодрам, точнее ее современной разновидности – мыльной оперы. Стоит отметить, на редкость избитой.

Все два года, пока они вместе с юристами занимались бракоразводным процессом, Дом Бельведера пустовал, а затем его сдали в аренду. Кажется, единственное, о чем они смогли договориться, – это нежелание расставаться с домом. В конце концов, в дом въехала молодая кардиохирург и ее семья.

Вероника продолжала ходить на занятия, чтобы закончить магистратуру. Меня это, конечно, удивило. Я думал, что из-за вереницы слухов, которая опутывала ее, она не станет заканчивать программу и переведется в другой университет – желательно куда-нибудь на Манхэттен или в Олбани. Но она решила вести себя как ни в чем не бывало: написала курсовую работу в первый год развода Роджера и Джоан, а за второй закончила свою диссертацию. Более того, на мероприятия она приходила вместе с Роджером, появляясь с ним под руку в любом месте в той невозмутимой манере, которая приходит с годами брака. Многие старшие члены кафедры, как и друзья Джоан, были возмущены подобными выходками; хотя среди них были и отдельные личности, к которым была применима фраза «в своем глазу бревна не замечаешь». В отличие от друзей, сотрудники кафедры не могли избежать встречи с Роджером и продолжали с ним работать, поэтому в итоге им пришлось приложить усилия и если не радушно принять Веронику в свой круг, то хотя бы признать ее новое положение. К тому времени, как развод официально завершился, Вероника получила степень магистра и вернулась обратно в Пенроуз на должность доцента.

Я допил воду и снова посмотрел в сторону ванной комнаты. По крайней мере, вода стихла, но Вероника, казалось, даже не собиралась возвращаться. Я был уверен, что только начну подниматься по лестнице, как она вернется. «Назвался груздем…» – подумал я.

Вероника уже бывала в Доме на Мысе. Полтора года назад она приехала сюда с Роджером, за неделю или две до его исчезновения. Роджер, мягко говоря, был совсем плох: в тот год во время службы в Афганистане погиб Тед, и его смерть подкосила отца. Источник жизненной энергии, который подпитывали роман и последующая свадьба с Вероникой, в одночасье иссяк, словно смерть сына оставила в Роджере огромную брешь; он еще больше постарел и стал схож с пугалом вороньим у ворот.[1] Он обвис плечами, точно старый дом с покосившимся фундаментом и каркасом, и, несмотря на то, что Вероника старалась поддержать его, как могла, ее усилия были равносильны тому, как если бы на фасад старого ветхого дома плеснули аляповатой краски – вместо того, чтобы оживить весь его вид, это еще больше обнажало степень его упадка. Известие о смерти сына подобно резкому порыву ветра затушило огонь, пылающий в груди Роджера, оставив после себя лишь пепел и серый дым. Вместе с Вероникой он провел поминальную службу в храме Нидерландской реформатской церкви на Фаундерс-стрит; ее посетили считаные единицы, поскольку бывшие друзья предпочли присутствовать на службе, устроенной Джоан на Манхэттене. Мы были там с Энн, Эдди и Харлоу, и на Роджера было больно смотреть. Тяжелее всего было, когда Роджер попытался выступить с прощальным словом: его речь началась с воспоминаний о том, как в детстве Тед сломал руку в попытках влезть на стену дома, от которых он перешел к рассказу о своих попытках приобщить сына к чтению Диккенса, когда того больше интересовал Человек-Паук, и завершил речь прочтением стихотворения «Атлету, умершему молодым» Хаусмана.

После этого сведения об ухудшающемся состоянии Роджера доходили до нас фрагментарно, подобно сводкам о происходящей где-то на другом конце света катастрофе. Он не приходил на занятия, а если и появлялся, то был элементарно к ним не готов или мог долгое время не произносить ни слова. Наконец, его вызвали к ректору колледжа. Убитый горем Роджер все-таки догадался, что ему предлагают руку помощи, и принял ее; он передал учебные часы доцентам и перед уходом запер двери в свой кабинет.

А потом мы увидели фото Роджера в вечерних новостях – и это были последние новости о нем, за исключением еще одного известия: оказалось, что они с Вероникой въехали в Дом Бельведера. По-видимому, Джоан была не против, а доктору Салливан и ее семье дали месяц на то, чтобы они подыскали новое жилье. И через этот месяц Роджер и Вероника перебрались из маленькой квартирки в просторный дом. Через неделю-другую после их переезда ходили слухи о том, что Вероника собирается провести вечеринку по случаю новоселья, но они оказались беспочвенными. Насколько мне известно, никто так и не видел Роджера до того момента, как телеведущий произнес: «Полиция расследует исчезновение Роджера Кройдона, профессора университета штата Нью-Йорк в Гугеноте…»

К единому мнению о судьбе Роджера мы так и не пришли. С самого начала у меня было плохое предчувствие: казалось, произошедшее являлось закономерной концовкой трагического угасания Роджера. Энн придерживалась мнения, что Роджер на время уехал в неизвестном направлении, чтобы перевести дух и взять себя в руки. После проведения первых поисков Роджера, – точнее, его тела – полиция не могла дать никакого внятного ответа, и версия о его смерти, – а также намеки о его самоубийстве – отпали сами собой; я, однако, сомневаюсь, что от нее полностью отказались. Все остальные версии, которыми осыпали Веронику, были достаточно убедительными, и в то же время свидетельствовали о давней обиде, которую затаили старые друзья Роджера: корнем всех проблем они считали решение Роджера переметнуться от Джоан к новой пассии.

Дверь ванной щелкнула, и Вероника, в конце концов, вернулась в комнату. Вместо короткого коричневого платья, в котором она была за ужином, на ней был длинный махровый халат того же кремового цвета, что и обернутое вокруг головы полотенце; она сняла линзы, и теперь на носу сидели маленькие прямоугольные очки; серьги в ушах поблескивали в свете ламп.

– Отлично, – сказала она, устроившись на диване поджав ноги, и потянулась за бокалом вина. Она сделала большой глоток.

– Как я уже говорила, история довольно странная. Не скажу, что мне самой сложно в нее поверить, потому что все происходило на моих глазах. Наверное, я не хочу верить, что все так произошло. Надеюсь, ты понял. Если нет, то скоро поймешь. Я читала одну твою книгу – про мумию, или как ты там ее называешь, – поэтому решила, что ты, по крайней мере, непредвзято отнесешься к тому, что я тебе сейчас поведаю. Что тут смешного?

– Прости, – ответил я, – обычно, после того, как люди узнают, что я пишу ужастики, они делятся на два лагеря: одни сообщают мне, что не читают ужасы – точнее, что ужасы им не по душе, – другие же обязательно начинают рассказывать ужастики из своей жизни. Мне интересно, случается ли такое с писателями детективов и романов?

– Что ж, – сказала Вероника. – Еще до того, как Роджер… Еще до его исчезновения я старалась придать всему, что с нами произошло, какую-то связность, упорядочить все в последовательный и логичный сюжет. После того, как он пропал, это стало моей навязчивой идеей. Где бы я ни была, что бы я ни делала – вела машину, смотрела телевизор, стирала белье, вела занятия, – в голове я постоянно прокручивала события прошедших дней, находила связь между казавшимися на первый взгляд разрозненными происшествиями, иногда додумывала целые эпизоды, которые просто не могли не произойти. Целый месяц – это было первое Рождество без Роджера, – я все записывала. Целыми днями я исписывала тетради. Кажется, в общем у меня вышло около четырехсот страниц мелким почерком, но я до сих пор не в состоянии свыкнуться с тем, через что нам пришлось пройти. И по-прежнему не могу все это осмыслить. Время от времени я заглядываю в тетради, пересматриваю написанное: вычеркиваю слова и предложения, добавляю новые на полях и между строк. Сейчас вряд ли кто-то, кроме меня, сможет их прочесть; записи теперь смахивают на абстрактные полотна.

Только что, в душе, я размышляла, с чего мне начать свой рассказ, и стоит ли его сокращать, чтобы быстрее дойти до конца. Я вспомнила нашу последнюю с Роджером ночь. Около трех часов утра Роджер поднялся с кровати и вышел на улицу. Он ходил во сне, я привыкла, – к тому моменту он уже несколько недель как поднимался каждую ночь ровно в три и бродил по дому. Но в ту ночь он впервые вышел на улицу, поэтому я последовала за ним. Обойдя дом несколько раз, он остановился на лужайке на заднем дворе. Была середина лета, но воздух был холодным, словно стояла зима. В пяти метрах от того места, где мы стояли, выдыхая клубы белого пара, была темнота. Не обычная темнота, какая бывает в три часа ночи, а угольно-черная темнота, разрезавшая двор пополам. Зверский холод исходил как раз от нее, словно за домом кто-то возвел огромную стену из черного льда.

Огромная черная занавесь, укрывшая мой задний двор, должна была повергнуть меня в состояние шока, но тогда этого не случилось. С нами уже произошло столько всего странного – то есть абсолютно ужасающего. Тем не менее, я подошла к Роджеру; он уставился в темноту, будто что-то там разглядывал.

– Вот оно, – сказал он.

Я спросила:

– Оно?

– Мое.

Я думала, что мне послышалось, и переспросила:

– Что ты сказал?

– Я, – и он продолжил вглядываться в темноту.

– Ты – твой? – снова переспросила я.

– Мой, – ответил он, и меня осенило.

– Ага, – сказала я, – ты про это.

– Я.

– Оно – твое, и оно – это ты.

– Где мой мальчик?

– Тед?

– Мы должны были тренировать подачи, – сказал Роджер и задумался. – Он ни разу меня не навестил.

– Тед.

Роджер развернулся ко мне лицом, но его взгляд был пустым.

– Ты знаешь моего мальчика?

– Едва ли.

– Раньше он был таким послушным. Мы так часто проводили время вместе. А теперь все изменилось.

– Что случилось?

– Он умер.

Поскольку тогда это было важно, я спросила:

– Как он умер?

– Я запер его, – ответил Роджер. – И выбросил ключ. А потом он умер.

– Он все еще заперт?

Краем глаза я уловила движение. Черная стена пришла в движение и начала колыхаться, словно перед нами действительно был огромный занавес. Если бы каждый квадратный сантиметр моего тела не закоченел от холода, от этого движения я бы покрылась мурашками. Мне показалось, что я разглядела кого-то в темноте – возможно, там стоял человек. Я различила лишь высокую фигуру, которая, казалось, одновременно находится за темной занавесью и в ней. Испугавшись, я отвернулась. Страх дрожью пробежал по спине, а сердце бешено застучало. Я взглянула на Роджера: он так и не ответил на мой последний вопрос.

Он пожал плечами. А затем сказал:

– Должно быть, заперт. Он ничего мне не говорит. Он со мной не разговаривает.

Несмотря на внутренний протест, я снова взглянула на черную стену. Фигура двинулась к нам, и ее очертания становились все отчетливей. Во рту пересохло.

– Роджер, – сказала я. – Тед…

Но тут лицо Роджера перекосило, и он закричал:

– Где он? Что ты с ним сделала? Где мой малыш? Где мой малыш? Где мой малыш?

Часть I. Общая Странность

– Вместо огромной черной занавески на заднем дворе, давай-ка, – сказала Вероника, – начнем с того, как кто-то прервал мой глубокий сон, потому что громко барабанил в дверь моей квартиры. Открыв глаза, я увидела сидящего на кровати Роджера.

– Что происходит, Роджер? – спросила я и посмотрела на часы на прикроватной тумбочке. Три часа. Роджер свесил ноги с кровати и встал. Я снова спросила:

– Кто это?

– Не знаю, – ответил он и направился к двери.

– Подожди, – сказала я, ведь если кто-то барабанит в дверь в три часа ночи, разве может это хорошо закончиться? Роджер не ответил, пересек небольшую гостиную и подошел к двери, которая содрогалась от силы ударов. Теперь уже и я соскочила с кровати и подошла к телефону, гадая, успею ли набрать 911 до того, как меня и моего новоиспеченного мужа жестоко убьют.

– Минутку, минутку, – пробубнил Роджер, отпирая дверь. Затем распахнул ее; на пороге стоял Тед.

Тогда я впервые увидела его воочию. Его лицо – вылитая Джоан: те же вытянутые, лошадиные черты, – его перекошенное лицо было красным – нет, багровым, от основания шеи и до самой линии волос. Я никогда не встречалась с такой яростью. В правой руке он держал присланную мной открытку. Он был одет в военный камуфляж зеленого цвета с коричневыми и черными пятнами. Роджер никак не ожидал увидеть своего сына на лестничной площадке посреди ночи, и в том, как он сказал «Тед!», слышалось удивление.

– Я получил вашу открыточку, – ответил, точнее, прорычал Тед.

Роджер понятия не имел, о чем тот говорит. Я упоминала, что не сказала мужу о том, что выслала Теду открытку о нашей свадьбе? Он спросил:

– Какую открытку?

– Вот эту! – рявкнул Тед, размахивая карточкой, словно окружной прокурор верховного суда, предъявляющий вещественное доказательство.

Роджер не надел очки для чтения. Ему пришлось наклониться и прищуриться, чтобы понять, что ему показывал Тед.

– Где ты это взял? – спросил он.

Очевидно, Тед считал, что Роджер над ним насмехается.

– Ты мне прислал! – крикнул он, выдергивая бумажку из его рук.

– Я никогда, – начал было Роджер, а затем замолчал. Он догадался, как она попала к Теду. Но вместо этого он сказал:

– Тед. Если хочешь что-то сказать – говори.

Тед только этого и ждал.

– Хорошо, я скажу. Ты бросил мою мать ради какой-то шлюхи-малолетки. Ты ушел после тридцати восьми лет брака только для того, чтобы потрахаться. Ты плюнул в лицо женщине, которая посвятила тебе всю свою жизнь.

– Остановись на минутку, – произнес Роджер, но крик Теда заглушил его слова.

– Ты позоришь нашу семью. Ты выставил себя посмешищем!

– Довольно! – теперь уже кричал Роджер.

Он распрямился, но все равно был ниже Теда на целую голову.

– Я – твой отец, мистер. И ты должен относиться ко мне с должным уважением. Моя жизнь – это мое личное дело, и это ты тоже должен уважать. Ни ты, ни кто-либо другой не смеете меня судить.

– С уважением! – отозвался Тед. – Которым ты и твоя шлюха отплатили моей матери?

– Ты сейчас говоришь о моей жене, – ответил Роджер. – Начнем с того, что ты сменишь тон.

– А то что? Уйдешь от меня к другому сыну?

– Это просто смешно, – сказал Роджер. – Это возмутительно. Сынок, мы с твоей матерью развелись больше двух лет назад, и ты только сейчас решил об этом поговорить? В три часа ночи? С криками и воплями? Замечательно. Только так у тебя получится привлечь мое внимание к тому, что ты, как тебе кажется, пытаешься мне доказать.

– Я? – сказал Тед. – Я бы с радостью наблюдал, как рушится твоя жизнь. Маме будет лучше без тебя. Но ты не мог уйти просто так, верно? Тебе надо было ткнуть меня в это мордой.

Он взмахнул открыткой.

Роджер склонил голову и сказал:

– Это была ошибка.

– Еще какая!

Я наблюдала за их перепалкой, стоя в дверях спальни. Когда Роджер открыл дверь, и я увидела Теда, в голове мелькнула мысль – примерно на долю секунды, – что мне стоит выйти и представиться, но потом я увидела его лицо, и стало очевидно, что визит его был отнюдь не светского характера. Только если под светским визитом подразумевать засаду. Я осталась там, где стояла. Наверное, мне стоило вернуться в постель, но смогла бы я заснуть, пока эти двое кричат друг на друга? Все произошло слишком быстро. Казалось, лицо Теда могло затрещать по швам в любую секунду, его тело напряглось, словно натянутая струна; Роджер сжимал и разжимал кулаки. Я не могла поверить, что двое взрослых мужчин собрались драться из-за глупой открытки – я всего лишь пыталась проявить вежливость.

Однако с каждым произнесенным словом они приближали ситуацию, которая бы требовала вызова полиции. Я сняла трубку беспроводного телефона и держала ее наготове. Тед кричал, что Роджер совсем не изменился: в первую и последнюю очередь думал только о себе. Роджер рявкнул в ответ, что Тед начинает забываться, и с него достаточно этого подросткового пафоса. В конце концов, Роджер рявкнул: «Разговор окончен!» – и попробовал захлопнуть входную дверь.

В ту же секунду Тед шагнул вперед. Дверь, налетев на его плечо, отлетела обратно к руке Роджера.

– Он закончится тогда, когда я скажу, – произнес Тед, делая еще один шаг. – Не тебе решать, когда мне уходить. Я уйду, когда захочу.

Роджер оттолкнул его. Точнее, попытался. С таким же успехом он мог бы толкнуть дерево. Тед пошатнулся, а затем устремился к Роджеру и пихнул его в ответ. Роджер полетел на пол.

Должно быть, Тед давно мечтал это сделать. Он наконец-то смог дать отпор отцу. Когда Роджер с грохотом приземлился на пятую точку, с Теда упала маска ярости. Его лицо все еще было темно-красным как свекла, но им больше не двигала жажда мести; казалось, он только начал разминаться перед тренировкой. Похоже, его удивило, как легко было лишить Роджера равновесия, – настолько, что он забыл, что хотел сказать.

Прежде, чем он успел вспомнить, Роджер вскочил с пола и ударил Теда головой в живот. У Теда перехватило дыхание – он стал похож на мультяшного персонажа: выпученные глаза, округленный рот. На этот раз с ног сбили его. Теряя равновесие, он схватил Роджера за футболку, и они вместе повалились на пол.

Так все и началось. Они яростно набросились друг на друга, катаясь по полу, нанося удары руками и ногами. Я даже не пыталась их разнять. Через несколько минут подъехала полиция; к тому времени Роджер и Тед уже разгромили часть моей квартиры. Они опрокинули книжные шкафы, разбили телевизор и лампу. Все это было, конечно, ужасно; хотя, знаешь, пока они ставили друг другу синяки, мне подумалось, что будь Теду семнадцать, то драка пошла бы им на пользу. Копы схватили их и попытались растащить, но у них ничего не вышло. Один из них даже заработал себе синяк под глазом. Он же и применил газовый баллончик. Ты когда-нибудь вдыхал эту дрянь? Господи! Ее нельзя использовать в помещении. Роджер и Тед в ту же секунду отлепились друг от друга, завопили и начали остервенело тереть глаза. Их заковали в наручники и потащили вниз по лестнице к полицейской машине. Кажется, я была этому даже рада. Я знала, что утром мне придется ехать в здание администрации, чтобы внести залог, но в тот момент, когда их волокли из моей квартиры туда, где они не смогли бы снова сцепиться, я чувствовала облегчение. Открыв все окна в квартире, чтобы выветрить запах баллончика, я забросила на кровать побольше одеял и постаралась заснуть.

Ключевое слово «постаралась». Как ты понимаешь, сон никак ко мне не шел. С нашей свадьбы не прошло и месяца, а я только что позволила полиции забрать своего мужа, потому что он устроил потасовку со своим, черт возьми, сыном. После такого совсем нелегко упасть в объятия Морфея. Можно было включить телевизор – ах, верно, телевизора у меня больше не было, потому что мой пасынок впечатал в него свой ботинок, когда боролся с отцом. Включив ночник, я сложила подушки Роджера поверх своих и решила почитать – стихи Дикинсон, если тебе интересно, – но, как и тщетные попытки отключиться, чтение не помогло мне отвлечься. Мои любимые стихи превратились в набор загадочных фраз с излишними тире:

Не нужно Комнат – с Привиденьями –

Не нужно Дома –

Извилистые Коридоры Мозга – превосходящие

Материальные Рамки –

Я отложила книгу, откинулась на подушки и прикрыла глаза. Я думала, как через несколько часов поеду вносить залог за Роджера и Теда.

Я думала о том, почему все так случилось.

* * *

Роджер рассказал мне о Теде, когда второй раз провел ночь в моей квартире. Мы не спали до утра, рассказывая друг другу о наших жизнях, о семьях. Мы только и делали, что разговаривали, но, на удивление, почти ничего не знали друг о друге. Я бы с легкостью назвала пять лучших книг Диккенса, по мнению Роджера, с полным обоснованием рейтинга, но не была уверена, сколько у него было детей. Думаю, для Роджера все было аналогично. Мы сидели на кухне, потягивая красное вино. Я сказала, что у меня нет детей, и поинтересовалась насчет него в ответ.

– Сын, – ответил Роджер. – Эдвард Джозеф, но мы зовем его Тед.

– Сколько ему?

– Двадцать восемь.

– Чем он занимается?

– Сержант армии США, служит в Силах специального назначения.

– Ничего себе.

Роджер хмыкнул.

– Расскажи о нем.

Что он и делал следующие несколько часов. Начал он с пятнадцатилетия Теда. Существует некий рубеж, верно? В какой-то момент взросления мы достигаем критической массы, когда все, что закипало внутри, внезапно начинает хлестать через край, и мы превращаемся в типичных подростков. Ровно в тот день, когда мне исполнилось тринадцать, ко мне пришло осознание того, что мои родители, а также большая часть моих родственников, – самые последние идиоты. И я решила вести себя соответствующим образом. Было весело первые пару лет – так же весело, как и медленная смерть от пыток. Если повезет, то через год-другой из этого вырастаешь, но до тех пор от тебя никакого проку, разве что только для лучших друзей.

Роджеру было не впервой. Да и всем нам, наверное. В нашей практике встречалось более чем достаточно студентов, которые так и не повзрослели. В таких случаях интуиция подсказывает: это самое обыкновенное, классическое равнодушие ко всему на свете. Но вместе с тем Тед отдалялся, и Роджера это глубоко ранило; и, невзирая на то, что он знал причины, отгородиться от боли он был не в состоянии. На место его сына пришел угрюмый незнакомец со свисающими на лицо длинными волосами; он бормотал ответ на любой вопрос и не снимал один и тот же свитер с джинсами несколько дней кряду.

Роджер, в свою очередь, решил его воспитывать. Точнее, пытался: чем больше правил он устанавливал, тем чаще Тед их нарушал. Он перестал заниматься с репетиторами и забросил учебу до такой степени, что постоянно находился под угрозой исключения. Он начал курить марихуану и стал болтаться в соответствующей компании. Вместе с девушкой они попробовали прокрасться к нему в комнату, но, когда Джоан и Роджер их поймали, он в гневе вылетел из дома. Несколько раз его арестовывали за кражу; у Джоан, однако, были связи, и дело никогда не доходило до суда. Время шло, а выходки становились все хуже. Он днями не появлялся в школе. К ужину приходил пьяным или накуренным. Однажды Джоан запретила ему брать свой «мерседес» – как только он ни пытался завести его без ключа, но сам не понимал, что творит, и, в результате, только изрезал провода под приборной панелью. Роджер предложил отправить его в военное училище. Роджер! Ты можешь себе представить? Джоан предложила отправить его к родственникам во Францию. Они так и не смогли договориться, и Тед остался дома, продолжая испытывать терпение родителей. Больше всего Роджера задевало полное безучастие Теда ко всему, кроме курения марихуаны и общения с друзьями. Сплошное своеволие, злостные пререкания, методичное отрицание их с Джоан ценностей – с этим он мог смириться. Знаешь, он обожал спорить. Но апатии вынести не мог. Он не знал, как вести себя с тем, кому все равно. Думаю, Тед все понял, и это стало его самой эффективной тактикой.

И если раньше Роджер лелеял сына как зеницу ока, то вскоре уже считал его бельмом на глазу. Но выяснять отношения в открытую они не стали, – во всяком случае, тогда. Его сердце начало черстветь, и он не стал этому противиться. Иногда они вместе смотрели бейсбол, совсем как раньше. Неделя чемпионата по бейсболу была неделей разрядки, если не перемирия; бывало, Роджер, слушая, как Тед бурно возмущался заработанным двойным аутом, вдруг ощущал незнакомую удивительную силу, ослаблявшую его неприязнь; сердце его оттаивало, а по возведенной между ними стене шли трещины, через которые пробивалось что-то зеленое и живое. Но в то же мгновение Тед, осознав, что по-человечески разговаривает с отцом, осекался, опускал голову и, бормоча «А, плевать», разваливался на диване. Может, Роджеру стоило что-то сказать, кто знает. Может, ему стоило похвалить Теда за меткое замечание. Может, ему стоило ухватиться за возможность поговорить, предоставленную моментом, – но он молчал. Момент был упущен; Роджер упускал его. Его сердце снова превращалось в камень, вся зелень погибала, и на этом все заканчивалось.

Роджер всегда был немного фаталистом. Родителей он потерял еще в молодости: отец умер от рака легких, когда Роджеру было шестнадцать, а спустя четыре года, когда он учился в университете Вандербильда на третьем курсе, от рака груди скончалась мать. Оба родителя были заядлыми курильщиками. Младший брат с раннего возраста пристрастился к алкоголю и не просыхал последующие двадцать пять лет. Сестра рано и неудачно выскочила замуж, и замужеству пришел конец, когда ее муж въехал в дерево и впал в кому на год. Много еще чего было, много связанного с его родителями, – особенно с отцом, – но об этом позже. Скажу только одно: отец его был не самым образцовым. Роджер утверждал, что детство на нем никак не сказалось, но на его глазах ломались жизни самых близких и любимых людей, и это, несомненно, оставило свой отпечаток. Потому-то Диккенс и задевал его за живое: бедные дети, несчастные семьи. И за стремлением к успеху стояло как раз-таки упорное нежелание следовать примеру семьи. Оно же и приносило прочную уверенность в том, что худшее не просто может случиться, оно обязательно произойдет и, по большей части, произойдет по его вине. Иначе почему он так долго держался за Джоан? Я уверена, в тот момент, когда Роджер впервые взял на руки Теда, он внутренне был готов к тому, что вскоре вся любовь, радость и гордость, которые он испытывал, померкнут. Когда так и случилось, – или он решил, что случилось, – Роджер, поспешив с выводами, с ужасом заключил, что последняя, как он считал, глава в книге его жизненных неудач подошла к концу.

Но Тед ничего об этом не знал. Сомневаюсь, что даже Роджер отдавал себе отчет в происходящем. Не может быть, чтобы он не осознавал всего этого, – просто он всегда гнал прочь неприятные мысли, особенно если они выставляли его в плохом свете. Справедливости ради скажу: вряд ли бы что-то изменилось, если бы Роджер рассказал Теду о своих чувствах. Тед бы, скорее всего, фыркнул и ушел восвояси.

По-видимому, последним важным событием в истории их отношений – еще до того, как мы с Роджером встретились, – стало поступление Теда на военную службу. И Роджер, и Джоан были удивлены. Потрясены. Тед никогда не давал малейшего намека, что подумывает о карьере военного. Тед и «солдат» – понятия несовместимые, понимаешь? Джоан тяжело переживала это известие; хуже, чем Роджер. Ей казалось, что с Тедом у нее была особая связь: он знал, что всегда мог к ней обратиться. Ах, если бы. Он обращался к ней только тогда, когда ему нужны были деньги. Роджер был недоволен – он всегда заявлял, что армия создана для тех, кому мыслительные процессы приходятся в тягость, – но не без удовлетворения отмечал, что Тед, наконец, принял решение и сделал свой выбор, хоть и неправильный. Спорить с Тедом он не стал. В отличие от Джоан, которая только этим и занималась. Он, однако, решил, что его сын сильно изменился. Сильнее, чем на первый взгляд. На той же неделе Тед отправился в тренировочный лагерь. Так все и закончилось.

На момент рассказа Роджера Тед уже как десять лет служил в армии. Он участвовал в войне в Персидском заливе, правда, в основных операциях его подразделение участия не принимало. Он быстро продвигался по служебной лестнице. За три года он дослужился до сержанта. Начальство предложило ему пройти офицерскую подготовку, но он отказался, ответив, что ему неплохо и в сержантских погонах. А затем перешел из пехоты в Силы специального назначения. Роджер и Джоан пару раз приезжали к нему на базы. Эти поездки никогда хорошо не заканчивались. Джоан все не могла привыкнуть к окружавшему ее однообразию, а Роджер не мог перестать грубить любому, кто начинал с ним разговор. Ему говорили:

«Добрый день!» – а он отвечал: «Добрый ли?» Не нужно быть Зигмундом Фрейдом, чтобы понять: подавленный гнев Роджер вымещал на любом подвернувшемся под руку несчастном. Во время второго визита, когда продолжавшееся и безудержное вымещение чуть не привело к потасовке с военной полицией, они втроем решили, что будет лучше, если Тед будет приезжать к ним.

Судя по тому, что рассказывал мне Роджер, Теду нравилось в армии. Я тоже никогда не была поклонницей военного дела, но кому-то оно по душе, в том числе и Теду. У Роджера это не укладывалось в голове. Он говорил, что хотел, чтобы его сын жил своей жизнью, но имел в виду совсем другое: если бы Тед принял решение написать диплом по Мелвиллу, а не Диккенсу, то возражать Роджер бы не стал. В отношении сына его ожидания вращались вокруг весьма конкретной области – академического сообщества, – а военная служба не входила даже в ее периферию. Согласись Тед стать офицером, ничего бы не изменилось. В любом случае, Роджер бы остался при своем мнении: Тед попусту растрачивает свои способности.

* * *

Я повернулась, чтобы взглянуть на часы. Половина пятого. И хотя тело настойчиво требовало сна, мысли мои были беспокойны. Решив, что кружка теплого молока может помочь, я откинула одеяла, выбралась из кровати и побрела на кухню. По дороге я закрыла все окна в гостиной. Вонь от баллончика почти рассеялась, но слабый запах жег нос. Достав большую кружку из кухонного шкафа, а затем и молоко из холодильника, я пришла к выводу, что плохие воспоминания Роджера были одной из причин, почему они с Тедом поколотили друг друга на полу моей гостиной, но не единственной. Так я ему и сказала в ту ночь, в ночь нашего разговора. Я сказала: «Не верю, что все было так плохо». Если взаимоотношения вдруг резко испортились, разве это не подразумевает, что изначально все было хорошо? Гнев не произрастает из равнодушия; самый верный путь к ненависти – через любовь.

– А каким был Тед в детстве? – спросила я. – Когда он был совсем ребенком?

– Тогда, – сказал Роджер, – все было по-другому.

С отрешенным видом он уставился в пространство…

* * *

…И в то же мгновение оказался в родильной палате в Пенроуз. Джоан закричала, доктор сказал: «А вот и он!» – и Роджер узрел своего голого, мокрого и плачущего сына. Они долго пытались зачать ребенка, и на десятом году брака у них, наконец, получилось. К тому же, первенцем был мальчик – можешь представить, что это значило для Роджера, человека традиционных взглядов? Он получил сына, наследника, и тому подобное. Джоан, конечно же, его тоже любила – по-своему, холодно, на расстоянии; но, знаешь, как только Роджер взял Теда на руки, посмотрел в его глаза, впервые увидевшие мир, он влюбился без памяти. Должно быть, и ты испытал подобное после рождения сына.

В первый год Роджер и Тед были неразлучны. Везде ходили и все делали вместе. Когда Тед повзрослел и начал осмысленно воспринимать происходящее на экране телевизора, он пристрастился к бейсболу. Роджер не мог разобраться, почему; лично ему нравился баскетбол, а Джоан – тут без вариантов, поло у нее в крови. Роджер включал телевизор, и Тед, наблюдая за игрой, смеялся до упаду. Как только Тед пошел и научился бросать, Роджер купил ему бейсбольную перчатку, мяч, биту, все сразу, – и купил перчатку для себя. Ты видел лужайку у Дома. Она размером с бейсбольное поле. В течение десяти лет они – если позволяла погода – выбегали во двор и начинали бросать друг другу мяч. Когда им надоедало, они брали биту; Роджер подавал, а Тед отбивал; затем подавал Тед, а отбивал Роджер. А когда и это наскучивало, они снова принимались бросать друг другу мяч. Вместе они стали неотъемлемой частью обличья квартала: невысокий мужчина в рабочей рубашке и брюках и высокий долговязый мальчишка в футболке и джинсах. Роджер далеко не спортсмен, но с удивлением отмечал, сколько удовольствия находит в таком незатейливом занятии, как перебрасывание мяча Теду. Тед играл в малой лиге, и Роджер не пропускал ни одной игры. Тогда его авторитет позволял ставить занятия таким образом, чтобы они не пересекались со временем матча. В один из сезонов ему разрешили стать помощником тренера, но закончилось это плачевно. Страсть, как он сказал мне, – это лишь подспорье таланту. Представляю, как он подбадривал команду девятилеток цитатами из Теннисона:

Долиною смерти, под шквалом картечи,

Отважные скачут шестьсот.

К всеобщему облегчению, он отказался от своей затеи и вернулся на трибуны.

Их связывал не только бейсбол, далеко не только бейсбол. Роджер читал Теду. Каждый вечер он выделял, по меньшей мере, час на то, чтобы познакомить Теда с мальчишескими книжками: «Остров сокровищ», «Хоббит, или Туда и Обратно», «Айвенго». Можно подумать, что раз Джоан училась по профилю «Начальное образование», то помогала с домашней работой Теду именно она, но можешь ты ее представить преподавателем начальных классов? Как тебе такая идея для ужастика? Ей плохо давались разъяснения – ну еще бы! – вместе с Тедом они решали математические задачки, но он, как и все дети, был почемучкой, а Джоан не хватало терпения. И как бы не заявляла Джоан, что образование Теда – ее заслуга, это ложь. Именно Роджер откладывал письменные работы студентов, спускался на кухню из своего рабочего кабинета на третьем этаже и раскрывал Теду предпосылки луизианской покупки.[2] Роджер смотрел с Тедом его любимые мультики; водил на последние новинки кинопроката. Он признался, что не ожидал подобного – его застигла врасплох всепоглощающая и безумная любовь, которую он испытал к своему малышу.

Конечно, не обходилось без ложки дегтя. Тед, вообразив себя Человеком-Пауком, попытался вскарабкаться по стене и сломал руку. У него был типичный набор детских болезней, в частности, цитируя Роджера, самый тяжелый случай ветрянки. В четвертом классе он постоянно воевал с классным задирой. Были проблемы и посерьезней. Тед плохо читал. Роджер мог беспрерывно зачитывать ему книги вслух, и Тед исправно сидел и слушал, но к самостоятельному чтению не испытывал никакого интереса. Роджер купил десятки книг на всевозможные темы. Но если Теда не захватила история бейсбольного клуба «Янкиз», то что уж и говорить о «Приключениях Оливера Твиста». Подобное отсутствие интереса к чтению отражалось на успеваемости: Тед получал высокие оценки по математике и естественным наукам и средние, а иногда и неудовлетворительные, по английскому языку и обществознанию. Он старался. Часами страдал за кухонным столом, засиживался над письменными и устными заданиями до ночи. Роджер сидел вместе с ним, силясь истолковать систему, казавшуюся Теду мудреной и запутанной. Он продолжал читать вслух, но теперь предварительно осведомлялся у Теда, не желает ли тот почитать сам. Тед неизменно отвечал отказом, и с каждым разом Роджер все меньше старался скрыть свое разочарование, рассчитывая таким образом сыграть на чувстве вины. Было учреждено ежедневное чтение: час в день Тед был вынужден биться над текстами, отобранными отцом. Сначала, до того, как Тед мог выйти на прогулку, сходить в гости к друзьям или даже заняться домашним заданием, он был обязан явиться в гостиную и под присмотром Роджера попытаться осилить «Дэвида Копперфильда». И за два года под пристальным наблюдением он прочел его от корки до корки. Как только Тед заканчивал читать, Роджер начинал расспрашивать его о мелочах, чтобы убедиться, что Тед не витал в облаках. Этот же метод Роджер использовал на своих занятиях. Если Тед был не в состоянии дать удовлетворительный ответ, Роджер назначал дополнительный час. Джоан вмешалась, когда чтение стало мешать бейсбольным тренировкам; и тогда Роджер передвинул занятия с сыном на вечернее время.

Прошло много лет, прежде чем один из учителей Теда предложил Роджеру и Джоан проверить сына на дислексию – ты можешь себе представить? Он был в седьмом классе. Ему было двенадцать. Куда смотрели учителя в начальной школе? И куда смотрела Джоан? Разве в силу профессии она не должна уметь распознавать подобные нарушения? Если, по ее словам, она только и делала, что занималась с Тедом, то как она могла не заметить? Как только диагноз подтвердился, Роджер и Джоан потратили кучу денег на частных педагогов для Теда, и его техника чтения улучшилась. Но если техника улучшилась, то интерес, точнее его отсутствие, остался прежним. Тед не любил читать. Представь, каково от этого было Роджеру – ведь себя он считал, в первую и последнюю очередь, заядлым книголюбом. Они играли в бейсбол, вместе смотрели телевизор и фильмы, и Роджер не оставлял надежды, что однажды они вместе предадутся чтению в библиотеке. Но, как понимаешь, требования Роджера были завышены: он упорно не мог смириться с в целом незначительным, но существенным для него отличием Теда. И когда Теду исполнилось пятнадцать, все занятия чтением канули в Лету.

* * *

Теплое молоко было выпито, но сна – ни в одном глазу. Встав из-за стола, за которым Роджер поведал мне историю о своем сыне, я поставила кружку в раковину и вернулась в спальню. Часы показывали начало шестого: за окном светало. Вскоре взойдет солнце, и эта странная ночь подойдет к концу. Я села на кровать. Сложные отношения Роджера и Теда – половина причины, по которой Тед ступил на порог моего дома. Второй половиной… Не знаю, как много ты знаешь о наших с Роджером отношениях. Твоя жена преподает на факультете, и, полагаю, ты тоже. Ты знаешь про скандал. Наслышан, как мы с Роджером сошлись. Хотя, как я уже сказала, все было не так противно, как все думают.

* * *

Брак Роджера и Джоан распался уже давно: с тех пор, как она переспала с преподавателем с кафедры антропологии. Спорим, ты об этом не знал? Никто не знал, потому что она клялась Роджеру, что это была ошибка, и он, чтобы не выносить сор из избы, простил ее. Вы все даже не подозреваете, сколько всего он ей прощал. Вспомни, как на вечеринках Роджер напивался, а Джоан стояла как истукан – спокойная и невозмутимая – и все наверняка думали: «Бедная Джоан! Посмотрите, с чем ей приходится мириться». Я тебя умоляю. Когда в последний раз она улыбалась? Я не уверена, может ли она улыбаться после всех этих подтяжек; а если попытается, то все ее лицо расползется по швам.

Когда между мной и Роджером все только начиналось – когда он впервые провел у меня ночь, – как бы это банально не звучало, все произошло случайно. Мы все время проводили вместе: сидели в офисе Роджера, пили кофе в закусочной, ходили в кино; но я не думала, что между нами могло быть что-то большее, чем… Не знаю – дружба? Он ведь меня и жене своей представил, и я заметила ее снисходительную ухмылку. Она явно не видела во мне угрозы.

Я слышала о Роджере Кройдоне, пока училась в Пенроуз. Наш профессор-викторианист была слегка одержима идеей опровергнуть все научные исследования Роджера, и за закрытыми дверьми своего кабинета всегда была готова перемыть косточки «молодым очаровашкам» Роджера. «Он точно спит с ними, – говорила она. – Боже мой! Мы ведь не в каменном веке живем!» Когда мы с Роджером начинали пререкаться, я озвучивала ее доводы. Они не срабатывали: были недостаточно убедительными. Так вот, когда я поступила в магистратуру в Гугеноте, я знала, что мне нужно попасть к нему на занятия. После всего, что я о нем слышала, разве могло быть по-другому? Я прочитала парочку его статей, и они были довольно неплохи.

К чему я не была готова, так это, собственно, к самому Роджеру. Он вел курс по Диккенсу, и занятия проводились в аудиториях на цокольном этаже гуманитарного корпуса – ты и сам знаешь: нет окон, низкий потолок – страшный сон клаустрофоба. Не говоря уже об антураже: пластиковые сиденья, откидные столики, дешевая краска на стенах – стиль, который я называю «городская заурядность». А потом вошел Роджер. Коротышка, больше походящий на боксера, чем на профессора английского языка, зашагал в центр аудитории, бросил свой портфель на стол и, не медля ни секунды, начал лекцию. Все вмиг преобразилось. Неудобные сиденья, флуоресцентные лампы, гудящие над головой, сидящий рядом парень, покашливающий каждые две минуты, – все исчезло, точно сдуло ветром. В тот момент для меня существовал лишь мужчина в свободных льняных брюках, белой рубашке и бежевом пиджаке; его седые, но густые и давно не стриженные волосы; его морщинистое и усталое, но оживленное лицо, на котором отражалось пламенное желание рассказать нам о Чарльзе Диккенсе.

Я могла дословно пересказать почти всю лекцию; что-то я помню и сейчас. «Писал ли Диккенс мелодрамы? – спросил нас Роджер, приподняв бровь. – Несомненно! Как еще можно назвать убийство Нэнси Сайкс, смерть крошки Нелл, преследование леди Дедлок? Если творчество Диккенса изобилует мелодрамой, то только лишь потому, что мелодрама царила в его жизни и в окружающем его мире. С самого начала – с тех пор, как его спокойная жизнь была нарушена, с тех пор, как его отправили работать на фабрику ваксы, – и до самого конца, – когда Диккенс пережил крушение поезда во Франции, – его повсюду преследовала мелодрама. Как и всех нас, несмотря на то, что многое из того, что зовется литературой и литературной критикой, не предает этому значения». Лекцию он завершил цитатой из Грэма Грина. «Вот почему, как говорит Грин, при чтении романа „Большие надежды“ нам кажется, что мы подслушиваем за рассказчиком, являемся свидетелями его разговора с самим собой. Рассказчики Диккенса рождаются из рассказанных ими историй; как, впрочем, и их автор».

Вот так. Разве я могла устоять? Да, самомнения ему было не занимать, но что с того? Он имел четкое представление, о чем говорил. Ну и, конечно, мне повезло: я сразу стала его любимицей. В тот вечер он задержался после занятия, чтобы побеседовать со мной; на следующее утро я пришла к нему в кабинет, и мы продолжили дискуссию. А еще через день мы встретились в закусочной «Плаза Дайнер». Я подозревала, к чему все идет, но не раздумывая окунулась в омут с головой. Списав сплетни профессора из Пенроуз на профессиональную зависть, я, тем не менее, не могла не отрицать их безосновательность. Роджер представил меня Джоан на второй неделе нашего знакомства – разве так делают, если хотят переспать с человеком? Джоан мне сразу не понравилась, и я уверена, чувство было взаимным. На ней был такой темно-синий брючный костюм с шарфиком в бело-голубую полоску, как будто она была готова встать за руль своей яхты. Не хватало только капитанской фуражки. Она была тощей, изможденной наружности, до которой некоторые женщины доводят себя в среднем возрасте в попытках убедиться, что находятся на пике своего великолепия. Она была вполне вежлива, но я чувствовала, как вслед любезностям она начала измерять меня взглядом, словно вертела в руках обнаруженную в антикварном магазине статуэтку. Быстро заключив, что я всего лишь обычная дешевка, она поняла, что поводов для беспокойства нет. Мы виделись и после, но каждый последующий раз она делала вид, что меня не замечает.

К чему я веду: мои подозрения относительно Роджера быстро рассеялись. И никаких видов я на него не имела. Признаюсь, он казался мне невероятно привлекательным. Ни один мужчина его возраста не вызывал у меня такой симпатии. Я не знала его точного возраста, но казался он, по крайней мере, ровесником моей матери, а я никогда не влюблялась в знакомых своих родителей. В целом, я считала их… старыми. Нет, у них, конечно, были достоинства, но, когда я встречалась с коллегами отца, они вели себя отстраненно, были погружены в свои мысли. Немудрено, ведь им надо было думать о работе, семье, ипотеке или кредите на машину. Роджер был совсем на них непохож. Он был… Энергичным, и умел делать так, чтобы тебе казалось, что вся эта энергия сосредоточена на тебе. У него были зеленые-зеленые глаза. Можно было легко вообразить, каково это – встретить взгляд этих глаз. Бытует представление, что, когда женщина заводит отношения с мужчиной, который старше, гораздо старше ее, она подсознательно ищет фигуру отца. А что еще ее может привлекать в нем? Не буду говорить за всех, но в моем случае дело было совсем не в этом. Если бы я постаралась, то, без сомнения, обнаружила бы некоторые параллели между Роджером и своим отцом, но, в том-то и дело, мне пришлось бы приложить усилия, чтобы их отыскать. Папа был спокойным, шутил глупые шуточки, любил спорт, – когда его не стало, больше всего я жалела о том, что он так и не попал на Супербоул или Мировую серию по бейсболу. Он читал, но в основном Джеймса Клавелла и Джеймса Миченера; ему нравились гигантские многотомники, в которых рассказывалось о космических программах, Аляске или феодальной Японии.

Если у меня и были чувства к Роджеру, то я была уверена, что они были невзаимны, так что отбросила все мысли по этому поводу. И долгое время между нами ничего не было. Я не имела каких-то скрытых мотивов, когда предложила Роджеру вместе посмотреть экранизацию «Николаса Никльби». Забавно. Я до сих пор помню тот день: первое марта. Он казался нервным с того самого момента, как ступил на порог моей квартиры. Я не могла понять, чем вызвано это волнение, пока он не наклонился и не поцеловал меня на прощание. Но какой это был поцелуй… Мои глаза распахнулись, и я подумала: «Ого». Все стало на свои места, или как там говорится. От него пахло вином, которое мы распили за просмотром. Я ответила на поцелуй, и он меня обнял. Мы… В ту ночь он не вернулся домой, и на следующую тоже, и все было хорошо, потому что Джоан на неделю уехала к сестре на Манхэттен. Кто знает, как бы все обернулось, если бы она осталась дома. Хотя нет, это не важно. Я и Роджер – это было неизбежно. Не случись все тогда, случилось бы позже.

В ту первую ночь, когда мы лежали в моей кровати, обнявшись так, как обнимаются люди, впервые познавшие друг друга, я спросила Роджера, так ли он задумывал все перед приходом.

– Нет, – ответил он. – Но надеялся.

– С тобой такое уже случалось?

– Раньше никогда.

– Тогда почему сейчас? Почему я?

– Стоило попытаться, – сказал он.

* * *

К тому времени солнце заступило на свою ежедневную службу, и квартира наполнилась светом. Перед тем, как уехать, полицейский – не тот, что с синяком под глазом, – сказал, что я смогу забрать Роджера и Теда в девять утра. Я подумала, что было бы желание, то могла бы поспать пару часов, но ввиду его отсутствия я направилась в ванную, чтобы принять душ.

* * *

Наши отношения с Роджером вспыхнули как спичка. Мы не могли насытиться друг другом, и меньше всего нас беспокоила осторожность. Наша связь раскрылась через три недели, и, оглядываясь назад, я удивляюсь, как нам удалось так долго сохранить отношения в тайне. Пару раз мы чуть не попались. Ты слышал, что меня и Роджера застала Джоан – «застукала», как она сказала, когда зашла в его рабочий кабинет. Она ахнула и произнесла: «Я вас застукала!» Как героиня второсортной пьесы. Небось, репетировала. Она должна была что-то заподозрить. Роджер с каждым днем все реже появлялся дома, все позже и позже возвращался и выглядел как никогда счастливым. Как она могла не сообразить, что он с кем-то встречается? В этом смысле наши отношения… Я не знаю. На тот момент наш роман был важнее всего на свете. У нас было свое таинство. Все было непривычно и ново, и такое наверняка уже случалось, – сколько сотрудников женились во второй, а то и третий раз? – но не так, как у нас. Не так, как с нами. На ум пришло сравнение с «Джейн Эйр». Я – способная, молодая, независимая женщина, и Роджер – зрелый, сварливый Рочестер, живущий в огромном доме с кошмарной женой. Да, я немного преувеличила, но все же. Если я не могла найти литературный прецедент, точно соответственный нашему положению, то, согласись, это лишь подчеркивало его уникальность.

А потом Джоан обнаруживает нас на раскладном диване в кабинете Роджера, кричит «Я вас застукала!», и я внезапно даже не знаю, что и думать. Может, моя, то есть наша история не так уж и нова. Может, я была героиней не романа, а фарса, – какой-нибудь жалкой пародии на «Пейтон Плейс». Оказывается, у всего есть прецедент. И я ничего не нашла, потому что искала в разделе «Литература», а надо было искать в разделе «Литературный мусор». Не Толстой ли говорил, что Бог – так себе писатель? Другой раз так и хочется согласиться, да?

На Джоан была светлая блузка и коричневые брюки. Она смотрела, как мы пытаемся прикрыться крошечным одеялом; она подоспела в нужный момент, произнесла свою реплику и покинула сцену. Роджер застегивал пуговицы на рубашке, когда мы услышали рев мотора «мерседеса». Он рванул к входной двери, но Джоан, вжав педаль в пол, унеслась прочь. Все замерло: Роджер с наполовину застегнутой и незаправленной рубашкой, ни носков, ни ботинок, с протянутой к ручке входной двери рукой; и я, все еще прикрывающаяся одеялом, с волосами, падающими на глаза. Двадцать один день мы жили в своем собственном мире тайн, тайных знаков, тайных, только нам понятных шуток, тайных встреч. И весь остальной мир – который я считала реальным, как бы это парадоксально ни звучало, ведь, оглядываясь назад, все, что произошло между нами, было самой что ни на есть реальностью, – казался нам невероятно далеким. Это было похоже… Если я скажу «на сказку», то не потому, что были сопли и романтика, нет; Роджер староват для роли Прекрасного Принца, да и мои данные вряд ли дотянут до уровня Белоснежки. Но было ощущение, что мы живем в сказке: в мире, где главенствуют правила и законы, отличные от тех, к которым мы привыкли. В этом мире зеркала отвечали на вопросы, а животные разговаривали; в нем существовали гномы, ведьмы и хрустальные туфельки. Когда мы, в конце концов, могли друг от друга оторваться, – как правило, в закусочной, – мы обсуждали, куда эти отношения нас приведут. Мы знали, что столкнемся с последствиями наших действий. Знали, но, по правде говоря, не придавали этому значения. «Последствия» были всего лишь словом.

Но когда Джоан измерила нас взглядом, – когда она как ужаленная умчалась на машине, – когда все это случилось, казалось, что наш сказочный мир бомбой влетел в настоящий. Все, о чем мы говорили, все возможные варианты развития событий, которые мы обсуждали, вплоть до такого, в котором Роджер уходит от Джоан и переезжает ко мне, – все они превратились из набора слов во вполне реальные перспективы. Мы получили то, о чем мечтали. Разве не говорят «остерегайся своих желаний»? И вот, пожалуйста: мы получили, что хотели, и застыли как вкопанные, не зная, что с этим делать.

Но вскоре оттаяли. Я ни секунды не сомневалась, что Роджер впадет в панику и скажет: «Нам было хорошо вдвоем, но у меня есть жена». Я не склонна к фатализму. Но они прожили вместе тридцать пять лет. Когда мы с Роджером переспали, я пообещала себе, что не буду себя обманывать. Я осознавала свои чувства и думала, что знала, что он чувствует ко мне; но все же иногда одной любви недостаточно. Я не обманывала себя ожиданиями и воспользовалась подвернувшимся шансом, но всегда знала, что всему придет конец. Даже в наши самые… интимные моменты, тихий голосок в моей голове продолжал шептать: «Это – не навсегда».

Поэтому я не поверила своим ушам, когда Роджер повернулся ко мне и сказал: «Одевайся, нам срочно нужно в банк». Все их счета были общими, и Роджер опасался, что Джоан собирается снять все до копейки. «Если она уже там, у тебя есть наличка?» – спросил он, пока я натягивала джинсы; именно тогда я поняла, что голос в голове был не прав. Это был не конец. Все только начиналось. Я спешно оделась, и мы поехали в банк. Джоан не успела обчистить счета, и Роджер, сняв половину, открыл свой собственный счет. Мы вернулись домой и сели на кухне доедать остатки жареной курицы. Потом мы смотрели телевизор в гостиной. Наш мир стал реальностью. Словно раньше мы жили на полотнах Моне среди размытых границ и теплого света, а затем нас резко перебросило на гиперреалистичные картины Люсьена Фрейда. Я испытывала… Я явственно осознала, что претерпеваю метаморфозу. Такое случалось со мной всего пару раз в жизни.

Через неделю Роджер переехал ко мне. Он и Джоан начали долгий и запутанный процесс развода. А я стала вавилонской блудницей. Не хочу лишний раз возвращаться к этому. Вся ночь уйдет только на то, чтобы перечислить все, что сделала Джоан, чтобы ты понял: она была полнейшей стервой. Она проникла в мою квартиру и разгромила ее ко всем чертям, словно частный детектив-любитель. Тем временем друзья Роджера и Джоан встали на ее сторону, как будто не имели ни малейшего представления об их отношениях. Мне кажется, женщины опасались, что для их мужей Роджер мог стать кумиром для подражания, а этого, в свою очередь, боялись мужья. Я как будто вернулась в школу. Всегда думала, что с возрастом приходит зрелость. Как же я ошибалась. Меня окружали люди вдвое, а то и втрое старше, но они ничем не отличались от школьников, перебрасывающихся записками. Если честно, мы с Роджером были счастливы – ты даже представить себе не можешь, насколько, – но временами это ребячество раздражало.

Единственными, кто относился к нам по-божески, были Эдди и Харлоу. Помню, я очень удивилась – приятно удивилась, – когда одним субботним днем зазвенел телефон, и я, подняв трубку, услышала незнакомый голос – голос Эдди; она пригласила нас на ужин. Поднимаясь по ступеням крыльца, я на секунду испугалась и почему-то была уверена, что это приглашение окажется западней, что внутри нас ждет Джоан. Но мне не стоило волноваться. Вечер предстоял нелегкий – все же с Роджером и Джоан они познакомились, когда те перебрались в Гугенот, – но благодаря Эдди мы приятно провели время. Слава богу, мне посчастливилось ее встретить.

* * *

Даже после очень долгого душа у меня еще оставалось три часа до того, как я могла поехать за Роджером. Я могла бы заняться уборкой, чтобы устранить последствия ночной схватки, но, в итоге, решила, что оставлю это Роджеру. И все же мне не хотелось оставаться в квартире, и тогда я решила, что лучше уж позавтракаю в «Плаза Дайнер» и убью немного времени за чтением «Таймс». Я долго не могла решить, что надеть, поскольку не знала, под какую категорию – официальное или неофициальное мероприятие – попадает визит в полицейский участок. Остановившись на официальном, я выбрала бледно-голубой костюм и белую блузку. Затем убрала волосы, не стала надевать линзы и оставила очки: так я выглядела более представительно. Покинув развалины своей квартиры, я отправилась навстречу тарелке с яйцами бенедикт и многотиражной бумажке с новостями.

* * *

За все то время, пока шел развод, Тед ни разу не объявился. Я была уверена, что он позвонит или напишет – в конце концов, разводились его родители, но, знаешь, как только они разорвали отношения, Джоан первым делом позвонила Теду и рассказала свою версию событий. Я уговаривала Роджера связаться с ним и объяснить ситуацию. А иначе все выглядело так, будто Роджер брал на себя вину за произошедшее. «Нет, нет, уже слишком поздно» – вот так он мне ответил. Тед с радостью поверит, что во всем виноват отец. Я не стала спорить – он уже вбил себе это в голову, и, на тот момент, у нас были дела поважнее, – но я подумывала о том, чтобы самой написать Теду. Роджер имел право быть услышанным. Но, сев за компьютер, я не знала, что писать. Не знала, с чего начать. «Здравствуй, пишет тебе женщина, ради которой твой отец бросил твою мать»? У меня никак не получалось объяснить произошедшее с точки зрения Роджера и при этом не искать оправданий своим поступкам. Понимаешь, я не хотела уподобляться Джоан. У меня до сих пор на компьютере лежит файл с названием «Письмо Теду». Но он так и остался пустым.

Пока Джоан вламывалась в мою квартиру, отправляла мне гневные письма, кричала в трубку оскорбления, все это время Тед отмалчивался. Когда я заговорила об этом с Роджером, он ответил, что молчание Теда говорит само за себя. Нанесенная Тедом горькая обида в нем еще не остыла. Он отложил ее в долгий ящик и старался о ней не думать, пока снова не возвращался и не обнаруживал, что эта обида со временем ничуть не померкла и не угасла. Тогда-то я осознала, какой глубокой она была. Утром, за чашкой кофе, я поняла, что он презирал своего сына. Страшно, когда родитель так относится к своему ребенку. Из всего, что Роджер мне нарассказывал, я сделала вывод, что Тед был и вполовину не так плох, как я в его возрасте, но мои родители никогда меня не презирали. По крайней мере, непохоже было, что они меня ненавидели. Если бы тогда было все по-другому – если бы эти чувства так и остались в этом ящике – я бы даже об этом не беспокоилась. Но тогда мне казалось, что я живу с человеком, который постоянно носит с собой заряженное ружье.

Как там говорил Чехов? Если в первой главе на стене висит ружье, то в третьей оно должно непременно выстрелить? Прямо про меня.

А потом была наша свадьба. Мы не планировали жениться. Он только что освободился от первого брака, а мне было достаточно и того, что каждое утро мы были рядом. Женитьба была ни к чему. Но потом оказалось, что я беременна. Мы испытывали судьбу: Роджер как-то не задумывался о презервативах, а я надеялась, что пронесет. Да, знаю, глупо. И неправильно. Это случилось уже после того, как развод завершился. Роджер отдал Джоан все – он хотел покончить с ней раз и навсегда, – все, кроме дома. Дом Бельведера – тот самый вопрос, из-за которого развод так затянулся. Как будто на его долю выпало недостаточно невзгод. Изначально Джоан хотела отсудить его себе; Роджер хотел его продать. Затем он передумал, а о продаже задумалась Джоан. Потом они оба решились продать дом, но не могли договориться, как поделить выручку. И так далее. Наконец, они достигли абсурдного, запутанного компромисса. На продажу выставляться дом не будет, его сдадут в аренду, а вырученные деньги разделят на три части: одна Роджеру, вторая – Джоан, а третья – на содержание дома. За год до этого я предложила то же самое решение, но стал ли он меня слушать? Конечно, нет.

Между тем, меня начинало подташнивать. Три дня я не могла спокойно съесть ничего, кроме соленых крекеров с водой; тогда-то я начала подозревать, что забеременела. Всю следующую неделю я отказывалась в это верить, но потом купила тест на беременность, и мне пришлось посмотреть правде в глаза. Я выходила замуж, потому что меня обрюхатил шестидесятичетырехлетний бойфренд. Иного пути не было. Потому что Роджер был так воспитан. И я, собственно, тоже, но в моем случае на решение повлияли и другие факторы. Как только я решила, что буду рожать, мысли о будущем разом нахлынули и накрыли меня с головой. Я чувствовала одиночество и страх. Если бы Роджер не сделал предложение… Я вышла из ванной и показала ему результаты теста; он взглянул на меня с дивана и произнес: «Значит, ты выйдешь за меня?» – и если бы он не спросил, я бы вышвырнула его вон.

Но этого, к счастью, не случилось, и на следующий день мы поехали получать разрешение на заключение брака, а через день в городской Ратуше судья Кэрол Таттл провела церемонию, и я официально стала второй миссис Роджер Кройдон. На мне было платье цвета голубой стали и бледно-желтый жакет. На Роджере была рубашка с галстуком и темно-синий пиджак, который, кажется, есть у каждого профессора английского языка – похоже, его выдают после присвоения докторской степени. Меня тошнило и кружилась голова. Я боялась, что меня стошнит прямо на судью. Она действовала мне на нервы. Во время церемонии она поглядывала на нас как на цирковых уродцев. «Узрите женщину, которая своему мужу в дочки годится». Можешь себе представить? Наверняка она была близка с Джоан.

Свадьбу Роджер хотел отметить в ресторане «Канал Хауз». Но мы бы только зря потратили время и деньги. Не считая крекеров и легкого бульона, одного взгляда на еду было достаточно, чтобы я уносилась в уборную. Поэтому Роджер взял сэндвич с ветчиной и пармезаном в закусочной «Мандзони», и брачную ночь мы провели за просмотром сериалов, валяясь на диване в объятиях друг друга. В какой-то момент Роджер отнес меня в кровать, но только для того, чтобы уложить спать.

О свадьбе мы не распространялись. У нас снова был общий секрет. И о беременности мы тоже никому не рассказывали. Полагали, что со временем и так все узнают. Через пару недель, когда все больше людей стало замечать наши кольца, мы разослали сообщения родственникам и друзьям. Это были простые открытки, в которых было написано: «Роджер и Вероника Кройдон будут проживать по адресу 308 Спрингроун Роад, Гугенот, Нью-Йорк, 12561». А ниже Роджер добавил первую строчку сонета Элизабет Барретт Браунинг: «Как я люблю тебя? Считай». Я сказала, что это слишком, но для него это было важно. Все сделали вид, будто ничего не произошло, кроме, конечно, Эдди и Харлоу: они прислали красивую открытку, огромный букет и кофеварку. Ах, да, и из Калифорнии мне позвонила мама.

Кажется, я ее почти не упоминала. Все, что тебе надо знать, – это то, что с шестнадцати лет я была предоставлена самой себе. До этого у нас была более-менее стандартная семья: мама, папа и я. А потом папа умер, и мама сломалась; забота обо мне легла на мои же плечи. Угадай, как я поступила в Пенроуз? Кто собирал документы для поступления и материальной помощи? Кто раз за разом приходил к консультанту по материальной помощи, а затем и к представителю стипендиального фонда? Подсказка: не мама. Мои первые полгода в колледже она только и делала, что сидела на диване и смотрела старые видео с отцом. Ее горе было ни с чем не сравнимо. Она любила повторять: «Мой папа тоже умер, и я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но тебе не понять, каково это – потерять супруга». Клянусь, я едва сдерживалась, чтобы не закричать. Так вот, во время рождественских каникул, в мой первый год в Пенроуз, она решила, что хватит с нее траура, теперь ей надо сменить обстановку. Ее младшая сестра, тетя Ширли, пригласила ее к себе, в Санта-Барбару, погостить, присмотреться, и, может, вовсе туда перебраться. Разумеется, она думала, что мы поедем туда вместе. Но я не собиралась бросать учебу. Мы тогда сильно разругались, и, в итоге, она переехала в Калифорнию, а я осталась, сняла квартиру и больше мы с ней почти не общались. Может, я звонила ей разок-другой, когда мы с Роджером только сошлись, но разговоры были редкими и короткими. Я вскользь упомянула, что у меня кто-то есть, и у нас все серьезно, но она лишь ответила: «Я за тебя рада» – так что я решила не вдаваться в подробности.

И неудивительно, что, когда однажды утром в понедельник зазвонил телефон, и я взяла трубку, из него донесся ее голос:

– Ты вышла замуж?

Да, вышла, но сказала я другое:

– И я рада тебя слышать, мама.

– Что ты наделала?

– Что ты имеешь в виду? Я вышла замуж.

– Вероника, я знаю, я получила твою открытку. Я узнала о помолвке своей единственной дочери – даже не помолвке! – я узнала о том, что моя дочь неизвестно когда и неизвестно за кого вышла замуж из открытки, присланной по почте.

– Все случилось спонтанно, – ответила я. – Я ведь рассказывала тебе о Роджере.

– Но ты не говорила, что он твой жених.

– Я сказала, что мы живем вместе.

– Такого ты не говорила.

– Говорила. Пару телефонных звонков назад.

– Тебе кажется, что ты говорила, но, поверь мне, если бы ты сказала, что живешь с мужчиной, я бы это запомнила.

– Мне все равно, мама. Я знаю, что говорила.

– А я знаю, что нет. Ну, я так понимаю, мне придется смириться с тем, что в день свадьбы моей дочери меня не было рядом. Что за Роберт? Давно вы знакомы? Надеюсь, давно, раз вы жили вместе.

– Его зовут Роджер, – поправила я, – Роджер Кройдон. Мы вместе уже несколько лет.

– Кройдон? Что за фамилия?

– Не знаю. Американская, наверное.

– Не знаешь?

– Мама.

– Чем он занимается?

– Профессор в колледже.

– Вот оно что. Он преподавал у тебя?

– Он вел у меня один курс…

– Так вот как ты зарабатываешь пятерки.

– Мама!

– Прости. Понимаешь… Сколько ему лет?

– Порядочно, – ответила я.

– Почему увиливаешь?

– Потому что это не твое дело.

– Ах так, понятно. И твоя свадьба – тоже, что ли, не мое дело?

– Хорошо. Роджеру шестьдесят четыре.

– Шестьдесят четыре?

– Ага.

– Вероника, ты же понимаешь, что он старше меня?!

– Да, мама. Но это не имеет никакого значения.

– Да, конечно. Правильно ли я поняла – тетя Ширли будет просто в восторге, когда узнает, – ты вышла замуж за шестидесятичетырехлетнего профессора колледжа? Больше ничего не хочешь мне рассказать? Ты ведь не беременна?

На долю секунды мне захотелось рассказать ей всю правду. Почему бы и нет? Вряд ли бы я смогла изменить ее мнение. Почему бы не пойти до конца и не рассказать ей эту скандальную историю полностью? Но в последний момент «Да, мама, я беременна» превратилось в «Нет, конечно, нет». Не потому, что мне было стыдно признаться, а потому, что я не хотела использовать своего неродившегося ребенка в качестве аргумента в ссоре с его бабушкой. Я бы рассказала ей, когда бы подошел срок. Черт возьми, я могла бы отправить ей еще одну открытку. Она бы оценила.

Возможно, идея с рассылкой новостей о бракосочетании людям – определенным людям – была не самой лучшей из моих идей. После этого звонка мы не общались с матерью полгода. Это предположение снова подтвердилось, когда я увидела разъяренного Теда на пороге своей квартиры.

* * *

Яйца бенедикт растеклись по тарелке желтым пятном, от тоста остались одни крошки, я пила уже третью чашку кофе без кофеина и два раза была в уборной. Я прочла все статьи в газете и поколдовала над кроссвордом. Я взглянула на часы. Если попросить чек, то к тому моменту, когда я расплачу́сь, пора будет ехать за Роджером. Я сложила газету и подозвала официанта.

* * *

После нашей свадьбы Роджер не стремился к общению с Тедом. Он надеялся, что ему сообщит Джоан, хотя ей он тоже ничего не сказал. О нашей свадьбе ей рассказала подруга, знакомый которой работал в Ратуше, в тот же день, когда мы запросили разрешение на заключение брака. Представляешь? Вот тебе и маленький городок. Джоан в тот же вечер позвонила мне и оставила крайне неприятное сообщение на автоответчике. Самое смешное – она решила, что я залетела от Роджера; она пыталась съязвить, но попала в самую точку. Нас это должно было разозлить – и Роджер немного взбесился, – но в итоге только рассмешило. Я считала, что нам не стоит отказываться от Теда, надо выйти с ним на связь. Я не могла ему позвонить, а Роджер бы не стал. Мне показалось, что будет вполне уместно отправить открытку. Понимаешь, он ведь был ребенком и Роджера, разве Джоан имела исключительное право на сына? Господи, если им удалось разобраться с домом, то и с сыном должно было получиться. Судя по тому, что Роджер мне рассказывал, Тед был смышленым парнем. Я была уверена, что он оценит мой жест.

Но я немного просчиталась.

* * *

Как только я приехала в Ратушу, меня сразу направили в здание суда. Через пятнадцать минут привели Роджера и Теда, а через десять минут появился судья. Отец и сын провели ночь в полицейском участке. Оба выглядели паршиво. Роджер был явно измотан и все еще в ярости. Как и Тед. Клянусь, если бы не копы, они бы снова вцепились друг в друга. После предъявления обвинения я встала и обратилась к судье – не той, которая нас женила; судья был мужчиной, его звали Брейс – и постаралась объяснить произошедшее таким образом, чтобы вся вина легла на меня. Я говорила, что с отцом Теда мы сошлись в довольно сложный период его жизни, и Тед, должно быть, это болезненно переживал. Когда мы поженились, я отправила Теду открытку с новостью в качестве жеста доброй воли. Однако, не имея никакого контекста для моего поступка, Тед воспринял его как оскорбление, и я, несомненно, должна была это предвидеть. Неудивительно, что его это разозлило. Что касается Роджера, то я ни словом не обмолвилась мужу о том, что послала его сыну от первого брака открытку, так что он никак не ожидал того, что к нам заявится Тед. Ситуация быстро вышла из-под контроля. Роджер среагировал на агрессию Теда, а там уже приехала полиция. Да, они вели себя безответственно и незрело, но все это одно большое недоразумение. Я так хорошо отыграла, что они отделались выговором «больше никогда так не делайте». Я всегда знала: из меня бы получился отличный адвокат.

Мы направлялись к машине, когда к нам подошел Тед. Не знаю, что он собирался сказать. Дружелюбия на его лице было мало, но на нем больше не отражалась всепоглощающая ярость. Он схватил Роджера за руку и сказал: «Погоди».

Роджер застыл на месте и холодным как лед голосом сказал: «Убери руку». Он сказал это… Его голос был другим, пугающим, и я остановилась как вкопанная. Клянусь, я никогда не слышала, чтобы он разговаривал таким тоном. Я никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил. От произнесенных слов затрещал воздух. Тед отдернул руку. А Роджер продолжал ледяным голосом: «Молодой человек, всё лучшее, что должно было быть в тебе, стекло по ноге матери. Ты всегда был для меня большим разочарованием: начиная с неспособности прочитать даже простейшую книгу и снисхождения к своим прихотям подросткового возраста и заканчивая слепым подчинением авторитету, которое ты считаешь карьерой. Ты опозорил и опорочил нашу семью. Ты – ничто, всегда был и будешь. С этого момента я прекращаю быть твоим отцом; ты больше не мой сын. Я отрекаюсь от тебя; я отказываюсь от тебя. Я разрываю все связывающие нас узы; мы больше не одной крови. Пусть душа твоя не знает покоя даже после смерти; пусть вечной будет твоя незавидная доля. Я тебя не знаю и знать не хочу. Всего хорошего, сэр». Роджер поковылял к машине, глядя прямо перед собой. Я и Тед стояли без движения. Я хотела было сказать Теду хоть что-нибудь, но прежде, чем успела начать, он процедил: «Как скажешь!» – и зашагал прочь.

Ситуация была нелепой – с нами будто сыграли плохую шутку. Разве можно отрекаться от своих детей? Если бы слова Роджера не были такими жестокими, если бы он не произнес эти слова леденящим душу голосом, я бы засмеялась. Он отрекся от Теда? Он что, возомнил себя Королем Лиром? Ей-богу. Но его голос… Стоя на стоянке за Ратушей, наблюдая за тем, как Роджер подошел к машине и оперся на нее рукой, пока Тед направлялся в сторону автобусной остановки, я осознала, что боюсь – не Роджера, а за него. А еще злюсь. Какой бы нелепой не была ситуация, нельзя говорить своему ребенку подобные вещи. Я впервые была по-настоящему зла на него. Мы ссорились до свадьбы – частенько и после нее, – но по пустякам. А это был не пустяк. Я метнулась к нему. Он открыл дверь машины, но все еще стоял, оперевшись рукой на крышу. Когда он повернулся, я увидела, что его лицо посерело и он тяжело дышал. Он сказал: «Дорогая, кажется, у меня инфаркт. Отвези меня, пожалуйста, в больницу».

Мой отец умер от инфаркта. Я знаю симптомы. Я предложила вызвать скорую, но Роджер отказался. «Не хочу, чтобы он видел». Представляешь? Теда нигде не было видно. Но его это не убедило. Он и слышать не хотел о скорой. С трудом подавляя панику, я отвезла Роджера в больницу в Пенроуз, выжимая почти двести в час. Мы пролетели мимо здания полиции на 229-м шоссе, но аккурат в нужный момент. Нас никто не заметил. А я в это время делала сто дел одновременно. Вдавливала педаль в пол, потому что в такой ситуации главный враг – это время. Держала обе руки на руле, устремив глаза на дорогу. Пыталась как можно быстрее обогнать едущие впереди машины. Следила за состоянием Роджера: он сидел, откинувшись на сиденье с закрытыми глазами и открытым ртом. Испугавшись, что он мертв, я позвала его: «Роджер? Ты меня слышишь?» Я была готова отпустить руль одной рукой и толкнуть его, но тут он ответил: «Я слышу тебя». Когда мы вылетели на мост, то только чудом не слетели с него.

Как оказалось, у Роджера действительно был инфаркт. А вдобавок три сломанных ребра, ушиб бедра и почки. Не говоря уже о синяках и порезах по всему телу. Инфаркт оказался не настолько тяжелым. Кардиолог сказал мне: «Сильнее, чем слабой, но меньше умеренной интенсивности». Роджер не хотел, чтобы кто-то прознал об этом. Пока мы сидели в приемном отделении, он взял меня за руку и сказал:

– Никому не рассказывай.

– Про тебя и Теда? Поздно.

– Нет, вот про это, – ответил он, постукивая пальцем по груди. Мне не нравится, когда так делают – стучат по грудной клетке. У меня от этого мурашки бегут по коже. Начинает казаться, что внутри человек пуст.

Хоть я и не понимала, что в этом страшного, я решила уважать желание Роджера. Когда я рассказывала о том, что он попал в больницу, люди считали, что вследствие драки – так, в сущности, и было. Думаешь, это совпадение, что он катался по полу и лупил кулаками Теда, и заодно получал в ответ, а потом его сердце сказало: «Извини, я так больше не могу»? Тогда я осталась с ним в больнице на ночь, а потом и на всю последующую неделю. Сначала его накачивали лекарствами, и я устроилась рядом с его кроватью, разглядывая багровые и сине-фиолетовые синяки на лице. Они были похожи на боевой раскрас. И даже если Роджер просто спал, выглядел он довольно свирепо. Я нуждалась в телесном контакте и держала его за руку, но потом, когда худшее было позади, я прокручивала в голове сказанные им Теду слова, которые про себя я уже окрестила проклятием Роджера. «Я отрекаюсь от тебя; я отказываюсь от тебя». Просто живот надорвешь, но мне было не до смеха. Он не мог сам такое выдумать, я уверена. Это точно была цитата. Он часто так делал: цитировал Диккенса, или Браунинг, или еще кого, и не сознавался, что цитировал. Как будто говорил: «Смотри, какой я умный» – и, если ты не в силах назвать источник, то и: «Какой ты глупый». Я постоянно отпускала шпильки в его адрес по этому поводу. Первое время я из кожи вон лезла, чтобы угадать источник проклятия Роджера. Я много чего не читала у Диккенса, поэтому у Роджера был большой выбор страниц из объемных и широких чудовищных книг – да-да, у старого Чарльза есть довольно жестокие вещи. Ты читал «Крошку Доррит»? Там есть эпизод, где мать пытается запугать своего сына, чтобы он подчинился ее воле, и она грозится, что если он ее расстроит, то, когда она умрет, и он встанет перед ее трупом на колени, из трупа выступит кровь. Очень мило. Но на Диккенса такое проклятие было непохоже. Больше на Фолкнера: вся эта дребедень про семью, неоправданные ожидания и рок. Но я не могла вспомнить, что читал Роджер из Фолкнера. Он заявлял, что не брал в руки ни одну из его книг, написанную после 1914-го, но это он просто рисовался.

Как и все на кафедре английской литературы, верно? Всё есть текст или связано с ним. Вскоре игра «Найди, откуда проклятие» меня утомила. Не столь важно, откуда он стащил его. А важно то, что он наложил его на своего сына. Каждый раз, вспоминая выражение лица Роджера, когда он произносил эти слова, и его голос, я касалась своего живота. Да, я знала, что с нашим ребенком у Роджера будут совершенно другие отношения. С тех пор, как Тед вырос, Роджер изменился. Он стал старше, добродушней, а главное, счастливей. Наш брак был более благополучным, чем его первый; это уже тогда было очевидно. Нам было весело – уж поверь мне, в словаре Джоан такого слова нет. И для нас все было бы по-другому. Для всех троих. И все же эти слова: «С этого момента я прекращаю быть твоим отцом; ты больше не мой сын»…

* * *

Я так и не узнала, каким отцом Роджер стал бы для нашего ребенка. В ту первую ночь в больнице я проснулась от кошмарных спазмов. Я знала. Еще до того, как окончательно проснулась, я знала. Я попыталась встать и дотянуться до кнопки вызова медсестры, прикрепленной к одеялу Роджера, но боль сбила меня с ног. Я упала и осталась лежать на полу. Я не могла вздохнуть: меня сжимала гигантская рука. Всё, что я видела, – пол под кроватью Роджера. «Нет, – подумала тогда я. – Нет-нет-нет-нет-нет». Я закрыла глаза и начала сопротивляться тому, что со мной происходило. «Да», – сказало мое тело, и рука сжалась еще сильнее, вызвав новую волну спазмов. Я открыла глаза. По щекам струились слезы, из носа тоже текло. Днище кровати Роджера заколыхалось, а затем расплылось. Я снова закрыла глаза, и гигантская рука сдавила меня со страшной силой. «Господи, – подумала я. – Пожалуйста». Я чувствовала… Я чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Как что-то ускользает от меня. Ощущение было таким мерзким. Я открыла глаза…

И вместо кровати Роджера я смотрела на плоскую поверхность – на стену. Она была в десятке метров от меня, намного дальше, чем стены палаты. Светлую плитку пола сменил темный паркет. Не обращая внимания на боль, я повернула голову.

Кровать Роджера… Его палата исчезла. Я находилась в огромном пустом помещении, похожем на церковь. Нет, не церковь, не тот антураж. Представь дом, в котором нет комнат, нет коридоров – ничего, кроме наружных стен. А самое интересное, что даже в агонии, впивающейся зубами в мой живот, я узнала это место. Это был Дом. Дом Бельведера. Дом Роджера.

Пространство вокруг меня начало расплываться: из глаз хлынул новый поток слез. Дышать стало совсем невмоготу. Я моргнула. Я все еще была внутри Дома. Стены… Дверные проходы, которые я сперва приняла за столпившиеся у стены тени, словно решето пронизывали пространство вокруг. А внутри каждого проема…

Лицо. За порогом каждого дверного проема, заполняя всю его площадь, таилось огромное лицо. Десятки громадных лиц. Меня бросило в холодный пот; от усилившейся боли меня начало потряхивать. Лица были идентичны: продолговатый нос с горбинкой, глубокие морщины вокруг губ и бровей и густые, давно не стриженные волосы. Полсотни живых портретов Роджера взирали на меня из пустоты Дома Бельведера. Их губы шевелились, и громкий шепот эхом разносился по помещению. В хоре шепота я могла различить отдельные фразы. «Ты – ничто, всегда был и будешь», «Это просто нелепо! Это возмутительно», «Чего ты хочешь?», «Пусть душа твоя не знает покоя даже после смерти; пусть вечной будет твоя незавидная доля», «Все. Бери все, что угодно».

Я теряла рассудок. Другого объяснения происходящего у меня не было. Сон не может быть таким отчетливым. Лица… С ними было что-то не так. На месте глаз одного зияли пустые глазницы. Кожа другого отслаивалась лоскутами, обнажая скрывавшиеся под ней пластинки, похожие на чешую. Третий заговорил, и по подбородку изо рта начала струиться кровь. Я зажмурилась и повторяла про себя: «Господи. Господи». Боль взяла высокую ноту и растянула ее на несколько тактов. Я опустила голову на пол и больше не поворачивалась, переживая заключительную стадию процесса зажмурив глаза.

Когда дежурная медсестра обнаружила меня и позвала на помощь, он погиб. Ребенок, которого я только начала считать своим, погиб. Кто-то встряхнул меня, раздался голос: «Вы меня слышите?» – и, открыв глаза, я увидела широкое, тревожно нахмуренное лицо женщины средних лет. Я вернулась в палату. Было много крови. Ее тяжелый запах стоял в воздухе, ею был покрыт пол, ею пропиталась моя одежда. Медсестры помогли мне привести себя в порядок и отыскали чей-то старый спортивный костюм. Они предлагали позвать врача – настойчиво советовали, – но я отказалась. Да, я осознавала, на какой риск они идут. Я уверила их, что с утра первым делом обращусь к своему гинекологу. А пока я не хотела оставлять мужа, но это была не вся правда. Все то время, пока я страдала на полу, Роджер спал. За его состоянием следили подключенные аппараты. За ним ухаживал целый этаж медсестер. Но я… Сама мысль о том, что доктор сообщит мне о выкидыше, была невыносима. Я знала, именно это и случилось. Я знала, что больше не была беременна, но услышать это от доктора, услышать диагноз – это было слишком. Ни одна из медсестер не одобрила такого решения, и они заставили меня неоднократно пообещать, что на следующий день я обращусь к гинекологу.

Вторую ночь я снова провела, не сомкнув глаз, дрожа всем телом и отчаянно нуждаясь во сне, но мой мозг не мог отрешиться от пережитой потери. И от увиденного в процессе. Это… Я не знаю, что это было. Вероятно, галлюцинация – наиболее близкое слово, но не совсем то. Не знаю, какое может подойти. Я закрывала глаза и снова видела пустой Дом, дверные проемы, лица. Слышала слова Роджера: «Молодой человек, всё лучшее, что должно было быть в тебе, стекло по ноге матери». Я снова и снова проживала момент, когда мой ребенок покинул мое тело. Каждые полчаса то одна, то другая медсестра заглядывала в палату и, обнаружив, что я бодрствую, осведомлялась о самочувствии. Я не знала, что им ответить. По большей части я ощущала пустоту. Не беря в расчет слезы, выплаканные в процессе потери ребенка, я плакала на удивление не так уж и много. Я не успела привыкнуть к тому, что вынашиваю ребенка. То, что внутри меня зарождалось еще одно живое существо, казалось невероятным. Мне кажется, все становится по-другому, как только малыш начинает шевелиться. Я сидела рядом с Роджером и думала: «Сегодня он потерял двух детей».

Я ничего не рассказывала ему, пока мы не вернулись домой. Первые два дня, что он провел в Пенроуз, я боялась за его сердце. Доктор уверил, что состояние Роджера стабильно и все будет хорошо, но я не хотела испытывать судьбу, понимаешь? Я сдержала обещание, данное медсестрам, и на следующее утро пошла к своему гинекологу. В ответ на его сочувствие я разрыдалась прямо в кабинете. Он произнес целую речь о том, что все это, конечно, сложно, но в то же время, и к лучшему: природа пощадила жизнь, которой не суждено было начаться. Я кивнула головой, вытирая глаза и сморкаясь в платок, который он мне дал. Самое важное, как он сказал, это то, что я физически здорова и должна за этим следить. Что мне стоит заботиться о себе. Что депрессия и злость – нормальная реакция психики. Он дал мне визитку доктора Хокинс – психотерапевта, к которому он раньше направлял своих пациентов, – и заставил меня пообещать, что я обязательно позвоню ей, если пойму, что не справляюсь. Клянусь, в те дни я только и делала, что давала обещания. Я дала слово позвонить психотерапевту, если мое состояние ухудшится. Когда я вернулась в машину, чтобы поехать в больницу, у меня возникла странная мысль. Положив обе руки на руль и устремив взгляд на лобовое стекло, в котором я видела свое отражение – отражение женщины, которая была в процессе становления матерью, а теперь перестала, – я подумала: «Вот какова цена слов Роджера». На секунду эта мысль овладела мною – я была твердо уверена, что так оно и было, – и мне снова привиделось лицо Роджера, обрамленное дверным проемом, безглазое, с отслаивающейся кожей и струящейся изо рта кровью. Но через секунду мысль исчезла. Встряхнув головой, я завела машину и направилась в больницу.

* * *

Роджер быстро шел на поправку. Так быстро, что я могла бы сразу сказать ему о выкидыше. Он, как мне казалось, достаточно окреп, но больница была не самым подходящим местом. Роджер чуял, что я что-то от него скрываю. Он постоянно спрашивал, что случилось. Ничего, отвечала я, просто немного устала. «Не изматывай себя, – сказал он в предпоследний день в больнице, – подумай о ребенке». У меня получилось выдавить улыбку.

В тот день, когда мы вернулись домой, я все ему рассказала. Ему прописали постельный режим еще на неделю, и из-за этого он сердился. «Я и так провел неделю в постели», – пожаловался он кардиологу, который велел ему соблюдать рекомендации, или, в противном случае, они увидятся гораздо раньше, чем хотелось бы. Инфаркт заставил Роджера поволноваться. Сначала кажется, что это может случиться с кем угодно в любом возрасте, и это правда – так убеждал себя Роджер после того, как попал в больницу. Конечно, инфаркт может случиться и в тридцать лет, но как мы на это реагируем? Удивляемся. Говорим: «Ничего себе, какой молодой, а уже инфаркт». Потому что проблемы с сердцем свойственны старости. Ты когда-нибудь слышал, чтобы кто-нибудь говорил «Стукнуло пятьдесят? Готовься к инфаркту!»? Всю неделю в больнице Роджер повторял: «Неужели у меня был инфаркт?» На третий или четвертый раз я поняла, что этим он хотел сказать: «Неужели я так стар?» Я переубеждала его, говоря, что, да, непонятно, как такое могло случиться с вполне здоровым человеком. Про себя я, конечно, припоминала его пристрастие к сыру, сливочным соусам и мороженому.

Мы вернулись домой с рекомендациями по питанию, и я уложила Роджера в постель с ежеквартальным журналом по Диккенсу. После масштабных баталий Теда и Роджера квартира все еще стояла в руинах. За день до возвращения я приехала, чтобы хоть немного прибраться, но везде царил хаос: повсюду разбросанные книги, осколки стекла на ковре, пятна крови на полу. Выудив из-под раковины моющие средства, я опустилась на четвереньки и начала драить полы. Уборка – это своего рода терапия, по крайней мере для меня. Из спальни донесся голос Роджера:

– Дорогая? Что ты там делаешь?

– Убираюсь, – ответила я.

– Ты думаешь, это хорошая идея? – спросил Роджер. – Особенно в твоем положении?

В моем положении. Мое положение уже не было положением; я была в положении отсутствия. Я поднялась и направилась к Роджеру, который лежал на кровати в очках с полуободковой оправой и с подложенными под голову подушками. На нем была старая футболка с какого-то форума с выцветшим портретом Диккенса. Не снимая желтых резиновых перчаток, которые я натянула, и держа в руке губку, я присела на край кровати и произнесла:

– Роджер, я потеряла ребенка. Прости меня.

– Ох, милая, – сказал он, уронив журнал, и потянулся ко мне. Я упала в его объятия. – Когда?

– Когда ты лежал в больнице.

Я почувствовала, как он кивнул. Я ждала, что он спросит, почему я не рассказала ему раньше, но не хотела отвечать. Он не спросил, а просто продолжал меня обнимать. Я думала, что как только произнесу эти слова, то сразу зарыдаю, но не проронила ни слезинки. Я ощутила облегчение. Облегчение и покой. Роджер всхлипнул, а потом вдруг заплакал. Все закончилось тем, что я утешала его, говоря «все хорошо», повторяя слова доктора о жизни, которой не суждено было начаться. Даже если и не верила им – если все еще связывала выкидыш с проклятием Роджера, – я никак этого не выдала. Я старалась об этом не думать.

В одночасье все изменилось. Не коренным образом. В наши жизни… В нашу жизнь прокралась печаль. До того, как Тед забарабанил в дверь, трудности случались, иногда большие трудности, но что бы ни происходило – будь то предательство старых друзей Роджера, или звонки Джоан каждую ночь, или ее появление на пороге нашей квартиры или отеля, в котором мы надеялись от нее укрыться – о, да, она была сумасшедшей, – нам было плевать; если она и приходила, она была там, снаружи. Пускай делала бы все, что ей заблагорассудится, пускай говорила, что хотела, но она никогда бы не смогла встать между мной и Роджером. Я уверена, она это понимала, и это приводило ее в бешенство. Но этой цепи событий – отречение Роджера от Теда, его инфаркт, и особенно потеря ребенка – удалось добиться того, чего не смогла Джоан. Она проскользнула в то общее, что мы выстроили вместе, но не разрушила его, нет, а словно бросила на все тень. Ничего не приносило радость, как раньше. Звучит так, будто я начала пить, а Роджер перестал ночевать дома, или же мы начали постоянно ругаться, но все было совсем не так. Дьявол в деталях. Мы просыпались и завтракали в разное время. Мы перестали вместе читать воскресный выпуск «Таймс». Во время ужина мы смотрели телевизор. Вряд ли что-то могло вызвать беспокойство. Нам не грозило повторить судьбу Роджера с Джоан. Наша жизнь изменилась, вот и все.

И как бы я ни боролась, но время от времени снова слышала голос Роджера и слова проклятия. Когда пересекала Гудзон по пути на занятия в Пенроуз; когда стояла в отделе фруктов в супермаркете, сравнивая, какие яблоки – красные или желтые – посвежее; или же когда шла от почтового ящика к дому, сортируя пришедшую за день пачку счетов и реклам, этот леденящий душу голос заставал меня врасплох. «Ты опозорил и опорочил нашу семью», «Я разрываю все связывающие нас узы; мы больше не одной крови». И то место, которое я увидела в ночь, когда потеряла ребенка – другой Дом Бельведера, – представал взору: все эти дверные проемы, лица… А потом они исчезали: звуки, видения. И я снова вела машину, стояла с тележкой, держала в руках пачку конвертов. Вероятно, мне стоило поговорить об этом с Роджером. Нет, забудь: мне определенно надо было с ним поговорить. Но тогда… Друг с другом мы ни словом не обмолвились об отречении Теда. Сердечный приступ Роджера и сопутствующее ему состояние не оставляли места для разговора, а когда мы снова были дома, то темой обсуждений стал выкидыш, и чем больше времени проходило со случая на парковке, тем тяжелее было завести беседу. Я надеялась, что все сказанное Роджер объяснит тем, что погорячился; что касается увиденного мною – я и думать не хотела, как это скажется на моем психическом состоянии.

* * *

Сложно поверить, но Земля продолжала крутиться. Когда я только поступила в магистратуру, экономика была стабильной. Мы подходили к концу эпохи интернет-бума. К тому времени, как Роджер и Джоан подписали документы о разводе, экономика рухнула, и выборы 2000-х затянулись из-за пересчета голосов. Роджер терпеть не мог Буша. Даже в разгар бракоразводного процесса он не упускал возможности упомянуть, каким тот был идиотом. Он все говорил: «Если нам нужен президент-республиканец, то почему, черт возьми, им не может стать Маккейн, а не этот трескучий болван?» Я голосовала за Нейдера. Но все это – политика, экономика, мировые события – происходило на заднем плане, понимаешь? Разумеется, нас взволновали бомбардировка эсминца «Коул», начало экономического кризиса, но ничто из этого не шло в сравнение с тем, что мы переживали – плохое или хорошее. Ничто не казалось настоящим.

Стоит ли говорить, что все изменилось одиннадцатого сентября? Не считая репортажей по телевизору, тот день мне отчетливо запомнился тем, что я отчаянно пыталась связаться с Тедом. Нас атаковали. Самолеты врезались в здания. Никто не знал, сколько еще могло быть атак и что могло стать очередной целью. Могло случиться что угодно. В такой ситуации вполне закономерно, что тот, кто все это организовал, первым делом нацелился бы на военные базы. Но дело в том, что у нас больше не было номера Теда. Роджер выдернул его из записных книжек после возвращения из больницы. Я пыталась набрать справочную, но не могла дозвониться. Роджер был на занятиях. Я набрала Джоан – понимаешь степень моего отчаяния? – занято. Она ведь жила на Манхэттене, помнишь? Не в самом центре, но кто знает. Не иначе как вся семья пыталась до нее дозвониться. Я была в отчаянии, измеряла шагами квартиру, слушая один сигнал «занято» за другим. И решила, что, как только Роджер вернется домой, я спрошу номер у него. У него была отличная память на цифры, и как бы он ни старался стереть из памяти номер Теда, я знала, что если я надавлю, то он его вспомнит.

За десять минут до того, как Роджер, вбежав в квартиру, произнес «Господи, дорогая, ты слышала?», я снова попыталась набрать справочную и дозвонилась. Оператор на удивление спокойным голосом осведомилась, какой номер мне нужен. Я ответила ей. Она назвала мне нужные цифры и пожелала хорошего дня. Невероятно. Набрав номер Теда, я стала ждать. Я была уверена, что линия будет занята, если вообще будет работать. Но она работала. Спустя вечность раздались гудки. Они продолжались и продолжались. Я начала сомневаться в правильности набранного номера; гадала, будут ли идти гудки даже после того, как телефон на другом конце будет уничтожен. Я прождала пятьдесят или шестьдесят, а то и семьдесят гудков. И уже было думала повесить трубку и снова набрать номер, но побоялась, что во второй раз не смогу дозвониться. Надеялась, что, если я не отсоединюсь, кто-нибудь возьмет трубку и скажет мне, что Тед в порядке. Все это время в телевизоре за моей спиной показывали горящие башни-близнецы, горящее здание Пентагона и черные столбы дыма, воздымавшиеся в небо. Слышно было, как один за другим дикторы повторяли: неизвестно, кто стоит за этим, неизвестны масштабы операции.

Наконец трубку сняли и я услышала голос Теда:

– Алло?

Облегчение накрыло меня с головой так быстро, что я не успела его прочувствовать. Я почти закричала:

– Тед! Это Вероника. Жена твоего… Жена Роджера. С тобой все хорошо?

Ответа не последовало.

– Тед? – повторила я. – Ты меня слышишь?

Он повесил трубку.

Когда я перезвонила, номер был занят. Неудивительно, что он повесил трубку. Правда, я надеялась, что, может, где-то порвались провода и нас попросту разъединило. Но нет, я знала, это было его решение. По крайней мере, я услышала его голос. Я положила трубку, и мгновением позже в квартиру ворвался взволнованный Роджер. Тогда я не рассказала о звонке. Мне казалось, что стоит подождать, пока он сам не заговорит о Теде. Он не знал. Остаток дня мы провели, приклеившись к телевизору, на экране которого снова и снова крутили страшные картины. Репортеры, ведущие, аналитики – все они упрямо твердили, что случившееся невообразимо. Нет, подумала я, такое можно только вообразить. Но подобное должно оставаться надежно запертым на страницах романа Тома Клэнси.

Роджер ни разу не упоминал Теда. Или Джоан, раз уж на то пошло. Прозвучит странно, но одиннадцатого сентября я осознала, что мой муж окончательно отрезал себя от прошлой жизни. К моему разочарованию, он даже не предложил позвонить Теду. И, если уж совсем начистоту, я немного расстроилась из-за того, что он даже не позвонил Джоан. Она, несомненно, тот еще тиран, но в такой день надо посылать к черту все разногласия и, по крайней мере, элементарно проверять, не случилось ли чего друг с другом. Я могла бы проговориться о том, что пыталась связаться с ними обоими, но чем дольше Роджер хранил на эту тему молчание, тем больше мои попытки представлялись не к месту.

Ты помнишь, как все было после теракта? Поскольку я писала статью о Готорне, мне пришлось перечитать парочку его произведений, и я принялась уже чуть ли не в двадцатый раз за «Дом о семи фронтонах». Утром одиннадцатого числа я успела прочитать несколько страниц, когда затрезвонил телефон, и моя подруга, Алиша, сказала включить телевизор: в башни Всемирного торгового центра врезался самолет. Я отложила книгу и до конца дня так к ней снова и не притронулась. Позже – думаю, где-то на следующее утро – я заметила, что она так и лежит там, где я ее оставила. Я продолжила с того места, где остановилась; там, где Мол накладывает проклятие на судью Пинчена: «Бог напоит его моей кровью!» Но продолжить была не в состоянии. Слова на страницах никак не укладывались в голове. Я постоянно возвращалась к этому заявлению. «Бог напоит его моей кровью!» В конечном счете, я отправила Готорна обратно на полку и занялась уборкой. Закончив, усталая и вспотевшая, я не почувствовала облегчения, зато нашла способ убить время. В течение следующей недели я драила квартиру каждый день, иногда по два раза. Начищала все серванты и их содержимое. Переставляла мебель в гостиной. Когда я слышала слова Роджера – «Я отрекаюсь от тебя; я отказываюсь от тебя», – когда мне снова мерещился шепчущий Дом, я запрещала себе обращать на это внимание и принималась толкать диван. Я откручивала светильники и замачивала их в кухонной раковине, чтобы отмыть слои накопившейся грязи. Я переставляла мебель в спальне. Когда перед глазами вставала фраза «Бог напоит его моей кровью!», я игнорировала ее и тянула на себя кровать. Я выбрасывала вещи из шкафов, сортировала одежду Роджера в две кучи: одну сложить обратно, другую отнести в благотворительный фонд. Роджер наблюдал за моими занятиями, но помалкивал. Его реакция на кризисную ситуацию была другой: он целиком и полностью сосредоточился на своих занятиях. Часами сидел за кухонным столом с распечатками ключевых отрывков из книг, которые разбирал со студентами, исписывал их комментариями и заметками ручками разных цветов. У каждого мотива был свой цвет. После того, как он откладывал листок, тот был похож на что-то среднее между географической картой и картиной современного художника.

И вот как-то на той первой неделе – почему-то кажется, что в пятницу, – я поехала в город за материалами для уборки. На обратном пути на Мейн-стрит случилась авария, и полицейский отправил меня на объездную дорогу, которая вела на Фаундерс-стрит, мимо Дома Бельведера. Знаешь, на тот момент я не видела его уже много месяцев. Ну, вживую. Ни один из моих повседневных маршрутов не включал в себя Фаундерс-стрит, а отклоняться от маршрута я не любила. Но тогда слева от меня проплывал этот домина, восседавший посреди лужайки, словно… Не знаю, с чем сравнить. Я знала: он не пустой. Я была внутри, я была внутри с Роджером. Это был лабиринт, набитый мебелью и внутренней отделкой. По сравнению с этим домом все казалось пустым. И все же, когда по окнам Дома пробежал отблеск, я была абсолютно уверена, что стоит мне припарковаться, пересечь лужайку, открыть дверь и войти внутрь, и меня встретит полое пространство, окруженное лишь стенами и потолком. Я проехала мимо.

* * *

Еще задолго до того, как это случилось, я предчувствовала, что, как только мы вступим в войну – поскольку мне сразу стало ясно, что мы не собираемся стоять в стороне; вопрос был только в том, где и когда, – у меня было предчувствие, то есть твердое убеждение, что Теда отправят на фронт. Я не совсем понимала, чем занимается Тед в армии. Я знала, что он сержант в Силах специального назначения, но не разбиралась в подробностях. Как-то раз я поинтересовалась у Роджера, что конкретно делает Тед. Он сказал: «Его отряд проводит секретные операции» – но я и понятия не имела, что это значит. Я продолжила расспросы, полюбопытствовав, что за «секретные операции», и он ответил: «Инфильтрация, разведка, диверсия, ликвидация и тому подобное». Я не знала, насколько точно мне все описал Роджер, – позже оказалось, что он, в целом, все правильно сказал, – но понимала, что после такой длительной службы в армии Тед был одним из опытнейших бойцов, а значит, будет одним из первых засланных на фронт.

Я не ошиблась. Среди первых солдат, ступивших на афганскую землю, было подразделение Теда. Точно не скажу, что он делал в первое время. Знаю только, что находился в самом пекле. По крайней мере, так сказал мне его лучший друг. Да, я общалась с лучшим другом Теда, его зовут Джин Ортиз. Хотя, как он мне сказал, все зовут его Дятлом. Я связалась с ним после исчезновения Роджера, когда старалась найти объяснение всему, что произошло. Мне надо было кое-что узнать о Теде, о его службе в Афганистане, поэтому я, проведя небольшое расследование, выяснила, кто был командиром его подразделения, и позвонила ему. Когда он узнал, что ему позвонила мачеха Теда, он сделал все возможное, чтобы мне посодействовать. Разумеется, потому, что он не мог увидеть меня вживую и подумать: «И это мачеха Теда Кройдона?» Я боялась, что он сочтет мою просьбу поговорить с сослуживцами Теда дикой, но он ответил, что все понимает. По словам командира подразделения, специалист Ортиз с моим пасынком были не разлей вода и рпотому будет рад предоставить любую информацию, которая мне может понадобиться. «И, миссис Кройдон, – добавил он, – хочу от себя и от лица всего подразделения выразить соболезнования по поводу смерти Теда. Ваш пасынок был образцовым солдатом. Кажется, не было никого, кто не проникся к нему уважением. Для меня была большая честь и удовольствие служить с таким человеком». Я поблагодарила его. Было приятно слышать эти слова. Командир подразделения добавил, что передаст специалисту Ортизу, чтобы тот ждал моего звонка и оказал содействие по любым вопросам.

Я не ожидала, что буду нервничать перед звонком. Руки так сильно тряслись, что мне пришлось четыре раза перенабирать номер. Тогда я не знала, сколько всего рассказал Тед своему лучшему другу, но вряд ли его рассказы были лестными. По словам Джина, так и было; он, однако, сообщил только то, что Тед был очень, очень зол на меня. «Почти так же, как и на своего старика», – добавил он. К счастью, для Джина это не имело никакого значения. Он был признателен за то, что я хочу больше узнать о жизни Теда. Мы болтали добрую пару часов: о Теде, о том, каким он был, его безумных выходках, о том, как они с Джином стали друзьями. Джин неохотно говорил об Афганистане. Их подразделение заслали вперед основного наступления, чтобы, как он выразился, «подготовиться к тусовке». «Мазари-Шариф, Кабул, Кандагар, Тора-Бора, да где угодно – мы были первыми. Мы выполняли свой долг, и я горжусь своей работой; в то же время я счастлив вернуться домой. И мне жаль, что ТиДи не вернулся со мной». Так они его звали: ТиДи.

После долгих уговоров мне удалось убедить Джина рассказать о последнем дозоре Теда. Он продолжал повторять: «Не думаю, что вам захочется это услышать» – а я настаивала: «Нет, хочу». Они были в Кабуле. Их отправили проверить донесение о сопротивлении бойцов «Талибана». Воздух просто гудел от всевозможных сумасшедших доносов, но бен Ладен и Мухаммед Омар, да и вся остальная масса талибов все еще шныряли по округе, так что военные воспринимали любую информацию всерьез. Стояла поздняя ночь, полная луна ярко светила на небе. Патруль подошел к месту, которое во всех предыдущих донесениях описывалось как тихий район. Они двигались по улице, которая, как и десяток других улиц и переулков, выходила на площадь. После ее быстрого осмотра они решили, что можно продолжать двигаться дальше. Выйдя на середину площади, они услышали громкий вой. В тот же миг они нацелили оружие на его источник: размахивающего руками старика, выбежавшего из одного из переулков. Тед выругался и двинулся ему навстречу.

Тогда-то на них и напали из засады. Джин помнил, что услышал свист, а затем противотанковая граната ударила аккурат в то место, где стоял Тед со стариком. «Так и погиб ТиДи, – закончил Джин. – И старик вместе с ним. Если вам от этого будет легче, то он ничего не успел понять». Следующие пятнадцать минут члены подразделения вели яростную перестрелку с нападающими, пока не ликвидировали всех до единого.

– Всех? – уточнила я.

– Да, мэм, – ответил он.

– И слава богу, – сказала я совершенно искренне. Никогда не думала, что произнесу подобное.

О смерти Теда мы впервые услышали от Джоан. На этот раз на занятиях была я – у меня было несколько сдвоенных занятий по введению в английскую литературу в Пенроуз, – а Роджер находился дома. Он ничего не говорил мне целых двадцать четыре часа. Я видела, что с ним что-то не так. Он молчал, а это всегда плохой знак. Я спросила о его самочувствии. «Замечательно, – сказал он, – я чувствую себя замечательно». Я не стала давить: согласись, бывает же, что хочется иногда помолчать. В любом случае, тогда мне еще надо было проверить работы студентов.

Вечером, на следующий день – мы решили заказать китайскую кухню – я ела холодную лапшу с кунжутом. Я бросила взгляд на Роджера, который за весь день не проронил почти ни слова, и увидела слезы, струящиеся по щекам. Он не издавал ни звука. Просто сидел, ел цыпленка с горохом и заливался слезами. Кажется, он плакал уже какое-то время, поскольку на рубашке виднелись два темных пятна – в тот вечер на нем была джинсовая рубашка, которую я ему купила. Я потянулась через стол и положила руку ему на плечо. Он продолжал есть; слезы капали из его глаз. Я спросила:

– Роджер, дорогой, что такое?

– Тед, – произнес он. По интонации, с которой он произнес его имя, я все поняла. Я знала: Тед мертв.

Я сказала:

– Роджер. О, Роджер.

– Джоан позвонила и сказала мне, – продолжал он. – Сказала, что он патрулировал местность и попал в засаду. Больше она ничего не знает. Больше ей никто ничего не говорит.

– Дорогой, – сказала я. – Мне очень, очень жаль.

– Вот и все, – всхлипнул Роджер. – Моего малыша больше нет.

Тогда не стало и Роджера. Конечно, не в тот самый момент, но, если бы меня спросили, когда он ступил на тропу саморазрушения, я бы выбрала именно этот. Правда, он был не единственным. Взять хотя бы то, как повлияло на него возвращение в Дом Бельведера.

К такому решению он пришел сам. Если бы мы вместе сели и обсудили этот вопрос, я бы сказала, что не против съехать с квартиры – такая крошечная, и с каждым днем она будто все уменьшается – и давай уже, ради бога, уедем куда-нибудь. Не знаю, помогло бы нам, если бы мы собрали вещи и переехали в совершенно другое место. В другой штат. Роджера, вне всякого сомнения, с легкостью бы взяли в Бостонский колледж или Коннектикутский университет. Такой переезд тянул за собой еще ряд проблем, но какими бы они ни были, вряд ли могли быть хуже тех, которые поджидали нас в коридорах Дома.

Роджер держался. Точнее, хорошо держался первые несколько дней. Он был в шоке. И я тоже, но с одним отличием. То, что чувствовала я, было похоже на чувства, которые испытывают люди, когда умирает кто-то известный и далекий. Как будто я проснулась и узнала, что Курт Кобейн застрелился. В голове не укладывалось. Это же тот парень, чья музыка для меня так много значила. Он будто написал саундтрек к моей жизни, понимаешь? А потом приставил ружье к своей голове. Потеря? Бесспорно, но теряешь лишь придуманный тобою образ человека, которого ни разу не встречала. Зная о последней встрече Роджера и Теда ты, наверное, думаешь, что Роджер был опечален и расстроен, но чувства эти были несущественными. Внешне казалось, что он в значительной мере дистанцировался от Теда. Но это было притворством. Что бы плохого между ними ни случилось, у него всегда оставались хорошие воспоминания. Даже после последней, отвратительной стычки я, заходя к нему в кабинет в колледже, замечала, как он спешно отводит глаза от фотографии Теда в бейсбольной форме, которую он так и не снял с книжного шкафа. Кто знает? Может, Роджер всего лишь размышлял, каким паршивцем вырос Тед. Суть в том, что ему не удалось разобщить себя с сыном, как бы он ни пытался. И это вселяло в меня надежду на то, что, возможно, однажды они с Тедом помирятся. Но это также значило, что никто и не подозревал, через что ему пришлось пройти и какие чувства взбушевались в его душе и унесли его за собой.

Именно так представляю себе перемены, произошедшие в Роджере: скорбь, вызванная смертью Теда, уносила его все дальше от меня. Словно мы стояли на плавучей льдине, которая постепенно разрушалась, и с каждым днем он уплывал все дальше. Первое время он много плакал. Мы оба плакали. Никогда не видела, чтобы мужчина так сильно или много плакал. Он совсем не спал. Ночи мы проводили на диване, щелкая каналы, или же Роджер отправлялся на свои бесконечные прогулки до самого рассвета. Я ждала его, едва сдерживая рвущееся наружу волнение и жалея, что не пошла вместе с ним. Я не могла понять, куда он ходил.

Теперь-то я уверена, что пунктом назначения был Дом Бельведера – место, где они с Тедом были счастливы. Я так и вижу, как он стоит на краю лужайки в серой толстовке и штанах – его ночное одеяние независимо от того, спал он в нем или нет. Он тяжело дышит. Его глаза широко раскрыты. Он с такой точностью воспроизводит в памяти то, как перебрасывался с Тедом мячом, что почти видит эту картину перед собой, видит летящее в воздухе белое пятно мяча. А вот тут, на земле, он нашел скорчившегося от боли Теда, когда тот сломал руку, свалившись с крыши. А вот дерево, на котором все еще можно найти черный отпечаток на том месте, куда Тед, тогда еще подросток, напившись разбавленного вина, влетел на «мерседесе» Джоан. Роджер бросает взгляд на каменные стены Дома и будто видит за ними привычный интерьер: дверной косяк кухни, на котором зарубками отмечал рост Теда; перила лестниц, по которым Тед радостно скользил вниз, не обращая внимания на ругань Джоан; комната Теда… Точнее, комнаты, потому что, как только ему исполнилось двенадцать, он выпросил у родителей комнату на третьем этаже. Вот Роджер карабкается по узкой лестнице, что соединяет второй и третий этажи. Вот он стоит на пороге комнаты Теда, разглядывая плакаты с игроками «Янкиз» во время игры, которыми увешаны все стены, аккуратно сложенные на столе оксфордские издания Диккенса – подарок Роджера, – и незаправленную постель. Вот он направляется к кровати и укладывается на нее. Морщит нос от резкого запаха дезодоранта «Олд Спайс», который Тед начал использовать вслед за своими любимыми игроками, но различает мягкий аромат мыла и кожи Теда. Он предается фантазиям, находясь внутри и, в то же время, снаружи; он спокоен и почти счастлив, но тут мимо пролетает машина и возвращает его к самому себе и к его горю.

* * *

Он возвращался за час до рассвета, и слова били из него фонтаном. Я стояла и вглядывалась в кухонное окно, гадая, куда он ушел, пока во дворе не загорались огни, возвещая о его возвращении. Или же спала за кухонным столом, и скрип входной двери будил меня. Роджер едва доползал до дивана: лицо его блестело от пота, а грудь тяжело вздымалась. Воспоминания об инфаркте были еще живы в памяти, и я мысленно возвращалась в тот день, когда он откинул голову на подголовник, пока я неслась по 299-му шоссе. Его кроссовки и кромка штанов были насквозь мокрыми от росы. Я наливала ему стакан воды и, чтобы он не слег с простудой, заставляла завернуться в полотенце. Он валился на диван, прижимая стакан ко лбу, и говорил: «Я не рассказывал тебе о своем отце?»

Я отрицательно качала головой. Не считая самой общей информации – отец, мать, младший брат и сестра, каждого из которых преследовали болезни и несчастья, – я ничего не знала о его семье. Он никогда о ней не рассказывал. Когда мы встретились, большая часть жизни Роджера уже пролетела, и все связанное с его семьей казалось далеким и незначительным.

Роджер осушал стакан и, поблагодарив, отдавал его мне. Как только я собиралась отнести стакан на кухню, он начинал свой рассказ.

– Мой отец был алкоголиком. Но там, где я рос, этот термин был не в ходу. Если человек любил накатить лишнего, то либо он был заядлым пьянчугой, променявшим жизнь на алкоголь и постоянно выставлявшим себя на потеху публике, либо с залитыми нездоровым румянцем щеками и шумным дыханием заявлял, что это не твое собачье дело. Так вот мой отец был алкоголиком из сорта «не твое собачье дело», но это звание никак не шло вразрез с тем фактом, что он также являлся владельцем сети городских магазинов розничной торговли и дюжины жилых домов. Да, любимая, Джоан не единственная, кто вырос в достатке. Отец не выпускал бутылку из рук, но никогда не позволял своему пристрастию препятствовать исполнению деловых обязательств, так что это было его сугубо личное дело. И то, что он навеселе избивал моего брата, сестру и меня, было нашим и только нашим личным делом.

Я знал, что если он был пьян, то скоро кто-то да заработает. В каком-то смысле он был приятно предсказуем. С, так сказать, постоянной скоростью он потягивал спиртное в течение долгого рабочего дня – уходил, когда еще не было семи, и возвращался к ужину в шесть, – а во время еды происходил резкий всплеск активности, и к тому времени как мать приносила десерт, он успевал опрокинуть еще два-три стакана виски. И тогда что-нибудь случалось: однажды я уронил со стола его десерт; другой раз Рик, мой брат, шаркнул стулом по полу; или моя сестра, Элизабет, слишком сильно засмеялась и разбрызгала молоко по всему столу. Если нарушителю спокойствия не посчастливилось сидеть в непосредственной близости от отца, то его тяжелая рука вздымалась и лупила по всему, до чего могла дотянуться: по челюсти, щеке, уху. Он и не думал смягчать удары. Если же мы сидели за пределами его досягаемости, он отталкивался от стола – мы знали. В ту самую секунду, как слышали скрип его стула, мы знали, что нас ожидает. Он поднимался на ноги, и не дай Бог кто-то выпускал смешок, завидев, как он, теряя равновесие, хватается за стол. Еще не успев подняться, он начинал вещать. «Сын» или «Дочь, – говорил он, – посмотри, что, во имя Всемогущего Господа Бога и доброго и милосердного Иеговы, ты натворил!»

Понимаешь ли, он намеревался стать священником. Это было его тайным желанием, детской мечтой, раздавленной его же отцом, который довольно недвусмысленно растолковал, какое будущее уготовлено единственному сыну богатейшего человека города. Рабочие обязательства отца не позволили ему стать диаконом, чему, как мне кажется, церковь была только рада, но каждую воскресную службу мы сидели в первом ряду, а путь домой неизменно проходил под отцовскую ругань: он в пух и прах громил дневную проповедь и предлагал вместо нее свою собственную. Надо отдать ему должное, Библию он знал как свои пять пальцев. Однако имел склонность пускать свои знания в ход в виде ряда вопросов к тому из нас, на кого готовился обрушить свои кулаки. Четвертая заповедь… Он был одержим идеей почтения своего отца и своей матери. Что бы мы ни совершали, или что бы мы, как он считал, ни натворили, – все всегда сводилось к ней. Видишь ли, его руками Бог вершил правосудие.

– А твоя мать? Когда он над вами измывался, где была она?

– Она не вмешивалась. Убирала со стола. Мыла посуду. Они давным-давно заключили перемирие: на нее он руку не поднимал. До семилетнего возраста мы находились под ее защитой, правда, если совершали что-то абсолютно безобразное, то, в таком случае, она лично вручала нас отцу. Однако же как только мы достигали сознательного возраста, то целиком и полностью начинали принадлежать ему. Это было ужасно. Настолько ужасно, насколько ты можешь себе представить, а иногда и хуже.

Роджер поднимал руку и касался переносицы.

– Ты когда-нибудь задумывалась, откуда у меня этот шрам?

И как с этим справиться? Как справиться с болью, с полвека гноящейся на дне души? Пять дней, каждое утро я слушала вариации одной и той же истории: отец поставил Элизабет синяк под глазом за то, что та на него не так посмотрела; Рик лишился переднего зуба за нарушение, которое Роджер все еще затруднялся назвать; Роджер сбежал из дома, в надежде избежать очередной взбучки, на что отец в назидание позвонил в полицию, и за нахальство Роджера на ночь упекли за решетку, а по возвращении домой его ждали побои. Детство и юность Роджера все четче вырисовывались передо мной, словно на туманное прошлое навели объектив камеры. Не знаю, случалось ли тебе слышать подобное от кого-нибудь, но когда ты слышишь такого рода истории, то начинаешь по-новому смотреть на людей. Роджер продолжал свой рассказ до тех пор, пока квартиру не заливало зарей, и только тогда поддавался моим уговорам и шел в постель. Я ложилась рядом, прислушиваясь к тому, как менялось его дыхание, и когда оно становилось глубже, размеренней, я тоже, как могла, пыталась провалиться в забытье.

* * *

После недельного перерыва Роджер решил вернуться к занятиям. Я пыталась его отговорить. Вместо того чтобы разбирать со студентами «Большие надежды», ему следовало сходить к психотерапевту. «В услугах психотерапевта нуждаются люди, которые не понимают, что с ними происходит, – отвечал он. – А я прекрасно понимаю, что происходит со мной. Мой сын мертв, и я скорблю о нем. Сейчас мне необходимо отвлечься, пока я, говоря словами Фрейда, занят „работой скорби“». Я не стала продолжать спор и пытаться доказать, что дело тут не в горе. Да, он скорбел, но помимо того испытывал муки совести. Последнее, что услышал его сын, – это то, что он – ничто, и у него больше нет отца.

И когда начали поступать жалобы – о том, что Роджер был не готов к занятиям, что начинал разбирать «Холодный дом» вместо «Крошки Доррит»; что читал одну и ту же лекцию три занятия подряд; что вовсе не появлялся в аудитории, а сидел в своем кабинете, пытаясь разобраться с книгой, по которой вел курс уже как тридцать пять лет; или же затихал, подолгу замирая на одном месте перед студентами, – я была совсем не удивлена. Хотя нет, я соврала. Я была поражена масштабом его кризиса. Я предвидела, что при выполнении своих обязанностей он столкнется с определенными трудностями: он попросту не мог продолжать преподавать как ни в чем не бывало. Даже в самый незадавшийся день Роджер был все еще лучше, чем девяносто пять процентов преподавателей нашей кафедры, поэтому я посчитала, что ему не повредит небольшая порция неудач, особенно если бы она помогла ему в долгосрочной перспективе. Знаешь, многие, сталкиваясь с трудностями, оставляют переживания дома, за закрытыми дверями, и как только оказываются вовне, на работе, берут себя в руки. С Роджером было все наоборот. Он сдерживался со мной и разваливался на части на глазах у студентов.

Как раз в то время мы решили справить поминальную службу по Теду. Моя идея. Джоан уже провела одну в городе, но мы не хотели ехать. Понятно, что для нее это был еще один шанс самоутвердиться и разыграть из себя скорбящую и преданную мать на фоне Роджера – отца, который потратил последнюю встречу со своим сыном на ссору. Черта с два. Роджер и так уже многое пережил, я бы не позволила ему пройти еще и через это. Бог его знает, что бы обо мне тогда подумали. Но Джоан не настаивала. Уверена, она была только рада, что окажется в центре внимания. И поскольку мы не присутствовали на службе, мы утроили свою собственную. Мне казалось, это поможет Роджеру примириться с потерей Теда. Поначалу Роджер принимал активное участие. В субботу мы наведались на кладбище в Вестчестере, где был захоронен прах Теда – естественно, на семейном участке Джоан; Роджер не противился этому решению. Надгробие еще не установили, и нас встретила только полоска голой земли и миниатюрный американский флаг. По дороге мы остановились в торговом центре, и Роджер забежал в магазин спортивных товаров. Когда мы отыскали могилу, Роджер достал из кармана пиджака бейсбольный мяч и положил его в изголовье могилы. «Для Теда этого будет достаточно», – сказал тогда Роджер. «Но не для меня, – ответила я. – Мне нужна официальная церемония», – хотя я не была по-настоящему откровенна. Церемония нужна была ему – а если нужна ему, то нужна и мне. Мы грызлись по этому поводу неделю, и, в конце концов, Роджер сдался. Я обратилась к священнику Нидерландской реформатской церкви на Фаундерс-стрит. Моя голова была занята предстоящим разговором, так что на Дом Бельведера я даже не взглянула. Служба Теда была назначена на субботу.

Не горю желанием вспоминать этот день. Служба – не самое худшее, что произошло с нами после смерти Теда – и вообще после всего, – но она была самым болезненным опытом. Я сидела и наблюдала, как он пытается закончить свою прощальную речь, стоя перед всеми за трибуной проповедника в новом черном костюме, который мы купили за два дня до этого. Еще тогда, когда он начал рассказывать о том, как в детстве Тед не любил читать, но Роджер заставлял его, настаивал, потому что знал, как это важно, я видела, что он едва сдерживался, чтобы не заплакать, и все, что я тогда думала, это: «Не надо, дорогой, остановись. Все хорошо. Вернись на место, и все закончится, и я больше никогда так с тобой не поступлю, обещаю». А потом он принялся читать это стихотворение Хаусмана… Когда служба закончилась, я как можно быстрее постаралась отвезти его домой. Но проще сказать, чем сделать. Вопреки всему, Роджер упорно не желал покидать церковь и хотел лично поблагодарить всех присутствующих. Он не мог не выполнить свой долг. Все это время я стояла рядом, наблюдая, как меняются выражения лиц людей, когда они осознавали, что прежде, чем смогут уйти, им придется что-то сказать Роджеру. Кто-то успел ускользнуть, пока Роджер разговаривал с Бенедиктом, который в попытках успокоить Роджера потратил добрых десять минут на толкование «Четырех квартетов» Элиота. Наконец, мне удалось вывести его из церкви к машине. За руль села я. Когда мы пристегивались, Роджер заметил: «Кажется, служба тронула всех пришедших, – он наклонился и поцеловал меня в щеку. – Спасибо, любимая». Клянусь, эти слова были подобны концовке ужасного анекдота. Мы выехали со стоянки и направились домой. Когда мы проезжали мимо Дома Бельведера, Роджер повернул голову и окинул его взглядом. Я почти ждала, что он что-нибудь скажет, приведет какую-нибудь цитату, но он молчал.

В ту ночь Роджер ушел спать довольно рано – поминальная служба его утомила, – а я осталась смотреть телевизор. Если прошедший день высосал из Роджера все силы, то для меня он закончился взвинченным состоянием. Я была вся на нервах. На канале «Сай-Фай» объявили марафон «Сумеречной зоны» и час за часом крутили черно-белые безумства, обрамленные лаконичными закадровыми монологами Рода Серлинга. С него я переключалась на кулинарный канал, на котором череда поваров с претензией на эксцентричность представляли зрителям блюда кухонь мира, уделяя каждому по полчаса. То и дело я вставала, чтоб сходить в уборную или пошариться в холодильнике. Я была не так уж и голодна. Просто смотрела на еду.

Оперевшись на открытую дверцу холодильника, я пыталась решить, а так ли хочу открыть банку с соусом для овощей и пакет морковки, как вдруг услышала слова: «Пусть душа твоя не знает покоя даже после смерти». И в ту же секунду почувствовала, что кто-то стоит у меня за спиной. Я не помню, чтобы слышала шаги. Я была поглощена воспоминаниями. Но знала, что кто-то находится со мной в пространстве, так же, как… Когда ты сидишь в своем кабинете и вдруг чувствуешь, что за дверью стоит студент. Конечно, моей первой мыслью было «Роджер». Я сказала: «Тоже решил поужинать?» – и когда он не ответил, я выпрямилась и повернула голову.

В кухне было темно. Во всей квартире было темно. На секунду-другую я была ослеплена светом из холодильника и могла разглядеть только огромную белую кляксу поверх огромной черной кляксы. Я моргнула, и кляксы начали расплываться, принимая более четкую форму. И я увидела стоящую позади меня фигуру. Свет, идущий из холодильника, не достигал ее, но кто бы там ни был, он был намного, намного выше Роджера. Сердце дрогнуло, и я вжалась в дверцу. Содержимое начало с грохотом падать. Меня обдало холодом. Волной ледяного холода; холодней, чем из холодильника. Я прикрыла рот рукой. На мгновение – не на секунду, а на ее часть – я увидела эту черную фигуру, но потом в глазах прояснилось, и она исчезла.

Я бросилась в спальню. Я не закрыла дверцу холодильника и не стала останавливаться в гостиной, чтобы выключить телевизор. Нет, я сразу запрыгнула в постель к Роджеру и прижалась к нему всем телом. Так и пролежала до утра. Но ничего ему об этом не рассказала, даже когда утром он пожаловался на то, что я оставила холодильник открытым на всю ночь. Утром, когда солнечный свет сочился из окон, все, что пару часов назад казалось реальным, начинало терять свою вещественность. Темная фигура за моей спиной – это результат недостатка сна и чрезмерного количества серий «Сумеречной зоны», а не… Даже не знаю, чего. Проделки сверхъестественных сил? Духа?

Как бы ни пугала меня эта недолговременная встреча, я выкинула ее из головы. С учетом того, что мне привиделось, когда я потеряла ребенка, мне стоило побеспокоиться о своем психическом здоровье, а вот это уже была действительно ужасающая перспектива. Об этом эпизоде я вспомнила уже позже, когда наша жизнь в Доме Бельведера приняла совсем дурной оборот.

* * *

Через неделю после поминальной службы мне позвонил Стивен. От студентов поступило еще больше жалоб, и Стивен хотел переговорить со мной, чтобы узнать о состоянии Роджера. «Что за жалобы?» – спросила я, и он мне все рассказал. Пока я слушала, как он пытался как можно мягче передать суть претензий – ты же знаешь Стивена, – перед глазами у меня стоял образ Роджера за трибуной проповедника. Когда Стивен осведомился, как чувствует себя Роджер, я ответила:

– Учитывая обстоятельства, он не так уж и плох. Но, думаю, он долго держал все в себе. Скорее всего, ты прав, и большинство студентов просто не хотят учиться, но ведь есть и такие, которые всерьез обеспокоены ситуацией.

– Я понимаю, – произнес Стивен, и по его голосу было очевидно, что от одной мысли о разговоре с Роджером он приходил в ужас. Он добавил:

– После обеда у меня назначена встреча с Роджером, на которой мы обсудим поступившие жалобы, и, я уверен, мы сможем найти решение данной проблемы. Я благодарен за помощь.

Они встретились, но ни к какому компромиссу так и не пришли. Роджер рассказал мне обо всем за ужином. Он был вне себя от злости; за все время со смерти Теда я ни разу не видела его таким разгневанным.

– По всей видимости, некоторые студенты мною недовольны, – начал он.

– Недовольны?

– Они считают, что я пренебрегаю своими обязанностями. Некоторые из них пожаловались заведующему кафедрой.

– Ты серьезно?

Роджер кивнул.

– Он спросил, можем ли мы встретиться сегодня после обеда. Можем ли мы «назначить встречу». Раньше ведь как было: если заведующий кафедрой хочет с тобой поговорить, он приходит к тебе в кабинет и говорит. «Назначить встречу», ну-ну.

– Что тебе сказал Стивен?

– Ничего существенного, – ответил Роджер. – Слушай, ему надо было идти в адвокаты, только они могут так подбирать слова. Есть студенты, которые считают, что я не уделяю им достаточно внимания. Они утверждают, что я постоянно повторяюсь, не имею представления, какой роман мы проходим на занятии. Что я вовсе не появляюсь на занятиях.

– Что же, – начала я, – чисто теоретически: могут ли их обвинения быть небезосновательными?

– Абсолютно исключено, – отрезал Роджер. – Допускаю, что изредка могу повторить сделанное ранее замечание, чтобы связать сказанное прежде с тем, о чем я только начинаю говорить. Да, случается, что я отвожу значительную часть лекции не на тот роман, которым мы должны заниматься, но все это делается исключительно в интересах того, чтобы выстроить связи между двумя текстами. Что касается пропущенных занятий: если я и отсутствовал пару-тройку раз, то лишь потому, что чересчур увлекся решением проблемы, поднятой в романе, которым мы как раз и занимаемся, и время незаметно пролетело.

– Дорогой, – начала я, – после смерти Теда ты находишься в постоянном напряжении.

– И что бы это должно значить? – спросил Роджер. – Что ты веришь предъявленным обвинениям? Ты была моей студенткой. Тебе ли не знать, как я веду себя в аудитории. Разве я когда-нибудь позволял вести себя безответственно?

– Ты знаешь, как глубоко я тебя уважаю, – сказала я. – Ты знаешь, что ты – лучший преподаватель кафедры. Лучший преподаватель всего университета. С этим никто не спорит. Но ты перенес ужасную потерю, и она не могла не оставить следа. И это нормально.

Роджер не хотел ничего слушать. Хотя он допускал, что обвинения студентов имеют под собой некие основания, он отказывался их признавать. Стивен высказал предложение отправить Роджера в отпуск на несколько недель – до конца семестра, если ему захочется, – от которого Роджер со всем присущим ему презрением отказался. В его представлении вопрос был решен, но, приняв мой повышенный интерес за допрос, он оскорбился. Ужин мы закончили в полном молчании, которое растянулось на весь вечер и следующее утро. Роджер уехал в университет раньше, чем обычно, – таким образом демонстрируя свою позицию в пассивно-агрессивной форме.

Как только он прибыл в университет, все повторилось. Студенты начали косяками валить в кабинет к Стивену. Одна студентка после лекции попыталась поговорить с Роджером о двух сданных работах, результаты которых так и не получила, и он сорвался. Он вскинулся на нее, не стесняясь в выражениях. Но при мне этого не упоминал. Об этом я услышала от Стивена, после того как разъяренная по понятной причине мать студентки позвонила ему и устроила скандал. Он постарался отыскать Роджера – это пыталась сделать и мать студентки, – но Роджера и след простыл. Отчитав студентку, он покинул здание и направился в неизвестном направлении. Не сомневаюсь, он направился в Дом Бельведера.

– Боюсь, у Роджера могут быть проблемы, – закончил Стивен. Я почти видела, как он морщится от необходимости быть прямолинейным.

– Мне нечего тебе ответить, – сказала я. – Я пыталась с ним поговорить, но ничего хорошего из этого не вышло. Я думаю, он понимает, что дело плохо, но не знает, как действовать.

– Как бы то ни было, – ответил Стивен, – мать этой студентки собиралась звонить декану. Возможно, мне удалось убедить ее этого не делать. Если же нет, Роджеру придется объясняться перед ней.

Убедить ее Стивену не удалось. После того, как я положила трубку, телефон зазвонил снова: на этот раз Роджера искала декан. Она была очень недовольна. Она сказала, что ждет профессора Кройдона в своем кабинете назавтра, в восемь тридцать. Я ответила, что передам ему, и она повесила трубку. Вернувшись в тот день домой, Роджер ни словом не обмолвился о событиях дня. Я ждала, пока он сам не сознается, не расскажет свою версию случившегося утром, какой бы разбавленной оправданиями она ни была, но нет. Ни слова. Я продолжила выжидать, но, в конце концов, когда мы укладывались спать, я сдалась и передала ему, что первым делом с утра его ждет встреча с деканом.

– Не могу, – сказал он, – у меня занятия.

– Кажется, она нашла кого-то, кто сможет тебя подменить.

– Неужели? – Роджер покраснел.

– Она сообщила мне об этом лично. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Нет, – ответил Роджер, и на этом разговор был окончен.

Я была так зла на него. Я ведь была его женой. С кем еще, если не со мной, ему можно было это обсудить? Но нет. С тех самых пор, когда я намекнула на правоту студентов, я стала заклятым врагом. Прекрасно. Раз он был таким упертым, то я решила: пусть поступает, как знает. Пусть с ним поговорит декан.

Разговор состоялся, но не в ее кабинете. Роджер не явился к ней в назначенное время. Он пришел в аудиторию и выставил за дверь назначенного Стивеном заменяющего преподавателя. Вскоре об этом узнала декан. В конце занятия она поджидала его у двери в аудиторию. Не знаю, что сказала ему Фрэнсис, но, можешь не сомневаться, она высказала все без обиняков. На Роджера это никак не подействовало. И ситуация стала просто отвратительной.

Со мной связался ректор, хоть и немногим позже, чем я ожидала. Один из доцентов, мой хороший знакомый, написал мне письмо по электронной почте о встрече Роджера и декана. Я прочитала его, когда еще была в университете, и была убеждена, что, как только я вернусь домой, на автоответчике меня будет ждать сообщение от кого-нибудь из администрации. Но автоответчик был пуст, и я заволновалась. Зная декана, она ни за что не оставила бы фокусы, которые он выкинул перед студенткой, да и перед ней, безнаказанными. Книги и статьи Роджера, может, и исчислялись полками, но у всего есть предел. Как ты уже понял, Роджер умолчал и об этой стычке. А я не рассказала ему о письме. Мы сидели и смотрели новости, убивая время перед сном пустой болтовней. Ну, точно два сапога.

Мотивы его поступков становились все более необъяснимыми. Я знала, что им движет гордость: свои навыки преподавания Роджер ставил в один ряд с эрудицией, и в открытую заявить, что он не справляется с работой, было бы осквернением десятилетий успеха. Еще я знала, что им движет страх. Он и так потерял слишком многое, начиная с родителей и продолжая Тедом. Возможность того, что к списку присоединится еще и его карьера, должно быть, вселяла в него ужас. Я могла понять, как синтез чувства собственного достоинства и тревоги заставил его отказаться от предложения Стивена. Я понимала, почему он отверг и мое. Мне это пришлось совсем не по душе, но я понимала, почему. Единственное, чего я не могла понять, так это почему он так ведет себя с деканом. Роджер очень хорошо осознавал свое положение, которое коренилось в знании своего места на кафедре и в кампусе. Что бы он ни думал об администрации и ее представителях, при встрече он делал все возможное, чтобы поддерживать с ними хорошие отношения. Поэтому-то его решение пропустить встречу с деканом – особенно с такой самоуверенной женщиной, как Френсис, – шло вразрез со всем, что он делал раньше. И это была намеренная пощечина. Приглашение к катастрофе.

Когда я вспоминаю все это, мне кажется, что так он все и задумывал. Вот он, фатализм Роджера в действии. Он знал, что дело плохо. Сколько всего он знал, насколько все было, по его мнению, плохо, – это было не важно. А важно было то, что он, осознав неотвратимость происходящего, пришел к выводу, что ничего не может с этим поделать. Он стремительно летел в пропасть. Все, с чем он боролся всю свою сознательную жизнь, все мировое зло, в конце концов, его настигло. Он не мог выйти из этой борьбы победителем. Единственным выходом для него было остановиться и наблюдать, как все продвигается к развязке. Он не был глуп, и в своих действиях видел яркий пример самореализующегося пророчества, но в то же время ситуация еще раз доказывала: все, что приносило неудобство, Роджер предпочитал игнорировать.

Не стоит и говорить, что вдобавок ко всему он казнил себя за Теда.

Удивительно, как в такой ситуации, ректору удалось уговорить Роджера взять отпуск, прежде чем он достигнет точки невозврата. Она не стала торопиться и позвонила после выходных. В понедельник в конце рабочего дня она лично позвонила ему и пригласила присоединиться к ней за обедом. Он согласился. Должно быть, этот звонок он расценил как долгожданный конец. Финита ля комедия, последние шаги по эшафоту. Его гордость тешило то, что его бы лично уволила ректор колледжа, а то, что случится это за обедом, усмирило бы тревогу.

Не знаю, что там на своем десятом этаже сказала ему Карли. Роджер со мной не поделился. В тот день он встретил меня, как только я открыла дверь. В вазе на кухонном столе стоял огромный букет цветов. Он обнял меня, поцеловал так, как не целовал уже несколько недель, и сказал:

– Сегодня у меня был разговор с ректором.

Я тут же напряглась, соображая, как увольнение скажется на его пенсии, и не придется ли нам жить на одну мою скромную зарплату. Он ощутил, что я насторожилась, и сказал:

– Все хорошо, все в порядке. Я взял отпуск за свой счет, с сегодняшнего дня.

– Взял отпуск?

– Да.

– Что случилось? – Я не могла поверить, что все это – не очередная странная шутка, ловушка или очередная проверка на верность.

– Скажем так: я осознал свои ошибки.

– Ты серьезно?

– Серьезно. А теперь, – сказал он, – в честь принятого мною решения и сопутствующей ему новообретенной свободы я приглашаю тебя на ужин.

В моей сумке лежало тридцать эссе, не говоря уже о четырех главах «Дома о семи фронтонах», которые я задала читать студентам и на которые мне по-хорошему надо было взглянуть самой. Я бросила сумку у двери, и мы наконец попали в ресторан «Канал-Хауз». Славный был вечер. Не знаю, бывал ли ты там. Ресторан находится на Мейн-стрит в Купер-Фолз. Ужин в нем влетит тебе в копеечку, или даже две. Но оно того стоит. Мы с Роджером заказали семь блюд, и они были восхитительными. Подавались они в старом доме. Мы сидели в одной из верхних комнат, за столиком у окна. Камин тихонько потрескивал. Из других комнат доносились голоса людей, звон столовых приборов, скрежет стульев. Роджер… Роджер вдруг снова стал самим собой. Словно последние два месяца он тащил на себе огромный груз – мешок с валунами, – но теперь, наконец, опустил его на землю. Он шутил с официанткой, с разносчиком, который приносил нам блюда, и с сомелье. Мы разговаривали как в старые добрые времена, обменивались идеями, спорили – спокойно спорили – о книгах, которые читали для занятий и для себя. Я совсем расслабилась и только тогда осознала, как была напряжена в последнее время. Роджер оставил щедрые чаевые, и после ужина, точнее, его завершения – такой ужин просто так не кончается, его надо довести до чудесного завершения, – мы прогулялись по Мейн-стрит до водопада. Стоя и наблюдая за пенящейся водой, белой в лунном свете, я не могла поверить, что худшее осталось позади, что мы подошли к самому краю пропасти и в последнюю секунду сделали шаг назад. И ночью… Скажу так: той ночью все тоже закончилось хорошо.

* * *

Последующие недели были похожи на медовый месяц, которого у нас никогда не было. Мы ужинали в ресторанах, уезжали из дома, даже как-то махнули на остров Мартас-Винъярд на несколько дней. Я словно находилась в трансе. Эссе своих студентов я читала сквозь розовые очки, и многие благодаря этому подтянули успеваемость. Я никогда не ставила столько «отлично», сколько в том семестре. Роджер возвращался к жизни. Он все еще был опечален смертью Теда, но печаль его присмирела, затихла. Однажды вечером мы даже поговорили о том, что, может, нам стоит попробовать завести еще одного ребенка. На тот момент мы оба были не готовы, но, по крайней мере, могли обсудить эту тему. Тот месяц… Как будто нашу жизнь поставили на паузу, понимаешь? Но даже тогда меня не покидало чувство, что это лишь антракт. «С этого момента я прекращаю быть твоим отцом; ты больше не мой сын». Проклятие всегда оставалось поблизости, как бы я ни стремилась отдалиться от него. Как и образы лиц, шипящие в дверных проемах. Казалось, мы начали привыкать к повседневной, рутинной жизни. Когда я вспоминаю то время, те четыре недели, я задаюсь вопросом, могла ли я что-то тогда сделать иначе. Может, стоило предложить уехать на время, попутешествовать по стране полгода или год. Или улететь в Европу. У Роджера было много знакомых в Лондоне. Мы могли бы снять квартиру, и он бы показал мне диккенсовские места. Или я бы поискала, где останавливался Готорн во время своей поездки в Англию. Куда-нибудь… Что-нибудь, что увело бы нас… Что увело бы его подальше от Гугенота, от этого Дома.

И когда я задаюсь этим вопросом, я уже знаю ответ. Нет, я ничего бы не смогла изменить. Роджеру, то есть нам, посчастливилось получить передышку, но она была временной. И я еще называю его фаталистом. Какая ирония. Не знаю… После свершившегося сложно поверить, что все могло обернуться иначе. Роджер был Роджером. Как будто… Я как-то записалась на курс древнеанглийского на один семестр, чтобы набрать достаточно кредитов для получения степени магистра. И писала итоговую письменную работу по «Беовульфу», потому что, будем откровенны, у англосаксов больше и писать-то не о чем. Так вот, меня очень увлекло слово weird. Происходит оно от англосаксонского wyrd, которое в большинстве случаев переводят как «судьба», что не совсем точно. Я провела свое исследование, прошерстила старые словари, покрытые слоями пыли, и обнаружила, что wyrd на самом деле означает «порядок вещей таков, каков он есть». Поначалу сложно переварить. Если бы все шло не так, как должно было бы, то все было бы по-другому. Но поскольку все так, как есть, значит, так и должно быть. Знаю, порочный круг. Но мне показалось, что в этом что-то есть: в том, что, когда оглядываешься на прожитую жизнь, произошедшие события кажутся на удивление неотвратимыми, как будто следуют самой Судьбе. Я помню, что Аристотель говорил: «Судьба человека есть его характер», – но разве это не одно и то же? Разве можно отделиться от своей сущности?

В тот месяц Роджер стал высыпаться. Впервые за все время со смерти Теда. Даже когда полуночничал, все равно казался спокойным. Он устраивался рядом со мной в постели и читал. Он забыл о ночных прогулках: вместо этого начал бегать. Врачи рекомендовали регулярные занятия спортом, и Роджер решил, что пришло время последовать их совету. Каждое утро в пять он отправлялся на пробежку от квартиры до университетского городка. К тому времени, как он возвращался, я, выкарабкавшись из постели, заканчивала варить кофе, и мы садились на кухне и вместе завтракали.

Иногда Роджер менял маршрут. После моста через Сварткил он поворачивал на Вотер-стрит и взбирался на крутой холм. Или сворачивал направо, на Фаундерс-стрит, делал крюк до 32-го шоссе и по нему возвращался в город. Сперва ему хотелось разнообразия, чередующихся пейзажей. У него были и другие маршруты. За завтраком я спрашивала, где он бегал, и он делился пройденным путем: как пробегал мимо открытых для проветривания помещений дверей недавно опустевшего после ночных гулянок паба «Уголок Пита»; мимо автобусной остановки со столпившимися ранними пассажирами, ожидающими рейса в Нью-Йорк; мимо спальных кварталов, раскинувшихся вокруг университетских зданий, попутно кивая попадающимся навстречу бегунам. А иногда, собравшись с духом, пробегал мимо университета до самой кофейни «Данкин-Донатс».

Единственным минусом пробежек Роджера было то, что они оставляли его наедине со своими мыслями. Вот я больше всего в физических упражнениях люблю то, как превращаюсь в хомячка: отключаюсь от повседневности и начинаю просто крутить колесо. Роджер так не мог. Иногда он за завтраком рассказывал мне об очередной идее для новой статьи. Другой раз заводил разговор о политике. Своего мнения о президенте он так и не изменил. Он был чуть ли не единственным, кого я знала, у кого Буш после одиннадцатого сентября не вызывал никакого снисхождения. Большая часть бесед сводилась к борьбе с терроризмом, особенно в Афганистане. «Правительство совершенно некомпетентно в этом вопросе, – говорил он. – Они считают, что Афганистан – это отличное место для съемок «Рэмбо». Разве до них не доходит, что Западные державы борются за эту страну еще со времен Диккенса? Да-да, первая война между западным миром и афганцами была начата в 1838 году англичанами. Она растянулась на четыре года. Я изучал ее, поскольку планировал написать статью о ее влиянии на романы Диккенса того времени. Англичане опасались, что, окажись Афганистан в сфере влияния России, безопасность близких к нему индийских колоний будет под угрозой, и потому вторглись в страну и на место афганского эмира посадили марионетку. Это не сработало: они понесли большие потери, и, в итоге, им пришлось согласиться на переговоры с тем же самым человеком, чье изгнание было конечной целью их вторжения». Он покачал головой. «И вся последующая история западного вмешательства не внушает оптимизма. Спроси хотя бы Советский Союз. Но, нет, Буш и его приспешнички считают, что раз у нас есть бомбы с лазерным наведением и беспилотные самолеты-разведчики, то все будет по-другому. Не будет. Рано или поздно, все сводится к переговорам. К тому, что люди должны договориться между собой. А учитывая коммуникативные навыки этой шайки, вся затея не сулит нам ничего хорошего».

Я не знала, что ответить. Для меня одиннадцатое сентября было подобно объявлению войны. Что еще нам оставалось делать?

Когда Роджер впервые упомянул, что пробежал по Фаундерс-стрит, мимо Дома Бельведера, я перестала жевать свой рогалик. Мы не возвращались на эту улицу с тех пор, как провели поминальную службу. Я считала, что тогда он впервые за долгие месяцы решил посмотреть на Дом. Я ждала… Да нет, я ничего не ждала. Я была удивлена и немного обеспокоена, как на него может подействовать возвращение на это место, поэтому спросила:

– И как ты себя после этого чувствуешь?

– После чего?

– После того, как увидел дом.

Он замешкался, прокручивая в голове запись утренней пробежки, а затем произнес:

– Прекрасно.

– Ты уверен?

– Да, – ответил он, поворачиваясь ко мне. – Дорогая, Дом Бельведера никогда не перестанет вызывать в моей душе ворох воспоминаний. А как же иначе? Под крышей этого дома я провел бо́льшую часть своей жизни. Это, можно сказать, дом моих воспоминаний. Как приятных, так и, боюсь, в большинстве своем, не очень. Но не волнуйся, прошлое меня не пересилит. Я смело могу о нем говорить.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ, потому что об этом-то я как раз и беспокоилась.

Я отметала все мысли об огромном пустом пространстве, о лицах. У меня почти получилось.

* * *

Точно не знаю, когда Роджер перестал менять маршрут пробежек. Должно быть, где-то через неделю-другую после того спокойного месяца. Несколько дней подряд я спрашивала, где он бегал, и он отвечал: «Где обычно». И для меня это означало, что он бежал по Мейн-стрит до светофора на Майнхейм и поворачивал направо. Я уверена, он знал, что так я и подумаю. Почему он не хотел делиться тем, что пробегал туда и обратно мимо своего бывшего дома? Когда я, наконец, узнала об этом и спросила его, Роджер заявил, что такая мелочь просто не заслуживала внимания. «То есть ты считаешь, что я не хотела бы знать, что дважды в день, семь дней в неделю, ты пробегаешь мимо дома, в котором ты жил с бывшей женой и покойным сыном? – воскликнула я. – Тем более когда у тебя есть сотня других маршрутов? Ты не находишь свое поведение несколько необычным?»

«Нисколько», – ответил Роджер. Конечно, он лгал, но к тому времени все катилось к чертям, и понять, что за последние месяцы он только и делал, что врал – или вводил в заблуждение, но это не столь важно – слушать, что за всем стоит исключительно научный интерес… Именно такой версии событий я бы и придерживалась, если бы, к примеру, сплошной кошмар, в котором я застряла, наконец закончился, и я пыталась бы разобраться, когда все пошло наперекосяк. Как пытаюсь сейчас.

Так Роджер и бегал, отбивая тротуар кроссовками, в спортивных штанах и повязке на голове, которая, по моему мнению, совсем не вязалась с его образом бегуна; а справа от него проплывал Дом, в котором его отношения с сыном зародились, расцвели, увяли и безвозвратно погибли. Дом с первым каменным и деревянными вторым и третьим этажами, мансардным чердаком, скоплением окон, двухстворчатой входной дверью, просторной лужайкой с редкими вкраплениями деревьев. Он высился, возбуждая непреодолимый интерес, словно черная дыра, притягивающая все мысли Роджера. В каждом окне, как на экране, проигрывались различные сцены и события, произошедшие за тридцать три проведенных в Доме года. Стоит ли говорить, что все они были о нем и о Теде? Через окно их с Джоан спальни, которое выходило на гору Френчман, он наблюдал, как сам ходит туда-сюда по комнате, распевая викторианские колыбельные карапузу Теду. В кухонном окне, выходившем на южную лужайку, он видел, как объясняет десятилетнему Теду, почему гугеноты покинули Францию. В окнах подвала он вместе с Тедом строил солнечную панель для научного проекта в восьмом классе. В других окнах они играли в старый добрый бейсбол, и после стольких лет он все еще помнил силу, с которой мяч впечатывался в перчатку, приятную боль в мышцах после идущих подряд двух резких бросков и ослепляющий свет утреннего солнца. А затем Дом оставался позади, и Роджер выбегал на 32-е шоссе, направляясь к университету, увлекая за собой шлейф воспоминаний; и чем дальше он убегал, тем быстрее они рассеивались.

Возобновление своих прогулок Роджер объяснял необходимостью увеличения нагрузки. Возвращаясь с пробежки и позавтракав, он принимал душ, брился и садился читать или писать. Он перечитывал «Холодный дом» в энный раз. Он сказал, что во время бега ему внезапно пришла идея для новой статьи по главе «Дорожка призрака». Роджер работал до полудня, затем делал перерывы на обед и отправлялся на прогулку. «Мне нужно расслабиться, – объяснял он, – душой и телом». Конечно, мне на ум пришла его привычка выходить на ночные прогулки, которой он обзавелся после смерти Теда, но в тот раз все было по-другому. Во-первых, уходил он в дневное время. Во-вторых, неудивительно, что после пяти-шести часов за компьютером Роджеру хотелось размять ноги и сменить обстановку. Днем меня часто не было дома. Я была в Пенроуз: либо вела занятия, либо сидела в библиотеке, собирая информацию для статьи о Готорне, Дикинсон и пуританской вине. «Послеобеденная прогулка будет приятным дополнением к моей утренней пробежке», – как-то сказал он, и для меня эта фраза имела совсем иной смысл, чем тот, что он вложил.

Он гулял везде, где только можно, но количество прогулок, не включавших в себя посещение Дома, можно было пересчитать по пальцам. Теперь он мог без спешки предаваться воспоминаниям, пережитым утром. Он ощущал вес Теда в своих руках, запах талька, скрип половиц под ногами. Он видел перед собой учебник по обществознанию за пятый класс, портрет кардинала Ришелье в нижнем правом углу правой страницы, чувствовал сладкий запах жевательной резинки «Джуси Фрут», которую Тед, громко причмокивая, жевал – верный признак того, что Джоан ему надоела. Он помнил, как стоял рядом с Тедом в забитом барахлом подвале, пока Тед пилил кусок фанеры, видел со скрежетом разлетавшийся от размеренных движений пилы непрерывный поток душистых опилок. И там, рядом с Домом, в непосредственной близости от воспоминаний, Тед переставал казаться далеким и безвозвратно утерянным.

* * *

Но что больше всего меня удивило – это то, сколько времени Роджеру понадобилось, чтобы решиться на переезд в Дом Бельведера. Идея зародилась в его голове уже давно – она появилась впервые, когда он в третий раз пробежал мимо Дома. С каждой новой встречей, и особенно после того, как к ним добавились воспоминания, мысль о переезде казалась все менее нелепой, менее мазохистской и более заманчивой. Он полагал, что Джоан не станет цепляться за дом. Она из тех людей, кто не любит жить прошлым. У Роджера было достаточно средств, чтобы выкупить ее долю, если бы она согласилась. Он потерпел убытки, когда лопнул пузырь доткомов[3], но за относительно короткие сроки ему удалось их возместить и даже заработать еще больше. («Вот почему надо выбирать финансового консультанта из республиканцев», – говорил он.) Он не сомневался, что сможет убедить Джоан продать ему дом. С каждым днем потребность, точнее необходимость, завладеть этим местом становилась все сильней. Он позвонил своему адвокату и велел ему связаться с адвокатом Джоан и начать переговоры.

Он застиг меня врасплох. Я была в замешательстве. Однажды в субботу мы лежали в кровати, и Роджер произнес:

– Мне нужно тебе что-то сказать.

– Что? – спросила я, думая, что он предложит заказать пиццу, которую мы давно не ели, потому что у Роджера был высокий холестерин.

Но вместо этого он сказал:

– Мы переезжаем.

Я думала, он шутит, и ответила:

– Хорошо. Мы переезжаем. Куда? Голосую за Гавайи.

– Дом Бельведера.

– Ага. Как будто Джоан продаст тебе свою долю.

– Она уже продала.

– Что? – я села на кровати.

Он не шутил.

– Мой адвокат связался с ее адвокатом по поводу выкупа. Она уступила. Адвокаты договорились о сумме. Три дня назад я отправил ей чек. Вчера доктор Салливан получила уведомление о расторжении договора аренды.

Вот и все. Вся суматоха оказалась, как говорится, fait accompli[4]. Мне это очень не понравилось. Я спросила:

– Ты считаешь, я захочу переехать?

– Перестань, Вероника, – ответил Роджер. – Ты постоянно жаловалась на то, что нам вдвоем маловато места в квартире. Здесь мало места для одной тебя. А вдвоем тут совсем не протолкнуться.

Квартира была миниатюрной. Когда мы только въехали, меня это не особо заботило. Наоборот, в этом была своя прелесть. Гостиная, кухня, спальня и ванная комната. Как и у Эмили Дикинсон, у меня был свой собственный крошечный уголок. Мне пришлось проявить изобретательность, чтобы как можно практичней заполнить пространство, но если посмотреть из окна гостиной, выходящего на сад, – Том и Джек, домовладельцы, держали на заднем дворе огромный цветочный сад, – то за садом можно было увидеть реку и пашни на другом берегу. У таких живописных местечек есть своя поэзия. Нельзя недооценивать эстетику места. Но после того как со мной поселился Роджер, маленькое пространство квартиры сжалось до размеров горошины. Большую часть вещей ему пришлось отвезти на склад, но даже тогда каждый квадратный метр квартиры был завален книгами, компакт-дисками и видеокассетами, не говоря уже о его одежде, которая имела привычку вытеснять мою на кровать и диван. Если бы у нас был ребенок, мы бы не смогли там жить.

И все-таки кто захочет переезжать в дом, в котором твой муж прожил бо́льшую часть своего предыдущего брака? Вот о чем я подумала в первую очередь. Не о Теде, а о Джоан. Роджер хотел привести меня в ее дом. Потому что именно ей Дом обязан своим внутренним убранством. Она выбирала мебель, обои, шторы, цветовую гамму – все. Если бы мы начали там жить, то сотни мелочей будили бы во мне воспоминания о ней и ее чопорности. Знаю, надо было быть уверенней в себе. Понимаешь… С мыслью о том, что у человека, с которым ты живешь, был кто-то до тебя, можно смириться, но ровно до тех пор, пока тебе не начинают ежедневно об этом напоминать. Я сказала:

– Ладно, согласна. Квартира маленькая. Но почему именно Дом Бельведера? Почему мы не можем переехать в другое место?

– Потому что, – ответил Роджер, – за ту сумму, которую я отдал Джоан, мы не смогли бы позволить и половину другого места.

Слишком разумно все это звучало, так что, хоть мы и обсуждали этот вопрос целый день до глубокой ночи, я, в конце концов, согласилась на переезд. Лгать не буду: меня очень даже прельщала перспектива жизни в таком просторном доме. Господи, да там была библиотека. Если Роджер и вправду так хотел переехать, то, рассудила я, он разрешит мне обновить интерьер. Так оно и вышло. Той ночью я сказала «да». Роджер пришел в восторг. Таким счастливым я давно его не видела. Мы занялись любовью, легли спать и на следующее утро начали запаковывать вещи.

В тот день… Я укладывала книги в последнюю картонную коробку, найденную под кроватью. Роджер уехал в магазин спиртных напитков в Опенберге, чтобы достать еще. Я опустила стопку книг в коробку – все по теории, сверху лежали «Силы ужаса» Кристевой. Забавно. Я распрямилась, и воздух наполнился ароматом крови. Густым, с металлическим привкусом, настолько сильным, что меня чуть не вывернуло. Закашлявшись, я решила включить вентилятор, и, развернувшись, оказалась в пустом пространстве, шагающей к двери, в треснувшем косяке которой возникло огромное лицо. По обе стороны от него появились такие же дверные проемы с огромными лицами. Лицо открыло рот, и влажный розовый язык, размотавшись вниз по подбородку, шлепнулся на пол. Язык извивался и бился как рыба об лед. Я шагнула назад, окунувшись в стаю слов Роджера, окружавших меня подобно рою порхающих мотыльков: «отрекаюсь», «кровь», «рок», «ничто». Громадный язык извивался на полу. Я сделала еще один шаг назад. «Этого не может быть», – подумала я. Повторила вслух: «Этого не может быть». И в ту же секунду ощутила зловонный вкус крови. Я закричала: «Этого не может быть!»

И снова очутилась в гостиной. Еще несколько мгновений я ощущала витавший вокруг меня запах крови, но потом исчез и он. Я опустилась на пол и не вставала до тех пор, пока Роджер не вошел в дверь, держа в руках стопку сложенных коробок.

– Отсиживаешься? – спросил он.

– У меня перерыв.

Знаю, знаю. Ты думаешь: «Почему ты ничего не сказала?» – но что я должна была сказать? У меня снова начались галлюцинации? Те же, что и тогда, когда у меня был выкидыш? Потому что я была уверена: именно это и произошло. Другое объяснение было бы просто смешным. Если видения не коренились в беспокойных глубинах моей психики, почему они прекратились, как только я им приказала? (Не суть важно, что мне пришлось повторить приказ несколько раз.) Разве не очевидно, что замаячивший на горизонте переезд в тот самый дом, образ которого преследовал меня, спровоцировал повторение инцидента? Наоборот, было бы странно, если бы в тот день мне ничего не привиделось.

Знаю, звучит неубедительно. Тогда мне тоже так казалось. Как знать. Если бы все описанное мною случилось с тобой, ты бы, наверное, уже записался на прием к психотерапевту. Может, большинство бы так и поступило. Но… Потом, когда все заканчивается, когда случившееся снова и снова проигрывается в голове, – в душу начинают закрадываться сомнения. А так ли было плохо, как ты себе вообразила? Не преувеличиваешь ли? К этому быстро привыкаешь. А потом проходит время, и произошедшее кажется все более абсурдным. Ты сбита с толку. Тебе стыдно.

К чему я это говорю: я снова принялась упаковывать книги. И пусть зловоние с привкусом железа продолжало щекотать мне ноздри – я открыла окно.

Доктор Салливан с семьей съехала в течение недели. Внезапное выселение Роджер попытался компенсировать возвращением полной суммы залога. Ему было невдомек, почему они так холодно приняли чек. «Теперь у них есть свой собственный дом», – сказал он.

Теперь он был и у нас. Я помню, как впервые прогулялась по нему. Через… Должно быть, дня через два, как съехала доктор Салливан. Роджер был там уже в день ее отъезда, и весь следующий день, и все это время уговаривал меня присоединиться. У меня была небольшая пачка работ студентов, которые надо было проверить. Я вела парочку летних курсов при университете в Гугеноте, и с работами надо было закончить в довольно сжатые сроки. Я сидела на кухне и читала эссе студентов по «Падению дома Ашеров», а Роджер то приходил, то уходил, забирая с собой очередную коробку с книгами. Я беспокоилась, как бы он не перетрудился. Торопливо покончив с эссе и вписав последнюю оценку в журнал, я встала, потянулась и отправилась в свой новый дом.

Ты, возможно, решишь, что по дороге к нему меня опять накрыло видение о пустом пространстве и проклятиях Роджера. Подумаешь, что я, по меньшей мере, волновалась. Но нет. Думаю, ничего не случилось, потому что в моем сознании не существовало связи между Домом из моих видений и реальным строением из камня и бетона. Когда я поворачивала со Спрингроун на Мэйн-стрит, я вспоминала, как мы с Роджером впервые занялись любовью в этом доме. Мы были вместе уже три дня. В тот день я ждала его после лекции по викторианской литературе. Мы дошли до его кабинета, и я была готова отдаться ему прямо там, на столе. Нет, сказал он, не здесь, в другой раз. Вместо этого мы поехали в Дом. Как только за нами закрылась дверь, часть одежды слетела на пол. Роджер повел меня наверх, в спальню, но я бы ни за что не согласилась лечь в кровать Джоан. Вот уж что точно меня не возбуждает. Я потащила его еще выше, в его рабочую комнату с раскладным диваном. Разложить мы его так и не успели. Я была… Готова и очень возбуждена. Похоже на тот момент, когда впервые познаешь близость, экспериментируешь, – и это опьяняет. Он… Мы идеально подходили друг другу, ни с кем другим у меня такого не было. Удовольствие волнами прокатывалось по телу. Достигнув разрядки, я закинула голову и устремила взгляд в окно, на бледное, голубое, чистое небо. Я в жизни не видела ничего прекрасней.

Подъехав к дому, я припарковалась за машиной Роджера и направилась к входной двери. Роджер ждал меня. Он поклонился, указав рукой в дверной проход, и я вошла внутрь.

Дом был огромным. У меня не было возможности осознать количество комнат, которые он в себя вмещал. Я прошла из прихожей в парадную гостиную, из гостиной в столовую, из столовой на кухню – все это время Роджер крутился вокруг, словно самый надоедливый в мире гид, – и явственно осознавала окружавшее меня пространство. Я почти чувствовала, как оно щекочет мои нервные окончания. Я предвидела, что, как только войду, во всем начну видеть почерк Джоан. Так и было, но я совсем не была готова к тому, какое ощущение будет исходить от самого дома. До этого я никогда так явственно не осознавала архитектуру и устройство помещения, окружавшего меня сверху, снизу и с обеих сторон. Это был не первый визит в Дом Бельведера, но тогда я впервые была… Впервые его так остро ощущала. Верхнее нёбо начало покалывать. Я постоянно облизывала губы, как будто пыталась распробовать дом на вкус. Ничего из этого я не стала упоминать при Роджере. Да и что бы я сказала? «Вот ведь странный дом!» Списав все на то, что ко мне только начинает приходить понимание, что дом теперь наш, он, несомненно, привел бы какую-нибудь цитату из Фрейда – и кто бы мог с ним поспорить?

Присутствие Дома продолжало давить на кожу. Напор стихал в последующие дни, пока мы перевозили оставшиеся вещи из старой квартиры, оставив только кровать и пару комплектов одежды. Львиную долю работы взял на себя Роджер, и, пока я вела занятия, он мотался между домом и квартирой. Когда я заканчивала работать, то присоединялась к нему на два-три часа. В квартире было намного больше вещей, чем мне казалось. Мы не стали сразу их распаковывать. Нам предстояло перекрасить весь дом – Роджер нанял в помощь парочку аспирантов, – а потом надо было заказать новые ковры и мебель. Как волнительно было стоять в парадной гостиной и говорить, что нужно выбросить небольшой потертый восточный ковер, лежащий на середине комнаты, и положить новый, голубой, на всю комнату. И картины: какие они скучные и устаревшие. Что, если вместо них мы повесим зеркала? Мебель слишком темная, слишком много темного дерева – как насчет чего-нибудь посветлее? Джоан предпочитала довольно консервативный и осторожный стиль, который выглядел как самопародия. Мне же хотелось разбудить дом, сделать его светлей, приветливей, современней. Роджер следовал за мной из комнаты в комнату, записывая в блокнот замечания, которые через несколько недель претворились в реальность. Несколько раз мы уезжали на целый день в «Икею», чуть больше поездок потребовалось в «Хоум Депот»[5], а что-то пришлось заказать в Интернете. Ремонт дома таких размеров – его переустройство – был намного сложней, чем я ожидала. Я развесила кучу зеркал, как будто комнаты были недостаточно просторными, и стремилась к простоте.

Именно тогда изменение своего финансового положения – в связи с браком с Роджером – я ощутила в полную силу. Я не считала себя бедной. А должна была. Всю одежду я покупала в секонд-хэндах, а денег едва хватало, чтобы оплатить счета и купить еды. Ужин в ресторане был роскошью, которую я приберегала для особых случаев. Ну и что? Я была студенткой. У студентов по определению нет денег. После того, как мы с Роджером сошлись, я не заметила резких перемен. Мы, конечно, делили счета, что было довольно приятно, и могли позволить себе все более роскошные рестораны; или могли сходить в кино, когда хотели – тоже приятно, – но, учитывая все обстоятельства, жили мы относительно скромно. Будь у нас ребенок, все бы поменялось. Нам бы, само собой, пришлось найти новое жилье, не говоря уже о том, что понадобилась бы тонна новых вещей. Но тогда я могла сказать: «Сюда нужен столовый гарнитур», или «А вот туда – диванчик и мягкое кресло» – и Роджер отвечал: «Да, конечно» – после чего упомянутые вещи материализовывались. И это было очень волнительно. Я не считала нас богатыми, но понимала, что имею намного больше денег, чем представляла.

Казалось, долгое время дом пребывал в переходном состоянии: комнаты были переполнены неразобранными коробками, купленная мебель загромождала коридоры, тряпки и банки с краской кочевали из одной комнаты в другую, с этажа на этаж. На ночь мы возвращались в квартиру и спали на кровати, которую взяли с собой в дом, когда в последний раз закрыли за собой квартирную дверь. Можно было бы купить и новую – возможно, так и стоило бы сделать, раз уж мы начинали жизнь с чистого листа, – но слишком много воспоминаний было связано с ней. Я купила ее, когда только переехала в квартиру. Двухспальная, едва помещавшаяся в комнату, но она была символом моей свободы, понимаешь? Мы с Роджером спали в ней, когда он ночевал у меня. На ней мы зачали ребенка. И когда взяли ее с собой – это тоже был своего рода символ. Я думала, что этим мы покажем, что наша совместная жизнь продолжается на новом месте. Как будто пересаживаешь любимый куст роз.

А затем, почти в одночасье, дом завершил свою метаморфозу. Шкафы и серванты еще пустовали, мягкое кресло и телевизор с большим экраном еще не доставили, но дом пересек точку невозврата. Он уже не выглядел так, словно по нему пронеслась шайка буйных детей, уничтожая свитое Джоан гнездышко. Дом стал чем-то большим. Все принятые мною решения обрели единую форму, и из монумента состоятельности старой аристократии, напоминавшего о былых временах – конечно же, самым что ни на есть незаметным образом, – Дом Бельведера превратился в уютное место, в котором можно было расслабиться. Между фасадом и внутренним интерьером все еще существовал разительный контраст, приводивший в изумление всякого, кто навещал нас, и я не знала, как его смягчить – и стоит ли, – но особо по этому поводу не переживала.

Самый яркий контраст, который больше всего беспокоил меня, являло то, как выглядел дом и как ощущался. Все еще ощущался. Мое осознание пространства, ощущение на самых кончиках нервных окончаний, – Роджеру стоило провести рукой по стене, как мою кожу начинало покалывать, – продолжалось. Я останавливалась на втором этаже в коридоре, где утренний свет отскакивал от недавно уложенного деревянного пола и падал на стены кремового цвета, и чувствовала вкус солнечного цвета на деревянной поверхности, на штукатурке. В один из дней разразилась гроза, и я чувствовала, как дождь барабанит по крыше и стенам, как будто самый огромный душ на свете включили на полный напор. Все это было странно, но едва ли неприятно. А вот от чего меня бросало в дрожь, так это от ощущения, что в доме крылось нечто большее, чем казалось на первый взгляд.

Я останавливалась в разных уголках дома в полной уверенности, что совсем не помню двери, мимо которой только что прошла, но когда оборачивалась, то никакой двери не было и в помине. И уверенность в том, что там должна была быть дверь – что я вообще ее видела, – постепенно улетучивалась. Я сделала все, что в моих силах, чтобы отвоевать свое право на уборку, – Роджер хотел кого-нибудь нанять, но я все еще была убежденной социалисткой и с отвращением отказалась от этой идеи – и точно могу сказать, что всегда заканчивала с ощущением, что перемыла намного больше окон, чем было в кухне или гостиной. Я старалась вести подсчеты, но всегда сбивалась на полпути. Все это было странно, но не настолько, чтобы я сказала об этом Роджеру. Нет, наверное, так: странно, но не настолько, чтобы я не могла предугадать его ответ.

* * *

В доме была только одна комната, которую Роджер запретил мне менять. Ты уже догадался – комната Теда. Не та, что на третьем этаже, в которую он переехал, когда стал подростком. Нет, Роджер был только рад превратить ее в «комнату для гостей тире рабочий кабинет». Статусом неприкосновенности он наградил комнату, в которой Тед провел первые годы и раннее детство. Я, конечно, все понимала – если уж на то пошло, я не смогла расстаться со старой кроватью, – но появившееся на лице Роджера выражение, когда я предложила поставить в комнате Теда велотренажер, который он давно хотел купить, стало первым намеком на истинную причину, по которой Роджер так стремился вернуться в Дом Бельведера. По прошествии нескольких недель, когда Роджер вошел в гостиную и вручил мне коробку с фотографиями Теда, сделанными еще в армии, и поинтересовался, найдется ли где-нибудь для них место, я вспомнила, как сузились его глаза и как сжались его губы, когда я предложила изменить – хотя он, наверное, сказал бы «разрушить» – детскую комнату Теда.

После того, как Роджер вернулся к себе в комнату, я долго разглядывала фотографии. Там были официальные портреты: обрезанные по грудь фото пристально смотрящего в камеру Теда в форме на фоне флага. Я уверена, что видела эти фото – или похожие – во время предыдущих визитов в дом. Если и видела, то не обратила особого внимания, а Роджер никогда намеренно их не показывал. И лишь одну фотографию он хранил и лелеял – Тед в форме младшей баскетбольной лиги. Она стояла на его книжном шкафу в университетском кабинете. В бумажнике у него лежала парочка потрепанных и выцветших детских фотографий, но этим, насколько мне было известно, все и ограничивалось. Когда он переехал ко мне, то не взял с собой ни одной и ничего не поставил в свой кабинет. А все эти фотографии… Всего пара десятков. Четыре официальных портрета – четыре этапа карьеры Теда, каждый из них в рамке, и восемнадцать или двадцать фотографий поменьше: случайные снимки Теда и его друзей, его тренировок, фото на фоне «Хаммера» и вертолета, также вставленные в рамки. Роджер обернул каждую рамку полиэтиленовым пакетом и закрепил скотчем, а затем сложил в тяжелую картонную коробку и плотно обернул скотчем и ее. Прежде, чем отнести мне коробку, он разрезал ее макетным ножом, но не стал доставать фотографии из пластиковых коконов. Я бережно распечатывала их, поддевая кусочек скотча с одной стороны и просовывая под него большой палец, чтобы осторожно отклеить остальную часть. Сняв скотч, я разворачивала пакет, и извлекала фотографию. На распаковку содержимого коробки мне потребовалось полтора часа. Если бы не потребность в затейливо-тщательной распаковке, то расправилась бы со всем делом за пять минут, но я, подобно археологу, раскапывала древние воспоминания моего мужа, и ситуация требовала соблюдения определенного ритуала.

Закончив с последней фотографией, я разложила их на полу в гостиной. Передо мной выстроилась стенография жизни Теда. Фото в верхнем левом углу было сделано сразу после того, как Тед заступил на службу. Лицо выдает в нем восемнадцатилетнего парнишку: кожа, находящаяся на последней стадии борьбы с акне, поджатые в попытках казаться серьезным губы, широкие распахнутые глаза, будто Тед не мог поверить, что он, черт возьми, и правда был в армии. Форма… Она была ему как раз, и все же чуть великовата, понимаешь? Если перевести взгляд на второй портрет – в верхнем правом углу, – на нем форма уже сидела как влитая. Кожа чище, в изгибе губ читается спокойствие, а глаза словно говорят: «Да, Тед, ты служишь в армии». Однако лицо еще не потеряло юношеских очертаний. Оно было длинное, узкое, еще не округлившееся, как на третьем фото в нижнем левом углу. По сравнению с другими, между вторым и третьим фото прослеживалась самая существенная разница. Со второй фотографии смотрел ребенок. Конечно, можно проявить тактичность и назвать его молодым человеком, но было видно, что те изменения, после которых становятся взрослыми, еще не произошли с Тедом. На третьем фото он предстает мужчиной. Чистая, загорелая кожа. Уверенно расслабленные губы. Взгляд – сдержанный, веки чуть опущены, будто он что-то скрывает. Возможно, тогда он вступил в Силы специального назначения, а может, у него были первые серьезные отношения. По словам Джина Ортиза, у Теда был долгий и мучительный роман с женщиной, которая работала в городе. Кажется, она была учительницей. И замужем. Представляешь? Может, поэтому он был так зол на Роджера.

Наконец, я подошла к последнему портрету Теа, в нижнем правом углу, на котором видно того самого мужчину, который в три часа ночи появился у дверей квартиры и кричал на своего отца. Конечно, на фото его лицо расслаблено. Лицо, испещренное морщинками в уголках глаз и губ, – первые признаки уходящей молодости, – и надрез на переносице, намекавший на нечто более жестокое. Джин сказал, что шрам – подарок на память о поножовщине. «Поножовщина?» – переспросила я, но он ответил, что больше ничего не имеет права рассказывать.

В промежутках между четырьмя портретами я разложила около двадцати фотографий поменьше, пытаясь сохранить хронологию. Судя по фотографиям, у Теда было много друзей. Больше половины снимков запечатлели его в большой компании улыбающихся или смеющихся солдат. Еще там была фотография Теда на койке, он читал. «Холодный дом». Кто бы мог подумать? Я подняла фотографию с пола, повернула и открыла заднюю часть рамки. На обороте снимка было что-то написано размашистым почерком. «Этот ваш Диккенс очень даже ничего, – написал Тед, – только я быстрее состарюсь, чем закончу эту книгу». Я закрыла рамку, опустила фотографию на место и выбрала другую. На всех фотографиях обнаружились краткие подписи Теда, даже на портретах. Я чувствовала себя египтологом, которому вдруг вручили Розеттский камень. Десяток фраз едва ли можно было назвать автобиографией, но это было уже что-то.

Один из снимков меня очень заинтересовал: он был не похож на другие. Без рамки, в конверте с почтовым штемпелем воинской части Форт Брэгг, отправленный прошлым мартом, сразу после смерти Теда. На снимке Тед был не в военной форме – серьезно, я даже его не узнала, – но решила, что это он лишь по той причине, что снимок оказался среди остальных. На снимке был мужчина с густой, темной бородой, в тюрбане, тяжелом коричневом пальто, свободных рыжевато-коричневых штанах и высоких сапогах. Он сидел, скрестив ноги; перед ним на земле лежал пулемет. Его окружала голая и безводная местность. Он читал; приглядевшись, я заметила, что это был тот же самый экземпляр «Холодного дома», который он читал на своей койке, однако по виду книги было понятно, что ее потрепало жизнью. Я перевернула фото и прочла: «Даже здесь мне не скрыться от него». «Здесь», как я поняла, было где-то в Афганистане. Я хотела расспросить Роджера об этом снимке, зачем Тед переоделся в афганца, но это как-то вылетело у меня из головы.

Я планировала разместить все фотографии в одно место: портреты в ряд, а под ними фото поменьше. Но в итоге решила развесить их по всему дому. Этим я хотела сохранить память о Теде в нашей повседневной жизни, поздравить его, так сказать, с возвращением. И надеялась, что они избавят меня от всепоглощающего ощущения Дома, его незримых измерений. Роджер ни словом не обмолвился о моем решении, но время от времени я замечала, как он останавливался у стены, замечая фотографию, которую я повесила. И почему Теду нельзя было стать частью нашего нового дома?

* * *

Как бы я хотела сказать, что переезд в Дом Бельведера оказал благотворное влияние на Роджера. Но с самого начала пребывание в этом доме очень плохо сказывалось на его состоянии. Он изо всех сил старался казаться счастливым, и, может, и был счастлив, но счастье это было вымученным. Он натягивал улыбку как солдат свой мундир – потому что так надо. Стоило только обратить на это внимание, как он начинал заверять, что был вполне удовлетворен. Порой, однако, я замечала проблески настоящего Роджера, словно ему не терпелось сорвать маску и вздохнуть спокойно. Поскольку возвращение в этот дом было его идеей, он считал, что не имеет права давать слабину.

Через неделю после окончания переезда мы вместе сидели в гостиной и читали. Я сидела на диване, Роджер наслаждался креслом, прибывшим накануне. На фоне тихо играла «Kind of Blue» Майлса Дейвиса. Было еще не поздно – в лучшем случае, половина одиннадцатого, – но казалось, что наступила глубокая ночь. Знаешь, как иногда бывает. Рано встаешь, весь день занимаешься делами, а вечером можно наконец-то расслабиться, и кажется, что время тянется, как ириска. Читаешь и думаешь, что, должно быть, прошло несколько часов, но, оказывается, часы отсчитали только пятнадцать минут. Только вот телевизор включать нельзя. Как только включишь – чары разрушены.

Так вот, я сидела на диване, читала роман «Блаженство», который мне посоветовал почитать один из моих студентов, и постепенно начинала ощущать окружавший меня Дом. Это чувство никогда напрочь не исчезало, но, в основном, оно походило на фоновый шум, как и звуки проезжающих мимо машин: ты их слышишь, но не отдаешь себе в этом отчет. Тем вечером… Словно громадный фургон полз по дороге, сотрясая своим движением дом и воздух. Большой и громкий фургон; его нельзя было не заметить. Меня охватило уже знакомое, но усилившееся в несколько раз ощущение пространства, будто комнаты стали просторней, вмещали в себя намного больше, чем казалось. Дом расширялся вглубь. Со своего места на диване в гостиной я чувствовала, как Дом расползается во все стороны. Холод… Внезапно ртуть в градуснике перешла в свободное падение. На мне была футболка и спортивные штаны, и тут на меня резко обрушился ледяной холод. Изо рта вырывались клубы белого пара. Холод струился из зеркал, стен, окон. Мне казалось, я вижу, как он кружится по комнате. С резким падением температуры я ощутила запах: угольный привкус сгоревшего на гриле мяса, с выкипевшей кровью, расплавленным жиром и обугленной плотью. Воздух наполнился крошечными хлопьями, похожими на снежинки, но черными. Дом вокруг меня начал колыхаться, словно я стояла на палубе неуправляемого громадного круизного корабля, свободно качающегося на вздымающейся и опускающейся груди океана. Я была в полной уверенности, что если выгляну в окно, то увижу проплывающий мимо пейзаж. Угольные хлопья вились вокруг меня, скользя по холодному воздуху. Я… Однажды, в старшей школе, когда я еще курила травку, кто-то поделился со мной не самым качественным товаром. Не знаю, что с ней было не так, но из-за нее я была… Плохо понимала, что происходит, как будто что-то было не так с миром, и я чувствовала, но не могла понять, что именно. А еще у меня кружилась голова, и меня тошнило. И вот этот случай – единственное, с чем я могу сравнить произошедшее тем вечером.

Безумие. Я встала и, едва не упав, сказала:

– Что, черт возьми, происходит?

Лицо Роджера было бледным – как там говорят, как мел? – и даже бледнее. Он уронил книгу и вцепился в подлокотники кресла как астронавт, которого запустили на орбиту. Его взгляд устремился на разворачивавшуюся перед ним картину, и она отражалась на его лице: на нем застыло выражение человека, который лицезрел нечто, находящееся вне пределов его понимания. Я воскликнула:

– Роджер!

Ничего. Продираясь сквозь холод, я, пошатываясь, подошла к нему. Толкнула его в плечо.

– Роджер!

Он вздрогнул и заморгал. Открыл рот.

– Роджер.

Воздух прочистился. Вместе с ним растаяли черные хлопья и рассеялось горелое зловоние. В комнате все еще царил холод, но его поток иссяк.

– Я в порядке, – ответил Роджер дрожащим голосом.

– Не ври мне, – сказала я, – ты не в порядке, и я не в порядке. Что, черт возьми, сейчас произошло?

– О чем ты говоришь? – спросил он.

– Прямо сейчас… Я видела… Я чувствовала… Я ощущала… Я не знаю. Будто весь дом очень странно двигался. Я видела, что с тобой… Будто ты тоже что-то видел.

Он не мог решить, что сказать, пока обдумывал мои слова. И остановился на:

– Что же, вероятно, я заснул с открытыми глазами. Вот и все.

– Тогда почему ты вцепился в кресло так, как будто оно собиралось тебя вышвырнуть на пол?

Его щеки вспыхнули, и я поняла, что была права. Я добавила:

– Так что это было? Микроинсульт?

Хотя это было совсем неуместно. Роджер очень боялся того, что может случиться с его рассудком в старости: инсульт, Альцгеймер, старческое слабоумие. И мое предположение о том, что его худший страх начинает сбываться, стало ударом ниже пояса. Но мне было все равно. Я была напугана и раздражена. Он открыто врал мне, пытался утаить что-то, так же, как и скрывал от меня все, что происходило в прошлом семестре, скрывал до последнего. Даже если тогда я и задела его чувства, то не испытывала никаких угрызений совести.

Слова о микроинсульте подействовали. Румяные от смущения щеки вспыхнули от гнева, и он гаркнул:

– Нет, это была не транзиторная ишемическая атака, но я безумно рад, что это первое объяснение, пришедшее тебе в голову!

– Так расскажи мне, что случилось на самом деле, – попросила я. – Послушай! С нами что-то произошло. Я видела… Хлопья, как хлопья снега, только черные, как хлопья сажи. И чуяла гарь, словно от пережаренного мяса. Я ощущала… Будто дом дрейфовал в пространстве.

Роджер покачал головой и глубоко вздохнул.

– Хорошо. Я перечитывал тридцать пятую главу «Холодного дома», в которой Эстер узнает о том, что ее лицо обезображено оспой. Краем глаза я увидел что-то там, – показал он пальцем, – за окном напротив. Казалось, оно… замерцало. На самый ничтожный миг, понимаешь, и заметил я это только краем глаза. Но как только я устремил на него взгляд, окно оставалось таким же неподвижным и спокойным, как и все, что находилось по обе его стороны. Я бы принял это за обман зрения и вернулся к Эстер, если бы не приметил еще одну странность: в окнах по правую и левую сторону я видел отражение гостиной. Видел тебя, устроившейся на диване, музыкальную установку и кухонную дверь за ней. Но окно посередине, – там, где я должен был видеть себя, – оставалось пустым. Словно оконные стекла выкрасили в черный. Я никак не мог взять в толк, как такое могло случиться; какая сила может лишить окно его отражения.

Он остановился и снова глубоко вздохнул.

– Необычно, разумеется, и загадочно. И пока я сидел, размышляя над этой задачкой, пытаясь высчитать, как же должны были совпасть углы зрения и ракурс, чтобы произвести подобный эффект, я ощутил нечто иное. По ту сторону окна находилась некая сущность, смотревшая внутрь, на меня, пока я смотрел наружу. Случай, конечно, необычный, но и небеспрецедентный. Мне случалось испытывать чувство, что за дверью кабинета меня ожидает студент. И будь это незнакомец, наблюдавший за нами в окно, я бы все равно не испытывал беспокойства или исходящей от него угрозы. Я решил, что свет в окнах привлек внимание какого-нибудь припозднившегося прохожего. Но, по правде говоря, надеялся, что как только эта любопытная Варвара поймет, что ее обнаружили и что любопытствуют уже о ней, то поспешит ретироваться.

Чем дольше я смотрел в окно, тем явственней мог различить в нем нечто. Нет, не лицо нашего тайного поклонника – оно было настолько призрачно, что его было невозможно разглядеть. Издалека я видел лишь тусклое и маленькое пятно. Но был в окне и проем, арка, ведущая в длинный коридор. В этом коридоре стояла фигура – слишком далеко, слишком темно, чтобы я мог что-нибудь различить, но я видел, что она, спотыкаясь, шла вперед, вытянув по бокам руки: левой вела вдоль стены, а правая висела в пространстве. Эта картина… Она была такой далекой, едва различимой, и я не мог быть уверен, что правильно разглядел ее, и видел ли ее вообще. Я прищурился, пытаясь лучше все рассмотреть, и пока наблюдал, как фигура, пошатываясь, движется вперед, мое сердце наполнилось необъятной жалостью, смешанной с безмерным ужасом. Я не знаю, откуда нахлынули на меня эти чувства, но вторжение их было стремительным и всепоглощающим. Я не мог пошевелиться. Я мог лишь сидеть и смотреть на эту удаленную фигуру в пространстве, раскинувшемся по ту сторону окна, и с уверенностью заявляю, что видел одно целое, хотя и не в силах этого объяснить. Казалось, время влачилось – жалость и страх длились вечность, – пока ты не избавила меня от них. За что я тебе глубоко благодарен.

Он натянуто улыбнулся.

– Господи, Роджер, – сказала я. – Что сейчас произошло?

Он покачал головой.

– Затрудняюсь ответить. Синхронные галлюцинации?

– Разве это было похоже на галлюцинацию?

– Не имея большого опыта, я едва ли могу называться знатоком в вопросах подобного плана, – ответил он, – но, соглашусь, на галлюцинацию это не похоже. Но мне бы очень хотелось, чтобы это все ею и оказалось.

– И мне.

– Мысль о том, что может ею не быть, я нахожу… Пугающей.

– Да, – сказал я, – все это пугает меня до чертиков.

Я хотела продолжить обсуждение произошедшего – называй его как хочешь, – но я с трудом подбирала правильные слова. Подходящие слова. Я знала историю Дома – не так хорошо, как Роджер, но достаточно, чтобы быть уверенной в том, что не стоит искать объяснений в прошлом. Но объяснений чего? Встречи с паранормальным? Понимаешь, к чему я веду? Иногда что-то случается, и ты пытаешься найти подходящие слова, но они настолько несуразные, что отбивают всякое желание говорить. Не представляю, как тебе удается писать книги. Только над одним языком надо попотеть.

Но, несмотря на это, несмотря на сущую бессмыслицу, которая обрушилась на нас, мы изо всех сил постарались разобраться в возможных причинах того, что я окрестила Нашей Общей Странностью. В какой-то момент меня пробила дрожь, и я не могла остановиться, как будто началась лихорадка. Роджер подошел ко мне, заключил в объятия и не отпускал до тех пор, пока приступ не закончился – кажется, где-то через десять минут. Сам он был бледным в течение всего разговора, будто потерял пару литров крови.

Мы сразу же исключили радон. Мы мало что знали о нем, но были вполне себе уверены, что в списке последствий отравления этим газом не было пункта «сильные галлюцинации». Роджер предположил, что мы одновременно столкнулись с неким парапсихологическим явлением, но детали не подкрепляли эту версию. Точнее, не могли объяснить в полной мере: я рассказала ему про свои ощущения от дома. Я склонялась к призракам и привидениям, и, хотя Роджеру такое объяснение было не по нраву, он согласился, что оно было более убедительным. Только вот в истории Дома – в той, что была нам известна, – не было и намека на то, что бывший хозяин решил немного задержаться.

* * *

О родословной Дома Роджер рассказал мне как-то поздним вечером, после того, как я согласилась переехать. Мы лежали в кровати, и я что-то сказала. Не помню, что именно, но в ответ Роджер поведал мне историю. Он сказал, что она «довольно прозаична. Этот дом – одно из первых жилищ, построенных поселившимися на этом месте гугенотами. Человек по имени Жан Мишель жил в этом доме со своей семьей. Тогда дом был ощутимо скромней, чем сейчас. Как и все постройки на Фаундерс-стрит, его строили из булыжника, и занимал он примерно ту же площадь, которую сейчас занимает гостиная и прихожая». С таким же успехом он мог озвучивать документальный фильм об исторических застройках. Он продолжал: «То, что мы видим сейчас, появилось лишь спустя сто пятьдесят лет, когда праправнук Мишеля, Родерик Мишель Сирс, задумал перестроить дом предков, дабы он соответствовал его статусу самого богатого человека города. Он нанял группу рабочих, и то, что однажды было звеном в цепи однообразных каменных домов, стало самым большим и роскошным домом в округе. С момента своей постройки этот дом называли домом Мишеля. После преобразований Сирса он стал называться домом Сирса, а один местный остряк окрестил его «Тадж Мишель».

На этом и завершается история этого места. Томас Бельведер провел в доме лето 1953-го. Существуют доказательства, что именно тогда он начал писать свою картину «Мрачное празднество». Последняя владелица, женщина по имени Нэнси Милон, скончалась в доме престарелых во Флориде в 58-м; у нее не было родственников, которые могли бы унаследовать дом, приходящий уже в то время в негодность. Историческое общество гугенотов хотело выкупить дом и передать его музею, но, по причинам мне неизвестным, этого не случилось. Дом разделили на десять квартир и сдали в аренду студентам колледжа. Это было в шестидесятых, так что, можешь себе представить, стены этого дома повидали немало. Когда мы с Джоан приехали в город, дом совсем пришел в упадок. Его содержание требовало непрерывных и значительных усилий, но, поскольку комнаты сдавались в аренду студентам, владельцы не сильно себя утруждали. Мы получили этот дом за бесценок; считай, что даром. Но за время ремонтных работ нам, однако, ни разу не попадалось ничего необычного: никаких потайных ходов, ни одного бетонированного скелета в стене, никаких индейских захоронений в подвале.

Странно, что тогда мы даже не подумали о Теде. По крайней мере я. Несмотря на мою неспособность оставить проклятие Роджера в прошлом, мне и в голову не пришло, что эта странная ночь могла случиться из-за того, что Роджер произнес: «Мы больше не одной крови».

* * *

После того, как мы оба пришли к мнению, что у нас не получится так быстро найти объяснение произошедшему, мы решили отправиться в постель. Оставаясь в гостиной, в окружении всего этого пространства, я ощущала себя ужасно беззащитной, уязвимой, как на ладони, и Роджер, уверена, тоже. В кровати, под одеялом и под боком у Роджера, легче не стало. Сон все не шел, и, пока я лежала, стараясь сосредоточиться на своих мыслях и храпе Роджера, меня окружал Дом. Не так, как в гостиной. Ощущение было, скорее, обычным – обычно необычным, в отличие от ужасающе необычного, – и это было похоже на ощущение, когда после ледяной стужи улицы тебя встречает жар комнаты. Тогда я знала лишь то, что это ощущение – начальная точка отсчета шкалы, которая доходила до бог знает каких значений. По меньшей мере, до тревоги – страшной тревоги – и, вероятно, выходящих за ее пределы чувств. Я не надеялась, что смогу уснуть до рассвета, что усну вообще, но, пока лежала, ощущая сгустившийся вокруг меня Дом, я, по-видимому, начала погружаться в его пучину, а затем наступило утро.

Знаешь, что самое невероятное во всем этом? Следующим утром, когда мы проснулись, я была… Не сказать, что счастлива. Больше всего я чувствовала облегчение. Я долгое время… Беспокоилась, так сказать, за свое психическое здоровье. Попробуй рассказать врачам о том, что видишь настолько реальные видения, что можешь в них перемещаться, и сразу же в диагнозе получишь какой-нибудь психоз. Или опухоль мозга. Но тогда… Тогда все случилось снова, но не со мной одной. Да, знаю, мои видения и видения Роджера отличались, но ты понимаешь, о чем я. Как бы меня ни тревожила перспектива того, что все произошедшее могло оказаться реальностью, мысль о том, что мои опасения касательно душевного состояния не подтвердились, утешала.

В последующие дни Роджер рылся в архивах, пытаясь найти какие-нибудь зацепки в деле о нашей Общей Странности. А мне надо было закончить вести летние курсы. Поиски, если можно так выразиться, не увенчались успехом, и вся найденная информация была несущественной. Согласно колонке происшествий в газете «Гугенот Трампет», – по сути, приукрашенная колонка светской хроники, которая, на удивление, просуществовала довольно долгое время (бо́льшую часть девятнадцатого века), – пара рабочих, нанятых Родериком Сирсом для расширения дома до его нынешних размеров, имели «таинственное происхождение», в связи с тем, что, как писал журналист, демонстрировали «странные манеры и обычаи». В чем заключались эти странные манеры и обычаи, журналист уточнять не стал, но описание было похоже на попытку скучающего писателя вдохнуть жизнь в свой в целом скучный репортаж, апеллируя к американской ксенофобии. Из чистого любопытства я постаралась узнать, что это были за люди, какой частью дома они занимались, но мы ничего не смогли найти. Должно быть, журналист их выдумал.

Вторую предположительную зацепку Роджер обнаружил в одном из писем Томаса Бельведера. Через два года после проведенного в доме лета Бельведер упоминает испытанные «необычные» ощущения. Он не стал вдаваться в подробности относительно характера этих ощущений – хотя добавил, что они «явно способствовали вдохновению определенного рода», – ни в этом письме, ни в каком-либо другом. Роджер дошел даже до того, что позвонил заведующей специальным хранилищем в Стэнфорде, в котором находились письма Бельведера, и попросил ее их просмотреть. Что она и сделала, но результат был тем же. К этому времени мои студенты получили последние оценки, и я присоединилась к Роджеру, занявшемуся картинами Бельведера, особенно его серией «Мрачное празднество», которую тот начал писать еще в Доме и завершил вскоре после того, как съехал. Ты видел их? Я никогда не была фанатом Бельведера – какой-то псевдо-Джексон Поллок, – но я изучила его четыре картины вдоль и поперек, будто потолок Сикстинской капеллы. Нравиться они от этого мне больше не стали, но одна из них, вторая, привлекла мое внимание. На фоне – черные и ярко-синие квадраты, расставленные на подобии шахматной доски. Поверх них Бельведер поместил силуэт дома, нарисованный множеством волнистых белых и желтых линий. Внутри, если так можно выразиться, находились всякого рода завитки и петли темно-зеленого и фиолетового цвета. Бельведер расположил фон, шахматную доску, таким образом, что клетки встают на места окон. Очертания дома на картине не совпадали с нашим Домом. Один угол отсутствовал, другой был лишний, поэтому неудивительно, что никто не смог установить связь между картиной и Домом, – никто, я проверяла, – но это был тот самый дом. Глядя на раскрытые страницы библиотечной книги по Бельведеру, я ни на секунду не сомневалась, что это мой Дом. Неровные очертания, отсутствие углов и окон или их присутствие там, где их быть не должно, – я ощущала Дом совсем не таким, но они были очень похожи. Надеюсь, ты понял, о чем я. После того, как я полтора дня потратила на исследования этой картины, рассматривая ее, пока она не отпечаталась в моем мозгу, я пребывала в полной уверенности, что Томас Бельведер столкнулся с переживаниями, подобными нашим. Аналогичными.

Конечно, поскольку у меня не было ничего, кроме картины и строчки из письма, мое убеждение было совершенно бесполезным. Я написала электронное письмо биографу Бельведера в надежде, что она сможет предоставить мне какую-либо информацию. Может, существовало какое-то письмо, которого не было в архиве, или он что-то упоминал в интервью. Безрезультатно. Я дошла до того, что написала вдове Бельведера. Она все еще жива, ей девяносто четыре года, и живет она в Провинстауне. Ответ пришел незамедлительно. В нем, однако, сообщалось, что больше она не отвечает на вопросы о своем покойном муже, и по любым вопросам мне стоит обращаться к его биографу.

Вот так я нашла достаточно убедительное доказательство того, что, по крайней мере, еще один человек был свидетелем странных явлений, происходящих в доме, но ничего не могла с этим поделать. Из биографии я распечатала фотографию Томаса и Виолы Бельведер. Она была небольшой, стандартного размера. В первые дни своего расследования я приклеила ее к экрану компьютера на скотч. А затем все чаще и чаще, вместо того, чтобы посвятить свое время отрабатыванию обнаруженных зацепок, я подолгу смотрела на снимок, будто ответ, который я искала, содержался в его черно-белых глубинах. Фото было сделано весной 1955-го, через год после летнего пребывания Бельведера в Доме. Он и Виола были на приеме в Принстоне. Не знаю, видел ли ты Бельведера. Он был среднего роста, худощавый, с назревающей тучностью, проявляющейся в растягивающем рубашку животе, который остальное тело пыталось догнать. Большую часть своей жизни он носил длинные, чуть подкрученные вверх усы и короткую стрижку. Не самое благовидное сочетание, по моему мнению, но, кажется, этим он пытался добавить изюминки своему в остальном непримечательному лицу. Виола, однако, притягивала взгляд. У нее были сильные черты лица: темные глаза, римский нос, полные губы, острый подбородок. По отдельности любая часть ее лица была бы чрезмерной; но вместе они уравновешивали друг друга. Она была старше своего мужа на десять лет; но он был одет в темный костюм с узким галстуком, который, казалось, неспешно душил его, а на ней было черно-белое платье, взятое, казалось, прямо из гримерки «Шоу Дика Ван Дайка», и по этому снимку можно было предположить, что между ними был едва ли год разницы.

Я собиралась связаться с кем-нибудь, кто жил в доме – со студентами, которые жили тут в шестидесятых, – но дальше неловкого разговора с доктором Салливан дело не зашло. Я не знала, как начать. Все же нельзя взять и спросить человека, не сталкивался ли он со сверхъестественными силами. Нет, конечно, можно, но тогда он подумает, что ты – псих. Десять минут я интересовалась у нее, не замечал ли кто-нибудь из ее семьи что-нибудь странное, пока они жили здесь, что-нибудь необычное, из ряда вон выходящее. Она повторяла: нет, нет, ничего подобного, а потом, потеряв терпение, потребовала объяснений. «Радон», – ответила я. Первое, что пришло на ум. Мы не очень хорошо себя чувствуем в последнее время, продолжила я, и, боюсь, все дело в радоне. Как же мне повезло, что я могу поговорить с тем, кто хоть что-то знает об отравлении газом! Мне пришлось выдумать целую историю фальшивых симптомов у меня и Роджера. Под конец разговора она настоятельно советовала нам пройти полное медицинское обследование. Я не хотела ей врать, но, по крайней мере, из списка причин нашей Странности я могла вычеркнуть радон.

* * *

Пока я была всем этим занята – поверь мне, ни один кандидат наук так не трудится над своей диссертацией; почти две недели я только этим и занималась: по уши погрузилась в изучение фактов из жизни Томаса Бельведера и абстрактного импрессионизма, – Роджер в это время преследовал другую цель. В первую неделю он взял на себя сбор информации о Доме, но, как только я смогла взяться за наше расследование всерьез, он перестал принимать активное участие, а потом и вовсе забросил это дело. Я этого даже не заметила. Хотя, нет, я соврала. Заметила, но не придала этому никакого значения. Он, как правило, просматривал материалы быстрее меня. Значит, в своих исследованиях он зашел в тупик. И наверняка у него были и другие собственные проекты, к которым он решил вернуться. Если бы я не была так увлечена изучением дома как структурного воплощения женского архетипа, я, скорее всего, обратила бы внимание на огромные конверты, которые начали приходить один за другим, или рискнула бы подняться на третий этаж и поинтересоваться, чем он занят в своем рабочем кабинете часами напролет.

Если честно, то я проводила время в окружении книжных шкафов не только из-за нашего расследования. С тех самых пор, как произошла Общая Странность, Дом стал казаться… Неопределенным. Как будто невидимый дом – тот, который я едва ощущала, – стал ближе. Не намного, но достаточно, чтобы окружавшие меня стены и пол под ногами казались тоньше. Я сидела на кушетке в библиотеке, в сотый раз просматривая биографию Бельведера, облепленную гирляндой разноцветных стикеров с заметками, пытаясь выжать последнюю каплю смысла из засушенных фактов и деталей, и несмотря на мою увлеченность – нет, почти из-за нее – я чувствовала, как Дом… Переливался, словно огромный мыльный пузырь. Стоило мне опустить ноги на пол, как весь дом, несомненно, лопнул бы, открыв взору… Не знаю, что именно. Может, ничего. Знаешь, сидишь в одиночестве, в голову всякое приходит. Какая-нибудь странная мысль, которую не прогнать. Поэтому я предоставила Роджера самому себе. Это было ошибкой.

Не только потому, что он все больше и больше времени проводил в своем рабочем кабинете – так случалось, когда он с головой уходил в очередную книгу или статью, – и не мне было его упрекать после того, как я провела почти четырнадцать часов подряд в библиотеке на втором этаже дома, раскинув вокруг компьютерного стола найденные материалы по Бельведеру. Нет, дело было в том, что, когда мы все-таки виделись, когда он приносил мне обед или ужин, – а приносил он почти каждый день, – или ждал, когда я приду в кровать, – а это делал он все реже и реже, – он выглядел все более и более неспокойным. Подавленным. Он наклеивал улыбки. Подпрыгивал от неожиданности, когда я пыталась приобнять его со спины. Если я брала его за руку или клала руку на его плечо – ну, знаешь, как обычно касаются друг друга супруги, – то словно прикасалась к высоковольтному проводу. В воздухе витал запах озона. В течение нескольких дней после Общей Странности я взяла на заметку изменения в его поведении. Произошедшее не повлияло на меня так, как на него, но я не была закоренелым рационалистом, как Роджер; однако же, я закапывалась в книги, так что, может быть, все-таки повлияло.

С каждым днем Роджеру становилось все хуже. Пару раз я прямо спрашивала его, что случилось, но он качал головой и уходил из библиотеки. Еще пару раз – в библиотеке и на кухне – он начинал мне что-то говорить, но замолкал, не закончив предложения. В ту, вторую, неделю, когда мое исследование было в самом разгаре, я продолжала себе обещать, что собираюсь разобраться, что происходит с Роджером. Что вызвало эти изменения. Я не собиралась сидеть сложа руки, как тогда, когда он облажался по полной в университете. Но сначала мне нужно было закончить статью. Возможно, мне стоило уйти, сбежать, вместо того, чтобы каждый день уединяться в самом сердце опасности. Не буду говорить, что не сделала этого, потому что не хотела оставлять Роджера. Это неправда. Я знала: он никогда не согласится покинуть Дом, как бы плохо ему в нем ни было. Но, как бы странно это ни звучало, я тоже не рассматривала вариант с переездом. Не знаю, смогу ли объяснить, но будто то самое чувство, которое могло заставить меня с криками выбежать из дома, удерживало меня на месте.

В ту, вторую неделю кое-что произошло. Я лежала, свернувшись калачиком на диване, читая эссе Дерриды, о котором я прочитала в другой статье; я решила, что оно может быть полезным, но в итоге мое занятие можно было сравнить с попытками продраться через густые заросли. Нет, статья была не о Бельведере. А об Антонене Арто. Я запутывалась в обыкновенном предложении, перечитывая его снова и снова, стараясь извлечь из него хоть какой-то смысл, и расстроилась до такой степени, что хотелось отбросить страницы в сторону и больше к ним не возвращаться. Был вечер, около одиннадцати, а я без остановки работала с семи утра, и от этого было не легче. Я пыталась делать заметки, но из предложений они превращались в отдельные слова, а потом остались одни вопросительные знаки. Когда я добавляла еще один вопросительный знак к ряду других, я заметила фигуру, стоящую в дверях. Я решила, что Роджер наконец-таки пришел поговорить со мной, и сердце радостно екнуло.

Ты уже догадался: я подняла голову, но в двери никого не было. Я едва испугалась. Мне показалось, что я увидела Роджера, вот и все. Но постепенно я начала задаваться вопросом, вспоминая то, что мне привиделось: почему я решила, что это Роджер, если фигура была намного выше его? И еще кое-что: фигура в двери была темной, словно скрывалась в тени. Да, я вспомнила ту ночь в своей квартире, когда я увидела нечто у себя за спиной. Но в этот раз все произошло быстро и неоднозначно, а не как на моей старой кухне в три часа ночи, но как только я начала сравнивать эти два случая – и вероятность того, что я закончу-таки Дерриду существенно уменьшилась, – то обнаружила, что у этих двух случаев есть кое-что общее, и это заставило меня понервничать. В доме было тихо. Я слышала, как Роджер расхаживает по комнате наверху; до меня донесся разговор двух прохожих с улицы. Под покрывалом тишины – или рядом с ним – маячило мое ощущение Дома, едва касаясь кожи. Погружаясь в тишину и ощущения, я чувствовала себя по-другому. Не чувство, не осознание того, что кто-то или что-то стояло или не стояло в дверном проеме, а отсутствие этого осознания, положительное отсутствие, возникшая нехватка. Но и ее было достаточно для того, чтобы я захотела провести ночь в библиотеке, вместо того, чтобы подвергнуть себя опасности и выйти за дверь, в коридор, ведущий в спальню. Я не хотела идти туда, где стояла эта темная фигура. Пытаясь отсрочить этот момент, я листала введение Дерриды, сверялась с алфавитным указателем, но, в конце концов, решилась выйти. Я совсем не хотела, но вышла из библиотеки и вздрогнула, когда переступила порог. В коридоре было темно. Шагая по коридору, я уловила какой-то звук. Настолько слабый, что он терялся в шорохе моих носков по полу. Я остановилась, прислушалась. Ничего. Решила выждать еще немного, но, что бы там ни было, оно замолчало. Я поспешила в ванную. Это ведь были не слова, да? «Кровь», «мучения», «что угодно»? Нет.

* * *

К концу двух недель беспрерывных исследований стало совершенно ясно, что тайны Томаса Бельведера останутся неразгаданными. Я продержалась еще один день, заканчивая читать оставшиеся статьи и забивая в интернет пришедшие в голову идеи, но, по большей части, я просто не желала так рано сдаваться. Уже к концу первой недели стало понятно, что ничего нового мы так и не узнаем. Но продолжали тешить себя надеждой: а вдруг где-нибудь в этих книгах и статьях содержится подсказка, и только мы сможем ее найти? Признак настоящего ученого, верно?

В своих поисках этих несуществующих подсказок я упустила очевидные симптомы ухудшения состояния Роджера. Пока я читала последнюю распечатанную статью – статья Харлоу о Бельведере и рассказе Г. П. Лавкрафта «Грёзы в ведьмовском доме», – пока я возвращала стопки книг в библиотеки университета штата Нью-Йорк и университета Пенроуз, выбираясь, наконец-то, из дома, состояние Роджера становилось все хуже и хуже. Он больше не готовил. Он привозил завтрак из закусочных, а обед и ужин заказывал на дом из китайских и итальянских ресторанов. Как только еду доставляли, он уносил свою порцию в кабинет, по пути стуча в дверь библиотеки и объявляя блюда, ожидающие меня на кухне. Он перестал регулярно бегать и ходить. Из комнаты он выходил только в уборную, за едой и в спальню, куда он не возвращался до самого раннего утра. Когда я просыпалась, он был уже в своем кабинете. Однажды он вовсе не пришел: либо ночевал наверху, либо проработал до самого утра. Я старалась не делать поспешных выводов – так я себя успокаивала, – может, ему пришла в голову какая-то гениальная идея. Но все, что я делала, – это оттягивала неизбежное. Я боялась, что может случиться, если я потребую у Роджера объяснений. Я боялась, что ему понадобится серьезная психиатрическая помощь, и не имела ни малейшего понятия, как убедить его обратиться за ней, или, если он откажется, обеспечить ее оказание. Среди трудностей, с которыми, как я думала, могу столкнуться, когда мы сошлись с Роджером, не значилась потеря рассудка, и смириться с этой мыслью было тяжело. Как же это в духе девятнадцатого века. Правда, обычно сумасшедшей была женщина, и жила она где-нибудь наверху. Безумная на чердаке, верно? Если же из ума выживал мужчина… Что ж, ему чердака не доставалось.

Когда Роджер показал мне, чем занимался в своем кабинете, лучше не стало. В день, когда я вернула последнюю книгу по Бельведеру в библиотеку и отложила все свои записи на будущее, он попросил меня подняться к нему на третий этаж. Я сидела на кухне, доедая свой поздний завтрак, листая последний номер журнала «Нью-Йоркер». Роджер только вышел из душа – волосы были еще влажными, – и на нем были чистые джинсы и сине-оранжевая толстовка с эмблемой университета.

– В чем дело? – уточнила я.

– Обсудим, когда ты придешь в кабинет, – ответил он, и прежде, чем я успела поинтересоваться, почему мы не можем поговорить на кухне, пока я доедаю оставшуюся половину омлета, ушел. Я услышала, как заскрипела лестница.

Должно быть, я просидела за столом еще минут пять или десять. Я хотела доесть свой завтрак, и не была уверена, что хочу подняться в кабинет Роджера. Напряженность исходила от него словно жар от лампы в солярии. Я не боялась, что он накинется на меня, или что-то в этом роде. Я хорошо его знала, и Роджер был совсем не таким, и, в любом случае, я столько раз уделывала его в армрестлинге, что если бы дело дошло до драки, то с легкостью надрала бы ему задницу. Но тогда… Ни с того ни с сего, его кабинет стал… Олицетворением всего того, чем занимался Роджер всю неделю, и я не могла решить, хочу ли я знать, чем именно. Помыв и вытерев посуду, я стала смотреть в окно кухни. По Фаундерс-стрит шла женщина с ребенком, с такой спортивной коляской с большими колесами. На ней был темно-бордовый спортивный костюм и белые кроссовки; волосы были убраны за темно-бордовую и белую повязку. Она была на приличном расстоянии, так что сказать наверняка я не могла, но, кажется, она была моего возраста. Ребенка я не видела. Я опустила голову и поняла, что, сама того не осознавая, положила руки на живот. Женщина с коляской прошла мимо Нидерландской реформатской церкви, а затем повернула на дорогу, ведущую к дому Эдди и Харлоу. Как только она скрылась из виду, я покинула кухню и начала взбираться по лестнице.

По пути на третий этаж, вдоль стен, выкрашенных Роджером и его студентами в бледно-желтый, мимо фотографий Теда, которые я развесила, мимо зеркала на лестничном пролете между вторым и третьим этажом, я явственно ощущала, в каком месте Дом… сгущался. Стоило мне ударить по нему молотком, я бы обнаружила не доски, провода и трубы, а темноту, проход неизвестно куда. На мгновение мне показалось, словно что-то прижалось к другой стороне стены, вслушиваясь, как я прохожу мимо. В памяти всплыло лицо Роджера, такое же огромное, как то, которое я увидела в тот день в своей квартире, и в моем воображении кровь с физиономий стекала на штукатурку. Дом, который мне впервые привиделся тогда, когда у меня случился выкидыш, казался мне теперь не символом, а… Не знаю, может, диаграммой.

За прикрытой дверью кабинета Роджера я остановилась, прочистила горло и позвала:

– Роджер?

– Заходи, – отозвался он.

Я толкнула дверь. Роджер стоял в паре шагов от меня, опустив голову и сцепив руки за спиной. Должно быть, он какое-то время держал эту позу, поскольку я не слышала никакого движения, пока поднималась. Вероятно, последние десять минут он так и стоял. «Что за сцена», – подумала я, хотя Роджер никогда не упускал шанс устроить представление. Они доставляли ему удовольствие. Я была так обеспокоена его положением, что мне потребовалась минута, чтобы понять, во что превратился его кабинет.

Он был небольшой. Наша спальня была раза в два больше, а гостиная – в четыре или пять. Когда мы переехали, он обустроил его в точности каким он был до отъезда; его кабинет никогда не был пустым. Справа, прямо у входа, стоял довольно скромный письменный стол с компьютером. В середине комнаты находился большой, тяжелый дубовый стол, на котором он раскладывал материалы, необходимые для его начинаний. У этого стола был свой стул – память о старой кухне, – который скрипел и шатался, грозясь развалиться каждый раз, как кто-либо на него садился. Он любил усаживаться за этот стол и делать обширные заметки – их, скорее, можно называть черновиками. Слева стоял диван, на котором Роджер мог сидеть и читать. Диван можно было разложить, и на нем… А, эту часть истории ты уже слышал. Все пространство от пола до потолка занимали книжные шкафы, большая часть которых была заполнена книгами о Диккенсе, собранными Роджером за всю его жизнь, включая первые издания почти всех романов. Окно прямо напротив двери выходило на заднюю лужайку. Пустого места было не найти. Над столом Роджер повесил огромную доску, на которую крепил фотографии и открытки, на большей части которых был изображен Диккенс и его друзья. На книжные полки он прикрепил скотчем несколько плакатов и листовок, так или иначе связанных с ним самим: проведенные лекции, выступления с докладами на конференциях, опубликованные книги. Полагаю, он имел право на каплю тщеславия.

Но все изменилось. Все оставалось на своих местах – на первый взгляд, – но каждый свободный сантиметр кабинета был завешан картами. Я сразу же узнала место. А как иначе? За последние годы мы столько раз видели полуовал Афганистана по новостям и в газетах, что наизусть выучили его форму. Слева от окна висела громадная карта, полностью скрывавшая за собой книжный шкаф, к которому была приклеена. Она была похожа на карту из специального выпуска «Нэшнл Джеографик» и показывала не только местность и поселения, но и места всех американских сражений в недавней войне. Территория была окрашена в серо-бурый, границы очерчены белым и, вокруг него, желтым. Страны вокруг были пустыми, белыми пятнами. Роджер что-то написал на карте. Мне не удалось рассмотреть с порога, но я видела, что записи сгрудились у Кабула, который он обвел черным маркером. Нет, не кругом, – спиралью, конец которой спускался в город.

В кабинете были и другие карты – разные виды карт, – которые свисали со шкафов подобно бумажным занавескам. Но ни одна из карт не была больше той, что висела напротив меня. Некоторые были около метра в ширину, но большую часть, казалось, Роджер отксерокопировал из учебников. Там была и еще одна карта Афганистана, рядом с картой высот и глубин в проекции, – как она называется? Карта Меркатора? Одна карта показывала годовое количество осадков; другая – распределение основных сельскохозяйственных культур; третья – плотность населения. На карте побольше страна разбивалась на племена и этнические группы; на еще более крупной карте отмечалось изменение границ государства за прошедшие века. Группа небольших карт демонстрировала границы страны в определенное время. Некоторые карты были снимками со спутника, на которые наложили границы; другие, казалось, нарисовали британские картографы во времена расцвета империи.

Среди изображений Афганистана затесались и листочки бумаги. Тоже карты, как я потом поняла, но не могла сказать, чего именно. Представлены они были схожим разнообразием, различными критериями, в различных состояниях. А затем я увидела слово «Кабул» в верхней части одной из них. Каждая из карт была исписана Роджером тремя или четырьмя разными чернилами. На некоторые карты он налепил наклейки – такие круглые, которые используют для ценников на блошиных рынках или церковных ярмарках, – их он использовал, чтобы закрепить нити, ведущие от одной карты к другой. По два-три цветных стикера висело на каждой карте Кабула, и еще больше было приклеено к оставшемуся свободному месту на полках.

И это еще не все. Стол в центре комнаты был завален книгами, почти в каждом названии было слово «Афганистан»; пару книг с названиями «Современная армия» и «Отряд специального назначения: История создания». Между книгами виднелись манильские папки, набитые листами. Полдюжины потрепанных блокнотов соперничали со стопкой цветных фотографий. На тех, что я видела, были изображены улицы, как я поняла, Кабула.

Все это не укладывалось в моей голове. И я еще не упомянула про письменный стол и стопку книг на диване. Я сказала:

– Роджер.

Он поднял взгляд и произнес:

– Тебе, несомненно, интересно, что все это значит.

Он не был похож на безумца. Я кивнула.

– Я провел свое небольшое собственное расследование…

– Я заметила.

– …и готов заявить, что знаю, что случилось с нами три недели назад.

– Хорошо, – ответила я.

– И ты ничего не хочешь спросить?

В этом не было необходимости. В ту самую секунду, когда я поняла, что за карта висит напротив меня, я знала. Я сказала:

– Ты думаешь, это Тед? Ты считаешь, что нам не дает покоя призрак Теда?

Роджер улыбнулся.

– Ты всегда была моей самой способной ученицей. Я бы не стал использовать слова «не дает покоя», поскольку они подразумевают нечто более зловещее, чем то, с чем нам пришлось столкнуться. Я бы предпочел сказать, что Тед пытается связаться с нами.

– С чего ты это взял?

– Нет никаких сомнений, что наша, выражаясь твоими словами, Общая Странность имеет сверхъестественную природу. Я рассмотрел все рациональные объяснения, и ни одно из них не представляется мне удовлетворительным. Учитывая сверхъестественный характер произошедшего, мы должны поставить перед собой вопрос о его первопричине. Наиболее очевидным виновником является Дом; однако, погрузившись в его историю, я вскоре убедился, что зашел в тупик. Я не ошибусь, если предположу, что твое более глубокое исследование подтверждает мое заключение?

– Я не обнаружила ничего стоящего.

– Как только мы исключили Дом, наш взгляд должен обратиться на тех, кто испытал Странность. Ничего из твоей короткой жизни не могло бы стать объяснением случившегося, потому единственным оставшимся вариантом являюсь я. Что в моей жизни подойдет под определение сверхъестественного? Только одно: Тед.

Доводы он излагал в той же манере, с какой высказывал свою интерпретацию отрывка из книги. Я ответила:

– И ты думаешь, что Тед… пытается с нами связаться.

– Именно.

– Зачем?

Быстрый, как пролетающая за окном птица, взгляд, в котором боль смешалась со страхом, промелькнул в глазах Роджера.

– Потому что, милая, – произнес он, – я – его отец. Разве он не хотел бы связаться со мной?

Момент настал.

– Кажется, – начала я, – в вашу последнюю встречу ты отрекся от него.

Его передернуло:

– Да, отрекся.

Я молчала.

– Я совершил ошибку, – наконец, сказал Роджер. – Во мне говорила злость.

Знаешь, мы ведь тогда впервые заговорили о его отречении от Теда. Не говоря уже о том, что тогда он впервые признал свою ошибку. Пожалуй, при других обстоятельствах это стало бы важным событием. Тогда оно, конечно, было значительным, но его значение затмевалось контекстом ситуации. Я сказала:

– Ты был зол. Может, Тед это знал. Но ты так и не забрал свои слова обратно. Тед решил, что больше ты не считаешь его своим сыном. Я не хочу тебя обидеть, но с чего бы ему думать по-другому? Откуда он может знать, что он может обратиться к тебе – к нам?

Нахмурившись, Роджер ответил:

– У меня с Тедом есть незаконченное дело.

– Ну, – ответила я, – может, и есть. Но я не… Не знаю, лично я так не думаю. Тогда к чему приплетать меня? Или Тед пытается связаться со мной, заставляя меня чувствовать движение дома?

– Понимаешь, я не могу сказать с полной уверенностью, но осмелюсь предположить, что твои ощущения являются побочным эффектом от усилий Теда установить со мной контакт.

– Тогда почему они начались сразу, как я ступила в этот дом?

– Потому что, – ответил Роджер, – Тед пытался достучаться до меня с тех самых пор. Вероятнее всего, даже еще раньше. Ты вошла в дом в тот самый момент, когда у него это, наконец, получилось; точнее, когда его попытки начинали увенчиваться успехом. Должно быть, Дом неведомым образом оказал поддержку его усилиям; длительная связь с Тедом – с нами – помогла ему сосредоточить поток энергии. В конце концов, ты же никогда не замечала ничего подобного в свои предыдущие визиты. Как помнится, во время нашей тайной встречи ты ни словом не обмолвилась об этом.

– Так и есть, – призналась я. – А зачем все эти карты?

– Все, что ты здесь видишь, – ответил Роджер, – отражает мое желание понять смерть Теда. Если я хочу достигнуть того места, в котором он сейчас находится, то мне крайне важно узнать как можно больше об обстоятельствах, при которых он… покинул нас.

– Где же он, по-твоему? Все еще в Афганистане?

Роджер покачал головой.

– Не могу сказать наверняка. Хотя Кабул для Теда является таким же значимым местом, как и его… Назовем это его моментом вступления в загробную жизнь. Меня вряд ли можно назвать экспертом в данном вопросе, но предположу, что в данный момент Тед находится в месте, которое тибетские буддисты называют «бардо» – своего рода вестибюль жизни. Предполагается, что в этом месте человек отдаляется от мира иллюзий и уходит в вечность; однако случается, что душа человека оглядывается назад, на жизнь, оставшуюся позади.

– Тибетские буддисты?

– За последние недели, – ответил Роджер, – я ознакомился со многими религиозными традициями в надежде, что одна из них даст нам ключ к разгадке. В южном баптизме моих родителей и семьи мало что говорится о призраках и потустороннем. Существуют предостережения и похвалы для душ в раю, сожаления и искушения для душ в аду, но не более того. Как правило, фундаменталистские ответвления христианства не предполагают ничего за пределами того, что прописано в Библии. Католики, англиканцы и лютеране в этом смысле мыслят шире, но лишь предупреждают о демонах, которые маскируются под усопших. В целом христианская традиция очень сильно нервничает при появлении любого намека на то, что после смерти нас ждет что-то большее – или меньшее, тут уж как посмотреть, – чем те морковки на палках, которыми церковь завлекает своих последователей. Неспособность самой близкой мне веры указать местопребывание моего сына вынудила меня обратиться к другим источникам. Так я и вышел на тибетских буддистов.

Судя по описанию, бардо очень сильно напоминало Чистилище, но тогда у меня не было времени на продолжительные теологические дебаты. Вместо этого я сказала:

– Понятно. Тед сейчас пребывает в бардо, пытается связаться с тобой, чтобы вы завершили ваши незаконченные дела, – чтобы вы примирились, – и ты бы со спокойным сердцем его отпустил. Я правильно поняла? И что мы знаем об этом бардо? Мы можем ему как-то помочь?

– Не уверен. Углубляясь в подробности смерти Теда, я надеюсь повысить свою восприимчивость к его попыткам. Постараюсь, так сказать, настроиться на его частоту. Сложно сказать, удается ли мне это, но начал я совсем недавно. Но считаю, что успех зависит по большей части от усилий с другой стороны, от души, о которой идет речь. И работаем мы по графику Теда.

– Ага, – хмыкнула я. А что еще я должна была сказать? Я прошла к дивану, заваленному шатающимися стопками книг, и осторожно присела на край. Роджер выжидающе смотрел на меня. Я знала: он ждал, что я вынесу какой-нибудь вердикт сказанному, этому безумному объяснению. Чего я не могла сделать. С точки зрения логики, это было полное безумие, но к тому времени логика и реальность остались далеко позади. Если Роджер бредил, то я поощряла его самым что ни на есть худшим образом: говорила с ним, обсуждая детали его фантазии, вместо того, чтобы отправить его к психиатру. Если это был не бред сумасшедшего… Послушай, я понимаю, вся ситуация может казаться тебе дикой, но я попала в самый эпицентр странности этого дома, как только вошла в него. Не знаю, насколько точной была теория Роджера, но она, по крайней мере, признавала мой опыт. Разве плохо, что Роджер хотел поговорить с сыном, помириться с ним? Разве это не нормально, с учетом всех обстоятельств? Люди скорбят по-разному. В чем отличие Роджера от человека, который каждый день ходит в церковь в надежде, что услышит голос близкого?

Роджер ждал ответа. Я сказала:

– И что дальше? Нанимаем медиума? Проводим сеанс?

Он выдохнул и расслабил плечи.

– Нет. Боюсь, всё как всегда. Надо копать глубже и ждать, пока что-нибудь не случится.

– А что должно случиться?

– Тед найдет способ связаться со мной.

– И?

– Предположительно, он сможет уйти в бардо. Обрести покой.

Примерно так все и закончилось. Когда я встала, чтобы покинуть комнату, Роджер, к моему удивлению, подошел и заключил меня в долгие объятия.

– Спасибо, – произнес он. – Я избегал этого разговора дольше, чем следовало. Я боялся, что ты не поймешь. Честно говоря, я боялся, ты решишь, что я впал в бредовое помешательство. Бывало, я и сам так думал. Я ценю проявленную с твоей стороны веру, и глубоко тебе благодарен.

* * *

Уверена, Роджер забрал бы свою благодарность обратно, если бы узнал, что через три дня я обратилась к психотерапевту. Визит этот, однако, ни к чему не привел, так что, может, я все-таки могла оставить ее себе. Я записалась к доктору Хокинс – психиатру, которого посоветовал мой гинеколог после выкидыша. Ее офис располагается на Фаундерс-стрит, в том красном кирпичном здании со старым кладбищем. Да, я тоже подумала: очень к месту. Самое смешное – в ее крошечной приемной висела репродукция одной из картин Бельведера, «Ночная переправа». Небольшой холст, где-то тридцать на пятнадцать. Томас то откладывал ее в дальний ящик, то снова брался за картину, и в целом работал над ней где-то двенадцать лет, начав спустя несколько месяцев после пребывания в нашем доме, а потом полностью забросил это дело в шестидесятых. Я читала, что критики называют эту картину разминкой, отвлечением от более серьезных проектов. Она отличалась от других его полотен, и она мне очень нравится. Она не оставляет после себя тяжелого послевкусия, как основной массив его работ. Напоминает помесь кубизма и мультфильма «Луни Тюнз». Главным героем картины выступает черно-желтая воронка, стилизованный торнадо, берущий начало в нижнем левом углу и закручивающийся вверх по серовато-белому фону, увеличиваясь с каждым витком в ширину. Воронка представлена в поперечном сечении, будто зритель смотрит на нее сверху, но Бельведер нанес слишком толстый слой краски, и весь эффект теряется. Вокруг воронки находятся вплетенные в нее светлые, почти пастельные силуэты, которые выглядят как формы с тотемных столбов, как персонажи из детской книжки. Один из них напоминает орла или ястреба, другой вполне может быть рыбаком, есть и тот, который очень похож на большого и страшного серого волка. Надо полагать, Бельведер изобразил свой личный пантеон – по крайней мере, я так думаю, – но никто из исследователей не потрудился определить их прототипы. Этим я и решила заняться, пока сидела в приемной, гадая, не предаю ли я Роджера своим поступком.

Нет, забудь. Я знала, что предала его тем визитом. Вопрос состоял в степени тяжести, и я… Мне казалось, что я должна была это сделать, должна была перепробовать все возможные варианты. По дороге я уже представляла, каков будет вердикт, но повторяла себе, что, может, заключение специалиста меня удивит.

Этого не случилось. Она высокая – доктор Хокинс, – высокая и худая. Настолько, что видно все ее суставы. У нее огромные руки и стопы. Когда она вышла поприветствовать меня, я почувствовала себя ребенком, который пожимает руку взрослому. Ее волосы были заплетены в косу, болтающуюся за спиной, а на глазах были эти очки-кошечки, которые, как она думает, смотрятся очень модно, но на самом деле делают из нее мамашу из телешоу пятидесятых. На ней было тускло-красное бесформенное платье и длинное ожерелье из черных бусин – видимо, чтобы уравновесить косу. И как только мы уселись в ее кабинете, и она открыла рот, я уже знала, что не услышу ничего нового. Но решила: раз уж я пришла, почему бы и не поговорить с ней. Она настояла, чтобы я звала ее Ивонн, мол, так мне будет легче открыться. Не легче. Когда я иду к специалисту, я иду к нему, как к специалисту. Я не хочу, чтобы доктор был мне другом. Я хочу, чтобы доктор оставался моим доктором. То же самое и со студентами. Для них я не «Вероника», а «профессор Кройдон»; или «мисс Кройдон», если для них не принципиально наличие ученой степени.

Так вот, я сидела в кресле напротив доктора Хокинс, которое было далеко не таким удобным, каким, казалось бы, должно быть кресло в кабинете психотерапевта, и вкратце пересказывала все то, что я тебе уже поведала. Мой муж считает, что сын, от которого он отрекся, пытается заговорить с ним из загробного мира. Плату она брала по часам. Я рассказывала ей о самых значимых моментах, а она попутно задавала вопросы, и, когда я, завершив свой рассказ, сказала: «Вот, собственно, и все» – она ответила: «Хорошо» – и начала делать записи в блокнот, лежащий на коленях. Она писала минут пять, заполняя одну страницу за другой. Наконец, не поднимая взгляда от блокнота, она сказала:

– Поскольку с вашим мужем я не встречалась, то могу лишь делать некоторые предположения о его психическом состоянии. Важно, чтобы вы понимали это с самого начала. Я высказываю только свои предположения. Профессиональные, но все же предположения. Ваш муж, Роджер, пережил серьезную психологическую травму, вызванную смертью его сына. Смерть ребенка никогда не проходит бесследно для родителя, независимо от возраста ребенка и от того, насколько сложными были их отношения. Кроме того, в вашем случае роль сыграли осложняющие факторы. Роджер испытывал противоречивые чувства по отношению к Теду, вполне объяснимые тем, что вы мне рассказали об их прошлом, но, тем не менее, довольно неприятные для родителя. По мере взросления Теда эта противоречивая ситуация, вместо того, чтобы прийти к разрешению, обострилась, – питаемая, полагаю, неразрешенными проблемами Роджера со своим отцом, – а прямая конфронтация в вашей квартире позволила сдерживаемым эмоциям выплеснуться в форме гнева и физического насилия, достигнув своего апогея тогда, когда, по вашим словам, Роджер проклял Теда. Какое бы удовольствие не принесла подобная эмоциональная разрядка в краткосрочной перспективе – думаю, ваш муж чувствовал облегчение, как только высказал все эти чувства вслух, – спустя некоторое время она погрузила его в еще более сильное психическое состояние дискомфорта. А затем Тед – объект, десятилетиями вызывающий противоречивые эмоции, – был убит. Эта смерть подобна огромному черному магниту. Она притягивает к себе все эти сложные чувства и не отпускает их, тем самым значительно осложняя любые попытки Роджера совладать с ними. Как вам такая версия? Я вас еще не утомила?

Она подняла взгляд.

– Пока нет, – ответила я.

– Роджер должен найти способ смириться со своими чувствами к Теду, ведь даже если Тед мертв, то их отношения с Роджером все еще живы. Как вы и сами понимаете, ситуация довольно щекотливая. Эту проблему надо решать, причем чем скорее, тем лучше. Роджер мог выбрать благоприятный путь, поговорив с вами или с врачом, но он этого не сделал. Он мог прибегнуть к алкоголю или легким наркотикам, чего он, к счастью, тоже не сделал. Он мог найти творческую отдушину: записать свои воспоминания о Теде или обратиться к нему в письмах – такие упражнения я обычно советую в подобных ситуациях. Роджер выбрал не совсем схожий, но связанный с последним пунктом курс действий. Он придумал сценарий, который позволит ему достичь непосредственного разрешения внутреннего конфликта, а именно – сценарий, в котором Тед стал призраком. Интересно, что он создал ситуацию, в которой Тед преследует его. И в ней именно Тед является инициатором их примирения. То, что Роджер спроецировал свои самые глубокие желания на призрак своего сына, говорит о том, что даже в такой личной фантазии Роджер не способен в полной мере признать как свои действия, совершенные в прошлом, так и, полагаю, оставшиеся после смерти Теда чувства.

– Хорошо, – ответила я. – Роджер живет в своей фантазии.

Меня так и подмывало фыркнуть «Да ну?», но я сдержалась.

– Так что же будет дальше?

Доктор Хокинс развела руками.

– Не могу сказать точно. Пожалуйста, не забывайте, я мыслю гипотетически.

– Я понимаю, – сказала я. – Но я хочу услышать ваше мнение.

– Маловероятно, что Роджер сможет в одиночку справиться с этой фантазией. Я бы сказала, маловероятно в значении «невозможно». Судя по тому, что вы мне рассказали о состоянии его рабочего кабинета, он уже слишком многое вложил в созданный им сценарий, чтобы отказаться от него, не прибегая к помощи профессионала.

– Что, если он откажется от этой помощи?

– Фантазия будет продолжаться. Она может длиться долгое время, прямо пропорциональное тому, которое Роджер будет способен отрицать тщетность своих попыток связаться с Тедом. Со временем такие попытки могут привести к депрессии. Собственно, я бы сказала, что наверняка к ней приведут. Или могут вылиться в саморазрушающее поведение, которое я упоминала: алкоголь или наркотики. Вероника, я понимаю, как тяжело вам такое слышать, но, если не вмешаться сейчас, вашему мужу не станет лучше. На данный момент для него все это не может хорошо закончиться. Нельзя терять ни минуты. Разум – это тоже орган; чем раньше обнаружится проблема, тем легче ее лечить.

На этом наша консультация закончилась. Пока я выписывала чек, я спросила ее:

– А если бы я вам сказала, что считаю, что в фантазии Роджера что-то да есть?

– Что вы имеете в виду?

Я оторвала чек из чековой книжки и протянула его доктору Хокинс.

– Что, возможно, Роджера на самом деле преследует призрак его сына.

Она молча заполняла квитанцию, но я слышала, как крутятся шестеренки у нее в голове. Отдав мне квитанцию, она ответила:

– Тогда я бы сказала, что вы потворствуете воображению своего мужа. Возможно, из-за того, что чувствуете себя виноватой; считаете, что стали причиной последней ссоры Роджера и Теда. Я бы подчеркнула, что фантазия Роджера – всего лишь фантазия. Я бы повторила, что ситуация может закончиться очень плохо, и настоятельно бы порекомендовала вам самой обратиться за консультацией как можно скорее. Не хотите записаться на следующий прием?

– Нет, спасибо, – ответила я, складывая квитанцию в сумку.

– Вы уверены?

– Нет.

– Вероника, – начала доктор Хокинс, – не поймите меня неправильно, но мертвых стоит бояться. И я сейчас не о летающих белых простынях. Я говорю о потерях, и как они нас травмируют. Мертвые алчны. Всегда ненасытны. Они готовы забрать все, что мы можем им предложить, и этого все равно будет мало. Всегда будет мало. Двадцать лет назад моя сестра умерла от лейкоза, и я до сих пор скорблю о ней. Мертвые никогда не будут счастливы. С ними невозможно достигнуть какого-то загадочного понимания. Такое встречается только в фильмах и плохих книгах по самосовершенствованию. Прошу прощения за то, что мне пришлось прибегнуть к метафорам, но, надеюсь, теперь моя точка зрения вам ясна. Оставьте мертвых в покое и позаботьтесь о своей собственной жизни.

– А если мертвые только препятствуют этому? – спросила я.

– Для этого и существуют психиатры, – ответила она.

«А еще для того, чтобы сдирать по сто пятьдесят баксов в час», – думала я по дороге домой. За исключением слов доктора Хокинс о покойных в самом конце нашей встречи, я не услышала ничего удивительного или интересного. Не нужно быть дипломированным врачом, чтобы связать созданный Роджером сценарий с его потребностью разобраться в своих «противоречивых эмоциях». Как и не требуется большого ума, чтобы понять, что в своих действиях я, скорее всего, руководствуюсь чувством вины. Если уж на то пошло, то и без ученой степени понятно, что покойники беспощадны; хотя стоит отдать должное доктору Хокинс: эта мысль меня зацепила. Знаю, знаю. Чего я там сидела, если мне так не понравилось? Почему терпела до конца сеанса? Главным образом потому, что я хотела быть уверена, что этот вариант мне точно не подходит. Если бы случилось что-то еще, я бы не хотела сокрушаться: «Ах, если бы только я могла с кем-нибудь поговорить!» Но я нашла специалиста, ее совет оказался бесполезным, и я могла двигаться дальше.

Я хочу, чтобы ты понимал: я не отрицала того, что чувство вины – и Роджера, и мое собственное, – имело влияние на все происходящее с нами. Но оно было не единственным фактором. Поразмышляв над версией Роджера еще три дня, я не смогла прийти к определенному мнению. Если согласиться с тезисами, то теория была вполне логичной, но в том-то и дело, что я не могла с ними согласиться. Вдруг Томас Бельведер все-таки столкнулся с чем-то необычным в то лето, которое он провел в Доме? Конечно, поиск конкретных подтверждений привел меня в тупик, но нельзя же было полностью исключать эту возможность. Кто знает, что могло произойти в доме за эти годы, десятилетия? Да в нем, ради всего святого, жили студенты в шестидесятых. И с чего это Роджер взял, что в моей жизни не найдется объяснения произошедшему? Я тоже потеряла ребенка. Может, это его душа пытается связаться с нами. Учитывая все, что произошло между Тедом и Роджером – и между Тедом и мной, – призрак Теда представлялся более правдоподобным, чем призрак моего ребенка или какое-нибудь привидение, поселившееся в доме. Но я никак не могла отделаться от убеждения, что объяснению Роджера чего-то решительно недоставало, будто он упустил из виду самое важное и основное. Не скажу, что разделяла пессимизм доктора Хокинс по поводу мертвых, не совсем, но… Был Роджер, уставившийся в никуда, и его слова: «Ты опозорил и опорочил нашу семью», «Я отрекаюсь от тебя; я отказываюсь от тебя».

Да, мне и в голову не пришло, что рассказ Роджера кажется неполным, потому что он умышленно опускает некоторые детали… Но об этом позже.

Я дошла до лужайки. Остановилась и бросила взгляд на огромное здание, которое я считала своим домом; на это здоровенное место, где произошли важнейшие события моей жизни. Их было не так уж и много, и, я уверена, намного меньше, чем у Роджера, но достаточно, чтобы я ощущала с ним связь. Хоть и неприятную. Стоя там, у Дома, глядя в вечернее небо, на буйство белых облаков и отражение бронзового солнца в окнах, я думала о Роджере: как он проходил или пробегал мимо, останавливался, окидывал его взглядом, пока его пространственную сущность не сменяла временна́я, и перед ним возникал дом, в котором жили воспоминания о Теде.

Позади меня пронеслась и просигналила машина. Я подскочила и оглянулась. Это был Ламар, священник Нидерландской реформатской церкви, на своем «Сатурне». Я помахала ему в ответ и проводила его взглядом дальше по улице, до его дома рядом с церковью. К счастью, находилась она не близко, и он не стал останавливаться и спрашивать, чем я занимаюсь, потому что ответа у меня не было. Воображаю фантазии своего мужа? Интересно, если бы доктор Хокинс проехала мимо и заметила, как я стояла и рассматривала дом, выпрыгнула бы она из машины, чтобы оказать мне экстренную психологическую помощь на месте? Как там шутка? Мы не сходим с ума – мы из него вылетаем? Я направилась к входной двери.

Войдя в дом, я прошла на кухню, открыла холодильник, чтобы посмотреть, чем можно было поживиться, но почти ничего не нашла, кроме начатого жареного риса и курицы в цитрусовом соусе в картонных коробочках – держу пари, в китайском ресторане мы с Роджером висим на доске «Покупатели года», – так вот, пока я решала, хватит ли мне продуктов, чтобы приготовить красный карри, я думала о Роджере. Ты же бывал у нас на кухне, да? Там одни окна, и из-за этого температура градусов на десять ниже, чем во всем доме, особенно зимой. Подойдя к кухонному столу, я могла видеть лужайку, у которой стояла несколько минут назад. За последние три недели Роджер только лишь раз вышел на прогулку – в тот (или следующий?) вечер, когда я присоединилась к его исследованию нашей Общей Странности. Он отсутствовал несколько часов, бродил по улицам ночного города. Я представила, что он стоял на том же месте, что и я. Тогда не было луны, а свет исходил только от небольшой лампы в окне библиотеки. Дом скрывался в тени, местами его очертания сливались с ней. В ту ночь ему казалось, что дом увеличился в размерах, словно тень прибавляла ему объема, добавляла внушительности. Роджер засунул руки в карманы и со свистом выдохнул – так он делал, когда был особенно раздражен; старая привычка с детства, когда ему запрещали открыто выражать свои чувства. Подумать только, именно это место должно стать для него чужим: место, которое он восстановил собственными руками, свидетель его академических достижений, дом его семьи и его сына, Теда.

Мысль о красном карри вылетела из головы, и я стояла и смотрела на лужайку. Вместо вечернего солнечного света окна раскрасила темнота ночи. У меня всегда было живое воображение, так что увиденное не вызвало большого беспокойства. Моргнув, я вернулась к готовке. Окна были черными, в кухне было темно. Вздрогнув, я подняла глаза. На кухню опустилась ночь. Столовая слева от меня и прачечная справа были залиты солнечным светом. Кухня между ними погрузилась в безлунную ночь. Во двор хлынули тени. Небо над головой было усыпано звездами. Схватившись за столешницу, я зажмурилась и начала как можно медленней считать до десяти. Когда я снова открыла глаза, темнота продолжала давить на меня. Я издала звук – помесь смешка и чего-то еще, похожего на всхлип или стон. Невозможно. Должно быть, я все еще представляю себе прогулку Роджера. Если только это не была какая-то внезапная галлюцинация от наркотика, что было маловероятно, потому что самое тяжелое, что я принимала, – это марихуана, а марихуана не вызывает галлюцинаций. Либо это был первый симптом нервного срыва. Но если ты считаешь, что переживаешь нервный срыв, то это ли не доказывает его отсутствие? Если представшая передо мной картина снаружи была галлюцинацией, то весьма детализированной. Трава была короче, будто ее только что скосили. Деревья стояли голые, как в конце октября. Звезды были другими, не похожими на себя, сгруппированными в новые созвездия. Но крупицы любопытства быстро сменились страхом. Я не наблюдала за всем этим со стороны; оно исходило из того же самого места, что и все остальные странные происшествия. Я ощущала пространство по ту сторону окна так, будто в доме появилась еще одна огромная комната. Волосы на руках встали дыбом. Во рту пересохло. Я отпустила столешницу и подошла к окну. Знаю. Почему не побежала в другую комнату, не выбралась на солнце? Приближаясь к окнам, я чувствовала струящийся из них холод, остужающий воздух. Так холодно на кухне не было даже зимой. Так холодно, наверное, бывает в Антарктиде. Такой холод губителен для всего, кроме воздуха. Дрожа всем телом, я подняла правую руку и коснулась оконного стекла. Я не ожидала, что оно окажется таким стылым, таким ледяным, что меня словно ударило электрическим разрядом. Я вскрикнула, отдернув руку…

И все исчезло. Снова наступил ранний вечер, как будто кто-то сменил слайд на гигантском проекторе. Кончики пальцев жгло, как от ожога кипятком, и я уставилась на неухоженную лужайку, покрытые тяжелой листвой деревья, на солнце, спускающееся к горам, ослепившее меня после глубокой темноты и своим светом превращающее мир в гротескный слепок самого себя. В пространстве между мной и окном царила лютая стужа, но она постепенно утекала из кухни, как будто кто-то вытащил пробку из ванной. Я отступила от угасающей прохлады. И ударилась ногой об стул. Я села на него.

В коридоре раздались шаги, и я услышала, как Роджер позвал меня.

– Дорогая? Все в порядке? – через мгновение он забежал на кухню. – Мне показалось, я слышал…

Увидев меня у окна, он поспешил подойти.

– В чем дело?

Я указала на окна:

– Там.

– Во дворе? – спросил Роджер. – Что там? Ты кого-то увидела?

Он уже спешил к окну.

– Нет, – сказала я. – Никого не… Он поменялся.

– Поменялся? Двор? Каким образом?

Я вздохнула. Все получится, если начну обо всем по порядку.

– Он потемнел.

– Потемнел.

– Как будто наступила ночь, – объяснила я. – Наступила ночь… Было темно и холодно.

– Ты выглянула в окно, и за окном было темно.

– Не просто темно, – сказала я. – Я выглянула в окно, а за окном – ночь. Трава, деревья – все было другим. Как будто я видела другое время года, осень или зиму. Звезды… Я видела звезды, но они были неправильными. Расположены по-другому. И я чувствовала… еще одну комнату. Я подошла к окну и дотронулась до него, – я протянула Роджеру свою правую руку ладонью вверх, демонстрируя красные и отекшие кончики пальцев. – Оно было ледяным. Тогда ты и услышал мой крик.

Роджер взял мою руку в свои.

– Господи, – сказал он. – А что было дальше?

– Все исчезло, – ответила я. – Все стало как прежде.

Наклонившись, Роджер поднес к губам мою руку и нежно прикоснулся губами к кончикам пальцев. Я почувствовала легкое жжение, но ответила на его жест слабой улыбкой. Между поцелуями он повторял: «Бедная, бедная моя».

Я молчала.

– Ты чувствовала, – начал было Роджер, но остановился. – Могла ли ты понять…

– Был ли это Тед? – я закончила за него вопрос. – Не могу сказать. Было ощущение, что то, что находилось за пределами дома, было, в то же время, и его частью. Не все, что снаружи, а то, что видела я.

Роджер нахмурился. Не сердито, а сосредоточенно, и я спросила:

– Что? Что такое?

– Ничего, – ответил он, а затем добавил: – Нет. Мне интересно, почему именно сейчас.

– Именно сейчас?

– Да, – сказал он. – Сколько длилось твое видение?

– Несколько минут.

– Получается, я спускался по лестнице, когда оно началось. Я задержался у двери кабинета, потому что подумал, что мог бы остаться и набросать еще одну идею, прежде чем решил, что она еще не созрела. За то время, пока я спускался по лестнице, намереваясь распорядиться об ужине, в кухне произошли изменения, которые я чуть было не застал.

– Ты думаешь, все это предназначалось для тебя? – спросила я.

– Поразительное совпадение. Я как раз направлялся на кухню.

Я бы не стала употреблять слово «поразительный», но версия была интересная. Я спросила:

– И зачем все это?

– Почему он пытался связаться со мной подобным образом?

– Да, – ответила я. – Почему бы ему не потрясти рамку с фотографией или не переключить телевизор на бейсбольный матч? Зачем прибегать к такому замысловатому способу? Что он этим хотел сказать?

Роджер покачал головой.

– Не могу сказать. Твое видение было прервано; может, ты не успела увидеть того, что могло бы стать объяснением. Вероятно, ты оказалась там, где сейчас находится Тед.

– В бардо?

– Вполне возможно.

– Похоже по моему описанию?

– Фотографий этого места не существует.

– И слава богу, – ответила я. – Если холод был настолько сильным, что заморозил окно, как можно перемещаться в таком пространстве?

– Поэтому Тед и хочет оттуда убраться.

С этим не поспоришь. Роджер остался на кухне и вместе со мной готовил красное карри с жасминовым рисом. Ужин прошел в тишине. Роджер расстроился, что пропустил новую Странность. И без наблюдений можно было заметить, как он вяло ковырялся вилкой в еде. Он никогда не был большим поклонником тайской кухни, но все-таки обычно проявлял большее рвение. Возможно, он размышлял над моим рассказом. Я, по крайней мере, делала именно это.

* * *

Я не собиралась опровергать объяснение Роджера, поскольку все еще отходила от пережитого, но и соглашаться с ним была не намерена. Более того, слова Роджера только подтвердили мои сомнения в том, что ситуация была намного серьезней, чем он представлял или хотел представлять, и сомнение превратилось в твердое убеждение. Ничего из того, с чем нам пришлось столкнуться, не могло случиться в том варианте развития событий, который он придумал. Разумеется, не существует инструкций для таких случаев, но… Послушай, когда я была маленькой, моя бабушка по линии матери рассказала мне одну историю. Она нянчилась со мной, и мы как-то заговорили о призраках. Я не помню, с чего все началось, вероятно, со сказки, которую она мне рассказала. Она умела рассказывать сказки, как самые известные, так и целый ряд других, необычных, которые знала только она. «Мальчик, который обманул солнце», «Зеркало выбора», «Вероника и Голодный Дом». Последнюю, само собой, она придумала лично для меня. Думаю, и остальные она выдумала. Они были волшебными, безумными. Жаль, что она никогда их не записывала. Сколотила бы состояние.

Так вот, после очередной сказки я заявила бабуле, что вот я, например, не верю в призраки. Она строго посмотрела на меня и спросила, с чего бы мне такое говорить. Я ответила, что призраки – очень глупые создания. Наказав мне никогда и ничего не называть «глупым», потому что это нехорошее слово, бабуля сказала, что верит в призраки, и меня это поразило. Я была в том возрасте, когда пытаешься отделить реальность от выдумки в услышанных историях, а бабуля, в целом, была довольно прямолинейной. О Санта-Клаусе и Пасхальном Кролике она помалкивала, но от нее я узнала, что зубная фея на самом деле – щедрость родителей, а лепреконы – всего лишь праздничные украшения для дня Святого Патрика. Потому-то, когда она высказала свое весомое мнение по поводу призраков, их существование мгновенно приобрело более содержательный характер.

Мне хотелось разузнать об этом побольше, поэтому я ее спросила:

– И почему же ты веришь в призраки, бабуля? Ты их видела?

Она кивнула:

– Да, видела.

От одного только признания я была готова в страхе намочить штаны. И уже ничего не хотела знать – я заработала себе кошмаров на годы вперед, – но не могла остановиться. Назвался груздем, как говорится.

– А как выглядел этот призрак? – спросила я.

– Ох, и не должна я тебе такое рассказывать, – ответила она. – Что на это скажет твоя мама? Давай-ка лучше поиграем.

– Нет, – заупрямилась я, топнув ножкой. – Я хочу узнать, как выглядел призрак.

– Тише, – погрозила мне пальцем бабуля, а затем сказала: – Не хочу тебя пугать.

Об этом уже было поздно беспокоиться, но я настаивала:

– Мне совсем не страшно. Расскажи. Пожалуйста. Пожалуйста.

– Хорошо.

Она точно знала, что я была напугана до чертиков. Наверное, она поняла, что если не предложит моему воображению конкретный образ, то оно может разыграться не на шутку. Она начала рассказ.

– Когда я была в твоем возрасте, я тоже очень любила свою бабушку. Мой папа отправился на небеса, и бабуля Джейн – так я ее называла – часто приходила и помогала нам. Мы были хорошими подружками. А потом, когда я выросла, бабуля Джейн тяжело заболела и тоже отправилась на небеса.

– Она умерла?

– Да, родная, она умерла. Я была очень расстроена, когда ее не стало, и, боюсь, начала себя очень плохо вести.

Тогда для меня сочетание «бабуля» и «плохо себя вести» было оксюмороном. Я спросила:

– А что ты делала?

– Я не слушала маму, – сказала она, – я хлопала дверями, бегала по дому, не говорила «пожалуйста» или «спасибо». Я вела себя очень некрасиво. Но однажды я натворила что-то очень плохое, и в наказание меня оставили без ужина и отправили в мою комнату. Я кричала, визжала, прыгала на кровати и разбрасывала игрушки по комнате.

– Бабуля, – удивилась я.

– Да-да, – ответила она. – На комоде стояла фотография бабули Джейн. На ней она была еще молодой. Фотография была старая, в тяжелой рамке из металла, который выглядит как серебро, но зовется оловом. Я все хулиганила, как вдруг фотография начала трястись – сначала тихонько, а затем все сильнее. Фотография тряслась, ходуном ходила по моему комоду и громко бряцала.

– И что ты сделала?

– Я закричала, – ответила бабуля и засмеялась. Мне это показалось странным. – Я закричала, и упала обратно на кровать, и смотрела, как тряслась фотография, а потом – бах! – она упала с комода. Тогда-то я ее и увидела. Я заглянула в зеркало и увидела там свою бабулю: она стояла позади меня, в своем любимом платье. Она была очень недовольна. Стоило только взглянуть на ее выражение лица, как было понятно, как сильно я ее огорчила. Я повернулась к ней…

– И? – Я задержала дыхание.

– За мной никого не было. Она явилась на мгновение, отчитав меня за спущенные носки и плохое поведение. С того дня я перестала быть плохой.

– И ты больше никогда не видела свою бабулю? – спросила я.

– Больше никогда, – ответила она. – И за всю свою жизнь я больше никогда не встречалась с призраками, но тогда – я видела ее. Твоя двоюродная бабушка Элеонор – младшая сестра твоей бабули – говорила, что видела бабулю Джейн несколько раз. Но не волнуйся, родная. К тебе никакие призраки не придут.

– Но к тебе же пришли, – сказала я.

– Да, но я очень плохо себя вела. А ты – хорошая девочка.

– А двоюродная бабушка Элеонор была хорошей девочкой?

Бабуля улыбнулась.

– Какой она только не была. Не волнуйся о ней.

Вот и вся история. До всего, что происходило со мной и Роджером, я никогда не встречалась с мало-мальски сверхъестественным, а уж тем более не видела и не чувствовала призраков. В Пенроуз я слышала парочку страшных историй. Одна студентка с Лонг-Айленда рассказывала о про́клятом палаточном лагере. Вожатые лагеря убили отдыхающих, пока те спали. Но мы слушали эту историю в два часа ночи, пока пили и пытались друг друга напугать. И та история… Она была простой. Кажется, если рано утром проехать мимо определенного места на дороге, ведущей к лагерю, то машина обязательно заглохнет. Ехать надо было без четверти пять, – тогда, когда, согласно легенде, и произошли убийства. Что бы ты ни делал, машина не будет заводиться десять минут – ровно столько, сколько потребовалось вожатым, чтобы убить всех детей. А если выйдешь из машины, чтобы проверить двигатель, то на двери обнаружишь крошечные отпечатки рук детей. Но что случается дальше – никто не знает, поскольку живых свидетелей не осталось.

Я никогда не верила в правдивость этой истории. Отпечатки рук – неплохая деталь, но когда я спросила у девушки, если так все и было, то кто же рассказал эту историю, – я подошла к ней несколько дней спустя, когда нас перестало мучить похмелье, – она с оскорбленным видом удалилась, что я восприняла как молчаливое доказательство того, что историю она выдумала. Я несколько раз слышала, как она повторяла эту страшилку на вечеринках, и, хотя подробности отличались постоянством, я уже отнесла ее к категории «выдумка». Потом я уже не была так уверена, и задавалась вопросом, а не ушла ли она потому, что я поставила под сомнение ее честность. Мои слова не всегда соответствуют хорошим побуждениям.

К чему я веду: эти истории, и им аналогичные, – они как шаблоны. Почти все истории о привидениях делятся на две категории: либо это единичное и относительно четко различимое видение и/или происшествие, либо же это неоднократно повторяющееся столкновение. Как движение фотографии и призрак бабули моей бабули, который одним взглядом приказал ей привести себя в порядок, или же сотая машина, которая останавливается в определенном месте в определенное время, чтобы на ней появились отпечатки детских ладошек. Я понимаю, что для паранормального по определению не существует правил и принципов. Но я никогда не слышала историй, похожих на нашу с Роджером.

Случившееся с нами не вписывается ни в одну существующую модель сверхъестественного. Было, однако, еще кое-что: моя бабушка связывала появление призрака с тем, хорошо или плохо ты себя ведешь. Да, знаю, это была уловка, чтобы приструнить меня – ох и получилось же у нее; ни один ребенок в мире не был таким послушным и покорным, – но, в то же время, история бабули придала этой связи определенный вес. И был Роджер, который отверг своего единственного сына, тем самым, как он сам признался, совершив плохой поступок. Возможно, я начиталась Готорна, но с каждым днем я все больше убеждалась, что происходящее с нами являлось следствием… совершенного греха, как сказал бы Готорн, и тогда я была склонна с ним согласиться. Слова Роджера… Его проклятие что-то нарушило… Я не знаю, как объяснить. Оно нарушило ход вещей, серьезно нарушило, и нам пришлось за это расплачиваться. Он потребовал крови, и ему оставалось лишь ждать, пока ее поднесут: горячую, в чаше с зазубренными краями.

Я только что поняла, что все это звучит как магическое мышление. Так бы сказала доктор Хокинс, я уверена. Тем вечером, когда мы убрали посуду, перешли в гостиную и включили телевизор, мне пришла одна забавная мысль: я только что вернулась с приема у психиатра и не только поддерживаю Роджера в его фантазиях, но еще и подливаю масла в огонь. А что еще мне оставалось делать? Умела бы я врать – а я не умела, – разве хватило бы у меня времени оправиться от увиденного за кухонным окном, изобрести убедительную ложь, чтобы обмануть Роджера? Если бы заключение доктора Хокинс имело хоть каплю смысла, наверное, я бы попыталась. Но то, что я сказала правду, стало доказательством того, что я решила следовать за мужем, куда бы нас это, в итоге, ни привело.

* * *

Следующая неделя прошла в беспокойном ожидании. Мало того, что Дом продолжал ощущаться покалываниями на коже и был готов в любой момент рвануть со всей силы, теперь он грозился стать порталом в другое измерение, в увиденное мною ранее место. Три-четыре дня я замечала что-то краем глаза: оно стояло в стороне, карабкалось по лестнице или мелькало за окном. Каждый раз я подпрыгивала от неожиданности и, естественно, когда я резко оборачивалась, чтобы посмотреть, то ничего уже и в помине не было. Роджера я держала в курсе событий, но эти неожиданные явления были обязаны своим существованием скорее стрессу, чем сверхъестественному, поскольку я не чувствовала изменений в Доме во время их появления и после исчезновения.

Что до Роджера, то его проект перешел на новый уровень. Он убрал со стола в центре кабинета все бумаги и книги и начал сооружать масштабную модель района Кабула, где был убит Тед. Он целый день изучал карты, прежде чем начать воссоздавать их по памяти. Сначала в блокноте, а затем, когда удостоверился, что может нарисовать их с закрытыми глазами, цветными мелками на столешнице. Улицы он рисовал желтым цветом, дома – оранжевым, синим и зеленым; то самое место, где умер Тед, он обозначил красным кругом. Удовлетворенный результатом, Роджер начал заставлять нарисованную схему пластиковыми макетами зданий, которые он специально заказал на сайте военных игр. Большинство зданий были одно- и двухэтажными, простыми, серовато-коричневыми, – по словам Роджера, это были гражданские дома. Исключение составляло трехэтажное строение, которое, как он сказал, раньше было кинотеатром, закрытым после прихода «Талибана» к власти. «Вот оно, то самое место, – сказал Роджер, постукивая ручкой по игрушечному кинотеатру. Очки для чтения он поднял на голову. – Согласно докладу, именно отсюда была запущена противотанковая граната». Я думала, что, как только он разместит последний макет здания и ряд крошечных пластиковых деревьев, купленных на другом сайте, то работа будет закончена. Больше ничего не оставалось. Он проработал все детально и точно.

К концу недели, когда я перестала шарахаться от каждой тени, курьер доставил небольшую, но тяжелую посылку для Роджера. Я расписалась в накладной и отнесла коробку в кабинет. Когда он увидел адрес отправителя – Чикаго, – он воскликнул:

– Наконец-то!

– Что это? – спросила я. Он не раскололся.

– Сейчас увидишь, – все, что я смогла из него вытянуть.

В тяжелую картонную коробку были аккуратно упакованы тринадцать маленьких фигурок, каждая из которых была завернута в воздушно-пузырчатую упаковку и вставлена в кусок пенопласта. Роджер достал все фигурки с пенопласта и развернул их, неторопливо сдирая куски клейкой ленты, с помощью которой крепились их пластиковые коконы. Фигурки оказались игрушечными солдатиками высотой около пяти сантиметров. Они были похожи на афганцев, точнее, моджахедов. У каждого была своя поза: один стоял по стойке смирно, другой – расслабленно, третий держал оружие наготове. Все солдаты были очень тщательно разрисованы. Ни одна из фигурок не повторяла другую. Куртки и штаны выцвели, лица были загорелыми, а бороды пышными. Я не могла сказать наверняка, но если бы присмотрелась поближе, то увидела бы надписи на их оружии.

Только одна из фигурок не изображала бойца: это была модель старика в красно-желтом полосатом платье. У него были седые волосы и борода. Я поняла, что это был тот самый старик, с которым Тед пытался поговорить, когда их обоих настиг заряд РПГ.

– Разве они не прекрасны? – воскликнул Роджер. – В Чикаго живет один парень, который зарабатывает этим на жизнь. Заполняешь подробную анкету, а он приобретает соответствующие модели и раскрашивает их по заказу. К нему обращаются клиенты со всего мира, даже из самой Японии.

Он взял в руки одну из фигурок и принялся внимательно рассматривать ее.

– Ювелирная работа.

Он проделал так с каждой фигуркой: осматривал и выражал свое одобрение. Старик был последним. Роджер рассматривал фигурку, и его губы расплылись в улыбке.

Как только он удовлетворился качеством своего заказа, он начал расставлять фигурки на столе, расположив их сначала в неровную шеренгу в центре улицы на своем макете.

– Ходили слухи, что в городе появились бойцы «Талибана», которые планировали нападение на Карзая[6]. Теда и его товарищей отправили на разведку.

Я растерялась.

– Погоди, а разве эти ребята, – я показала на моджахедов, – не из «Талибана»?

– Это патруль Теда.

– Ты уверен?

– Да. Они были из спецназа, значит, им приходилось жить в стране так же, как и люди, с которыми они сражались. Назовем это антропологической военной операцией. Они отрастили бороды, носили тюрбаны и местную одежду. Это расширяло возможности перемещения.

– А. Вот оно что. – Я вспомнила фотографию, на которой Тед в пуштунском платье читал Диккенса. – Продолжай.

– Они двигались вот так: близко, чтобы слышать друг друга, но рассредоточенно, чтобы снизить вероятность попадания под огонь противника всей группой.

Улица заканчивалась площадью; кинотеатр стоял с левой стороны. Роджер уставился на фигурки, а затем начал по очереди переносить их на открытое пространство.

– Они подошли к площади и продолжили движение. Если бы они подозревали об опасности, то были бы осторожны, держались ближе к зданиям. В любом случае, у них не было причин не идти по центру; и все же там, где улица впадала в бухту площади, один из них замешкался. Должно быть, он что-то заметил. Со своей позиции он, вероятно, уловил движение на крыше кинотеатра: он оценивал окружение, осматривая крыши домов, а также их окна и двери, и, вероятно, поднял бы тревогу, если бы ему не помешало появление этого человека.

Роджер поставил фигурку старика на правую сторону площади, которая уходила в переулок.

– Он выбежал с криком, размахивая руками, – Роджер подвинул фигурку на столе. – В ту же секунду на него были направлены все взгляды. И оружие.

Каждый солдат сделал четверть оборота, чтобы стоять лицом к старику. Рука Роджера потянулась к третьему в шеренге солдату.

– Тед попытался приблизиться к нему.

Роджер переместил игрушечного солдата к фигурке старика так близко, что они соприкасались. Он поместил их в центр нарисованного на столе красного круга.

– Он держал оружие наготове, но, судя по всему, не видел в этом человеке угрозы, иначе бы остался в строю. Опасности от этого человека исходило не больше, чем от жертвенного агнца. Когда Тед попытался установить с ним контакт, произошла атака.

Роджер указал на крышу кинотеатра.

– Стартовым залпом стала выпущенная отсюда противотанковая граната.

В воздухе он очертил траекторию от крыши театра до того места, где стояли Тед и старик. Его рука зависла над ними, а затем резко их опрокинула. Они с глухим стуком упали на стол.

– За этим ударом последовал пулеметный огонь с нескольких позиций. Отсюда, – он коснулся здания рядом с кинотеатром.

– Отсюда, – здания напротив.

– И отсюда, – здания посередине, напротив улицы, по которой солдаты пришли на площадь.

– Очевидно, план был следующим: вести огонь со всех сторон и создать зону поражения. Нападавшие, однако, совершили роковую ошибку. Вместо того чтобы залечь на крышах зданий, подобно их другу с РПГ, они решили вести огонь с земли, из окон. Предполагаю, что нападавшие решили, что таким образом они будут иметь явное преимущество. Они ошибались. Выбранные огневые позиции значительно ограничивали обзор и возможность ведения огня в различных направлениях. И хотя поначалу им удалось ранить двоих, – Роджер коснулся двух фигурок в центре шеренги, – они оба были в состоянии вести ответный огонь. Отряд упал на землю. Все, за исключением вот этого паренька.

Роджер указал на фигурку у входа на площадь.

– Он определил, что выстрелы из гранатомета были произведены с крыши кинотеатра, и открыл по ней огонь. Противник был поражен почти мгновенно. Остальным потребовалось чуть больше времени.

Лицо Роджера осунулось, на нем появилось отстраненное выражение.

– Мне еще предстоит установить достоверный порядок последующих событий этого столкновения. Также я не уверен в точном количестве нападавших. Было убито пять человек: стрелявший из гранатомета, по одному из этих укрытий, – Роджер ткнул на два здания на противоположных сторонах площади.

– И двое в этом, – он указал на третий дом. – Но, возможно, были и другие, сбежавшие прочь после того, как поняли, что их план уничтожить американский патруль провалился. С момента запуска гранаты до конца боя прошло примерно шестнадцать минут. Все закончилось, когда два солдата бросили ручные гранаты в оставшихся нападавших, которые засели в одном и том же месте. Примерно через одну-две минуты прибыло подкрепление, вызванное патрулем в самом начале перестрелки. Оставшуюся ночь они провели, обыскивая каждую постройку в непосредственной близости, забрав полдюжины человек на допрос. Их допросы не принесут никаких результатов. Никто так ничего и не узнает.

– Что касается Теда, – взгляд Роджера переместился к красному кругу и фигуркам, лежащим в нем. – В первые минуты боя один из сослуживцев Теда подползает к тому месту, где он лежал. Он пытается нащупать пульс, услышать дыхание, но не находит ни того, ни другого. Последующее медицинское освидетельствование подтвердит, что смерть Теда была мгновенной. Все указывает на то, что он не успел осознать, что с ним произошло. Как и старик, подбежавший к нему. Иуда, ведущий на убой.

В голосе Роджера появились стальные нотки.

– Этот человек воспаляет во мне жгучее желание уверовать в существование ада, о котором мне рассказывали в детстве, и я готов последовать этому желанию лишь с одной целью: убедиться, что после смерти этого старика будут преследовать долгие и невыносимые мучения. Ни одна семья не забрала его тело. Его похоронили в могиле для нищих. Но я был бы счастлив, если бы его оставили на том же самом месте, чтобы он стал кормом для собак.

В ушах звенело от пулеметных очередей, глаза и нос щипало от едкого запаха пороха и вони обугленной плоти. Я смотрела на солдата, которого Роджер выбрал для Теда. Не того, который стоял по стойке смирно, и не того, который непринужденно держал автомат. На роль своего сына он выбрал фигурку в позе для стрельбы: расставленные ноги, прижатый к щеке автомат. Если внимательно присмотреться к его лицу – что я и сделала после того, как Роджер спустился вниз, чтобы заказать еду, а я сказала, что мне нужно в уборную, – если присмотреться, то можно было увидеть, что взгляд солдата направлен вдоль ствола: он закрыл один глаз и напряженно сдвинул брови. Может, выбор был случайным, но, когда я вспомнила, с какой осторожностью Роджер распечатывал каждого солдатика и выкладывал его на стол, я знала, что это была не случайность. Я представила себе, что бы подумала доктор Хокинс о его выборе. О его проекте. Уставившись в свой блокнот, она бы сказала: «Очевидно, Роджер старается взять под контроль смерть Теда, уменьшив ситуацию до тех размеров, с которыми он способен справиться, и дистанцироваться от нее посредством использования игрушечных моделей. Фигура, выбранная Роджером на роль Теда, довольно неоднозначна. Она не статична, а выполняет действие, которое мы ассоциируем с солдатами. В то же время ее поза агрессивна и враждебна. Роджер выбрал именно эту фигурку – это отражает его собственные неоднозначные чувства в его отношениях с Тедом: направленное на Роджера оружие говорит о том, что Роджер целится в себя, оказываясь, так сказать, между молотом и наковальней».

«Я тебя не знаю и знать не хочу».

Я заменила солдата, лежащего рядом со стариком в красном круге, обычным афганцем и спустилась к Роджеру.

* * *

Все, чем Роджер занимался в своем кабинете – исследования, карты, макет, – ничего из этого не принесло ему счастья или облегчения. Как раз таки наоборот: он излучал стресс. Если бы существовал счетчик Гейгера, подсчитывающий напряженность, то его показатели бы зашкаливали. Как только он входил в комнату, воздух начинал потрескивать. Постоянно находиться на взводе, должно быть, изматывает. Я не могла понять, как он это выдерживал. Знаешь, говорят, что ко всему можно привыкнуть, но, господи… Казалось бы, поделившись со мной своим занятием, своими мыслями о Теде – и, что немаловажно, найдя во мне не насмехающегося, а сочувствующего слушателя, который воспринимает его слова всерьез, – все это, казалось бы, должно было помочь ему расслабиться, приглушить накал, но, увы, этого не случилось. С каждым днем я все больше убеждалась, что при всей кажущейся откровенности Роджер продолжал что-то от меня скрывать. После того, как он показал мне свой макет, я несколько дней пыталась выведать у него хоть что-нибудь. «Дорогой, – начинала я, – ты ничего не хочешь мне сказать?» Каждый раз меня ждал один и тот же ответ: «Нет, ничего». Стоило мне надавить, настоять на своем, как он начинал защищаться, огрызаясь: «Я только что ответил на твой вопрос». Разумеется, это только подтвердило мои домыслы.

Если работа в кабинете не приносила Роджеру облегчения, то, по крайней мере, помогала сфокусировать напряжение и переизбыток энергии на определенном занятии, а именно – узнать как можно больше о смерти Теда. А это было очень опасно, потому что смерть Теда находилась в самой гуще изменчивых эмоций, которые Роджеру еще предстояло испытать. Признав, что, отрекшись от Теда, он совершил ошибку, Роджер сделал шаг в правильном направлении и в то же время потянул за дверь, за которой его ждали вина, сожаление и гнев. Обходя вниманием эти чувства, он рисковал разжечь в своей душе разрушительное пламя.

И, в то же время, те долгие часы, которые Роджер провел, выясняя, в кого стреляли солдаты из патруля Теда, в каком порядке они устраняли нападавших, какие последствия оказывал взрыв противотанковой гранаты на тело человека, – они не давали Роджеру рассыпаться на части, были его стержнем. Такие вот преимущества у одержимости. Я думала, что, когда он, наконец, в полной мере осознает смерть Теда, осознает, какая это невосполнимая утрата, то этот самый стержень поможет ему начать, говоря его словами, «работу скорби». Возможно, доктор Хокинс ошибалась. Может, от его макета в кабинете могла выйти какая-то польза.

Было одно, небольшое улучшение в состоянии Роджера: на ночь он приходил в кровать. Но не ложился. Каждую ночь я засыпала под шелест переворачиваемых страниц. Неважно, бодрствовала я или спала, я была рада, что он рядом. В первый раз, когда я вышла из ванной и увидела, что он сидит на кровати с книгой на коленях, я не придала этому большого значения, забралась на кровать, наклонилась и легко поцеловала его в щеку, а затем потянулась за своим чтивом на тумбочке. На самом деле, больше всего я удивилась следующим вечером, когда вошла в спальню и снова увидела его в кровати. Я не смогла сдержаться и произнесла:

– Роджер, ты здесь.

– Да, – сказал он.

Я хотела спросить: «Почему?» – но решила, что это прозвучит неправильно, поэтому остановилась на: «Славно» – и больше не проронила ни слова. Когда он ждал меня в постели в третий раз, а затем и в четвертый, я поняла, что что-то изменилось. Он понял, что должен быть рядом со мной. Я даже не заметила, как этому обрадовалась, пока подобным образом не прошла целая неделя. Роджер снова читал в кровати, с сидевшими на самом кончике носа очками, купленными в аптеке, взъерошенными волосами – ему уже давно надо было подстричься; до того, как умер Тед, я шутила, что так Роджеру недалеко и до прически как у безумного ученого, – и мое сердце замерло, как это бывает, когда счастье застает тебя врасплох. В ту секунду я могла рассмотреть представшую передо мной картину в мельчайших деталях: морщины на лбу Роджера, блеск обручального кольца на пальце, красные края обложки книги, которую он читал, собравшаяся под его весом в складки простыня, желтоватый свет лампы, отбрасывающий тень на его лицо, его грудь, кровать. Я не просто вспомнила, что люблю его. Я поняла, что моя любовь коренилась намного глубже, чем я себе представляла, и не вопреки, а, наоборот, почти по вине безумных событий последних дней. Это чувство было удивительным, немного обескураживающим, и, охваченная им, я совершила то, чего не делала уже давно. Я стянула через голову сорочку, спустила трусики и подошла к Роджеру. Он не стал возмущаться, когда я выудила из его рук книгу и положила ее на тумбочку. Он уже снимал очки. Мы впервые за несколько недель занялись любовью, и я чувствовала, что заново открываю для себя человека, которого знала годами.

Можно, я кое в чем тебе признаюсь? Я думала, что снова забеременела. Скажу больше: я очень на это надеялась. Момент был подходящим. Мы не предохранялись. Да, учитывая положение наших дел, почему я не позаботилась об этом и даже рискнула? Когда все это началось, и спустя еще какое-то время – когда мы внезапно начали наверстывать упущенное, занимаясь любовью так же, как и тогда, когда только начали встречаться: с утра в гостиной, на кухне после обеда, на лестнице третьего этажа по пути на ужин; испытывая кровати в комнатах для гостей, стол в библиотеке, стулья по всей квартире; выкидывая такое, что заставило бы автора «Камасутры» покраснеть до корней волос, – все это время меня переполняла надежда. Внезапно все проблемы, черной тучей нависшие над нами с тех самых пор, как убили Теда, уже не казались непреодолимыми. Все плохое – отречение Роджера от Теда, инфаркт, выкидыш, смерть Теда, все происходящее в Доме, все необъяснимые происшествия, – я была уверена, что появление ребенка уравновесит все это, склонит чашу весов в нашу пользу. Странность давила на меня, но если бы я забеременела, то была бы полна жизни, и тогда, думала я, смогла бы оттолкнуть ее от себя как можно дальше, посылая лучи положительной энергии по тем же самым каналам, по которым Странность подступала ко мне. Роджер не задавался вопросом, что же мы тогда творили. Если он и не знал конечной цели наших занятий любовью, то это никак не мешало ему охотно в них участвовать. Но он должен был понимать, что нас ждут определенные последствия. Было неплохо для разнообразия наконец-то захотеть ребенка.

Как ты понимаешь, у нас ничего не вышло. Раньше я не верила людям, которые говорили, что зачать ребенка – непростая задача. Наверное, все эти школьные лекции о безопасном сексе сделали свое дело. В первый раз я забеременела без особых усилий, и это, похоже, могло стать очередным аргументом для учителей, которые, пытаясь скрыть свое смущение, рассказывали нам о презервативах и спермицидной смазке. Однако когда месячные пришли в срок, я поняла, что беременность – это счастливое стечение обстоятельств. Я с большим разочарованием полезла в шкафчик за макси-прокладкой. Забавно, как можно столько лет бояться и избегать беременности, словно чумы, а затем быстро и самым радикальным образом поменять к ней свое отношение. И все же горькое разочарование, от которого на глаза выступили слезы, разбавляла мельчайшая капля облегчения. Наша жизнь… В тот момент я уже и не знала, во что превратилась наша жизнь.

* * *

В тот день, когда пришли месячные, я проснулась около трех утра и первое, что увидела, – спину Роджера, сидящего на краю кровати. В комнате было темно – он выключил лампу для чтения, – но в окна проникало достаточно света, чтобы я могла понять, что с ним что-то не так. То, как он сидел, положение его плеч, головы… Что-то насторожило меня. Проснувшись, я была готова перевернуться на другой бок и снова погрузиться в сон, но я выбрала другой путь, тот, который не вел в глубины забытья. Я уже было обратилась к нему, чтобы поинтересоваться, в чем дело, но тут он встал. На секунду он задержался у кровати, покачиваясь, и меня озарило. Он ходил во сне. Точнее, стоял, но ты понял. Я стряхнула с себя остатки сна. Приподнялась на локте. Роджер направился к двери спальни и вышел. Я не знала, что мне делать. Я никогда не имела дела с лунатиками. Кажется, их нельзя будить? Вроде как от этого они могут сойти с ума. Или это одна из бабулиных сказок? Из коридора доносились шаги Роджера, направляющиеся к лестнице на третий этаж. Я решила последовать за ним. Я не была уверена, насколько хорошо лунатики приспособлены к лестницам.

Я выглянула в коридор, но там уже никого не было. До меня не доносился скрип ступеней, будто Роджер исчез, пройдя сквозь стены. «Не глупи, – одернула я себя, – он попросту зашел в одну из комнат, вот и все. Может, ему нужно было в уборную».

В уборной тоже никого не было. Во всяком случае, судя по звуку шагов, он направлялся дальше по коридору. Я заглянула в комнату для гостей, находившуюся рядом с уборной, затем зашла в библиотеку напротив и осмотрела ее. Что та, что другая комната оказались пустыми. Оставались две последние: еще одна комната для гостей и старая спальня Теда. Я даже не стала заходить в гостевую. Это был не ужастик, и не было необходимости затягивать ожидание. Роджер стоял в комнате Теда, уставившись на голые стены. Остановившись в дверном проеме, я наблюдала, как он продолжает смотреть в пустое пространство. Его выражение было расслабленным, если не растерянным. Его губы двигались: он говорил, но голос был слишком тихим, чтобы я могла различить слова. Я перепугалась: Роджер, стоящий передо мной и в то же время находящийся далеко от меня, – жуткое зрелище. Закончив изучать увиденное, он развернулся и направился к двери продолжая бормотать себе под нос. Я отошла в коридор, думая, что он повернет налево и вернется в спальню. Вместо этого он повернул направо, на лестницу, и начал без видимого затруднения подниматься по ней. Я держалась от него на расстоянии в дюжину шагов. Он поднялся на третий этаж и прошел в свой кабинет. Я не представляла, какое передо мной может предстать зрелище, когда я войду. Роджер с фигуркой Теда в руках, например. Но я не ожидала столкнуться с ним лицом к лицу. Его глаза потухли, а губы шевелились. Я вскрикнула и отступила. Нет, он не ждал моего прихода. Он смотрел на стену, идущую от двери. На что-то, что висело на уровне моей головы. Когда мне удалось перевести дух, я постаралась вспомнить, что висело на том месте. Я могла бы протиснуться и посмотреть, но боялась, что разбужу его, а этого мне совсем не хотелось. Вряд ли бы он сошел с ума – еще больше, – но была не намерена испытывать судьбу. С того места, где я стояла, я видела развешанные на шкафах напротив карты. Рисуя в воображении место, на которое уставился Роджер, я вспомнила, что там висело еще больше карт.

Мы не двигались с места в течение получаса или сорока пяти минут: Роджер был полностью поглощен своим занятием, а я пыталась остановить снижающийся адреналин, чтобы не заснуть. Все это время он продолжал бормотать, достаточно громко, чтобы я могла вычленить из непрерывного потока звуков отдельные слова. Пару раз я едва не отключилась. Веки тяжелели, глаза закрывались, и на секунду я погружалась в дрему; затем голова начинала клониться вниз, и я резко выныривала в реальность. Мне следовало вернуться в постель. Роджеру не угрожала никакая опасность, он не мог себе навредить – он справился с подъемом по лестнице, – и днем у меня будет полно времени, чтобы выяснить, что привлекло интерес его лунатизма. Но я беспокоилась. Мне было любопытно, и любопытство не отпускало меня обратно в спальню. Наблюдая за Роджером в таком состоянии… Я будто смотрела в окно его души или… На самом деле казалось, что его подсознание решило выйти на поверхность и прогуляться. А Дом… Комнаты Дома перевоплотились из комнат в знаки, и каждый из них приобрел новый уровень значения.

Наконец, когда небо за окном начало светать, Роджер покинул кабинет и вернулся в кровать. Спустя несколько секунд после того, как его голова коснулась подушки, он глубоко сопел. Я проводила его до кровати, а затем бросилась обратно к лестнице. Войдя в кабинет, я нащупала выключатель лампы. Яркий свет заставил меня заморгать, и я подошла к тому месту, где стоял Роджер. Идущая от двери стена была оклеена картами: восемь небольших – каждая из которых размером с альбомный лист, – склеенных по краям, формирующих карту большего размера. На отдельных картах были изображены улицы, здания и даже деревья, они были исписаны заметками Роджера уже знакомыми мне разноцветными цветами и другим письмом, похожим на математические символы: число «пи», дельта и тому подобное. Это была карта площади в Кабуле. На ней Роджер нарисовал такой же красный круг, как и на столе, который охватывал почти все маленькие карты и который был обрамлен со всех сторон еще бо́льшим, по сравнению с другими картами, количеством заметок. Вот на что смотрел Роджер; однако, как только я подошла ближе, я приметила кое-что еще: внутри красного круга появился блеск. Я подступила вплотную. Блестело зеркало: маленькое, треугольное зеркало, которое обычно идет в комплекте с набором для бритья. Оно было приклеено в центр красного круга, и в нем смотрящий мог видеть свое отражение. Рядом с зеркалом и внутри круга не было никаких надписей, только пустое пространство, обрывающееся серебристой плоскостью. Я с тревогой смотрела на него. Я не знала, что все это из себя представляло, но уловила отличие от обычных попыток Роджера понять обстоятельства смерти Теда. В чем заключалось это отличие, я сказать не могла, и, проведя еще пять минут, уставившись на эту… диаграмму, я с уверенностью могла сказать, что проведи я в этой комнате хоть час, все равно не смогу ни на шаг приблизиться к пониманию значимости увиденного. Если я хотела разгадать эту загадку, мне придется просить объяснений у Роджера.

Что я и сделала, заставив себя встать с кровати через несколько часов после его подъема. Дождавшись, пока мы сядем за кухонный стол с кофе и хлопьями, и прежде, чем Роджер успел приняться за чтение выпуска «Таймс», я завела разговор:

– Знаешь, сегодня ночью ты ходил во сне.

Я слишком устала, чтобы начинать издалека.

– Прости, пожалуйста, что ты сказала? – переспросил Роджер.

– Ты ходил во сне, – повторила я, – где-то в три часа ночи.

– Быть не может, – сказал Роджер, откладывая газету.

– Может. Ты разбудил меня, когда встал с кровати. Сначала ты зашел в старую спальню Теда, а потом поднялся в свой кабинет. Потом ты спустился обратно и лег спать.

– Ты следила за мной.

– Я должна была убедиться, что ты не расшибешься.

– Почему ты меня не разбудила?

– Насколько мне известно, – объяснила я, – нельзя будить лунатиков.

– Разве это не миф?

– Я не хотела действовать на авось.

– И что же я творил?

– Таращился. На стену в комнате Теда. В своем кабинете ты около часа разглядывал карту у двери. Ту, к которой приклеил зеркало.

Роджер хмыкнул.

– Ты что-нибудь из этого помнишь?

– Абсолютно ничего.

– Я взглянула на эту карту, – сказала я, – после того, как ты уснул. Какой в ней смысл, дорогой?

Роджер отправил в рот ложку хлопьев.

– Эта карта, – прожевав, ответил он, – представляет итог моих усилий по сбору и упорядочиванию событий, окружающих смерть Теда. До мельчайших деталей. Она отражает мои попытки связать все известные мне факты друг с другом.

– А все эти математические символы?

– Помимо рассмотрения произошедшего в историческом – вернее, нарративном аспекте, – я пытался взглянуть на него с позиций математики: вычислить траектории полета пуль, скорость задействованного оружия, количество высвобожденной энергии. Это еще один способ разобраться в обстоятельствах дела.

– Ладно, – сказала я. – А зачем тебе зеркало?

Он знал, что я не оставлю эту деталь без внимания, но все равно покраснел.

– Не знаю.

– Что не знаешь?

– Не знаю, почему был вынужден поместить зеркало на карту. Причины этого остаются для меня довольно туманными.

На этот раз хмыкнула я.

– Где ты его нашел?

– В коробке с вещами Теда, – ответил Роджер. – На его четырнадцатый день рождения я подарил ему бритвенный набор. К тому времени он уже несколько месяцев использовал электрическую бритву, но я вообразил, что должен продолжить семейную традицию Кройдонов. В день, когда мне стукнуло четырнадцать, отец подарил мне кружку и щетку для бритья, – так же, как и его отец. Этот подарок был редким проявлением его добродушия. В соответствии с традицией, я преподнес Теду набор из кружки, щетки, фигурного мыла, бритвы с упаковкой лезвий и компактного зеркала. Он был не в восторге от подарка. Как только я упомянул, что у меня для него есть кое-что еще, он оживился и проследовал за мной в ванную комнату, но разочарование выступило на его лице сразу же, как только я сказал, что собираюсь учить его пользоваться подаренным набором.

Это, мягко говоря, было ошибкой. Тед отказывался держать бритву как следует, поэтому нанес себе десяток порезов на шее и подбородке. Некоторые из них были довольно глубокими. Кровь была повсюду: на рубашке, в раковине, в кружке, на зеркале. В попытках остановить кровотечение я испортил одно из любимых Джоан полотенец для рук. Когда худшее было позади, Тед удалился из ванной, оставив меня оттирать брызги с раковины, кружки и зеркала. Я оставил набор в его комнате, но он демонстративно пользовался только электрической бритвой.

Этот подарок я обнаружил, когда искал фотографии Теда. Честно сказать, не знаю, как он оказался в моем распоряжении. Я принес его в дом, потому что, – голос Роджера дрогнул, – потому что Тед однажды к нему прикоснулся. Я держал набор в кабинете, в одном из ящиков стола. Время от времени я доставал его, вертел кружку в руках, проводил щеткой по ладони, пускал солнечных зайчиков зеркалом.

Он пожал плечами.

– В тот самый момент, когда я начал работать над этой картой, я знал, что зеркало станет ее центром. Явившись мне, это знание не могло быть отвергнуто. С одной стороны, добавление частички Теда в задуманный мною проект казалось вполне уместным решением. С другой, я боялся, что тем самым предаюсь определенного рода фетишизму. Но затем отверг любые опасения, и зеркало заняло свое место в центре карты.

– Вот и вся история, – завершил Роджер. – Ну, и?

– Не знаю, что сказать, – ответила я. – Я бы не обратила внимания, если бы ты не пялился на него во сне.

Он скрестил на груди руки.

– Поскольку я…

– Да, спал, но я все равно не знаю, что тебе ответить. Ты был в комнате Теда, а потом долгое время провел у стены в другой комнате. Не пойми меня неправильно. Я думаю, этому есть причина. Я думаю, что ты много времени потратил на изучение смерти Теда, и это сыграло свою роль.

– Я должен разобраться. Если Тед хочет выбраться из бардо…

– Я понимаю, – сказала я. – Я понимаю, зачем ты все это делаешь. Я лишь хочу сказать, что, может, для тебя это слишком тяжело.

На этом наш разговор был окончен. Роджер заявил, что ему нужно время на обдумывание данного вопроса, и мы молча продолжили завтракать. А после Роджер поднялся наверх, принял душ и скрылся за дверью своего кабинета.

* * *

Поэтому когда я почувствовала знакомые спазмы внизу живота и поняла, что не была беременна… До того момента я находилась в подвешенном состоянии и не могла сказать с уверенностью. Я не покупала тест на беременность, потому что не хотела сглазить хоть что-то хорошее, что могло бы случиться в моей с Роджером жизни, но я откопала книгу с детскими именами, купленную во время первой беременности, и пролистала ее. Я размышляла о детской комнате. Несколько комнат стояли без дела. Самая близкая к нашей спальне, та, что напротив ванной, могла вполне подойти. Мы бы выкрасили стены в бледно-зеленый, постелили новый ковер, купили кресло-качалку – или даже диван-качалку. Беременность все еще представлялась мне серией разрозненных картинок из журнала, и когда я в полной мере осознала, что мне не дано будет испытать что-то большее, чем это представление, – тест на беременность так и не оказался в моей корзине с покупками; книга с именами отправилась обратно на полку; комната для гостей осталась комнатой для гостей, и сожаление острой иглой пронзило меня. Я поднялась по лестнице в уборную на втором этаже – книгу я читала в передней гостиной, – и горячие слезы застилали глаза. К тому времени, как я открыла шкафчик, мои щеки были уже мокрыми. Однако в разгар настигшей меня печали, после острого сожаления об упущенной возможности, в груди теплилось облегчение, которое в тот момент казалось предательством, очередным актом измены, подтверждающим мое нежелание и мою поверхностную приверженность задуманному. На мгновение меня охватило чувство… Ощущение собственной никчемности, и я громко всхлипнула.

Я знала, точно знала, что причины были в другом. Если бы со мной случилась беременность, я бы вложила в нее всю себя. Но Роджер… Ситуация с Роджером доставляла беспокойство. Во-первых, его ночные похождения; это зеркало совсем меня не радовало; а еще эти два события, произошедшие в контексте Общей Странности, к пониманию которой мы не приблизились ни на йоту, и которая переставала казаться общей, поскольку все в большей мере выпадала на мою долю. Говорят, не существует идеального момента для рождения ребенка. Справедливо, но я считаю, что ребенок заслуживает лучшего.

* * *

За полторы недели не было ни одной ночи, когда бы я не просыпалась, словно по будильнику, ровно в три и не видела Роджера, сидящего на краю постели. Затем он поднимался и выходил из комнаты. Его путешествия – так я их называла – состояли из двух этапов. Во время первого он направлялся в одну из частей дома (а один раз и на улицу), связанную с Тедом. Конечно, под это описание подошел бы любой уголок, но в определенных местах эта связь была особенно сильна. Безусловно, детская Теда, а также третий этаж, на который он переехал, когда стал подростком. Мы поднимались туда несколько раз. Частенько Роджер приводил меня в гостиную. Наверное, там они вместе смотрели бейсбол. Куда бы ни приводил его первый этап лунатизма, второй заканчивался в одном и том же месте: в его кабинете, где он вставал перед картой – на которой с каждым днем появлялось все больше записей, – и вглядывался в зеркало Теда. Иногда он заканчивал обход через сорок минут. Но однажды он вернулся в постель только с первыми лучами солнца, заглянувшими в окна. Я вставала вместе с ним каждую ночь, движимая беспокойством и любопытством; его успешные самостоятельные передвижения по дому усмиряли беспокойство, но в то же время распаляли любопытство с каждым новым пунктом остановки.

Через несколько часов, за завтраком, я пересказывала ему маршрут наших ночных прогулок. Дошло до того, что он первым начал затрагивать эту тему. Пока я наливала себе кофе, он осведомлялся: «Итак, куда же привели меня ночные странствия на этот раз?» Он пытался изобразить хорошее настроение – и я изо всех сил подыгрывала ему, – но в голосе слышались нотки тревоги. Каким бы непринужденным ни пытался казаться Роджер, ночные похождения беспокоили его. Не настолько, чтобы последовать моему совету и перестать проводить в кабинете все свободное время. Ну, а визит к доктору я даже не рассматривала. Раз в день-два ему приходили новые посылки. Господи, чего только не продают на eBay. Он заказал восемь или десять фотографий площади Кабула, которые, объединившись, составляли панорамный вид. Роджер развесил их по всему кабинету, и с середины комнаты открывался вид на площадь, словно из окна дома. Нам пришел пакет коричневого грунта, который, как клятвенно утверждал продавец из штата Мэн, прибыл из самого Кабула. Роджер аккуратно отрезал небольшой кончик и тонким слоем засыпал улицы макета, построенного на столе, оставив большую часть грунта для площади. Еще была крошечная коробка, в которой лежал кусок оплавленного металла, завернутого в хлопчатобумажную ткань.

Я спросила Роджера, что это такое. Он ответил:

– Осколок противотанковой гранаты.

– Той, что убила Теда?

– Насколько могу судить, – произнес Роджер, изучая осколок, – да, это именно она. Снаряд РПГ-7.

Тогда-то я и решила, что нам пора бежать из Дома. Если не навсегда, то хотя бы на неделю-другую. Сопровождение Роджера в его ночных путешествиях начинало сказываться на мне. На третью ночь я была измучена; через неделю я валилась с ног; через полторы я стала живым мертвецом. Должно быть, когда я увидела, что он держит в руках этот кусок металла, словно святыню… Что ж, я не знала, стоит ли мне забиться в истерике от смеха или броситься в слезы.

* * *

Ранее в тот день случилось кое-что еще. Вместе с посылкой для Роджера почтальон принес письмо, предназначавшееся мне. Вместе со счетами и рекламными буклетами оно лежало на кухонном столе; там я его и обнаружила, когда пришла заморить червячка. На конверте не было обратного адреса, но на почтовом штемпеле значилось: Провинстаун, Массачусетс. Почерк скакал и расходился во все стороны острыми углами – так пишут старики. Почерк показался мне знакомым, но только тогда, когда я поддела пальцем сгиб, распечатала конверт и вытащила сложенные в него листы, поняла, почему. Письмо было от Виолы Бельведер.

Я сидела на кухне, зажав в руке семь страниц из тонкой бумаги, похожей на кожу луковицы, и чувствовала, как колотится мое сердце. Виола исписала обе стороны каждого листа, не делая отступов и полей. Письмо было отправлено четыре дня назад. В голове звенело. Я опустила листы на стол и подошла к холодильнику, чтобы налить себе стакан чая со льдом. Выпила половину, глядя в кухонное окно и вспоминая день, когда оно заледенело. Затем бросила взгляд на кухонный стол, на котором лежали листы бумаги, один поверх другого, скрывая под собой конверт. Сердце все не могло успокоиться. Я не знала, чего мне ожидать от письма Виолы, но вряд ли в нем была светская болтовня.

Головная боль усилилась, и я опустилась за стол. Комната… Кухня будто уменьшилась в два раза, а вместе с ней и весь Дом, словно все вокруг меня хотело узнать, что Виола собирается мне поведать. Клянусь, краем глаза я начала замечать то, чего не могла видеть за пять минут до этого: содержимое кухни забивало поле зрения. Я подняла взгляд, но не уловила ничего необычного.

Я сосредоточилась на первом листе. «Дорогая миссис Кройдон, – прочла я. – Некоторое время назад вы написали мне с просьбой рассказать о лете, которое мой покойный муж провел в вашем доме. На тот момент я мельком взглянула на ваш запрос. Откровенно говоря, я не удостоила его и взглядом. Бремя славы мужа стало непосильной ношей. Какую бы пользу она мне ни принесла, я более чем с лихвой вернула этот долг, годами отвечая на письма каждого, кто проявлял интерес к работам Томаса. Слишком уж часто это усердие возвращалось граничащими с клеветой описаниями моей личности, моих побуждений и моего влияния на работы мужа. Как вы понимаете, я не пропускаю ни одной книги, посвященной его жизни и творчеству. Наговорщики, подобно вампирам, раз за разом возвращались, чтобы высосать из меня всю информацию до последней капли. В результате подобных инцидентов отныне всем заинтересованным жизнью Томаса я предлагаю обратиться к профессору Райс. Несмотря на то, что ее биография содержит ряд ошибочных интерпретаций, она доподлинно отражает факты и события его личной и нашей совместной жизни. По заверениям профессора, подобное доверие в общении с желающими оказывает благотворное влияние на ее репутацию, и я стараюсь ей в этом не отказывать.

Насколько я понимаю, вас не интересует характер моих отношений с профессором Райс; и вы, вероятно, задаетесь вопросом, что заставило меня изменить свое решение и написать вам письмо. Может оказаться, что, несмотря на приведенные выше заявления об обратном, я скучаю по обязательствам, наложенным на меня положением уполномоченного представителя своего мужа. Он всегда вызывал значительный интерес у публики, и по прошествии времени было приятно, что людей, а особенно ученых, начали интересовать и мои мысли. Я, однако, думаю, что в вашем случае подобное суждение неприменимо. Я не имею намерений отвечать ни на одно из четырех или пяти писем, присланных мне за последние месяцы. Я с радостью перешлю их профессору. Но ваше письмо не давало мне покоя. Несмотря на все мои усилия, оно не желало отступать, поэтому я пишу вам ответ в надежде, что смогу найти в нем удовлетворение.

Полагаю, профессор Райс ознакомила вас с биографией Томаса. И вам известно, что летом 1953 года для нас наступили тяжелые времена. Наш брак стоил Томасу немалых усилий, а как только на свет появились близнецы, его стеснение многократно усилилось. Моя кузина и ее дочь переехали в наш дом, чтобы помочь с уходом за детьми, и это принесло Томасу еще большее несчастье. Его недовольство обострялось завязавшейся перепиской с загадочным художником, проживавшим в Гринвич-Вилладж. Этот художник по имени Рудольф де Кастри написал Томасу после того, как увидел одну из его картин в галерее в Сохо. Название галереи давно стерлось из моей памяти. Он написал Томасу длинное и полное восхищения письмо. Томас не был знаком с работами де Кастри, но, в свою очередь, написал ему соразмерный ответ. Вскоре письма стали приходить и отсылаться по нескольку раз за неделю. Они обменивались теориями живописи, мнениями о других художниках и пересудами. Мужчины еще большие сплетники, чем женщины, вы не находите?

Их растущая с каждым днем сплоченность неуклонно подтачивала нашу семейную жизнь. Я не знаю, есть ли у вас дети, миссис Кройдон, но если все же они у вас имеются, то вы можете себе представить, как нескончаемы бывают их требования. Моя кузина и ее дочь оказывали безмерную помощь в уходе за близнецами, но ни одна, ни другая не были высокого мнения о Томасе, и не стеснялись в выражении своего недовольства. Ведь вместо того, чтобы денно и нощно, сидя на чердаке, писать маловразумительные картины, он мог бы найти приличную работу, чтобы обеспечить своей семье достойное существование. Они никогда не обращались к Томасу напрямую, но достигли выдающегося мастерства в искусстве выражения своего мнения ровно в тот момент, когда он находился в пределах слышимости. Слушая их, я чувствовала досаду, и в то же самое время не просила их замолчать, поскольку они облекали в слова чувства, которые я в той или иной степени с ними разделяла.

Мы ссорились. Наша любовь никогда не была мирной, но те ссоры изменили многое. Мы спорили яростно, спорили по любому поводу. Последней каплей стало найденное мною письмо от де Кастри, оставленное на комоде. Находка была весьма странная, поскольку Томас никогда не бросал свою корреспонденцию где попало. Он бережно хранил ее. Позже ко мне пришло понимание: он хотел, чтобы я нашла письмо. Не вдаваясь в подробные детали, скажу лишь одно: де Кастри призывал Томаса последовать своим стремлениям и оставить семью. Они сошлись во мнении, что семья для художника подобна кандалам. Великое искусство требует абсолютной свободы творца и не терпит отвлечений. Из того, что Томас писал де Кастри обо мне, тот заключил, что я всегда буду стоять на пути достижений мужа. И тому подобное. Я была ошарашена и, не теряя времени, метнулась вверх по лестнице, на чердак, настроенная завязать так отчаянно желаемую Томасом перепалку. Закончилось все тем, что он ушел с чемоданом, заблаговременно собранным и поставленным у входной двери. Он купил билет на поезд от нашего дома в Принстоне до Манхэттена, где пересел на поезд до Гугенота. Де Кастри снял для него комнату в доме, которым вы сейчас владеете. Насколько мне известно, он был знаком с владелицей дома. Может статься, что она купила одну из его картин.

Томас провел в доме все лето. Когда я заметила, как он тащит из-под нашей кровати чемодан, я понимала, что он собирается покинуть меня, но даже не представляла, на какое продолжительное время. Я ждала, что, соскучившись по жене и детям, он вернется домой через неделю. Через две я чувствовала подступающее отчаяние. Заявления кузины о том, что без вмешательства другой женщины обойтись не могло, лишь накаляло обстановку. В конце концов, по прошествии месяца, Томас прислал мне открытку, сообщив о своем местоположении и прекрасном самочувствии. Я вздохнула с облегчением. И пришла в ярость. Я не стала отправлять ему ответ. Через неделю пришла еще одна открытка. Я не стала отвечать и на нее. А затем пришло письмо. Через четыре дня мне принесли второе, а третье явилось через три дня после этого. Первые письма были полны гнева и оправданий. Но их тон быстро смягчился. К концу лета Томас каждый день писал мне письма, наполненные любовью и тоской. В конверт он вкладывал небольшие наброски дома, в котором остановился, видов из окон, округи, по которой гулял. Я не ответила ни на одно письмо.

Наконец, в одном из писем он сообщил, что возвращается домой на следующей неделе. Я не пошла его встречать, но в выходные отослала кузину и ее дочь обратно домой. Он постучал в дверь, и я открыла ее. Он похудел. Я задала ему один-единственный вопрос: «Скажи мне, оно того стоило?»

Он ответил: «Нет».

Удовлетворенная ответом, я пустила его за порог. Безусловно, на этом наш разлад не закончился. У него был ужасный характер, и с детьми ему не хватало терпения. Но это был единственный раз, когда он ушел. После событий того лета Рудольф де Кастри больше никогда нам не писал. Через год или два я прочитала его некролог в «Таймс». Полагаю, он умер от алкогольного отравления. Томас к тому времени сколотил приличное состояние. Его выручка за серию «Мрачное празднество» превысила наши ожидания. О нем писали статьи в журналах «Таймс» и «Лайф». Авторских отчислений хватало на комфортную и спокойную жизнь.

В биографии профессора все рассказанное мной вмещается в пару предложений. «В июне 1953 года, – пишет профессор, – напряжение в браке Томаса и Виолы достигло критической точки. После очередной ссоры Томас уехал в деревню Гугенот, расположенную в долине реки Гудзон штата Нью-Йорк. Один из друзей приютил его в старом доме. Именно в этот период Бельведер задумал написать картины из серии „Мрачное празднество“. По возвращении в Принстон в сентябре, у Томаса уже были подготовлены десятки набросков, несколько карандашных и акварельных этюдов и, по меньшей мере, одно полотно». Нигде не упоминается имя Рудольфа де Кастри. Я рассказала ей о его роли в случившемся, но, как вы, вероятно, знаете, часть писем Томаса была утеряна при их перевозке в Стэнфорд. Подозреваю, что они ждут своего часа в хранилище какого-нибудь коллекционера. Среди недостающих вещей были и письма Томасу от де Кастри. Профессор Райс связалась с биографом де Кастри, но, похоже, никакой корреспонденции после себя он не оставил. Не в состоянии предоставить убедительных и вещественных доказательств того, что Томас и де Кастри состояли в переписке, профессор Райс решила опустить этот факт из своей биографии. По-видимому, воспоминания без документального подтверждения не заслуживают доверия.

Весьма недовольная ее решением, я передумала рассказывать ей о моем с Томасом разговоре по этому поводу в 1970 году, за год до его смерти. Раз я была не в состоянии предоставить ей доказательства и этого разговора – ни аудио-, ни видеозаписи, – так зачем же мне тогда это было делать? Признаюсь, ее отношение меня уязвило. Первые несколько лет после выходки Томаса я и слышать не желала о том лете. Он быстро это усвоил. Раз-другой в его речи проскальзывали намеки, но полученного в ответ взгляда хватало, чтобы оговорки больше не повторялись. Но время шло, и с ним росло мое любопытство. Я отказывалась верить в то, что Томас покинул дом ради искусства. Я никогда не запрещала ему рисовать. И предполагала, что моя кузина была права: в деле замешана женщина. На некоторое время мои подозрения легли на хозяйку дома, в котором он остановился. Она была на добрый десяток лет старше Томаса, но привлекательности ей было не занимать. Я видела ее фотографию в одной из статей в журнале «Лайф». Из той же статьи я узнала, что тот год она провела в Европе, и мои страхи утихли. Однако вскоре мне пришла в голову мысль, что, должно быть, у него был кто-то еще. Я не знала, кто именно. Может, это была одна из посетительниц его выставок. Может, он встретил кого-то из местных, пока заправлял автомобиль или совершал покупки в супермаркете. Тогда в Гугеноте существовал педагогический колледж: это могла быть и студентка. Кем бы она ни была, вполне вероятно, что Томас хотел уйти от меня к ней, но их роман потерпел неудачу. Возможно, их отношениям было предназначено остаться недолгой любовной связью.

После того, как доктора обнаружили у Томаса рак толстой кишки, я решила расспросить его. Я совершенно не представляла, как на мне скажется подтверждение худших опасений. Но не могла смириться с неизвестностью. Я не желала, чтобы Томас унес с собой в могилу тайну того лета. Как бы я не хотела верить в жизнь после смерти, я знаю, что ее не существует. И в Рождество мне представился подходящий момент. Мы отправили близнецов в гости к моей сестре и ее семье. Мы остались в доме одни. Я приготовила ему виски с лимонным соком, налила себе большую порцию хереса, а затем отнесла стаканы в гостиную, где Томас устроился у камина. Тогда он начал постоянно жаловаться на холод. Он с удивлением посмотрел на свой напиток, но принял его с благодарностью. Мы выпили за праздник. И не стали упоминать, что он станет нашим последним. Я сказала, что хочу его кое о чем спросить. Он, наверное, и понятия не имел, о чем же. Я сказала, что хотела бы узнать о том лете, когда он ушел. Я хотела знать, был ли он с другой женщиной.

Не колеблясь ни секунды, он ответил: «Нет».

Что же, в таком случае, он делал, спросила я. Он улыбнулся и сказал, что попросту рисовал. В тот самый миг, когда переступил порог, он знал, что вернется, поэтому бросился в работу с головой. В его распоряжении был огромный дом. Он расставил мольберты в разных комнатах. В других оставил блокноты. Когда ему надоедал один замысел, он переходил к другому. Многое из нарисованного никуда не годилось, и многое было уничтожено, но это позволило ему найти свой собственный стиль. Я спросила, уверен ли он, что его летняя, так сказать, картина жизни не включала в себя женщину? Может, уничтожал он как раз ее портреты. «Конечно, нет», – ответил он.

И для меня этого было достаточно. Его слова принесли мне огромное облегчение. Но у меня оставался еще один вопрос: а как же Рудольф де Кастри? Я недоумевала, почему Томас оборвал с ним все контакты, как только вернулся тем летом из дома, ежели прежде они были с ним так близки. Как вы можете догадаться, меня это вполне устраивало. Он служил причиной, по которой Томас отдалился от меня и детей. И, признаюсь, после возвращения Томаса я была полна решимости уничтожать каждое из писем, которое мог бы прислать Рудольф де Кастри. Но больше от него Томас не получил никаких известий.

Услышав это имя, Томас пришел в крайнее возбуждение. «Я бы предпочел, чтобы ты не упоминала этого человека в моем присутствии», – сказал он. Я спросила, почему. Он долго смотрел на полыхавший огонь, и мне показалось, что он пытается уйти от ответа. Но стоило мне подняться, чтобы отнести наши пустые стаканы в раковину, как он произнес: «У Рудольфа де Кастри было очень много идей».

Да, ответила я, помню.

«Нет, я не об этом, – сказал Томас. – Он был геометром».

Это слово показалось мне очень странным, и я спросила: «Он был математиком?»

«В некотором роде, – согласился Томас. – У него были свои представления о живописи и об искусстве; и эти представления были совсем неподобающими. Поначалу они восхищали меня, поскольку мне казалось, что с их помощью я сумею достичь новых высот в своем творчестве. Он высказывал заявления, принимаемые мною за метафоры, за максимы, которым должен следовать художник. Но за ними скрывалось нечто большее».

Что он имел в виду? Томас покачал головой. «Де Кастри считал, что мало кто может себе представить, на что способна живопись. По этой причине он не любил называть ее живописью. Он называл ее то „вратами“, то „движением“. Его любимым именем было „родовой канал“. Его дядя…» – сказал Томас и внезапно замолчал.

Что не так было с его дядей?

«Забудь про его дядю, – отмахнулся Томас. – У его дяди тоже были неподобающие идеи, которые он передал Рудольфу, а тот, в свою очередь, развил их по своему усмотрению».

Встречался ли он с ним, спросила я.

«С Рудольфом? Никогда. Он обещал навестить меня на выходных, но так и не приехал».

Писал ли он ему письма, пока жил в доме?

«Первое время. Затем случилось то, что заставило меня потерять веру в его идею живописи. Вернее, случилось то, что заставило меня слишком сильно поверить в его идею. В любом случае, я решил, что с меня достаточно общения с Рудольфом. Так я ему и написал. После чего между нами случился непродолжительный обмен гадкими любезностями, и больше я о нем ничего не слышал. – Томас посмотрел на меня, – Неужели ты собираешься купить дом, в котором я тогда остановился?»

Его вопрос застал меня врасплох. К тому времени мы были довольно состоятельны, и, несомненно, могли позволить себе такую существенную покупку, но подобная мысль никогда не приходила мне в голову. С какой стати мне покупать дом, в котором мой муж провел лето вдали от меня и от наших детей? Так я и сказала Томасу, на что он, облегченно выдохнув, сказал: «Замечательно, замечательно».

Я спросила, что не так с этим домом. Он ответил: «Боюсь, этот дом я оставил в более худом состоянии, чем в том, в котором он был, когда я туда приехал». Но за то время, заметила я, что утекло с тех пор, любой нанесенный им ущерб наверняка был исправлен. «Не всякий ущерб можно исправить», – сказал он.

То лето мы больше не обсуждали. Вскоре после нашего разговора рак Томаса обострился, и мысли наши были заняты более насущными вещами, чем события семнадцатилетней давности. За годы, прошедшие со смерти моего мужа, я много раз возвращалась к нашему разговору у камина в Рождественскую ночь. Не могу сказать, действительно ли поняла все, что поведал мне Томас. Через десять лет после того, как мы его похоронили, меня очень заинтересовала личность Рудольфа де Кастри. Я целые дни проводила в Принстонской библиотеке. О его картине много чего написано. Его работа основывается на сложных теориях, которые так любят ученые. Он даже написал книгу, название которой я уже забыла. Что-то по-гречески или на латыни, и означает магию мест или магию домов. Слог ее ужасен. Не стану утруждать себя изложением ее содержания.

Смею предположить, что вы собираетесь писать статью о проведенном Томасом времени в вашем доме для местного журнала. Я рассказала вам все, что знаю, хоть знаю я и не так уж и много. Томас никогда не вел дневников. Он утверждал, что картины – единственная летопись его жизни. Если ваш интерес имеет скорее научную природу, то я советую вам подробнее рассмотреть влияние теории Рудольфа де Кастри на творчество моего мужа. Все, что мне известно о де Кастри, лишний раз доказывает, что он был неприятным человеком, даже для творческих личностей. Возможно, именно по этой причине я не стала передавать профессору Райс мою с Томасом рождественскую беседу. Насколько мне известно, ни одному исследователю не удалось найти доказательств их знакомства. Тем не менее оно состоялось. Рудольф де Кастри оказал влияние на жизнь моего мужа.

В заключение Виола написала: «Даже после более чем трех десятилетий, воспоминания о последних словах Томаса о его летнем отъезде порождают во мне желание натянуть свитер. И я не в силах этого объяснить. Вы, несомненно, сочтете это старческим неврозом. Спешу вас убедить, что вы ошибаетесь. Надеюсь, что вы больше не потревожите мой покой, поскольку я рассказала вам все, что знаю. Желаю вам успехов во всех начинаниях».

Как только я дошла до конца письма, я вернулась к началу и прочитала его еще раз, а затем и еще один. В четвертый и пятый раз я пробежалась по нему глазами. Головная боль доносилась как будто издалека. Виола Бельведер рассказала мне… Что? Может ли ее письмо служить подтверждением моих догадок о том лете, которое ее муж провел в этом доме? Или я видела в письме то, чего там не было? Я снова бегло просмотрела листы, замедлившись на моменте их последнего разговора. Кажется, стоит узнать побольше об этом де Кастри. Я сложила листы и убрала их в конверт.

* * *

Я уже поднималась в библиотеку, чтобы поискать в интернете информацию о Рудольфе де Кастри, как вдруг на площадке лестницы меня перехватил Роджер и попросил зайти к нему в кабинет: он хотел мне что-то показать. Наблюдая за тем, как он, нагнувшись, выполняет маневры солдатиками, стараясь не задеть красный круг, я захотела в ту же секунду покинуть комнату. Знаю, знаю. После всего, что с нами произошло за последние несколько недель, я вдруг не смогла вынести вида интернет-покупок Роджера? Никогда не знаешь, отчего сломаешься. Слушай: если отбросить всякие сверхъестественные влияния, занятия Роджера подпитывались сильнейшим желанием, которое не могли сдержать даже доводы рассудка. И я это поняла, несмотря на то, что была ими заинтригована. В целом он, конечно, во всем проявлял методичность, пытаясь выставить свое поведение как можно более рациональным. Более правдоподобным. В том выражении, которое приняло его лицо в тот момент, когда он выпрямился и осматривал фигурку, под слоями проведенных исследований, собранных макетов и составленных карт я увидела спрятанное, отчаянное желание; рану, нанесенную смертью сына, которая продолжала кровоточить глубоко внутри.

Пробормотав что-то про ужин, я выбежала из кабинета, пронеслась вниз по лестнице на второй этаж, а затем, миновав коридор, понеслась по лестнице на первый. На полпути вниз все вокруг завертелось. Я думала, что кувырнусь через перила. Я села на ступени, вцепившись за стойку, пока Дом был в движении. Перед глазами поплыли черные пятна, похожие на азбуку Морзе. Я не теряла сознания, по крайней мере, не полностью, но все отдалялось от меня, словно я стояла в одном конце длинного темного туннеля, а Дом находился в другом. Я рухнула на ступени, лишившись чувств. Как леди в викторианском романе. Это не так уж и страшно. На самом деле, я чувствовала удивительное умиротворение, паря в тихом, лишенном света пространстве.

В ходе этого внезапного отрыва от внешнего мира я внезапно осознала, что ощущаю Дом. Комнаты, столпившиеся в кучу и друг над другом; внешние и внутренние части стен; полы и потолки; окна и двери. Ощущение не отличалось яркостью и насыщенностью, но лишенная всех барьеров, разделяющих нас, я заметила, что некоторые части дома изменились. Изменения были несущественными. За несколькими редкими исключениями, моя связь с Домом Бельведера всегда устанавливалась на самом низком уровне моего восприятия. То, что я чувствовала на лестнице, происходило на самом низком уровне самого низкого уровня. Местами Дом истончался. Не из-за термитов или грибка; я чувствовала, что в некоторых местах пространство рушилось, теряя свою целостность. И совершенно не там, где можно было бы этого ожидать. Детская комната Теда осталась прежней, чего не скажешь о противоположных концах коридора второго этажа. В этих углах – и в пространстве за ними – еще более слабо, едва уловимо ощущалось движение, будто вдали перемещались огромные предметы, занимая свои позиции. Дом трансформировался… Перестраивался непостижимым для меня образом, и это пугало. Со всех сторон тянулись туннели такой длины, что было сложно сказать, где они заканчивались. Они были пустыми, эти туннели, такими пустыми, будто состояли только из самой пустоты. «Какая дорога проходит через них?» – задумалась я, и расплывающийся по телу покой в ту же минуту испарился, а его место занял чистый страх. Я больше не хотела впадать в беспамятство. Если уж на то пошло, я больше не хотела находиться в Доме. Изо всех сил я приказывала себе вернуться, вырваться из того места, куда попала, но объятия беспамятства крепко держали меня. Пустые туннели уходили все дальше и дальше, в холод и темноту. Я ощущала, как они достигают мест, которые уже нельзя назвать местами, поскольку их невозможно описать словами. Там было… Не что-то, не вещь, а некий замысел, который собирался подпитываться моим ужасом.

Откуда-то издалека донесся звук. Я услышала голос: он сказал мое имя. На мгновение мне показалось, что голос доносится из одного из этих не-мест, и, клянусь, у меня чуть не остановилось сердце. Я увидела огромные копии лица Роджера, произносящие мое имя. Мысли путались. «Господи!», «Откуда они знают мое имя?» и «Остановитесь, остановитесь!». А потом я поняла, что голос пришел откуда-то еще, откуда-то сверху лестницы, на которой я лежала. В ту же секунду мир обрушился на меня, а с ним и склонившийся Роджер:

– Вероника? Дорогая, ты меня слышишь? Вероника?

Пытаясь подняться, я ответила:

– Я в порядке. Все хорошо.

Роджер обвил меня рукой и помог встать.

– Ты так быстро убежала, – сказал он. – Я как раз собирался помочь с ужином, когда наткнулся на тебя, лежащую на ступеньках. Что случилось?

– Я упала в обморок, – ответила я.

– Как? Почему?

Что же, меня ждал момент истины. Но что я должна была сказать? Что весь его вид, когда он держал в руках свои заказанные реликвии, отчетливо раскрыл мне всепоглощающую и подчиненную его желаниям природу работы, которой он занимался в своем рабочем кабинете? И поэтому я убежала… Куда? Забавно. Раньше я была предельно откровенна с ним, но так было в первые дни наших отношений. Мы кидались обидными словами, но все было нормально, потому что мы еще не знали друг друга, не понимали, насколько ужасны наши слова, и, поскольку мы оба находились в этих состояниях взаимного неведения, никакой обиды не было. А после говорить прямо в лоб стало труднее. Особенно о проекте, который занимал дни и ночи Роджера. Чем ближе мы становились, тем меньше оставалось места для оскорблений. Что же касается обморока, настигшего меня на лестнице… Эта информация только убедила бы его, что работа над проектом была не напрасной.

А разве не так? Кажется, тут есть небольшое противоречие. Я беру и объясняю все занятия Роджера отчаянной тоской по сыну, в то время как происходящее с самой собой описываю как паранормальное явление. И все же каждый случившийся эпизод подтверждал мои догадки о том, что Роджер совсем не понимал, что с нами происходило. Что происходило со мной. Но и я этого тоже не понимала. Все, что я знала, – теория Роджера не может объяснить случившегося со мной. После всего того, что я испытала в обмороке, желание сбежать из дома обострилось. И я соврала ему. Я взглянула на его обеспокоенное выражение лица и сказала:

– Я… Я устала, Роджер. Мне нужно отдохнуть.

Мышцы руки, обвившейся вокруг меня, напряглись.

– Что ты имеешь в виду?

– Что не сплю ночами, расхаживая за тобой по дому, а такое не проходит бесследно. Я так больше не могу.

– Тебе не нужно вставать каждый раз, когда я…

– Нет, погоди, – сказала я, – а что еще мне делать? Что бы ты сделал, если бы был на моем месте?

– И что же ты предлагаешь?

– Давай уедем на пару дней. Эдди упоминала, что Дом на Мысе свободен на этой неделе. Съемщики все отменили в последний момент. Слишком поздно размещать объявления о сдаче. Если я позвоню прямо сейчас, дом будет наш.

Заметив, как в его глазах нарастает неодобрение, я поспешила продолжить.

– Нам необязательно ехать туда на целую неделю – буквально на пару дней: я успею перевести дух, подзарядиться. Мы не останемся там долго, и ничего не нарушит твои планы. Дорогой, пожалуйста, мне это необходимо.

– Почему ты так уверена, что я не буду ходить во сне в Доме на Мысе? – спросил он.

– Стоит попробовать, – ответила я.

На его лице отражались противоречивые эмоции. Он кусал губы.

– Хорошо. Поедем на мыс.

Я уверена, если бы он не нашел меня в отключке на лестнице, то отказался бы от этой затеи. В лучшем случае, отправил бы меня одну. И я бы, скорее всего, поехала. Не знаю, смогла бы я однозначно решить, что важнее: остаться рядом с ним или хотя бы одному из нас выбраться из Дома на пару дней. Как бы то ни было, он видел, насколько я ослабла и стала уязвимой, и не стал спорить, – как правило, я считала такое поведение жалким и отвратительным, – но мы ступали на совершенно новый путь; мы летели по нему со скоростью сто километров в час, и если мне нужно было стать слабой и уязвимой, чтобы съехать с этой дороги на следующем повороте, то так тому и быть. Как только Роджер согласился на пару дней уехать на мыс Кейп-Код, я с трудом поднялась на ноги, пошатываясь спустилась по лестнице, продолжая опираться на Роджера, и позвонила Эдди по телефону в коридоре. Она была очень рада, что дом не будет простаивать пустым, и предложила немного скинуть цену. Я спросила, сможем ли мы въехать на следующий день, и Эдди ответила согласием. «Отлично, – сказала я, – завтра, по пути на автостраду, мы завезем вам чек».

Так мы и сделали. Рудольф де Кастри и его безумные теории могли подождать. Я собрала необходимые вещи и туалетные принадлежности для себя и Роджера. На следующее утро в восемь утра мы мчались по трассе 87.

* * *

Но перед этим… Сначала мне предстояло пережить еще одну ночь хождений. За день до поездки Роджер провел в кабинете весь день и весь вечер. В кровать он пришел уже за полночь. Я все думала, как перспектива скорого отъезда повлияет на его лунатизм. Либо он, чувствуя облегчение, будет спать как младенец, либо его ночное путешествие станет самым долгим. Как оказалось, оба предположения оказались неверными. Доведя его, по привычке, до третьего этажа, я собиралась прервать свои наблюдения и вернуться в постель. Так бы и сделала, если бы вдруг не осознала, что в ту ночь Роджер бормотал громче обычного, и слова его становились громче по мере приближения к рабочему кабинету. Я услышала, как он сказал: «Нож, ей-богу, нож» – и побежала за ним.

Он стоял на своем обычном месте перед самодельной картой. И хотя лицо его было расслабленно, губы яростно двигались, почти выплевывая слова. Его голос был сердитым, сдавленным от волнения. «Слова, – сказал он. – Что толку от этих слов? Ругательства? Не смеши меня. Гребаный ублюдок. И что? Где здесь сила? Как этим можно кого-то задеть? Его – нет. Его-то уж точно. Еще и спасибо скажет. Нужны слова со смыслом. Острые. Как бритва. Колючие, с шипами, покрытыми медленно действующим ядом. Вот что тебе нужно. Но не бери длинные, иначе не дослушает. Никогда не мог сидеть смирно. Дислексия, верно? Но и коротких не нужно, а то успеет отмахнуться. Нужно бить сильно и быстро. Загнать поглубже в живот, повернуть и оставить.

Хотел, чтобы относились к нему серьезно. Хотел чего-то добиться. Хотел одобрения. Хотел, хотел, хотел. Делал, что хотел. Хотел того, что считал важным. Хотел того, чего не заслужил. Хотел. Вот и получит.

Привлечь его внимание. Всё лучшее, что должно было быть в тебе, сползло по ноге матери. Нет, всё лучшее, что должно было быть в тебе, стекло по ноге матери. Лучше. Стой. Молодой человек, всё лучшее, что должно было быть в тебе, стекло по ноге матери. Он постоянно мне это говорил. Проверенные временем слова.

Не медли. Ближе к делу. Острый конец, вилы. Насади его на вилы. Чтение. Чтение, письмо, математика. Нет, только чтение. Я всегда был разочарован в тебе. Нет. Не твоя проблема. Не твоя вина. Ты всегда был для меня большим разочарованием. Лучше. Не сдерживайся. Начиная с неспособности прочитать даже простейшую книгу и заканчивая снисхождением к своим прихотям подросткового возраста, слепым подчинением авторитету, которое ты считаешь карьерой. Осторожно!»

У Роджера перехватило дыхание.

«Слишком длинно. Разве нет? Как посмотреть. А дальше? Давай покороче. Ты опозорил и опорочил нашу семью. Славно, славно. Молодой человек, всё лучшее, что должно было быть в тебе, стекло по ноге матери. Ты всегда был для меня большим разочарованием: начиная с неспособности прочитать даже простейшую книгу и снисхождения к своим прихотям подросткового возраста и заканчивая слепым подчинением авторитету, которое ты считаешь карьерой. Ты опозорил и опорочил нашу семью. Отлично. Еще?

Еще много чего. Ничто. Ты – ничто. Всегда им был. И всегда им будешь. Хорошо. Ближе к делу. Я отрекаюсь от тебя. Слишком коротко. Добавь веса. Я прекращаю быть твоим отцом; ты больше не мой сын. Почти. Время. С этого момента я прекращаю быть твоим отцом; ты больше не мой сын. Стой. Я отрекаюсь от тебя; я отказываюсь от тебя. Вот. Оставим так? Нет, нет. Баланс. Нож. Нужен баланс. Ты – ничто, всегда был и будешь. С этого момента я прекращаю быть твоим отцом; ты больше не мой сын. Я отрекаюсь от тебя, я изгоняю тебя. Я разрываю все связывающие нас узы; мы больше не одной крови. Отлично. Достаточно?

Почти. Грандиозный финал. Умри. Смерть. Когда ты умрешь. И после смерти. Что случится? Пусть душа твоя не знает покоя даже после смерти. Пусть вечной будет твоя незавидная доля. Замечательно. И что-то на десерт? Я тебя не знаю и знать не хочу. Всего хорошего. Сэр. Отлично. Сэр, отлично. Ха! Хороший ход».

Роджер повторил одиннадцать фраз своего проклятия один раз, затем второй и третий. Слышать их было все так же тяжело. Повторив проклятие в третий раз, он замолчал, и, как я подумала, на этом его прогулка закончится. Услышанного мне хватило.

А потом он снова заговорил театральным шепотом, и шепот этот казался слишком громким для его едва двигающихся губ. Честно говоря, мне казалось, что они доносились не из его рта, а от стен дома. «Ты знаешь, о чем просишь, – сказал шепот. Сделав паузу, он продолжил: – Ты требуешь многого. Что предлагаешь в ответ?» Слова кружились вокруг меня в темноте. «Кровь, – сказал шепот. – Боль».

«Кровь-боль, кровь-боль, кровь-боль», – эхом разнеслось по коридору. Волосы встали дыбом. Я обхватила себя руками. Сердце бешено стучало где-то в горле. Дом, обычно спокойный во время путешествий Роджера, ожил; я ощущала, что он проснулся и наблюдает за нами. Губы Роджера двинулись, и шепот произнес: «Славно – но недостаточно».

Внезапно, к Роджеру вернулся голос. «Что угодно, – хрипло сказал он. – Все. Бери все, что угодно. Все, что тебе нужно. Забирай все».

Интерлюдия. У фальшборта

– И? – спросила моя жена.

– Это все, что она мне рассказала, – ответил я. – В общем и целом. Она сказала, что не рассчитала время, и, раз уж вынуждена прерваться, то остановится как раз на этом месте. А потом она отправилась спать.

Мы сидели за столом для пикника на заднем дворе Дома на Мысе с Ли, которая проснулась как раз тогда, когда мы с Энн собрались пообедать. Я накормил Робби пюре из говядины с морковью, а на десерт он съел грушевое пюре, и теперь расхаживал по жесткой хрустящей траве, которая еще не успела полностью оттаять после зимы, и с каждым новым шагом находил новое приключение. Вовсю светило солнце; дом защищал от ветра, и на улицу мы вышли в одних свитерах. Эдди и Харлоу уехали еще рано утром, чтобы навестить своих друзей в Гианнисе, а Вероника как раз уезжала в Провинстаун, когда я, Энн и Робби спустились на завтрак. «У меня назначена встреча, – сказала она. – На ужин не успею». За завтраком Энн спросила меня, почему я так поздно лег. Прерываемый болтовней и криками Робби, я рассказал ей обо всем в двух частях, ненадолго прервавшись, когда Робби уснул. Когда к нам присоединилась Ли, я как раз подходил к концу своего рассказа и брал с Энн клятву о неразглашении, а затем ее дала и Ли в обмен на то, что я начну с самого начала, а потом поведаю концовку им обеим.

– Это что-то на грани фантастики, – сказала Ли.

– Что именно? – спросил я.

– Да… Всё, просто всё. Она правда думает, что ты ей поверишь? Что попадешься на ее историю? Все ведь ясно: она придумывает на ходу.

Робби поднял сосновую шишку и поднес ее ко рту.

– Робби, – крикнул я, – не ешь, пожалуйста, шишку.

Он не обратил на меня никакого внимания и отправил шишку в рот. Я вскочил со скамейки, в два шага пересек двор и вынул ее у него изо рта. Вздрогнув, он поднял на меня взгляд.

– Когда папа говорит, что нельзя есть шишку, нельзя есть шишку, – отчитал я его, бросая шишку за деревья. Он тут же разрыдался. Энн поспешила к нему.

– Он еще ребенок, – бросила она, поднимая Робби на руки.

– Он должен научиться делать то, что я ему говорю.

Энн промолчала.

– Тебе не кажется, что это безумие? – спросила Ли, когда мы втроем вернулись к столу. – Серьезно, как Веронике могло прийти в голову, что ей это сойдет с рук?

Она обратилась к Энн, которая усадила Робби на колени.

– Не знаю, – сказала Энн.

– Не похоже, чтобы она выдумывала, – сказал я. – По крайней мере, она верит, что все так и было.

– Призраки? Видения? Проклятия? – спроси-ла Ли.

Я пожал плечами.

– Почему бы и нет.

– Ты говоришь так только потому, что сам пишешь про эту чушь.

Уязвленный комментарием, я не удостоил ее ответом, но почувствовал, как краснеют щеки. Меня спас Робби, который опрокинул стакан Энн.

– Робби! – воскликнул я.

Он потер получившуюся лужицу ладошками, и она растеклась по столу. Я повторил:

– Робби!

– Ничего страшного, – вмешалась Энн, потянувшись за салфеткой.

– А вот и нет. Он должен меня слушаться.

– Господи, – не выдержала Энн, – сколько ему, по-твоему, лет?

– Ладно, – заявила Ли, вставая из-за стола и подходя к Энн и Робби, который потянул к ней свои мокрые ладошки. – Ты прелесть, крошка, просто прелесть. Какой же ты замечательный мальчик.

Она подхватила его под руки и подняла вверх.

– Давай ты пойдешь с тетей Ли в дом, и мы что-нибудь там с тобой придумаем, а мамочка и папочка пойдут и прогуляются по пляжу.

– Все нормально, – начал было я.

– Идите, – настояла Ли, указав на свою машину. Робби повторил ее жест. – Ради бога, уж часик мы продержимся. Да, Робби?

Робби улыбнулся, и мы с Энн рассмеялись. Я посмотрел на свою жену.

– Хочешь на пляж?

– Было бы неплохо прогуляться.

Оставив посуду на Ли, мы проехали пару километров до ближайшего пляжа, Ньюкомб-Холлоу. Как только Робби понял, что мама уезжает, он начал хныкать, но Ли отвлекла его, покачивая на ногах и напевая бессмысленную песенку. За исключением фургона, красный цвет которого с годами потускнел до оттенка бледной лавы, на парковке пляжа не было ни одной машины. Океанский бриз загонял песок в трещинки в асфальте. Мы припарковались рядом с фургоном и направились к пляжу по зыбучему склону. Начался прилив, и Атлантический океан посылал длинные пенящиеся валы, с грохотом ударяющиеся о берег. Ни Энн, ни я не сказали ни слова с того момента, как встали из-за стола. Она свернула направо, и я пошел за ней.

Я знаю, ей не понравилось, как я разговаривал с Робби. Я тоже был собой недоволен. В целом я понимал, что ему нет еще и года и бо́льшая часть того, что он делал, было познанием мира, который он пытался понять, и что нет необходимости принимать все близко к сердцу, как я обычно и делал. Но зачастую наступал момент, когда Робби отказывался слушаться, и тогда я не мог сдержать раздражения, за которым как раз-таки и следовали слова, несоразмерные действиям моего сына. Я всегда знал, что унаследовал вспыльчивый характер от покойного отца, и какое-то время мне удавалось с легкостью избегать конфликтных ситуаций. Бывало, что ситуация загоняла меня в угол, но такое случалось нечасто, и я заставлял себя сдерживаться или попросту ретировался. На самом деле, на кафедре английского все считали меня добродушным, терпимым и даже беспечным человеком. С появлением ребенка все изменилось: в моей жизни появилось еще больше стресса и напряжения, больше, чем я когда-либо испытывал, чем когда я сам был ребенком, пребывающим в страхе перед острым на язык отцом, перед внезапными вспышками его недовольства. Теперь я как никогда понимал эти приступы ярости, но понимание имело свою цену: для этого мне пришлось подвергнуть такому же воспитанию и Робби. Хорошего в этом было мало.

Я взял Энн за руку.

– Прости меня.

Она ответила:

– Он еще ребенок.

– Я знаю. Я понимаю.

– Нельзя кричать на него по любому поводу.

– Понимаешь, он совсем не слушает меня. А тебя он слушается всегда.

– Не всегда.

– Явно чаще, чем меня. Я могу сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз он делал то, о чем я его просил.

– Это неправда.

– Я с тобой не согласен.

Энн остановилась и, к моему удивлению, заключила меня в объятия.

– Ты его папа, – сказала она. – И он это знает.

Взявшись за руки, мы молча продолжили прогулку. Ветер трепал волосы Энн, играл с ее кудряшками, и я вспомнил, как мы впервые приехали сюда, еще раскисшие после расставаний со своими половинками, как гуляли по пляжу то с Ли, то с Харлоу, то друг с другом. Однажды к нам присоединился пес: рыжевато-золотистый лабрадор выскочил, словно из ниоткуда, и начал резвиться рядом, пока мы гуляли, а потом рванул по пляжу, пока не скрылся из виду.

– О чем думаешь? – спросил я.

– О рассказе Вероники.

– Ого.

– Ты ей веришь?

На секунду я замешкался, но затем сказал:

– Думаю, да. Она верит, это я точно знаю. Если бы ты только была с нами, слышала ее. Она с головой ушла в историю. Но, – добавил я, – признаюсь, меня немного задело, когда Ли сказала, что я верю Веронике только потому, что сам пишу ужастики. Может, мне очень хочется принять ее слова за чистую монету.

– А у тебя есть выбор? Не можешь же ты подвергать сомнению каждое ее слово.

– Да, не могу.

– Сегодня ты тоже собираешься с ней сидеть?

– Если только она вернется не слишком поздно. Я совсем не выспался.

– Давай мы вернемся в дом, и ты немного поспишь?

– Ты серьезно?

– Мы с Ли присмотрим за Робби.

Я рассмеялся.

– Как же грустно, что сон в моей жизни теперь занимает то место, где когда-то был секс.

– Ты сам решил засидеться допоздна. И вот в этом Робби точно не виноват.

– Ты права, виноват в этом только я.

– Надеюсь, только в этом.

– Дорогая, – сказал я, – ты на что намекаешь?

– Да так, – сказала Энн. – Просто Вероника очень привлекательна, и уже увела одного из сотрудников нашей кафедры из семьи…

– Тебе не о чем волноваться.

– Хорошо.

Когда мы вернулись в Дом на Мысе, я поднялся в нашу комнату и вздремнул. Мои сны были яркими, как это бывает, когда спишь днем. Почти все они были о Доме Бельведера, и даже во сне я не удивился этому. В одном из них я пришел на вечер, похожий на вечера, которые мы устраиваем на кафедре, только людей было еще больше, как будто пригласили весь университет. Роджер Кройдон в черном костюме, который, как подсказал мне сон, принадлежал его отцу, протянул мне руку и отметил, что ему очень понравился креветочный соус, а еще у него вполне здоровая печень. Затем я оказался в другом сне, который не могу вспомнить, а он, в свою очередь, привел меня в следующий, где я начал искать Робби по комнатам Дома Бельведера, потому что слышал, как он где-то плачет, но все никак не мог его найти. Сон продолжался, и плач Робби становился все отчаяннее, а мои поиски все лихорадочнее; а потом я, наконец, проснулся.

Вероника не обманула: к ужину она не вернулась. Но вернулись Эдди и Харлоу; Вероника не приехала и через несколько часов, когда мы убрали со стола посуду и искупали Робби. Она вошла в дверь, когда часы пробили десять. Робби уже давным-давно лежал в своей кроватке, а все остальные разошлись по комнатам.

– Ты собираешься ее дождаться? – спросила меня Энн.

– Подожду немного, – ответил я. Тогда я подумал, что можно почитать – «Полное собрание мистических рассказов Чарльза Диккенса», – но не мог сосредоточиться и закончить хотя бы одну страницу, поэтому отказался от прозы девятнадцатого века в пользу картинок из двадцать первого, включив телевизор. И как раз попал на середину «Невинных». Не самый мой любимый фильм, но за просмотром я скоротал время, пока не услышал, как открылась боковая дверь.

– А я гадала, дождешься ли ты меня, – сказала Вероника, заходя в гостиную. На ней был пурпурный брючный костюм с черной блузкой.

– Ради хорошей истории я готов на все, – ответил я.

– Ты и правда хочешь услышать остальное?

– Конечно.

– Но ведь…

– Ты жалеешь, что рассказала мне.

Вероника обдумывала мои слова.

– На самом деле, я задавалась этим вопросом. Подожди минутку.

Она ушла на кухню. Я слышал, как она открыла дверцу шкафчика, а затем холодильника. Звон стекла подсказал мне, что она взяла с верхней полки начатую нами бутылку «Пино Гриджо»; звук вылетевшей пробки подтвердил мои догадки. Она вернулась в гостиную с бокалом вина в одной руке и с открытой бутылкой в другой; ее пиджак был перекинут через руку с бокалом. Она указала на пустой стакан, стоящий рядом со мной на кофейном столике, и подняла бутылку.

– Выпьем?

– Нет, спасибо.

– Мне больше достанется.

Она поставила бутылку на кофейный столик, переложила стакан в другую руку и повесила пиджак на подлокотник дивана, прежде чем усесться самой, сбросив туфли и поджав ноги.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, – сказала она, отпив глоток вина, – но за прошедший день я выпила столько, сколько давно уже не пила.

Я все ждал, когда она продолжит нить вчерашнего разговора, гадая, не решит ли она снова принять душ.

– Знаешь, где я сегодня была? – спросила Вероника. – Не знаешь. Да и откуда тебе знать? Я была в Провинстауне. Целый день провела с Виолой Бельведер.

– С той, с которой жил Томас Бельведер?

– Мог бы выразиться и по-другому, но, да, с его вдовой.

– Мне казалось, она не хотела ни с кем идти на контакт.

– И все еще не хочет. Я целый год упрашивала ее встретиться со мной.

– О чем вы разговаривали?

– А ты как думаешь?

– О том лете, которое Томас провел в доме.

– Поздравляю, угадал. Мы много о чем разговаривали.

– Тебе повезло.

– Из окон ее дома открывается совершенно великолепный вид на океан: три огромных окна, словно рамки, обрамляющие картины моря и неба. Я могла бы смотреть на них часами, увлеченная видом. Только вот…

– Что?

– После наших посиделок прошлым вечером, после того, как я тебе все рассказала… На меня нахлынули воспоминания. Мне было немного досадно. Понимаешь, я пыталась взять интервью у женщины, которая не дает интервью и которая живет в этом прекрасном доме, но мысли мои крутились только вокруг истории.

– Ты ведь хотела узнать…

– О Доме, да, я знаю. Но все это… Я не была готова, что воспоминания придут так внезапно. Я сидела и пила черный чай из очень даже недешевой фарфоровой кружки, слушая, как Виола Бельведер вспоминает, как за ней ухаживал Виллем де Кунинг, но все, о чем я могла думать в тот момент, – как мы с Роджером возвращались с мыса Кейп-Код.

– Возвращались?

Вероника кивнула.

– Мои надежды не оправдались. Конечно, без приятных моментов не обошлось, но в целом поездка обернулась катастрофой. Нам не удалось сбежать, у нас не было ни единого шанса.

Так вот, мы ехали на запад по 90-му шоссе, а вокруг нас высились горы Беркшир-Хиллс. Мы не разговаривали уже несколько часов. Дежавю. Меня… Думаю, подойдет слово «обуяли»; меня обуяли воспоминания, те, которые внезапно материализуются и настолько захватывают тебя, что две-три секунды они проигрываются перед глазами, и ты снова их проживаешь. Мне было шестнадцать, и с родителями я отправилась в ставшую нашей последней семейную поездку в Мистик, штат Коннектикут. Стоял сентябрь. Мы поехали в выходные на День Труда. Я все еще была в том возрасте, когда от одной мысли о том, что мне придется провести не просто три минуты, а целых три дня с родителями, становилось дурно, но я всегда хотела побывать в Мистик, поэтому взяла с собой плеер и парочку толстых книг в надежде, что они поймут намек и оставят меня в покое. Я не ошиблась. Взяв с меня обещание приходить на завтрак, обед и ужин – и возвращаться в отель не позже десяти, – родители разрешили мне в одиночку бродить по городу. Как правило, я находила кафе с видом на пляж и заказывала одну за другой чашку капучино, пытаясь осилить «Моби Дика». Мне казалось, что вполне уместно взять с собой Мелвилла в бывший морской порт. Я ничего у него не читала, и была не готова к тому, что он окажется таким балаболом. Скажем так: поняла я это очень быстро. И узнала о цитологии больше, чем даже представляла. Я думала: хорошо, поняла, все в жизни связано с китами.

Было одно исключение в политике неприкосновенности, которую проводили мои родители, и случилось оно в субботу. Мой отец хотел посмотреть на китов, а еще хотел, чтобы мы поехали все вместе. Он настаивал, а это случалось нечасто. Да, жизнь подражает искусству. Я с негодованием отнеслась к вмешательству в свое личное свободное время, но мне было любопытно увидеть существ, которые настолько захватили Мелвилла, что он сделал их мерилом, с которым соотносил весь мир. Мама была единственной, кто совсем не хотел ехать. Она не умела плавать, и ей не очень хотелось провести день на воде, пока под ней на глубине ста метров резвились бы громадные животные. Поэтому они и ссорились за завтраком. Почему бы ему не взять меня с собой, а она прогуляется по магазинам до нашего возвращения? Меня это вполне устраивало, но папа был непреклонен. Мы поедем всей семьей, сказал он, и его лицо стало не красным, а серым от гнева – первый признак инфаркта, который по прошествии трех месяцев приведет его сначала в больницу, а затем на кладбище. Мама сдалась, и вопрос был решен.

На корабле нам предлагали таблетки от тошноты. Мама выпила две, и вскоре почувствовала усталость. Бо́льшую часть пути в открытый океан она провела в своем кресле с рассеянной улыбкой и отсутствующими глазами, на которые постепенно опускались веки. Когда мы подплыли к китам, она тихонько похрапывала. Отец хотел ее разбудить, но я его переубедила. Я знала, что она предпочтет открыть глаза и увидеть землю. Кто знает? Возможно, она взяла две таблетки не по незнанию.

И мы смотрели на китов вдвоем с отцом – не самый худший расклад. Мы с папой ладили: не дружили, но и не ругались. Может, потому, что он не притворялся, что понимает меня – в отличие от мамы, которая никогда не упускала случая напомнить, что очень хорошо знает, каково мне. Даже если ее накопленный жизненный опыт не имел никакого отношения к моей ситуации, он при этом делал ее квалифицированным специалистом в решении любых проблем, с которыми я сталкивалась. Она рассказывала истории не для того, чтобы я вынесла из них урок, а для того, чтобы вновь пережить моменты своей юности, словно забывала, что когда-то была молодой. Папа не утруждал себя рассказами. Если я приходила к нему со своими проблемами – такого, конечно, почти никогда не было, но представим, – он внимательно слушал, задавал несколько вопросов, чтобы прояснить все детали ситуации, а затем выносил свой вердикт. Твоя лучшая подруга сплетничает за твоей спиной? Найди себе новую подругу. Он всегда предлагал простые, но совершенно неприменимые решения.

Самое смешное: под слоями маминой постоянно расширяющейся автобиографии обычно скрывался совет, который мог бы мне пригодиться. Чтобы понять его, мне нужно было стать принцессой на горошине. И прочувствовать маленький шарик через стопку матрасов. В папе я больше всего ценила подход. Выслушать, задать вопросы, высказать свою точку зрения, конец. Будучи подростком… По крайней мере, когда я была подростком, я меньше всего хотела, чтобы родители пытались найти между нами сходство. Я хотела, чтобы они уважали меня как личность, которая, конечно, менялась в зависимости от того, с кем из них я говорила; чтобы я сама могла решать, что мне делать; и чтобы они продолжали обеспечивать меня едой, кровом и, по мере необходимости, деньгами. Безусловно, ни мама, ни папа этому идеалу не соответствовали. Даже рядом не стояли. Все сводилось к тому, что папа действовал мне на нервы чуть меньше, чем мама.

И вот мы стояли вдвоем, у фальшборта, пока корабль поднимался и опускался в удивительно неспокойных водах. Отец прилип к нему сразу, как только мы поднялись на борт корабля. Он обернулся и посмотрел туда, где сидели мы с мамой и, вскинув брови, указал по обе стороны от себя, но я покачала головой, и мама тоже. Он пожал плечами и продолжил осматривать гавань. И не сдвинулся с места даже тогда, когда корабль вышел в океан; ветер трепал его волосы – он снова сделал этот ужасный зачес – и развевал их над его головой подобно знамени. Я невольно наблюдала за ним. Я взяла с собой «Моби Дика», но после нескольких минут чтения на воде у меня разболелась голова и появилось чувство, что живот собирался оформить возврат обеда. Плеер я забыла в машине, поэтому пришлось наблюдать за людьми, чтобы убить время. Почти все они сидели и смотрели на океан. Несколько людей с зелеными лицами и дрожащими губами поспешили в сторону уборных. Меньше всего людей было у борта: там обнимались перешептывающиеся влюбленные парочки и стоял мой отец. Вцепившись в фальшборт, выпрямив спину, он выглядел непривычно жизнерадостным. Нет, он не напоминал мне капитана Ахава. Боже упаси. Он не походил ни на матроса, ни даже на командира корабля. Но для меня он тогда был похож на старого морехода, к которому приставляли молодых матросов – и командиров, – потому что он успел забыть об океане больше, чем им всем когда-нибудь будет известно. Странно было видеть его таким. Странно, но приятно.

Корабль замедлил ход, и через динамики прозвучал голос гида, объявивший, что справа от нас, примерно на два часа, было замечено семейство горбатых китов. Все вскочили со своих мест. Папе было видно лучше всех. Мама осталась спать на своем месте, а я начала проталкиваться сквозь толпу, пока не оказалась рядом с ним. Он обнял меня правой рукой за плечи и указал пальцем левой. «А вот и они, – сказал он. – Вон там». Казалось, что в пятидесяти метрах от нас под волнами извивалась громадная змея. Справа показался плоский хвост, будто на мгновение над водой показалась верхушка экзотического дерева, чтобы вскоре снова исчезнуть в волнах. Слева лениво покачивался длинный бело-серый ромб – плавник. Их было восемь: шесть взрослых китов и два детеныша. Следующие сорок минут мы наблюдали за ними, а они наблюдали за нами. Все это время голос гида перечислял нам те или иные особенности, по которым можно идентифицировать того или иного кита. Каждый раз, когда он говорил: «Прямо сейчас перед нами проплывает кит с темным пятном на хвосте. Давайте назовем ее Пятнышком» – папа поднимал руку и направлял ее в сторону кита. «Видишь?» – говорил он, и я видела. При обычных обстоятельствах я бы сочла подобное поведение совершенно невыносимым, но обстоятельства были необычными. Я не успевала различить ни одной метки, о которой упоминал гид, в то время как папе удавалось это сделать еще до того, как тот закончит свое предложение. На лице отца… Казалось, он целиком и полностью погрузился в происходящее, и ничто не могло его отвлечь.

К концу нашего путешествия один из китов исчез из виду. Корабль, покачивающийся на волнах, внезапно скакнул вверх. Папа посмотрел на меня горящими глазами. «Ты почувствовала? – спросил он. – Кит проплыл прямо под нами».

Я не на шутку испугалась. Я не знала точной длины кита – плохо разглядела из-за волн, – но думала, что корабль намного больше и длиннее. А что, если кит решит выплыть на поверхность прямо под нами? Всплывет ли? А если всплывет, то сможет ли опрокинуть корабль?

Второй и третий кит ушли под воду. Я затаила дыхание. Корабль качнулся вверх и вниз, вверх и вниз, вверх – снова вверх – и вниз, вверх – еще выше – и снова вниз. Я обняла папу, и он, к его чести, не засмеялся.

– Они ведь не смогут нас перевернуть? – спросила я, уткнувшись в его бок.

– Не знаю, – сказал он. – Сомневаюсь. Если кто-то из них решится всплыть прямо под нами, то, может, корабль слегка и накренится, но сомневаюсь, что у кита хватит сил на что-то большее. А вот если они попытаются перевернуть нас все вместе, тогда нам придется искать полотенца, но киты таким не занимаются.

– Точно?

– Сама посуди, – сказал он, – стали бы люди устраивать круизы, если бы существовала большая вероятность того, что киты могут утопить всех пассажиров? К тому же ты умеешь плавать.

Папа умел успокоить. Я не отпускала его, пока на горизонте не показался порт, и только тогда осторожно разомкнула объятия. Знаешь, я так и не спросила, почему ему нравилось наблюдать за китами. А может, ему нравился океан. Или корабли. Я вспомнила об этом через три месяца, когда он лежал в реанимации в больнице в Пенроуз, подключенный к машинам, предназначенным продлить его жизнь. Он лежал на больничной койке, его кожа была бледной и обвисшей, а взгляд рассеянным, и я вспоминала, как он стоял у фальшборта и наблюдал за китами, крепко держась за ограждение и внимательно всматриваясь в простирающуюся даль океана. Казалось, я представляла двух совершенно разных людей. Вообще-то, их было трое: был знакомый мне отец; потом был человек на борту корабля – человек, которым, я уверена, хотел бы стать мой отец, каким видел себя в самые лучшие моменты жизни, – и был он, человек, умирающий на моих глазах, – человек, который не хотел жить; человек, сраженный предательством своего сердца. В один из моментов, когда к нему вернулось осознание происходящего, я села рядом с ним и спросила, помнит ли он нашу поездку в Мистик, помнит ли, как мы наблюдали за китами. Он кивнул – тогда ему уже было сложно разговаривать – и сжал мою руку. Прежде, чем я успела сказать что-то еще – поблагодарить за то, что успокоил меня, когда я испугалась; спросить, почему ему было важно, чтобы мы поехали смотреть на китов все вместе, – он провалился в сон. А в следующий раз, когда он проснулся, я забыла его спросить.

После похорон я пыталась разузнать об этом у мамы, но не могла подобрать нужных слов, и в итоге она посмотрела на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Так что кто знает.

Но дело не в этом. Пока Роджер вез нас на запад через Беркшир-Хиллз, я вспоминала совсем не это. Мною овладело яркое чувство простирающегося океана, покачивания на волнах и того момента, когда вода подо мной совершила неожиданный, выбивающийся из ритма прыжок. Страшно находиться в открытом океане – по крайней мере, мне. Все думаешь: здесь глубина метров тридцать. Или шестьдесят, или все сто, но для тебя это только цифра. Шестьдесят метров? И сколько это? Я могу пройти столько за минуту, даже меньше. А затем начинаешь размышлять о зданиях, к которым привыкла, о доме, о домах друзей, о школе, о супермаркете, и понимаешь, что шестьдесят метров воды полностью затопят их, даже если удвоить этажи. В Покипси есть парочка высоких зданий – здания общежитий в Пенроуз довольно высокие, – но я не уверена, что их будет видно. Может, два-три последних этажа, но сомневаюсь. Представь, что стоишь у подножия одного из этих зданий, смотришь вверх и представляешь, что над тобой – вода. На глубине шестидесяти метров в океане совершенно темно. Кромешная тьма и холод, не говоря уже о давлении. Не знаю, как выглядит дно океана. Мне представляются голые скалы и обломки кораблей, но важно не это. А важно чувство глубины, чувство того, что ты плывешь в крошечной лодочке над непомерной ширью холода и темноты. Получается, у меня с мамой было намного больше общего.

А киты… Они там живут. Это их дом, их мир. Такая невероятно чужая среда, а они в ней плавают. Не знаю, ныряют ли они до самого дна – думаю, зависит от того, где они находятся, – но если захотят, то могут опуститься очень глубоко. Я знаю, что мы считаем китов милыми и дружелюбными – или величественными, – а еще постоянно выступаем за сохранение их вида, но, не пойми меня неправильно, после того, как первый кит проплыл под кораблем, все мои нежные чувства были смыты волной чистого страха. Они ведь огромные. Сильные. Они бродят по этому невероятному пространству. Пусть я и ненавижу Мелвилла, но понимаю, почему он решил сделать Бога китом – в этом же смысл «Моби Дика»? И забавно: ты знал, что киты, по-видимому, раньше были наземными животными? Миллионы лет назад. Их скелеты – прямое тому доказательство. Кости в ластах похожи на огромные кисти. И у них есть маленькие рудименты задних ног. Ну и, конечно, у них есть легкие. И много еще чего. Но в далеком прошлом они внезапно отказались от солнца и ушли в соленую и темную воду. Почему они это сделали? Какая катастрофа согнала их с поверхности Земли?

Вероника допила вино, а затем снова наполнила бокал.

– Знаю, тебе этого мало. Ты остался, чтобы услышать, что произошло, когда мы с Роджером приехали на мыс, что вызвало у меня эти воспоминания.

– Да, – ответил я. – Я хочу услышать все.

– Тогда слушай.

Часть 2. Проклятие

Роджер, сказала Вероника, сидел с кислой миной. Как только он согласился поехать со мной на мыс Кейп-Код, его губы скривились в сожалении. Пока мы ехали по Массачусетской автомагистрали в сторону автострады Нью-Йорка, Роджер не проронил ни слова. Я знала, что он держит себя в руках, и на тот момент это означало, что он пытается проглотить десяток претензий, вертевшихся у него на языке. Пытается держать курс на восток. Я была так рада, что мы выбрались из дома, что пересекли Гудзон; слева проплыли домики Олбани, и мы промчались между старых, сточенных временем гор Беркшир-Хиллз. Даже купленный на стоянке бургер и тот вызвал у меня восторг. Я испытывала такое облегчение, что, опасаясь, что Роджер возьмет на себя смелость отказаться от нашей задумки и развернется, смиренно и молча просидела почти пятьсот километров, слушая радиостанции, которые то и дело ловил наш радиоприемник.

Но меня беспокоило не только это. Роджер… Как это назвать? Его речь? Его драматичный монолог? Он фоновым шумом крутился у меня в голове. Я не могла не думать о нем. И старалась не волноваться, хотя бы не так сильно. Особенно о том, как изменился его голос в конце. Это не значит, что остальное услышанное мне пришлось по душе, но, по крайней мере, мне все стало понятно. Даже без этого странного и пустого голоса, который, казалось, отражал все огромное и невидимое пространство Дома, я бы ни за что не стала слушать процесс сочинения речи Роджера. Да, в тот самый момент, когда я услышала, как он выговаривает все Теду – как он вбивал в Теда слово за словом, так я это называла, – я осознала, что даже не подозревала, что душа моего мужа – это бездна, наполненная черной, кипящей обидой и гневом. Но продолжала думать, что слова эти пришли к нему спонтанно, и ничего в этом удивительного не было. Он был преподавателем уже тридцать лет и давно овладел искусством импровизации. И я мирилась с мыслью о том, что Роджер высказал все Теду сгоряча. У меня, конечно, плохо получалось, но я справлялась. Но то, что действовал он предумышленно, мягко говоря, выбивало меня из колеи. Разве тебе понравится, если окажется, что твой любимый человек способен причинить вред другому человеку – своему собственному ребенку, господи! – и при этом методично планировать свою расправу? Я смотрела на Роджера, но видела совершенно другую картину: он сидел, одетый не в синюю рубашку с короткими рукавами и хлопчатобумажные брюки, а в шкуру; и не на водительском сиденье «Джетты», а в пещере, освещенной костром. В левой руке он держал осколок кости, в правой – заостренный камень. Повторяя монолог прошлой ночи, он стачивал кость камнем, превращая ее в оружие, в нож, который собирается вонзить в мягкий живот своего сына. Я постаралась стереть эту картину из памяти.

* * *

Вместо этого я думала о том, куда мы направлялись. Эдди показывала мне фотографии Дома на Мысе, и я обещала, что как-нибудь обязательно приеду погостить, но все как-то не получалось. Я была на мысе, когда мне было девятнадцать. Я поехала в Провинстаун с парнем, с которым тогда встречалась. Наши отношения трещали по швам. Бывает, понимаешь, к чему все идет, но изо всех сил сопротивляешься, – и эта поездка была как раз таки грандиозным, но напрасным сопротивлением. Мы заблудились: он утверждал, что знает короткий путь, который на деле оказался длинным, и к тому времени, когда мы прибыли в город, солнце уже садилось, а терпение было на исходе. Около часа мы шли по Коммерс-стрит, а потом нас ждал довольно неприятный ужин в ресторане «Ловушка для омара». Он впервые в жизни увидел дрэг-квин и испугался. Я сказала, что ему надо поучиться толерантности. И мы спорили об этом весь ужин. По дороге домой мы то продолжали препираться, то вяло пытались спланировать еще одну поездку, решив, что в следующий раз у нас будет больше времени, и мы снимем комнату в мотеле. Было грустно. Грустно и обидно, потому что я приехала в красивое место, но не смогла им насладиться.

Воспоминания Роджера о Кейп-Коде были намного приятнее моих. После свадьбы он с Джоан отдыхал там несколько лет подряд. Но пропустили один год, когда Джоан была беременна Тедом. А когда через год они решили узнать, смогут ли снять ту же самую квартиру, то узнали, что художник, занявший ее, уже внес депозит на год вперед. Роджер обзвонил еще нескольких арендаторов, но в тот год все бронировали заранее. И, раз на мысе все было занято – а это где-то пять отелей в Провинстауне, – им пришлось рассмотреть другие варианты. Парикмахер Джоан посоветовала южное побережье Нью-Джерси, и вот так они нашли место, в котором отдыхали следующие шесть лет, пока не решили свозить Теда в Диснейленд.

Но для Роджера весь мыс ассоциировался только с Провинстауном. С незапланированными прогулками по пляжу, но в основном с обедами, ужинами и встречами с друзьями. С посещением галереи за галереей, иногда даже в сопровождении художника, чьи работы в них выставлялись, иногда заканчивавшиеся покупкой картины, которую они вешали в одной из гостевых комнат Дома. С посещением встреч с критиками и журналистами из литературных журналов. «Совсем как на Манхэттене», – говорил Роджер, и именно поэтому, я уверена, Джоан там нравилось. Она научила его, как разделывать лобстера. И почему я не удивлена, что она потрясающе умела взламывать панцирь и выковыривать все до последнего?

Не думаю, что Роджер и Джоан когда-нибудь пересекались на мысе с Эдди и Харлоу. Когда Говарды начали проводить на мысе свой отпуск, Роджер и Джоан уже начали ездить на побережье Нью-Джерси. Они посещали мыс еще раз, но только на несколько дней. Тогда знакомые Джоан, снимавшие дом в Гианнисе, пригласили ее и Роджера в гости. Ни Роджер, ни Джоан никогда не были в Доме на Мысе – ни до, ни после развода, – и, признаюсь, я была этому очень рада. Если собираешься жить с человеком, для которого ваш брак не первый, да еще и живешь в том же самом доме – особенно если брак был долгим, – тогда приходится мириться с тем, что, куда бы вы вместе ни поехали, они были там в первый раз вдвоем. И во второй, и в третий, и, вероятно, в четвертый. Говоришь себе: не имеет значения, кто был до тебя; важно, кто рядом сейчас. Слушаешь, как твоя половинка рассказывает, чем они занимались в том или другом месте, потому что это часть жизни твоего любимого человека, а ты хочешь узнать о ней все. Уверяешь себя, что вы вместе создаете новые воспоминания, которые еще лучше прежних, что теперь эти места принадлежат только вам двоим. Такова цена, и если кажется, что расплатиться никогда не получится, то разве можно что-то поделать?

И когда обнаруживается что-то, чего они никогда вместе не делали, что бы это ни было… Какой же сладкий вкус триумфа. Однажды, когда мы еще жили в квартире – до визита Теда, – я убедила Роджера поиграть в мини-гольф. Они никогда не играли в него с Джоан. Ей не нравилось. Тот вечер был одним большим представлением. Роджер любил соревноваться во всем, даже в таких незначительных вещах, как мини-гольф, который, боюсь, ему совсем не давался. Он слишком сильно бил по мячику, и тот отскакивал от препятствий и улетал в другие зоны. Чем хуже он играл, тем больше злился; чем больше злился, тем хуже играл. Вместе с тем мини-гольф – игра, в которой мне нет равных. Я, мягко говоря, положила его на обе лопатки. В довершение ко всему, в середине игры начался дождь и внезапная, сильная гроза: шел град, и ледяные шарики размером с горошину больно били по коже, не говоря уже о проливном дожде и молниях, сверкающих вокруг нас, – а мы стояли с металлическими клюшками. Все люди моментально побежали с поля за исключением – как ты уже догадался – Роджера, который отказывался уходить, пока игра не была закончена. Сначала я кричала, чтобы он убирался с поля, разве не понимает, как там опасно, а потом тоже продолжила игру. Я думала: хочешь, чтобы тебя ударило молнией? Пожалуйста. Пусть тогда ударит и меня. Можешь себе это представить? Мы стоим на поле, вода заливает глаза, волосы и одежда прилипли к телу, мы дрожим от холода… Но хотим ли мы закончить игру? Нет, мы сражались до последней лунки, и, чтоб ты знал, я выиграла. Роджер так взбесился, что по дороге домой отказывался со мной разговаривать. Когда мы остановились у закусочной и я, выскочив из машины, купила нам в дорогу два горячих шоколада, он отказался пить свой, и тогда я выпила оба. Сначала у него от изумления отвисла челюсть, но потом он захохотал. Славный был день.

К чему я это: несмотря на то, что мы промокли до нитки и подвергли свои жизни опасности, несмотря на то, что мой план приятно провести время за игрой пошел наперекосяк, – несмотря на все это, тот день был только нашим. Мы не делили его никоим образом с Джоан. Я уверена, что таких дней было больше, чем я запомнила. Конечно, не таких драматичных. После этого случая Роджер зарекся играть со мной в мини-гольф. Я дорожу воспоминаниями об ужине в ресторане «Канал Хауз», и дорожу воспоминаниями о той игре. Потому что они были только нашими.

Я надеялась, что в Доме на Мысе у нас появится еще больше общих воспоминаний, и, в каком-то смысле, так и вышло; только вот почти все, что с нами случилось… Что ж, скажем так: я была бы не против, если бы к нам присоединилась Джоан. Дорога… Я просто без ума от дороги туда. У меня всегда перехватывает дыхание оттого, как по мере приближения к мысу деревья становятся короче – наверное, из-за ветров с океана – и между ними тут и там мелькают клюквенные болота; после них вырастает перекинутый через канал мост Борн, и в солнечный день вода под ним начинает сверкать. А после моста… Забавно, как пейзаж может иметь такое символическое значение. Я всегда удивлялась, как начинает тянуться время после того, как мы пересечем мост. Думаешь: «Вот и все, мы приехали на Кейп-Код», – но забываешь, что вам еще ехать и ехать до самой внешней части. Но я не жалуюсь. Местами виднеется океан или залив, а в окна дует соленый воздух. Мимо пролетают домики с обветшалой черепицей и песчаными двориками, и чем дальше едешь, тем больше песка тебя окружает со всех сторон. Знаю, знаю. Ты там бывал, сам все видел. Наверное, 6-е шоссе не так уж и отличается от других дорог. Те же рестораны, магазины и торговые центры, с тем лишь отличием, что рестораны пытаются заманить клиентов свежими морепродуктами, магазины продают шляпы, футболки и безделушки с надписями «Кейп-Код», а торговые центры не такие разваливающиеся. Да, я идеализирую. Спроси меня про лучшее место для отдыха – и я отвечу: «Мыс Кейп-Код». Понятно, что все живущие на мысе наверняка смогут назвать парочку неприятных мест на шоссе. Но одного взгляда на раскинувшийся передо мною пейзаж хватило, чтобы монолог Роджера и его образ – скребущий острым камнем по кости дикарь – забылись. Я говорила, что там есть поле для мини-гольфа? Ты его видел?

Мы проехали мимо него, и после двух часов молчания, начавшихся сразу, как мы остановились перекусить, Роджер сказал:

– Нет.

До меня не сразу дошло, что он что-то сказал. Я наслаждалась природой, поэтому спросила:

– Ты что-то сказал?

– Вижу, как ты нежно глазеешь на поле для мини-гольфа, – ответил он.

– Что? Я не… – я была в замешательстве, пока не осознала, что он пытался пошутить. – Да ладно тебе. Хотя бы одну игру?

– Ни за что.

– Я поддамся.

– Дорогая, – ответил Роджер, – мне не нужно, чтобы кто-нибудь мне «поддавался». Я вполне способен самостоятельно одержать победу.

– Что-то я не помню, когда такое случалось.

– На моем пути к победе в нашей прошлой игре встала погода.

– Пути к победе? Я бы сказала – тропинке.

– Ах, дерзость юности. Впрочем, гольф – не настоящий спорт.

– Да? Что же тогда, в твоем понимании, настоящий спорт?

– Бейсбол.

– Бейсбол?

– Бейсбол, – сказал Роджер, – благороднейшая из игр.

– Ага. Поэтому по всему миру находят всякие доисторические бейсбольные площадки. И следы бейсбола в ДНК.

– Именно. Наши предки играли в него со своими кузенами-неандартальцами. Потому-то последние и исчезли: плохо подавали и ловили мяч. Их убивали битой, а они не видели ничего дальше своего покатого лба.

Он опустил свой и выпятил челюсть. Я рассмеялась.

– Вот чем ты теперь занимаешься. Бейсбольной антропологией?

Роджер кивнул.

– Единственный в своем роде ученый. Я слежу за величайшей в мире игрой на арене истории. Я пишу о Троянской войне, в которой могучий Ахилл разгромил благородного Гектора в седьмом иннинге, с тремя игроками на базе и двумя в ауте. Я воссоздаю хоум-ран Карла Мартелла в игре против мавров. Я измеряю траекторию полета высокого мяча Аарона Берра, пойманного Александром Гамильтоном.

– Погоди, – сказала я Роджеру. – Кажется, вы, диккенсианцы, должны играть в крикет.

– Представь себе, – парировал Роджер, – крикет – это уловка, придуманная для того, чтобы скрыть нашу мастерскую игру в бейсбол.

– И поэтому в него играет полмира.

– Удачное изобретение.

Так и прошел остаток пути до Уэллфлита и до дома Эдди и Харлоу: мы вели абсурдный спор о бейсболе и мировой истории, который включал в себя сокращенный обзор карьеры Диккенса в качестве шорт-стопа. Было весело. Он сымпровизировал несколько строф «Дик Чейни на бите»[7]. Так он осторожно попытался возобновить разговор, не затрагивая серьезных тем. Когда мы свернули с шоссе, то уже обсуждали планы на вечер. Я хотела поехать в Провинстаун, в «Ловушку для омаров». Роджер хотел заказать еду на дом из «Бесстрашного Бендера». Я говорила, что его за уши нельзя было оттащить от нездоровой пищи? Если еду упаковывали в одноразовый контейнер и она удваивала уровень холестерина, то Роджер души в ней не чаял.

* * *

Но сначала мы заехали в Дом на Мысе. Не стоит и говорить, что после Дома Бельведера он стал глотком свежего воздуха. Вид его, конечно, не такой уж и впечатляющий, но если «впечатляющий» определять как «битком набитый Странностью», то я, пожалуй, предпочту внешнюю непримечательность. Мы прибыли в самый подходящий момент. Дом купался в полуденном свете. Отнеся вещи в спальню, мы прошлись по остальным комнатам. Роджер был впечатлен. Он ничего не говорил, но его выражение лица выдавало его с головой, и я была счастлива – вдобавок к тому, что уже была рада, что мы уехали так далеко, в самую дальнюю часть мыса. Мне, честно говоря, было все равно, в каком доме мы остановимся, главное, чтобы он служил нам убежищем. А то, что дом мне нравился, – приятный бонус.

Мы выехали в Уэллфлит и поужинали в ресторане «Бомбоубежище». Ты бывал там? Нас посадили на веранду, чтобы за едой мы могли наслаждаться заливом. Легкий ветерок разгонял комаров, и мы не спеша ели, наблюдая, как солнце спускается к воде, окрашивая небо в яркие цвета. Мы снова говорили о всякой ерунде. В контексте нашей поездки я вспомнила о нелюбимом Роджером романе «Бостонцы», что повлекло за собой безобидные дебаты о добродетелях Генри Джеймса. Роджер осуждал его за слишком сильное стремление к утонченности; в защиту я отмечала, что он пытался передать нюансы восприятия. Этот спор был слабым отголоском наших былых перепалок. В прошлом мы разворачивали друг против друга полномасштабные военные кампании, но в ресторане устроили шахматный турнир. После ужина мы прошлись по дороге к пляжу, сняли обувь и носки – снял Роджер, я была в сандалиях – и прогулялись босиком по песку.

Прогулка затянулась. Мы вернулись домой без двадцати двенадцать. Я включила телевизор и пока щелкала по каналам в поисках шоу «Сегодня вечером», пока на экране не промелькнул черно-белый фильм, увидев который Роджер подскочил со своего места и крикнул: «Не переключай!» На местном телеканале шла экранизация «Оливера Твиста» Дэвида Лина. Фильм только начинался, и мы почти ничего не пропустили. Роджер был в восторге. Диккенса постоянно экранизировали, удачно и не очень, – в отличие от жалкой киноадаптации «Алой буквы» с Деми Мур; но это так, к слову, – и хотя Роджер видел много фильмов по разным книгам Диккенса, именно этот лично для него много значил. Фильм отличался не только блестящей работой талантливого режиссера. Роджер впервые посмотрел его, когда учился в аспирантуре: тогда он только начал интересоваться Диккенсом, но был не уверен, стоит ли делать его предметом своих исследований. В местном кинотеатре пустили повторные сеансы. Роджер купил билет, и ему так понравилось, что он увидел в этом знак следовать своему желанию. И, конечно, как нельзя кстати пришелся выпавший шанс поработать с ведущими викторианистами. Наткнувшись на этот фильм, Роджер вспомнил о счастливых моментах своей жизни. После того, как мы закончили просмотр и совершили набег на кухонные шкафчики в поисках перекуса, мы отправились в постель; часы показывали два часа ночи.

В ту ночь я не могла уснуть. Я лежала и гадала, будет ли Роджер ходить во сне. Хотя я надеялась, что смены обстановки будет достаточно, чтобы он оставался в постели, но особо на это не рассчитывала. Да и уверенности в том, что он сможет свободно перемещаться по незнакомой территории, не было. Если бы он все-таки поднялся, стал бы снова произносить свою речь? Произнес бы ту же, что и прошлой ночью, или придумал бы что-то новенькое, еще более чудовищное? Ночь была теплая. Окна в спальне были открыты. Я слушала шелест океанского бриза в ветвях деревьев. И старалась не смотреть на часы, красные цифры которых, по моим ощущениям, умещали тридцать минут в пять. Наверное, стоило включить свет и почитать, но я боялась потревожить Роджера. Я не знала, чем можно было объяснить лунатизм в Доме на Мысе. Возможно тем, что я ошиблась в своих предположениях. Когда он пошевелился – часы показывали ровно три часа, – я затаила дыхание, гадая, какое направление он выберет в этот раз; смогу ли я поймать его прежде, чем он свалится с лестницы; хочу ли я услышать, что он будет говорить. Но он просто перевернулся на другой бок и затих. Несмотря на охватившее меня облегчение – я наконец-то могла нормально выспаться – я не смыкала глаз еще полчаса. Я хотела удостовериться, что дело было не в том, что Роджер просто сбился со своего привычного расписания и собирается отправиться в ночное путешествие чуть позже. После этого я могла с точностью связать его лунатизм с Домом Бельведера, но мне все еще нужно было понять, что эта связь означала. Такие выводы, конечно, были не окончательными. Свой вердикт я могла вынести только тогда, когда Роджер бы крепко проспал каждую ночь, которую нам предстояло провести в этом доме. Но в тот день… Он настаивал, что машину будет вести он, и мы ничего не обсуждали. Он крутил руль, и, когда я спросила, все ли хорошо, он кивнул головой – так вот дело в том, что он мог остаться в кровати лишь потому, что устал, а не по какой-то другой причине.

* * *

Мое облегчение от предвкушения полноценного ночного сна было преждевременным. Каждый последующий день в Доме на Мысе – мы были там со вторника по субботу – я не могла заснуть до трех. Поэтому и вставала позже обычного – спускалась вниз не раньше десяти или половины одиннадцатого, – но знала, что Роджер, как и всегда, встает в шесть, и мне не хотелось надолго оставлять его наедине со своими мыслями. В поездку он взял роман «Наш общий друг», который, по его словам, он давно не перечитывал, и с помощью которого как раз таки и коротал часы до моего пробуждения. Каждое утро я находила его на диване в гостиной с книгой в руках. Можешь списать это на паранойю… Хотя нет, как там говорят? Если у тебя паранойя – это не значит, что за тобой никто не следит? А если серьезно: зачем мы так далеко тащились, если Роджер бы все равно сидел и размышлял о Теде? Я не могла изменить мысли Роджера, но я могла занять их чем-нибудь другим. Кто знает? Может, я могла бы валяться в кровати до полудня, и ничего бы с ним не случилось. Я боялась себе признаться, что содрогаюсь от одной мысли о том, что, стоит мне побаловать себя и остаться в кровати, как Роджер начнет раскладывать на столе очередной макет. По этой причине я накачивала себя кофе, принимала душ и выходила с ним из дома не позже одиннадцати.

Почти все время мы проводили на пляже. Первым делом мы шли именно туда. Прогуливались по побережью в течение часа, мимо родителей, загорающих на солнце или читающих книги, и их детей, постоянно бегающих к воде с пластиковыми ведерками, в которые набирали воду для своих песчаных замков. Нам попадались и молодые и пожилые пары; для одних дети были лишь бликами будущего, для других – воспоминаниями о прошлом. Они расположились на шезлонгах, наблюдая за океаном из-за стекол солнечных очков. Встречали и других гуляющих, иногда с собаками: те скакали по песку, разбрасывали его в разные стороны, потом мчались к воде, чтобы окунуться, а затем, отряхнувшись, начинали все сначала. Мы кивали в ответ одиноким рыбакам, которые воткнули копья своих удочек в песок; на фоне волн натянутые лески были едва заметны.

Не знаю, был ли то прилив или отлив, или что-то среднее, но нашу прогулку сопровождал звук волн: океан обрушивался на сушу и растворялся в песке, и я подумала, что грохот похож на кашель старика. Звук то гремел – так внезапно, что можно перепугаться – то стихал и становился мягким, почти затаенным. Как бы я ни старалась уловить ритм, как бы ни была уверена, что чувствую биение волн, я не могла попасть в такт. Волны несли за собой бриз, и даже самые жаркие дни – только однажды было облачно – переносились без труда.

Спустись мы на пляж чуть позже, и под ногами обнаруживались коряги, пучки черных водорослей с песчаными блохами, остатки от крабов, которыми отобедали чайки. Эти чайки проносились над головой и исчезали на горизонте, или парили на ветру, и тогда казалось, что в воздухе летают воздушные змеи. Их крики, резко и рвано раздававшиеся в воздухе, перемежались с шелестом океана, отступающего от берегов; и воздух, запах соленой воды, витающий вокруг до тех пор, пока не сменится ветер, такой же глубокий и сочный, как и синева океана, простирающаяся до самого горизонта, – вот тебе и ингредиенты для полноценного пляжного отдыха. В окружении такой красоты события последнего года – проклятие Роджера, смерть Теда, Странность – от них, конечно, никуда не убежишь, но тогда было легче убедить себя, что все плохое осталось в прошлом; и легче было в это поверить.

Как только наша прогулка подходила к концу, мы отправлялись дальше – обычно в Провинстаун, но в пятницу мне удалось убедить Роджера съездить в Вудсхол, где мы сели на паром и отправились на остров Мартас-Винъярд. Мы уже были там в начале весны. Кажется, я рассказывала тебе вчера. Мы съездили туда после того, как Роджер взял отпуск в университете. Это место оставило много приятных воспоминаний, поэтому я сказала Роджеру, что очень хочу там еще раз побывать. Как оказалось…

Но я забегаю вперед. Сначала мы отправились на экскурсию. Я настояла, что мы должны посетить все достопримечательности; например, Пилигримский монумент. Роджер ни разу на него не взбирался. Представляешь? Он же отдыхал там четыре года подряд. Он не мог не заметить монумент – вокруг нет ничего, что было хотя бы вполовину таким же высоким, – но эта та же история, что и с жителями Нью-Йорка: каждый день видят статую Свободы, но ни разу на ней не были. И не верю, что Джоан не хотела забраться на монумент. Да, она не спортсменка, но при виде Пилигримского монумента ее кровь должна была стать еще чуточку голубее. Что ж, видимо, судьба приберегла его для нас. Роджер помчался по ступенькам – результат его пробежек и прогулок, – а я, с трудом поспевая за ним, в конце концов отстала. Когда я добралась до вершины, он стоял ко мне спиной, разглядывая раскинувшийся перед глазами Провинстаун, снующие по его улицам машины, забитую лодками гавань, сияющую в лучах полуденного солнца. Я вспомнила, как он смотрел на макет Кабула, и все, что я пыталась оставить за пятьсот километров от мыса, снова меня настигло.

Иногда мы обедали после прогулки, а иногда после осмотра туристических объектов. Вообще-то, ели мы почти всегда после прогулки на пляже. Мы пообедали после того, как взобрались на Пилигримский монумент, – это и было единственное исключение, а еще это было ошибкой. Когда мы вышли оттуда, я еле стояла на ногах от голода. Каждый день мы обедали и ужинали в разных ресторанах. Я ела много морепродуктов, много рыбы, креветок, иногда омаров. Роджер хранил верность курице, иногда заменяя ее стейком. И это выше моего понимания. Мы же были рядом с океаном. И бывало, что веранды со столиками нависали прямо над водой. Где, если не там, заказывать рыбу? Свежее, чем на побережье не найдешь, я права? Но он отмахнулся от меня, мол, что хочу, то и заказываю.

Мы поели и снова направились исследовать город. Тогда я почти решилась отправиться на поиски дома Виолы Бельведер, но не нашла ее телефона в справочнике. В каждой галерее, в которую мы заходили, я спрашивала о ней, но никто никогда не слышал ее имени. Меня это совсем не огорчило. С ее письмом я собиралась разобраться, как только мы вернулись бы в Гугенот. И все же, Провинстаун – город небольшой; в голове не укладывалось, что, пока мы прогуливались по его улочкам, запросто могли бы пройти мимо ее дома. Ею могла оказаться и та старушка, которую мы обогнали, спустившись с тротуара. Мы довольствовались достопримечательностями попроще, а потом приходило время перекусить. Так получилось, что каждый день мы покупали одно и то же: два шарика мороженого в «Бен энд Джеррис». Ты знал, что до встречи со мной Роджер никогда не пробовал мороженое из «Бен энд Джеррис»? Ему следовало сделать мне предложение еще тогда, когда я в первый раз отвела его туда.

С рожками в руках мы прогуливались по городу, глазели на витрины магазинов на Коммерс-стрит – ныряя внутрь, если что-нибудь интересное попадалось нам на глаза, – и просто бродили. Кажется, в Провинстауне в каждом втором доме есть отель. Мы сворачивали с одной улицы на другую, пока жара смешивала разноцветные шарики мороженого в одно целое – бананово-шоколадную ириску-брауни, – и, когда мы шли по очередной улочке, Роджер, лизнув свою смесь в рожке, указывал на какой-нибудь дом и рассказывал, как спорил в нем о достоинствах картин Россетти с критиком из еженедельника «Вилледж Войс».

Покончив с мороженым и хрустнув последний раз рожком, мы вытирали липкие пальцы влажными салфетками и отправлялись обратно на Коммерс-стрит, чтобы снова глазеть на витрины. В тот день мы заглянули в антикварный магазин. Оценив ассортимент на витрине – музыкальные подвески, куча столовых приборов с самолетов, резиновые омары, брелоки для ключей, – мы прошли внутрь, чтобы найти стеллажи с одеждой. У них там куча комплектов военной формы. И почти ничего американского. Есть военная форма России, Германии и Великобритании. Не знаю, откуда они все это достали. Мы даже что-то примерили, в основном шлемы и фуражки. К моему удивлению, Роджеру очень подошла форма ВМФ России. Я даже хотела купить ее, но он отказался. Помимо одежды там продаются всякие безделушки: фляги в кожаных мешочках, складные лопаты. В них я и начала копаться, а Роджер направился вглубь магазина.

* * *

На вторую ночь нашего пребывания на мысе я нашла противогаз в антикварном магазине – после одиннадцатого сентября люди начали готовиться к биологическим и химическим атакам террористов, и противогаз перестал быть причудливой антикварной диковинкой. Я вертела его в руках, но не решалась надеть. Даже ради забавы. Как будто у меня мог случиться приступ клаустрофобии. Свет отразился в пустых линзах, и я вспомнила Теда. Не знаю, приходилось ли ему носить такой в Афганистане. Скорее всего, нет, но он точно носил его, когда проходил подготовку, потому что члены спецназа должны быть готовы ко всему. Противогазы похожи на лица инопланетян. Да, мы говорим, что эти маски похожи на слонов, но слоны так не выглядят. Это, скорее, интерпретация слона кубистом. Как только люди надевают противогазы, они становятся другими. Из глубин сознания до меня донеслось: «Я отрекаюсь от тебя; я отказываюсь от тебя». Лицевая часть была из эластичного материала, мягкого и теплого на ощупь. Я с тревогой отметила его сходство с кожей; будто держала в руках чье-то лицо. Бросив маску в кучу серых немецких касок, я поспешила найти Роджера.

Когда мы, однако, вернулись в этот же магазин на следующий день, я немного поболталась у входа, пытаясь создать видимость, что пришла туда не для того, чтобы сразу устремиться к куче серых касок. Я постаралась забыть маску; во всяком случае, я запрещала себе о ней вспоминать. Когда мы вернулись домой после первого посещения, я мысленно возвращалась к ощущению материала под пальцами и вздрагивала, но это не считается. И только когда мы шли по Коммерс-стрит на следующий день, меня охватило непреодолимое желание броситься в магазин и откопать противогаз. Подобное изменение во внутреннем состоянии застает врасплох, и, прежде, чем понимаешь, что происходит, тебя несет в абсолютно другом направлении. Я пыталась противостоять этой перемене, заставляя себя копаться в ящике с разноцветными пластиковыми телескопами, но желание ураганной силой швырнуло меня внутрь магазина. Обычно я себя контролирую. Не считая того, что я тебе рассказала, я могу по пальцам руки пересчитать, сколько раз я поддалась импульсу, подобному тому, что накрыл меня в магазине. Но в последнее время я все чаще не могла объяснить мотивы своих поступков. Моя недавняя попытка забеременеть – относительно легкое проявление этой тенденции; туда же относится и потребность уехать из Дома Бельведера. Но это… Почему я была одержима желанием увидеть противогаз, снова взять его в руки? Сила импульсивного желания пугала меня, но объект этого желания был настолько неожиданным, что притуплял страх. Я отыскала груду касок, которая была той же высоты, что и за день до, но противогаза там не было. Я начала рыться в ящике, и каски скатывались и бились друг о друга с глухим пластиковым треском. Сунув руку в самую гущу, я нащупала хобот. Раскапывая шлемы одной рукой, я вытянула противогаз другой и поднесла его к лампе.

И знаешь что? Как только он оказался в моих руках, то же странное чувство, которое я испытала от его вида прошлой ночью – сопровождаемое отвращением, пришедшим после того, как я прикоснулась к маске, – одолело меня, и я тут же, как только достала противогаз, бросила его обратно и как можно быстрее пошла к выходу. До выхода я почти добежала. Роджер еще минут десять копался на стеллажах с футболками, поэтому у меня было достаточно времени, чтобы разобраться в произошедшем. Но я ничего не понимала. Когда Роджер вышел на улицу, я сказала, что готова поужинать, и предложила вернуться в Уэллфлит и зайти в ресторан «У Эзопа».

– А как же «Ловушка для омаров?» – спросил он.

– Мы были там вчера.

– Верно, но ты, кажется, сказала, что никакой другой ресторан ему в подметки не годится.

– Давай уже просто уедем отсюда, – отмахнулась я. Внезапно у меня не осталось сил на наши остроумные подтрунивания. Все, чего я хотела, – уехать из Провинстауна, подальше от антикварного магазина и противогаза.

– Хорошо, – ответил Роджер. – Дорогая, что случилось?

– Ничего, – сказала я. – Низкий уровень сахара в крови.

Потому что, в самом деле, разве я могла ему сказать, что испугалась кучи военного инвентаря?

Противогаз никак не шел у меня из головы, пока мы направлялись в Уэллфлит, чтобы отужинать в ресторане «У Эзопа». Ты там бывал? Тогда знаешь, что готовят там отменно. Немного напоминает «Канал-Хауз», в основном потому, что они оба расположены в старых зданиях – кажется, я где-то читала, что давным-давно «Эзоп» принадлежал капитану судна. Мы расположились в дальнем зале, и первым делом я заказала бокал белого вина. Еще до того, как принесли блюда, я успела расслабиться и могла без усилий поддержать беседу. Мы оплатили счет и отправились погулять у залива. Один из домов был выставлен на продажу: большой, белый, в колониальном стиле; раньше в нем находилась мини-гостиница. Роджер остановился.

– Что думаешь? – спросил он. – Стоит нам купить его, переехать сюда, сменить научные круги на гостиничный бизнес?

Он говорил с легкой насмешкой, под которой скрывалось серьезное намерение, и этого было достаточно, чтобы я оторвалась от своих размышлений о противогазе. Я открыла рот, чтобы продолжить его мысль. Но у меня вышло только:

– И оставить Бельведер Хаус?

Я собиралась спросить, правда ли он хочет переехать на мыс, но слова, как это бывает, разошлись с намерениями. Роджер обернулся, и я поняла, что он воспринял мой вопрос как упрек, в котором подразумевалось: «И оставишь своего сына? Снова?»

– Роджер, – поспешно сказала я, пытаясь объяснить, что имела в виду совсем не это, но он вздохнул и произнес:

– Ты, конечно, права. На нас наложены определенные обязательства. У меня есть долг, который я обязан выполнить. А этот дом – всего лишь сиюминутная прихоть.

Клянусь, я готова была влепить себе подзатыльник. Ну почему я просто не сказала «да»? Что в этом было сложного? По дороге к машине я все пыталась придумать, как вернуться к этой теме, но, когда Роджер открыл дверь с моей стороны, поняла, что момент был упущен. Я была расстроена тем, что не способна подобрать правильные слова – или же тем, что умею ляпнуть невпопад, – и в то же время чувствовала, как внутри зарождается надежда. Вопрос о долгосрочных последствиях отъезда из Дома Бельведера оставался открытым, но на тот момент у меня было два аргумента: Роджер не ходил во сне и начал шутить о переезде. Да, может, я как утопающий хваталась за соломинку, но тогда мне казалось, что прогноз в целом положительный.

В то время как я была одержима армейским снаряжением. Когда я снова заступила на дежурство и отслеживала лунатизм, мне пришло в голову, что, может, поездка на мыс пошла на пользу Роджеру, а вот для меня со сменой обстановки чуда не произошло. Да, я больше не ощущала дом. Чем дальше мы уезжали, тем сложнее было его обнаружить. Но неприятный осадок остался. Так бывает, когда заживает глубокий порез: зудит под кожей, но никак не почесать. Это ощущение, может, и исчезло, но ему сразу же нашлась замена – фиксация на противогазе.

Роджер размеренно дышал; в доме было тихо. Я представляла маску противогаза, плоские диски линз, круглый клапан под ними, болтающиеся с другой стороны ремни. Он был оливкового цвета, за исключением ремней – они были черными. Противогазом наверняка успели попользоваться десятки людей, но его линзы были настолько чистыми, что можно было увидеть свое отражение. Я лежала в кровати, прислушиваясь к шелестящим от ветра деревьям, думая о том, что же побудило меня вернуться в антикварный магазин. Я помнила, что противогаз навел меня на мысли о Теде, но, согласись, все-таки это странный объект одержимости. Была бы это камуфляжная куртка или полковой знак различия, да тот же нож – любая вещь, которую я могла видеть на фотографиях Теда, когда развешивала их по дому, то было бы понятно. Ветви деревьев перешептывались. Роджер всхрапнул раз, другой, затем издал звук, похожий на слово, или же просто кашлянул и затих. Я была готова впасть в забытье, и, вероятно, у меня бы получилось, если бы не противогаз, который, как я знала, будет ждать меня по ту сторону реальности. Я не представляла, какую роль он сыграет в будущем, но приятного от него будет мало. Предчувствие встречи с ним там, где происходящее подвластно мне еще меньше, чем в мире наяву, заставляло меня держаться от сна подальше.

Часы отсчитали три часа ночи и пошли дальше. Роджер пошевелился, но только для того, чтобы перевернуться. Усталость и тревога устроили настоящую битву: усталость тянула веки вниз, в то время как тревога толкала их обратно, вверх. В скором времени тревога должна была отступить и оставить меня на растерзание кошмарам; и я бы слишком устала, чтобы посчитать их неразумной платой за сон. Но тут на меня снизошло озарение: одно из таких, которое приходит настолько внезапно, что ты начинаешь сомневаться в его правдоподобности только тогда, когда начинаешь постигать его суть; и когда это случилось, до меня дошло, что я зациклилась на маске, потому что именно так бы выглядел Тед. Не в буквальном смысле; воспринимай это как аналогию тех изменений, которые с ним произошли после смерти. Он превратился в нечто… Совершенно другое. Самая здравомыслящая часть моего сознания взмахнула руками и воскликнула: «Минутку! Тебе-то откуда знать? С каких это пор ты видишь Теда?» Весь сон спугнуло убеждение, что эта гротескная маска – не что иное, как тень, отбрасываемая истинным лицом Теда.

Как бы безумно это ни звучало, каким бы далеким от реальности ни было это убеждение, я тотчас же поверила в него всем сердцем. Небо бледнело рассветом. Я выбралась из постели, спустилась вниз, сварила самый крепкий кофе и с кружкой в руках села смотреть «Красную реку» с Джоном Уэйном.

Когда начались титры, солнце уже поднималось над горизонтом и заливало дом светом. С кухни донесся звонкий удар кружки о столешницу, а затем дребезжание кофеварки. Должно быть, Роджер проснулся и спустился за кофе, пока я досматривала концовку. Наверху хлопнула дверь ванной. Я вскочила. На краткий миг ко мне вернулось чувство, которое я испытывала в Доме Бельведера: почти неощутимое присутствие, которое, как я считала, осталось в другом штате, вспыхнуло игриво извивающимся огоньком, ожидающим, пока его задуют. И было… Оно отличалось от того, что я ощущала в нашем Доме. Я не чувствовала Дом на Мысе в той же мере. Честно говоря, я почти ничего не чувствовала, кроме кухни, в которой… Очень слабо, но… Как будто я знала, что там кто-то был, но уже ушел. Я встала и прошла в столовую, ожидая увидеть кружку дымящегося кофе рядом с кофеваркой.

Но столешница была пустой. Я услышала шаги Роджера по лестнице, и решила, что мы едем на Мартас-Винъярд. По-видимому, Дом на Мысе был слишком близко, и нас настигла Странность, завладевшая нашей жизнью в Гугеноте. Мы не успели связать этот дом ни с чем хорошим, поэтому и нечем было защищаться от плохого. Но Винъярд… Остров вдоль и поперек был покрыт отголосками тех четырех дней, которые мы провели, осматривая достопримечательности, шатаясь по магазинам и оценивая рестораны. Для моего страдающего недосыпом мозга, накачанного кофеином, остров казался раем, и я готова была остаться там до конца нашей поездки, если это принесет мне долгожданный покой. Роджер достиг последней ступени, а я уже приготовила аргументы. Мне пришлось его уговаривать. С кружкой кофе в руках он выслушал мою просьбу, которая заключалась в следующем: утром выехать в Вудсхолл, чтобы успеть сесть на паром до Винъярда и приехать к обеду. Когда я закончила, он спросил:

– Зачем нам ехать на Мартас-Винъярд? Мы еще тут не успели освоиться.

– Да нет, успели, – возразила я, – но мы скоро уедем; а когда у нас еще появится возможность съездить на остров?

Я тараторила, но ничего не могла с собой поделать.

– Но мы же были там, пару месяцев назад.

– Да, все было замечательно. Тебе понравилось?

– Да, но…

– Тогда почему бы нам не съездить еще разок?

Не самый убедительный довод. Мы совсем недавно приехали, и в Провинстауне было чем заняться, так что мы могли бы и дальше спорить, но я не оставила Роджеру никакого шанса. Мы не закончили – но не продвинулись дальше того, о чем я тебе сейчас рассказала, – и я погнала его обратно наверх, сказав, что у него полчаса, чтобы принять душ, побриться, одеться и приготовиться к поездке. Чтобы не задерживать друг друга, я приняла душ внизу. Пока мы ехали по 6-му шоссе, Роджер продолжал спрашивать меня, зачем мы едем на остров; он не злился, но говорил тоном человека, которого уносят неподвластные ему силы. Я отвечала ему примерно одно и то же: мы так замечательно провели время на Винъярде, и не посетить остров, когда мы находимся совсем рядом с ним, – сущее преступление.

* * *

Как только мы приехали в Вудсхол, Роджер смирился, что, какой бы спонтанной ни была эта поездка, она состоится. Если бы на Винъярде мне стало спокойней, я не знала, как убедить его остаться там на ночь. Могла бы попробовать намеренно задержать нас, чтобы опоздать на последний паром, но такое будет тяжело провернуть. Роджер был одним из тех людей, которые точно знают, где и во сколько им нужно быть, рассчитывают кратчайший маршрут и высчитывают, во сколько нужно выйти из дома, чтобы приехать пораньше минут на десять. Я могла бы притвориться, что мне плохо, но если бы неправильно подгадала время, то мы оказались бы на пароме еще раньше. Возможно, мне стоило просто сказать ему, что хочу провести на острове ночь, вот и все. Более того, если в гостинице, в которой мы останавливались в прошлый раз, будут свободные номера, то я смогу объяснить свое желание романтическим капризом.

Наш отель был забит под завязку, но к тому моменту единственным, что могло удержать меня на острове, был сильный шторм, который прервал бы паромное сообщение; и даже тогда я бы наняла бесстрашного рыбака, чтобы он увез нас с этого острова как можно быстрее. И плевать на опасность. Ты уже понял, что моим утренним планам не суждено было сбыться.

* * *

Пока мы ждали посадки на паром, на воду опустился густой туман. Мы смотрели с Роджером на гавань, а в следующую секунду ее накрыло белой занавеской. Дневной туман отличается от ночного. Скорее всего, на наше восприятие влияют сотни просмотренных фильмов ужасов, но ночной туман кажется жутким. Он еще больше затемняет все вокруг, несет в себе угрозу, и, конечно же, это идеальная среда для всех твоих страхов. Но – из-за этих же фильмов ужасов – он походит на спецэффект, тебе так не кажется? Смотришь на него и ждешь, что вот-вот фары автомобиля выхватят из темноты обочины чан с сухим льдом, источающий пар. Дневной туман не такой белый; тут, понятно, играет роль время появления. От него, в сущности, такой же эффект: он растворяет то, что близко, и затемняет то, что далеко, но совершенно по-другому. Дневной туман превращает мир в гигантскую сцену; все, что осталось видимым, – в реквизиты; а остальное обезличивает до серой занавески на фоне. И находиться в тумане – особенно таком густом; клянусь, я такого густого тумана в жизни не видела, – мне всегда казалось, что в таком тумане я вижу мир таким, каков он есть, хотя не могу точно сказать, что это значит. Весь мир – театр? Что-то вроде этого, но не совсем.

Туман застилал весь путь до острова. Материк скрылся из виду еще до того, как мы покинули гавань, но остров мы увидели, только когда причалили. А до этого, казалось, плыли в никуда. Сосредоточившись, можно было почувствовать плавные движения корабля; на палубе сильный ветер трепал одежду и волосы; за бортом пенилась вода, но в остальном мир казался необычайно статичным. Чайки то вылетали из тумана, то исчезали в нем, словно отколовшиеся от корабля кусочки, пытающиеся догнать уплывающий паром, но уносимые прочь ветром. Пассажиры бросали им еду. В нашу прошлую поездку день был пасмурным и бледным, но светлым. Можно было видеть, как материк погружается в океан, а впереди из волн поднимается Винъярд. Мы с Роджером сидели на палубе и щурились на разделявшие с нами океан среди серых волн корабли, на натянутые ветром паруса лодок, на быстроходные катера, скачущие по волнам, на пыхтящие судна рыбаков, направляющиеся в свои рыбные угодья. Но в тот раз мы сидели внутри, потягивая кофе.

Несмотря на опустившийся туман, я была рада уехать в безопасное место; и даже одной чашки кофе было достаточно. Я позволила Роджеру купить ее, потому подстраховаться никогда не помешает; к тому же он мог чем-то заняться. С момента посадки он не проронил ни слова. Я спросила, о чем он размышляет, но он ответил: «Ни о чем» – и я не могла понять: это «ничего» – действительно ничего, или такое ничего, за которым что-то прячется.

Капитан объявил, что вскоре паром причалит к берегу; мы встали из-за стола, вышли на палубу и попытались что-нибудь рассмотреть в тумане. Сквозь подошвы ботинок я ощущала, как паром замедляет свой ход, и слышала, как меняется жужжание двигателей. Сбоку виднелись темные фигуры: столбы, сваи, пирс. Я схватилась за поручень, когда паром совершил последний рывок и остановился. Мы прибыли на Мартас-Винъярд. На острове туман был еще плотнее. С мостков не было видно даже плескающейся воды, а пирс перед нами растворялся в серости. Я была уверена, что с легкостью сориентируюсь, когда мы прибудем на остров, – в наш последний визит я изучила местность еще в первый день, и теперь мне не составляло труда представлять города, дороги и их пересечения, – но туман все спутал.

Бывает такой туман, в котором теряешься. Не видно никаких ориентиров, по которым можно рассчитать расстояние, и то, что было далеко, оказывается близким, и наоборот. До конца пирса мы шли целую вечность. Я успела испугаться, что мы идем не в том направлении. Когда мы, наконец, вышли на дорогу и увидели автобус, из которого выходили пассажиры, то поспешили запрыгнуть в него, не спросив у водителя пункт назначения. Я надеялась, что мы доедем до Ок-Блаффса, в котором были в прошлый визит и который был ближе всех к месту, где причаливал паром. Но если бы автобус поехал бы в прямо противоположную сторону, мне было бы все равно. Дорога опоясывает весь остров. Так что мы, в любом случае, добрались бы туда, куда надо.

Нам повезло. Следующей остановкой был Ок-Блаффс. В городе туман немного рассеялся. Смотреть на Мейн-стрит было все равно что смотреть на улицу, завешанную кусками марли. Виднелись ближайшие рестораны и магазинчики; те, что были чуть поодаль, размывались, как размазанное по холсту изображение; от зданий вдалеке остались только геометрические фигуры. Роджер хотел перекусить. Я хотела покататься на карусели.

Ты знаешь про карусель? Она точно внесена в какой-нибудь национальный реестр исторических памятников. Мы обнаружили ее в свою последнюю поездку. Я прочитала о ней в путеводителе. Я и представить не могла, какая тонкая работа была проделана при ее создании: лошадки были вырезаны и раскрашены вручную и скользили вверх и вниз по трубе, за которую надо держаться. Я никогда не каталась на карусели с картриджами, из которых надо было во время катания успеть схватить кольцо размером с ладонь. Я, честно говоря, и не подозревала, что такие существуют. Мне никогда не попадалось бронзовое кольцо. Я видела, как некоторые дети могли вытащить по пять-шесть за одну поездку. Спасибо видеоиграм. Один ребенок вытаскивал по кольцу почти каждый раз, когда пролетал мимо картриджа, за исключением того раза, когда его опередил кричащий что-то по-испански турист. Но мне было все равно. Мне, конечно, хотелось бы узнать, какой приз ожидает человека, сумевшего достать бронзу, но мне хватило бы и просто прокатиться. В прошлую поездку я таскала Роджера к ней по крайней мере раз в день в течение всех четырех дней, которые мы провели на острове, за исключением субботы – тогда я прокатилась два раза.

Да, я обожаю карусели. Папа при любой возможности водил меня на них. Как и все маленькие девочки, я хотела пони, но мои родители не могли позволить такой подарок. По-видимому, я была очень упрямым ребенком. Я просила пони не только на день рождения, но и на Рождество и Пасху, а в перерывах между праздниками вырисовывала на бумаге себя и своего будущего пони, а затем вешала рисунки на холодильник. Я придумывала наши долгие приключения и рассказывала о них своим родителям за ужином. Однажды попросила маму записать все, что я должна была сделать, чтобы Санта принес мне пони на Рождество, чем она и воспользовалась в тот год. И во все последующие. Я была готова на все. Постоянное отсутствие пони в подарках ничуть не умаляло решимости. Кажется, какое-то время родители очень беспокоились о моей одержимости. Чтобы как-то компенсировать отсутствие пони из плоти и крови, они покупали мне всевозможные игрушечные вариации: фарфоровые фигурки и огромные плюшевые игрушки, на которых можно было кататься. Если бы они сложили все деньги, которые потратили на игрушечных пони, то, скорее всего, могли бы купить и настоящего.

А еще они водили меня на карусели и разрешали кататься, пока у меня не закружится голова и я чуть не падала с лошади. В основном это подразумевало посещение всех окружных ярмарок в радиусе двух часов езды от дома, но, бывало, мы ездили и в парки аттракционов. Надо отдать им должное. Представляю, как весело им было трястись два, два с половиной, а то и три часа в машине, чтобы я могла покататься на деревянной лошадке до тошноты. Хорошо быть единственным ребенком в семье. И, знаешь, как только тошнота проходила, я была готова сделать еще тридцать или сорок кругов. Не скажу, что выросла из этой одержимости пони; просто меня стали больше занимать другие занятия. Время от времени, если позволяли обстоятельства, я каталась верхом или ехала на скачки в Саратогу. Или каталась на карусели на Мартас-Винъярд.

Когда мы впервые вошли в большое, похожее на сарай здание, я была в восторге. Роджера позабавил мой энтузиазм; на следующий день его озадачило мое настойчивое желание вернуться; а когда я, вспомнив, как отец водил меня кататься, провела между ним и Роджером параллель, он немного рассердился. Я только посмеялась: иногда он так болезненно реагировал на всякие мелочи. Вот тебе и Фрейд.

Роджер не имел такого колоссального опыта. В детстве родители не водили его на карусели. А Джоан их не любила – представь себе; а ведь она бы хорошо вписалась бы в компанию, с ее-то лицом. Теду хотелось адреналина: горки, машинки – кажется, они с Роджером никогда не упускали случая поврезаться друг в друга. Как тебе такой очевидный символизм? Но даже если карусель не вызывала у Роджера теплых чувств, он был готов постоять и подержать мою куртку, пока я скакала вверх и вниз на деревянной лошадке под звуки каллиопы. Утром, по дороге в Уэллфлит, он сказал: «Полагаю, мы снова пойдем на карусель» – и, знаешь, из-за всего, что происходило со мной, из-за этой одержимости противогазом, я умудрилась забыть про нее.

* * *

Когда мы вошли в здание, карусель вовсю вращалась, а лошади скакали на своих шестах; всадники держались за шесты – или поводья, если могли удержать равновесие, – или вовсе не держались, пытаясь казаться смелыми; в воздухе звенели восторженные крики подростков и испуганный вопль ребенка, протестующий против решения родителей прокатить его на страшной штуковине; а аккомпанировали всему звуки органа. С учетом погоды очередь была на удивление небольшой. Карусель замедлила свой ход, всадники спешились, и меня запустили вместе со следующей группой. Я хотела найти одну лошадь: белую, с вытянутой шеей, скачущую галопом, с открытым ртом, будто она едва дышала, пытаясь скакать впереди всех остальных. Ее грива была настоящей; по крайней мере, мне так показалось, когда я провела по ней рукой, будто поздоровалась с живой лошадкой. И хвост тоже. Как искусно она была проработана! Каждый мускул, кончики копыт и даже зубы были вырезаны с такой тщательностью, которой могли добиться только мастера ушедшей эпохи. Седло и поводья были выкрашены в пурпурно-золотой; краска была свежей. Вскочив на лошадь, я распустила хвост, в который собрала волосы по пути в Вудсхол, и встряхнула головой. В толпе я искала глазами Роджера, и когда он заметил мой взгляд, то помахал мне рукой. Я помахала ему в ответ.

Парочка отбившихся от группы людей поспешила через ворота к карусели. Моя лошадь находилась на внешнем крае. Ее спутник во внутреннем кольце был почти точной копией – белый скакун, мчащийся во весь опор, – только его голова была повернута влево, словно он обращался к своей напарнице. На него забралась девочка лет шести-семи с длинными рыжими волосами; на ней был джинсовый костюм. Она была точной копией меня в детстве. Тот же наряд – правда, на плечах моей куртки были нашиты большие мультяшные ромашки. Она устремила взгляд прямо перед собой, на лице застыло серьезное выражение. Я знала, о чем она думает. В детстве, пока сидела и ждала, когда же карусель рванет вперед, я представляла, как стою в стартовом стойле на самых крупных скачках – Дерби в Кентукки, Белмонт, Прикнесс Стейкс. Разглядывая стоящую впереди лошадь, я пыталась смотреть сквозь нее, увидеть грунтовую дорогу и помосты, переполненные восторженной толпой, разодетой в свои лучшие воскресные костюмы. Начинала играть каллиопа, но я слышала лишь сигнал к старту. Удержать иллюзию было нелегко, но, когда все-таки получалось, я видела, как распахивались ворота стойла, чувствовала, как лошадь выскакивает на дорожку, как из-под ее копыт разлетается во все стороны земля. Это и представляла себе моя соседка, поэтому я не стала с ней здороваться. Вот если бы она дула пузыри из жвачки или игралась бы с поводьями – тогда да.

Вместо этого я рассматривала карусель, других скакунов – никто из них и в подметки не годился моему; правда, впереди меня были две чалые лошадки, которые были очень даже ничего. Внутри карусели – на огромном цилиндре, который сидит в самом центре и прячет двигатель; не знаю, как он называется, ось? – на него крепились зеркала. Длинные, прямоугольные, обрамленные позолоченными рамками. В них сложно было разглядеть свое отражение: бледный свет проникал в помещение через окна под самой крышей; в дополнение к этому, ответственный за освещение включил все лампочки, и резкий, ослепительный блеск затуманил зеркала. В зеркале отражалась моя соседка, а вот я была размытым пятном. А за мной…

Не знаю, что мне привиделось в зеркале, потому что, как только я повернулась, чтобы найти предмет отражения, карусель ожила. Орган загудел, кольцо лошадей рвануло вперед. Мои нервные окончания вспыхнули, и я чувствовала карусель кожей; она была близко – ближе, чем Дом Бельведера. Я не могла поверить в происходящее; чувство застигло меня врасплох, и я схватилась за шест, чтобы не свалиться. Я взглянула на зеркало, но теперь оно отражало только рыжеволосую девчушку и меня, размывая в движении наши изображения до импрессионистских мазков. Ощущение карусели стихло, а затем прекратилось. Я выпрямилась и отпустила шест, чтобы взяться за поводья. Фигура, нависшая над моим отражением, испугала меня, но я очень, очень устала, а еще постоянно видела всю эту ерунду. Сердце колотилось; руки вспотели и заскользили по поводьям; но разве была причина для подобной реакции? Кажется, кружечка кофе добавила мне нервозности. Я приближалась к картриджу, раздававшему кольца, и решила попробовать схватить одно из них, когда буду пролетать мимо. Поднявшись в стременах, я наклонилась чуть левее, подняла руку и…

Чуть не упала с седла, потеряв равновесие. Я опустилась на лошадь, когда она начала подниматься вверх по шесту, и вытянула руку, чтобы достать до кольца. А затем мне показалось, что карусель ускорилась. Я отшатнулась назад, и пол карусели поднялся мне навстречу; кольцо оказалось слишком высоко. Моя вытянутая рука заболталась в воздухе. Правой я схватилась за шест, пока лошадь спускалась вниз. Схватившись покрепче, я подтянула себя к шесту. Я успела подумать: «Что за чертовщина?» – а затем карусель завертелась еще быстрее. Мы продолжали набирать обороты, но я чувствовала ускорение в десять раз острее. Все, что мне оставалось, – вцепиться в жердь, чтобы не вылететь с карусели. Все это происходило только со мной. Рыжеволосая соседка наклонилась к лошади, не отрывая взгляда от разворачивающейся перед ее взором фантазии. Впереди и позади меня всадники смеялись, пытались отобрать друг у друга камеры, тянулись за кольцами. Слева все помещение превратилось в одно светящееся пятно. Где-то вдалеке гудела каллиопа, будто играла в соседнем здании. Подо мной раздавался размеренный треск, словно часть платформы цепляла землю. Картридж с кольцом пронесся мимо. Карусель неслась так быстро, что волосы развевались на ветру. Я украдкой заглянула за плечо, чтобы убедиться, что за мной никого нет. Никого не было, но легче не стало. У меня было чувство, что кто-то только что стоял за моей спиной, протягивая свои корявые пальцы к кончикам волос. Тед? А кто еще? Я хотела обернуться еще раз, но после первого поворота головы почувствовала горький привкус выпитого кофе и прекрасно понимала, к чему приведет вторая попытка. Поэтому, когда медное кольцо пронеслось мимо меня в бог знает какой раз, я закрыла глаза и постаралась отогнать ощущение тянущихся ко мне из-за спины пальцев. «Паническая атака, – подумала я, – у тебя паническая атака». Я сосредоточенно пыталась обуздать свое сердце и замедлить его ритм до скорости при инфаркте – казалось, оно пыталось пробить грудную клетку. «Успокойся, – приказывала я себе, – дыши». Я открыла глаза. Рыжие волосы развевались по ветру подобно знамени. Картридж с кольцом пронесся мимо. Платформа продолжала трещать. Все, что находилось за пределами карусели, смешалось в одно бледное пятно. «Успокойся, – повторяла я про себя. – Дыши».

Я взглянула на рыжеволосую девочку, которая так и не отвела взгляда от своей фантазии. Какой бы сценарий ни проигрывался в ее голове, ей удалось удержать его намного дольше, чем мне. Ветер трепал ее волосы, и я видела серьгу в левом ухе: серебряный конь, стоящий с опущенной головой, щипал траву. Она была небольшой и выглядела как клипса; это было странно. Кажется, в наши дни девочкам прокалывают уши, когда им нет и трех дней от роду. При виде сережки меня пронзило настолько острое чувство ностальгии, что оно затмило тошноту и панику: я вспомнила свои собственные серебряные сережки в виде лошадок. Бабуля подарила их мне на первое причастие. Это были клипсы; чуть великоватые для моих ушей, но я нацепила их сразу же, как только поняла, что держу в руках, выбросив золотые крестики, которые родители подарили мне за завтраком. Лошадки скакали галопом, их гривы и хвосты были подернуты рябью, а копыта почти касались друг друга. Это были мои любимые сережки, пока мне не прокололи уши. Я хранила их в шкатулке, в отдельном ящике, и полировала каждый раз перед тем, как собиралась надеть. Потом мне прокололи уши, и я хотела переделать серьги, но ювелир схалтурил. Правая серьга вывалилась в первый же день, когда я пошла в торговый центр с друзьями; все поиски отца оказались тщетными: серьга канула в Лету.

Трубы органа загудели, и я подпрыгнула от неожиданности. Все было как прежде: каллиопа, помещение, карусель. Она замедлялась, поездка подходила к концу. Проезжая мимо кольца, я протянула руку и схватила его. Оно было простым, серым, и от него исходило странное спокойствие. Повинуясь внезапному порыву, я наклонилась к рыжеволосой соседке и протянула ей кольцо.

– Хочешь, отдам тебе?

В глазах вспыхнуло раздражение.

– Зачем? – выплюнула она свой вопрос со всем презрением, на которое была способна семилетняя девочка.

Чувствуя, как румянец заливает щеки, я пожала плечами.

– Не знаю, – и убрала руку.

Закатив глаза, девочка сдула с лица волосы, фыркнув поджатыми губами. Я подняла брови. Не потому, что не поняла ее реакции, – наоборот. Она вбирала в себя десятки смыслов, в том числе «Я уже не ребенок» и «Ты – взрослая, а значит, все делаешь не так, как надо». Меня поразило другое: это был мой жест; я изобрела, разработала и усовершенствовала это выражение, и очень гордилась этим. Я чуть не спросила ее: «Ты где такому научилась?» – но остановила себя, как только открыла рот. По-видимому, закатывание глаз и усталый вздох были комбинацией задолго до того, как я открыла ее в результате многочасового эксперимента. Кажется, даже если люди переселятся на Марс, дети и там будут пользоваться этой техникой. «Извини», – сказала я девочке, которая слезла с лошади сразу, как только карусель остановилась. Она не удостоила меня ответом и даже взглядом, а просто спрыгнула с платформы и присоединилась к выходящей с аттракциона толпе.

Я поспешила на выход. Как только я ступила на землю, от пережитого у меня закружилась голова. Пошатнувшись, я чуть не упала, но пожилая женщина схватила меня за руку.

– Держись, – сказала она.

– Спасибо, – ответила я, оперевшись на нее. – Что-то меня закружило.

– Ничего, дорогая. Бывает.

При выходе с карусели можно было обогнуть ее и снова встать в очередь, или же направиться к выходу из здания. Роджер уже ждал меня, и это значило, что одного раза было достаточно. Как ты уже догадался, меня это устраивало. У выхода висело большое пластиковое ведро с надписью «КОЛЬЦА». Добытые во время катания кольца надо было кидать туда. Я так и не знаю, какой приз достается за бронзовое. Я хотела положить свое обычное металлическое кольцо в сумку. В прошлый раз я оставила его себе в качестве сувенира, но оставлять напоминание о конкретно этой поездке я не собиралась. Я протянула руку к ведру и разжала ладонь.

Кольцо полетело вниз, но его поймала маленькая ручка. Подняв взгляд, я успела заметить копну рыжих волос и джинсовую куртку, которые удалялись с места преступления. Сзади на меня налетел мужчина. Извинившись, я пошла к Роджеру.

– И что это было? – спросил он, кивнув вслед девчушке.

– Понятия не имею. Я предложила ей это кольцо еще на карусели, но она отказалась.

– Дети – странные существа.

* * *

Мы шли в тумане. Роджер предложил пообедать, и, несмотря на то, что от одних только его слов мой желудок болезненно сжался, я согласилась. По Мейн-стрит мы дошли до бистро «Ок-Блаффс» – закусочной, которая вопреки виниловым диванчикам и столешницам под дерево позиционирует себя как престижное заведение. Иллюзию пыталось поддержать и заламинированное меню, в котором стандартным блюдам давались оригинальные имена, призванные убедить посетителей, что им преподнесут что-то более захватывающее, чем чизбургер, который заказал Роджер, или омлет с тостом, который выбрала я. Когда официант, приняв заказ, отошел от нашего столика, Роджер спросил:

– Как прокатилась? Ощутила, что хотела?

Я хотела сказать: «И даже то, чего не хотела» – но вместо этого спросила:

– А по мне было не видно?

– Нет, – сказал Роджер. – Боюсь, меня кое-что отвлекло.

– Отвлекло?

– Только карусель пришла в движение, я услышал, как кто-то дважды позвал меня по имени. Не «Роджер», а «Роджер Кройдон», так что я решил, что это кто-то из знакомых. В конце концов, какова вероятность, что в толпе находился мой полный тезка? Оказывается, все же была, хоть и небольшая, потому что следующие несколько минут я искал в толпе знакомое лицо, но так никого и не увидел. Я был в полной уверенности, что тот, кто меня позвал, стоял в противоположном углу здания. Голос донесся издалека. Но в таком огромном пространстве, среди гвалта и музыки, как сказать наверняка? В результате я пропустил все твое катание. Я заметил, что ты споткнулась на выходе, и тебя поймала молодая девушка.

– Молодая девушка? Она была пожилой.

– Нет же, ей было не больше двадцати.

– Роджер, – сказала я, – она была старше тебя лет на десять – минимум.

– И поэтому ты считаешь ее старой? Хорошо, приятно слышать. Уверяю тебя, дорогая, она была моложе тебя, что, в сущности, делает ее совсем ребенком.

– Голос, – спросила я, – ты его узнал?

– Затрудняюсь определить, – ответил Роджер. – Как я сказал, акустика в здании могла исказить его до неузнаваемости.

– И ты не смог разобрать, женский он или мужской? Молодой или старый?

Роджер улыбнулся.

– Откуда такой внезапный интерес?

– Так мог или нет? – сердце снова заколотилось.

Он покачал головой.

– Если бы меня прижали к стенке, то я бы, может, сказал, что слышал голос молодого человека, но ни в коем случае не стану этого утверждать. С таким же успехом это мог быть голос старика, девушки или женщины. А почему ты спрашиваешь?

– Но ты считаешь, что это был молодой человек?

– Да.

– Ты его не узнал?

– Нет, нет и еще раз нет, – ответил Роджер, изображая раздражение. – Я что, пропустил шутку?

– Это не шутка, – отрезала я. – Я не знаю…

– Тед, – выпалил Роджер, широко распахнув глаза. – Боже мой, ты думаешь, меня позвал Тед. Почему? Почему ты спросила, видел ли я тебя на карусели? Что произошло? Расскажи мне!

Он повысил голос.

– Успокойся, – ответила я. – Я расскажу тебе про карусель, только успокойся.

Официант принес колу для Роджера и чай с лимоном для меня. Он поставил стакан перед Роджером и начал возиться с чашкой и блюдцем. Я протянула руки, чтобы помочь ему, и взглянула на его лицо. В следующую секунду я отпрыгнула на другой конец дивана и, спрятав лицо в ладонях, закричала что есть мочи. Как можно дальше – я должна была убраться от него как можно дальше. Я вскарабкалась на сиденье, пытаясь еще глубже забиться в угол. Одна нога соскользнула и ударила официанта прямо по коленке. Я слышала, как он вскрикнул, слышала грохот подноса, а с ним и звон слетевших на стол и на пол чашки, блюдца, ложки и чайника. Кипяток, разлившись по столу, полился через край и окатил мою ногу, и боль в ноге взорвалась фейерверком.

– Вероника! – закричал Роджер, потянувшись ко мне через стол. Я с яростью шлепнула его по рукам, не открывая глаз. Что-то коснулось моей ноги. Я начала брыкаться, но ничего не задела. Все это время продолжая истошно кричать, надрывая глотку. Роджер пытался схватить меня за плечи, запястья, ладони, выкрикивая «Вероника!» снова и снова, как будто мое имя было волшебным заклятием, которое должно было сработать. Я дралась с ним не на жизнь, а на смерть, будто отбивалась от самого дьявола, шлепая, царапая и не жалея кулаков, в то же время пытаясь еще больше вжаться в угол.

Ты угадал: я увидела Теда. И ты думаешь: «Должно быть, ужасно было встретиться лицом к лицу с мертвым пасынком. Неудивительно, что она вскочила, закричала и постаралась убежать» – но тебе вряд ли понятно, почему моя реакция была такой бурной, почему я была на грани истерики. И, понятное дело, Роджер не видел ничего из того, что видела я. Когда я с криками отскочила в угол, он взглянул на официанта. И увидел лишь тощего семнадцатилетнего парня с оливковой кожей, покрытой акне. А я видела Теда – таким, каким бы он к тому времени должен был стать. Все произошло так быстро, что мне хочется сказать какое-нибудь клише вроде «в мгновение ока», но даже это выражение не подойдет для описания длительности моего видения. В фильмах скорость кинопленки… Сколько там? Двадцать два кадра в секунду? Примерно столько. Так вот, все произошедшее со мной заняло, ну, кадра три.

Представь, что камера направлена на меня, когда я поднимаю глаза на официанта. А теперь поставь на паузу в тот момент, когда на экране появляется то, что вижу я. На первом кадре над черной футболкой официанта появится лицо Теда. Оно почти не изменилось с момента нашей последней и единственной встречи: это было то же лицо, которое смотрело на меня с фотографий, развешанных по Дому Бельведера. Вытянутые, лошадиные черты, шрам на переносице, приспущенные веки. Кожа загорелая, но оттененная серостью. На лице – никакого выражения. Я бы сказала, что это лицо трупа, но оно было еще более пустым, что ли… Жесткое, а не умиротворенное, и на нем не читалась ни одна эмоция. Ты подумаешь: «Ужас какой».

Следующий кадр. Это пустое лицо сменилось… Я не знаю, как описать. Помнишь, я говорила, что противогаз – это аналог того, во что за это время превратился Тед? Теперь на меня смотрел первообраз. Представь себе что-то настолько… Чуждое и ужасное, что стоит тебе бросить на это взгляд, как у тебя вскипает мозг. Не можешь? Потому что если сможешь представить, то сможешь найти способ и совладать, осмыслить. Но на один-единственный кадр я увидела что-то настолько вне моей системы координат, что даже не могу этого вспомнить. Даже тогда я не смогла разглядеть увиденное, потому что не понимала, на что смотрю. Глаза… Глаза были круглыми и плоскими… Огромными, как пара линз с натянутой вокруг кожей. Они были похожи на стекло. В отражении я видела себя и Роджера. Век не было. Это я успела заметить. Глазам приходилось быть постоянно открытыми. Кожа вокруг, она… Не знаю… Переплеталась? Нет, не так. Она будто… Она двигалась, понимаешь? Не вся, но отдельные части: они словно заползали друг на друга. Цвет… Кожа была бледной; белой с холодным подтоном. И был черный. Под белым был черный. Только так я могу его описать. Остальное… Остальное выглядело еще ужасней; так ужасно, что кадр начал деформироваться. Он начал пузыриться и растягиваться в центре, как будто кто-то держал под ним спичку. Какая бы картина ни была на нем запечатлена, она была искажена до неузнаваемости.

Переключи на следующий кадр; его сделали с тройной экспозицией. Ты видишь лицо официанта, потом человеческое лицо Теда, а за ними проглядывает другое лицо Теда, и от него стынет кровь в жилах. Переключи на кадр вперед, и перед тобой предстанет официант, пытающийся изобразить приветливость. Слишком поздно: увиденного не развидеть, и мой рассудок отключается после того, как все предохранители сгорают еще на втором кадре. Сработали древние рефлексы, которые заставляли нас бежать без оглядки от саблезубого тигра, и я постаралась как можно дальше отпрыгнуть от явившего себя ужаса. Если бы не перегородки – если бы мы сидели за столом или барной стойкой – то, поверь, официант бы только ставил чай на стол, а я бы уже летела к выходу.

Но наш стол отделяли перегородки, и выбраться было невозможно. Роджер все пытался добраться до меня, пока ему не надоело быть грушей для битья, и тогда, схватив стакан, он выплеснул его содержимое прямо на меня. Лицо, руки и шею окатило холодной колой и кубиками льда. Немного колы попало мне в рот, и я подавилась. Кубик льда зашел под ворот блузки и заскользил по спине. Пока я откашливалась, Роджер перегнулся через перегородку, схватил стакан воды с соседнего стола и снова окатил меня водой. Кубики льда посыпались градом. Вода с ржавым привкусом смыла вкус колы. Второй раз за день я смогла прийти в себя, но в этот раз не так шустро: Роджер успел устроить мне водные процедуры в третий раз. С волос и одежды стекала вода, в горле першило, и когда я открыла глаза, перед ними предстал хаос. Стол и диванчики были мокрыми, кубики льда скользили к краю стола, чтобы присоединиться к своим товарищам, образовавшим на полу огромную лужу. Пластиковые стаканчики катались по столу, ударяясь об осколки чашки и блюдца. Роджер стоял с пустым стаканом в руке, наблюдая за моей реакцией, в полной готовности приступить к очередной водной атаке. И, конечно же, все в закусочной смотрели на нас – на меня; в глазах читалось беспокойство, насмешка или презрение, но большая часть пялилась с откровенным любопытством. Молодой человек с бородой и в очках поднялся со своего места и предложил помощь. Он остановился в метре от Роджера. Официанта и след простыл: должно быть, поковылял на кухню, чтобы приложить к ноге лед. Я подняла руку ладонью к Роджеру и сказала:

– Все нормально, все нормально. Все хорошо. Все хорошо.

Конечно, ничего нормального и хорошего не было. Если уж на то пошло, то все было ненормально и нехорошо. Я наклонилась вперед, держа перед собой руку. Роджер взял ее и помог подняться. Как только я встала, с меня посыпались кубики льда; брякая, они падали на пол. Все в закусочной не переставали глазеть на нас, словно ждали финальной части драмы, невольными свидетелями которой они стали. Нервы трепетали; я дрожала всем телом. Произошедшее на карусели сбило меня с толку. Но теперь я была в шоке, как будто по моему телу, разуму и душе прошелся бульдозер. Когда Роджер, стоявший рядом, спросил, что случилось, меня затрясло. Роджер сказал:

– Бедная моя. Тебе холодно, – и обнял меня, притянув к теплой и сухой груди.

Конечно, парочка литров вылитой на меня ледяной воды могла иметь какое-то отношение к дрожи, но я сомневалась. Краем глаза я заметила, что к нам приближался мужчина, с натянутой на животе рубашкой; на бейджике значилась должность заместителя директора. У меня не было никакого желания объяснять произошедшее за последние пять минут. Вдалеке раздался вой сирены, и я знала, что к нам ехала скорая или полиция – или и то и другое – и вскоре они прибудут в закусочную. Еще меньше я хотела иметь дело с ними, несмотря на то, что нога еще пульсировала там, где кожу ошпарил кипяток. Выскользнув из объятий Роджера, я пробормотала: «Прости, я не могу» – и выбежала из ресторана, по пути к двери толкнув испуганного заместителя в сторону.

* * *

Я никогда не спрашивала Роджера, как ему удалось объяснить мою истерику работникам закусочной или полиции и медикам – если они, конечно, тогда приехали, но об этом я тоже его никогда не спрашивала. Я вышла из закусочной и стремительно зашагала по улице. Через три дома в тумане показался магазин одежды. Я нырнула в него. Девочка-консультант стояла за кассой и читала журнал. Увидев меня в дверях – промокшую и дрожащую, – она вздрогнула, а затем поспешила препятствовать. На ней был шафрановый брючный костюм; волосы были собраны в пучок на макушке.

– Господи, – сказала она, – что с вами случилось?

– Дети, – сказала я. – Столкнулась с кучкой детей, и они пролили на меня напитки.

– И вам нужно переодеться.

Я кивнула.

– Пойдемте, – она подвела меня к вешалкам с кофточками и принялась перебирать их, пока не наткнулась на блузку из белого льна и не вытянула ее. – Как вам?

Часть моего сознания, которая отвечала на подобные вопросы, еще не оправилась от короткого замыкания. Блузка была простой. И я сказала:

– Мне нравится.

– Отлично. – Перекинув блузку через руку, она направилась к следующим вешалкам. Свободной рукой она вытащила джинсовую юбку. – Ну как вам?

– Замечательно.

– Замечательно, – согласилась она. – В задней части магазина есть раздевалки – но, может, вам лучше сначала сходить в уборную, привести себя в порядок?

– Да, пожалуй.

– Мне, конечно, это запрещено, – сказала она, – и менеджер убьет меня, если узнает, но…

Осмотрев меня с головы до ног, она впервые заметила ожог, который к тому времени выглядел просто ужасно. Кожа покраснела и воспалилась, покрывшись прозрачными волдырями. Ее брови поползли вверх, и она воскликнула:

– Господи! Ваша нога.

– А, – ответила я. – Кофе. У одного ребенка был стакан с кофе.

Разве дети пьют кофе? Нахмурившись, она предложила:

– Может, вам вызвать скорую? Я могу…

– Не нужно скорой, – прервала я, выдавив улыбку. – Все не так плохо, как кажется.

– Тогда крем с алоэ. Тут недалеко есть аптека. Когда переоденетесь, зайдите в аптеку и купите крем с алоэ. У меня сильно сгорела спина в прошлом году, и мой парень мазал меня кремом с алоэ. Очень хорошо охлаждало.

– Спасибо. Обязательно куплю.

– Крем с алоэ. Он такой зеленоватый, продается в прозрачной пластиковой баночке.

– Зеленоватый, – повторила я.

– Ага, – кивнула она.

– Где, говорите, уборная?

– Господи, конечно, – спохватилась она. – Извините. Пойдемте.

Я последовала за ней в заднюю часть магазина в короткий коридор.

– Спасибо вам, – сказала я, когда мы дошли до уборной.

– Может, хотите взять вещи с собой и сразу переодеться? – спросила она. – Это тоже, конечно, запрещено, но раз уж я пустилась во все тяжкие…

– Хорошо, – ответила я, забирая у нее блузку и юбку. Я совершенно не понимала, о чем она говорила. – Я быстро.

Закрыв за собой дверь, я уставилась на стену. В руках была одежда, но смена казалась непосильной задачей. Я посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной: мокрые и растрепанные волосы, размазанный макияж, напряженное и бледное лицо. Как будто только что увидела призрака.

– Потихоньку-помаленьку, – сказала я себе и повесила новые вещи на дверную ручку. Стянув с себя мокрую одежду, я высушилась примерно половиной рулона бумажного полотенца, висевшего рядом с раковиной. Подсушившись, как смогла, я смыла с лица остатки поплывшего макияжа. Волосы были еще влажными и липкими от колы, но, в целом, я обсохла и могла натянуть новую одежду и не запачкать ее.

Она села как влитая. Очень впечатляло, учитывая, что девочка даже не спросила мой размер. По крайней мере, это должно было меня впечатлить. Застегивая блузку и молнию юбки, я наблюдала за собой как будто со стороны. И заметила, что одежда была качественной, но цена была чуть завышена; с таким же успехом человек отмечает белые стены в комнате – они просто бросаются в глаза.

А я в это время судорожно думала о том, что с каждой секундой мне все сложнее держать себя в руках. Когда я выбежала из закусочной, мною управлял инстинкт, а не осознанность, вернувшаяся после того, как Роджер плеснул в меня воды. Мое сознание представляло из себя лоскутное одеяло, запутанную мешанину памяти и мыслей, которой едва хватало, чтобы ответить на вопросы консультантки, не говоря уже о том, чтобы детально разобраться с тем, что произошло. На самом деле, я делала все, чтобы не вспоминать мелькнувшее лицо, потому что не сомневалась, что одного воспоминания будет более чем достаточно, чтобы мое на скорую руку сымпровизированное «Я» снова превратилось в руины. Я говорила, что ни разу не посмотрела девчонке в глаза? Боялась, что увижу лицо Теда – все его лица – над ее жакетом. Уверена, она посчитала меня странной.

В дверь постучали. Приглушенный голос спросил:

– У вас все хорошо?

Я взглянула на наручные часы. Сложно было сказать точно, но, кажется, я пробыла в уборной около получаса. Я выглянула за дверь, не поднимая глаз, и ответила:

– Извините. Привести себя в порядок оказалось сложнее, чем я думала.

– Ничего страшного, – ответила консультантка. – Ну как вам?

Я чуть было не спросила: «Что „как“?» – а потом поняла, что она спрашивает меня об одежде.

– Пока не знаю, – ответила я и указала на зеркало над раковиной. – В таком зеркале мало что увидишь.

– Да, верно, – сказала она. – Давайте вернемся в зал.

Я захватила свои мокрые вещи и поспешила следом. Она остановилась у зеркала в полный рост и показала на него.

– Пожалуйста.

Можно подумать, что на этом мое странное поведение могло бы и закончиться, но я смотрела в зеркало чуть отвернув голову. Не хотела увидеть, как кто-нибудь смотрит оттуда на меня. Не знаю, почему я вообще о таком думала. Консультантка заметила это, но не подала виду. Наверное, она привыкла к эксцентричным людям. Я выждала, как мне казалось, разумное время и сказала: «Сойдет» – и никакая другая фраза не смогла бы выразить мои мысли точнее.

– Вы уверены? – спросила она, – потому что если…

– Все в порядке, – прервала ее я, – честно.

Заплатив за новые вещи и положив старые в пакет, я вышла из магазина и сразу же нырнула в аптеку, где купила баночку крема с алоэ для ожога, бейсболку с надписью «Мартас-Винъярд» и дешевые солнцезащитные очки. В такой вот нехитрой маскировке – если это можно было так назвать, – я вышла из аптеки, пытаясь притвориться, что не была той самой женщиной, что верещала в ресторане неподалеку. Я понятия не имела, где находится Роджер: был ли он еще в закусочной, пытаясь объясниться и возместить причиненный ущерб, или успел со всем разобраться и теперь искал меня. На случай, если потеряемся, мы договорились встретиться на пристани, но об этом я беспокоилась меньше всего.

Я не могла оставаться на месте, а должна была двигаться, чтобы никакая Странность не могла меня настичь. Несмотря на то, что движение усиливало боль в ноге, я зашагала по улице. Боль была почти желанной: она отвлекала. Не поднимая взгляда с тротуара, я старалась как можно меньше замечать ступни и ноги проходящих мимо людей. Один раз из тумана показалась пара армейских ботинок и зеленые камуфляжные штаны, но, когда я в ужасе подняла глаза, – это был не Тед. Я ускорила шаг.

Внутренний голос подстегивал продолжать движение, и в то же время я сосредоточилась на том, чтобы забыть глаза, с которыми встретилась в закусочной. Эти разрывавшие кожу стеклянные глаза… Я была близка к тому, чтобы выплеснуть свои эмоции: закричать, заплакать или даже засмеяться. Сдерживая одно воспоминание, я была не в силах удержать другие; так и продолжала идти – выпадая из одного и сразу же попадая в другое…

…Холодный кафельный пол больничной палаты под щекой; я поднимаю голову и смотрю на койку Роджера, нависшую высоко надо мной; тело сводит очередной волной судорог, словно огромная рука сжимает внутренности; теплая кровь, пахнущая монетами, стекает по моим ногам…

…Я вхожу в гостиную Дома Бельведера, чувствуя слабый запах моющего средства с лимоном, которым доктор Салливан и ее семья отмывали дом перед выселением; задернутые шторы сияют белизной от полуденного солнца; мои руки, ноги, шея – мое тело покалывает, как будто я прошла через огромную паутину, только ее нити расходятся во всех направлениях…

…Лицо Роджера – палитра синяков; засохшая кровь в уголках губ; слабый запах перцового баллончика; распухшими губами он произносит: «Я отказываюсь от тебя»; слюна стекает по его небритому подбородку, когда он говорит: «Пусть вечной будет твоя незавидная доля»; каждое слово взрывается в моих барабанных перепонках…

…Его большой и указательный пальцы смыкаются на идущем впереди солдатике, Роджер помещает его в пространство, окруженное пластиковыми макетами домов, ставит его третьим в ряд, прямо у линии красного круга, нарисованного на столешнице; свет лампы и от окна отбрасывает от фигурки две тени; запах пластика пузырчатой обертки щиплет ноздри; Роджер заносит руку над солдатиком; он делает вдох…

…И свистит чайник; я наполняю кружку, наблюдая за бурлящей водой, и вдыхаю запах растворимого кофе, витающий в воздухе; красные цифры кухонных радиочасов показывают 4:15; черный кофе обжигает мои губы, а я смотрю за окно, в утренний сумрак, в котором где-то гуляет Роджер…

…Бабуля смотрит на меня поверх очков и говорит: «Бедная зайка; моя бедная, бедная зайка. Нам должно лишь краткое время прободрствовать, пока неправедность творится»; ее голос полон земли и пахнет от нее соснами…

Я покачала головой: бабуля никогда мне такого не говорила. Передо мной туман клубился вокруг указателя. Я повернула направо и пустилась по новой улице, на которой магазины постепенно растворялись в жилых домах. Начиналась она парой современных построек в стиле «легкой роскоши», а затем переходила в ряд пастельных треугольных домов с резными карнизами, дверями и ставнями, похожими на глазурь. Когда моя улица прервалась другой, вдалеке я увидела еще больше треугольников, рассыпающихся в тумане во всех направлениях. Я попала в страну пряничных домиков.

* * *

Понимаешь, о чем я? Сотни домов, словно сошедших со страниц детских сказок, выкрашенных в яркие, веселые цвета, покрытые замысловатой резьбой, из-за которой походят на работу кондитера-великана. До нашей последней поездки я даже не слышала о них. Роджер знал, что они существуют, но никогда не ходил на них посмотреть. Когда мы их отыскали – после того, как я прокатилась на карусели, – и когда я увидела эти изысканно украшенные дома, то мгновенно вообразила, что оказалась в одной из книжек, которыми зачитывалась в детстве – «Маленькие женщины» или «Волшебник страны Оз». Я прыгала от восторга, которого Роджер не разделял; он тогда сказал: «Похоже… на Новую Англию»; может, и вправду похоже.

Но тогда в клубах тумана дома выглядели не такими радостными. Я прошла мимо одного из них; в саду было полно белых роз, покачивающих бутонами на ветру, которого я не чувствовала. Я прошла мимо следующего; на крыльце стояло два плетеных стула, на одном из которых лежал, как мне показалось, большой холщовый мешок, а потом он произнес: «Добрый день!» – и превратился в старушку. Ставни следующих двух домов были закрыты; краска осыпалась большими кусками, а передние дворики пустовали. Каждый следующий дом являлся вариацией одного и того же архитектурного стиля. И если раньше в этом единстве таилось их очарование, теперь я видела в нем упадок и сводящее с ума однообразие.

Улица, по которой я шла, пересекала дорогу вокруг парка, в котором когда-то проходили службы Методистской церкви. Я не сильна в их истории. Знаю только то, что во второй половине девятнадцатого века в этой части острова Методистская церковь проводила свои службы, на которые собирались тысячи людей. Полагаю, как раз тогда, во время возрождения методизма, был построен огромный металлический павильон. Он гигантский – представь цирковой шатер, вмещающий в себя человек пятьсот, – без стен, но с витражами, установленными внутри под самой крышей. Даже в тумане я видела, как он возвышается неподалеку, подобно могучему существу, которое, по непонятным мне причинам, выкрасили в черный цвет. Этакий собор в стиле авангард. Вокруг него из земли тут и там выглядывали пряничные домики. Не знаю, как они связаны, и связаны ли вообще. Наверное, никак.

Я зашла в парк. В центре земля чуть провалилась, и от этого павильон казался еще выше. Я была там одна – хотя туман густел среди кустов и деревьев, – а когда вскарабкалась по склону к павильону и заглянула в него, он был пуст. Туман пробрался внутрь железного шатра, собираясь в разных уголках. И все же внутри он был не таким плотным. Я могла различить ряды скамеек, полукругом идущих от алтаря подобно амфитеатру.

Казалось, мою ногу облили бензином, а затем приложили горящую спичку. Мне нужно было присесть, хотя бы на десять минут, чтобы нанести крем. В павильоне я, по крайней мере, могла увидеть, как что-то приближается ко мне. Ногу жгло огнем; я вошла в павильон и проковыляла до самого алтаря. Затем опустилась на него и достала баночку с кремом. Задрала юбку и посмотрела на кожу: она была темно-красного цвета и вся покрыта волдырями, из которых сочилась прозрачная жидкость. Я выжимала крем на ожог, водя баночкой в разные стороны, осторожно распределяя его по раздраженной коже, морщась и резко выдыхая от каждого укола боли. За первым слоем крема последовал второй; к тому времени я начала чувствовать легкий холодок. Ты не представляешь, какое это счастье. Когда тебе так больно, все тело сжимается вокруг раны. Крем заглушал боль, и все мое тело расслабилось. Я бы не отказалась выпить пару стаканов джин-тоника, чтобы помочь процессу, но вряд ли в палатке методистов можно найти бар. Покончив с кремом, я убрала баночку в сумку и вытерла руки о блузку. Я не стала опускать юбку – и прохладный воздух заструился по ноге.

Не знаю, какую роль в моем решении зайти в павильон и остаться там сыграло религиозное прошлое этого места. Да, это было место для молитвенных служб, но я не знала, продолжались ли они до сих пор. Я, вроде, читала, что сейчас место используется для светских мероприятий, концертов, лекций и чтений. Возможно. Я не знаю, освящают ли методисты землю перед строительством церкви, как это делают католики. Не знаю, остановило бы это Теда, потому даже если я и была в самом центре продолжающихся сверхъестественных событий, то никогда не слышала, чтобы про них когда-то рассказывали на воскресной мессе. Честно говоря – тебе может это показаться странным, – в павильоне меня привлекало и удерживало его сходство с Домом Бельведера. Да, того самого места, от которого я хотела убежать как можно дальше. Отыскать сходство было нелегко. В основном их объединяло впечатление огромного пространства. Сидя на алтаре, я была… Не в безопасности, и не под его защитой, но я была спокойна, как будто мне не нужно было постоянно тревожиться, что могу расклеиться; как будто я могла передохнуть.

Клочья тумана собирались в проходах, парили над скамейками, клубились по полу передо мной. Небольшие облака блуждали под крышей, подкрашенные слабым светом, пробивающимся через витражи. Они ходили кругами, и я снова вспомнила карусель, на которой каталась час назад. Всего час. Господи, а казалось, что прошел месяц. В голове всплыла платформа, несущаяся все быстрее и быстрее, и мои попытки не свалиться с лошади. Я оперлась руками на алтарь, чтобы не упасть. Получается, то, что случилось со мной на карусели, связано с тем, что произошло в закусочной, и, следовательно, со всем остальным тоже. Мы приехали на Винъярд, но прошлое догнало меня. За шестьдесят минут остров превратился в ловушку. И мои догадки, которые появились с тех самых пор, как в нашу жизнь ворвалась Странность, с тех пор, как я начала подозревать, что Роджер знал больше, чем говорил, и скрывал зловещую правду, подтвердились. Тед был настроен недоброжелательно, если не сказать враждебно.

Но я все не могла понять, почему я? Да, я – та женщина, ради которой его отец бросил мать. Уверена, Тед и не подозревал, что их брак распался задолго до моего появления в жизни Роджера. Но ведь это было решение Роджера, а не мое. В моей квартире он дрался с Роджером, но разве это моя вина? Благодаря мне они отделались всего лишь строгим выговором от судьи. Я позвонила Теду одиннадцатого сентября, чтобы узнать, все ли в порядке. И он бросил трубку. После его смерти я развесила фотографии по всему дому. Я не трогала его детскую комнату. Меня не в чем обвинить. Конечно, нельзя сказать, что Роджера не задела смерть Теда – я видела, во что превратился его кабинет, я ходила за ним по пятам в предрассветные часы, – но все, что он пережил, происходило изнутри, прорастало из вины и сожаления в его душе. Со мной все было по-другому: все случившееся пришло извне, и это никак не укладывалось у меня в голове.

Даже если я неправильно поняла намерения Теда – маловероятно, но все же, – то он все равно был опасен. Еще раз взглянуть на его лицо – его настоящее лицо, которое я старалась не вспоминать, – я не была уверена, что смогу оправиться от второй встречи. Я думала, что нашла решение: расстояние. Покидая Дом Бельведера, мы оставим позади и Теда. Но я немного просчиталась. Неважно, какую роль играл наш Дом; было очевидно, что Тед не был к нему привязан. Даже наоборот: чем дальше мы удалялись от Дома, тем решительней были его действия. Я могла бы последовать примеру Роджера и позволить Теду привести свой план к завершению, но такой вариант развития событий не сулил ничего хорошего, так что я не рассматривала его всерьез. Я точно знала, что целью Теда было не слезное примирение. Учитывая, какое внимание он уделил моей персоне, существовала большая вероятность того, что целью были мои страдания. Опять же, я могла ошибаться. Вдруг конечной целью Теда на самом деле был Роджер? Но пока только я попадала под удары и вполне могла закончить как случайная жертва.

Когда я так рассказываю, кажется, что я сидела у алтаря и спокойно рассматривала различные версии, но все было совсем не так. Меня окатывало приливами: волны эмоций вздымались и обрушивались, растворяясь. Негодование сменялось замешательством, на место которого приходил страх. Если мы не можем убежать от Теда, то у нас нет другого выбора, кроме как вернуться в Гугенот и избавиться от него. Мы – то есть я, потому что Роджер отказывался принимать участие в любой кампании, которая могла бы поставить его фантазию под угрозу. И как мне избавиться от Теда? Нанять экзорциста? Вряд ли их можно нанять, – они же не дают объявления в газетах, – и разве они не специализируются на демонах? На тот момент у меня сложилось впечатление, что церковь старалась отказаться от средневековых стереотипов, когда дело касалось подобных ситуаций, и в ответ на просьбу о помощи в экзорцизме мне, скорее всего, посоветуют посетить психолога. Вряд ли бы мне повезло с другими вероисповеданиями. Даже если поверят мне, то я не поверю им. Представь какого-нибудь телепроповедника, расхаживающего по Дому Бельведера в бледно-голубом костюме: в одной руке у него Библия, другая рука поднята, лицо раскраснелось и блестит от пота, пока он приказывает нечистому духу уйти восвояси во имя Иисуса; и он произносит «Иисус» как «И-и-су-у-ус», как будто это ответ на главный вопрос в самом конце телеигры. Нет, спасибо. Пожалуй, откажусь.

Поэтому мне оставалось лишь одно: докопаться до сути проблемы, а именно – проклятия Роджера. Я застряла в каком-то фрейдистском кошмаре, в котором Всемогущий Отец проклинает Мятежного Сына и слова его имеют такую силу, что преследуют Сына даже в загробной жизни. У Кафки есть рассказ… Название совершенно вылетело из головы, но в нем повествуется о молодом человеке: его отец говорит, какой же сын неудачник, и приговаривает его к смерти, поэтому сын идет и топит себя в реке. Я будто проживала голливудскую версию этой истории, расширенную и адаптированную под американскую публику. Мне все еще не давал покоя тот факт, что произнесенные в гневе слова могут иметь такие глубокие последствия, метафизические последствия. В наше время слова ведь ничего не значат, разве не так? Слова – самодостаточная, самореферентная знаковая система. Ты же писатель, может, ты считаешь по-другому, но я сомневаюсь, что ты веришь в магическую силу языка.

Павильон наполнился туманом. Он скатывался по лестнице, растекался между скамьями, собирался в лужу у алтаря. Внутреннее пространство становилось все менее отчетливым. Я слышала, как одно за другим сыпались проклятия. Если и существовал какой-то ключ к пониманию происходящего, то его стоило искать в промежутке между тем временем, когда рано утром копы выволокли Роджера и Теда из квартиры, и тем, когда я увидела их в суде.

Я представила, как Роджер сидит в камере предварительного заключения в полицейском участке Гугенота. Глаза все еще жжет от перцового баллончика. Он уже не утирает слезы, скатывающиеся по щекам, но продолжает изредка вытирать нос комком туалетной бумаги. Прошло меньше часа с тех пор, как его и Теда доставили в участок, оформили и заперли в разных камерах, и за это время он должен был успокоиться. Но этого не произошло. Его сердце продолжает колотиться, будто двери камеры могут распахнуться в любой момент, ознаменовав начало второго раунда. С каждым вздохом боль пронзает правый бок. Он знает, что Тед ушиб или сломал ему пару ребер, но он накачан адреналином, так что ему все равно; единственное, о чем он думает, – что страдает не он один. Если Тед сломал ему два ребра, он надеется, что сломал в ответ четыре. Кажется, по левому бедру и левому боку прошлись кувалдой: острая поверхностная боль наслаивается на боль, идущую изнутри – словно его щедро отбили, как кусок мяса перед готовкой.

На это Роджеру наплевать, и не только из-за адреналина. Большей частью его безразличие к боли обязано гневу. Он окутан им. Он и раньше злился, а тем более на Теда. Но в прошлом, однако, он ни разу не испытывал подобного. Как бы он ни злился, он всегда сдерживал себя, всегда высказывая столько, сколько требовалось для демонстрации его неудовольствия; остальное же усмирял и хоронил глубоко внутри. Разливал по бутылкам, как велел отец, когда ему было восемь лет, как будто гнев – это летучий газ, кипевший в стеклянном сосуде. Если представить жизнь Роджера в виде дома, то в комнатах с табличкой «Тед» будут стоять книжные стеллажи, заставленные закупоренными бутылками. Но в тот раз, в тот самый момент, когда Роджер пытался закупорить свой гнев, когда он попытался закрыть дверь и оставить Теда за порогом, он потерпел неудачу. Тед с силой распахнул дверь, шагнул внутрь, и рука Роджера, застывшая на горлышке последней бутылки, отбросила пробку.

Двадцать лет гнева поднялись в Роджере грибовидным облаком. Он никогда так остро его не чувствовал и, видит бог, он никогда не чувствовал себя так хорошо. Какое это облегчение – покориться гневу, перестать притворяться, что все хорошо, что у Теда, несомненно, были свои причины, но он тоже виноват. Ярость нахлынула на него и пробежалась по телу, уничтожая все на своем пути, выплескиваясь из кончиков пальцев, из макушки головы. Он поднимает перед собой руки, и ему кажется, что они горят раскаленным огнем, танцующим по его коже, но не пожирающим ее. А самое удивительное в этом гневе – он не проходит. Он не утихает, не оставляет после себя пустоту и стыд. С двадцатилетним запасом топлива этот гнев может гореть еще долго, а с новым наступлением, с появлением Теда на пороге квартиры в три часа утра, с его оскорблениями не только в сторону отца, но и его жены, мачехи Теда – он назвал ее шлюхой, а потом поднял руку на него, на отца, который ни разу, ни разу, ни разу не замахнулся и не ударил сына, как бы сын этого ни заслуживал, – и это возмущение может подпитывать горящий в Роджере огонь до конца его жизни.

* * *

Он горел – я чувствовала это на расстоянии многих месяцев и километров. Я много раз представляла себе, чем занимается Роджер, у меня это очень хорошо получается. Может, мне стоит стать писателем? Мне сложно передать, какой яркой и живой была картинка, насколько она была реальной. Я и раньше представляла себе события в мельчайших деталях, это не составляло мне труда, но как бы я ни была поглощена происходящим, все происходило внутри меня; я наблюдала за всем мысленным взором. Но в тот раз… Я будто находилась в камере Роджера. Я чувствовала исходивший от него запах перцового баллончика, смешавшийся с потом. Чувствовала резкий запах от чистящего средства, которым драили пол камеры, и вонь мочи. Слышала тяжелое дыхание Роджера, скрип его кроссовок по полу. Его мысли… Я не могла их слышать, но знала, какие мысли крутятся у него в голове, будто они были написаны у него на лбу. Я не была там в полной мере: я ощущала холодную твердость алтаря, – но это был не банальный сон.

* * *

Самодовольство Роджера, вызванное принятием своего гнева… Он наслаждается им, купается в нем: ныряет как можно глубже, а затем всплывает с ухмылкой на лице. Но этого недостаточно. После того, как их развели по камерам, они продолжали осыпать друг друга бранью, но состояла она из вариаций слова из трех букв и была слишком привычной, а потому служила лишь одной цели – выговориться. Что не мешало им нанизывать одно выражение на другое в различные и даже изобретательные комбинации, пока один из полицейских, слегка наклонив голову, не пригрозил им, что если они не прекратят свою перепалку, то он снова достанет перцовый баллончик. И это подействовало. Не отрывая взгляда от Теда, улегшегося на металлическую койку лицом к стене, Роджер прислушивается к эху взаимных оскорблений, думая о том, что их нельзя считать проклятиями. Нам внушили, что слова эти непристойны, а потому если слышишь или говоришь их, то урон невелик. Они ничего не значат, эти слова, они призваны лишь для того, чтобы предельно быстро оскорбить чувства других. Давайте посмотрим правде в глаза: когда вас в последний раз действительно задевала чья-то ругань? Разумеется, Роджер как от мухи отмахивается от потока непристойностей, высказанного Тедом, и, как он полагает, Тед тоже пропустил рой ругательств мимо ушей. Они не могли ранить Теда, а именно этого Роджер хочет больше всего на свете. Именно этого требует его гнев – так глубоко ранить сына, чтобы он не смог оправиться.

Был бы он чуть крепче, сломал бы Теду челюсть. Тогда бы Тед десять раз подумал перед тем, как заявляться к отцу в три часа ночи и болтать гадости. Но Роджер знает, что у него не хватит сил, и гнев от этого вспыхивает ярче. С точки зрения физиологии (совершенно не важно, какие термины рассматривать – сила, скорость, ловкость) у Теда есть все возможные преимущества, которые Роджер ощутил на себе. Судя по всему, после этой встречи убегать с поджатым хвостом предстоит ему, и подобная мысль совершенно невыносима.

Что возвращает Роджера к проклятиям: к словам, которые что-то да значат. Если Роджер и превосходит Теда в чем-либо, то, разумеется, в красноречии. Он составляет смертоносное по своей силе предложение так же быстро и оперативно, как Тед разбирает, чистит и собирает свой М4. У него, слава богу, есть достаточно материала, чтобы начать работать, но ему надо быть осторожным. Если он будет говорить слишком долго, то Тед успеет заскучать, и тогда все будет напрасно; или Тед начнет в ответ перечислять свои претензии; или рассмеется и уйдет. Роджер должен выразиться лаконично и решительно. Он должен нанести Теду резкий и сильный удар, загнать нож по самую рукоятку, провернуть и оставить его внутри, чтобы Теду самому пришлось извлекать его из своих кровоточащих кишок.

Слова Роджера из последнего ночного путешествия звенели у меня в ушах. «Нужны слова со смыслом. Острые. Как бритва. Колючие, с шипами, покрытыми медленно действующим ядом. Вот что тебе нужно». Тот образ, который возник у меня в голове, когда мы только ехали на мыс, – образ Роджера-дикаря, занятого вырезанием ножа из кости, – вернулся ко мне снова, на этот раз еще детальней, чем в предыдущий. Заостренным камнем он вытачивает острый нож из кости, затем принимается за что-то потоньше – тонкую палочку, похожую на иглу, а может, это тоже была кость, – чтобы выцарапать на ноже те же символы, что были вытатуированы у него на руках и на лице. Он собирается причинить Теду не только физическую боль, он хочет ранить его сущность, его душу – называй, как хочешь.

Когда он заканчивает свою работу, когда убеждается, что этих десяти предложений, этих ста четырнадцати слов, достаточно, их хватает для воплощения задуманного, Роджер закрывает глаза и начинает тихо повторять их вслух. Он испытывает свое оружие. Первые пять предложений – удар, резкий толчок чуть выше пупка. Передышка, затем пять следующих – провернуть нож: сначала направо, затем – налево, и с постоянным нажимом на рукоятку. Роджер видит, как Тед широко распахивает глаза от боли. Чувствует, как горячая кровь течет по пальцам. Он решает терпеливо выждать нужного момента, но его так и тянет выпалить свои предложения, свое проклятие, здесь и сейчас, чтобы вдоволь насладиться агонией Теда. Он открывает рот, но колеблется. Он слышит, как за дверью снуют полицейские. Что если, как только он начнет выносить свой мастерски выстроенный приговор, его прервет какой-нибудь подстриженный болван, сказав ему заткнуться? Он выставит себя полным посмешищем, а такого он позволить не может. Возможность представится сама собой, говорит себе он, надо только подождать.

С усердием монаха, читающего псалтырь, Роджер продолжает повторять свое проклятие. Раскаленное добела пламя продолжает капать с кончиков его пальцев и из макушки головы. Он сидит и вертит нож в своих огненных руках; огонь закаляет оружие, придает ему блеск. Наступает утро, и через маленькие окна под потолком в зону временного заключения льется алое золото рассвета. Воздух сверкает, как это бывает, когда его достигают первые лучи солнца, и сердце Роджера трепещет в предвкушении. И тут же испытывает боль – новую боль, вспыхнувшую в его груди и пробежавшую по левой руке. Слова проклятия вылетают у него из головы, разогнанные новой мыслью: инфаркт. Такого не может быть, думает он, и боль, словно в ответ, утихает.

Хорошо, думает он, возвращаясь к проклятию, а затем боль заявляет о себе во второй раз. Словно на грудь падает бетонный блок. Он охает от удивления: насыщенная боль вырывает его из пространства камеры. Он пытается схватиться за слова, за сто четырнадцать слов, за десять предложений. Его левая рука пульсирует, а грудь сжимается, но Роджер упрямо повторяет свое проклятие, настойчиво игнорируя голос в голове, который, надрываясь, зовет на помощь: ради бога, прямо за дверью стоит коп, а рядом с полицейским участком – пожарная станция, у них есть своя бригада скорой помощи, кричи! «Только не при нем», – шепчет он, стиснув от боли зубы. Он не хочет, чтобы Тед видел его слабость, не хочет, чтобы сын знал, что одержал такую значительную победу.

На лбу Роджера выступает пот. Челюсть слабнет и начинает трястись с каждой волной лихорадочной накрывающей его дрожи. Он цепляется за проклятие, повторяя его так быстро, что слова сливаются друг с другом, превращаясь в один длинный аккорд, прерываемый вздохом, когда боль сбрасывает на него очередной бетонный блок. Если бы не раздражение от перцового баллончика, слезы бы снова закапали из его глаз. Но они так и продолжают струиться по щекам, оставляя после себя горячие дорожки. Проклятие теряет весь свой смысл, трансформируется в набор полуслов, связанных друг с другом звуками и обрывками слогов. Роджер, тяжело дыша, смотрит на потолок, затем опускает взгляд…

И видит. Его сердце слишком занято болью, чтобы екнуть от испуга; легкие слишком напряжены, чтобы сделать резкий вдох; но его глаза широко распахиваются. Там, в углу, под высоким окном, из которого струится солнечный свет, куда отступили тени, – там он видит тень: густую, плотную. Слезы застилают глаза, и все, что он может различить – очертания ока, огромного ока, похожего на темное зеркало. А еще нечто похожее на толстые кольца, одно поверх другого. Его охватывает ощущение необъятности. Нет, он не может охватить всего этого взглядом; он не может узреть его во всей его полноте. Если бы на грудь не давили бетонные блоки, если бы руку не зажало в тиски, то он бы испытал настоящий ужас. Единственный страх, который может позволить боль, далек от сердца; он таится в голове, словно Роджер говорит себе: я должен бояться, потому что мне следует бояться – но страх этот не имеет на него никакого влияния. Роджер продолжает повторять проклятие; точнее, набор звуков, в который оно превратилось. Он не отводит глаз от существа в тени. Тени смахивают на окно. Нет, само существо и есть окно.

* * *

Я видела его. И чувствовала. Всем телом: нервные окончания вспыхнули как спичка, кожа натянулась, как будто на меня налетел порыв арктического воздуха. Нога взревела в очередном приступе боли. Схватившись за алтарь, вцепившись в него двумя руками, желая убедить себя, что увиденное нереально – будь то видение или галлюцинация, – я ощущала присутствие в углу камеры, чувствовала, как скребутся друг о друга его кольца, словно звук задевал мои нервы. До этого момента я воспринимала происходящее со мной как своего рода фильм, проигрывающийся в голове; продукт моего необычайно живого воображения. Но происходящее со мной не было воспоминанием. Оно было действительностью. Нет, я не вернулась в прошлое. Скорее, прошлое развертывалось передо мной в настоящем, если в этом, конечно, есть какой-то смысл. Мне казалось, что я давно перешла всякую черту разумного страха, исчерпала свою способность бояться, выжала из нее все, до последней капли. Но меня потряс ужас. Я больше не желала быть свидетелем этой сцены. И не расстроилась, если бы не добралась до сути. Я поднялась на ноги…

И оказалась в камере. Павильон растворился. Я начала лихорадочно оглядываться по сторонам. В камере напротив ко мне спиной лежал Тед. Виднелась дверь в полицейский участок.

– Помогите! – закричала я, – Пожалуйста, помогите!

Ничего не произошло. Тед не вскочил с койки. Ни один полицейский не распахнул дверь. Я повернулась к Роджеру и протянула к нему руки. Мои пальцы коснулись его плеча, но своим видом он никак не обозначил мое прикосновение.

– Роджер! – закричала я, – Роджер!

Он меня не слышал. Он продолжал вглядываться в фигуру в тени, прижав руку к груди.

– Тед! – закричала я, – Тед! Ты меня слышишь?

Тед шевельнулся. Я снова выкрикнула его имя. Он не ответил.

Все это время я чувствовала на себе пристальный взгляд из угла камеры. Осознав, что ни Роджер, ни Тед не слышат и не видят меня – что я, по сути, была призраком – я повернулась и посмотрела в угол. Во время поворота я увидела эту штуку краем глаза – сумасшедшие геометрические формы, плоскости под немыслимыми углами… Но потом все исчезло, и передо мной предстало око.

* * *

Эта тварь умеет говорить; казалось, ее шепот исходит из Роджера, исходит из самых его глубин, минуя боль, навалившуюся ему на грудь. Это не голос Роджера, не голос кого-либо из его друзей, но он кажется до ужаса знакомым. Я слышу, как он расползается по стенам камеры, и узнаю в нем голос, которым Роджер говорил во время последнего ночного путешествия в Доме Бельведера. Он говорит:

– Ты знаешь, о чем просишь.

Роджер понимает: речь идет о проклятии. Он кивает. Ответа не следует, и тогда он произносит:

– Да.

Если Тед и слышит, то не подает виду.

– Многое спросится, – отвечает голос. – Что ты можешь мне предложить?

– Чего ты хочешь? – Роджер с трудом выдавливает каждый слог.

– Крови, – доносится шепот. – Боли.

– Пожалуйста, – отвечает Роджер, поднимая правую руку над едва бьющимся сердцем, – хочешь боли – забирай.

Голос вздыхает, будто удовлетворен ответом. Тяжелые кольца со скрежетом двигаются по бетону. Око слегка покачивается.

– Славно, – вздыхает голос, – но этого недостаточно.

Перед глазами Роджера начинают бегать черные точки. В голове пусто. Он думает: «Что я творю? Мой сын… Что я творю? Что все это значит?» Несмотря на боль, сотрясающую его тело, на далекий страх существа на другой стороне комнаты, он отвечает не своим голосом, и голос его подобен реву горящего дома.

– Возмездие, – отвечает голос.

Роджер кивает – да, да, конечно, – и говорит:

– Все. Бери все, что угодно. Что угодно.

Дверь с лязгом распахивается, и помещение заливается еще большим количеством света, за которым следует полицейский, принесший Роджеру и Теду их символические завтраки. В одно мгновение солнечный свет смывает тени и все, что в них скрывалось.

* * *

Я была в павильоне, перед алтарем. Когда я увидела нависающий надо мной туман и проглядывающие сквозь него ряды скамеек, у меня подкосились ноги. Я приготовилась приземлиться на пятую точку, но удержалась. Коленки, не переставая, тряслись, и я стояла на месте, пытаясь удержать равновесие. Я смогла вырваться из видения, но не могла от него отделаться. Я знала, что случилось дальше: у меня остались воспоминания – прощальный подарок от существа в тени. С меня было достаточно. Сказать, что меня уже тошнило от этой истории, – ничего не сказать, но, пока я определяла степень тошноты, заключительная глава начала проигрываться перед моим взором сама по себе.

* * *

С исчезновением теней улеглась и боль в груди Роджера. Но когда он перестает ее ощущать, то осознает, как сильно полагался на нее. Он представляет себя накренившейся стеной, у которой снесли опору. Роджер падает на койку. Полицейский, отдав Теду чашку растворимого кофе и завернутый в термопленку пончик, поворачивается как раз в тот момент, когда Роджер начинает заваливаться.

– Эй, – говорит он, – у тебя там все в порядке?

Роджер не отвечает, и коп повторяет:

– Эй! Эй, дедуля. Ты в порядке?

«Дедуля» срабатывает, и Роджер приподнимается, оперевшись на локти.

– Я в порядке, спасибо, – отвечает он. Во рту пересохло. Он видит Теда за спиной полицейского; Тед на него не смотрит.

Роджер берет маленькую чашку горького кофе и пончик, который уже начал таять в руках копа, размазав шоколад по пластиковой обертке. У него давно не было такого завтрака, еще со времен студенчества; и пока он ест, он смотрит на Теда, который, расправившись с едой, сидит на койке и смотрит в потолок, намеренно не обращая внимания на отца. В груди – в месте, где недавно была боль, – Роджер чувствует пустоту. Он не может поверить, что она ушла, и на мгновение позволяет себе насладиться мыслью о том, что она не исчезла, а резко достигла крещендо и заставила его сердце остановиться, а все, что происходит сейчас, является последней фантазией мозга, пытающегося отгородиться от осознания собственной скорой кончины. «Фантазия, в которой я измазал все пальцы шоколадом?» – думает он.

Вытерев руки о койку, он вспоминает, кого ему напоминает услышанный голос. Дом. Ему в голову приходит безумная идея, что если бы Дом умел говорить, то говорил бы именно этим голосом. Удивительно. Он решает, что существо в тени – бредовая иллюзия, возникшая в результате агонии тела, необходимости в жажде мести. Конечно, он даже не представляет, что уготовил Теду. Он подвергает сто четырнадцать слов критическому анализу: да, он не добавил ничего лишнего, но все еще не считает, что совершает акт возмездия. Он уверяет себя, что восстанавливает справедливость, что наконец-таки подает блюдо, которое должно было стоять на столе еще лет десять назад. Внезапно осознание своей смертной природы не может заставить Роджера пересмотреть это решение. Более того, оно только обостряет желание ранить Теда, причинить ему боль, пока есть силы.

Все следующее утро Роджер держит свои слова, свое оружие наготове и ждет подходящего момента. Но он не наступает, когда коп возвращается за ним и за Тедом и выводит их в наручниках из камеры, когда ведет через участок на улицу, когда приводит в Ратушу на судебное заседание. Не наступает он и тогда, когда я встаю и произношу свою речь в защиту сына и отца. Затем судья читает ему и Теду лекцию, но момента все нет. И когда мы идем по парковке, Роджер начинает задаваться вопросом, наступит ли этот подходящий момент вообще, или же момент успел представиться, а он его пропустил.

На полпути к машине он видит идущего к нам Теда. Лицо Теда, удовлетворенно отмечает Роджер, тоже покрыто синяками, а выражение гнева сменилось чем-то другим, похожим на неохотное уважение. Тед дал слабину. Он совершенно беззащитен. Роджер, сделав вид, что не заметил его, продолжает идти к машине. Он чувствует руку Теда на своем плече. Он слышит, как Тед говорит: «Подожди» – и Роджер узнает этот тон; он означает: да, признаюсь, я облажался. Вот его шанс. «Убери руку», – отвечает Роджер таким безжалостным голосом, что удивляется сам. Рука Теда слетает с плеча, и Роджер наносит удар.

* * *

Ноги уверенно стояли на земле, и я рискнула сделать шаг, второй третий – к алтарю; и оперлась на него. Я взглянула на входы в павильон – по крайней мере, туда, где они должны были располагаться. И в белизне тумане могла рассмотреть на их месте только белые пятна.

* * *

Пятнадцать-двадцать секунд, которые понадобились Роджеру, чтобы высказать подготовленную речь до конца, мы стояли друг напротив друга, как будто вели вполне цивилизованный разговор. Со стороны могло показаться, что Роджер болтает о погоде. Хотя, наверное, было не очень похоже, потому что он разговаривал с Тедом, но не смотрел в его сторону – и все же любой случайный свидетель нашего разговора не смог бы догадаться о разворачивающихся на парковке событиях. Чтобы ты понял эмоциональный размах поступка Роджера, я немного сменю фокус. Представь эту сцену с точки зрения телодвижений. Когда Тед хватает Роджера за плечо, другая рука Роджера хватает руку Теда. Нож – заостренный кусок кости с нацарапанными непонятными символами, – нож оказывается в руке Роджера прежде, чем я или Тед успеваем заметить. Я поднимаю руку и открываю рот, чтобы остановить его, но Роджер ударяет меня в живот, именно туда, где в темноте зарождается то, что могло было быть нашим ребенком. Как только я чувствую ледяное лезвие ножа, Роджер вынимает его и поворачивает на себя, вонзая окровавленным острием в грудь, сместив с центра, чтобы не задеть грудину. Его рука, вцепившаяся в Теда, начинает разжиматься, когда он хрипит от боли, но у Теда нет шансов сбежать. Он застыл в неверии. Вырывая из груди нож, Роджер поворачивается и, притягивая Теда поближе, всаживает нож в живот, направив его острием вверх. Рефлексы Теда, наконец, срабатывают, но уже слишком поздно. Нож проткнул его, и Роджер, навалившись всем телом, поворачивает его сначала вправо, затем влево, а затем отпускает. Одной рукой щупая рукоятку, торчащую из живота, другой сжимая плечо Роджера, Тед падает на колени. Он не смотрит на Роджера, когда заваливается на бок. Пьяно покачиваясь, Роджер смотрит на лежащего на земле сына с торжествующей улыбкой – и падает, обрушивается, словно обветшалое здание. Наконец я осторожно опускаюсь на землю и кладу голову на асфальт. Если смотреть сверху, наши тела образуют кровавый треугольник.

* * *

Знаю, знаю. С таким описанием похоже на кульминацию какой-нибудь елизаветинской трагедии мести. Океаны крови, все умирают, и тут входит Фортинбас и пытается навести порядок. В некотором смысле, такой вычурный сценарий может объяснить произошедшее на стоянке лучше, чем мой пересказ слов Роджера. Рискну показаться извращенной, но я почти жалею, что все случилось не так, как в моей кровавой сцене. Потому что тогда бы с самого начала нам все было понятно – конечно, если кто-нибудь из нас остался в живых.

Туман одарил меня… Это можно описать словом «откровение». Оно было почти неуловимым и зависело от степени понимания ситуации. Роджер, понятное дело, был зол на Теда, но я неправильно оценила масштаб его злости. Трудно было не думать о его историях о детстве, наполненных подавленной яростью. Роджер не смог перерасти того озлобленного маленького мальчика. Поэтому он делился воспоминаниями со мной – он пытался объясниться перед самим собой. Он пытался выкинуть из головы заключенный с тварью в темноте пакт, и у него это первое время получалось, но, в перспективе, ему бы не удалось избежать последствий. Он старался объяснить, почему подверг этому всех нас – Теда, меня, самого себя. Он старался объяснить, почему пожертвовал нашим ребенком.

Потому что именно это он и сделал. Пообещав явившейся в темноте камеры твари заплатить любую цену за свою просьбу, он позволил ей распороть мою утробу. Моя рука скользнула по животу. Не нужно волшебных порталов, чтобы снова оказаться в больничной палате, вернуться к холодному кафелю под щекой, к запаху крови, наполнявшему мои ноздри. Туман в павильоне стал таким густым, что крыша над головой и входные проемы скрылись из виду. Единственное, что я могла видеть, – два первых ряда скамеек прямо перед собой, но даже они теряли очертания. Туман заползал на алтарь, клубился вокруг бедер и низвергался через край алтаря словно в замедленной съемке. Чувство, которое я испытала, наблюдая за сделкой Роджера, отступало, но кожей я ощущала легкое покалывание. Туман окутывал мои ноги, карабкался по груди и рукам. Ряды скамеек теперь казались нечеткими прямоугольниками. Я больше не хотела оставаться в том месте, но еще меньше хотела бродить снаружи. Я вполне резонно опасалась того, что не буду видеть, куда иду, и не совсем резонно – что могу кого-то встретить. Хотя о чем это я. Учитывая все обстоятельства, мое беспокойство о снующих в тумане сущностях было настолько же обоснованным, как и беспокойство о том, что я могу покатиться со ступеней кубарем вниз.

Да, что бы ни рыскало в тумане, оно могло без особых затруднений отыскать меня, если бы я оставалась на одном и том же месте. Разве моей предыдущей стратегией не было постоянное движение? Да, но любые передвижения не представлялись возможными. Я была парализована – не в буквальном смысле – от одной мысли, что мне придется куда-то идти, понимаешь? Да, я знала, что если на меня что-то набросится из тумана, то я, подобно испуганной главной героине, закричу и побегу меж рядов, да еще и обязательно запнусь и упаду несколько раз. Но пока такого не произошло, пока Тед или та штука из камеры Роджера меня не отыскали, я оставалась у алтаря. И плевать я хотела, что не видно скамеек. И что мои поднятые в воздух руки казались размытыми, призрачными. Я закрыла глаза, чтобы не видеть окружавшей меня белизны. На секунду мне показалось, что я вернулась в Дом Бельведера. Нет, не было никаких странных ощущений. По крайней мере, не таких конкретных. Была… Уверенность, что стоит мне открыть глаза, и я увижу гостиную, окна которой выходят на Фаундерс-стрит.

Я не удивилась, когда почувствовала прикосновение руки. Я должна была удивиться, но в голове всего лишь пронеслось: «Ну конечно». А затем голос Роджера сказал:

– Вероника.

* * *

Я открыла глаза и увидела его: он держал меня за руку, будто боялся, что я снова убегу. Я видела его с невероятной отчетливостью. Получается, туман был не таким уж и густым. Он изучающе и обеспокоенно смотрел на меня, слегка приподняв брови и приоткрыв рот.

– Дорогая, – спросил он, – с тобой все в порядке?

А что еще он мог спросить? И все же я чуть не расхохоталась. Человек, который заключил договор с – я даже не знаю, с чем, – который пожертвовал жизнью одного ребенка, чтобы отомстить другому и приговорить его к вечному аду, – и этот человек, за которого я вышла замуж, спрашивал, все ли со мной в порядке? Он добавил:

– Все хорошо, любимая, я здесь. Все хорошо.

И я чуть не сорвалась. Он стоял передо мной, чуть склонившись… Я не боялась его – может, должна была, но тогда я больше боялась за него. За нас.

Боялась, а еще была очень, очень и очень зла. Моя левая рука – он держал правую – затряслась, и мне стоило огромных усилий не дать себе взмахнуть ею и ударить его. Не как в закусочной – безумно, импульсивно. Я хотела врезать ему со всей силы; так, чтобы его голова отлетела назад. Ужас, с бешеной скоростью разраставшийся во мне с нашего обеда в закусочной и карусели, был испепелен ослепляющей люминесцентной вспышкой. Я преисполнилась желанием не просто шлепнуть его, а нанести удары один за другим, стукнуть его, залепить пощечину, пнуть ногой, избить его до синяков, крови и переломов. Я хотела накричать на него, сказать ему, каким же идиотом он был, спросить, понимает ли он, что натворил, во что нам обошелся и до сих пор обходится его маленький трюк в камере. По меньшей мере, я хотела сказать ему, чтобы он убрал свою проклятую руку.

– Вероника? – спросил Роджер, и я знала, что не буду на него кричать и не буду его бить. Отчасти из-за беспокойства, проскользнувшего в его голосе; отчасти потому, что без него я не могла выбраться с этого острова. Я ответила:

– Я слышу тебя, Роджер.

– Слава богу, – выдохнул он и отпустил руку, чтобы в следующее мгновение заключить меня в объятия. Я не стала противиться и даже похлопала его по спине.

– Я так волновался за тебя, – произнес он, обнимая меня. – Мы разговаривали, а в следующее мгновение ты уже исчезла. Я не понимал, что случилось. Я искал тебя по всей улице. Заходил в каждый магазин. Но никто тебя не видел. Я помню коттеджи, которые тебе очень понравились, и решил сходить к ним. Чуть было не прошел мимо. Когда заглянул внутрь, то едва различил тебя в тумане.

– Ты нашел меня.

– Ты в порядке? – спросил Роджер, отстранившись от меня, не убирая рук. – На тебе другая одежда…

– Я купила новую, – ответила я. – Моя вся промокла.

– Дорогая… Ты же понимаешь… Я сделал это… Я должен был…

– Все хорошо, Роджер. Давай выбираться отсюда.

* * *

Так мы и сделали. Примерно через час наш великий побег на Мартас-Винъярд подошел к концу, и мы сели на паром обратно в Вудсхол. По дороге на автобусную остановку мы прошли мимо непримечательного двухэтажного дома с черной отделкой и ведущей к нему кирпичной дорожкой, по бокам которой цвели ярко-желтые и пурпурные полевые цветы. При виде этого дома что-то зашевелилось в моей памяти, но я была определенно настроена на то, чтобы поскорее убраться с этого острова, а не разглядывать причудливые дома. А вот Роджер остановился.

– Что? – воскликнула я. – Что такое?

– Ничего, – ответил он. – Ты не узнаешь это место?

– Нет, – сначала сказала я, и тут же вспомнила. – О.

Мы стояли у гостиницы, в которой остановились в прошлую поездку. Счастливое было время.

– Может, спросим, есть ли у них свободные комнаты?

– Что? – Я повернулась к нему. Он не шутил. С учетом всех событий того дня он мог быть немного не в себе, но по лицу было видно, что он говорит серьезно. Если бы я хотела остаться на острове на ночь, он не стал бы возражать. Я вспомнила, как пыталась придумать различные уловки, лишь бы остаться на острове чуть дольше, и в очередной раз горький смех заклокотал у меня в груди. Роджер хотел остаться на ночь, потому что думал, что сможет увидеть Теда. Он ничего не говорил по этому поводу, пока мы шли из павильона по лабиринту пряничных домиков к остановке, но эта мысль чуть ли не летала у него над головой. Конечно, он не знал всех подробностей произошедшего со мной, но не сомневался, что все это было связано с Тедом.

К счастью для меня, на доске в конце дорожки висела табличка «Свободных мест нет». Я указала на нее Роджеру, и его лицо вытянулось, чтобы в ту же секунду принять свое обычное выражение, и он сказал:

– Если хочешь, мы можем найти другой…

– Не хочу, – ответила я. – Я хочу домой, в Уэллфлит.

В течение двух секунд я наблюдала, как Роджера раздирали внутренние противоречия. Стоило ли настаивать на ночевке? Раз уж на то пошло, я была готова уехать без него. У меня были свои ключи от машины; ключи от Дома на Мысе тоже были у меня. А он пусть бы оставался на острове сколько душе угодно. Но по истечении двух секунд он виновато улыбнулся и сказал:

– Поехали домой.

* * *

Паром отчаливал от Винъярда, и Роджер провожал его взглядом – или то место, где он должен был остаться; туман еще не успел рассеяться, – и он что-то произнес, но слишком тихо, чтобы я могла разобрать. Мы вернулись в пассажирский салон; я взяла чашку чая, перед Роджером стояла банка колы.

– Что? – спросила я.

– Да так, задумался, – ответил он, – вспомнил пару строчек из Теннисона.

– Да?

Я ненавижу Теннисона. Талантливый, но бестолковый поэт.

– Да, заключительные строки «Улисса». Полагаю, ты читала его.

– Имею представление.

– В самом конце, когда пожилой Улисс пытается убедить своих последователей пуститься в последнее плавание в поисках нового мира, он перечисляет все то, с чем им придется столкнуться в своем путешествии.

Быть может, пропасть моря нас проглотит,

Быть может, к Островам дойдем Счастливым,

Увидим там великого Ахилла,

Которого мы знали.

Роджер пожал плечами:

– Вот и все.

Не все. Это была загадка, и разгадать ее не составило труда. Роджер боялся, что мы покидаем Счастливый Остров, оставляя Ахилла блуждать в тумане. Он искал утешения, ждал, что я потянусь к нему, возьму его за руку и скажу, что все хорошо. Но вместо этого я сказала:

– Не понимаю, чем тебе так нравится Теннисон. Боже. Полный шума и ярости, но ничего не значащий.[8]

Какое бы беспокойство не занимало мысли Роджера, он не собирался оставлять без ответа столь неприкрыто наглую атаку на одного из его любимых поэтов. На что я и рассчитывала. Я хотела поссориться. И мы ссорились, ссорились с жаром до конца поездки: Роджер приводил примеры глубины и гения произведений Теннисона, которые я отвергала, отмечая их несерьезность и надуманность. Как же замечательно было выпустить пар! Я совершенно не хотела спорить о творческом наследии Теннисона – нравился ему этот паршивый поэт, ну и пусть – я хотела поговорить с ним о том, что он натворил в камере. Но не могла. Да, я ужасно злилась, и с большим удовольствием накричала бы на него, но в перспективе мне все равно бы пришлось серьезно обсудить с ним то, что он наделал, а это было бы невозможно, если бы мы разругались тогда, на пароме. Потому мы обсуждали достоинства и недостатки творчества второсортного поэта.

* * *

Аргументы исчерпали себя к тому времени, как мы выкатили на 6-е шоссе. Роджер молча дулся, и меня это устраивало. Мой собственный гнев утих на время, и в тишине автомобиля я смогла спокойно обдумать произошедшее на Винъярде. Я размышляла о фигуре, которую мельком увидела в зеркале на карусели. Без сомнения, это был Тед. Он был причиной моей… Дезориентации. Но почему? Почему он решил снова явиться ко мне в закусочной? (Нет, я не думала об увиденном.) Чтобы напугать? Что же, у него получилось. Конечно, это могло стоять за событиями прошедшего дня; и все же, если единственной целью Теда был мой испуг, то методы он выбрал довольно причудливые. А что насчет той штуки в камере Роджера? Которая разговаривала голосом, который, казалось, исходил из самых глубин души Роджера, который напоминал мне о Доме? Что насчет этой штуки, которая предложила исполнить его проклятие в обмен на… Как там она сказала? «Кровь и боль»?

Мы подъезжали к развязке на Орлеан. Я предложила Роджеру туда заехать.

– Зачем? – спросил он.

– Хочу чего-нибудь выпить.

Он что-то пробурчал в ответ, но повернул направо.

В винном магазине я купила бутылку красного вина, две бутылки односолодового виски и банку содовой. Виски пил Роджер; мне виски напоминал микстуру. Я хотела с ним поговорить, а алкоголь развяжет ему язык, и я посчитала, что парочки стаканов виски с содовой и вина, которого мы выпьем за ужином, должно хватить.

Всю оставшуюся дорогу до Уэллфлита я думала о той штуке в углу. Как только я увидела ее… Как это назвать? Видение? Очень яркое видение. Как только я заметила эту штуку среди теней, мои нервы заискрились. Значит, эта штука и есть Дом? Или Дом был… Или Дом похож на эту штуку? То, что Дом и эта штука не имели никакой связи, казалось маловероятным. И не была ли она причиной произошедшей с нами Странности? Откуда она взялась? На мгновение я представила, как группка студентов в шестидесятых играет с доской для спиритических сеансов и тем самым открывает дверь, которая должна была быть закрыта, а затем еще и включают свет переключателем, который никогда не следовало нажимать.

Нет. Был еще Томас Бельведер и его серия «Мрачное празднество», на картинах которой – я была почти уверена – была запечатлена странность, которую он пережил в то лето, когда жил в Доме. На это намекало письмо Виолы Бельведер. Странные события начинались с Томаса, но, возможно, случались и раньше – и, признаться, я была этому совсем не удивлена. Когда попадаешь в такое положение, любое подходящее объяснение кажется победой.

То есть этот Дом… В нем были привидения? С Домом что-то не так? Будем говорить, что с ним что-то не так. С Домом было что-то не так уже по меньшей мере полвека. Но не все жильцы оказались такими везучими, как мы. Доктор Салливан не заметила ничего необычного. И, раз такое дело, ничего необычного не отметили ни Роджер, ни Джоан, ни Тед за все время проживания. Получалось, что с Домом иногда было что-то не так. Он следовал какому-то оккультному расписанию, просыпался по огромному будильнику каждые пятьдесят лет – из чего следовал закономерный вопрос: кто заводил этот будильник?

Впереди показался поворот к Дому на Мысе. Роджер резко свернул на подъездную дорожку, демонстрируя свое недовольство: рванул вбок и зигзагами поехал к дому; гравий со свистом вылетал из-под колес. Я промолчала, и он, должно быть, воспринял это как молчаливый вызов в ответ на выходку, но, если честно, я просто задумалась о Доме. Машина остановилась, и я повернулась к нему и сказала:

– В морозилке есть мясо. Может, сделаешь его на гриле?

– Почему бы и нет, – ответил Роджер с напускным безразличием. Но меня не проведешь. Я видела, как он встрепенулся от одного только слова «гриль». Есть лишь один гендерный стереотип, с которым я согласна: позволь мужчине поджарить сырое мясо на огне, и он будет доволен, как слон. Должно быть, от этого они чувствуют себя настоящими охотниками, которые зажаривают на костре мясо мастодонта. Это к разговору об атавизмах.

Пока Роджер высыпал свежий уголь на гриль и пропитывал его жидкостью для розжига – и не важно, что уголь был уже пропитан; если огонь не угрожал спалить брови, Роджеру этого было недостаточно – пока разжигал гриль и готовил мясо, натирая его смесью из молотого перца, сухой горчицы и измельченного чеснока, я накрыла на стол и начала строгать салат. Покончив с салатом, я откупорила бутылку красного вина и налила в бокал Роджера вполне солидную порцию, себе же плеснула поскромнее. Я хотела достать бокал побольше – и с удовольствием бы пропустила ужин и сразу перешла к алкоголю, – но мне нужна была ясная голова. Я сунула Роджеру бокал в руки, когда он зашел в дом в поисках щипцов и вилки. Он забрал его с собой, поставил рядом с тарелкой со стейками на столик во дворе и ждал, когда утихнет адское пламя и нагреются угли.

Я взяла бокал, прошла в гостиную и встала у окна, разглядывая кладбище. Вино было крепким, острым, и после каждого глотка хотелось щелкнуть языком. К такому вкусу надо привыкнуть, но я оценила его крепость. Наш Дом был опасным. Или больным. Могут ли дома болеть? Не буквально – это метафора, – а в метафизическом смысле. Мог ли Дом обернуться против самого себя? Или он привлек внимание какой-то… Заразы? Опухоль? Существо в углу просило крови и боли. Сколько боли испытал Дом, пока в нем жили Роджер, Джоан и Тед? На первый взгляд, ничего необычного. В браке у Роджера и Джоан, как и у всех, были свои взлеты и падения, как и в их отношениях с сыном. Но потом все пошло наперекосяк. Джоан закрутила роман с профессором антропологии. Тед вступил в экзистенциальную фазу подросткового возраста и начал бунт. Роджер все больше отдалялся от них. Все отношения под этой крышей начали тлеть. И в этом не было ничего необычного – многие семьи проходят и не через такое, – только вот в Доме Бельведера боль подпитывала нечто, что могло оказаться самим Домом; или скрывалось в Доме, как собака под столом, ждущая объедки.

Я выпила еще вина – сделала большой глоток, – и в глазах защипало. Я вернулась на кухню и из окна увидела, что Роджер, держа в одной руке бокал, переворачивал стейк другой. Он плеснул немного вина на мясо: огонь подпрыгнул, чтобы слизнуть его. Почему эта штука явилась Роджеру? Потому что она нашла человека, у которого ей было чем поживиться, после всего того, что ей удавалось урвать. Как будто вместо собачьего корма ей внезапно предложили обед из семи блюд в ресторане «Канал Хауз». Да, я про проклятие. Роджер сделал… Он отдал Теда этой штуке. Я не могла сказать, осознавал ли он свои действия… Да, он хотел отомстить Теду, но вряд ли его желание могло зайти так далеко, вряд ли он мог в отместку устроить сыну персональный ад. Получается, эта штука забрала и моего ребенка? Откуда я могла это знать? Я ни разу не сомневалась, что мой выкидыш был частью той цены, которую Роджер заплатил за проклятие, но если проклятие не распространялось на моего ребенка, могла ли эта штука его принять? Трудно поверить, что кучка клеток, называемая зародышем, могла удовлетворить аппетит этого существа. Но как знать.

Роджер воткнул вилку в стейк и поднял его, чтобы проверить готовность. Еще немного. Он вернул кусок на гриль и в тот же момент словил мой взгляд. Он поднял бокал – попытка перемирия, если не извинение, – и я, не задумываясь, повторила жест. Он улыбнулся. Мой бокал был уже пуст. Я даже не заметила, как осушила его. Мне стоило притормозить, а не то уснула бы еще до начала трапезы. Я сполоснула бокал и налила себе воды.

Я знала, что многое из того, что крутилось в моей голове, было одной большой и безумной гипотезой. Но она представлялась мне логичной. Она вбирала в себя все произошедшее и объединяла его в связную картину. Во время нашей беседы доктор Хокинс сказала: «Мы постоянно предлагаем себе такую интерпретацию событий, которая приводит их в соответствие с нашей жизнью». В то время я посчитала ее заявление очередной банальностью, но все последующие недели оно не выходило у меня из головы. В этом ведь и суть психоанализа, разве нет? Вместо того, чтобы называть это «лечением беседой», надо было назвать «лечение историями». Диккенс пытался излечить травмы своего детства и неоднозначность взрослых лет, раз за разом воплощая их в тексте. Готорн старался оправдаться перед самим собой за свое пуританское наследие, сочиняя одну историю за другой. Когда с тобой что-то случается и ты не в силах с этим справиться, то сочиняешь историю, чтобы объяснить случившееся, если не обуздать его. К моей ситуации это было не совсем применимо: обычно для людей истории пишет Энн Тайлер[9], мне же в авторы досталась Энн Райс[10].

И эта история совсем не идеальна. В ней было много чего, что не соответствовало моей жизни – или пока не соответствовало, тут уж как посмотреть. Все… многое из того, через что я прошла, не вписывалось в гипотезу. Призрак Теда в закусочной на Винъярде – да, я верила, что он явился, чтобы напугать меня. Но мои ощущения в Доме, видение ночного пейзажа за окном кухни? Да, они были странными, сбивали с толку. Можно сказать, они доставили мне большое неудобство, которым с радостью поживилась эта штука в углу, но такими ли были мотивы, если у этих событий вообще имелись мотивы, если они не были случайными происшествиями. Объяснить ночные хождения Роджера я могла и без гипотез – чувства вины у него навалом. Но оно не могло объяснить, почему он так странно смотрел на одну и ту же карту на втором этапе своего путешествия; на эту смесь географии, истории, физики и старого зеркала для бритья, подмигивающего из самого центра.

Самое главное: история, которую я выдумала, не могла объяснить, почему только на мою долю выпадают всевозможные странности, а Роджер постоянно выходит сухим из воды. Не было никаких сомнений, что где-то глубоко внутри он ужасался тому, что совершил. По-другому и быть не могло. Может, той штуке хватило и этого. Хотя если подумать, то, позволив Роджеру увидеть, что он сделал с Тедом, она бы только усилила его страдания, а сама бы получила блюдо большего размера. Да, Роджер утверждал, что видел в коридоре силуэт – силуэт, как он считал, Теда. Картина, конечно, не самая приятная, но она и в сравнение не идет с крупным планом, который достался мне. Или эта штука наградила Роджера за то, что он решился произнести проклятие? Маловероятно. И это еще мягко сказано.

* * *

Раздвижная дверь скрипнула, и Роджер объявил:

– Ужин готов.

Я достала из холодильника салат и выплеснула в раковину воду из бокала. Я села за стол, и Роджер налил мне вина. Я подняла бокал и сказала:

– За Теннисона.

Роджер усмехнулся и ответил:

– За дерзость юности.

Стейк был средней прожарки – чуть сыроватый на мой вкус, чуть недожаренный, по мнению Роджера. И все же мясо было вкусным, а хрустящий салат из зелени хорошо его дополнял. Мы ели и болтали о Доме на Мысе. Роджер допил второй бокал. Я налила ему третий. На его щеках уже разливался румянец.

– А ты? – спросил он, указав вилкой на мой стакан, который стоял почти нетронутым.

– Мне хватит, не волнуйся.

К концу ужина Роджер опрокинул четыре с половиной бокала вина против двух моих. Его лицо порозовело, но речь была четкой и связной. Он так и порывался спросить меня о произошедшем на Винъярде, но решил подождать. Уверена, он боялся, что я снова устрою истерику и в этот раз у него под рукой не будет колы. Мы убрали со стола, помыли и высушили посуду, перебросились парочкой бессмысленных фраз, и я потянулась к пакету с двумя бутылками «Гленкинчи», стоявшими на холодильнике. Роджер не знал, что я купила виски, и потому вытаращил глаза, когда я достала первую бутылку, а затем и вторую.

– Это что такое? – подняв бутылки, спросил он, не в силах сдержать улыбку. – Ты же никогда не пила виски.

– После такого дня, – ответила я, – мне нужно что-то покрепче вина. Приготовишь нам по стаканчику?

– С удовольствием. У нас есть сода?

– В холодильнике.

– Замечательно, – сказал Роджер. – Ты все продумала.

«Не все, – думала я, пока он искал стаканы. – Я все еще не знаю, почему твой сын разошелся не на шутку в своих издевательствах надо мной, почему задействовал для меня кучу спецэффектов, а ты отделался лишь голосом, крикнувшим в толпе твое имя». Роджер откупорил виски, открутил крышку с содовой и смешал их, в пропорции, явно отдающей предпочтение алкоголю – чтобы развязать мне язык, вдруг осознала я. Какая ирония. Он передал мне стакан с медовой жидкостью, в которой кружились пузырьки, и сказал:

– За что будем пить?

– Был Теннисон, – ответила я, – кому еще из поэтов ты бы хотел отдать честь?

– Очень смешно.

Я подумывала выпить за честность, необходимую для успешного брака, но не хотела раскрывать свои карты заранее. Роджер решил проблему, предложив:

– За прекрасный и мастерски приготовленный ужин.

Я сделала глоток. Виски был таким же терпким, как и всегда, а с добавленной содой он был похож на газированный сироп. Тем не менее я улыбнулась, чтобы оправдать покупку бутылки за тридцать долларов.

– Почему бы нам не посидеть снаружи? – спросил Роджер. – Полагаю, комаров еще нет.

– Прекрасно, – ответила я. – Ты берешь виски, я – соду, и тогда нам не придется бегать на кухню каждые пять минут.

– Какой великий поворот мысли, – Роджер взял бутылку за горлышко и направился к столику на заднем дворе.

Вечер был приятным: солнце сияло за верхушками деревьев, начав свое последнее погружение, а теплый воздух пах океаном. Мы поставили бутылки на стол и уселись. Роджер глубоко вздохнул и сказал:

– Должен признаться, я влюблен в морской воздух. Он словно вдыхает в тебя жизнь, не находишь?

– Ммм.

Он сделал глоток. Вот оно, подумала я, и он сказал:

– Недавно… Только что, когда я спросил, почему ты купила две бутылки «Гленкинчи», ты упомянула события прошедшего дня.

– Ага.

– Хорошо. Я не хочу никоим образом давить на тебя, но я хочу тебя кое о чем спросить. Если ты не хочешь говорить о том, что случилось на Винъярде… Если ты не готова, или никогда не будешь готова – то я пойму. В ином случае…

– Я увидела Теда.

Роджер резко втянул воздух. Произнесенные слова нависли над нами, я почти могла их видеть.

– Ты видела его?

– Да.

– Где? На карусели? В закусочной?

– И там и там. Я мельком увидела на карусели за своей спиной – видела его отражение, – а в закусочной столкнулась с ним лицом к лицу. Наша встреча длилась секунду, а то и меньше. Но это был Тед.

– Господи, – произнес Роджер. – Я знал… Я чувствовал: ты что-то видела.

Он залпом допил виски и налил из бутылки вторую порцию, не разбавляя содой. Выпив половину, он закашлялся и продолжил:

– Судя по твоей реакции, встреча была не из приятных.

– Естественно.

– Мы можем об этом поговорить?

– Он… – я замолчала. – Ему очень плохо, Роджер.

– Что ты имеешь в виду?

– Тед, он… другой. Он изменился.

– Как именно?

– Мне сложно описать словами. Я даже не помню, как именно он выглядел. И вспоминать не хочу. Он… На него страшно смотреть. Прости, я не смогу его тебе описать.

– Я не понимаю. Он сильно обезображен? Он ранен?

– Нет, не совсем. То есть он ранен, поэтому он и выглядел, как…

– Как кто?

– Как нечеловек.

– Нечеловек. И ты уверена, что это был Тед?

– Да. Я видела… Сначала я увидела его обычное лицо, а потом увидела, что с ним стало.

Становилось все сложнее прогонять воспоминания о нашей личной встрече с Тедом, даже когда я поняла, что они частично… Не забылись, нет. Было ощущение, что они не успели усвоиться, будто мой разум не был снабжен подходящей системой, которая бы удерживала каждую деталь увиденного. Но и того, что я помнила, было достаточно, чтобы я снова испытала шок.

– Стало, – повторил Роджер, прикидываясь глупым.

– Его глаза превратились в стекло, – сказала я. – Или что-то вроде стекла. Он не мог их закрыть. Кожа вокруг глаз… Натянута, растерзана. Его терзают. Он страдает.

Я сделала глоток.

– Нет, – сказал Роджер.

– Да.

– Нет. Прости, я понимаю, что ты увидела что-то поистине ужасающее, но это был не Тед. Ты ошиблась, – его губы дрожали.

– Роджер…

– Я пойду прогуляюсь, – сказал он, вскочив со стула. Он взял с собой бутылку виски, оставив соду на столе, и быстро зашагал прочь. Я поднялась со стаканом в руке и бросилась за ним.

* * *

Он обошел дом и двинулся по подъездной дорожке, едва не упав, когда запнулся о кучу песка под ногами. Он начал размахивать руками и удержал равновесие, а затем продолжил свой путь. В конце дорожки он остановился и начал вертеть головой, что сыграло мне на руку: я почти его нагнала, но он вдруг резко повернул налево и направился к кладбищу. Я крикнула: «Роджер! Роджер, стой!» Услышав свое имя, он дернул головой, но не остановился. И зашагал прямо через кладбище. Дойдя до конца, он повернул направо и начал обходить его. Как бестолковая собачонка я бежала за ним все это время, не обращая внимания на ожог на ноге, который после первого круга разрывало от боли. Мне стоило вернуться в дом, сесть и ждать его возвращения, но я боялась, что он убежит с кладбища в соседний лес, и тогда я не смогу его найти. Мы обошли кладбище три раза, пока Роджер не остановился, чтобы отдышаться, и ждал, пока я его не нагоню.

– Это был не Тед, – сказал он, когда я поравнялась с ним. – Это был не мой мальчик.

– Это проклятие, – сказала я, пытаясь перевести дыхание. – Из-за того, что ты сказал ему в вашу последнюю встречу.

– Что?

– На стоянке перед Ратушей, – объяснила я, – ты проклял Теда. Разве не помнишь? Ты отрекся от него: «Я отрекаюсь от тебя; я отказываюсь от тебя».

– Не говори глупостей, – отмахнулся Роджер, но глаза его сверкнули.

– Ты наложил на него проклятие, и оно сработало.

И тут на меня снизошло прозрение.

– Вот почему он не мучает тебя. Не напрямую. Ты оборвал все нити, связывающие вас, ты навсегда вычеркнул его из своей жизни. Он не может связаться с тобой так, как он делает это со мной, потому что дверь к тебе закрыта.

– Это просто смешно, – сказал Роджер. – Ты закончила?

– Роджер, – сказала я, – Я знаю, что случилось в камере. Я знаю о сделке.

Лицо Роджера, порозовевшее от алкоголя и марафона на кладбище, побагровело, и на нем вспыхнули страх, стыд и гнев.

– Сделка?

– С той штукой в углу. С оком в тени.

– Боюсь, я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.

– Оно предложило исполнить проклятие, которое ты придумал для Теда, заставить его сработать.

– Ты серьезно? – воскликнул Роджер и предпринял тщетную попытку улыбнуться. Зрелище было отвратительным.

– Ты спросил, чего оно хочет. И оно ответило: «Крови и боли».

Роджер вздрогнул, услышав мои последние слова, и никаких сомнений относительно увиденного у меня не осталось. Он сказал:

– Значит, ты утверждаешь, что, пока я был в камере полицейского участка, я заключил сделку с дьяволом?

– Я знаю, что ты совершил сделку, – ответила я. – А вот с кем или чем – этого я не могу сказать.

– Вот оно что. И договор я подписал кровью, продав свою бессмертную душу.

– Ты предложил свой инфаркт, который начался уже тогда. Но этого было недостаточно, и тогда ты согласился отдать все, что мог. Все, включая ребенка, которого я вынашивала. И оно забрало его. Ты предложил Теда, и ту штуку это позабавило.

– Так вот в чем дело? Ты считаешь, что в выкидыше виноват я?

– Дело не в этом, Роджер.

– Я бы так не сказал. Вполне очевидно, что потеря ребенка повлияла на тебя намного сильнее, чем я предполагал, в результате чего ты выдумала целую историю, чтобы выставить меня виноватым. Я и не знал, что ты так переживала.

– Речь сейчас не обо мне, – сказала я. – А о том, как в тюремной камере ты все, что только можно, променял на шанс отомстить.

– Я и понятия не имел, как глубоко сидит твоя обида.

– Перестань, – сказала я. – Хочешь сказать, что не сочинял часами свое проклятие?

– Да, я готовил выговор Теду. Я был зол. И нашел, куда направить эту злость. Разве меня не должен был разозлить его визит в наш дом в три часа ночи, его обвинения? Мне что, надо было сказать ему спасибо, за то, что он накинулся на меня?

– А как же сердечный приступ? Когда он начался?

– Я пришел к убеждению, что инфаркт случился, в сущности, тогда, когда на следующий день я отвернулся от Теда и направился к машине.

– Он начался именно тогда? А до этого все было хорошо?

– Признаюсь, у меня возникли некоторые подозрения, пока я сидел в камере, но, насколько мне известно, такое случается.

– И что же ты видел, когда случились эти «подозрения»?

– Знаешь, – сказал Роджер, – это уже слишком. Меня не в чем обвинить. Не надо делать меня главным антагонистом. Я хочу помочь Теду. Зачем мне ему помогать, зачем спасать его, если я решил обречь его на вечные муки?

– Ты чувствуешь себя виноватым, – сказала я. – В какой-то момент – точно не могу сказать: может, когда убили Теда, может, до, а может, после – ты, осознав, что натворил, испытал сожаление. И как только тебе представился шанс загладить свою вину, ты не преминул им воспользоваться.

– Ты, как я смотрю, все продумала. Полагаю, чувство вины не давало мне рассказать тебе об этом.

– Чувство вины и сомнения. Думаю, ты внушил себе, что это все привиделось тебе на фоне стресса, вызванного подозрениями на инфаркт. Потому что, если бы это оказалось правдой, если ты действительно заключил сделку, чтобы наложить на своего сына проклятие… Что же тогда ты за человек?

– И как же ты додумалась до… До всего этого? Потому что я ходил по ночам? Ты решила, что перемены в моих ночных занятиях означают угрызения совести?

– Я все видела.

– Видела что? Что ты имеешь в виду?

– После того, как я увидела Теда, после того, как убежала из закусочной в павильон, в котором ты меня обнаружил, пока я была там, я… У меня было видение. В ту ночь я была в камере. Я видела, как у тебя начался инфаркт, я видела, как та штука – око – явилась тебе. Сразу после восхода солнца.

На этот раз Роджер начал пить прямо из горла́; студенты гордились бы таким преподавателем. Он вытер губы тыльной стороной ладони.

– Невероятно. Правильно ли я понял: мы собирались пообедать, когда произошло травмирующее событие. Я отказываюсь верить, что ты видела Теда, но что бы ни предстало перед тобой, этого было достаточно, чтобы ты вскочила с места и вылетела из закусочной и понеслась по улицам Ок-Блаффс. В то же время, пока ты находилась в шоковом состоянии, к тебе пришло «видение», в котором я представлен козлом отпущения, и ты, ни секунды не сомневаясь, приняла его на веру. Тебе ни разу, судя по тому, что я сейчас услышал, не пришло в голову, что твое видение могло быть ложным, что в состоянии аффекта тебе могло привидеться все, что угодно.

– Зачем, Роджер? Зачем мне все это выдумывать?

– Как я уже говорил, ты, по-видимому, считаешь, что ответственным за выкидыш стоит считать меня. Вероятно, ты считаешь, что наш конфликт с Тедом в квартире сказался на тебе самым серьезным образом. Когда мы переехали в Дом, ты пережила несколько тревожных инцидентов. Не секрет, что тебе сейчас очень тяжело, Вероника. Иначе зачем мы сюда приехали? Ты забыла, как упала на лестнице? Судя по всему, ты на грани нервного срыва; а я этого даже не заметил. Сегодня днем ты… Ты довела себя до предела, и впоследствии выдумала такой сюжет, который бы собрал события последних месяцев в единое целое.

– То есть ты веришь, что твой сын взывает к тебе из бардо, ты веришь даже в то, что он пытается связаться со мной, но мое видение в павильоне – это, по-твоему, галлюцинация?

– Твое видение – неправда.

– Я была там. Я могла перемещаться по нему. Я хотела выбраться оттуда, но не могла. Я видела тебя на койке; я видела ту штуку в углу. Я ощущала ее. Так же, как и Дом.

– Забавно. Я прекрасно помню время, которое провел в камере – тогда я впервые оказался в тюремном заключении, – но что-то тебя я там не видел.

– Меня там не было. Я была невидимой.

– Вот оно что. И мои слова, естественно, это только доказывают.

– Хорошо. Видимо, я не смогу тебя переубедить.

– Я не говорю, что ты ничего не видела. Но увиденное тобою просто-напросто никогда не происходило в реальности.

– Не имеет значения. Я не могу тебя переубедить. Это просто смешно, учитывая, что я пытаюсь заставить тебя поверить в то, что ты сделал. Ладно, забудь. Ты можешь доказать мне, что я не права.

– И как же?

– Сними проклятие. Отмени его, забери его назад, откажись от своих слов.

– Я уже выражал сожаление по поводу высказанного Теду.

– Выразить сожаление и отказаться от своих слов – не одно и то же. И ты это знаешь.

– Что за глупости.

– Если это глупости, что сложного? Сними проклятие.

– Наш нелепый разговор стремительно принимает довольно неприятный оборот.

– Разве?

– Ты, должно быть, шутишь.

– Ни капли.

– Я не стану тебе потакать. Ты бросаешься безосновательными обвинениями. Обвиняешь меня в… Твои обвинения были бы чудовищными, если бы не были так абсурдны.

– Тянешь время, – заметила я. – Я твоя жена. Исполни мой каприз. Если ты можешь помочь мне избавиться от стресса, сбросить этот груз с плеч, то почему бы не сделать это прямо сейчас?

– Ты глумишься надо мной.

– Нисколько. Я даю тебе шанс доказать, что я ошибаюсь. Я прошу тебя об этом. Все, что от тебя требуется, – снять проклятие. Вернуть Теда. Снова сделать его своим сыном. Положить конец его изгнанию.

Роджер свирепо смотрел на меня. Он так сильно сжимал бутылку, что у него побелели костяшки пальцев. Я думала, что он раздавит стекло. Он облизнул губы.

– Нет, – сказал он. – Нет.

– Что «нет»?

– Я не стану этого делать. Не стану, как ты говоришь, снимать проклятие. Нет никакого проклятия. Были лишь слова, высказанные в гневе – в страшном гневе, да, но это были просто слова. И утверждать, что они означают нечто большее, было бы нечестно. И пусть я сожалею, что высказался так резко, но не терзаюсь угрызениями совести за чувства, которые побудили меня к этому. Мои чувства были полностью оправданны: как бы ни был возмущен Тед отправленным тобой известием о свадьбе, у него не было никакого права вести себя подобным образом. И если мое воспитание его этому не научило, то элементарно соблюдать приличия он был обязан. Тед сам навлек на себя беду.

– А та штука в камере? Ее он тоже навлек на себя сам?

– Никакой штуки в камере не было. Только я и мой гнев.

– Как ты думаешь, почему он к тебе не приходит? Почему я оказалась в самом центре событий?

– Ты забываешь, что я видел Теда через окно в гостиной. И, считаю, что ты была права, когда предположила, что у карусели меня звал голос, принадлежащий Теду. Ты уж извини, но вряд ли ты находишься в центре событий. Очень близко, но не так, как я.

– Ты сейчас про свои хождения во сне?

Роджер сглотнул.

– Я не знаю, чем вызван мой лунатизм, – сказал он и поднял руку, чтобы я не успела его прервать. – Если бы я страдал от нечистой совести, как ты предположила, почему эта совесть оставила меня в покое, как только мы покинули Дом? Она тоже ушла в отпуск? Несомненно, здесь существует некая психологическая связь. Я не постесняюсь признаться, что смерть Теда сильно… Оказала на меня значительное влияние. Прибавь сюда возвращение в дом, в котором я растил его, и ты получишь причину моих ночных экскурсий.

– Ты сам в это не веришь. Не знаю, во что ты веришь, но точно не в это.

– Я повторю: ты ошибаешься.

У меня больше не было аргументов. Я молчала, и Роджер сказал:

– Похоже, эта поездка принесла тебе больше вреда, чем пользы. Этим я, конечно, втяну нас в новый клубок проблем, но считаю, что для тебя будет лучше, если мы вернемся домой как можно скорее. Как насчет завтра?

Мы могли бы остаться на мысе еще пару дней – мы оплатили дом – но если честно, то какой был в этом смысл?

– Как знаешь, – ответила я, развернулась и побрела обратно к дому.

* * *

Роджер не пошел следом. Скажу больше: он вернулся только около полуночи. Все это время я пялилась в телевизор. На одном из каналов крутили документальный фильм про Эмили Дикинсон, который я давно хотела посмотреть. И, конечно же, его показывали в самое неподходящее время. Наш разговор, то есть наша ссора с Роджером занимала все мои мысли. Знаешь, как бывает. Снова и снова прокручиваешь ссору от начала до конца, раскладываешь по полочкам все обвинения и возражения, пытаешься придумать идеальный ответ. Этим я и занималась, пока на экране фотографии девятнадцатого века сменялись говорящими головами ученых, которые, в свою очередь, чередовались с кадрами современного Амхерста и его окрестностей. Я так старательно обдумывала слова Роджера – как он пытался сбросить со счетов все мои доводы, обвинить во всем скрытую обиду, которую я держала на него за выкидыш, – что совсем не следила за фильмом. Время от времени я улавливала ритмы стихотворений Дикинсон, слышала хорошо известные строки, вроде «Коль к Смерти я не смогла прийти», но, по большому счету, до меня доносились далекие приливы и отливы звуков.

Я сердилась на Роджера. Не так, как в павильоне – тогда ярость пришла с откровением, с пониманием, что мой муж натворил что-то глупое и ужасное, принесшее вам огромную боль и страдание. Но теперь мой гнев был похож на ноющий ожог, который он нанес своей ложью, несмотря на то, что мы оба знали: я приперла его к стенке. Он нанес его тем, что пытался сменить тему, переложить вину за совершенное на меня. И этот гнев дополнялся другим, но направлен он был на меня, потому что у него почти получилось это сделать. Почти – потому что я знаю, что я видела и чувствовала на Винъярде, но ему удалось посеять сомнения, которые я, будто сорняки, искореняла из своих мыслей. Наверное, я держала на него обиду за выкидыш, за то, что он не мог утешить меня, когда я пыталась смириться с этой потерей, а затем… После того, как он подрался с Тедом, наверное, где-то глубоко внутри я считала, что стресс, который я испытала от одного вида катающихся по полу и громящих мою квартиру Роджера и Теда, был причиной, по которой я потеряла ребенка. Но что насчет проклятия? Мне ведь оно не привиделось. Что насчет его ночных путешествий или же, черт возьми, его рабочего кабинета? Если я все это выдумала, то почему он не захотел снять проклятие? Утром мы собирались вернуться в Дом Бельведера, что бы нас там ни ожидало. Стоит ли говорить, что я ни капли не сомневалась, что ни к чему хорошему это не приведет? Все началось с боли и крови, поэтому была большая вероятность, что кровью и болью все это и закончится.

На экране телевизора актриса, которую выбрали читать стихи Дикинсон, декламировала:

Судьба – жилище без дверей –

С востока входишь в дом –

И отнимается крыльцо –

Раз ты уже спасен –

«Замени „в дом“ на „к сыну“, – подумала я, – и попадешь прямо в яблочко».

* * *

Роджер не стал со мной говорить, когда вернулся с улицы – все еще отыгрывал обиженную невинность. Он сразу направился в спальню и крепко спал, когда я через час решила последовать его примеру. Не знаю, чего я ожидала от той ночи. Ты, может, считаешь, что после всего, что случилось со мной в тот день, не говоря уже о суммарной странности всех предыдущих дней, я имела право на небольшую передышку. Но то, чего я заслуживала, имело мало общего с тем, что я на самом деле получила. Вот какой я вынесла из всего этого урок. Казалось, чем больше препятствий судьба учиняла на моем пути, тем больше всего со мной могло и должно было случиться. А потому, когда после «Ток-шоу с Чарли Роуз» начался фильм «Призрак дома на холме», и я, не в силах от усталости уловить сюжетное развитие, решила отправиться спать и поднялась в спальню, я ждала… Не знаю, может, Теда, который в очередной раз решил бы меня навестить во всем своем истерзанном очаровании; может, его визит бы затянулся, и он коснулся бы меня руками, обвитыми колючей проволокой. Я, по большому счету, была дома одна. Из телевизора эхом разносились по комнате голоса, но ничто не действовало мне на нервы. В постель я тоже легла спокойно. Страх, конечно, был. Не скажу, что… Я усвоила, что каждый раз, когда я думала, что напугана до смерти и хуже быть уже не может, худшее случалось. Но я была измотана тем, что постоянно боялась испугаться, понимаешь? Я потихоньку склеивала осколки своего разума, на которые он разлетелся от удара шаровым тараном, – так я представляла себе появление Теда. Вся та злость, что кипела во мне, помогла воздвигнуть фасад, подпереть стены, заделать отверстия, закинуть брезент на крышу. Пока я сгоняла в кучу свои разлетевшиеся мысли, меня меньше всего тревожили мелкие заботы; я могла перестать волноваться о том, что волнуюсь. Несомненно, в скором времени мне предстояло столкнуться с ними, стоит только укрепить стены и заменить окна, но в тот момент я была безразлична – или готова – ко всему, что могло ожидать меня на следующем уровне Странности.

Естественно, ничего не произошло. Ночь прошла тихо и спокойно. Я заснула сразу, как только голова коснулась подушки, и проспала шесть часов без единого сна, пока меня не разбудил Роджер, собирающий вещи. Он заметил, как я села в кровати, и сказал:

– Я тебя разбудил? Прости. Я решил, что лучше нам выехать как можно раньше.

Знаешь, я так хорошо отдохнула и была так этому рада, что проглотила грозящую сорваться с языка гадость, откинула одеяло и направилась на кухню, чтобы позавтракать.

* * *

То же самое было и следующей ночью. На обратном пути с мыса обошлось без происшествий: Роджер вел машину всю дорогу, и мы почти не разговаривали. Дежавю. От Роджера исходило напряжение. После относительного спокойствия последних дней стресс скатывался с него волнами. Я думала, что если поверну голову, то увижу, как он постукивает пальцами по рулю, покусывает губу, шевелит коленкой, – словом, пытается высвободить пульсирующую энергию. Но когда я взглянула на него, его рот был закрыт, а ноги не двигались. Я хотела спросить, волнуется ли он, но знала, что в ответ он скажет очередную ложь, что-то вроде: «С чего бы? Мне не о чем волноваться».

Как только мы свернули с 90-го на 87-е шоссе, ко мне вернулось ощущение Дома. Уже какое-то время оно постепенно усиливалось. Когда мы свернули с автомагистрали к Гугеноту, по рукам и ногам побежали мурашки, как будто Роджер включил кондиционер на полную мощность. Вместо того, чтобы поехать по дворам, Роджер свернул на Мейн-стрит. Мы проехали мимо поворота на университет, мимо книжного магазина «Пит и Просперо»… Зачем я тебе все это рассказываю? Ты же там живешь. Мы проехали «Просперо», и в конце улицы я увидела Ратушу… И чуть не подпрыгнула на сиденье. Часть меня надеялась, что произошедшее оставит какой-то отпечаток. Что-то вроде темного облака, нависшего над зданием. Не знаю.

Если от вида Ратуши мне стало не по себе, то как, по-твоему, я должна была среагировать на Дом Бельведера, появившийся за окном? Удивленный возглас, нервная дрожь или тошнота? И хотя этот Дом превратил проклятие Роджера из пустого оскорбления в заряженное ружье – или в пристанище силы, которая это сделала, – единственное, что я чувствовала, когда мы ехали к дому по подъездной дорожке, было смутное облегчение. И как тебе такое извращение? Из двух зол, как говорится.

Как только Роджер достал из багажника чемоданы и отнес их в спальню, то сразу же исчез в своем кабинете. Я подумывала о том, чтобы заявиться к нему, загнать его в угол и продолжить убеждать снять заклятие, но шансы на успех казались мне, в лучшем случае, ничтожными. Ничтожными – как насчет нулевых? Никаких новых аргументов с нашей последней разборки на кладбище у меня не появилось. Моей самой эффективной тактикой нападения было: «Если я ошибаюсь – докажи, сними проклятие» – но она не принесла особых результатов.

Вместо того чтобы направиться в кабинет Роджера, я оставила разложенные на кроватях чемоданы, спустилась вниз и вышла на улицу. Мы выехали с мыса около десяти, и, несмотря на то, что остановились перекусить, прибыли в Гугенот уже к трем. Я села в машину и съездила за почтой. Можно было не сомневаться, что остаток дня и часть ночи Роджер забаррикадируется в своем кабинете, чтобы наверстать упущенное. Позже, если бы он не спустился, не пролистал нашу коллекцию меню на вынос, не выбрал бы что-нибудь аппетитное или не очень, не заказал бы нам ужин и не съездил бы за ним, – я бы сделала это сама. После ужина я бы пару часов пощелкала каналы и пошла спать. А ночью, несомненно, шаталась бы за ним по всему дому. Вот так, и глазом моргнуть не успеешь, как уже возвращаешься в колею, из которой, как ты думала, тебя давно выбило.

* * *

Повинуясь внезапному порыву, я проехала мимо Дома Бельведера и направилась к дому Эдди и Харлоу на Фаундерс-стрит. Я не знала, откроют ли мне дверь. Я никак не могла запомнить график работы Эдди в библиотеке, а если она не работала, то, скорее всего, они с Харлоу не стали бы тухнуть дома. Мне повезло. Они никуда не уехали, и я, под предлогом того, что хотела вернуть ключи от Дома на Мысе, провела у них в гостях остаток дня. Когда Эдди открыла дверь, она сказала: «Рано вы». Она не стала расспрашивать, когда я сказала, что Роджеру не терпелось продолжить работу над своим новым проектом – почти не соврала, – но весь вечер с ее лица не сходило озабоченное выражение. Они предложили поужинать – хотели опробовать ресторан вьетнамской кухни, который находился недалеко от университета Пенроуз – и, не знаю, может, им показалось это странным, но я согласилась. Все-таки я вернулась с мужем из отпуска чуть раньше, чем планировала, и тут же согласилась поужинать без него. Эдди предложила позвонить Роджеру. Я сказала ей не утруждать себя. Он уже с головой ушел в работу; я захвачу ему что-нибудь из ресторана.

Пусть мое поведение и показалось им необычным, они не стали возражать, и нас троих ждал замечательный ужин в ресторане «Грин Хаус», который занимает первый этаж огромного дома в нескольких кварталах от университета. По пути в Пукипси, во время ужина и по пути обратно Эдди постоянно спрашивала, как мы провели время на мысе; и я, как ты понимаешь, попала в непростую ситуацию. Она говорила: «А, так вы зашли в антикварный магазин? И как тебе?» – и мне приходилось заставлять себя улыбаться и отвечать: «Сколько у них барахла!»

Самый неприятный момент наступил, когда Харлоу спросил: «А Роджер? Ему понравилось?» Я как раз делала глоток пива и чуть не подавилась. Откашлявшись, я сказала: «Простите, не в то горло. Роджер… Он держится. Ему еще со многим предстоит разобраться, но он старается». Они понимали, что я лгу. Наверное, мои причины казались им загадочными, но они уважали их и не стали выведывать подробности.

Тем вечером, после трех бутылок пива и двух больших порций коньяка вслед ужину, я вернулась домой чуть захмелевшей. Я не была пьяна – по крайней мере, не была пьяна, когда попрощалась с Эдди и Харлоу и проехала пятьсот метров до дома, – но я была рада, что дорога была такой короткой и я никого не встретила. Вот чего мне тогда не хватало, так это путешествия в тюремную камеру. Хотя, может, дьявол и мне предложил бы какую-нибудь сделку.

* * *

Выпитый алкоголь означал только одно: я прямиком направилась в кровать и не стала покидать ее, даже когда матрас качнулся и Роджер отправился в свое ночное путешествие. Означал он и то, что следующим утром у меня раскалывалась голова, а рот словно был набит ватой. Роджер уже ушел в свой кабинет. Я слышала, как он расхаживает наверху, когда чистила зубы. Я спустилась вниз и заварила себе свежий кофе. Одна мысль о завтраке грозила вызвать на бис ужин предыдущего дня. Приятного мало. Сварив кофе, я налила его в большую кружку и добавила щедрую ложку кленового сиропа. Знаю, звучит ужасно, но это единственное, что спасает меня от похмелья.

Если уж Роджер продолжил с того места, где остановился, то мне стоило сделать точно так же. С кружкой кофе с кленовым сиропом в руках я отправилась в библиотеку, заглянув в ванную за ибупрофеном. Вскоре после этого я сидела за компьютером, разыскивая в интернете информацию о Рудольфе де Кастри.

«Гугл» выдал мне около тринадцати тысяч результатов. У него была официальная страничка на сайте университета Иллинойса в Урбана-Шампейн. С нее я и начала. Создатель сайта стремился к барокко, граничащему с откровенной безвкусицей. Фон был серого цвета, а заголовок «Локимантия» и ссылки меню были темно-фиолетовыми. В том же перезревшем фиолетовом цвете была приведена цитата де Кастри: «Все вещи живы настолько, насколько жизни мы в них привносим». Рядом с цитатой поместили его черно-белую фотографию. Либо дизайнер сайта намеренно сделал инверсию изображения, либо на сайт загрузили негатив. Фото де Кастри было по пояс, и, судя по всему, он вел беседу с кем-то, кто стоял за пределами камеры. Он был одет в белый, то есть черный пиджак не по размеру поверх свободной белой рубашки, но по тому, как свисали с него вещи, можно было догадаться, что он был высоким и худым. Его руки были на удивление короткими – обычно с художниками все наоборот. Правая рука тянулась к карману пиджака; левая была поднята вверх. Я не могла разобрать, хотел ли он подчеркнуть сказанное или же просто держал сигарету. У него были длинные волосы, непривычно длинные для 1947 года; дата была указана под фотографией. В его молодом лице не было ничего примечательного. Длинный и выпуклый нос, высокие и плоские скулы, темные глаза. Он смотрел с веселым прищуром, подняв уголки рта.

Страница была обрамлена, как мне показалось, стилизованными розами того же фиолетового цвета, но затем я присмотрелась к одной из них и поняла, что она представляет собой гибрид: смесь розы и человеческого черепа. Посмотришь с одной стороны – цветок; с другой – череп. Прелестно, очень тонко.

Все утро я потратила на сайт. Если не обращать внимания на безвкусность исполнения, можно было найти много полезного. Я прочитала биографию де Кастри. Пробежалась взглядом по фотографиям с его коллегами. Пролистала его избранные работы. Прошла по ссылкам и прочитала парочку эссе о живописи его авторства. Просмотрела единственное интервью, которое он дал художественному критику из «Виледж Войс», и попутно делала заметки в блокноте. В какой-то момент я наклонилась и включила принтер. Я напечатала самую известную картину де Кастри, «Локимантия», два коротких эссе – оба озаглавлены тем же словом, что и картина, и мне пришлось их пронумеровать, чтобы не запутаться – и интервью. После этого я распечатала биографию. Удостоверившись, что ничего не пропустила на сайте, я добавила его в закладки, вышла из системы и выключила компьютер. Закрыв глаза, я откинулась на спинку стула и выдохнула.

Чашка с кофе с кленовым сиропом давно опустела, но не возымела никакого эффекта, поэтому я отправилась в душ. Стоя под струей горячей воды – еще одно лекарство от головной боли, – я снова просеивала десятки веб-страниц, которые светились перед моим мысленным взором. Не знаю, зачем я это делала, и не совсем понимала, как это может помочь мне и Роджеру. Я следовала интуиции. Или преследовала навязчивую идею. Я подозревала, что Томас Бельведер как-то связан с происходящими в Доме событиями, но теперь это подозрение было не просто обоснованным. Теперь у меня появился шанс разузнать все в подробностях. По крайней мере, так я убеждала саму себя. Честно сказать… Не знаю, приходилось ли тебе с таким сталкиваться, но представь, что твой проект в самом разгаре, когда ты, например, пишешь новую книгу: тебе никогда не хотелось остановиться и взяться за другой проект? Говоришь себе, что они напрямую связаны, и, может, они и правда связаны, но ты все равно занимаешься не тем, чем должен. Может, тебе нужен перерыв, может, ты зашел в тупик, а может, это обычный мазохизм. Я считаю… Я думаю, в том, чем я занималась, была доля мазохизма, как будто я решила: «Буду делать, что хочу».

Поэтому и провела утро за чтением биографии парня, родившегося в 1930 году в Сан-Франциско в семье, известной своей склонностью к искусству и эксцентризму. Отец Рудольфа и его братья и сестры составляли довольно-таки разношерстную компанию. Отец был скульптором и добился в этом деле ограниченного успеха, прежде чем открыл в себе талант археолога и начал успешно продавать свои подделки знаменитых средневековых произведений искусства. И неплохо на этом наварился: его пригласили в Шартрский собор прочесть лекцию для частного клуба джентльменов; однако его в конце концов арестовали, когда разгневанный коллекционер понял, что его надули. Эта история попала на первые страницы газет Сан-Франциско, что побудило мать Рудольфа снять оставшиеся на счете в банке деньги и бежать к троюродному брату в Гринвич-Вилладж. Если отец Рудольфа был не самым порядочным человеком, то его дядя Тео и тетя Маргарита практиковали магию. Тео написал нечитабельную книгу, название которой вылетело у меня из головы. «Мега-что-то». По всей видимости, ему нравилось строить из себя колдуна. А тетя Маргарита стала чародейкой. Не ведьмой, как она сама поправляла каждого: ведьма и чародейка – совершенно разные понятия. Ей приписывали знакомства с второсортными и третьесортными голливудскими звездами – как мужчинами, так и женщинами, – а еще, по слухам, к ней обращался сам мэр города. Если бы я искала вдохновение для написания какого-нибудь затянутого, трехтомного романа поколений с явным сатирическим подтекстом, то такая находка была бы лучшим подарком. Однако в ближайшем будущем я не планировала ничего писать. Будь дядя Тео и тетя Маргарита еще живы, я бы обратилась к ним за советом, но они уже давным-давно сошли в могилу. Разумеется, при самых что ни на есть загадочных обстоятельствах.

Приняв душ, я вытерлась полотенцем и направилась в спальню за одеждой. И заметила, что мы совсем забросили стирку. Я говорю «мы», но имею в виду Роджера, потому что это была одна из его обязанностей. Покопавшись в шкафу, я нашла пару джинсов и старую футболку с концерта, которая не выглядела помятой. Головная боль не проходила, но смесь ибупрофена и горячего душа сделала ее терпимой. Я отправилась на кухню, чтобы приготовить обед, и вся готовка свелась к тому, что я открыла жестяную банку с говяжьим супом и рисом. Добавив к супу пару кусочков черствого хлеба, я принялась упорядочивать информацию, которую собрала о Рудольфе де Кастри.

* * *

Он вырос в Гринвич-Вилладж в творческом окружении матери и ее троюродного брата. Мать, как оказалось, продолжала питать слабость к художникам, несмотря на череду крайне неудачных отношений. Ее тянуло к мужчинам с определенными наклонностями, и, рано или поздно, эти наклонности приводили их обладателей в тюрьму. Обучение Рудольфа было беспорядочным, осложненным ранним алкоголизмом – следствие всех выпитых украдкой напитков на постоянных вечеринках. Когда ему исполнилось тринадцать, он мог не появляться в школе несколько дней кряду. Еще через несколько лет он начал пропускать недели занятий, а когда ему исполнилось шестнадцать, он и вовсе с ней простился. В его жизни нельзя было найти чего-то более примечательного, чем это событие. Он изо всех сил старался побороть свой алкоголизм, но на деле изо всех сил старался найти деньги на следующую бутылку. Однако ему повезло. Мама де Кастри снабжала его деньгами, за исключением тех случаев, когда они были в ссоре и не разговаривали в течение нескольких месяцев. Рудольф брался за любую подвернувшуюся работу, зачастую грубую. Здесь тоже ничего примечательного. Он был добросовестным работником, который мог оттянуть свою тягу к выпивке до конца смены. Когда ему было двадцать пять, он упал в обморок по дороге с открытия галереи своего друга. К тому моменту, когда мимо идущий прохожий решил остановиться и поинтересоваться, что с ним случилось, он был мертв. Вскрытие показало, что его печень была изъедена алкоголем. Рудольф был похоронен в Куинс, под простым надгробием, которое через двадцать лет его почитатели заменили изысканным монументом. Его мать дожила до этой церемонии, которая включала в себя выступление парочки поэтов и историка искусств из Колумбийского университета, но жизнь у нее была незавидная. По всей видимости, она умерла месяц спустя под колесами автобуса, и нашлись свидетели, которые утверждали, что на дорогу бросилась она намеренно.

Такова короткая и печальная жизнь Рудольфа де Кастри. И искупалась она одной-единственной вещью: его творчеством. С самого детства – еще до того, как он научился писать, – он рисовал, и рисовал хорошо. Художники, посещавшие вечеринки его матери, поначалу снисходительно относились к его таланту, но как только заприметили проницательность карих глаз, оставили его в покое. Были и те, кто делились с ним советом, подсказывали, как поднатореть в рисовании. Он беспрестанно рисовал карандашами и цветными мелками. Стены маленькой спальни были обвешаны последними творениями, которые он каждые несколько месяцев срывал и заменял новыми. Мало что сохранилось из этих детских рисунков – Рудольф выбрасывал сорванные со стены листы, – но то, что осталось, повергает всех в изумление. Некоторые критики описывают его ранние рисунки как исполненные рукой Микеланджело идеи Иеронима Босха. Они полны сложными и детальными образами, которые напоминали Босха, но написаны с таким весом и цельностью, которые мы обычно ассоциируем с Микеланджело. Один из гостей предложил Рудольфу продать любой рисунок за пять долларов. На эти деньги Рудольф приобрел набор масляных красок базовых цветов и парочку кистей и начал экспериментировать.

Если бы Рудольф развил свой стиль, то мог стать довольно интересным художником: в ранних работах, обыгрывающих нарочитую плоскость изображения, читается Руссо, но уже проглядывает индивидуальность. Объекты на полотнах также отличались странностью. Никто не знает, когда он познакомился с картиной «Сад земных наслаждений», но нет никакого сомнения, что она произвела на него неизгладимое впечатление. В промежутке между пятнадцатью и девятнадцатью годами, пока он примеряет разные стили, как будто кто-то поставил Пикассо на быструю перемотку, влияние Босха сквозит в каждой его работе, как будто Рудольф разрабатывал детали одной и той же картины. То, что делал Рудольф, довольно сильно разнилось с господствующей американской традицией живописи, и ему не грозило стать богатым и знаменитым художником. В то же время он обладал талантом и самобытностью, что позволило ему протолкнуть свои работы на несколько небольших выставок и даже время от времени получать выручку от продажи.

Я видела его ранние картины: парочка висит в Нью-Йоркском музее современного искусства, а другие разбросаны по галереям Манхэттена. Они мне нравятся еще меньше, чем картины Бельведера. Де Кастри, несомненно, талантливый художник – его внимание к деталям поражает, – но многие из его картин похожи на обложки посредственных научно-фантастических романов: «Нашествие Людей-Стрекоз», «Человек-Муравей против Женщины-Колибри». Кажется, он просто набивал руку. Будто его талант ждал подходящей предметной составляющей.

Ее Рудольф отыскал, когда ему исполнилось двадцать лет. Тогда ему в руки попал экземпляр книги под авторством его дяди Тео. Я попыталась найти хоть одну копию, но книга славится тем, что ее сложно приобрести. Тео в частном порядке издал ее малым тиражом – всего сотня экземпляров, – так что эту книгу нельзя прочитать, но можно прочитать о ней. Судя по всему, она стала в своем роде культовой классикой. Странно, что никто не взялся ее переиздавать. Так вот, основываясь на том, что пишут люди, которые читали эту книгу, в ней шла речь о городах. Тео предложил следующую идею: как только город достигает определенного размера, он оживает. И это не метафора: он говорил, что у города появляется свое сознание, и приводит в подтверждение всякие математические формулы, чтобы показать, как это происходит. По-видимому, размер и форма зданий тоже играют в этом роль. А также то, как они расположены по отношению друг к другу. Как только город достигает осознанности, он стремится заявить о ней. Тео утверждал, что делает этот город с помощью различных воплощений; кажется, он перечислил десяток различных форм, через которые город может выразить себя, и каждая из них причудливей предыдущей.

Книга Тео пленила воображение Рудольфа. Его друзья и знакомые уже не удивлялись, если находили его в тихом уголке с раскрытой на коленях книгой, которую он внимательно изучал. Тео печатал и переплетал издания по дешевке, так что вскоре томик Рудольфа начал разваливаться. Он подклеил корешок сверхпрочной строительной лентой и обмотал бечевкой и эластичной резинкой. Рудольф был чрезвычайно осторожен, когда вопрос касался того, кто мог взглянуть на его книгу. Его можно было понять – книга начала разваливаться, но даже до того, как это случилось, он резко захлопывал ее, стоило кому-нибудь приблизиться. Один человек – женщина, за которой он хотел приударить, после того как опустошил пару бутылок вина на вечеринке, – уговорила разрешить ей взглянуть на книгу. Не знаю, во что она была одета, раз он согласился, но у нее получилось. Она говорила, что на страницах, которые он ей показал, творилась полная неразбериха. Рудольф исписал и изрисовал все поля. Он обводил слова и фразы в тексте, соединял их линиями, как будто строил свой собственный текст из текста своего дяди. По словам той женщины, когда она протянула руку, чтобы дотронуться до книги, Рудольф захлопнул ее и спешно покинул вечеринку, не говоря ни слова. Конец соблазнения.

* * *

…И обеда. Я оставила посуду в раковине и направилась обратно в библиотеку. Мысль о том, что остаток дня мне придется провести за монитором, была противна, поэтому я сгребла стопку распечаток и отнесла их на диван.

* * *

Рудольф всегда работал без устали. После прочтения книги Тео он словно пережил взрыв творческой энергии, разбрасываясь картинами направо и налево. Один из критиков решил, что Рудольф, чувствуя близкую кончину, постарался уместить в отведенное ему время работу всей жизни. Но работ было больше. Как минимум, он должен был дожить до шестидесяти. Они очень похожи друг на друга: в картине за картиной Рудольф изображает центральную фантазию своего дяди, начиная от южной части острова Манхэттен и направляясь к северной. У него около сотни таких картин. Все они выполнены в одинаковом, квазиабстрактном геометрическом стиле; одни чуть более абстрактные, другие чуть менее. В них достаточно деталей, чтобы можно было узнать здание, и они вполне стилизованы, чтобы можно было заметить структурные элементы. Желание Рудольфа продемонстрировать, как идеи Тео проявляются на острове, впечатляет – по крайней мере, в теории. На самом же деле, он снова и снова рисует здание, затем еще здание, а потом еще одно здание – и все они кровоточат серо-белым туманом, который сливается в загадочные формы – воплощения города, о которых говорил Тео. Один из критиков предположил, что следует поставить все эти полотна в ряд, и вместе они явят зрителю пространную форму – душу города.

Как только Рудольф завершил свою серию, он двинулся в другом направлении: в частности, он занялся писательством. Один из его знакомых раз в две недели склеивал ему пачку напечатанных на мимеографе листов под названием «Дионисии: Выражение Культуры» и продавал ее за десять центов. Рудольф приносил ему короткие одно- и двухстраничные эссе, полные опечаток, и знакомый печатал их в первоначальном виде. Первое эссе было озаглавлено «Локимантия»; это жалкое подражание греческому переводилось как «магия мест». За ним последовали еще восемнадцать, с тем же самым названием. Редактор добавлял цифры, чтобы не спутать каждое последующее с предыдущим. Скажем так: одаренным прозаиком-стилистом Рудольф не был. Сказались прогулы в школьные годы. Так обычно пишут первокурсники английского отделения, когда пытаются казаться умными в своей риторике. И в его любви к заглавным буквам явно прочитывается восемнадцатый век. Не говоря уже о том, что то, что он пытается донести своими эссе, по большому счету, звучит как безумие.

Первые пять эссе он пересказывает книгу своего дяди. Изложив основные мысли Тео, следующие три эссе Рудольф указывает на их недостатки. Он считал, что в книге Тео два основных изъяна. Во-первых, она слишком объемная. Автор книги не понимает, что нет необходимости, как писал Рудольф, «так Высоко поднимать наш Взгляд, чтобы узреть Великие Процессы». Во-вторых, она сильно ограничивает художников, сводя их роль к «акушерам» этого Великого Процесса. Эссе с шестого по восемнадцатое представляют собой теоретический ликбез по способам, которыми художник может «оживить» место. Они являют собой одну большую смесь порочной логики и непонятных математических формул. Встречаются такие предложения, как: «Потому как отдаются они Творчеству, Творчество должно отдаваться Им». А все его расчеты в прямом смысле не сходятся. Кажется, я читала, что Рудольф использовал известные всем математические символы для обозначения своих собственных понятий, но, как мне показалось, все эти формулы являлись отражением стиля Рудольфа – все те же попытки казаться умнее, чем он есть на самом деле. Но разве кто смог бы ему возразить? Сколько художников сильны в математике? Или в колдовстве, если уж на то пошло?

Рудольф не успел закончить последнее эссе – по крайней мере, так утверждалось, – и в нем еще меньше смысла, чем в предыдущих. Он предупреждает читателей об изложенных идеях, как будто пытается придать им важности, подчеркивая, насколько они опасны. В то же время Рудольф не преминул похвастаться, что сами места являются лишним подтверждением тому, что он сказал. Он советует читателям держаться подальше от «Скрюченного Домишка» в районе Ред Хук, а также рекомендует им не оставаться в полном одиночестве на станции метро на восемьдесят второй улице.

Никто не знает, читал ли Томас Бельведер эссе Рудольфа, но я готова поспорить, что если Рудольф не присылал Томасу копий, то подробно излагал свои идеи в письмах. И точно знаю, что Бельведер видел картину, вышедшую после этих эссе, которую Рудольф также назвал «Локимантия». Полотно было довольно большим: почти два метра в высоту и два с половиной в длину. На нем он изобразил поперечное сечение квартиры, в которой жил со своей матерью и троюродным братом, перестроив пространство таким образом, чтобы гостиная оказалась в центре. В центре этого центра находился человек – копия Витрувианского человека: такой голый мужчина с разведёнными в стороны руками и ногами в окружности и с разведёнными руками и сведёнными ногами в квадрате. В своей копии Рудольф воспроизводит и окружность, и квадрат, и его рисунок, и надо заметить, довольно точен, за исключением лица – его он заменил своим собственным. Квартира слишком мала для человека: если рассчитать пропорции, то он – гигант. Внутри круга и квадрата Рудольф сохраняет пергаментный вид бумаги да Винчи, и получается довольно веселый интерьер гостиной середины двадцатого века с выцветшим желтым сердцем. Кажется, словно Рудольф нарисовал свою картину вокруг оригинала. Но есть еще одно различие. Там, где у фигуры должны быть глаза и гениталии, Рудольф нарисовал три черные дыры, как будто эти части были вырезаны с холста.

Если приглядеться, можно найти сходства между его картиной и работами Магритта и Дали, но Рудольф не имел почти ничего общего с ведущими американскими художниками того времени – Поллоком, де Кунингом, Мазервеллом. Единственная причина, точнее, не просто единственная, а основная причина, по которой «Локимантию» включили в выставку, где ее и увидел Бельведер, заключалась в том, что владелец галереи был неравнодушен к матери Рудольфа. Большинство критиков даже не упомянули картину в своих рецензиях. Остальные же сочли, что организаторы включили ее по ошибке.

А потому увлечение Бельведера этой картиной становится еще более загадочным. За исключением работ Рудольфа де Кастри, Томасу Бельведеру нравились, по большей части, довольно традиционные авторитеты, оказавшие влияние на его творчество. Он был страстно увлечен Пикассо, но затем признал, что его упрощенное видение мира и неспособность следовать определенному стилю не дают ему произвести на свет что-то действительно стоящее – в отличие, по его словам, от широких мазков Поллока. Создается впечатление, что Бельведер восхищался больше качеством работ, а не смыслами, которые он якобы в них находил. Думаю, в глубине души ему было не по себе от того, как далеки были Поллок и другие представители абстрактного импрессионизма от предметности. Должно быть, в работе Рудольфа он видел не столько решение, сколько средства для решения этой проблемы.

Определенную роль сыграло еще и то, что, как только Бельведер завел регулярную переписку с Рудольфом, тот советовал ему оставить жену и детей, которые стали еще большей обузой для Бельведера, чем он представлял. Ничто так не сближает с человеком, как слова, которые тебе очень хочется услышать, да? Однако, если верить Виоле, дело было не только в этом. Что-то в идеях Рудольфа зацепило Бельведера. Возможно то, что Рудольф считал роль художника что-то сродни роли шамана – почти все художники падки на подобные комплименты. И, насколько я понимаю, тем летом, которое он провел в Гугеноте, он сделал все возможное, чтобы воплотить идеи Рудольфа в жизнь.

Подспорьем в этом ему было эссе «Локимантия» номер шесть, в котором описывалась диаграмма, похожая на звезду с верхушки елки: лучи были разной длины, но нарисованы в точном соотношении по отношению друг к другу. Линия А составляет три пятых от линии Б, которая составляет две трети от линии В, и так далее. Предполагалось, что эту диаграмму надо было нарисовать на том месте, которое надо было оживить. Наверное, не «на», а «в». Как только были подсчитаны все необходимые размеры, нужно было выполнить ряд действий на всех точках звезды. Был и порядок, которому надо было следовать: начать с точки тринадцать, затем перейти к точке три, и так далее – и весь этот ритуал должен быть завершен в течение двенадцати часов. После этого оставалось только встать к мольберту – конечно же, расположенному в определенном месте, – взять кисть в руки и рисовать. Действия, которые надо было выполнить на каждой из тридцати одной точки звезды – сделать глоток красного вина, поклониться влево, вправо, земле, небу, – были довольно простыми и однообразными, чтобы создать видимость ритуала. Могу представить, как после всех этих служений мольберт начинает казаться алтарем.

Но у замысла Рудольфа была одна проблема: у него не было точки отсчета. Он указывает, в каком соотношении находятся различные части звезды, но он никогда не упоминает ее пропорций относительно пространства того места, которое она должна пробудить. Где рисуется звезда: в одной комнате? Во всем здании? А что насчет пространства вокруг здания? Какая-то изолированная система. А его слова о том, что эти инструкции будут понятны только «Истинному Творцу» – это же очередная отмазка. Томасу Бельведеру очень повезло. Или же он был Истинным Творцом.

* * *

Белый шум головной боли наконец-то затих к тому времени, как я услышала шаги Роджера: пройдя мимо библиотеки, он направился вниз – заказывать ужин. Забавно. Когда-то заказ еды на дом каждый день казался мне непозволительной роскошью. Но теперь картина очередного набора еды в белых картонных коробках, обернутых алюминиевой фольгой, казалась невыносимо унылой. Я вышла из библиотеки и поспешила за Роджером, но его уже и след простыл. Он сел в машину и отправился делать заказ лично. На секунду в голове проскользнула мысль, что я могла бы вернуться на второй этаж и почитать что-нибудь о Рудольфе, но потом решила, что хватит с меня на сегодня его пылкой прозы. Вместо этого я налила себе бокал белого вина, и, выйдя на крыльцо и сев на ступеньки, начала его потягивать.

Вечер был жарким: влажно, будто в тропиках. Выйти из дома было все равно что попасть в облако пара. Когда я переступала через порог, у меня снова возникло ощущение, как будто в дверном проеме была натянута тонкая сетка: представь, будто идешь и натыкаешься на паутину. Я провела по рукам и шее. Но ничего не почувствовала. Ощущение, однако, продолжалось. Казалось, меня всю чем-то облепило. «Очередная Странность, – подумала я, – замечательно». Ощущение было не таким уж и ужасным, я бы так не сказала – сказывались жара и влажность, – но и приятного было мало. Если бы я страдала от клаустрофобии, тогда было бы хуже. Но меня это просто раздражало. Я не сомневалась, что стоило мне войти обратно в дом, как ощущение прекратится, но я вышла на крыльцо для того, чтобы сесть на ступеньки и насладиться своим вином, и ни за какие коврижки не собиралась оттуда уходить. Я устроилась на ступеньках и поднесла бокал к губам. Что ж, по крайней мере, я могла разбавить ощущение вкусом вина.

* * *

В истории Рудольфа де Кастри была еще одна, последняя загвоздка, и, пока испарина покрывала меня, теперь уже словно пленка, я размышляла об этой загвоздке. В самом конце своей жизни, примерно за месяц до смерти, Рудольф высказал ряд странных, но, учитывая его теории, потенциально существенных идей. Частью он делился со случайными гостями на различных вечеринках; некоторые из них рассказывал пареньку, с которым работал в прачечной. И только одна из них была записана почти сразу после того, как он ее произнес. Рудольф сказал одной молоденькой девушке: «Зеркала – это больше, чем отражения. В них есть уголки, которые мы не можем, не смеем узреть». Девушка привела его слова в письме своей подруге в тот же вечер, так что ее свидетельство можно считать вполне точным. В следующие два десятилетия, пока велись исследования для его биографии, других источников, подтверждающих остальные высказывания, обнаружено не было. Однако Рудольф, по-видимому, говорил людям, что сам не понимает свои идеи. Его коллега из прачечной утверждал, что Рудольф неделями говорил о скрытых закоулках и закутках, в которых скрываются «непрестанные глубины». «Непрестанные» – именно так, по словам коллеги, и говорил Рудольф. По-моему, это все было четко по Фрейду, и я была склонна согласиться с критиком, который предположил, что высказывания Рудольфа намекали на его порочную связь с троюродным братом матери. Другие же критики не высказывали подобного доверия. Некоторые считали эти высказывания выдумкой; те, кто признавал их достоверными, списывали их на результат деятельности поврежденного алкоголем мозга.

Эти скрытые закоулки, закутки, уголки и их глубина – вот о чем я думала, пока пила вино. Предположим, что свидетельства очевидцев верны, и за несколько недель до своей смерти Рудольф переосмыслил свои идеи. По непонятным причинам он решил взглянуть на них под другим углом и углядел новые смыслы. Если не воспринимать его слова буквально, то тогда закоулки и закутки – это недостатки его собственных теорий. Но меня интересовал другой вопрос: а что, если он говорил прямым текстом? Говорил про то, что видел?

* * *

Ответ на этот вопрос я найти не смогла, поскольку ощущение прилипшей к моей коже паутины начало набирать силу. Как будто оно подкралось ко мне, пока я проводила время в раздумьях. Я вспотела так, будто меня обернули тонким пластиком; эту оболочку я ощущала даже между своей рукой и бокалом. Ощущение дошло и до языка – резкий вкус вина смешался с другим привкусом, будто зубы и язык покрылись маслянистой пленкой, – даже на лужайку и улицу я смотрела сквозь грязные контактные линзы. Все вокруг слегка затуманилось. Несмотря на предыдущие безрезультатные попытки, я снова дотронулась до руки, ожидая увидеть, как к моим пальцам пристанет непонятная липкая пленка. Ничего. Я могла дышать, слышать, но воздух и звуки, казалось, приходили с опозданием, словно издалека.

Дом… Ощущение Дома, тысячи нитей, вплетавшихся в мои нервы, в стены и окна, изменилось. Теперь Дом, вместо того, чтобы парить в непосредственной близости, прижимался ко мне со всех сторон.

Все сложнее было заставить себя не паниковать. Передо мной… Трава, деревья, дорога, дом через дорогу – все было окутано дымкой; в такой дымке обычно появляется радуга; так ты видишь улицу, когда смотришь в окно, которое плохо помыли. Кожа начинала раскаляться: покрывающая ее пленка начала нагреваться. Дышать становилось тяжелее. Воздух казался густым, почти жидким. С бокалом в руке я с трудом поднялась на ноги и, спустившись по ступенькам, пересекла двор.

И не спрашивай. Зачем я туда пошла? Почему не развернулась и не пошла в дом? Не знаю. Я шла туда, куда несли меня ноги. Нет, не совсем. Скорее, так: когда я встала, меня оттолкнула… Тяжесть, огромная тяжесть по ту сторону окутывавшей меня мембраны. Тяжесть, идущая из Дома. Я никогда не чувствовала подобного и больше не могла оставаться на ступеньках: слишком близко.

Я отошла всего на пятнадцать метров, но дышала как астматик во время удушья. Кожа горела, словно на меня направили огромную инфракрасную лампу. А дымка… Дымка, накрывшая все вокруг, заиграла цветами. Ярче всего был Дом, от которого текли реки и водопады и били гейзеры цвета. Обрывки радуги гонялись друг за другом по стенам, дверям и окнам. В окнах мелькнуло что-то еще. Мелькнуло и сразу исчезло; так быстро, что если бы я хотела понять, что это, мне нужно было проиграть это воспоминание в замедленной съемке. Там, на окнах коридора, отражалось лицо Роджера; он злился – так же, как и тогда, когда проклял Теда. В окнах гостиной по темной дороге шел Тед в пуштунском платье с винтовкой наперевес. В окнах гостиной виднелись какие-то улицы – возможно, где-то в пустыне. А в окнах третьего этажа… Я не успела различить. Когда я подняла глаза, пытаясь уловить еще один проблеск, то увидела горы.

Их острые вершины, от которых вниз сбегали крутые, изборожденные склоны, возвышались над домом и двором. Я плохо определяю высоту на глаз, но они были просто огромными. Они выше Голубого хребта. Они были похожи на горы Катскилл – гигантские каменные пирамиды, разъеденные тысячелетиями. Из-за разыгравшихся в воздухе красок было сложно понять, какого они цвета, но мне показалось, что я различила песочный, рыже-коричневатый оттенок. Они были… Да как и все горы. Они просто есть. Ничто не имеет такой власти над пространством, как горы – кроме, наверное, океана. Послеполуденное солнце отбрасывало тени на восточные склоны и отражалось от снежных шляп вершин. Я продолжала дышать, но на одно мгновение у меня перехватило дыхание. Я ощущала их. Не так, как Дом – слишком уж сильным было бы ощущение для одного человека, – но того, что я ощутила, было достаточно, чтобы понять, что они были живыми. Или они… В них кипела энергия с грохотом генератора. Были ли это ожившие горы, или же нечто, казавшееся горами, я сказать не могла, но предчувствие, что они являлись чем-то большим, чем кусками камня, было абсолютно чудесным и совершенно ужасающим. Подобное я испытывала с отцом на корабле, но в этот раз чувство было в десять, сто раз ярче. Я не могла убежать от них. Разве от таких громадин можно спрятаться? Часть меня хотела упасть на землю и почтительно преклонить голову.

Хлопнула дверца машины. Спецэффекты фильма, в котором я играла главную героиню, прекратились, исчезли, будто лопнувший мыльный пузырь. Радужная дымка, картины в окнах, обжигающий кожу жар, густой воздух, не говоря уже о вызвавшей все эти картины пленке, облепившей мое тело, – все это улетучилось, напуганное резким хлопком металла. Я согнулась пополам, жадно глотая воздух. Выпрямившись, я увидела, что ко мне направлялся Роджер; на его лице то и дело сменяли друг друга беспокойство и раздражение. Я хотела рассказать ему о том, что видела, но могла только хватать ртом воздух. Горы все еще высились над домом. Но только я поняла, что, да, они действительно имеют песочный оттенок, как уже смотрела на чистое небо. Роджер сказал:

– В чем дело? Что такое?

– Я…

– Ты – что? Ты в порядке?

Я покачала головой.

– Что такое?

Все, на что я была способна, это снова покачать головой.

– Ты что-то видела, да? – с таким же успехом он мог обвинить меня в каком-нибудь неслыханно отвратительном преступлении. Я кивнула.

– Ты снова видела Теда? Или то, что ты называешь Тедом?

Я покачала головой.

– Нет, – сказала я. – Горы. Я видела горы.

– Горы? Что за горы? Опиши их.

– Высокие, как будто из песка. Там, – добавила я, указав на небо за домом.

– Высокие, как Гималаи?

– Не знаю, – ответила я. – Наверное.

Роджер махнул рукой в сторону горы Френчмен:

– И не такую, да?

– Определенно нет.

– Господи, – выдохнул он, – кажется, ты точно что-то видела.

– Да ну? – отдышавшись, сказала я. – И с чего же ты это взял? Потому что я сказала, что что-то видела, или после моих слов о том, что я что-то видела?

– Я о том, что ты увидела что-то очень важное, – сказал Роджер. – Пойдем, я покажу тебе.

Он развернулся и зашагал к дому, забыв про ужин. Я медленно пошла за ним, остановившись у машины, чтобы достать с пассажирского сиденья бумажный коричневый пакет. Забавно, как мы иногда расставляем приоритеты. Войдя в дом, я оставила пакет на одной из тумб в коридоре и поднялась наверх.

Роджер уже был в своем кабинете: он склонился над стоящим слева диваном. Знаешь, за последние недели я столько раз стояла на пороге его кабинета в предрассветные часы, что уже и забыла, как он выглядит при свете дня. Я заглядывала в кабинет по утрам, но вместо того, чтобы окинуть его взглядом, я наблюдала за тем, как Роджер изучал свою странную карту. Вид остался почти прежним – изменения, по большому счету, были незначительными. Шкафы и полки были увешаны еще большим количеством карт, и еще больше точек и отметок соединялись друг с другом нитками. Роджер начал использовать разноцветные. Я не знала, что означают разные цвета. Настольный макет расширился на несколько рядов домов по бокам, и к нему добавилась группа фигурок – судя по всему, нападавших. Вокруг были разбросаны фотографии стандартного размера, на одних был Кабул, на других крупным планом были изображены американские войска.

– Вот, – проскочив под ниткой, сказал Роджер и протянул мне толстую книгу. Она была открыта на развороте с изображением гор. Я взяла у него книгу и начала их рассматривать. – Вот что ты видела.

– Возможно.

Я не была уверена. Горный хребет на фотографии походил на тот, который я видела за домом, – те же изъеденные очертания, те же борозды на склонах, тот же тускло-желтый оттенок – но будто чего-то не хватало.

– Это горы Асамаи, – сказал Роджер. – Их можно увидеть вдалеке с того места, где был убит Тед, если смотреть в сторону улицы, по которой шел их патруль.

Ощущения жизни, энергии – вот чего не было на фотографии.

– Так ты думаешь, что это очередное сообщение от Теда?

– Я не просто думаю. Ничем другим это быть не может.

– Возможно, – сказала я, возвращая ему книгу. – Только вот интересно, почему ты их не видел?

– Меня не было дома, – ответил Роджер, положив книгу обратно на кушетку. – Вполне вероятно, что Тед может выходить на связь только в строго определенное время. Когда момент настал, у него не было выбора, и ему пришлось, так сказать, отправить свое сообщение тому, кто оказался на другом конце линии.

– Даже если это была всего-навсего я.

– Я не…

– Не бери в голову, – прервала его я. – Странно, что ты готов поверить мне сейчас, но отказываешься верить в то, что действительно важно.

– Дело не в том, что я не верю, что ты что-то увидела в закусочной, – сказал Роджер, – а в том, что не согласен с твоей интерпретацией увиденного. И я уверен: ты ошиблась. Ты видела не Теда. Разве ты не понимаешь? Ты только что сама убедилась: Тед – не монстр, он все еще хочет с нами связаться.

– Я не совсем это имела в виду, – сказала я. – Но если уж мы об этом заговорили, то все то, что я увидела на улице, ничего не доказывает – только, может, то, что Тед ко всему этому как-то причастен.

Роджер уже собирался ответить мне, но я опередила его.

– Я вот про что: тебе несложно поверить, что у нас во дворе я видела горы, которые вообще-то находятся в другом полушарии, но ты отрицаешь, что я видела, как ты заключал сделку с существом в своей камере.

– Ты опять за старое? За фаустовскую сделку? Когда ты уже выкинешь из головы эту чушь?

– Когда ты признаешься, – ответила я. – Ну, или когда ты согласишься снять проклятие.

Он скрестил на груди руки.

– Как я уже говорил: не собираюсь. Дело принципа. Я отказываюсь подкреплять твое представление обо мне как о каком-то изверге.

– Даже если этим ты спасешь своего сына?

– Это не спасет Теда. Единственная цель твоей затеи – мое уничижение.

Роджер прошел мимо меня и вышел из комнаты:

– А теперь, с твоего позволения, я пойду и принесу наш ужин.

Сначала я собиралась крикнуть ему вслед, что уже занесла его в дом, но передумала. Если не заметит пакет на столе в прихожей – что ж, пусть переворошит всю машину. Я представила выражение замешательства на его лице, когда он заглядывает под сиденья, и испытала довольства чуть больше, чем следовало.

Я хотела посмотреть фотографии, которые лежали у макета. Они были покрыты слоем песка – небось с того самого места, где умер Тед, или откуда-то поблизости. На столе было около двадцати пяти фотографий, на половине из них был Кабул, включая те шесть, на которых была площадь, где произошла засада. Судя по царапинам и пулевым отверстиям на зданиях, фотографии были сделаны после нападения. В центре последнего снимка из серии виднелось небольшое углубление. Когда я увидела обожженную землю, мне потребовалась секунда, чтобы понять, на что я смотрю: это было то самое место, где противотанковая граната разнесла Теда на куски. Знаешь, эта ямка в земле, эта выжженная пустота, шокировала меня больше, чем все, что я увидела за последний час. Как будто передо мной… Как будто смерть предстала передо мной во всей своей жестокой простоте. Я видела, что Роджер поставил эту фотографию рядом с красным кругом – туда, где Тед, старик и осколок гранаты толкались в поисках свободного места.

С остальных фото на меня смотрели молодые парни; уверена, что это были члены отряда Теда. В отличие от фотографий города, которые, казалось, сделаны в один и тот же день, фото солдат накопились за месяцы службы. На одних фотографиях они были в парадной форме, на других – в камуфляже, а на остальных все еще были одеты как афганцы. Я никого из них не знала. Я думала, узнал ли кого-нибудь из них Роджер – они с Джоан ведь ездили к Теду на базу. Узнал он их или нет, но на обороте, я была уверена, были написаны не только их имена, но и данные по ним и характеру их отношений с Тедом – все, что Роджеру удалось втиснуть на кусок бумаги.

При выходе из кабинета я еще раз посмотрела на фотографию места, в котором оборвалась жизнь Теда. Пропуск, пустое место в самом центре событий. Без него площадь была бы просто площадью, а солдаты – солдатами. Но с ним площадь превращалась в зону утраты, а солдаты – в скорбящих.

А потом я остановилась у карты рядом с дверью, на которой появилось еще больше заметок. Новые были настолько мелкими, что их едва можно было прочесть, но примерно половина надписей представляла собой записи об истории этого места. Записи отмечали события нескольких веков, но Роджер пустил в ход свою личную стенографию, из-за чего было невозможно понять ничего, кроме дат. Другая половина новых заметок была похожа на астрологические знаки. Я никогда не интересовалась подобными вещами, но вполне могла распознать среди бессмысленных математических уравнений знаки Луны и Рака. Мне казалось, что я уже где-то видела подобные вычисления в более сложных гороскопах: что-то связанное с положением планет или звезд – или и тех, и других. Стенография истории и астрологические расчеты были написаны золотыми чернилами. Белый круг с зеркалом Теда в центре оставался нетронутым.

* * *

Пока я спускалась по лестнице к Роджеру, мне пришло в голову неприятное сравнение: карта Роджера у двери напомнила мне деформированную звезду Рудольфа де Кастри. Сравнение было притянуто за уши: как только я провела его, тут же осознала, что между этими двумя предметами нет почти ничего общего. По замыслу Рудольфа, звезда должна быть исполнена в трехмерном пространстве; карта Роджера ограничивалась бумагой. Рудольф использовал определенную, хоть и несимметричную форму; а, несмотря на то, что в центре карты Роджера был круг, который был исходной точкой, ее бесконечные и неупорядоченные детали невозможно было свести к одной схеме. Звезда Рудольфа была предназначена для того, чтобы найти определенные точки в пространстве, в которых следовало выполнить действия; карта Роджера имела целью саму себя.

Но почему-то эти различия не казались мне такими уж и существенными. Но вот что имело большое, существенное значение, так это то, как они пытались упорядочить пространство, определить и обозначить границы определенных событий. Не знаю. При такой формулировке кажется, что я пытаюсь найти их схожесть по отношению ко мне, а не сравниваю их между собой. Роджер точно не читал труды Рудольфа де Кастри. Если бы читал, то карта была бы другой. К тому же, я уже спрашивала его об этом; он объяснил назначение карты и признался, что не знает, зачем приклеил к ней старое зеркало Теда. Если бы я спросила его о новой, добавленной информации, то он бы наверняка объяснил это своим неустанным желанием рассмотреть все возможные обстоятельства смерти Теда, включая такие широкие контексты, как история города и положение небесных тел.

И все же это было явным доказательством того, что одержимость Роджера начала переходить все границы. Как будто всего остального было недостаточно. Знаю. Справедливости ради, я спросила его о карте за ужином, который он привез из ресторана. Он ответил так, как я и предсказывала, почти теми же самыми словами. Он посмотрел на меня с недоверием. Теперь, когда я призналась, что знаю, что он сделал, – то есть, простите, мне показалось, что он сделал, – он во всех моих словах искал двойное дно. Свое объяснение он закончил вопросом:

– И зачем ты меня об этом спрашиваешь?

– Мне просто любопытно, – ответила я. – Согласись, при выборе точки отсчета астрология – не первое, что приходит в голову.

– Она и не была первой.

Туше.

– С чего ты начал?

– Зачем тебе знать?

– Господи, Роджер, я не плохой коп, а ты не подозреваемый, прекрати так себя вести. Я спрашиваю, потому что мне интересно. Не хочешь говорить – так и скажи.

Он молча жевал свой сэндвич. А затем ответил:

– Я не мог найти подходящей карты. Как ты уже знаешь, в интернете можно заказать все, что угодно, в том числе и спутниковые снимки. Но я никак не мог найти карту, на которой место, в котором Тед и его патруль попал в засаду, было бы изображено во всех деталях, поэтому решил, что сделаю ее сам. Начал с того места, где он погиб, и разрабатывал все, что вокруг. После того, как я определил положение и размеры зданий на площади, карта все равно ощущалась… Казалась неполной, на ней все еще присутствовало большое количество пустых мест. Полагаю, ты думаешь, что мое решение использовать эти пустоты для записи подробностей о смерти Теда мотивировано, в общем и целом, эстетическими соображениями или же чем-то сродни им – и ничем другим.

Но даже тогда, когда я нанес на карту все имеющиеся у меня факты, на ней осталось много незаполненного пространства. Однако если бы я решил посмотреть на произошедшее с точки зрения математики, то у меня было бы полно для этого места. Я взял другую ручку и начал писать эти соображения. В процессе я полистал пару книг и обнаружил еще больше деталей, которые добавил на карту. Как только я покончил с математикой, пустого места стало меньше; меньше, но все равно слишком много. В особенности это касалось пространства вокруг того места, где погиб Тед. Первое, что я сделал, – нашел точные координаты. Все это время мои записи толпились за пределами этого круга, но я с самого начала не хотел вторгаться на его территорию.

Наконец, я вспомнил о старом зеркале для бритья, которое подарил Теду. Я отыскал его и наклеил на карту. Несколько дней я был так доволен своим решением, что оставил карту в покое. Я старался не обращать на нее внимания, сосредоточился на чтении книг и отправке запросов по почте и в Интернете. Но сколько бы я ни работал, как бы ни уставал к концу дня, карта манила меня, – эти белые пустоты были похожи на поля, покрытые снегом. Я принялся искать информацию другого рода, обратившись, в первую очередь, к истории, – наверное, я должен сказать, что начал изучать давнюю историю, в противовес недавним событиям, – а во вторую, к астрологии. Как я уже говорил, меня привлекла не возможность предсказания будущего, а возможность исправить то, что произошло с Тедом.

И, да, до того, как ты решишь поставить мне диагноз, хочу сказать: я прекрасно понимаю, что всю мою деятельность Фрейд назвал бы изощренной сублимацией. И хотя действие всегда можно интерпретировать определенным образом, эта интерпретация – не всегда единственная. Так что считаю, что я, не имея сознательного намерения, возможно, составил то, что жители Тибета называют духовной картой.

И снова этот Тибет.

– Что она из себя представляет?

– Это карта пути, который проходит душа человека, когда покидает наш мир и входит в бардо. Ее цель – как можно точнее проследить путь души, чтобы ее близкие могли направить свои молитвы.

– А дальше что?

– Что ты имеешь в виду?

– Твою духовную карту. Ты рассмотрел смерть Теда с точки зрения непосредственной и древней истории, науки и суеверий. Что дальше?

– На данный момент я нахожусь на распутье. Мне еще многое предстоит узнать об истории площади и ее астрологических измерениях.

Я кивнула.

– И о чем ты молишься?

– Что, прости?

– Ты сказал, что цель карты – помочь скорбящим направить их молитвы в нужное место. Вот мне и интересно, каким образом карта помогает тебе.

– Я не думаю о ней в подобном ключе – не совсем. Я не практикую моления. Полагаю, моя работа и есть молитва. Ну, а цель этой работы ты знаешь: я хочу, чтобы Тед упокоился с миром.

– И ты даже не рассматриваешь…

– Нет, – отрезал Роджер. – Не знаю, почему ты все сводишь к этой теме.

Он встал и отнес свою посуду в раковину.

– Потому что я считаю, что это поможет, – ответила я его спине.

– Ты ошибаешься.

– Откуда ты знаешь? Тебе нечего терять.

– Дело не в том, что я боюсь что-то потерять. А в том, какую выгоду могу получить. И в данном случае – никакую.

Он закончил мыть свою посуду, расставил ее сушиться и собрался выйти с кухни. Но перед этим сказал:

– Ты так и собираешься говорить об этом при каждом удобном случае? Почему ты не можешь оставить меня в покое?

Прежде, чем я успела ответить, он ушел с кухни.

Вот так это и стало для него больной темой. Драматичный уход со сцены был вполне в духе Роджера. Он не понимал, что весь наш разговор можно было описать одной фразой: по-моему, леди слишком много возражает.[11] Конечно, была вероятность того, что я ошибалась, но с каждым гневным возражением Роджера моя уверенность только росла, и я понимала, что раскопала что-то крупное.

* * *

К сожалению, я и понятия не имела, насколько крупное, и что с ним делать. Понимаешь, я ведь не могла снять проклятие за Роджера – вряд ли брачные узы мне в этом бы помогли. Каждый раз, когда я поднимала этот вопрос, Роджер, казалось, пытался уйти от него как можно дальше. Я отнесла свою посуду в раковину, а затем, когда закончила мытье, прошла в гостиную.

Мне еще многое предстояло прочитать о Рудольфе де Кастри. В интернете было, по меньшей мере, с десяток интересных статей. Но я отложила это дело. У меня был насыщенный день, и странностей мне хватило. Я включила телевизор и попала на самое начало «Алой буквы» с Деми Мур. Я уже говорила, что ненавижу этот фильм всеми фибрами души? Должна была. Честное слово, мы с тобой не смогли бы так испортить книгу, даже если бы постарались. Кажется, что выпущенной сто пятьдесят лет назад книге есть что предложить, но, нет, это же Голливуд! Прости. Для того чтобы перечислить все недостатки этого фильма, не хватит и часа. Пустая трата времени. Пустая трата таланта актерского состава. А деньги – все впустую! Я хотела отвлечься, а этот фильм идеально для этого подходил, и, поскольку Роджер был вне пределов слышимости, я могла, не стесняясь, кричать на экран сколько душе угодно. Положив пульт на диван, я приготовилась к двум часам клоунады.

Пока Деми в очередной раз снимала с себя одежду – будто вид ее обнаженного тела мог заставить зрителя забыть об отсутствии сколько-нибудь связного сюжета, – а Роберт Дюваль болтался в плену у индейцев – потому что кое-кто пересмотрел «Танцующего с волками», – я не думала о том, что происходило с Домом вокруг меня. Но теперь, оглядываясь назад, думаю, что должна была. Действие набирало обороты, но тогда, сидя на диване, я еще не знала, что меньше, чем через двадцать четыре часа, наша с Роджером драма подойдет к развязке. Финальный аккорд еще не прозвучал, но оркестр уже начал играть коду. Как бы ни увлек меня фильм – а погрузилась я в него с головой; так бывает, когда что-то очень сильно ненавидишь, – я, должно быть, почувствовала, что Дом начал меняться. Да и как я могла не заметить?

Слабые изменения, которые явились мне во время обморока неделей ранее, становились все более явными. В тех местах, где Дом истощался, он стал еще тоньше, разверзаясь в длинные туннели. Кроме того, казалось, что истощается сам дом. Будто последняя стена расступилась перед очередным туннелем, сотканным из пустоты. Будто в том измерении, откуда пришли эти ощущения, наш дом превращался в перепутье, перекресток этих длинных темных коридоров. Если бы я попыталась нарисовать происходящее, мне пришлось бы придумать какое-нибудь кубистское скопление труб, впадающих друг в друга. Дом вокруг меня начал сливаться с домом, который я видела, когда потеряла ребенка; ряд дверных проемов замаячил перед глазами. Несмотря на то, что я была разгневана битвой между пуританами и индейцами на экране, я чувствовала, как окружающий меня Дом начинает исчезать.

И все же, когда пошли титры и я встала с дивана, все, чего мне хотелось, – это пойти в кровать. Неудивительно: после всех дневных происшествий я была совершенно без сил. На одно мгновение мне показалось, что я что-то почувствовала, когда связь с домом полоснула меня по коже, и по рукам побежали мурашки от холода коридоров, но даже если дрожь была вызвана не усталостью, то ее причина была не такой сильной и яркой, как картина, представшая перед моим взором днем, – это было привычное ощущение Дома, окружавшего меня, – поэтому-то я и списала ее на переутомление. Я выключила телевизор и направилась в спальню, пока в голове крутилась концовка фильма, которая губит все то, что представляет собой книга. Мне было интересно, писал ли кто-нибудь рецензию после выхода фильма? Нет, забудь, мне было интересно, сколько рецензий было написано на этот фильм. Я толкнула дверь спальни – и, к моему удивлению, Роджер лежал в кровати и, тихо похрапывая, спал. Мы только вернулись с мыса, как уже вернулись к привычному распорядку, и я была готова отключиться задолго до того, как Роджер решит выйти из своего кабинета. Несмотря на наши нескончаемые разногласия по одному определенному вопросу, я была рада видеть его в спальне.

* * *

Если тебе интересно, то я не собиралась составлять Роджеру компанию, если бы он отправился в свое ночное путешествие. За ночь до этого я осталась в постели, и с ним ничего не случилось. Я нуждалась в отдыхе, и, хотя вид спящего под одеялом мужа грел мне сердце, я все еще была на него очень и очень зла. Поэтому, когда матрас качнулся ровно в три и я вынырнула из забытья, за мной вынырнул и гнев. Он догнал меня, когда я шла за Роджером по лестнице к входной двери.

Стояло лето, но ночь есть ночь. Влажная трава обжигала холодом ноги, и я пожалела, что не надела свитер. Изо рта шел белый пар. Стучали зубы. «Вот и получай, – обмолвился догнавший гнев. – А могла бы сейчас лежать в теплой кровати».

Могла бы, но со мной проснулось еще и любопытство, и оно заставило меня поспешно последовать за Роджером. Слева от меня он шагал вокруг дома большими, непомерными шагами, словно ребенок, изображающий из себя взрослого. Почти бегом пройдя три с четвертью круга по часовой стрелке, он остановился и принялся тяжело дышать, выпуская изо рта клубы пара. Я подошла к нему и увидела, что его лицо блестит от пота. Он дрожал. Воздух все еще был ледяным, и, хотя после погони я немного разогрелась, все равно чувствовала, как ночь высасывает из меня тепло. Под ногами трещала и хрустела покрытая, представь себе, инеем трава. Роджер пристально смотрел на задний двор. Он был довольно узким и заканчивался полосой высоких и тощих сосен. Не знаю, зачем мы там стояли, как то место было связано с Тедом. Я предположила, что там он учил сына броскам или отбиванию мяча битой. Не уверена, что они могли выбрать для этих занятий задний двор, учитывая, что южная лужайка была намного больше. Я постаралась проследить за взглядом Роджера. Ничего.

Я посмотрела еще раз. Все было не так, как надо. Он смотрел в сплошную темноту. Там, меж веток, где должны были виднеться силуэты сосен и далекие огни проезжающих по 32-му шоссе машин, стояла абсолютная тьма. Сначала я списала все на поздний час. Может, движение уже прекратилось, да и магазины на обочинах давно закрылись. А как же круглосуточные заправки? Нет, что-то было не так. Сквозь деревья должен был пробиваться хоть какой-то свет. Но… В пяти метрах от меня и Роджера лужайку отрезало тьмой, похожей на густую ночь. Она же и была источником холода. Рядом с ней трава была не просто покрыта инеем; она заледенела, ее сковало льдом. Линия тьмы тянулась с земли. Я запрокинула голову, но не смогла увидеть звезды в той части неба. Как будто кто-то завесил задний двор гигантской занавеской. И хотя днем я была больше напугана тем, что едва могла дышать через облепившую меня пленку, а вид нависших над домом горных вершин восхищал и подавлял, все же встреча с кромешным мраком лишала мужества. Не знаю, как ты себя чувствуешь в темноте – я имею в виду полную темноту, абсолютное отсутствие света. Может, кто-то чувствует себя в ней спокойно, но вот у меня от одной только мысли начинает колотиться сердце и бегать мурашки. Я придвинулась к Роджеру.

Не отрывая глаз от черного занавеса, он произнес:

– Вот оно.

Ответа не последовало. Но Роджер, кажется, и не ждал. Он продолжил:

– Просто невероятно, согласись?

Я ничего не смогла с собой поделать и спросила:

– Невероятно?

Он ответил не сразу, и я решила, что он меня не услышал. Я ощущала тьму, раскинувшуюся за пределами моих чувств; так чувствуется ветер от трепещущего в воздухе перышка. Какое точное сравнение с занавеской. Она была огромной, но тонкой, такой тонкой, что ее было почти не видно. И за ней что-то было… Пространство, похожее на еще одну комнату.

– Мое, – сказал Роджер.

– Что?

– Я.

– Ты – твой?

Почему логика мира снов превращает все в какой-то скетч комедийного дуэта?

– Мой.

– Ага, – сказала я. – Ты про это.

Не знаю, почему я так сказала.

– Я.

– Оно – твое, и оно – это ты.

– Где мой мальчик?

– Тед?

– Мы должны были тренировать подачи, – он замолчал. – Он больше ко мне не приходит.

Я не понимала, в какую сторону свернул этот разговор, и спросила:

– Тед?

Он повернулся ко мне. И посмотрел невидящим взглядом.

– Ты знаешь моего мальчика?

– Едва ли.

– Раньше он был таким послушным, – Роджер вздохнул. – Мы так часто проводили время вместе. А теперь все изменилось.

Он покачал головой.

– Что случилось?

– Он умер.

Повинуясь внезапному импульсу, я спросила:

– Как он умер?

– Я запер его. И, так сказать, выбросил ключ. А потом он умер.

– Он все еще заперт?

Роджер не ответил. Я отвернулась от него и заметила, что тьма, покачнувшись, придвинулась к нам, а затем отплыла на место, будто колыхнулась от ветерка. Мне показалось, что в этом движении я увидела фигуру. Не могу сказать, стояла она перед или за темной занавеской. Она была… Я отвела взгляд, и страх сковал все внутри. Это был Тед. Ошибки быть не могло.

Роджер пожал плечами.

– Должно быть, заперт. Он ничего мне не говорит. Он со мной не разговаривает.

Я бросила самый быстрый из возможных взглядов: фигура Теда обретала более четкую форму. Я хотела броситься прочь, убежать обратно в дом, но ноги меня не слушались. Стуча зубами, я начала:

– Роджер, Тед…

Внезапно Роджер закричал:

– Где он? Что ты с ним сделала? Где мой малыш? Где мой малыш? Где мой малыш?!

Я думала, что его разбудят собственные крики. Но этого не случилось. Я наклонилась к нему, схватила за плечи и хорошенько встряхнула.

– Роджер! – воскликнула я. – Проснись, Роджер, проснись. Это всего лишь сон. Это всего лишь сон!

Он продолжал кричать: «Где мой малыш?!» – а я, обняв его, продолжала повторять: «Это всего лишь сон, всего лишь сон». Он бился в конвульсиях. Я боялась, что мои барабанные перепонки не выдержат его криков, или соседи вызовут полицию. Затем, на середине крика его голос сорвался, и он обвалился в моих руках. Я все повторяла «это просто сон», как мантру, пока не услышала:

– Вероника? Что случилось? Почему мы на улице?

– Ты ходил во сне, – пробурчала я ему в грудь.

– Я… Зачем ты в меня вцепилась? Что случилось?

– Ты был очень расстроен.

– Расстроен? Из-за чего?

– Тед.

Он напрягся.

– Что случилось с Тедом?

– Это неважно.

– Что ты имеешь в виду? Что с Тедом? Почему я был расстроен?

– Роджер, – сказала я, – тебе лучше не знать.

Он взял меня за плечи и отстранился. Не отпуская рук, он сказал:

– Я хочу знать.

Я взглянула на то место, где была черная занавеска. Конечно же, она исчезла. Страх, сковавший меня, тоже исчезал – его вытеснял гнев.

– Зачем? – воскликнула я. – Чтобы ты мог всплеснуть руками, обвинить меня во лжи и убежать обратно в дом? Чтобы ты мог сказать мне, что я сама не знаю, о чем говорю? Забудь об этом, Роджер.

Я высвободилась из его хватки и пошла к крыльцу. Он догнал меня у порога.

– Вероника!

– Я иду спать, – сказала я. – Уже совсем поздно.

– Подожди, – остановил меня он. – Не сердись на меня. Я всего лишь хочу добиться…

– Я не знаю, чего ты пытаешься добиться, – сказала я, повернувшись к нему. – Уж точно не пытаешься найти выход из всей этой ситуации. Ты целыми днями прячешься там, на третьем этаже, и ты знаешь, в чем причина. Ты знаешь, что стоит за всем этим, и ты знаешь, что тебе нужно сделать. Но ты… Ты ждешь. Почему? Потому что тебе стыдно: ты не хочешь признать, что совершил ужасную, жалкую вещь. Что ж, Роджер, у меня для тебя новости: я все знаю. Я знаю, как низко ты пал. Тебе незачем скрывать это от меня, потому что я все видела. Я видела это воочию. А это значит, что единственный человек, которого ты пытаешься обмануть, – это ты сам.

– Постой…

– Ты хочешь услышать, что ты говорил мне там, снаружи? Ты правда хочешь это услышать? Ты сказал, что запер Теда и выбросил ключ. Как думаешь, что это значит? Это ты ведь у нас уважаемый литературный критик, это ты ведь написал кучу книг и статей, так как же ты прокомментируешь это заявление? Какой тут символический подтекст?

– Я отказываюсь вести разговор, когда ты в таком состоянии, – сказал Роджер.

– Как знаешь.

В этот раз со сцены убежала я.

Я не ждала, что Роджер вернется в кровать. Я ждала, что услышу, как он пройдет мимо и направится в свой кабинет. Никогда не поздно пойти на поводу у своей одержимости. Однако, через пять минут после того, как я выключила свет, скрипнула дверь. Роджер зашел в комнату и сел на кровать. Я понимала, что он опять пытался что-то мне доказать, и затихший гнев забурлил с новой силой. Я не знала, собирается ли Роджер спать. Я-то уж точно нет, и, держу пари, этого он и добивался.

Спать я не собиралась, но и покидать кровать тоже. Как и Роджер, я могла тихо лежать, подпитываясь гневом. Прелести брака. Знаешь, много лет назад – мне было тогда лет тринадцать – я спросила у родителей, в чем секрет их счастливого брака. Не помню, почему. Кажется, это было как-то связано со школьным проектом. Так вот, я спросила их за ужином. И папа, не мешкая, ответил: «Иду на компромисс, а потом уступаю и делаю так, как говорит твоя мама», – на что мама поджала губы и ответила: «Однако».

Маме потребовалось чуть больше времени на размышления. И потом она сказала: «Мы никогда не ложимся спать, не помирившись. Неважно, сколько потребуется времени; мы не ложимся, пока все не уладим». Папа удивленно хмыкнул и сказал: «Я передумал. Соглашусь с твоей мамой». И пока я лежала рядом с Роджером – либо он провалился в сон, либо развил удивительную способность имитировать храп, – вспоминала эти слова. В самом начале наших отношений мы никогда не засыпали, будучи сердитыми друг на друга. Нет, конечно, бывало, что мы не разговаривали, но обычно это бывало вследствие обсуждения относительности достоинств прозы Нормана Мейлера. Не хочу сказать, что эти дебаты были несущественными, потому что они как раз были; я ненавижу людей, которые говорят: «Да это просто слова, чего расстраиваться?» – но по сравнению с тем, как мы разругались той ночью, обсуждение плюсов и минусов романа «Вечера в древности» казалось легкой беседой. В последние дни, даже если мы ложились в одно и то же время, наш спор все равно продолжался. Тот Самый Спор. Конечно, и мои родители засыпали, разозленные друг на друга, потому что иногда кто-то из них уходил спать на диван, и, честно говоря, я представляла, что это была своеобразная гонка – конечно же, негласная: после очередной сильной ссоры один пытался добраться до дивана раньше другого. Мама дала мне хороший совет, но иногда ему было сложно следовать.

И все же, как бы скверно не ссорились родители, я никогда не чувствовала между ними той пропасти, которая зияла между мной и Роджером. Можно поспорить, что я не могла увидеть эту пропасть, так как была еще ребенком, но мы были очень дружной семьей, и даже после того, как я превратилась в подростка-дьявола, я многое замечала. В любом браке, в любых отношениях наступает момент, когда ты понимаешь, что вы не сможете прийти к согласию по тому или иному вопросу; что вам придется оставить все как есть, что бы это ни было. Но тогда… Я не знала, что я… Что мы будем со всем этим делать.

Я все еще злилась, но мною овладевала усталость. Во всяком случае, притворялась я спящей дольше, чем Роджер. Перед мысленным взором предстали занавес ночи и ломаные линии заледеневшей травы. А за ней было… Что? Пространство, как огромная комната, – зрительный зал со сценой, на которой должна была вот-вот начаться постановка. Какая постановка? Что-то среднее между «Сном в летнюю ночь» и «Макбетом» или, может, «Королем Лиром». Или «Ночью живых мертвецов». В главной роли… Что ж, скажем так: я с радостью бы пропустила этот актерский дебют. Дело в том… Когда это пространство появилось у нас на заднем дворе, у меня возникло ощущение, что оно является еще одной частью Дома. Как будто… Это не совсем подходящая аналогия, но было похоже на школьный эксперимент: ты кладешь карандаш в стакан с водой, чтобы изучить угол преломления лучей. По ту сторону тьмы был Дом – или его часть – словно преломленный.

Когда я вспоминаю, что смогла провалиться в сон после событий того дня, мне сложно в это поверить. Покажи мне гигантскую стену тьмы или нависающие словно ниоткуда над домом горы, или дай мне почувствовать липкую пленку на коже сейчас, и я не сомкну глаз день или два – это я тебе точно говорю. Легко сказать, «ко всему привыкаешь», но, давай признаем, ведь правда можно привыкнуть ко всему. И то, что я видела и чувствовала в тот день, – еще не самое страшное. Веки потяжелели, и в следующую секунду я уже спала сном младенца.

* * *

Трудно описать, каким нормальным был следующий день. Можно сказать, затишье перед бурей, но на тот момент погода в Доме уже была пасмурной. Значит, глаз урагана. И, условно говоря, вместо того, чтобы искать укрытие от грядущих ветра и дождя, мы отправились на пляж. Но это не совсем так. Целый день меня не покидало ощущение, что все вокруг меня затихло. Так обычно бывает в этих старых глупых фильмах: герои пробиваются через джунгли, и тут один из них говорит: «Не нравится мне это. Как-то тихо. Слишком тихо». Я бы, конечно, не стала говорить, что от этой тишины у меня возникло плохое предчувствие. Скорее, я не понимала, как ее интерпретировать. Наступил вечер, но ничего не произошло. Я пару раз выходила из дома: съездила на почту, а потом сбегала в супермаркет, но не видела, не слышала, не почувствовала и не ощутила ничего необычного, и, когда пришло время готовить ужин, я думала о дневном затишье с надеждой, но совсем крошечной. Я думала, что, возможно, худшее осталось позади. Но эта надежда умерла сразу же, как только успела зародиться. Слишком многое произошло, и приведенный в действие огромный механизм не мог остановиться в одно мгновение.

В перерывах между вылазками я постоянно сталкивалась, так сказать, с фотографиями Теда, которые развесила по всему дому, – казалось, с того времени прошло лет десять. Сначала в прачечной, куда зашла с намерением разобрать гору грязной одежды, сваленной на пол. Пока Роджер вспомнит о стирке, мне уже будет не в чем ходить, поэтому я как могла отделила цветное от белого и включила стиральную машинку. Я не взяла с собой книжку, чтобы почитать, пока машинка пыхтит за работой, да и журналов нигде не валялось. Поэтому я коротала время за раздумьями, решая, хочу ли подняться на второй этаж или же насладиться прелестями дневных телепрограмм в гостиной. Вот тогда я и увидела фотографию Теда.

Я совсем забыла про нее. Как только ее увидела, то вздохнула и, покраснев, отступила, как будто меня застали за подглядыванием. Я помнила эту фотографию. На ней Тед был в пуштунском платье, том же самом, что носили люди, с которыми он воевал, и с книгой «Холодный дом» в руках. Почему я принесла эту фотографию в прачечную, а не повесила на стену у, скажем, кабинета Роджера? Загадка. Я наклонилась ближе, чтобы рассмотреть фотографию – осторожно, как будто не хотела ее потревожить. На лице Теда было выражение человека, корпящего над трудной, но полезной задачей. Как тяжело ему было читать Диккенса? Дочитал ли он книгу до конца? Раньше я об этом не задумывалась. Да и как бы я узнала ответ на этот вопрос? Может, стоило спросить у его друзей? При взгляде на фотографию мне показалось, что Тед очень похож на определенный тип студентов подготовительных курсов: такие студенты лет на десять-пятнадцать старше остальных первокурсников; такие студенты успели посмотреть мир и теперь пришли за знаниями. И надо отдавать должное тем, кто пытается расширить свой кругозор – особенно, черт возьми, чтением Диккенса. Что там Тед написал на обороте? «Даже здесь мне не скрыться от него»?

Стиральная машинка урчала и тряслась, и тут я услышала слова Роджера: «Молодой человек, всё лучшее, что должно было быть в тебе, стекло по ноге матери». Как будто он стоял в прачечной вместе со мной. «Пусть душа твоя не знает покоя даже после смерти». Ему вторил другой голос, принадлежащий той штуке в камере, Дому – Дому, который построил Роджер, так сказать. «Кровь и боль», – прошептал голос, и слова расползлись по комнате. Я отвернулась от фотографии и вышла из прачечной, чтобы забыться в дурацких картинках на экране.

«Кровь и боль», – звенело у меня в ушах, когда я стояла на кухне несколько часов спустя. Есть же такие вещи, с которыми заключаешь заветы? Как там говорят священники во время мессы, во время освящения Святых даров? «Ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета»? Пьешь кровь – включен в сделку. Так вот боль была частью сделки; без боли не может быть и крови. Боль подтверждает саму ее подлинность.

Роджер сидел в своем кабинете весь день. Мы пересеклись за завтраком и обедом и почти не разговаривали. Знаешь, кажется, мы вообще не разговаривали за завтраком. Понимаешь, в общем и целом мне это совсем не нравилось, но что я могла сказать? Мы были похожи на актеров, разыгрывающих одно и то же действие драмы.

Вероника. Сними проклятие.

Роджер. Нет!

Роджер уходит.

* * *

Если бы я была режиссером и снимала про нас фильм, то в тот момент я решила бы показать воспоминания о нашей совместной жизни. И воспоминания Роджера. Первый кадр: я открываю кухонный шкаф и начинаю что-то в нем искать; второй кадр: Роджер поднимает книгу со стола и открывает ее – очень символичные действия, – а затем пойдет повтор ранней сцены из фильма: небольшой фрагмент, немного размытый, чтобы показать, что это всего лишь воспоминание, наше общее воспоминание. Наверное, для этого я бы выбрала первое занятие, которое он вел у меня. Почему бы не начать сначала, согласись? После этого я бы чередовала эти три сцены, потихоньку развивая действие в каждой из них. Я наливаю воду в кастрюлю; Роджер что-то записывает в блокнот; мы вместе лежим в постели. Да, чуть не забыла, на фоне играет музыка. Как же без этого. Что-то медленное, тоскливое, полное сожаления; возможно, скрипичное. Если бы я хотела выпендриться, то выбрала бы арию из оперы, но, скорее всего, студия настоит на чем-то более коммерчески успешном. Прекрасно. Тогда беру Брайана Адамса. И вот мы подходим к гитарному соло. Я режу помидоры; Роджер смотрит на карту; мы стоим перед судьей, держась за руки, и произносим супружеские клятвы. Я успею показать еще парочку кадров. На экране я выключаю конфорку и снимаю кастрюлю с плиты, затем с несчастным видом стою и смотрю в окно, скрестив на груди руки. Роджер откладывает ручку, надевает очки, и зритель наблюдает, как он с несчастным видом смотрит в окно, скрестив на груди руки. Параллелизм, все дела. Что до воспоминаний… Какие я выберу для своего сборника «Вероника и Роджер. Лучшие Хиты. Часть 1»? Можно взять что-то неоднозначное – как я наблюдаю за спящим на больничной койке Роджером; мы вдвоем в машине по дороге с мыса – или же придерживаться выбранного курса и показать относительно счастливые моменты – мы в ресторане «Канал Хауз», официант расставляет заказанные блюда; мы вдвоем гуляем по пляжу. Весь монтаж совместной жизни займет три минуты: напомним зрителям обо всем хорошем, что случилось с главными героями, и в то же время настроим на нужную волну, чтобы следующая сцена имела максимальный эмоциональный эффект.

Подошло бы все. Да, мы были… Нам было хорошо вместе. Нам было очень хорошо вместе. Были моменты, когда рядом с Роджером я ощущала себя самой счастливой на свете, и, если бы обстоятельства позволяли, это было бы главной идеей моего фильма. А все остальное… Оставила бы за кадром. Или для фильма, который бы крутила в своем внутреннем, личном кинотеатре. И называла бы его «Роджер Кройдон: Темная Сторона Души». Немного вычурно, но зато передает суть. Думаю, ты и сам знаешь, какие сцены я туда включу.

Когда начинаешь отношения, всегда удивляешься, как много у вас общего. Находишь сходства в любой ситуации, несмотря на то, что они могут казаться натянутыми. Ему нравятся «Янкиз», а ты из Нью-Йорка? Судьба, не иначе. Но это быстро проходит. В какой-то момент начинаешь замечать, насколько вы разные. Если повезет, то эти различия будут совсем незначительными – милыми причудами – или же будут дополнять друг друга. Как там говорят, противоположности притягиваются? Если не повезет, то различия будут большими и непримиримыми. Начинается все с масла на бутерброде с тунцом, а заканчивается все тем, что один из вас собирает вещи в картонные коробки из винного магазина. Когда тебе пятнадцать, и ты расстаешься с парнем – это тяжело. Мир разрушен, больше не веришь в любовь, бла-бла-бла. Когда тебе двадцать шесть и ты каждый день видишь, что твой шестидесятипятилетний муж натягивает маску, чтобы ему было не стыдно смотреть на себя в зеркало, – это ужасно и грустно. Когда мы только начали встречаться, я понимала, что многого не знаю о нем. Он жил гораздо дольше, намного дольше, чем я, и никто не идеален. Но мы подходили друг другу. Я это чувствовала. Мы были неизбежны. Таинство, помнишь? Конечно, неизбежность – не синоним к вечности, и пока я кипятила воду для спагетти, а на плите кипел овощной соус, мне пришла в голову одна тошнотворная мысль, что, может, я… Что мы видели то, чего не было. Может, нам было суждено завести интрижку, но на этом все. Мы, может, и продержались бы пару лет, но, в конечном счете, каждый из нас должен был пойти своей дорогой. Если так все и было…

«Нет, – подумала я, – я забеременела. Я вынашивала ребенка. Нашего ребенка».

«И что сталось с этим ребенком? – спросил мой личный адвокат дьявола. – Твой муж пожертвовал им, чтобы отомстить своему старшему сыну. Отец года, не правда ли?»

Так почему я осталась? Почему не взяла сумку и ключи от машины и не уехала как можно дальше от этого дома? Так и хочется задать этот вопрос, когда слышишь подобные истории, правда? Рано или поздно говоришь: «Почему она не ушла? Почему не сбежала, пока была возможность?» Для этого в фильмы и вставляют монтаж о счастливых воспоминаниях: чтобы оправдать ее решение остаться. «Ах, посмотри, она все еще любит его». И что немаловажно – «Он все еще любит ее». Поэтому она принимает верное решение. Я любила Роджера. Несмотря ни на что, это чувство отказывалось умирать, но в первую очередь я думала не о любви. Не скажу, что это был долг, но что-то очень похожее, что-то вроде «что посеешь, то и пожнешь».

Возможно, на эту мысль меня навел просмотр этой жалкой адаптации «Алой Буквы», но сомневаюсь. Больше всего в романе Готорна меня цепляет отказ Эстер избежать последствий своего решения. Она сделала выбор и готова принять любой результат. Она знает, что может сбежать, но побег покроет ее позором. Эта черта характера Эстер больше всего раздражает меня как феминистку. Мне хочется сказать: «Стой, ты что творишь? Разве ты не понимаешь, что своими действиями лишь поддерживаешь этот извращенный режим? Ты вправе уйти – так иди же!» Но она остается, как будто оставшись, обретает силу над тем, что с ней случилось. Ты не подумай, я не говорю: «Господи, меня ждет то же, что и Эстер». Я заговорила о ней, потому что чувствую схожесть наших побуждений. Я бы очень хотела сказать тебе, что стояла у входной двери с ключами в руке или даже успела сесть в машину и съехать с подъездной дорожки. Это бы добавило драматизма. Как будто я изо всех сил старалась убежать от грядущего. Но нет. Ключи и сумка остались лежать на столике в прихожей. А я слила воду с кастрюли, положила пасту на тарелки и полила ее соусом.

* * *

Что до Роджера, то я не была уверена, но готова была поспорить, что он целый день проведет за своей картой. И даже если все девять листов, из которых она состояла, были переполнены его записями, буквами, цифрами, оккультными символами черного, синего, красного, зеленого, фиолетового и золотого цветов, то все, что он видел, – это оставшиеся незаполненные места, которые ни я, ни ты не смогли бы даже заметить, но для него они были похожи на широкие поля, на ледяные покровы, уходящие за горизонт. Он еще не закончил исследовательскую работу, еще не собрал все факты. Он три раза перечитал свои последние покупки. Эти книги он уже выучил наизусть. Ему даже не надо было их читать: он водил взглядом по страницам в поисках информации – фактов, связей между событиями, – которые ускользнули от него при первом прочтении. Времени было мало: я видела горы Асмаи над домом, Тед был близко.

Какое, должно быть, он испытывал облегчение, когда его взгляд цеплялся за новую информацию. Заклеймив ее в своей голове, он бросался к карте, словно пророк, получивший откровение от Бога. Как только все детали были занесены на бумагу, он отступал и любовался своей работой, не помня себя от радости оттого, что сумел скрыть часть непрощающей белизны бумаги. Бросил бы он взгляд в самый центр своей конструкции? На приклеенное серебряное зеркальное окошко? Я представляю себе, как он изо всех сил старался не смотреть туда, но потом все-таки ловил свое отражение. Что еще он видел в зеркале? Видел ли он фигуру в куске зазеркального офиса? Оборачивался ли, прошептав имя своего сына?

* * *

Вскоре после того, как я поела и поставила порцию Роджера в духовку, чтобы она не остыла, зазвонил телефон. Я не ждала звонка, но надеялась, что это Эдди. Может, они с Харлоу снова хотели пригласить меня на ужин. Это была не она. Я подняла трубку и услышала голос матери.

– Вероника? Это я. Мама.

Вот уж кого я совсем не ожидала услышать. Мы не разговаривали с тех пор, как она позвонила мне сразу после моей свадьбы. Если не считать встреч с паранормальными явлениями, в своей жизни я теряла дар речи всего пару раз. И это был один из них.

– Вероника?

Мне позвонила мама.

– Меня слышно? Вероника? Это ты?

– Мама, – сказала я. – Здравствуй.

– Так это ты, – ответила она. – Я уже испугалась, что не туда попала. Ненавижу, когда так получается.

– Нет, – сказала я, – ты попала, куда надо.

– Я знаю, мы давно не разговаривали, – начала она. – Ты ни разу мне не позвонила, но, позволь тебя опередить, сразу добавлю, что тоже давно с тобой не связывалась. Я знаю. Телефон работает не в одном направлении. В прошлый раз… Я была очень расстроена тем, как все прошло. Ты сказала мне очень обидные вещи, а я ведь просто высказала свое мнение, на которое я, как твоя мать, имею право. Но позвонила я тебе не за этим. Давай оставим это в прошлом и не будем его ворошить. Как у тебя дела?

– Все хорошо, – ответила я, потому что, будем честными, я не получила от этой женщины ни одной весточки за последние несколько лет, а теперь должна была забыть нашу ссору и излить ей душу?

– А как… Дональд? Твой муж, как его там? Полагаю, вы еще не развелись.

– Роджер. И, да, мы все еще вместе.

– Роджер, точно, – сказала она, как будто совсем не помнила его. – С ним тоже все хорошо?

– Да, он в порядке, – ответила я. – По правде говоря, в последнее время ему приходится нелегко.

– Да? Почему? Годы уже берут свое?

– Его сын. Он недавно погиб.

Он втянула воздух.

– Мне очень жаль. Что произошло? Наркотики?

– Противотанковая граната, – ответила я. – Он служил. Погиб в Афганистане.

– Ужасно. Ты его знала?

– Немного. Но Роджеру тяжело.

– Конечно, конечно. Нет ничего хуже, чем смерть своих детей. Как бы вы не ссорились, любить своих детей не перестаешь никогда. Пожалуйста, передай ему мои соболезнования.

– Передам.

– Он с кем-нибудь говорил об этом?

– Только со мной.

– Не обращался за квалифицированной помощью?

– Нет.

– Тебе стоит предложить ему. После смерти твоего отца я, не постесняюсь сказать, была разбита. От тебя помощи было не дождаться. Знаю, у тебя было свое горе. Какое-то время мне казалось, что я схожу с ума. Ты не представляешь, как мне было плохо. Бывало, что у меня появлялось желание присоединиться к твоему папе. К счастью, я обратилась к отцу Дженнаро, а он познакомил меня с одной милой монахиней, которая помогала людям пережить утрату близких. У меня нет ее номера, но я могу дать тебе ее имя.

– Все нормально. Если Роджер захочет, то выберет кого-то из местных.

– Конечно. А ты как себя чувствуешь?

– Я держусь.

– Тебе, должно быть, тяжело. Я не припомню, чтобы такое случалось. У нас был друг, который женился на вдове, но они оба были молодыми, а ее дети были еще совсем маленькими. Я уверена, ты даже не знала, что сказать. Да и откуда тебе знать? У кого-нибудь из твоих друзей уже есть дети? Ты ведь не беременна? Думаю, ты бы позвонила, если бы у меня родился внук.

Мне так хотелось рассказать ей о выкидыше. Острые как бритва слова чуть не соскочили с языка. Я проглотила их и ответила:

– Пока нет.

– А вы собираетесь заводить детей? Твой муж уже немолодой. Сколько ему?

– Шестьдесят пять.

– Мне казалось, ему меньше шестидесяти. Что ж, в таком случае тебе стоит задуматься. Скажу, как есть: растить ребенка – нелегкая работа. Надо заручиться поддержкой, пока это еще возможно.

– Мы не планируем ребенка в ближайшее время.

– Знаешь, приятно быть молодой мамочкой. Я родила тебя, когда была молодой, и мы с тобой ладили намного лучше, чем мамы, у которых с детьми была большая разница в возрасте.

– Как в Калифорнии? – спросила я.

– Замечательно. Погода, естественно, прекрасная, но, конечно же, не всегда. Жить здесь дорого, и ты уже это знаешь, но мне повезло: благодаря твоему отцу я ни в чем не нуждаюсь. Страховое пособие с работы, да еще страховые выплаты… Скажем так: Калифорния мне по карману. Я подрабатываю у тети Ширли. На самом деле я веду бизнес вместе с ней. Мы почти партнеры, хотя мы никогда это не обсуждали. На работе я зарабатываю на путешествия. В прошлом году мы с Бобом съездили на Гавайи, а в позапрошлом…

– Погоди. Что за Боб?

– Боб?

– Ты только что сказала, что съездила на Гавайи с кем-то по имени Боб.

– Я так сказала?

– Да. Так кто такой Боб?

– Боб Фойл. Он… Мы познакомились давным-давно. Нас представила твоя тетя.

– И ты с ним встречаешься? О чем это я. Ты ездила с ним на Гавайи. Ты с ним встречаешься.

– Боб был очень добр ко мне. Он работает в турагентстве…

– Он поэтому поехал с тобой?

– А что если и встречаюсь? В чем проблема? Ты что, не хочешь, чтобы твоя мать была счастлива?

– Ты собираешься за него замуж?

– Нет. Я уже была замужем. Я очень любила твоего отца, но мне хватило. Боб согласен со мной – он разведен. Вообще-то, у него было две жены. Как он говорит: «На две больше, чем надо».

– И живете вы вместе.

Вот уж чего я не ожидала услышать от своей матери.

– Не понимаю, почему тебя это интересует.

– Что равносильно признанию. Господи.

– Мы не можем пожениться, даже если бы захотели. Боб пытался разобраться, и он может аннулировать свой первый брак – он был очень молод, но церковь не разрешит расторгнуть второй. А мне не нужна гражданская церемония. Какая безвкусица.

Спасибо, мама.

– Поэтому вы решили съехаться.

– Не понимаю, почему ты так расстроилась из-за этого, Вероника. Теперь все так делают. Так устроен мир.

– И папе ты бы тоже так сказала?

– Пока я снова не выйду замуж, думаю, твоему отцу нет до этого дела.

Я рассмеялась.

– Забавно. Раньше я боялась, что папа разочаруется во мне, в моих поступках. Но теперь…

– Не сомневайся, Вероника, он бы очень разочаровался.

– Что, прости?

– Он был бы очень разочарован. Он возлагал на тебя такие надежды… Мы оба. Он не сомневался, что ты многого добьешься. После этих ваших ссор он всегда говорил мне: «Из нее выйдет отличный адвокат». Полагаю, степени у тебя нет, раз ты о ней не упомянула. Твой отец не одобрил бы ни одного мужчину, которого бы ты привела в дом, – по его мнению, никто не достоин его дочери, – но выбрать того, кто тебе годится в деды? У кого уже есть взрослый сын? Ты же понимаешь, кто ты для него.

– Не могу поверить, что ты мне это говоришь.

– Я знаю, что об этом подумал бы твой отец. Мы вместе прожили двадцать лет. Думаю, могу ручаться за свои предположения. Он бы не одобрил твой брак с… Роджером. Он, собственно, был бы очень в тебе разочарован.

– Невероятно.

– Не убивай гонца.

– Мне пора, – сказала я, и голос предательски дрогнул.

– В этом нет моей вины.

– Я перезвоню, – сказала я и положила трубку.

Я ждала, что телефон снова зазвонит, и до меня донесется злобный голос матери с другого побережья страны. Я держала руку на трубке, но не знала, собиралась ли ответить, если звонок раздастся снова. Кухня замерцала, а затем превратилась в калейдоскоп очертаний, и из глаз потекли слезы. Я ненавидела себя за то, что позволила матери довести себя до слез, ненавидела ее за то, что она точно знала, куда нужно ударить. Я не сомневаюсь, что мой отец не одобрил бы мою свадьбу с Роджером, и это даже не предположение, но он изменил бы свое мнение, как только встретился с Роджером, провел с ним немного времени, сходил с ним на бейсбольный матч. Я была папиной дочкой, это правда, и, несомненно, он хотел для меня только лучшего, но он также был прагматичным человеком, и я уверена, что, как только бы он убедился в серьезности наших намерений, то понял, что, как ни крути, а с моим решением придется смириться.

Я вытерла слезы, ощущая соленый привкус на губах. Я знала, почему она это сказала: маме было неудобно говорить про своего бойфренда, и она хотела сменить тему. А потом я опять подумала о Бобе, и новая волна слез потекла по щекам. Я не хотела лишать свою мать счастья. Честно, ни капли. Папы уже давно не было, и нет ничего плохого в том, что она решила двигаться дальше. И все же, зная, что никто и никогда не сможет заменить мне отца, даже со всеми ему присущими недостатками, я была не готова к тому, что у моей матери кто-то был. Понимаешь, он разводился дважды. После первого раза думаешь: «Откуда мне знать, кто виноват?» Возьми хотя бы Роджера и Джоан. Но дважды… Тут уже начинаешь задумываться. Почему это опять с ним произошло; в сущности – что с ним не так? Как ему удалось убедить мою мать, женщину, которая вбивала мне в голову, что секс может считаться Божьим даром только в браке – как у него, этого турагента, получилось соблазнить мою мать? Да, конечно, после того, как мне исполнилось семнадцать, и я начала встречаться с парнями, поняла, что мамино представление о сексе пришло из Средневековья, но я не хотела, чтобы она приходила к такому же выводу.

За спиной скрипнула половица. За мной с озадаченным видом стоял Роджер. Моя рука все еще лежала на трубке.

– Пытаешься мысленно заставить кого-то позвонить тебе? – спросил он.

– Наоборот, – ответила я, опуская руку.

– Мне показалось, я слышал телефонный звонок.

– Так и есть. Звонила моя мать.

– Неожиданно. Правда?

– Очень даже, – сказала я, шмыгая носом.

– Ее звонок, по-видимому, тебя очень расстроил.

– Это все глупости. Она позвонила мне, чтобы рассказать о своем новом бойфренде Бобе, дважды разведенном турагенте, – я рассмеялась. – Теперь, когда я сказала это вслух, звучит очень забавно.

– Это ее первый мужчина после смерти твоего отца?

– Первый, с кем она съехалась. По крайней мере, о других она мне не рассказывала. Не знаю. Она встречалась с парнями еще до того, как переехала в Санта-Барбару. Но ничего серьезного не было. Точнее, я не думала, что у них все было серьезно. Меня бесило, что она так легко меняет мужчин. Я жаловалась друзьям, что живу с четырнадцатилетней кокеткой. Ненавижу иронию.

Роджер кивнул.

– Понимаю. Закованная в страницы романов, она представляется интересным риторическим приемом; выпущенная в реальный мир, она становится зверем со стальными когтями и зеркалами вместо глаз.

– Это… Неплохо сказано.

– Спасибо. Теперь надо успеть эту мысль записать.

– Коварность преклонного возраста.

– Дерзость юности.

– Ты голоден? – спросила я. – Тарелка в духовке.

– Я как раз спустился, чтобы перекусить. Аромат твоей стряпни дошел до третьего этажа и вытащил меня из уединения на чердаке.

– Налей себе что-нибудь. В холодильнике есть пиво. А я достану тарелку. Отрезать хлеба?

– Нет, спасибо. А есть салат?

– Есть. Но к нему есть только сыр с плесенью.

– Просто замечательно.

Звонок матери стал новой темой для разговора. Мы сидели на кухне: Роджер ел, а я пила вино; мы мусолили ее слова, гадали, чем они были вызваны, как будто анализировали персонажа романа. Роджер удивленно поднял брови, когда я рассказала ему про ее слова об отце.

– Думаешь, она права? – спросил он.

– И да, и нет.

– Исчерпывающий ответ.

– Он бы… беспокоился, – сказала я. – Он бы спросил, зачем нам это все нужно, особенно тебе. Ему бы не очень понравилось, что я стала объектом желания человека в летах.

– К тому же одного с ним возраста.

– Да. Он бы поговорил со мной, попытался переубедить меня не выходить за тебя замуж.

– У него бы это получилось?

– Нет.

– Рад слышать.

– Конечно, без ссоры бы не обошлось. Может, мы бы даже не разговаривали какое-то время. Но в конце концов он бы смирился. А твои?

– Что – мои?

– Твой отец или твоя мать. Что бы они подумали, приведи ты меня в свой дом?

Роджер хмыкнул.

– Знаешь, я никогда не задавался этим вопросом.

– Потому что ты уже знаешь ответ и не хочешь о нем думать?

– Нет. Не знаю. Их бы больше оскорбило появление Джоан. В целом, их не заботил раздел между Севером и Югом. Мать была совсем не такой; отец же… Иногда, когда хорошенько выпивал, он начинал болтать о том, что эти чертовы янки были в ответе за… Да в общем-то, за все, что не так с миром. А вот если бы мир населяли такие люди, как он, то мир был бы намного лучше. Я помню, как однажды, незадолго до смерти, он снова завел эту шарманку, и, когда он дошел до этой части, я сказал: «Как ты? Пьяные, что ли?» Согласись, хороший ответ. Он пришел мне в голову за несколько лет до этого, но я не осмеливался его использовать. Он замахнулся и так сильно ударил меня, что я слетел со стула. Он ударил меня по голове, сбоку. В ухе еще неделю звенело после этого.

Но я отвлекся. Если бы отец был пьян, то назвал бы Джоан проклятой янки-сукой, которая мочится минеральной водой и испражняется икрой, – одно из его любимых высказываний. Если бы был трезвым, то чувствовал бы себя очень неуютно. Мама… Мама всегда меня баловала. Я не сомневаюсь, что она сделала бы все возможное, чтобы с радушием принять Джоан, но все равно бы остро ощущала классовый разрыв, да и Джоан никак не спасала бы ситуацию, смотря на родителей свысока – это у нее в крови.

– Как я рада, что мы опять говорим о твоей бывшей жене.

– Я только начал высказывать их соображения по этому поводу. Там, где я вырос, большая разница в возрасте между супругами не была редкостью. В большинстве своем это было вызвано тем, что жена умирала, оставив на мужа детей. Поскольку его возрасту сопутствовала и некоторая доля материальных благ, женщине он мог предложить нечто большее, чем трудности воспитания чужого ребенка. Она могла быть уверена в завтрашнем дне. У меня сложилось впечатление, что такие браки не порицались обществом.

Бывали, конечно, случаи – один или два – когда мужчина уходил к молодой любовнице еще при живой жене. В первом случае увлечение продлилось год, и мужчина вернулся в семью. В другом мужчина развелся со своей прежней любовью и женился на нынешней. И того, и другого называли проклятым дураком или проклятым старым дураком, где «проклятый» имел не только пренебрежительный оттенок, но и описательную природу. Понимаешь, они отдались похоти. Это не значит, что остальные люди были высоконравственными. Было достаточно детей, у которых не было ни единой общей черты со своими законными отцами. Но эти мужчины устроили представление – насколько я понимаю, они обнажили перед всеми свои тайные страсти. И вторая пара – те, чья интрижка закончилась свадьбой, – они прожили вместе почти пятьдесят лет; ему было девяносто, ей – семьдесят, и, по рассказам, они были вполне счастливы, но он так и остался проклятым старым дураком.

К чему я веду: первой реакцией моих родителей на то, что я уподобился проклятому дураку, бросив свою жену ради женщины, на тридцать лет моложе меня, да еще и моей бывшей студентки, был бы шок и ужас. Если бы они могли скрыть новость от семьи и друзей, то, я нисколько не сомневаюсь, так бы они и сделали. Знаешь, в наше время к подобному относятся с бо́льшим пониманием, но аппетит к скандалам остается неизменным. Кто не хотел бы посмотреть на падение великих; кто не хотел бы посмотреть, как знаменитый университетский профессор ведет себя как осел? Последствия моих действий с точки зрения общественных отношений, последствия для них – первое, о чем бы они подумали.

– И кем бы для них была я? Сирена, от чьей песни ты бросился на камни?

– Вероятно. Возможно. Но им было бы удобней обвинить во всем меня. Для них я был бы ученым Дон Жуаном, который, воленс-ноленс, соблазняет хорошеньких студенточек.

– Воленс-ноленс?

– Это такое выражение. Вполне приемлемое в рамках данного дискурса.

– Как скажешь.

– Думаю, для тебя бы родители прибегли к абсолютной, совершенно обескураживающей формальности. Для них ты стала бы предметом ужаса и восхищения, особенно для отца, который, напившись, начал бы травить неуклюжие намеки и неудачные каламбуры. Боже, я уже знаю, что бы он сказал. Мы приглашаем их в ресторан. Он успевает опрокинуть пару стаканчиков дома, а когда я беру куриную грудку, ухмыляется официантке и говорит: «Э-ге-ге, моему мальчику всегда нравились грудки – молодые и нежные».

– Фу.

– Мягко сказано.

– Значит, вот как могло было быть.

– В общем и целом, да. Мы бы с облегчением провожали их домой; они были бы только рады уйти. Они бы считали меня… Я чуть не сказал «чудовищем», что не совсем верно, но не так уж и далеко от истины. Я знаю, что сказала бы мама: «Разве мы с отцом так тебя воспитывали?» – и хотя едва ли родители советуют своим детям избегать романов и разводов в среднем возрасте, в каком-то смысле она была бы права. Я… Я бы вышел за пределы мира своих родителей. Этот поступок привел бы меня к отчуждению. Можно сказать, я бы открыл им скрытые глубины, но это были те глубины, о которых они не хотели и знать.

– А как же ребенок?

– Ребенок?

– Ребенок, которого я… Которого я потеряла. Если бы у меня не случился выкидыш, то что бы было тогда? Это бы что-то изменило?

Роджер уставился в потолок.

– Возможно. Поскольку он был бы причиной нашего брака, то, я уверен, пересуды бы долго не утихали. Но мама очень любила детей. И даже отца трогали подгузники и колыбельные. Когда он напивался, все было намного хуже. Он хватал любого ребенка в радиусе пятнадцати метров и начинал болтать всякую чепуху. Невнятно бредить. Поскольку после пяти или десяти кружек пива он был чрезвычайно напористым, но едва стоял на ногах, все родители новорожденных считали его главным источником беспокойства на семейных праздниках. Как-то раз он уронил моего кузена, Артура.

– Господи.

– Все закончилось хорошо – Артур отделался испугом. Его отец, дядя Эдвин, так разозлился, что замахнулся на отца, но тот сумел увернуться. За это он сломал дяде Эдвину нос.

– Какой кошмар.

– Семейные сборища – это всегда приключение.

– Мы бы и близко не подпустили его к нашему ребенку.

– А как бы мы его остановили?

– Дали бы ребенка твоей маме?

– Возможно.

– Ты же сказал, что она знала, как приструнить отца.

– Под этим я имел в виду, что, когда он бил ее, она давала сдачи, со всей силы.

– Ага. Не самый безопасный способ для ребенка.

– Согласен. Кто знает? Может, к старости он бы подуспокоился. Был бы жив, может, вслед за Риком обратился бы в реабилитационную клинику – вслед, потому, что он ни за что бы не решился на такой шаг сам. Моему младшему брату потребовалось бы постоянно донимать его этим, а Рик это умел. Он мог быть очень настойчивым: мог убедить отца отложить бутылку. Может, со временем мама бы тоже оттаяла. Но не думаю, что они согласились бы сходить к семейному психологу. Вот в чем загвоздка с усопшими. Они не только остаются такими, какими они были; они остаются такими, какими их видел ты. И неважно, что ты узнаешь о них после их смерти, насколько ты можешь понять их рассудком, – свои чувства к ним ты изменить не в силах.

– Я бы не была так уверена, – сказала я. – Сейчас я отношусь к отцу иначе, чем когда он умер.

– Нет, не иначе, – ответил Роджер. – Тебе кажется, что твои чувства изменились, но сейчас ты чувствуешь то, что чувствовала всегда. А то, что ты испытала после его смерти, было заблуждением.

– У меня есть все основания полагать, что уж свои-то чувства я знаю.

– Неужели?

– Да.

– Хорошо, хорошо. Мне пора возвращаться в кабинет. У меня еще много работы.

– Как и всегда.

– Но мне было приятно посидеть с тобой. Было приятно просто поговорить, а не ругаться.

Я встала, когда он взял со стола тарелку и отнес ее в раковину. Вино я давно выпила и думала, стоил ли мне налить еще бокал, но передумала. Когда Роджер уже почти вышел из кухни, я окликнула его:

– Роджер?

Он остановился.

– Да?

– Почему ты не видишь Теда?

Его лицо в ту же секунду озарило яростью.

– Почему… О чем ты говоришь? Почему бы тебе не оставить этот вопрос в покое?

Я подняла руки.

– Я не собираюсь устраивать ссору. Честно. Просто хочу узнать, почему его вижу только я.

– Ты видела не Теда.

– Хорошо, предположим, что это был не Тед. Это был он, но предположим, что ты прав. Тогда как насчет всего остального? Почему я? Почему не ты?

Его взгляд мог прожечь металл.

– Не знаю, – задыхаясь, ответил он и ушел.

* * *

Вот и поговорили. Да, я знала, что он поведет себя именно так, но надежда умирает последней, и все такое. У нас был один цивилизованный разговор, а я уже решила, что мы можем обсудить насущные дела. Теперь, когда оглядываюсь назад, знаю: Роджер, должно быть, постоянно чувствовал, что я пытаюсь подловить его, выстраивая все более изощренные диалоги, которые неизменно приводили к одному и тому же финалу. Конечно, не помогало и то, что я была права.

Прибравшись на кухне, я решила для разнообразия не включать телевизор. Вместо этого я поднялась в библиотеку, включила компьютер и подключилась к интернету. С тех пор, как он рассказал мне о причинах создания карты, о том желании, которое подстегивало его заполнить как можно больше ее пустого пространства, она все не выходила у меня из головы. Она стала для него сосредоточением всего произошедшего, и, как я подозревала, была сосредоточением всей Странности. Каким образом? Не знаю. Роджер назвал ее духовной картой – название, которое он, по его словам, позаимствовал из тибетского буддизма. Я открыла гугл, вбила в поисковую строку «духовная карта» и нажала ввод.

* * *

Мне понадобилось время, чтобы пролистать семнадцать тысяч результатов. Нет, мне не нужен был гид по шотландским винокурням. И я не хотела знать восемь шагов для повышения своей духовности. Домашняя страница чирлидерш арлингтонской школы тоже не подходила. Я добавляла все больше слов, но как только я вводила «Тибет», «Буддизм» или «Тибетский буддизм», мне выскакивали сайты о Тибете, о буддизме и, естественно, о тибетском буддизме. Решив, что духовные карты не заслужили отдельного сайта – или же Роджер перепутал терминологию, и эта карта значится под другим названием, – я кликнула на ссылку, ведущую на сайт о тибетском буддизме, и просмотрела его. Не самое захватывающее занятие. На сайте было много красивых картинок, странных, но поразительных, только вот я никогда не интересовалась сравнительной теологией.

Я нашла описание бардо, которое Роджер довольно точно мне объяснил. А также прочитала про «Книгу мертвых», про Повелителя Мертвых с белыми и черными камнями и зеркалом кармы и о шести мирах сансары. Не скажу, что стала экспертом по тибетскому буддизму, но прочла достаточно материалов, чтобы понять, что духовных карт не было среди его атрибутов. Конечно, можно сказать, что «Книга мертвых» и есть своего рода духовная карта, поскольку на ее страницах описываются разные состояния бардо и как перемещаться по ним, но если под духовной картой понимать индивидуальный гид Роджера, то искать надо в другом месте. Либо он ошибся, либо солгал.

Но, согласись, зачем о таком врать. Как бы я ни была склонна подозревать Роджера во всем, я сомневалась, что он стал бы обманывать меня насчет происхождения этой карты. Если только у нее не было еще более глубоких истоков: он выдумал карту, а буддисты, с которыми он связал ее, были лишь прикрытием для чего-то личного. Или же он стеснялся назвать мне источник. А это уже казалось полным абсурдом, но ровно до тех пор, пока я не решила забить «духовная карта» в последний раз, и, следуя интуиции, добавила «Диккенс».

Мне сразу же вышла ссылка на сайт под названием «Оккультизм Диккенса», который содержал текст рукописи Кристофера Грейвса – человека, самопровозгласившего себя независимым ученым, – для которой не нашлось издателя. Потому все триста пятьдесят страниц были размещены онлайн. Если коротко, то в книге рассматривался интерес Диккенса к оккультизму и то, как он повлиял на его творчество. Сама по себе эта тема казалась занимательной; честно говоря, намного интересней, чем недавние попытки ученых найти в «Холодном доме» указания на налоговое законодательство того времени. В печати, как я понимаю, Грейвсу отказали из-за его настойчивого желания доказать важность спиритизма в девятнадцатом веке; это желание переросло в тщательную исследовательскую работу, а затем в научный трактат, в котором произведения Диккенса, повествующие о жизни реальной, превращались в произведения о жизни невидимой.

Так вот, на сайте было окно для поиска по страницам, и я вбила туда сочетание «духовная карта». На экране появилась страница с заголовком «Диккенс, Коллинз и «Духовная Карта». Я прокрутила страницу. Эта глава была основана на нескольких письмах Уилки Коллинза. Судя по всему, когда Диккенс приехал с семьей в Париж, его навестил Коллинз. (Не знаю, как Диккенса занесло во Францию; Грейвс не приводит никаких объяснений.) При встрече они отправились на прогулку по городу, и на одной из улиц случайно набрели на книжный магазин, когда глазели на витрины. Коллинз пришел в восторг, когда откопал французские детективы – насколько я поняла, он купил целую коллекцию книг, и влияние этих текстов отражается в его произведениях.

Взгляд Диккенса же упал на огромный том, который, по словам Коллинза, мог в любой момент рассыпаться в прах. Когда Диккенс дотронулся до обложки, на его лице выступило отвращение, на что Коллинз поинтересовался, что случилось; Диккенс ответил, что о чем бы ни была эта книга, она ощущалась грязной и засаленной. А когда уже был готов положить ее на место, передумал и открыл. По всей видимости, это был трактат о колдовстве. Заинтригованный Диккенс пролистал несколько страниц, зачитывая Коллинзу по абзацу, и тот тоже заинтересовался книгой, посоветовав Диккенсу приобрести ее, но тот отказался – и все же, по словам Коллинза, чуть не поддался искушению.

В то время они планировали совместную пьесу «Замёрзшая глубина», повествующую о полярной экспедиции. До того как остановиться на этом сюжете, они перебрали кучу других, среди которых был, по крайней мере, один, вдохновленный той неназванной книгой. Сюжет был следующий: гордыня и эгоизм отца стали причиной раскола между ним и его сыном, который впоследствии погибает в Крымской войне. Отчаявшись, отец обращается к загадочной женщине – вероятно, цыганке, – и она обещает ему встречу с сыном. Эта женщина будет использовать духовную карту, сказал Диккенс; в книге, которую он листал, предписывалось использовать ее для того, чтобы привести мертвых из загробного мира обратно в наш. У мужчины будет дочь или племянница, которая будет противиться этой идее. И у этой дочери-племянницы будет поклонник, который совершит какой-нибудь доблестный поступок. Коллинз был заинтригован: он уже представлял, как будет писать жуткие сцены, но, как бы то ни было, они не смогли прийти к согласию по поводу концовки. Оба решили, что в конце отец должен впасть в безумие, а дочь – сжечь карту, но Коллинз хотел сделать из загадочной цыганки мошенницу, которая наварилась на горе отца, а Диккенс настаивал, что между цыганкой и семьей должна была быть некая связь – возможно, она была внебрачной дочерью или женой сына. После, как сказал Коллинз, приятных вечерних обсуждений о возможной развязке оба писателя решили отказаться от этого сюжета в пользу сюжета об арктической экспедиции.

Завершив байку, автор продолжил размышлять о значении духовной карты в позднем творчестве Диккенса. Но я не стала продолжать чтение. Меня интересовала достоверность рассказа Коллинза. Я встала со стула и подошла к книжным полкам. У Роджера было три или четыре экземпляра биографии Диккенса за авторством Питера Акройда: один в библиотеке, другой в кабинете, и еще один в университете; а потом я вспомнила, что покупала себе еще один, когда он начал вести у нас свой курс. В книге было много того, что Роджер описывал как «абсолютно неоправданное постмодернистское самолюбование», но признавал, что по объему собранной информации о жизни и творчестве Диккенса Акройду не было равных. Я достала с полки книгу и открыла указатель. Пять минут спустя история в целом подтвердилась. Несомненно, Роджер знал о ней. Рядом с абзацем стояла карандашная пометка, и я была уверена, что стоит мне открыть ту книгу, которая лежит у него в кабинете, и я увижу исписанные заметками страницы.

Интересно, сколько времени после известия о смерти Теда понадобилось Роджеру, чтобы вспомнить об идее Коллинза и Диккенса? Вспомнил ли Роджер сюжет об отце, у которого война отняла сына, сразу же, как стоило первому, невыносимому приливу горя схлынуть? Сходство сюжета с произошедшим поражало. Оно было совершенно невероятным, будто в дело вмешались силы и намерения высшего порядка. В этом случае жизнь не подражала искусству, а жизнь и искусство слились воедино в нечто третье – не знаю, как это назвать.

Роджера наверняка уязвило хоть и частичное, но сходство с отцом из пьесы. Он всегда отождествлял себя с положительными героями Диккенса: Николасом Никльби, Дэвидом Копперфильдом и даже Пипом. Он никогда мне этого не говорил, но как только я узнала об обстоятельствах его детства – кошмарное воспитание, стремление к лучшей жизни… Понимаешь, тут не надо быть гением, чтобы понять, что в этих героях Роджер видел себя, а в их историях видел отражение своей жизни. Но он никогда не соотносил себя с отцовскими фигурами, описанными в произведениях, и теперь, когда его жизнь приняла форму очередной истории Диккенса, он представлял себя, в лучшем случае, мистером Микобером, в худшем – мистером Круком или Скруджем. А тут – словно соль на рану. Писатель, которого он так любил, косвенно осуждал его и считал недостойным человеком.

Когда я в первый раз пришла в кабинет Роджера в университете, он сказал мне: «Великие писатели всегда на шаг впереди». Тогда он просто разглагольствовал, выпендривался. Но мне было все равно. Он говорил: «Мы всего лишь следуем за ними, мы стараемся поспеть за ними, ибо как только думаем, что нам удалось их догнать, в тот самый момент, когда нам кажется, что мы обнаружили окончательное, единственное правильное прочтение романа, – как вдруг появляется что-то еще, что-то, что ускользнуло от нашего внимания, что мы не смогли усмотреть своим проницательным взглядом. И таких деталей, на самом деле, существует немало, и каждая из них способна сформировать свое ядро абсолютно новой интерпретации текста. Как только мы готовы заявить, что настигли Диккенса, он ускользает от нас. Я посвятил ему довольно объемную книгу; он был одним из главных героев еще трех; тридцать пять моих статей рассматривают его творчество в том или ином аспекте. Можно подумать, что для себя я Диккенса исчерпал. Спешу заверить: это не так. Я понимаю, что мне еще многое предстоит сказать о работах автора, чью книгу я впервые прочитал за много лет до твоего рождения. Мне многое предстоит сказать о нем, а ему есть что поведать мне о самом себе.

Да, – кивнул Роджер, – обо мне. Романы Диккенса, как и любая великая литература, определяют нас. Они придают форму действительности, в которой мы существуем, и влияют на наши представления о ней. Я не сторонник критического солипсизма, но верю, что в историях Диккенса мы находим истории про себя».

Я всегда восхищалась этим чувством. Восхищалась и завидовала, потому что никогда не испытывала подобного ни к одному писателю, даже к тем, кого уважала больше всех. Читая Готорна и Дикинсон, я всегда ощущаю пропасть, протянувшуюся между нашими расположениями. Какой бы крошечной ни была эта пропасть, я не в силах ее преодолеть. И, честно говоря, я не уверена, что хочу. Моя жизнь – это моя жизнь, понимаешь? Но мне казалось, что, должно быть, приятно найти у писателя понимание, а в его произведениях – отдушину. Ровно до тех пор, пока стены не начнут давить со всех сторон, а окна не начнут кровоточить, и ты внезапно не обнаружишь, что стал героем совершенно не той истории, которую себе представлял.

Роджер не стал бы утруждать себя поиском информации о карте. По крайней мере, в самом начале. Он не испытывал ничего, кроме презрения к подобного рода вещам: колдовство, спиритические сеансы – все это вызывало у него лишь глубокое раздражение. Он считал эти занятия эксплуатацией излишне доверчивых индивидов. Он бы изо всех сил старался выбросить эту идею из головы. Но когда блуждал в предрассветные часы по дому, преследуемый роем воспоминаний о Теде и собственном отце, когда стоял на лужайке и наблюдал, как проигрываются эти самые воспоминания в окнах, не показался ли ему мелькнувший в окне гостиной образ, который нельзя назвать воспоминанием в полном смысле этого слова, но который, тем не менее, имел место? Что он увидел? Видел ли он двух мужчин, ведущих беседу у камина? Оба бородаты: один отпустил бороду до самой груди, так, что она скрывала галстук, другой носил козлиную бородку, которая давно не видела ножниц. Волосы первого были коротко острижены и хорошо причесаны; вокруг головы второго вились беспорядочные кудряшки. Кроткий, непримечательный взгляд встречался с в большими, выразительными и влажными глазами. Роджер очень хорошо знал Диккенса и Коллинза и с легкостью мог представить их беседу. Он бы поморщился, услышав описание грубого, самодовольного и эгоистичного характера отца. Он бы задался вопросом о сущности своего положения. Он бы внимательно вслушивался в краткие замечания Диккенса о духовной карте, как вдруг…

* * *

Лучи заходящего солнца вспыхнули на окне библиотеки. Небо над горой Френчмен окрасилось розовато-красным; сама гора казалась огромным силуэтом, окаймленным огнем. Прищурившись от яркого света, я взглянула на Фаундерс-стрит. По улице шла пара, держась за руки, – обоим под пятый десяток. Я видела, как женщина указала на Дом Бельведера и что-то сказала мужчине; тот кивнул в ответ. Вероятно, парочка туристов решила выбраться из Нью-Йорка на денек, чтобы посетить причудливый город Гугенот. Может, они оба здесь когда-то учились. Возможно, они еще студентами жили в доме, когда его разбили на квартиры, – вполне подходили по возрасту. Я чуть не сорвалась с места и не выбежала к ним, чтобы спросить, так ли это, и знают ли они что-нибудь о самом доме. Какая глупость. У меня была вся необходимая информация. У меня было так много информации, что я уже не знала, что с ней делать. Страдающий от алкогольной зависимости художник-шаман; магические формулы, с помощью которых можно воззвать любой дом к некоему подобию жизни; инфернальные сущности, предлагающие сделки; призраки, заточенные отцовскими проклятиями в неведомых измерениях; странные видения и ощущения; и, в довершение всего, духовная карта. Я не попала в книгу ужасов, нет; я была главной героиней в марафоне паршивых ужастиков. Солнце скрылось за горизонтом. Пара направилась в сторону Реформатской церкви. Как там говорил Фрейд: каждое решение многопричинно? Бинго.

* * *

Вдохновившись, если так можно сказать, Диккенсом, Роджер создал свою собственную духовную карту, построил собственный путь, которому мог следовать Тед. Нет, тогда получается довольно ясное и понятное объяснение всего случившегося, не находишь? Он, вне всякого сомнения, рассказывал себе ту же историю, что и мне. Ему нужна была более подробная карта. Может, в этом была доля правды. Может, пока он составлял карту, он… Что? Наткнулся на книгу в засаленной обложке? Вполне возможно, и все же я сомневаюсь, что ему удалось приобрести экземпляр без моего ведома. Ну, один из первоначальных экземпляров. Возможно, ему отправили нужные страницы по почте или по электронной почте. Может, в своих исследованиях он зашел в тупик, но, наткнувшись на упоминание… Я представляла, как он предавался размышлениям, спрашивая себя, как бы работала эта духовная карта, как с ее помощью можно достигнуть того места, куда уходят покойные или куда их отсылают. Восстановить последовательность его мыслительного процесса было совсем несложно: он дал мне достаточно подсказок, когда показал изменения, произошедшие в своем кабинете, – когда это было, пару месяцев назад? То место, где был убит Тед, – дверь, через которую его вытолкнули из этой жизни, – представлялось вполне подходящим местом для его возвращения. О поездке в Афганистан не могло быть и речи, так что он начал искать замену. Карта служила символическим суррогатом места, к которому в дополнение шел настольный макет с настоящей землей и фрагментом гранаты. Это желание было едва ли не самым абсурдным, за исключением, конечно, того, что воплотил его Роджер в самом сердце другого пространства, которое было… Живым. Незадолго до смерти Рудольф де Кастри заявлял, что не в силах разобраться в своих собственных идеях. Неужели он не смог понять, что пространство, трансформируемое под стать одному стремлению, может откликнуться и на все последующие?

И то, что стремление могло не стоять на месте, а противоречить самому себе. Но корнем всего, всех замыслов и задумок, был Роджер, который не сумел остановить себя и ранил сына так сильно, как только мог, а затем не сумел признать и изменить то, что он совершил. Проще говоря, он дошел до нужной двери, но отказывался ее открывать. Хотел объять необъятное.

Конечно, я могла ошибаться. Но точно знала: за всем этим стоял Дом. Он наблюдал за действиями Роджера, постиг их цель и сделал все возможное, чтобы заставить Роджера поверить, что он преуспел в своих начинаниях, попутно подвергая его и меня невыносимым мучениям. Если Дом ставил себе именно такую задачу, то справился он на отлично.

* * *

Я отвернулась от окна. На сегодня поиска сведений было достаточно. Я отключила компьютер, выключила свет и покинула библиотеку, закрыв за собой дверь. Вместо того чтобы спуститься на первый этаж, я направилась в другой конец коридора, к лестнице на третий. Но взбираться по ней не стала. На тот момент мне надоело ссориться с Роджером по любому поводу, я хотела посмотреть в окно у лестницы, которое выходило на ту сторону, где прошлым днем увидела горы. Но не ждала, что снова увижу их там, и, разумеется, не увидела. На еще светлом небе не было ни облачка. Мне, скорее, хотелось посмотреть на то место, где они были, как будто сам факт их присутствия изменил пространство, будто я могла увидеть и почувствовать следы этого присутствия – остаточное изображение, так сказать. Я стояла у окна, вглядываясь в небо, смотрела сквозь него, туда, откуда явились мне эти гигантские очертания.

Ничего. На мгновение я была в полной уверенности, что они все еще там, вне поля моего зрения, но потом эта уверенность растворилась. Не знаю, что бы я сделала, явись они снова. Думаю, я смотрела на небо, чтобы удостовериться, что они не появятся. Надеюсь, ты понял. Но какое бы потрясение не принесло явление этих гор, думаю, я была бы счастлива их увидеть. Такое вот счастье безумца.

Когда я, наконец, оторвалась от окна, в коридоре было темно – результат моего долгого созерцания неба. В паре метров от меня стены, пол и потолок исчезали в сумраке. Заморгав, я сделала шаг вперед и остановилась. Дом изменился, начал перестраиваться, и это был уже не столько дом, сколько пересечение десятка коридоров, ведущих неизвестно куда, и через меня словно прошел электрический разряд. Подобно танку, таранящему землянку, мир, в котором обитала Странность, – то не-место, которое подбиралось все ближе и ближе, – прорывалось в мир, в наш мир, который мы называем реальным.

И ощущение… Представь, что ты прислонился к стене, но она внезапно отскакивает от тебя, а теперь увеличь его в два раза, три, двадцать, сорок раз, как будто прислоняешься не к одной, а к каждой из стен, но их разом отдергивает от тебя в ту же секунду. Головокружение – цветочки по сравнению с этим ощущением. Я падала все дальше от самой себя во всех возможных направлениях. А то, что ничего вокруг меня не менялось, совсем не помогало. Наоборот, это делало все только хуже, усиливало дезориентацию. Я была, за неимением лучшего слова, подключена к Дому, словно каждая вибрация по этой огромной паутине проходила и через меня. За мгновение, слишком короткое, чтобы найти слова для описания, эта паутина растянулась так далеко, что было невозможно сказать, где она заканчивается.

Я пошатнулась, потеряла равновесие и потянулась к ближайшей стене, чтобы найти точку опоры. И прикоснулась к леднику. Я отдернула руку, качнулась в противоположном направлении и больно приземлилась на пол. Рука онемела, и я прижала ее к груди. В коридоре все еще было темно. Глаза должны были уже привыкнуть к сумеркам, но ощущение Дома затмило зрение. Передо мной были пустые, черные и холодные устья коридоров. Онемение в руке постепенно отступало, сменяясь болью. Я больше не хотела там находиться, и это все, что я могла сделать, чтобы не рвануть в один из коридоров, в том числе тот, что был прямо передо мной. Я оглянулась назад – туда, где я только что стояла и смотрела в окно, но ничего не смогла различить. Бегство на третий этаж к Роджеру отменялось. Но я все равно закричала его имя, так громко, как только могла, чтобы он бросил все свои дела и примчался ко мне.

– РОДЖЕР! – крикнула я. – РОДЖЕР!

Мой голос повел себя странно: казалось, вместо того, чтобы отскочить от стен, он унесся далеко вперед. Я бы услышала, если бы Роджер начал торопливо спускаться по лестнице. Но слышала лишь тишину, которую нарушало только мое дыхание.

А затем я действительно что-то уловила. Три звука, раздавшихся один за другим так быстро, что их едва можно было различить: бах-бах-бах. Казалось, они доносились издалека. Потом утихли, а затем повторились снова. Входная дверь. Кто-то стучал во входную дверь так сильно, что дребезжало стекло. Несмотря на всю абсурдность ситуации, я чуть не крикнула: «Минутку!» Что «минутку»? Я немного занята сверхъестественным явлением?

Бах-бах-бах. С третьей трелью звуков до меня дошло, что ничего вокруг меня не изменилось и не рассеялось вместе с шумом. А значит, что источник звука находился не за пределами сверхъестественного явления. Он был его частью. Я поднялась на ноги; голова кружилась как юла; боль лизала мою ладонь, но, отстранившись от всего, я сосредоточилась на входной двери. Стены в том измерении, может, и исчезли, но все двери остались на своих местах. Конечно, странно, но меня это волновало меньше, чем ощущаемое по ту сторону двери присутствие абсолютной энергии, жара огненной геенны – или адского холода, неважно; в любом случае, оно было способно поглотить все, с чем столкнется.

Казалось, что эта фигура… Не просто была окутана пламенем, она была соткана из него, и эта фигура стояла на нашем крыльце. Однажды я уже ощущала близость такого пекла – тогда, в закусочной на Мартас-Винъярд. Несколько недель назад доли секунды хватило, чтобы мой разум отключился. А теперь оно требовало пустить его внутрь, и от одной его близости мое сознание затрещало по швам. Но оно… Тед, будем называть вещи своими именами: за дверью стоял Тед, пылающий огнем проклятия своего отца и собственной ярости. Это Тед барабанил кулаком в дверь. Он стучал. Может, это значило…

Щелкнула дверная ручка. Мы забыли запереть дверь. Я постоянно говорила Роджеру, что нельзя оставлять дверь открытой, потому что мы живем в одном из самых больших домов в городе, но он настаивал, что причин для беспокойства нет. И в Гугеноте нам нечего бояться. Иногда я защелкивала ручку и еще, бывало, засов, но в тот день я совершенно об этом забыла. Вряд ли бы это что-то изменило. Слегка скрипнув петлями, входная дверь распахнулась, и Тед вошел в дом. Он стучал не для того, чтобы его впустили. Он стучал, чтобы объявить о своем прибытии.

* * *

Это был не первый визит Теда в Дом Бельведера после смерти – я уже чувствовала его в доме. Но это был первый раз, когда он вошел с намерением, с такой театральностью, и в тот момент, когда Дом был в состоянии… Как бы его назвать – распада? Все стихло. Тед прибыл в Дом. К счастью, я не могла его видеть, но его присутствие шрапнелью разлеталось по пространству. Он осматривал прихожую, как будто оценивал ремонт. И хотя я не сомневалась, что он прекрасно видит меня, все же затаила дыхание и постаралась не двигаться, пока новая волна головокружения грозилась сбить меня с ног, а боль пронзала ладонь. Я знала, что меня вряд ли это спасет, и, услышав скрип половиц у лестницы на второй этаж, а затем протяжные стоны ступеней, я едва не потеряла сознание от страха. Он не спешил, но и медлить не собирался.

«Вот и все», – подумала я. Как заевшая пластинка, эти слова крутились у меня в голове. Вот и все вот и все вот и все. Тед наконец смог вернуться в полной мере. То, что начал во время первой встречи с нами, он собирался закончить во вторую.

Он почти дошел до второго этажа. Его близость испепеляла нервные окончания. Оставаться на месте было нельзя. Я точно не хотела быть свидетелем его появления. «Вперед! – говорила я себе. – Шевелись!» Ноги меня не слушались. Приближение Теда уничтожило все каналы, по которым эта команда должна была передаться моему телу. «Вперед!» – приказывала себе я, пока в голове продолжала играть эта идиотская мантра «вот и все». Ему оставалась одна ступенька…

Я схватила дверную ручку слева, распахнула дверь, бросилась в комнату и захлопнула за собой дверь с такой силой, что она отскочила от косяка и снова открылась, и мне пришлось бешено метнуться обратно к ней. Тед торопливо шагал по коридору, а я схватила дверь и, закрыв ее, начала возиться с замком. Это один из тех замков, на который надо надавить и повернуть; шаги Теда были все ближе и ближе, но я никак не могла уловить технику исполнения. Он поравнялся с дверью, и его присутствие гремело громовыми раскатами. Ручка щелкнула, и я закрыла уши руками. Чувства Теда обрушились на меня громким ревом, подобно рою бритвенных лезвий; его ярость растекалась морем, полным айсбергов, вздымающихся друг над другом, скрывающих волны нетерпения, которое, казалось, ощущалось ярче всего – это было острое, как зазубрины битого стекла, предвосхищение. Я спустилась на пол, прижав руки к вискам, как будто боялась, что голова может разлететься на мелкие кусочки. Да какое как будто: находиться рядом с Тедом было так же опасно, как и с реактивным двигателем. Сложно сказать, что первым добралось бы до меня – огонь или шум, но шансов выйти сухой из воды не было.

Дверь… Мне пришлось отползти от двери, оттащить себя как можно дальше от Теда. Сидя на полу, я оттолкнулась от двери ногами, словно балующийся ребенок. Я продолжала отползать назад, пока не натолкнулась спиной на изножье кровати гостевой комнаты. Все это время я не поднимала от пола взгляда. В каком-то смысле, это было… В том измерении, где существовал Тед, не существовало стен. Что бы, как мне казалось, ни находилось по обе стороны двери, какой бы твердой ни казалась эта бледно-голубая поверхность, ее не существовало. Там, где должен был быть гипсокартон, деревянные балки, изоляция и провода, раскрывались проходы в никуда: один справа от двери, другой слева. Других стен тоже не наблюдалось. Какое-то подобие плотности имела только дверь. Все это походило на декорации в стиле авангард: отдельно стоящая дверь с кроватью напротив – и все это символизировало комнату. Пока я карабкалась на кровать и отползала все дальше и дальше, я понимала, что Теду ничего не стоило обойти дверь со стороны.

Но он остался стоять за ней. Не знаю, как долго он стоял в коридоре, испуская в комнату огонь температуры абсолютного нуля. Я бы с радостью, так сказать, закрыла бы ставни, окна и двери, но краска вздулась и облупилась; дерево обуглилось и начало дымиться; стекло побелело и начало пузыриться. Я оказалась в ловушке. Справа от меня была детская спальня Теда, а слева – ванная. Конечно, в комнате был небольшой шкаф, но у меня не было никакого желания запираться в еще более узком и ограниченном пространстве, загонять себя в ловушку.

Тед постучал в дверь. Я подпрыгнула от неожиданности и вжалась в стену, к которой была приставлена кровать. Тед забарабанил. Дерево прогибалось под его напором. Такими темпами оно не продержится и минуты, а может, и меньше. Я в отчаянии вертела головой, пытаясь отыскать оружие, что очень забавно. Как я собиралась атаковать человека, чей внешний вид мог стереть мое сознание в порошок? В любом случае, я не нашла, чем защититься. Если бы хотела набросить на него одеяло и попытаться пробежать обратно в коридор, то все равно бы не смогла этого сделать: кровать была не застелена.

Рокот был оглушительным. Дверь застонала и прогнулась в мою сторону. «Только не сейчас, – подумала я, – не сейчас. Я столько всего узнала!» Разве не так обычно происходит в подобных историях? Сначала герой собирает информацию, переваривает ее, а затем использует, чтобы разобраться с ситуацией, чтобы победить монстра. Но я была еще не готова. Мне нужно было еще пару дней, чтобы разобраться со всем тем, что я накопала, и тогда бы я смогла придумать какой-нибудь план. Думаю, Тед смотрел много ужастиков и предупредил подобный сюжетный поворот. Либо я проворонила свой шанс, и все происходящее было результатом моей неспособности выполнить требования, необходимые для счастливого конца.

Удары прекратились. Я замерла на месте в полной уверенности, что Тед готовится к последней атаке, чтобы разнести дверь в щепки. Наверное, тогда я была как никогда близка к смерти – я никогда не оказывалась в таком опасном положении, – но мыслей, которые обычно лезут в голову в таких случаях, и в помине не было. Я всегда представляла, что перед смертью обращусь – или переобращусь – в католицизм, быстренько совершу акт раскаяния: прости, Бог, надеюсь, ничем тебя не обидела. Не буду говорить, что спланировала свое раскаяние, но соврала, если бы сказала, что не готова к нему.

Тед был готов ворваться в комнату и бог знает что со мной сделать; но примирение со Всевышним, однако, было последней из моих забот. Честно говоря, оно вообще не пришло мне в голову. Меня поймали, загнали в угол, и все мое внимание было сосредоточено на бушующем за дверью пламени. Меня даже не заботила моя дальнейшая судьба. Я знала, что конец будет невообразимо ужасным, поскольку он будет местью Теда за все то, за что он считал меня ответственной. Мною полностью овладело ожидание.

Пока я держалась наготове, я услышала еще что-то – голос Роджера, доносившийся издалека, так же, как и стук Теда во входную дверь. Он кричал мое имя с вопросительной интонацией.

– Это ты? – сказал он. – Кажется, кто-то стучал.

Он стоял на самом верху лестницы на третий этаж, и она заскрипела, когда он начал свой спуск, продолжая повторять мое имя.

Когда он приблизился, Тед… Потускнел. Он не исчез, нет. Он будто шагнул за новообразовавшийся угол и скрылся из виду. И я, мои нервы… Представь, что в жаркий солнечный день солнце скрылось за облаком. Воздух остывает едва ли на полградуса, но какое же облегчение скрыться от постоянного потока света и тепла.

* * *

Шаги Роджера пронеслись мимо двери в гостевую, а за ним и звуки моего имени. Он остановился у лестницы, позвал меня еще раз, подождал, а затем развернулся и пошел обратно по коридору. По пути назад он заметил закрытую дверь гостевой спальни, остановился и дернул ручку. Я невольно вздрогнула.

– Ты там? – спросил Роджер. – Вероника? Это ты?

Он постучал.

– Вероника?

– Я тут, – ответила я.

– Вероника?

– Да.

– В чем дело? Что случилось?

Я не знала, что ему ответить.

– Все хорошо?

– Нет.

– Нет? Тогда… Ты можешь открыть дверь?

Хороший вопрос. Не на миллион, но все же хороший. Тед прятался где-то поблизости: очень близко, слишком близко, чтобы успокоиться. С другой стороны, кажется, он держался на расстоянии от Роджера. На этот раз проклятие шло мне на пользу. Я не хотела, чтобы Роджер ушел раньше, чем нужно.

– Сейчас, – сказала я.

– В чем дело? – спросил Роджер, когда увидел меня.

– Тед.

Надежда и подозрение промелькнули на его лице.

– Что ты имеешь в виду?

– Что Тед здесь. Он в доме. Очень, очень близко.

– С чего ты взяла?

– Потому что последние пять минут он пытался взломать дверь. Ты слышал грохот.

Роджер нахмурился.

– И зачем Теду это делать?

– Ты мне скажи.

– Это опять… Ты его видела?

– Нет.

– Тогда почему ты решила, что это Тед?

– Я чувствую его, – ответила я. – Поверь мне, Роджер, это он. А кто еще это может быть?

– Не имею ни малейшего понятия. Но, поскольку ты не видела его лица, я…

– Ради бога, Роджер, ты что, думаешь, что к нам теперь захаживает какой-то новый призрак? «О, приветик, слышал, у вас неплохой домишко для таких, как мы»? Ты хоть слышишь себя?

– Хорошо. Чего он хочет?

– Напугать меня до чертиков. Откуда мне знать?

– И ты считаешь, что он где-то рядом?

– Не считаю, Роджер. Я знаю.

– Где же он?

– Близко. Но его нигде не видно.

– Куда он спрятался? – спросил Роджер, раскинув по сторонам руки. – Он там? Или там?

Он развернулся.

– Он стоит за мной?

Он посмотрел наверх и вниз.

– Он на потолке? Или под полом?

– Все совсем не так.

Как я могла ему объяснить?

– Дом стал другим. Он изменился. Думаю, его изменил Тед. Теперь всё… Перестало быть прочным. Появилось новое пространство, куда Тед может уходить и из которого может за нами наблюдать.

– Вероника, ты слишком многое просишь принять на веру.

Это было просто смешно.

– Как ты можешь так говорить – после всего, что с нами случилось? Я никогда тебя не обманывала. Я всегда была честна с тобой. Ты что, думаешь, это я стучала в дверь? А потом что? Когда услышала, что ты спускаешься по лестнице, заперлась в комнате для гостей? Какой в этом смысл?

– Не знаю.

– Нет, знаешь. Ты точно знаешь. Знаешь, но не хочешь признаваться. Ты такой трус. Я раньше не понимала, какой же ты трус. Ты самый большой трус, которого я когда-либо встречала.

– Подожди-ка, – начал Роджер, но я так и не узнала, что он хотел мне сказать, потому что именно в этот момент Тед решил вернуться. В каком бы темном углу он ни прятался, он подошел вплотную, нависая над плечом Роджера. Я чуть не опоздала: ощущение пронзило тело, и я успела прикрыть лицо и отвернуться. Но того, что я успела выхватить краем глаза – еще меньше того, что я видела в закусочной: край щеки, разорванный подобием колючей проволоки, – хватило, чтобы из моего горла вырвался пронзительный крик.

– Вероника! – воскликнул Роджер. – В чем дело? Что случилось? Что ты видишь?

– Тед! – кричала я, прижав ладони к глазам, подобно шестилетнему ребенку, который пытается скрыться от монстра в шкафу. – Это Тед!

– Тед? – спросил он, как будто впервые услышал это имя. – Но как это возможно?

Так близко к Теду мой разум был похож на хижину во время землетрясения.

– Прогони его! Ради бога, прогони его! Пожалуйста!

– Тед? – сказал Роджер, оборачиваясь. – Это ты? Тед? Сынок?

– Он прямо перед тобой! Разве ты не видишь? Ничего не видишь?!

– Нет, – ответил Роджер. – Я… Подожди… В другом конце коридора… Что это? Погоди, я… Тед? Это ты?

Прежде, чем я успела его остановить, Роджер бросился к лестнице, крича: «Тед?»

– Роджер! – завопила я ему вслед. – Не оставляй меня!

Но ответом мне служили топот ног по лестнице и затихающие крики.

Я попятилась обратно в комнату. Присутствие Теда взревело. Я ударилась о стену, и что-то уткнулось мне в почку – дверь шкафа. Тед, шаркая ногами, перешел порог комнаты. Все еще зажмуривая глаза и прикрывая их ладонью, я пыталась нащупать ручку, изо всех сил сопротивляясь внезапно возникшему искушению – скорее, неудержимому порыву отнять от лица руку, открыть глаза и взглянуть своей судьбе в лицо. У меня не было ни малейшего шанса спастись. Все, что я могла, – оттянуть неизбежное. Рука дрожала. Жуткое влечение увидеть Теда, увидеть его в истинном обличье, несмотря на все последствия, едва ли не ради этих последствий, вторило искушению. Он был в пяти шагах от меня, приближаясь со скоростью человека, которому некуда спешить. Когда дверь шкафа со щелчком распахнулась, я затащила себя внутрь. Вот тебе и узкое, ограниченное место, где я буду в ловушке. Я схватилась за ручку и уперлась ногами в раму шкафа. «Каково это? – поинтересовался тихий голосок в голове. – Каково это – сдаться, перестать сопротивляться и подчиниться неизбежному?»

Тед обрушился на дверь, и она дрогнула. По всей видимости, он решил, что сломать дверь будет веселее, чем открыть, а открыть ее он мог без особых усилий. Я совсем не похожа на Шину, королеву джунглей. В тот момент, когда мы оба прикоснулись к двери, я… Мое тело… Меня будто уронили в емкость с жидким азотом. Этого удара было достаточно, чтобы мой разум замер. Потом ничего не происходило, будто пленку фильма зажевало, но в следующую секунду Тед снова нанес удар. Снова затишье, а затем ручка чуть не вылетела у меня из рук. Затишье, а потом дверь так сильно дернулась, что меня отбросило назад, в платья, которые я развесила, чтобы позже рассортировать и решить, какие из них отдать на благотворительность. Несколько платьев упали на меня, и когда Тед в очередной раз ударил по двери, дерево с громким звуком Бам! начало расщепляться, и я судорожно начала стаскивать с себя упавшую ткань. Ужин поднимался к горлу. В следующий раз, когда Тед ударил в дверь, дерево застонало. Я отбросила последнее платье, вцепилась в крепкую вешалку, на которой оно висело, и протиснулась к задней стенке шкафа. Если в доме и были потайные ходы, тогда было самое время их обнаружить. Шкаф был шире, чем я помнила.

Как только я достигла последней вешалки с платьем, все стихло. Дверная ручка щелкнула, повернулась, и шкаф залило светом. Он обманул меня. Этот сукин сын убедил меня, что собирается проломить дверь, чтобы я отошла от нее, и тогда все, что ему оставалось, – это повернуть ручку. Его силуэт заполнил весь проем, и, клянусь, даже сквозь слепящий свет и ворох платьев в нем было что-то… В его фигуре… Что-то настолько неправильное, такое радикальное искажение, что ужин, который я пыталась сдержать, забурлил и вырвался наружу одной длинной струей.

У меня не было времени вытереть рот. Очертания Теда шевельнулись, и он зашел в шкаф. Но до того как он успел это сделать, я вскочила на ноги и побежала в противоположном направлении так быстро, как только могла. По всем правилам я в ту же секунду должна была влететь в заднюю стенку шкафа. Сбила бы себя с ног и упала на пол прямо к ногам Теда. Но вместо этого шкаф продолжался все дальше и дальше, его боковые доски превратились в стены коридора, по которому я бежала. Да, часть меня думала: «Это невозможно. Как такое может быть?» – но эти мысли заглушил топот ног по полу и движение рук.

* * *

Впереди замаячил свет: под потолком висела лампочка. В отбрасываемом тусклом свете я увидела, что деревянные стены шкафа превратились в гипсокартон. Когда-то давно они были выкрашены в кремово-белый цвет. Краска отваливалась огромными кусками и усеивала пол. То, что осталось на стене, было испещрено трещинами. Там, где стены были голыми, под отвалившейся краской скрывалась темнота. У меня не было времени, чтобы остановиться и рассмотреть ее. Тед гнался за мной, буря наступала мне на пятки. Я пробежала под лампочкой и увидела впереди дверь.

Через секунду я уже пролетала в нее. Или не столько в, сколько сквозь нее. Как будто… Как будто влетаешь в мембрану, чуть плотнее, чем та, которая окутала меня на днях. Как будто воздух превратился в ириску. Мир замедлился. Я никогда не видела этой комнаты. Это была гостиная, но меньше, чем в Доме Бельведера. Ее стены были выкрашены в тот же грязно-белый цвет, что и коридор позади меня, но трещин на краске было заметно меньше. Слева из грязных окон струился солнечный свет. Напротив стояла тяжелая коричневая коробка радиоприемника и пара кресел, цветочная обивка которых уже отжила свое; то же самое можно было сказать и про диванчик под окном. Рядом с одним из кресел стояла корзинка для шитья, а за другим – бутылка с жидкостью янтарного цвета. Справа от меня, рядом с дверным проемом, стояло пианино, заставленное черно-белыми фотографиями в рамках. Сигаретный дым придавал воздуху серый оттенок. Из дверного проема рядом с пианино я слышала голоса, точнее, только один, и он кричал:

– Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю, мистер!

В дверном проеме появился Роджер. От неожиданности я ляпнула: «Роджер!» – не успев осознать, что делаю.

Он не ответил, и я заметила, что он переоделся. Я видела его десять минут назад, и на нем была футболка-поло, джинсы и мокасины; теперь же он был одет в белую рубашку с короткими рукавами, черные брюки и черные туфли. Опустив голову, он пересек комнату, подошел к радиоприемнику и начал возиться с ручкой регулятора.

Снова раздался крик:

– Ты слышишь меня? Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю!

В том же самом дверном проеме появился Тед; фотографии на пианино пошатнулись, когда он пронесся мимо.

Я закричала и постаралась развернуться, чтобы рвануть обратно по коридору, но там, за моей спиной, краем глаза я уловила в полумраке силуэт; несмотря на то, что его было едва видно, я зажмурилась и отвернулась. Тед все еще преследовал меня, но застрял в том же самом вязком воздухе, который держал меня. А передо мной…

Во-первых, Тед выглядел вполне обычно. Его лицо раскраснелось так же, как и тогда, когда я впервые увидела его на пороге своей квартиры. Он невнятно говорил и шел нетвердой походкой, но казался живым и здоровым. Он был одет в ту же одежду, что и Роджер, с тем лишь отличием, что его брюки держались на подтяжках, а на груди висел криво завязанный галстук. Он схватил Роджера за руку и рванул так сильно, что Роджер чуть не упал.

– Ты что, оглох? – спросил Тед.

– Ты не слышал, что я сказал? – ответил Роджер. – Я ушел, чтобы включить тебе радио.

– Какой заботливый! – Тед оттолкнул Роджера, и тот отшатнулся, ударившись бедром об угол радиоприемника. – Если бы я хотел послушать это проклятое радио, то мог бы включить его сам.

Роджер вскинул голову, уязвленно поджав губы; в его глазах плескалась ярость. Тед удивленно дернул плечами.

– Вы только посмотрите, – сказал он. – Неужели я вижу искру бунтарства? Не обманывают ли меня мои глаза? Неужели ты только что нарушил четвертую заповедь? Не собрался ли ты восстать против самого Бога? Ты что же, не помнишь, что сказано в Библии? Как такое возможно?

Он подчеркивал каждое предложение, тыча указательным пальцем Роджеру в грудь.

– Исход, глава двадцать, стих двенадцатый: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Что конкретно тебе здесь непонятно? А? Что именно? А? А?

Указательный палец вонзался в грудь подобно игле швейной машинки. Роджер попытался прикрыться руками. Тед отшвырнул их и продолжил торкать его пальцем.

Но прежде чем Тед успел среагировать, Роджер нырнул под руку и побежал к дверному проему. Тед потерял равновесие и с треском вогнал палец в радиоприемник.

– Сукин ты сын! – взревел он, прижимая руку к груди, а затем размахивая ею, будто флагом. Он повернулся к Роджеру, который застыл на месте.

– Не могу поверить, что дожил до этого дня, – сказал Тед, еще раз тряхнув рукой. – Сначала ты уходишь от отца, когда он разговаривает с тобой, а затем, – он протянул ладонь, – ты поднимаешь на него руку.

– Я не поднимал на тебя руку, – ответил Роджер.

– Когда это закончится? – сказал Тед, запрокинув голову, будто взывал к сочувствующему Богу. Он начал развязывать галстук, морщась, когда случайно дергал раненый палец. Как только с галстуком было покончено, он вытащил его из-под воротника и бросил на кресло. Затем он поддел пальцами подтяжки и опустил их, просунув под ними руки.

Роджер застыл в ужасе; он побледнел, сгорбил спину и согнулся в коленях.

Тед вытянул рубашку из штанов, а затем сказал:

– Я не могу тебя заставить проявить уважение к своему отцу, и это прискорбно. Но, можешь быть уверен, Всемогущий Бог призовет тебя к ответу за нарушение одной из Его заповедей. Не удивлюсь, если тебя будет ждать пламя Преисподней и целая толпа дьяволов, готовых испробовать на тебе свои вилы. Нет, я нисколько этому не удивлюсь. Ты можешь не уважать меня как отца, но ты будешь уважать меня как мужчину. Даже покалеченный предательством, я могу показать тебе пару приемов. Давай же. Вообразил, будто намного лучше меня, – так докажи.

Роджер поднял руки ладонями вверх.

– Па, прости меня. Я не специально.

– Поздно извиняться, – ответил Тед. – Поезд ушел. Давным-давно.

– Нет, па, – настаивал Роджер, – не надо.

– Не надо? – сказал Тед. – Ты все еще мне перечишь? Молодой человек, а не демон ли завладел тобою, раз ты стал таким смелым?

– Перестань, – не унимался Роджер. – Я совсем не это имел в виду. Мне очень жаль, па, правда.

Сжав левую руку в кулак, Тед зашагал к Роджеру; щеки Роджера блестели от слез, рот перекосило, а тело дрожало. Когда Тед подошел к нему, он присел на пол, прикрыв голову руками, словно услышал сирену, предупреждающую об атомной бомбе.

Нависнув над ним, Тед сказал:

– Это что такое? Похоже, Сатана не так уж и силен. Похоже, Сатана боится гнева праведника, – он ткнул Роджера носком ботинка. – Поднимайся, дьявол. Поднимись и с достоинством получи, что заслужил.

– Прости, па, – всхлипнул Роджер. – Мне жаль, честное слово.

– Клянусь Престолом Господним, – рявкнул Тед, пнув Роджера, – если ты сейчас же не встанешь как мужчина, я ногами выбью из тебя все дерьмо. Встань. Повторять не буду.

Роджер, застонав, поднялся на ноги.

– Прости, па.

– Заткнись, – ответил Тед. – Если ты, щенок, любишь строить из себя мужчину, то будь готов, что обращаться с тобой будут как с мужчиной.

Его левая рука взметнулась и вылетела вперед.

Хрясь.

Голова Роджера отскочила назад, ноги подкосились, и он рухнул; нос и губы побагровели. Тед выбросил правую ногу и ударил Роджера высоко по левому бедру; Роджер взвыл. Тед пнул его снова – по голени, а затем снова – в живот. Роджер закричал. Его лицо было мокрым от слез, соплей и крови. Белая рубашка была усеяна красными пятнами и брызгами.

– В следующий раз прояви больше достоинства, – сказал Тед. – Надеюсь, я выбил из тебя дьявола. На первое время. Теперь ты знаешь, щенок. Теперь ты знаешь, что бывает, когда пытаешься влезть в ботинки, до которых еще не дорос. Тебе повезло, что я не смог преподать тебе урок своей ведущей рукой. Подумай об этом. Подумай, что способен сделать с тобой старик двумя руками. Ты слышишь?

– Да, сэр, – пробормотал Роджер опухшими губами.

За моей спиной Тед продирался по сгустившемуся воздуху подобно тому, как пловец борется с течением. Волосы на затылке встали дыбом, сердце бешено заколотилось, уши заложило, и прежде, чем осознала, что делаю, я уже бежала по комнате, оставив вязкую субстанцию позади. Другой Тед сказал Роджеру:

– А теперь вставай и иди умой лицо.

Несмотря на спешку, я обежала обе фигуры стороной. Ни один из них даже не взглянул в мою сторону. Моей целью был дверной проем. Я в последний раз взглянула на Роджера – на другого Роджера: он поднимался на ноги с искаженным от страха лицом; из разбитого носа сочилась кровь.

А в следующее мгновение я была в другой комнате, снова угодив на пороге в прозрачный пластик. Передо мной была столовая. Или, лучше сказать, минималистское представление о столовой. Ее освещала высокая лампа, стоящая справа. В центре стоял карточный стол. По обе стороны от него на раскладных стульях сидели и смотрели друг на друга Роджер и Тед. Еще три раскладных пустых стула стояли у дальней стороны стола. Как и в предыдущей комнате, Роджер и Тед были одеты одинаково: в этот раз на них были рабочие рубашки, джинсы и ботинки. Стол был завален посудой и столовыми приборами. Я была… При виде их двоих у меня поплыло в голове. Я, понятное дело, была… Я была уже не в Канзасе, но я только что видела их в другой комнате. Если бы не преследующий меня Тед, пробивающийся сквозь воздух, который отказывался подчиняться ему точно так же, как и мне, то я глянула бы через плечо, чтобы рассмотреть предыдущую сцену получше.

Времени не оставалось. Нервы прожигали кожу. Впереди виднелся проход в стене. Я поднажала, в ушах щелкнуло, и я ворвалась в комнату. Обогнув стол, я направилась к проему. Роджер взял из кучи тарелку и протянул ее Теду, спросив:

– Можно мне, пожалуйста, хлеба?

– Конечно, – ответил Тед, протягивая руку над посудой. Я моргнула, и его рука опустела, продолжая тянуться к тарелке, чтобы положить на нее невидимый кусок. Я снова моргнула, и в его руке появилась змея, обвившаяся вокруг запястья; она вертела головой по сторонам и шипела на Роджера, который спокойно смотрел, как она упала с руки Теда на его тарелку. Тарелка накренилась от веса; Роджеру пришлось наклонять тарелку то в одну, то в другую сторону в поисках равновесия, чтобы змея не свалилась на стол. Я мало что знаю о рептилиях, но это точно была не садовая змея. Она была иссиня-черной, ее чешуя на спине была покрыта зелеными кольцами. Как только она приземлилась на тарелку, она не теряла времени даром: скользнула по руке Роджера, подняв голову, а затем, достигнув плеча, открыла свою пасть и вонзила свои клыки в голову, в левый глаз. Роджер не шевельнулся. Он смирно сидел, пока змеиный яд вливался в него, пока змея обвивалась вокруг шеи, словно чудовищный шарф.

– Хватит? – спросил Тед.

– Да, спасибо, – ответил Роджер. Из-под пасти змеи вырвалась струйка крови и побежала по его лицу.

Я закричала, когда появилась змея, и вскрикнула снова, когда она укусила Роджера. Я не люблю змей, и один ее вид заставил меня прибавить скорости. И в то же время, наблюдая, как она присасывалась к Роджеру подобно огромной пиявке, я боролась с желанием подбежать к нему и оторвать ее от его лица. Возможно, я понимала, что за столом сидел не Роджер – точнее, не тот Роджер, который погнался за Тедом по лестнице. Это был Роджер из прошлого, Роджер десятилетия назад. Но от этого полутораметровая змея, обвившаяся вокруг его шеи, не становилась менее пугающей.

Позади меня слышались тяжелые шаги. Тед нагонял. Я добежала до двери и поняла, что ошиблась. Не было никакого дверного проема: на стене был нарисован черный прямоугольник. В полумраке столовой я приняла декорационный задник за настоящий выход. Меня охватила паника. Вскинув руки, я начала шарить по стене, пытаясь отыскать путь. Левая рука коснулась дверного косяка, и он, подернувшись рябью, двинулся. В следующее мгновение я отдернула тяжелую драпировку, на которой был нарисован черный прямоугольник, и скрылась в обнаруженное отверстие в стене. Передо мной тянулся еще один коридор, в нем было полно дверей – одни открыты, другие нет – по обе стороны от меня. У каждой двери висели две крошечные стеклянные лампы, в которых слабо плясали огоньки свеч. Я бежала без оглядки, затянув занавеску обратно, чтобы задержать Теда.

В дальнем конце коридора показалась дверь. Она была открыта: из дверного проема в коридор падал свет. Я направилась к ней. Слева и справа проносились двери. Боковым зрением я улавливала сцены и отрывки из сцен. Нож для масла в руках Роджера лихорадочно дрожит, пока Тед со свирепым взглядом надвигается на него. Тед курит сигарету, лежа на маленькой кровати со скучающим видом, пока Роджер сидит на краю и читает ему вслух невидимую книгу. В одной из комнат… Все было так быстро и запутанно, но я могла поклясться, что видела Роджера в его кабинете: он стоял перед самодельной картой, а вместе с ним на нее смотрели еще два человека, и это тоже был Роджер, только на первом было мешковатое черное пальто поверх белой рубашки, а на втором голубой сюртук поверх серой жилетки и белой рубашки с высоким воротником, который украшала большая серая бабочка.

Комната в конце коридора теперь была прямо передо мной. Я была так сосредоточена на ней, что больше ни на что не обращала внимания, но слева у стены была лакированная деревянная дверь с отполированной до медного блеска ручкой. Я беспрепятственно вошла внутрь; рука сомкнулась на ручке до того, как моим сознанием зафиксировалось содержимое комнаты. Или же мне стоит сказать, обитатели. В самом центре пустой, как коробка, комнаты были две фигуры. Одну из них я узнала сразу. Моя бабуля стояла, приобняв за плечи девчонку; она совсем не изменилась с тех пор, как нянчилась со мной: на ней был зеленый кардиган поверх белой водолазки, джинсы и белые кроссовки, которые она называла теннисными туфлями, а я – тапочками для бабушек. Очки в полуободковой оправе, которые она постоянно теряла, висели, как и всегда, на дешевой цепочке на шее. Ее волосы… Она была рыжей и не седела до самой смерти; ее волосы ни капли не пожелтели, как это случается со всеми рыжеволосыми в ее возрасте. Так вот, ее волосы были собраны на макушке дюжиной заколок и шпилек. Единственное, что хоть как-то изменилось, было ее лицо, но изменения были не существенными. Она была накрашена – я знала, что в ее жизни без косметики не проходило и дня, и она наносила помаду, даже если никуда не собиралась выходить. Ее лицо было в порядке, оно не было изуродовано или что-то в этом роде. Нет, просто ее лицо казалось осунувшимся, бледным, а в чертах читалась безнадежная борьба с глубокой болью.

Увидев ее, я остановилась как вкопанная. На секунду-другую, которая показалась мне часом, все – сковавший меня страх, обжигающее кожу присутствие Теда, ощущение Дома (о котором я еще тебе не рассказала) – все оборвалось на полуслове. Я не верила своим глазам: это правда была она, а не очередное видение. В воздухе витал стойкий запах Jean Naté – ее любимых духов, которыми она обрызгивалась с головы до ног. То, что я приняла за шок, оказалось клубком эмоций, в котором переплелись любовь, горе, страх и что-то похожее на благоговение.

Я чуть не забыла про девочку, на плече которой покоилась рука бабули. Рыжие волосы, собранные в хвостик, джинсовый костюм – собственно, вот и все, что я могу о ней вспомнить. Может, ей было шесть, а может, и семь, но для меня ее возраст не имел принципиального значения. Язык бился во рту, словно рыба об лед, пока я пыталась подобрать слова: «Я люблю тебя»; «Я скучаю»; «У тебя все хорошо?»; «Что происходит?»; «Помоги мне», – а затем все вернулось ко мне в ту же секунду, когда и исчезло.

В коридоре эхом раздавалось медленное продвижение Теда, удары его ботинок по полу были похожи на отдаленные раскаты грома. Его приближение огненной бурей опаляло разум. Времени почти не осталось. Времени не осталось. Щеки были мокрыми – я даже не заметила, что начала плакать.

Бабуля сказала:

– Бедная зайка. Моя бедная, бедная зайка. Нам должно лишь краткое время прободрствовать, пока неправедность творится.

Слова едва можно было разобрать, будто говорила она с полным ртом земли.

– Что?

– Бедная зайка, – повторила она. Затем попыталась сказать что-то еще. Но из горла вырвался только сухой, удушливый свист.

– Я не понимаю, – сказала я. – Пожалуйста, скажи мне.

Бабуля открыла и закрыла рот. Тишина.

Девочка сделала шаг вперед и показала мне язык. На языке у нее лежало огромное кольцо, мокрое от слюны. И тогда я узнала ее: это была та девчонка с карусели, которая отказалась брать кольцо, которое я хотела ей подарить, а затем утащила его, когда я собиралась выкинуть его в ведро для сбора. Что она делала в той комнате с моей бабулей?

Тед входил в комнату. Я сказала: «Я люблю тебя», – открыла дверь и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

И вернулась в дом – наш Дом, Дом Бельведера. За спиной щелкнула дверь, и я стояла в коридоре второго этажа прямо у спальни. В коридоре было темно, но не так, когда появился Тед. В разных концах виднелись окна. На дом опустилась ночь, только и всего. Где-то на первом этаже Роджер гонялся за тенью. Я подошла к лестнице и позвала его.

Но ответа не последовало. Я сомневалась, что он попал туда, где была я, но он мог выбежать на улицу. Я начала спускаться по лестнице, продолжая кричать его имя.

* * *

Мне понадобилось шесть секунд или около того, чтобы достигнуть первого этажа. Вряд ли это можно назвать передышкой. Я еще не слышала, как открылась дверь в спальню, но знала, что скоро услышу, и все же успела перевести дух. На то, чтобы собраться с мыслями, времени не хватило – их сожгла постоянная близость Теда, и я все никак не могла успокоиться после встречи с бабулей и девчонкой, но этой паузы было достаточно, чтобы я ощутила Дом. Чтобы я ощутила его в полной мере. Или мне стоит сказать, что я ощутила его отсутствие. Как только я нырнула в коридор в шкафу, изменившийся Дом начал меняться еще больше, вступив в окончательную фазу в серии преобразований, в результате которых твердая, крепкая структура потеряла постоянную и устойчивую организацию своего пространства; затем из этой мерцающей нестабильности Дом превратился в очаг пересечения десятка проходов, ведущих неизвестно куда; а после, из перекрестка он трансформировался в нечто совершенно другое. Не в новую организацию пространства, не в место соединения других – дом полностью утратил свою форму, не осталось даже намека на упорядоченность. Пока я, спасаясь бегством, пролетала по потайным комнатам, Дом Бельведера бился об меня волнами Северного Ледовитого океана, усеянными пылающими обломками. По возвращении в дом, в настоящий дом, это чувство осталось со мной.

Я остановилась у подножия лестницы и снова позвала Роджера. Ответа по-прежнему не было. Я заглянула в гостиную и прихожую. Никого. Только мебель, залитая лунным светом. Такой свет бывает только в полнолуние: бледное, серебряное свечение. Я совсем не заметила растущей луны. Разве луна не была полной совсем недавно? Да, так и было. Мы были на мысе, и я помню, как ее диск висел над соснами в первую или вторую ночь после нашего приезда. Полнолуние продлилось меньше трех дней и, конечно, не могло продолжаться все это время. Тогда в чем же было дело? Было ли у меня время, чтобы со всем этим разобраться? Видимо, все это было частью игры Теда. Он не спешил покидать нашу спальню; но в контексте последних изменений нельзя было быть уверенной в том, где и что находилось в доме. Я глубоко вздохнула и направилась к окнам гостиной.

Через два шага температура начала падать. Через три моя кожа покрылась мурашками. Через четыре я выдыхала белые клубы пара. На середине гостиной воздух был ледяным; такой холод приходит в февральский день, когда порывистый ветер опускает ртуть до минус пятнадцати или даже двадцати. Лицо онемело, а с ним и кончики пальцев. С каждым вздохом воздух царапал легкие. К тому времени, как я подошла к окну, я перестала чувствовать одежду. Глаза слезились, и влага замерзала на ресницах. Почему же я продолжала идти? А потому, что если температура продолжала падать, значит, я шла в правильном направлении. Через тонкие сосульки ресниц я выглянула в покрытое инеем окно.

С высоты неба прожектор полной луны освещал сцену перед моим взором. Луна… С ней было что-то не так, помимо того, что она оставалась полной. Узоры – темные участки, в которых люди обычно видят чье-нибудь лицо, – отличались, перестроились в образ, который я не могла различить, но на который было больно смотреть. Пейзаж, освещавшийся этой неправильной луной, состоял из большой реки, ближний берег которой располагался в десяти метрах от дома, а до дальнего было больше полутора километров. Мне показалось, что на противоположном берегу я могла различить другие дома, но река отливала ртутным блеском – она ловила лунный свет и отбрасывала его назад, застилая воздух белым, похожим на туман, светом. Река терзала берега, и до меня доносилось резкое шипение воды, будто по траве ползла гигантская змея, длиной в несколько километров. Вдалеке можно было увидеть горы, закрывающие собою небо под луной, их вершины вполне могли сойти за очертания тех, которые я видела за день до…

Но это было уже слишком. Я больше не могла оставаться в этом холоде ни минуты и ни секунды. Меня била лихорадочная дрожь, каждый миллиметр кожи застыл, ноги подкашивались, а зубы уже не стучали – зубы были плотно стиснуты, а голова тряслась. Где бы… Что бы это ни было за место, мне стоило выбираться оттуда. Не чувствуя ног, я двинулась по направлению к двери, по пути натолкнувшись на диван. Оттолкнувшись от него, я, спотыкаясь, пересекла порог комнаты.

* * *

И оказалась не в коридоре, а в новой комнате. Она была похожа на огромный деревянный ящик. Стены, потолок и пол были обшиты необработанными досками. Серыми, потрепанными погодой, прибитыми ржавыми гвоздями и покрытыми щепками. С потолка свисало около пяти растрепанных веревок, на которых висели примитивные детские мобили, и каждый представлял собой большую металлическую вешалку, с которой свисало еще три размером поменьше. На маленьких вешалках на нитки крепилось четыре-пять фигурок. Они были из газетной бумаги. Я видела вырезанное солнце, луну, звезды. Силуэты взрослых и детей. Несколько газетных вырезок имели форму автоматов, ножей и – клянусь – Дома Бельведера. В комнате не было окон, но лучи света проникали через щели. Двери тоже не было, не считая той, через которую я вошла, но, когда я оглянулась, вместо нее была другая, криво повешенная дверь, которая выглядела так, будто повидала свои лучшие деньки. В комнате было жарко, нос забивал запаха опилок и гнили – так воняет мертвый олень, которого сбили и оставили на обочине дороги. И пока мой желудок совершал сальто, грозясь вытолкать наружу то содержимое, которое еще мог отыскать, я впитывала жар как губка. С таким же успехом я могла бы влезть в духовку, разогретую до 450 градусов. Еще несколько минут, и я бы не смогла там находиться. После гостиной, однако, я не только стерпела скачок температуры. Я была ему рада.

Ушей коснулся далекий звук, настолько тихий, что я едва его не пропустила. Роджер? Роджер! – говорил вполголоса, почти вполшепота.

– Тед.

В ответ в воздухе прогремел раскат грома; над головой заревели двигатели боинга:

– ТЫ БРОСИЛ МОЮ МАТЬ РАДИ КАКОЙ-ТО ШЛЮХИ-МАЛОЛЕТКИ. ТЫ УШЕЛ ПОСЛЕ ТРИДЦАТИ ВОСЬМИ ЛЕТ БРАКА ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОТРАХАТЬСЯ. ТЫ ПЛЮНУЛ В ЛИЦО ЖЕНЩИНЕ, КОТОРАЯ ПОСВЯТИЛА ТЕБЕ ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ.

Голос Теда, казалось, исходил отовсюду, словно по периметру комнаты расставили концертную акустическую систему и выкрутили громкость до максимума. Комната вибрировала. Мобили бешено раскачивались под потолком. Лучи света запрыгали. Со стен полетела пыль. Насекомые – в основном сороконожки и жуки – сорвались с потолка и градом посыпались на пол. Я зажала уши ладонями и присела, пытаясь казаться меньше, будто это могло мне помочь. В ушах звенело, и я почти пропустила, как первый голос сказал:

– Я не хотел…

Голос Теда расколол воздух.

– КАК ТЫ СМЕЕШЬ ОСКОРБЛЯТЬ СВОЕГО ОТЦА? НАРУШАТЬ ЗАПОВЕДЬ, НАЧЕРТАННУЮ БОЖЕСТВЕННЫМ ОГНЕМ?

– Постой, погоди минутку…

– УВАЖЕНИЕ? КОТОРЫМ ТЫ И ТВОЯ ШЛЮХА ОТПЛАТИЛИ МОЕЙ МАТЕРИ?

– Клянусь богом…

– А ТЕПЕРЬ ПОДУМАЙ ХОРОШЕНЬКО. ПОДУМАЙ, ДОРОГИ ЛИ ТЕБЕ РУКИ, ДОРОГИ ЛИ ТЕБЕ ТВОИ ДРАГОЦЕННЫЕ ГЛАЗА. ПОДУМАЙ, КАКАЯ ДЕВУШКА ПОСМОТРИТ НА ТЕБЯ, ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ УЛЫБАТЬСЯ БЕЗЗУБЫМ РТОМ. ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ЭТО ТЫ ПОЛУЧИШЬ, ЩЕНОК. ВИДИТ БОГ НА НЕБЕСАХ И ДЬЯВОЛ В ПРЕИСПОДНЕЙ, ПОЛУЧИШЬ ТЫ СПОЛНА И БОЛЬШЕ. СИЕ ЕСТЬ МОЕ ПРАВО, И Я ЕГО УПОТРЕБЛЮ. А ПОТОМУ РЕШАЙ. ХОЧЕШЬ ТЫ ВЗЯТЬ СВОИ ЧУВСТВА, ЗАПИХНУТЬ ИХ В БУТЫЛКУ И ЗАТКНУТЬ ЭТУ БУТЫЛКУ ПРОБКОЙ ИЛИ ЖЕ ПРЕДПОЧТЕШЬ ПРИСТУПИТЬ К ДЕЛУ?

Комната ходила ходуном, словно при землетрясении. Стены качались и скрипели. Мобили прыгали и со звоном бились друг о друга. Гвозди выскакивали из досок. От стены слева отвалилась и упала на пол доска. Солнце ворвалось в образовавшуюся щель.

Голос Роджера крикнул:

– Довольно!

– ТЫ ПОЗОРИШЬ НАШУ СЕМЬЮ. Я ЗАШИБУ ТЕБЯ. ТЫ ВЫСТАВИЛ СЕБЯ ПОСМЕШИЩЕМ. ЗАКРОЙ РОТ, ИЛИ ВСТРЕТИШЬСЯ ЛИЦОМ С ЭТОЙ СТЕНОЙ.

– Я не…

– ПОЗДНО ИЗВИНЯТЬСЯ. Я БЫ С РАДОСТЬЮ НАБЛЮДАЛ, КАК РУШИТСЯ ТВОЯ ЖИЗНЬ. МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, А НЕ ДЕМОН ЛИ ЗАВЛАДЕЛ ТОБОЮ, РАЗ ТЫ СТАЛ ТАКИМ СМЕЛЫМ? НО ТЫ НЕ МОГ УЙТИ ПРОСТО ТАК, ВЕРНО?

Еще одна доска с противоположной стены отлетела и свалилась на пол; я прикрыла глаза, пытаясь спастись от слепящего света. Несколько мобилей спутались друг с другом и спикировали с потолка, подобно металлической абстрактной птице. Третья доска, снова слева, вырвалась из-под гвоздей и присоединилась к своим предшественницам. Когда она отделилась от стены, гвозди, державшие ее, разлетелись по комнате во все стороны, и в мою тоже – я пригнула голову, но все равно почувствовала жгучую боль от встречи с железом. Мне давно надо было уйти. Я поднялась, сделала два шага к плохо сидящей двери – она раскачивалась из стороны в сторону, – открыла ее и проскочила в дверной проем быстрее, чем голос Теда произнес последний грохочущий слог.

И в третий раз за день увидела перед собой длинный коридор. Ослепленные солнцем, глаза не сразу привыкли к полумраку. Сильный, химический запах промышленного чистящего средства, а с ним и легкая вонь мочи и еще один запах, который я не могла разобрать – крепкий, с привкусом железа, – заполнил ноздри, и я чихнула. Голос Роджера раздался снова. Но теперь не в ушах. Он донесся из коридора, откуда-то слева. По обе стороны от меня под потолок уходили металлические прутья, и на этот раз я поняла, где нахожусь: в тюремных камерах полицейского участка Гугенота. Я прошла вперед, минуя камеру за камерой – их было намного больше, чем на самом деле, – и голос Роджера становился все яснее, чем дальше я продвигалась. Он говорил: «Пожалуйста. Хочешь боли – забирай».

А потом увидела его обладателя: он стоял у своей койки, ко мне спиной, лицом к дальнему углу камеры. И угол… Мне не было видно из-за Роджера, но там, глубоко в тени, кто-то был. Роджер пошатнулся, словно пьяный. Я видела, как он поднял руку и прижал ее к сердцу, умирающему у него в груди, будто пытался обуздать его, чтобы успеть завершить сделку. Слева от меня дремал Тед…

Нет, он не спал. Я бросила взгляд в его сторону, а затем, осознав увиденное секундой позже, взглянула еще раз. Пока в камере Роджера разыгрывалось действие, которое я уже видела на Мартас-Винъярд, на сцене напротив разворачивалась картина эпохи Ренессанса с изображением ада. Тед был в камере… Но как мне объяснить?

Камера была странной. Вместо голого бетона и металлических прутьев ее стенами были книжные шкафы, увешанные картами. В центре комнаты стоял большой стол, к которому Тед был прикован за запястья и лодыжки. Он был обнажен, и его грудь… Его грудь, бедра, ляжки – они были… Я не знаю терминологии, но кожа была содрана. Она свисала с него длинными рваными полосами, похожими на пропитанную кровью гофрированную бумагу. Она обнажала красные мышцы, ослепительную белизну костей, и все это несло на себе следы примененного насилия. В одном месте надрезы уходили так глубоко, что в них виднелось что-то мокрое и блестящее. Другое было усеяно длинными белыми иглами, которые дрожали, когда Тед, все еще живой Тед, шевелился. В нескольких местах то, что должно быть внутри, было вытащено наружу. В серовато-фиолетовой спирали, сваленной на животе Теда и закрепленной парой иголок, я узнала кишечник. Глазное яблоко было извлечено из глазницы и свисало на щеке Теда, а в образовавшуюся пустоту была воткнута еще одна игла. При такой наглядной картине я без труда определила запах. Это был металлический запах крови, бегущей из ран Теда яркими ручейками и забрызгавшей пол в технике Поллока. Тед то открывал, то закрывал рот, но из-за иглы, застрявшей у него в горле, ему удавалось издавать лишь бессмысленные хрипы.

И, как будто всего этого было мало, Тед был в камере не один. Он был… То есть в камере было два Теда. Он сидел на стуле, который Роджер утащил с кухни, на нем был камуфляж для пустыни, в котором я видела его в последний раз еще живым, и этот другой Тед положил подбородок на сложенные домиком пальцы и разглядывал самого себя, распростертого на столе. Они были… Оба были Тедом, или не совсем Тедом, но они были не похожи на того Теда, который гнался за мной по Дому, чья ярость всегда пылала где-то поблизости. Нет, они не были… Я не знаю – не вызывали потрясения? Хотя лежащий на столе Тед мог вполне подойти под это описание, но в какой-то степени они… Скажем так: они были реальней, чем все Теды, с которыми я успела повстречаться.

За моей спиной Роджер произнес: «Все. Бери все, что угодно. Что угодно».

Я достаточно близко подошла к решетке, чтобы разглядеть фигуру, к которой он обращался. Сокрытый тенью Роджер, услышав обещание, которое он дал самому себе, расплылся в идиотской ухмылке, кивнул и раскрошился, оставив после себя россыпь щебня и облако пыли, будто рухнувший на землю небоскреб. Мне показалось, что в этом ворохе обломков что-то мелькнуло – кусок кожи, покрытой чешуей размером с мою ладонь – но утверждать не стану. Роджер – настоящий Роджер, заключивший сделку, которая так дорого нам обойдется, за которую мы заплатим всем, – рухнул на койку. Моего плеча коснулась рука.

* * *

– Вероника? – я бросилась на пол, прикрыв голову руками, проклиная себя за то, что так увлеклась увиденным, прежде чем поняла, кто стоял за мной – надо мной.

– Роджер?

– Да, – ответил он, – это я.

На всякий случай я сначала взглянула на ноги. И увидела потрепанные края его любимых джинсов, нависающие над новыми мокасинами. Я села, и Роджер, подхватив меня за руку, помог подняться на ноги. Должно быть, я выглядела… Представь себе: вся потная после погони, и в глазах – отрешенный взгляд контуженного. Мы были уже не в полицейском участке. Теперь мы стояли в прихожей. Лунный свет пылал в окнах. Не отпуская моей руки, Роджер спросил:

– Что случилось? Что происходит?

И, к своему удивлению, я ответила:

– Конец.

Да, может, слишком драматично, но в целом это была правда.

– Я не смог его отыскать, – сказал Роджер. – Я все время думал, что Тед где-то впереди: я видел его мельком, когда подошел к лестнице в прихожую, затем – когда из прихожей пошел в гостиную и продолжал идти по всему дому. Как будто… Как будто мы играли в его любимую детскую игру – подобие пряток, но целью было как можно дольше оставаться на шаг впереди меня. Он заливался смехом, а я бегал за ним, пока ему не наскучивало, и тогда он разворачивался и бросался в мои объятия. Но сейчас этого не произошло. Я все гнался и гнался за ним. Я… Ты, вероятно, решишь, что у меня случился нервный срыв, но я забегал в комнаты, которых никогда не видел. У меня не было времени остановиться и получше рассмотреть их, но клянусь, я пролетел целую картинную галерею – комнату размером с библиотеку, увешанную картинами. Не знаю, прозвучит ли это для тебя еще более странно, но все эти картины были работами Томаса Бельведера. Другая комната была своего рода музеем, полным стеклянных витрин и застекленных столов, в которые я чуть не врезался. Но я не успел рассмотреть их содержимое. По всей видимости… Я оставил часы в кабинете, но, видимо, бежал я очень долгое время. Смотри: луна взошла.

Сердце рухнуло вниз. Один взгляд в окно подтвердил мои худшие догадки. В небе висела неправильная луна. Она успела подняться еще выше и заливала своим мертвым светом двор, который больше таковым не был. Теперь его место занимали скалы и песок, тянувшиеся на десять метров до берега огромной реки, сверкающей оловянным блеском. Ну конечно же, этот был тот самый пейзаж, который я видела из окна гостиной, с тем лишь отличием, что в первый раз я чуть не превратилась в сосульку.

– В чем дело? – спросил Роджер. – Что такое?

На дальнем берегу виднелся город. Я могла различить ряд приземистых зданий, но свет в воздухе мешал мне рассмотреть то, что лежало за ними. За городом… Я все еще не могла сказать, были ли там те же самые горы, которые повергли меня шок за день до – прошел всего лишь день?

– Вероника?

И я ощущала, ощущала все. Это была не пристройка, не дополнение к Дому, не дополнительная комната – все, на что хватало глаз, было Домом, его продолжением. Изменение, которое я чувствовала – переход от формы к бесформенности, от конструкции к аморфности, – как бы не стремилось все внешнее казаться пейзажем, оно являло собой бурлящий океан, вырвавшийся на свободу.

– Вероника, – сказал Роджер, схватив меня за руку. – В чем дело? Что ты видишь?

Не отводя от окна глаз, я ответила:

– А что видишь ты?

Роджер сощурил глаза.

– Если честно, то почти ничего. Луна сегодня кажется особенно яркой. И все же… На дворе темно. Ты посмотри, ни в одном доме не горит свет. Неужели мы так припозднились?

Звук реки, исцарапывающей берега, был громче, яснее. Прокатилась волна, и я вспомнила струящуюся с тела плоть. Меня снова охватило чувство, будто передо мной ползла гигантская змея, но теперь это чувство усилилось в разы. Клянусь, если бы она решила выбраться из своего русла в поисках другого пути, я бы совсем не удивилась. Точно сошла с ума от подобного зрелища, но ни капли бы не удивилась. Я сказала:

– То есть ты вообще ничего не видишь.

– Ничего, – ответил Роджер. – А должен?

– Не знаю.

– Что ты видишь?

– Все по-другому.

– Как?

– Начнем с того, что появилась река.

– Река? – Роджер выглянул в окно.

– Она большая, где-то полтора километра в ширину.

– И она там, за окном? – он указал пальцем.

– Да, она там, и ты ее не видишь, знаю.

– Там только эта река, и очень большая? А дома? Там видны дома?

– Сложно сказать, но, кажется, на другом берегу есть какой-то город.

– Ты можешь описать, как выглядят дома?

– Дома… Не знаю. Я не знаю, что ты хочешь услышать. Они невысокие. Мне не видно из-за света луны, но они, похоже, строились из блоков.

– Горы, – добавил Роджер, – ты видишь горы?

– Кажется.

– Кабул, – выдохнул Роджер. – Это Кабул. Должен быть он.

Он повернулся ко мне:

– Ты уверена?

– Зачем мне все это придумывать?

– Это не ответ.

– Да, я уверена, – сказала я. – Не в том, что это Кабул, а в том, что я это вижу.

– А что еще это может быть?

Я не стала отвечать на этот вопрос.

Роджер потянулся к ручке двери.

– Стой! – воскликнула я. – Ты что делаешь?

– Открываю дверь.

– Нет! Нельзя! Мы знаем, что может произойти…

Роджер повернул ручку и потянул ее на себя. Дверь распахнулась, и в дом влетел ветерок, пахнувший пылью и порохом. Ничего не произошло. Все та же река, город, горы и господствующая над ними луна. Тогда я поняла. Я уже думала «вот и все», когда Тед вошел в Дом, но вот тогда действительно было все. Какую бы концовку эта история не имела, она начала разыгрываться в тот самый момент.

– Ну и? – спросил Роджер.

Слезы хлынули из моих глаз. Он явно ожидал совсем не этого. Его выражение – смесь надменности, торжества и страха – сменилось замешательством.

– Вероника?

– Ничего не изменилось, – всхлипнула я. – Ты счастлив? Ничего не изменилось.

– Но…

– Почему ты ничего не видишь? – воскликнула я. – Почему ты ничего не видишь: все ведь прямо у тебя под носом?

– Вероника…

– Разве ты не понимаешь, что все это значит?

– Конечно, я понимаю. Это значит, что мой мальчик вернулся ко мне. Мой мальчик наконец-то дома.

– Да чтоб ты провалился! – закричала я. – Хватит! Прекрати мне лгать! Ты что, не понимаешь, Роджер? Это конец. Конец, который уготовила для тебя та штука, с которой ты заключил сделку в своей камере. Вот куда тебя – нас – привело твое проклятие. И даже здесь, сейчас, почему ты не прекратишь этот цирк?

Замешательство на лице Роджера сменилось гневом.

– Если это, выражаясь твоими словами, конец, то я не понимаю, почему ты не можешь избавиться от своей нелепой навязчивой идеи, что я обязан сознаться в том, чего не совершал.

– Потому что я видела, Роджер. Я видела, что ты сделал. Я видела, как ты обещал отдать той штуке все, что она захочет.

– Это не имеет к делу никакого отношения! Что я сделал или не сделал в момент слабости, никак не относится к тому, что происходит сейчас. Тед вернулся к своему отцу. Тут все совершенно ясно. Как божий день.

– Скажи мне, что ты не веришь в это. Ты ведь такой умный – я не верю, что ты не можешь понять, что здесь происходит. Не может быть, что ты не понимаешь, что врешь самому себе.

– Ничего подобного.

– Тогда сними проклятие. Если оно не имеет к этому никакого отношения, сними его.

– Нет.

– О боже, – сказала я. – Кажется, я все поняла.

– Что ты поняла?

– Ты не обманываешь себя. Обманываешь, но не так, как я думала. Все не так просто. Ты отказываешься снять проклятие, потому что боишься, что Тед уйдет навсегда.

Гневное лицо Роджера дрогнуло.

– Это не…

– Вот оно что. Тебе плевать на его страдания. Ты решил, что, пока ты в силах удерживать его, пока он не исчез раз и навсегда, у тебя есть шанс. На что? На примирение?

Роджер молчал.

– Ты не видишь его, ты не слышишь его, ты не можешь к нему прикоснуться – но могу я. И я нужна тебе для того, чтобы получить подтверждение, что Тед где-то рядом. Ты этим занимаешься в своем кабинете? Ты пытаешься понять, как сделать его видимым. Может, не с самого начала. Быть может, ты и правда верил в бардо, пытался помочь ему выбраться оттуда, но в этом нет никакого смысла.

– Потому что это неправда, – отозвался Роджер. – Все повторяется: я снова играю роль злодея в твоей истории. Тебе нравится считать меня монстром. Ты никогда не слышала о презумпции невиновности?

– Ты – не монстр. Ты просто такой же, как твой отец, вот и все.

– Что ты сказала?

– Уверена, он тоже не считал себя монстром. Он бы процитировал мне Библию, чтобы оправдать твой сломанный нос или синяки. «Почитай отца и мать твою», так? Но особенно отца.

– Из всего, что ты сказала мне, из всего, что ты могла мне сказать, ты решила сказать самую худшую, самую отвратительную вещь на свете.

– Уволь. Не пытайся задавить меня своим моральным превосходством. Ты не жертва. И мы оба это понимаем. Но у тебя есть шанс, Роджер, шанс стать кем-то большим. Ты можешь снять проклятие и стать тем, кем твой отец никогда не был: ты можешь стать лучше его.

У меня почти получилось. Между нами повисла долгая пауза, и я честно решила, что мне удалось до него достучаться, и мы сможем, наконец, со всем покончить. Его лицо разгладилось, как будто он перестал ломать комедию и в кои-то веки решил поступить по совести. Я видела, как он мысленно составляет текст отмены проклятия. А затем… Этот процесс застопорился. Какое бы предложение он ни составлял, он выбросил его из головы, и оно, упав, разлетелось на тысячи осколков. Он поджал губы и сказал:

– Я – не мой отец. И никогда не стану таким, как он.

Во дворе у реки, там, где был двор, я заметила движение. Я бросила взгляд, но в ту же секунду повернула голову обратно. Из-за белого света, застывшего в воздухе, было мало что видно, но я знала: у реки стоял Тед.

– В чем дело? – спросил Роджер.

Не поворачивая головы, я показала пальцем во двор:

– Тед.

– Тед или кто-то, кого ты приняла за Теда?

– Это Тед. Он стоит на берегу реки.

– И откуда ты это знаешь?

– Я чувствую его.

И это была правда. Я ни с чем не перепутаю этот ледяной огонь. Похлебка из эмоций, заварившаяся во мне, давным-давно перевалила за температуру кипения. Его агония, гнев, его стремление, его всепоглощающее желание пузырилось и выплескивалось из него. Его желание и жадность ошпарили меня, и я поняла, чего он хочет. Роджера. Он хотел, чтобы Роджер вышел из дома и подошел к нему на берег бушующей реки. Я сказала:

– Он ждет тебя.

– Ждет?

Я кивнула.

Он облизнул губы.

– Там, в темноте?

– У реки.

– Ты уверена?

Времени на сомнения не было.

– Да.

На лбу Роджера выступили капли пота. Он поморщился и вытер лоб рукавом. Его дыхание стало тяжелым. Я решила, что он готовится спуститься с крыльца и пересечь двор. Судя по выступившему поту и тяжелому дыханию, такая перспектива его совсем не привлекала. Ничего удивительного. Он мог говорить мне все, что ему заблагорассудится, но он знал, что его ждет. Я решила, что дам ему еще пять секунд, а потом напомню, что, если согласится снять проклятие, ему не придется идти туда. И если бы он опять отказался, я не знаю, что бы я сделала – и давай по-честному, была большая вероятность, что именно так бы он и поступил. Я не собиралась удерживать его, если бы он решил погеройствовать, но все же не хотела, чтобы он уходил к Теду. Подстегиваемая страхом, что у меня может не остаться другого выбора, я продолжала надеяться, что апогей ситуации заставит его в конечном счете снять проклятие.

Потому-то и не поверила своим ушам, когда он сказал:

– Я не могу.

На секунду, на добрых две-три секунды, до меня не доходил смысл сказанных слов. Как только ко мне вернулся дар речи, я спросила:

– Что?

– Я не могу, – повторил он. – Я не могу пойти к Теду.

– Почему?

– Я… Не знаю. Не могу, и точка.

– Хорошо, – ответила я. – Тогда ты понимаешь, что тебе нужно сделать.

– Что?

– Пришло время отказаться от проклятия.

– Нет, – он покачал головой.

– Ты серьезно?

Гнев… Нет, неистовство, которого я никогда раньше не знала, накрыло меня с головой. Оно разорвалось внутри; ударная волна негодования и ярости пронеслась по всему телу и буквально ослепила меня: на мгновение от злости у меня потемнело в глазах. Не успев понять, что собираюсь делать, я выбросила кулак и ударила Роджера в глаз.

Удар застал его врасплох. Его голова болтнулась, и он попятился к двери. Он не успел поднять руки, как я ударила снова, и на этот раз я ударила по губам, оцарапав костяшки и разбив ему губу. Прикрывшись руками, он отступил за дверь на крыльцо. Я снова замахнулась, но промазала, а затем нанесла удар в плечо. Я была… Клянусь, никто и никогда так не выводил меня из себя. Если бы у меня был нож, я бы с радостью изрезала его на кусочки.

Пытаясь увернуться от моих кулаков, Роджер попятился к ступенькам, продолжая тараторить: его окровавленные губы все спрашивали меня, что я делаю, что случилось, что все это значит. Вопросы отскакивали от меня рикошетом. Мне надоело разговаривать с ним, надоели постоянные диалоги, ведущие в никуда, до смерти надоело грызться с Роджером и тянуть из него правду щипцами. Но это – выражение полной растерянности на его лице, его жалкие попытки увернуться от моих ударов, глухой звук от встречи моих кулаков и его рук, боков, живота – все это приносило мне несказанное удовольствие. Это чувство граничило с возбуждением, настолько оно было первобытным и всепоглощающим.

Я никогда… Хочется сказать, что по пальцам могу пересчитать, сколько раз я избивала людей, но даже это будет преувеличением. Мне хватило бы и одного пальца. В четвертом классе Кэти Бриттен обозвала меня шлюхой, и я поставила ей синяк под глазом. Вот и весь мой боевой опыт. Я никогда не была поклонницей насилия, мне не нравились полотна с изображением насилия, жестокие фильмы или телешоу, да что угодно. Но и это еще не все: если бы ты спросил меня, смогу ли я ударить Роджера или причинить ему боль, то я бы ответила отрицательно. Не знаю, почему. В той единственной драке, свидетелем которой я была, он… Не сказать, что преуспел. Возможно, так нас воспитывает общество. Он мужчина, ты – женщина; он бьется, ты – нет. Справедливости ради скажу, что вряд ли он отбивался от меня в полную силу, но начал бы, если бы знал, как отчаянно я стремилась сделать ему больно. Быстро. Все быстро закончилось. Роджер собирался сделать еще один шаг назад, но нога повисла в воздухе – мы достигли ступеней. Он выбросил руки вперед, пытаясь удержаться, и я ударила его в грудь. Все еще пытаясь удержать равновесие, он покачнулся назад и покатился по лестнице.

Конечно, все могло быть и хуже. Он упал на спину, но, думаю, его пятая точка приняла на себя силу приземления. Вокруг него взметнулось облако пыли. Он смотрел на меня, широко распахнув глаза и вытянув окровавленные губы буквой «о». Затем его губы зашевелились, но я была слишком занята, чтобы услышать последние слова, сказанные моим мужем; я наслаждалась силой, ликующей в моих руках. Думаю, он спросил меня: «За что?» – и это логично, согласись? Он попытался вытереть губы тыльной стороной ладони, но только размазал кровь по щеке. Его лицо было красным: кровь струилась из носа, который он сломал, не сумев вовремя увернуться от начищенного ботинка своего отца; я видела, как она струилась из двух отверстий, оставленных змеей, видела засохшую красную корку на губах, произносивших проклятие, видела, как она прилипла к его щекам, когда он говорил судье, что берет меня в жены. Гнев отступил так же быстро, как и появился. И если мгновением раньше я была сильной, могущественной, безжалостной амазонкой, собственноручно распоряжающейся своей судьбой, то теперь была выжжена и опустошена. От осознания совершенного меня затошнило, и закружилась голова.

Стоя у реки, Тед наблюдал за происходящим с живым интересом. Моя ярость улетучилась. Тед ждал, когда Роджер присоединится к нему. Был ли выход из той ситуации? Выход ведь есть всегда, разве не так? Как бы абсурдно это ни звучало, часть меня продолжала верить, что мы могли спастись. Роджер сдастся и решит отозвать проклятие, или у меня наконец-таки получится сложить все прочитанное за последние дни в один пазл, и мы сможем победить Теда. Еще не поздно, нет…

Только вот никакого озарения на меня не снизошло, да и Роджер не собирался забирать обратно слова, которые он произнес несколько месяцев назад. Месяцев? Боже… Знаешь, иногда настает момент, когда ты спрашиваешь себя: «А разве это было не вчера?» – и в то же время: «Это ведь было десять лет назад!» Роджер выжидал, стану ли я спускаться по лестнице для второго раунда, или же сохраню за собой преимущество в высоте. Поняв, что я не собираюсь бросаться на него, он поднялся на ноги, не спуская с меня глаз на тот случай, если передумаю. Он поднял руки, все в крови от тщетных попыток вытереть рот, а затем опустил их. И сказал:

– Это было немного чересчур, не находишь?

– Твой сын ждет тебя, – ответила я. – Если развернешься и пойдешь по прямой, то придешь, куда надо.

– Вероника, я же сказал, что не могу.

– Он ждет тебя.

– Дорогая, я не могу. Прости, я не могу.

– Тебе надо пройти метров десять.

– Черт возьми, Вероника, я же сказал, что никуда не пойду.

– Нет, пойдешь, – сказала я. – Ты развернешься и пойдешь прямо к Теду.

– Не пойду.

– Да чтоб ты провалился! – я снова перешла на крик. – Ты сейчас же потащишь свою проклятую задницу к своему проклятому сыну или, клянусь богом, я спущусь и выцарапаю тебе глаза. Вот до чего ты довел нас, Роджер. У тебя нет выбора. И у меня тоже. Ты получил, что хотел. Тед пришел к тебе. Признай это. Ты выпил чашу крови. Признай свое желание и иди к нему. Ради всего святого, будь мужчиной!

Роджер оглянулся:

– Там темно. Кромешная тьма.

– Иди по прямой. Он ждет.

– Не могу поверить. Ты уверяла меня, что он… чудовище, а теперь хочешь, чтобы я просто пошел к нему?

– Не я привела его сюда, и не я сделала его таким, какой он есть.

– Всё? Так значит, это всё?

– Если ты не хочешь снять проклятие, то да, это всё.

Он начал что-то говорить. Но я не дала ему шанса продолжить. Я развернулась, зашла в дом и захлопнула за собой дверь. Затем закрыла все замки. Уверена, Роджер прекрасно слышал щелчки. Если бы он захотел вернуться, я не смогла бы его удержать: он бы с легкостью разбил окно и дотянулся до замков. Я боялась, что так он и поступит, и не знала, что я буду тогда делать. Наблюдая, как он стоит у подножия крыльца, наблюдая за мной, я поняла, что не могу исполнить задуманное до конца и уйти от двери, будто мне все равно, потому что тогда у него появится шанс. Я надеялась, что он, по меньшей мере, не сдвинется с места.

Он остался на месте. Долгое время смотрел на меня, а затем глубоко вздохнул, сказал что-то в надежде, что я смогу его услышать или прочитать по губам – я не смогла, – и направился к реке. Медленными и неуверенными шагами. Представь, что идешь по дому ночью, и тогда поймешь. Я все ждала, что следующий шаг окажется последним, что он развернется и побежит к дому что есть мочи. Он не развернулся. Он все больше замедлялся, но продолжал движение к Теду, задрожавшему от предвкушения. Чем дальше он уходил, тем труднее его было разглядеть. Свет от луны и воды, в сочетании с моим желанием не смотреть на Теда, делали силуэт Роджера все менее и менее отчетливым.

* * *

Как я могла его отпустить? Как я могла спокойно наблюдать за тем, как мой муж направлялся на верную смерть? Почему я не остановила его, не открыла дверь, не заставила его остановиться, вернуться в дом и не уверила, что мы сможем найти другой выход? Потому что это было его решением. Перед ним стоял выбор: освободить Теда или встретиться с ним лицом к лицу. Все, что я могла сделать, – заставить его выбрать. Мне хочется сказать, что, когда он уходил, по моим щекам текли слезы, и я, захлебываясь, тихо скулила, но на самом деле я с тревогой ждала, когда же все это закончится. Я была сыта по горло. Манией Роджера, преследованиями Теда, этим больным и печальным существованием, в которое превратилась моя жизнь. Покой. Я отчаянно нуждалась в покое. Я думала… Я молилась: «Пускай все закончится. Пускай его это удовлетворит». Если это был не тот конец, которого я желала, то пусть это будет хотя бы конец.

* * *

Пройдя примерно две трети пути, Роджер остановился. Моей первой мыслью было то, что у него сдали нервы, и он не решался ступать дальше. Теду придется пройти остаток пути самому. Нет, я ошиблась. Несмотря на то, что Роджера было почти не видно в этом белом свете, я знала: что-то изменилось. Наклон головы, его походка… изменились, как будто теперь он видел, куда шел, что ждало его впереди, как будто он так глубоко погрузился в этот пейзаж, что уже не мог его не заметить. Не было способа узнать, что открылось его взгляду, но было ясно, что Теда он не видел. Даже если бы ему удалось удержаться на ногах или убежать с криками в противоположном направлении, он все равно должен был заметить своего сына. Роджер наклонился, провел пальцами по земле, а затем уставился на свою руку. Затем выпрямился, вытер пальцы о джинсы и посмотрел в сторону реки. Сделал шаг, второй.

Я больше не могла смотреть – он подошел слишком близко к Теду, который запылал как костер, в который подлили бензина. Нервы вспыхнули, и я попятилась от двери к подножию лестницы. Но этого было недостаточно. Я поднялась на второй этаж. Все еще чувствуя, как в черепной коробке запекается мозг, я, спотыкаясь, поднялась на третий. Не почувствовав облегчения, я решила, что смысла залезать на чердак тоже не было. Весь дом – то, что казалось домом, – пылал вместе с Тедом. Моя кожа плавилась от жара, и на короткое мгновение мне показалось, что я стою рядом с Тедом, пока упавшая на землю противотанковая граната превращает нас в сверхновую. Бело-голубые языки пламени плясали по пальцам, помогая щекочущему нервы ощущению поглотить меня целиком. Ноги отказывались двигаться. Во рту пересохло, и я упала на пол. В удаленном уголке сознания мелькнула мысль, что от меня ничего не останется. Я затряслась словно в припадке. В глазах потемнело, а сознание удирало прочь в наверняка последний раз. Все, что я успела, – понадеяться, что, после того, как все это закончится, я не окажусь там же, где и Тед, а потом все провалилось в небытие.

* * *

Небытие продолжалось до позднего утра следующего дня. Окутанная им, я не видела ни снов, ни новых комбинаций из воспоминаний – только отдаленную боль, которая постепенно становилась все ближе и ближе. Именно эта боль – чувство, будто меня выскабливали изнутри, – именно она вернула меня обратно в дом. Забавно: первое, что я сделала, – не обрадовалась тому, что осталась жива, не стала задумываться, что же на самом деле произошло, и не начала беспокоиться о том, где Роджер. Нет, моим первым желанием было сходить в уборную. Несмотря на все произошедшее, мне необъяснимым образом удалось не обмочиться, и теперь мочевой пузырь требовал, чтобы его сняли с вахты. Только после того, как я сделала все необходимое, менее насущные проблемы пришли на ум. Я выглянула в окно ванной, почти ожидая, что дом все еще будет окружать пустынный пейзаж. Но вместо этого меня приветствовала зелень лужайки, Фаундерс-стрит и дома соседей на своих привычных местах. Безмерное счастье и облегчение, которые принес кусочек привычного вида, почти сразу же сменились диким, неподдельным ужасом. «Роджер», – подумала я.

* * *

Где бы ни искала, я не могла его найти – ни в доме, ни снаружи. Я знала, что не найду его. С самого начала, еще до того, как дважды обшарила все, от чердака до подвала; до того, как доехала до университета и осмотрела его офис, весь университетский городок, а затем отправилась в город; до того, как пыталась воссоздать маршруты его пробежек и прогулок – к тому времени солнце уже опускалось за горы, а живот крутило от голода, – до того, когда его имя прозвучало в моей голове, я уже знала ответ. Исчез. За этим ответом тянулось длинное объяснение, в котором мелькали слова «твоя» и «вина», но я отказывалась к нему прислушиваться. Заехав в закусочную и перекусив яичницей с гренками, я вернулась в Дом Бельведера на случай, если Роджер был уже там. Его там не было.

Прошерстив дом в третий раз, я позвонила в полицию и сказала им, что прошлой ночью мой муж вышел из дома и до сих пор не вернулся. Офицер, с которым я говорила, задал пару вопросов, а затем предложил заехать в участок и подать заявление о пропаже. Я последовала его совету, но сначала поднялась в кабинет Роджера.

Не знаю, что я надеялась там найти. Когда я осматривала весь дом, в этой комнате у меня появилось странное чувство, но не настолько странное, чтобы оно имело отношение к моим поискам. Теперь у меня было больше времени, и я, включив свет, вошла внутрь. На книжных полках и стенах висело еще больше карт. Однако все нити, соединявшие их, были оборваны – все до единой; их концы безвольно свисали со стикеров, которыми Роджер их закрепил. В воздухе стоял тяжелый, резкий маслянистый запах, который исходил от стола, на котором макет города, казалось, был залит красной, багровой краской. Как я могла этого не заметить? Все фигурки солдат были опрокинуты, упорядоченные ряды зданий разрушены, как будто кто-то схватил край стола и устроил ему хорошую встряску, вызвав в городе масштабное землетрясение. Краска густым слоем покрывала макет и стекала по стенам зданий. Земля, которой Роджер посыпал стол, свернулась во влажные комья. Большая часть фотографий, разложенных на столе, была скрыта под ярко-красной лавой. Я подняла одну из них и обтерла о край стола. На меня уставилось место смерти Теда. Я бросила фото словно ужаленная.

Дольше всего я простояла у карты у двери. Записи Роджера закрывали почти все свободное место, но теперь казалось, что на карту плеснули воды из ведра: его пометки слились в одно большое серое пятно, а бумага вздулась и пошла волнами. Потоп пережили единицы слов и отдельных символов: предложение о торговых путях, сходящихся в Кабуле; одна дробь – минус пятнадцать седьмых – в скобках, перед которыми стоит минус; астрологический символ Рака; крючок, нарисованный в обратную сторону, и прямая линия, похожие на арабское письмо. И в центре – узкая полоска зеркала Теда, давний подарок Роджера, его неудачная попытка продолжить отцовскую традицию. Зеркало потемнело. Я наклонилась чуть ближе, чтобы внимательней рассмотреть его, и поняла, что подложка обуглилась, а стекло было опалено, словно вспыхнувший внутри огонь выжег все отражения.

Постлюдия. Три Концовки

– Это, естественно, еще не конец, – сказала Вероника, – но я расскажу тебе остальное в двух словах. Я поехала в полицейский участок, поругалась с копом, который настаивал, что Роджер не может считаться пропавшим без вести, пока не пройдет двадцать четыре часа с его исчезновения, после чего все равно я заполнила заявление, а затем мне пришлось вытерпеть ряд на удивление щепетильных вопросов от того же копа, с которым повздорила. Он поинтересовался, что с моей рукой. Я сказала ему, что была так расстроена тем, что не могла найти своего мужа, что ударила кулаком в дверь. Кивнув и сочувственно хмыкнув, коп начал спрашивать, уверена ли я, что все произошло именно так – может, я ударила своего мужа, и поэтому он до сих пор не вернулся домой? Я чувствовала подступающий к щекам румянец, но, старательно пытаясь изобразить гнев, заявила, что не понимаю, как он вообще мог допустить подобную мысль. Кто же знал, что Шерлок Холмс обосновался в Гугеноте? В сопровождении Шерлока и его напарника я вернулась в дом, поскольку упомянула, в каком состоянии находится кабинет Роджера, и они решили, что им стоит поехать со мной. Я уже готовилась к тому, что выйду из дома в наручниках, потому что меня арестуют по подозрению в причастности к исчезновению мужа.

Но этого не произошло, хотя полицейские задержались гораздо дольше, чем планировали. Ставший привычным вид кабинета Роджера заставил меня забыть, каким странным он может показаться тому, кто видит его в первый раз. После этого у меня состоялся обстоятельный разговор с моим любопытным другом с полицейским жетоном о жизни Роджера, которую я рассказала ему настолько подробно, насколько осмелилась, в то время как его напарник вызывал подкрепление. Не знаю, зачем им понадобилось подкрепление. Они скормили мне сказку о том, что чем больше на месте расследования глаз, тем больше вероятность отыскать зацепку, но, думаю, их встревожило увиденное, и они не хотели оставаться в комнате одни. Прежде, чем эта длинная ночь закончилась, я успела в общем и целом рассказать о последних месяцах трем разным полицейским. Ни один из них не упустил случая поинтересоваться царапинами на моих костяшках, и ни один из них не смог скрыть недовольства от объяснения.

Когда со мной беседовал последний коп… Точнее, допрашивал; правда, не очень это походило на допрос. Мы сидели на кухне, я со стаканом колы, он – со стаканом молока, пока остальные обыскивали кабинет. Так вот, как только я закончила свой рассказ – около девяти часов вечера, сказала я, Роджер сказал, что собирается прогуляться, но так и не вернулся – и этот коп, который все время останавливал меня и просил повторить то, что я уже рассказала ему десять минут назад, опустил стакан молока и сказал: «Миссис Кройдон, не поймите меня неправильно, но я считаю, что вы рассказали мне не всю правду. Возможно, я ошибаюсь, и давайте проясним: я ни в чем вас не обвиняю. Эта ваша… История – кажется, ей чего-то не хватает. Зачастую женщины, если в доме не всегда все хорошо – может, муж выпивает слишком часто или позволяет себе распускать руки, – женщины не хотят говорить об этом. Они стыдятся этого, смущаются, как будто они виноваты, что у мужчины нет никакого самоконтроля.

Но я хочу, чтобы вы понимали, я говорю это не потому, что думаю, что именно это с вами и произошло. Но после всего, что вы мне рассказали, мне кажется, что ваш муж, Роджер, в последнее время испытывал тяжелый стресс. Моему сыну пятнадцать, и он постоянно сводит меня с ума, но не дай Бог с ним что-нибудь случится, – я не знаю, что со мной будет. Необязательно быть психологом, чтобы понять, что ваш муж переживал сложный период. Достаточно взглянуть на то, что он сотворил со своим кабинетом. И в таком состоянии – кто знает, как оно на него повлияло? Что бы он ни сделал, вряд ли это было преднамеренно, согласитесь? В этом суть стресса: он толкает людей на такие поступки, которые они никогда бы не совершили».

Он остановился. Видимо, дал мне возможность ответить: «Еще бы!» или «Вы даже не представляете, какие поступки!», чтобы принять эстафету и пойти на следующий круг. Но что мне было ему ответить? Хочешь – верь, хочешь – нет, но я действительно растерялась. Мне точно не стоило упоминать ворвавшуюся в нашу жизнь Странность, никоим образом, потому что это моментально стало бы тревожным звоночком о состоянии моей психики. Не было и способа намекнуть на случившееся, обернуть эту конфетку в более приемлемую обертку. Стоило мне начать, и я не смогла бы остановиться, и тогда мой собеседник и его друзья прокатили бы меня до психиатрического отделения больницы Уилтуайк.

Знаю, ты думаешь: «Тогда можно было промолчать» – но ты должен понять: все то, что я видела, все сразу грозилось сорваться с языка. Это невыносимое давление я ощущала и гораздо более непосредственным способом: во рту невидимая сила буквально готовилась извергнуться потоком слов в любую минуту. Дело было не в чувстве вины. То, что я сделала с Роджером, было единственным выходом из ситуации, и, если уж на то пошло, все, что я сделала, – это подтолкнула его закончить начатое. Нет, чувству вины предшествовало другое желание, которое пыталось подвигнуть мой язык на бунт. Называй его как хочешь – потрясение, шок от полученного опыта.

К счастью, у меня была кола, которую я могла потягивать, раздумывая над ответом. Я наблюдала за копом, а он наблюдал за мной. Изучал меня. Разумеется, я уже выдала себя с головой. Поставив колу на стол, я сказала: «Простите, но я не понимаю, на что вы намекаете».

Так зачем я позвонила в полицию? Почему так скоро? Почему не подождала, пока не пройдет неделя или хотя бы пара дней?

– Да, я тоже так подумал, – сказал я, хотя уже знал ее ответ.

– Потому что Роджер исчез, – ответила на свой вопрос Вероника. – Я не знала, что с ним стало, и до сих пор не знаю, но я была уверена… С самого начала я понимала, что больше его никогда не увижу. Никогда. Я пошла в полицию, потому что надо идти в полицию, когда кто-то пропадает, особенно если…

– Тебе нечего скрывать.

– Ага. Я бы выразилась по-другому, что-то вроде «ты ни при чем», но ты уловил суть. Чем позже бы я пришла, тем хуже бы это все обернулось, поэтому медлить было нельзя. Как бы то ни было, часть подозрений все равно пала на меня. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в одержимости Роджера. Почему я не обратилась за помощью? Я пыталась, объяснила я, свяжитесь с доктором Хокинс. Дав ей разрешение рассказать в общих чертах о нашей встрече, я полагала, что это удовлетворит их любопытство. Я ошиблась. По их мнению, этого было недостаточно, и если меня нельзя было обвинить непосредственно в исчезновении Роджера, в чем меня все еще подозревали, то я, как минимум, ему косвенно способствовала. Не знаю, дошли ли эти подозрения до окружного прокурора, но если все-таки дошли, то меня это ничуть не удивляет. Ты не удовлетворен моим объяснением. Я это вижу.

– Нет, я…

– Мой психиатр тоже считает, что я не просто так вызвала полицию. Он сказал, это показатель того, что, несмотря на все мои протесты об обратном, меня мучило глубокое чувство вины, а звонок в полицию служил своеобразным признанием этой вины. Да-да, зимой, после исчезновения Роджера, я записалась к психиатру. К тому времени шумиха улеглась. Несмотря на мои подозрения относительно их подозрений, мне не было предъявлено никаких обвинений. Историю крутили по новостям… Знаешь, на самом деле телевизионным журналистам было не очень-то интересно. Кажется, на шестом канале было два выпуска, посвященных Роджеру: в первом сообщили о его исчезновении, а во втором рассказали про поиски копов на железной дороге. В местной газете писали и того больше. Не знаю, читаешь ли ты «Таймс Геральд-Рекорд», но их репортер продолжала писать о Роджере недели три. Она училась вместе с Роджером в восьмидесятых. Кажется, она брала интервью у каждого, с кем он разговаривал дольше пяти минут. Ко мне она приходила дважды. Ей даже удалось передать мне пару слов от Джоан. Истинное великодушие. В конце концов ей, как и копам, надоело. Детектив, который вел мое дело, сказал, что они оставляют дело открытым, отработав все возможные версии. Если мне станет что-то известно, я должна обязательно и немедленно позвонить им. Если в деле обнаружатся новые зацепки, он первым делом сообщит об этом мне.

Самое смешное: когда я услышала это – детектив приехал ко мне домой, чтобы сообщить, что они прекращают расследование, – я заплакала, зарыдала, умоляя его не делать этого. Я понимала: они считали Роджера погибшим. Детектив успокаивал меня, как мог. Он похлопывал меня по плечу, уверяя, что это еще не конец. Он уверял, что Роджер просто решил отдохнуть, вот и все. И он, несомненно, очень скоро свяжется со мной. Я отказывалась успокаиваться. Я все плакала, и плакала, и плакала, а потом плакала снова. «Не могу поверить, что его больше нет», – всхлипывала я.

Но я не разыгрывала представление. Я на самом деле не могла поверить, что Роджер больше не вернется. Или… Не то чтобы не верила. Скорее, я не хотела это принимать. Знаю, знаю. Ты наверняка сидишь и думаешь: «Ты ведь собственноручно отправила его к Теду. Ради всего святого, ты угрожала выцарапать ему глаза. На какой исход ты надеялась?» Совершенно верно: я знала, что все так и будет, и знала, что другого пути не было. Я перепробовала все возможные варианты. Умом я понимала, что сделала, что мне пришлось сделать. И могла себя оправдать. Проблема была в том, что я не могла этого принять. Неделями, прошедшими после визита детектива, пока лето угасало, уступая место осени, а осень сметало чередой зимних буранов, которые обрушиваются на город каждый год, когда каждые выходные новый буран несется по побережью и извергает на нас очередные сантиметры снега, я готовилась пойти в полицейский участок и сдаться. Я бы не смогла сознаться в содеянном, но мне казалось, что если я придумаю правдоподобную историю, то ее будет достаточно.

Я часами планировала свое идеальное преступление. И в итоге решила, что моя лучшая версия такова: посреди ночи я привезла Роджера на мост Мид-Гудзон, отравила его и столкнула в воду. Чем бы объяснялось отсутствие тела. Но возникала еще одна проблема: мне надо было придумать, как я смогла убедить его поехать на мост в три часа ночи, и, если бы у меня это получилось, как бы я заставила его проглотить яд. Если уж взялась, надо было продумать все до мелочей. Больше всего я боялась, что копы все поймут и заклеймят меня скорбящей вдовой, потерявшей рассудок.

В полицию, в итоге, с повинной я не пошла. Не могу назвать это чистосердечным признанием. Какой бы сюжет я ни придумала, он зиял дырами, в которые мог влезть целый грузовик. Вместо этого я обратилась к алкоголю. Выбор пал на виски. Не потому, что внезапно его полюбила, а потому, что он ударяет в голову быстрее, чем пиво, обжигает язык и горло до самого желудка, а еще потому, что одного стакана – огромного, я едва могла его полностью обхватить – хватало, чтобы заглушить мое желание разразиться криками. Думаю, ты не удивишься, если я скажу, что о сне не могло быть и речи. Какое-то время виски приходил на помощь. Но потом все стало только хуже. Я не ложилась до двух, трех, четырех часов, бродила по дому со стаканом в одной руке и бутылкой в другой. Я предпочитала односолодовый. А не этот дерьмовый купажированный. А Дом… Я еще не упоминала об этом? Я больше не ощущала его. После того, как Тед взорвался атомной бомбой, я ничего не ощущала. Не знаю, была ли тому причиной моя, так сказать, сожженная электросхема, или он уничтожил все, что могло ощущаться, или же впервые за несколько месяцев я ощутила саму себя.

Это, конечно, не значит, что странности прекратились. Однажды ночью, в декабре, перед Рождеством, Тед исчез со всех фотографий, которые я развесила по дому. Меня это так сбило с толку, что я не сразу, далеко не сразу поняла, в чем, собственно, дело. Когда до меня дошло, что на фотографии с флагом и голубым фоном не хватает Теда, я пробежалась по всем комнатам и коридорам, проверяя остальные. Все они были пустыми. Я не понимала, что это значит. Боялась, что Тед, сойдя с фотографий, опять начнет преследовать меня, а половина выпитой бутылки «Гленкинчи» окончательно убедила меня в этом. Остаток ночи я провела в машине, включив обогреватель на полную мощность и настроив радиоприемник на университетскую хеви-метал-станцию, чтобы не спать. На следующий день Тед вернулся на фотографии, заставив меня задаваться вопросом, а пропадал ли он с них вообще.

Есть еще много примеров, но ты меня понял. Дела были плохи. Очень быстро виски перестал приносить желаемый результат, а в скором времени и вовсе не имел на меня никакого эффекта. То есть я, конечно, напивалась, но теперь состояние опьянения возвращало меня в прошлое. Вот я царапаю костяшки своих пальцев о зубы Роджера. Вот он лежит на спине в грязи, его рот в крови, он смотрит на меня и спрашивает: «Так значит, это все?» Я помнила все – а как я могла забыть? Его голос, проклинающий Теда; мой марафон по потайным комнатам дома. Все спуталось в один клубок. Я часами сидела в кабинете Роджера, даже не потрудившись там прибраться, разглядывая высохшую и потемневшую краску на столешнице, прикасаясь к картам, но избегала той, что у двери. Зеркало казалось черным, но я не хотела рисковать и заглядывать в него, опасаясь, что встречу взгляд, идущий изнутри.

Декабрь сменился январем. За ним пришел февраль. Дом превратился в огромную свалку: кухонный стол был завален картонными коробками из-под фастфуда; коридоры и большая часть комнат были заставлены пустыми немытыми бутылками виски; в воздухе смешались запахи алкоголя и плесени. Как быстро можно пасть на самое дно. Когда солнце уходило за горизонт, я выходила на крыльцо – иногда в зимнем пальто, иногда в одеяле, – садилась на верхнюю ступень и смотрела на то место, куда упал Роджер после моего удара. Оно было скрыто глубоко под снегом. Однажды ночью я опустилась на четвереньки и начала голыми руками раскапывать снег. Не знаю, что хотела найти. Не представляю, что подумали обо мне соседи. Бутылку выносила с собой, я уже говорила? И сидела, пока не начинали стучать зубы и неметь пальцы рук и ног; тогда откупоривала ее, и виски обжигал рот, радуя мимолетной иллюзией тепла.

Но знаешь, что было настоящим безумием? Все это время я продолжала вести занятия в университете штата и в Пенроуз. Я не нуждалась в деньгах. После нашей свадьбы Роджер вписал мое имя во все счета и вклады, а его бухгалтер отлично знал свое дело. Так что мне не надо было зарабатывать каждое пенни рабским трудом – это я сейчас про работу доцента. Не знаю, зачем каждое утро садилась в машину и ехала на работу. Уж точно не ради социальных контактов. Я приезжала на занятия, отсиживала положенное рабочее время, и на этом все. За исключением Харлоу и Стивена больше никто с факультета не знал, о чем со мной говорить – кроме тех, кто спрашивал меня, что случилось с Роджером, но ты уже знаешь, что они хотели рассказать мне свои версии. Я все еще помню, как была потрясена, когда в первый раз услышала такие личные вопросы. Это была одна моя знакомая из Пенроуз. А как у нас было с сексом? Удовлетворяла ли я Роджера в постели? Нет, ну ты представляешь? В заключение своего допроса она заявила, что Роджер, «несомненно», отправился в Мексику с очередной студенткой, но мне не стоит винить себя, а раз он оставил мне все деньги, то и скатертью ему дорога. Если бы не круглосуточное на тот момент состояние похмелья, я бы убежала от нее как можно быстрее. Или бы дала этой сучке затрещину.

Так что к преподаванию я вернулась не ради расширения круга общения, это уж точно. Мне нравятся студенты, но я никогда не была тем учителем, который пытался сблизиться со своими учениками. Именно это я люблю в учебном классе: относительная обезличенность. Ты выходишь к группе людей, и все, что от тебя требуется, – это передать им информацию; или навыки, если это возможно. Преподаватель – средство, а не цель. Да, я знала, что за стенами аудиторий они сплетничают обо мне. И ничуть не осуждала. Будь я на их месте, делала бы то же самое; а еще, слава богу, они не пытались со мной поболтать. Думаю, это была игра: я прикрывалась маской, которая мне нравилась.

В течение осени я хорошо справлялась со своими обязанностями, но прийти в форму после долгих рождественских каникул получилось с трудом. К началу февраля меня хватало лишь на то, чтобы прийти к началу занятий в относительно чистой одежде. Я не могла осилить длинные отрывки, которые задавала студентам, поэтому начинала импровизировать сумасшедшие лекции, прыгая с одного отступления на другое, пока не заканчивалось занятие. Кто-то из студентов внимательно записывал за мной – всегда есть такие, – и, возможно, какие-то крупицы полезной информации в этих лекциях были, хоть и не всегда по теме, но в целом я теряла контроль над ситуацией. С каждой группы я собрала по два комплекта работ и никак не могла сесть за проверку. Когда один из студентов напомнил мне об этом, я накричала на него. Вот так и ступила на протоптанную Роджером дорожку, с тем лишь отличием, что ввиду отсутствия десятка написанных книг не могла рассчитывать на снисходительное отношение. Нет, такими темпами меня бы через неделю вызвали к заведующим кафедрами, чтобы предъявить какой-нибудь ультиматум.

Вероника замолчала. Подождав немного, я спросил:

– И что ты сделала?

– Я… Я бы не назвала это моментом прозрения. Скорее, моментом меньшей неясности. Вечером во вторник я позвонила одному и второму заведующим кафедрами и выдала одну и ту же историю. В последнее время я плохо себя чувствовала – постоянно уставала, меня лихорадило, воспалились гланды, и когда, наконец, дошла до доктора, он сказал, что я подцепила мононуклеоз, и прописал постельный режим на месяц. Извинилась, что сообщала об этом так поздно; дело в том, что последние три часа я пыталась найти себе замену, но никого не нашла, и теперь не знала, что делать. Отыграла я очень убедительно. Они оба вздохнули с облегчением. До них, безусловно, уже дошли жалобы. А я предоставила основательное объяснение. Не прошло и часа, как мне нашли замену на следующие четыре недели. Следующим утром я поехала к своему терапевту и попросила срочное направление к психиатру в Олбани. Не хотела, чтобы меня увидели выходящей из офиса кого-то из местных. Мне предстояло провести в Доме последнюю ночь. Наутро я собрала вещи, села в машину и двинулась на север по автомагистрали. Как только психиатр дослушал мой рассказ – его менее отредактированную версию, – я думала, что в этот раз мне точно должны предложить госпитализацию. Если бы этого не случилось, мне бы пришлось искать мотель.

Как оказалось, я была права. Я провела шесть дней в удивительно мягкой постели, после чего заселилась в мотель в Делмаре. Не буду вдаваться в неприятные подробности. Скажу только, что получила необходимую помощь. Взяв еще недельку отпуска, я вернулась к занятиям и в конце весеннего семестра чувствовала себя намного лучше, чем в начале. Да, оценки студентов не радовали, но чего они ждали?

Ну вот, вроде и все. Трудно решить, на чем закончить свой рассказ. Всегда что-то остается за скобками. После возвращения из Олбани я убралась в доме. Даже подумывала продать его, но все документы были на имя Роджера – единственные документы, куда он меня не вписал, – и для того, чтобы переоформить его на себя, учитывая тот факт, что Роджер считается пропавшим, а не погибшим, мне пришлось бы столько всего сделать… А на это у меня не было ни сил, ни желания. Как и на то, чтобы признать Роджера умершим. Ты удивишься, если узнаешь, сколько раз мне советовали это сделать. Дело не в том, что я все еще верю, что он вернется. Просто… Я просто не собираюсь этого делать, ясно?

– Ясно.

– Я потеряла всякий интерес к литературе. Да, иногда мне приходится возвращаться к ней на занятиях, но на лекциях по английскому языку и сочинению со своими первокурсниками я все больше склоняюсь к изобразительному искусству. А еще начала писать о живописи.

– Бельведер?

– И де Кастри.

– Мне казалось, ты говорила, что не питаешь особых чувств к творчеству ни того, ни другого.

– Говорила. Но… Я потратила на них столько времени, что будет обидно, если вся моя работа уйдет в стол. Посмотрим, что из этого получится. Может, получу степень искусствоведа. Я стараюсь не смотреть новости – от них одно расстройство, но иногда не могу отгородиться от того, что происходит в мире. Как и сейчас вся эта ситуация в Ираке. Может, и была какая-то причина для нашего вторжения… Я не знаю. Но все думаю: мы пережили травму одиннадцатого сентября, а теперь пытаемся передать ее следующему поколению по наследству, как будто травма – это какая-то болезнь, симптомом которой является желание передать ее кому-то еще.

Вероника встала с дивана и потянулась, раскинув руки в стороны.

– Сколько времени? Боже, я так устала.

Я посмотрел на часы.

– Четыре.

– Ничего себе. – Она запустила руку в волосы и повернулась в сторону своей комнаты. – Думаю, на этом…

– Подожди, – сказал я, – ты не все мне рассказала.

– Не все? Что я могла упустить?

– Роджер. Что случилось… Как ты думаешь, что с ним случилось?

Вероника скрестила на груди руки.

– Не знаю. Откуда мне знать?

– Согласен – я сам не знаю. Но ты так детально представляла себе его действия. Не поверю, что смогла удержаться в последний раз.

Она помрачнела.

– Тебе не кажется, что это довольно бесцеремонный вопрос?

– При обычных обстоятельствах – да, возмутительно бесцеремонный. Но после всего, что ты мне рассказала, – ни капли.

А затем добавил:

– Ты хотела узнать, где закончить историю, – вот тебе и ответ.

Последовала долгая пауза, во время которой Вероника пристально смотрела, точно впилась в меня взглядом, как будто хотела разглядеть… Сложно сказать, что она хотела разглядеть во мне; какую подходящую черту характера пыталась найти, после того, как уже сочла, что я достоин услышать вещи, которые обычно приберегаются для исповеди, если не для уединенной беседы со своей совестью. Мой мозг был измотан после поданного Вероникой ужина из семи блюд. Возможно, я услышал все необходимое. Возможно, так и было, но подобно прожоре, который не в силах оставить последний кусочек шоколадного торта на тарелке, я брал над телом верх и подносил вилку ко рту, желая узнать все до последней детали. Я заерзал под пристальным взглядом Вероники, но не отвел глаз.

Наконец, ее лицо просветлело, и я осознал, что она не смотрела на меня. Она меня не видела; ее взгляд был направлен внутрь, на вопрос или сомнение, о котором я мог только догадываться. Со скрещенными на груди руками она опустилась на край дивана.

– Справедливо, – ответила она, искривив рот, будто собиралась попробовать горький напиток. – Ты прав. Я часами размышляла о судьбе Роджера, строила догадки, выстраивала всевозможные правдоподобные сценарии – хотя, в самом деле, как тут можно говорить о правдоподобности? Не знаю. Если я искала правильное завершение истории, оно не могло быть ничем, кроме вымысла. Как часто жизнь предлагает тебе подходящую концовку?

Прошлой ночью я упоминала, что разговаривала с сослуживцем Теда – Джином Ортизом, Дятлом. Я позвонила ему после исчезновения Роджера, но не стала говорить об этом. Потому что тогда мне казалось, что я знаю, что произошло с Роджером. Нарратив сложился сам собой: однажды утром, когда я проснулась с головной болью и дикой жаждой, он уже ждал меня.

В этой версии, когда Роджер приблизился к Теду… Помнишь, я сказала, что был момент, когда он остановился, язык его тела изменился, и я поняла, что он что-то увидел? Так вот, он видел, но не ту картину, которую видела я. Там, где стоит Тед, Роджер видит тропинку – переулок, зажатый между невысокими домами, чьи глинобитные стены он узнает за долю секунды. Он в Кабуле. Над его головой темное небо. Взошла луна. По расположению звезд он с ужасающей уверенностью определяет, что это за ночь. Бежит в конец переулка и осматривается. Не узнает улицу. Поворачивает направо, но в последний момент решает двинуться влево. На улице ни души. Бежит к следующему перекрестку. Но не понимает… Подожди, он знает эту улицу. Если перейти ее, то слева будет переулок – все, сориентировался. Если пойдет по узкому, извилистому проходу, то выйдет прямо на площадь, на которой Тед и его патруль попали в засаду. Если ему удастся перехватить их до того, как они выйдут на нее – или, по крайней мере, предупредить их…

Последний раз так быстро Роджер бегал в двенадцать лет, когда мчался домой, чтобы успеть до комендантского часа, установленного отцом. Он боится, что сердце не выдержит, но останавливается только для того, чтобы перевести дыхание. По правде говоря, он счастлив, он в восторге, ведь страх, охвативший его на верхней ступени лестницы, был отброшен предоставленной возможностью все исправить.

Он снова бежит к месту засады, стараясь изо всех сил не сбавлять скорости. По пути бросает взгляд на небо. Из того, что видно, он делает вывод, что времени у него почти не осталось. Переулок раздваивается. Он бежит влево, когда ему стоило свернуть направо, но пробегает сотню метров в неверном направлении, прежде чем осознает свою ошибку. Проклиная себя, он возвращается обратно, схватив халат из груды одежды, лежащей за домом, и пытаясь натянуть его на бегу. В голову пришла мысль: если решит выскочить на площадь в джинсах и рубашке-поло, нападавшие могут открыть огонь. Ему нужна маскировка, чтобы выиграть пятнадцать-двадцать секунд. Оборачивая полы халата вокруг себя, он видит площадь. Видит возвышающийся над всеми остальными зданиями силуэт кинотеатра. Ему не показалось, на крыше кто-то есть?

В конце переулка в его голове разгорается дискуссия. Он знает, где находятся нападавшие. Стоит ли ему попытаться обезвредить одного из них, забрать оружие и устранить всех остальных? Или же приоритетом должно оставаться предупреждение Теда? А потом ноги сами бегут на площадь, по которой рассредоточился патруль Теда. Черт возьми, он опоздал! Все, что ему осталось, – предупредить их. Что он и делает. Кричит что есть мочи, испуская нечленораздельный вой, который разворачивает дула оружий в его сторону. Он хочет закричать: «Не на меня, идиоты!» – но времени совсем не остается. В любую секунду на площадь может выскочить старик, этот Иуда, и начало всему будет положено.

Он подбегает к Теду, и его сердце сжимается от радости при виде сына, живого и невредимого. Его переполняет желание обнять его, прижать к себе и сказать, что всё в прошлом, но сейчас он должен предупредить его; с губ слетает поток информации, он отчаянно жестикулирует, указывая на места, где скрываются нападавшие. Тед смотрит на него широко раскрытыми глазами. Он вышел вперед, чтобы встретить этого человека, который похож на его отца, но не может им быть, потому что это невозможно, а еще он кричит о засаде, в то время как на него нацелились десятки дул. Тед так зациклен на Роджере, что даже не слышит хлопка РПГ – но хлопок слышит Роджер, и за мгновение до того, как их стирает с лица земли, он бросается к Теду, чтобы заключить его в объятия. Так он и умирает: протянув руки к сыну, отступающему назад.

Эта концовка была подобна откровению. У меня не было никаких сомнений, что именно так сложилась судьба Роджера, но хотелось уточнить ее, потому и позвонила Дятлу. Разумеется, называть настоящую причину своего звонка я не стала. Сказала, что смерть Теда очень меня встревожила, и на данный момент прохожу лечение у психиатра, чтобы прийти в себя, и он сказал мне, что будет полезно поговорить с кем-то, кто знал Теда. Командир упомянул, что он и Тед были лучшими друзьями. Не против ли он поговорить со мной?

Если я ждала какого-то подтверждения, некой красноречивой детали, которая бы подтвердила мою версию финала жизни Роджера, то была разочарована. Стараясь не показывать повышенного интереса к старику, который остановил патруль и таким образом подставил его, я спросила Дятла, помнит ли он что-нибудь о старике. Едва ли, сказал он. Это был обычный старик; он бежал и размахивал руками. У него была борода? Ты слышал, что он кричал? По правде говоря, ответил Джин, он почти ничего не помнит о том старике. Нападение произошло вскоре после его появления. У него могла быть борода, потому что все мужчины в тех краях носили бороды. И, нет, он не понимал ни слова из его криков. Знает ли он, что случилось с его телом? Он не знал. Скорее всего, его похоронили в безымянной могиле на окраине Кабула. Он просил его извинить за такие слова, но считал, что его тело, а также тела нападавших, надо было оставить гнить там, где они лежали. Я уверила его, что не возражаю.

Вот так, каким бы убедительным не казался этот сценарий, он оставался сугубо теоретическим рассуждением. Показания Джина Ортиза были слишком неопределенными, чтобы я могла вписать в них свою версию событий. Однако в отсутствие подкрепляющих свидетельств от Джина или других сослуживцев Теда (я позвонила еще четырем), составленная мною история тянула больше на выдумку, чем на гипотезу. Шли недели, и все, что раньше выступало аргументами в ее пользу – особенно ее безупречная слаженность, – все больше говорило против. Моя история была похожа на эпизод «Сумеречной зоны» – ироничный, но необязательно логичный. Тед отправил Роджера в прошлое, чтобы убедиться, что он – Тед – умрет. Понимаешь, о чем я?

Я кивнул.

– Ко второй версии я подошла более осознанно. Пока я восстанавливала силы в Олбани, я рассказала первую версию своему психиатру. Он знал о сверхъестественных событиях, через которые я прошла, больше, чем копы, но меньше, чем ты, – ты слышал версию без цензуры, – потому что к тому времени я была не в силах продолжать скрывать их, создавая параллельные ситуации, которые бы приводили к тем же результатам. Он, разумеется, ничему не верил, о чем честно сказал, и предположил, что я придумала эту громадную галлюцинаторную концепцию, чтобы опосредовать свой опыт, но в то же время поддерживал мои попытки тщательно разобраться в этих сверхъестественных событиях. Он сказал, что это поможет ему составить представление о глубине моего самообмана. Когда я закончила, он спросил, что случилось с Роджером. Я ответила, что думала, что знала, но больше не была уверена, а затем поведала ему свои упражнения в иронии. Согласившись, что при внимательном рассмотрении эта версия не имеет смысла, он в то же время был восхищен ее мизанабимом. «Роджер возвращается в прошлое, чтобы создать ситуацию, которая приведет его в прошлое, в котором он создаст ситуацию, которая приведет его в прошлое, и так далее». Я создала довольно символичную картину одержимости Роджера смертью Теда и ее разрушительного воздействия на него самого и меня.

Он дал мне задание: придумать еще одну концовку для Роджера и Теда, но не такую безнадежную. Он протянул мне блокнот и ручку: я должна была придумать новую историю до нашей встречи следующим утром. Трудно было придумать конец, который не включал бы в себя боль и страдания. Я исписала весь блокнот – пятьдесят желтых листов скомканными шариками отправились в мусорное ведро, и это удручало, – пока в руках не осталась одна картонная подложка. Всю ночь я беспокойно проворочалась, раздраженная своей неспособностью выполнить, казалось бы, простую задачу. Конечно, я могла бы остановиться на чем-нибудь простом и банальном – Роджер и Тед отправляются на небеса, и все счастливы – но это никуда не годилось. Для выполнения поставленной задачи придуманная концовка должна ощущаться такой же правильной, как и первая.

За час до приема я ухватилась за кромку мысли и начала писать на подложке мелким почерком. У меня едва получилось закончить ее вовремя. Вбежав в кабинет, тяжело дыша, я сунула картонку в руки доктору. Он поднял брови, но прочитал написанное.

– В котором говорилось?

– Я как раз собиралась начать, – ответила Вероника. – Эта версия начинается в тот же самый момент, что и предыдущая: Роджер останавливается на своем пути к Теду и наклоняет голову, когда перед ним открывается новая картина. На этот раз он не в переулке Кабула. В темноте перед собой он видит знакомый коридор, но не сразу может вспомнить, откуда он его знает. Стены странные, неровные. Он движется вперед и понимает, что это решетки тюремной камеры. Камеры временного заключения, в которых он с Тедом провел остаток ночи после их стычки. Свет выключен, но воздух за окнами сверкает. Скоро наступит рассвет. Тогда же и появится… В горле пересохло. Роджер ищет свою камеру, в которой – а вот и она. Он с облегчением выдыхает, когда видит, что она пуста. И поворачивается к камере Теда.

В ней кто-то есть. На самом деле она переполнена, забита. Роджер подходит к ней вплотную. Вместо голого бетона и металлических прутьев камера заставлена книжными шкафами, увешанными картами. В центре комнаты господствует тяжелый стол, к которому… Роджер думает: «Это же мой кабинет, что он здесь делает?» – а затем его мозг наконец-таки распознает, что приковано к столу. Это Тед, он обнажен, изрезан, истерзан. Он видит обнаженное красное мясо груди, бедер, ляжек, со свисающими длинными рваными полосами кожи. Его сердце, дыхание – все остановилось, и Роджер видит, что раны тоже подверглись пыткам: в них вырезаны окна в самое нутро Теда и вколоты длинные белые иглы. Тут и там то, что должно быть внутри, вытащено наружу. Серые петли кишечника свернулись на животе Теда и удерживались парой иголок. Глазное яблоко выпало из глазницы, но не оторвалось и теперь покоилось на щеке, в место его эвакуации была воткнута очередная игла. Кровь Теда повсюду: она растеклась под столом, забрызгала карты, потолок. Ее резкий запах забивает ноздри и рот Роджера прежде, чем он успевает их прикрыть. Роджер парализован, вытеснен из своего сознания, не в силах оторвать взгляда от этой картины. Где-то в дальнем уголке сознания он кричит, охваченный ужасом, ударяет кулаками по металлическим прутьям, по его лицу текут слезы. Но здесь он молчит, а потом Тед шевелится, начинает двигаться по столу. Иглы дрожат, словно датчики его нескончаемой агонии. Роджер стонет.

Не раздумывая он хватается за дверь камеры, и она сопротивляется. Он боится, что она закрыта – а где искать ключ? Но металл с визгом поддается, и дверь открывается. Он взволнованно и осторожно входит в камеру. Не мешкает, не тратит время на разглядывание ран Теда, а подходит к столу, оглядывает Теда с головы до ног и начинает вынимать иглы, хватаясь за конец и вытаскивая их из глазницы, уха, горла, груди, плеч, рук, живота, паха, ног и ступней. Они легко выскальзывают из его тела, издавая влажные звуки. Роджер отбрасывает их на пол, и они с глухим стуком падают друг на друга. Почувствовав свободное горло, Тед начинает громко стонать, вздрагивая каждый раз, когда Роджер приступает к очередному извлечению.

Вынув последнюю иглу, Роджер уделяет внимание остальным повреждениям: обхватив ладонью глазное яблоко, он осторожно возвращает его в глазницу; поднимает лоскуты кожи на место; бережно и аккуратно собирает весь метраж его кишечника и возвращает внутрь сына. Закончив свою работу, Роджер смотрит на руки, на кровь и плоть, прилипшие к ним. Он кладет их на Теда, и тот выгибается от прикосновения, и тогда Роджер начинает водить руками по телу, будто пытается втереть кровь обратно. Там, где проходят руки Роджера, кожа Теда срастается, обретает цельность. Тед истошно кричит, пока Роджер соединяет мышцы с костями, кожу с мышцами, кожу с кожей. Пытается вывернуться из прикованных к столу цепей.

Как только тело Теда собрано, Роджер берет его голову в свои руки. Ужас и боль, застывшие на лице Теда, исчезают, и на их место приходит спокойствие, а за ним – осознание. «Папа?» – произносит Тед. Роджер выпускает голову из рук и идет вокруг стола, ломая цепи, обвившиеся вокруг лодыжек и запястий, словно пластиковые игрушки. Он помогает Теду сесть, а затем слезть со стола, и не отпускает, пока тот пытается удержаться на ногах. Удостоверившись, что Тед не сможет упасть, Роджер смотрит прямо ему в глаза и говорит: «Сынок, Тед, прости меня. Мне очень, очень жаль. Это моя… Боюсь, все это – моих рук дело, моя вина. Плоды моих слов… Моего проклятия, будем честны. Я был… Я был… Этого недостаточно. Я был так зол. Я не ищу себе оправданий, ничто не может оправдать то, что я сделал, ничто. – Роджер опускает голову и падает на колени. – И мне ничего не остается, как молить тебя о прощении. Прости меня, мой мальчик. Боже мой, прости меня, пожалуйста».

Роджер не знает, чего ожидать. Он не исключает того, что Тед решит приковать его к столу, схватить с пола пригоршню иголок и отплатить ему той же монетой. И это пугает. По-видимому, в этом месте у страданий нет предела. Но он готов принять такой исход как должное. Тед опускается рядом с ним. Роджер напрягается, но не поднимает глаз. Он тяжело дышит, пытаясь смириться с тем, что должно произойти. Тед наклоняется к нему и заключает его в объятия, прижимая к голой окровавленной груди. Роджера охватывает паника – на долю секунды ему кажется, что Тед собирается раздавить его, – а затем понимает, что случилось, и обнимает сына в ответ.

На этом я и остановилась: они наконец-то помирились. Доктор был заинтригован. А еще у него была куча вопросов. Почему перед Роджером Тед не предстал в том виде, в котором видела его я – точнее, не видела, а вообразила, то есть во всей его невообразимой чудовищности? Почему Тед почти ничего не говорил? Если бы заговорил, что бы он, по моему мнению, сказал? И самое главное: что произошло потом? Где они теперь?

Ответ на первый вопрос был очевидным. Если бы Роджер увидел Теда в том обличье, в котором видела его я, его мозг бы вышел из строя, а это бы значительно усложнило написание счастливого конца. Психиатр согласился с таким разумным ответом, но добавил, что находит довольно интересным тот факт, что я подменила себя Роджером в своей галлюцинации. Конечно, он считал это галлюцинацией, однако он тут же добавил, что галлюцинации – это тоже своего рода факты. Помещая Роджера в свою воображаемую картину событий, я, по его словам, признавала значимость своего ви́дения ситуации. А еще мне необязательно было отвечать на его вопрос, да и на все другие тоже. Я предположила, что Тед почти ничего не говорил, потому что А) у него из горла только что вытащили иглу, и Б) он не знал, что сказать. А кто бы смог найти слова? По-моему, в тот момент он был просто рад, что его больше не пытают, согласись?

– Соглашусь.

– Ну, и, возможно, еще потому, что очень, очень злился. Но этот гнев был тронут, усмирен… Освобождением. Исцелением и освобождением, которые принес Роджер. Не знаю.

– А последний вопрос? Где они теперь?

– Где-то там, – сказала Вероника. – Он пытался вытянуть из меня больше подробностей. Наверное, ему хотелось конкретного счастливого конца, но на большее меня не хватило. Я не могла себе представить их счастливую загробную жизнь, не могла представить, в какой рай они могут попасть. Бесконечный бейсбольный матч со всеми любимыми игроками на поле? После всего, что с нами произошло, это звучало так по-детски. Если уж вдаваться в тонкости, то я не считала, что Роджер заслуживал рая. Я ничего не могла сказать про Теда, но вот Роджер совершил столько далеко не самых хороших поступков, что мой сценарий на картонке вряд ли бы все уравновесил. Роджер, конечно, может раскаяться в своих поступках и получить прощение, но это не значит, что ему не придется их искупать. Скажу так: в чистилище он застрянет надолго. На самом деле, мы еще долго спорили об этом с психиатром, даже после того, как время моего приема истекло. Воспоминаний об уроках в католической школе было достаточно, чтобы отстоять свою точку зрения. Если уж оперировать религиозными понятиями, то только с соблюдением всех принципов.

И все же, обратившись к пережитому, я решила, что католические схемы не в полной мере отражают тот, другой мир. Наверное, я могла бы представить, что Роджер и Тед обрели покой, уснув в темноте, но, в конце концов, не смогла прийти к какому-то определенному образу. Не чувствовала в этом необходимости. Роджер и Тед помирились, и этого было достаточно.

Самое смешное: через пару месяцев я начала ощущать правильность этой версии. Не знаю, чем это было вызвано, но я постоянно размышляла о том, что случилось с Роджером, куда он пропал. Психиатр сделал все возможное, чтобы убедить меня в том, что Роджер во всех смыслах ушел от меня, и, скорее всего, направляется в Северную Дакоту, Саскачеван или Юкатан. Я не верила в это. Даже под влиянием лекарств, которые мне давали, я знала, что видела, слышала, чувствовала, но настаивать на этом было нецелесообразно, поэтому соглашалась с психиатром, рассказывающим мне, как Роджер заливает бензин в автомобиль где-то на канадской границе.

Так вот, однажды образ Роджера всплыл в моей голове, и в течение следующих недель его судьба снова оккупировала часы бодрствования. Теперь я спокойно могла думать о нем. Вопрос принуждал к ответу, но это принуждение не было таким болезненным. Или не таким уж и болезненным. Тогда-то я и начала задаваться вопросом: а не походило ли то, что я написала в больнице, на правду? Понимаю, как безумно это звучит, и понимала тогда, но ты подумай: я была… Скажем, подключена к Странности на уровне, который трудно описать, и, хотя это подключение оборвалось с последним пожаром Теда, последствия могли до сих пор проявляться. Они должны были остаться. А как иначе? Если существовали остатки моего предыдущего опыта, если мой мозг был – скажем, перестроен, – не могло ли это привести к тому, что я создала вымышленный сюжет, который на самом деле был связан с реальностью намного крепче, чем я могла осознать? Подобные рассуждения казались мне достаточно убедительными, и все написанное на картонке я какое-то время воспринимала как свершившийся факт или что-то близкое к нему. Меня это утешало.

– Но это еще не все, – заметил я.

– Да, была еще одна проблема. Мне потребовалось время, чтобы осознать это, но в конце концов я поняла.

– Дай угадаю. Казавшаяся достоверность этой версии ничем не отличалась от достоверности предыдущей. Если первая версия была неверной…

– Точно.

– Это все, или были другие концовки?

– Еще одна, – сказала Вероника. – Это случилось прошлой осенью. По прошествии лета я потеряла веру во второй сценарий или, если тебе угодно, признала его выдумкой, которой он всегда являлся. Не было никакого драматичного откровения. Все случилось постепенно: сомнения медленно, но верно набирали обороты и, в конечном счете, склонили чашу весов не в пользу этой версии. То лето было особенно долгим. Впервые за много лет я не вела летние курсы в университете, однако не нашлось никакой другой работы, которая бы помогла мне забыть, что Роджера уже год как не было. Плюс-минус триста шестьдесят пять дней меня встречал пустой дом. Я отпирала входную дверь, зная, что никто меня не ждет; ела перед телевизором в гостиной, потому что был ли смысл сидеть на кухне или даже в столовой, или ходить с этажа на этаж, если компанию мне составлял только Тед, застывший на фотографиях? Но жизнь продолжалась – она никогда не останавливается. В Афганистане продолжались боевые действия. Мы вторглись в Ирак. Угрожающе нависли над Сирией и Ираном. Бывало, что… Если бы у меня была спичка, я бы сожгла Дом Бельведера дотла. Хотя, может, и нет. Как только во мне возникала эта тяга, это желание увидеть Дом в огне, увидеть его падение, я задавалась вопросом, как смогу это осуществить, и мой план поджога терялся в ворохе новых мыслей. Дом – единственное, что осталось от Роджера.

Но, строго говоря, это не совсем правда. После него остались все эти книги и статьи, в которых его голос, со всей его страстностью и рассудительностью, продолжал звучать на каждой странице. Дом был детищем Роджера – он собственноручно переделал его. Дважды. Я скользила рукой по перилам лестницы на второй этаж и слышала рассказ Роджера о том, как полностью сломались прежние во время одной буйной вечеринки, и тогда их приклеили на место клейкой лентой, так что, когда он и Джоан купили дом, эти перила представляли больше опасности, чем защиты. Им пришлось долго искать мастера, который бы смог в точности повторить оригинал, и они потратили на него кучу денег. Так много, что в Роджере проснулась бережливость, и он настоял на самостоятельной установке. «Мне очень повезло, – говорил он, – отец оставил после себя кладезь нецензурщины, и мне, наконец, представился случай добраться до самого его дна к тому времени, как работа была закончена». С моим ремонтом было проще, поскольку он был, по большей части, косметическим, и все же я много чего услышала от Роджера, когда просила его и его помощников-аспирантов передвинуть диван от одной стены к другой. Роджер был частью дома, и я бы совсем не удивилась, если бы услышала его шаги за стенкой.

– А ты?..

– Видела ли я Роджера? Нет, больше никогда. Было время, когда я этого очень боялась. Сидела в библиотеке, и внезапно меня переполняла уверенность – не в том, что Роджер наблюдает за мной или ждет за дверью, а в том, что он обязательно появится, вернется, чтобы отплатить мне за то, что я с ним сделала, и его возвращение – это только вопрос времени. В такие моменты придуманный счастливый конец разлетался как парашютики одуванчика. Если бы я тогда не брала себя в руки, не начинала убеждать себя, что Роджер никогда не вернется из места, в которое он ушел, и что его уход был единственным выходом из порожденной им же обстановки, – если бы я этого не сделала, то утонула бы в страхе и чувстве вины, не смогла бы читать или даже смотреть телевизор, и печаль и горечь накрыли бы меня с головой.

Тем долгим летом проблема одиночества решилась частыми вылазками из дома. Я начала связываться с друзьями, с которыми не общалась с выпуска и даже со школы – спасибо, господи, за Интернет. Они были рады возобновить общение и, когда слышали краткий пересказ судьбы Роджера, приглашали меня в гости. Большая часть обосновалась на северо-востоке, а одна из подруг переехала в Монтану, но пригласила меня в Биллингс, и я проехала шесть с половиной тысяч километров туда и обратно. А еще слетала к матери и ее новому бойфренду-сожителю, и все было не так плохо. Не пойми меня неправильно: он полный придурок, но все-таки меньший придурок, чем я ожидала. После того, как муж исчез из моей жизни, отношения с мамой наладились. Чтобы не затягивать, просто скажу, что не собираюсь снова их навещать в ближайшее время.

– А что насчет последней версии?

– К ней я и веду. Когда начался осенний семестр, концовка, которая казалась мне самой что ни на есть убедительной версией, теперь казалась заблуждением. Я больше разочаровалась, чем расстроилась от этого осознания. Приятно было представлять Роджера в лучшем свете. После того как отказалась от этой концовки, я гадала, а так ли важно мне знать о его дальнейшей судьбе? С практической точки зрения – нет. Он ушел навсегда, и больше не собирался возвращаться, ни вживую, ни, если отбросить мои страхи, в виде призрака. Важно было то, что он встретился с Тедом.

Независимо от того, во что ты веришь, там, в глубинах жизни, все идет своим чередом. В прошлом январе, когда стояли морозные дни, а снег покрылся настом, и солнечный свет превращал его в океан блеска, а Дом был островком в озере огня – в один из этих дней я готовила обед на кухне и увидела Роджера. Не в каком-то сверхъестественном смысле. Я представила его себе.

Вокруг было темно – не кромешная тьма, а скорее тяжелый полумрак облачной, безлунной ночи. Его окружала сухая, выжженная земля, усеянная камнями. В радиусе десяти метров от него сгущался туман, и разглядеть, что находится за его пределами, было сложно, но что-то подсказывало, что, кроме пустыни, там ничего больше не было. Роджер шел, шаркая ногами, чтобы не удариться о крупные камни или не споткнуться о них. Его голова… Он вытянул голову перед собой как можно дальше и прищурил глаза. Он согнул руки и вытянул их ладонями вперед, как будто собирался натолкнуться на… Не знаю, на что. Не было никакого сопровождающего контекста, никаких ориентиров из проклятий и искуплений – только Роджер, бредущий в темноте. По сравнению с остальными образами, которые появлялись у меня в мыслях… Я уже начала составлять хронологию нашей совместной жизни, начала почти сразу же после исчезновения Роджера, и провела немало времени, пытаясь понять ход его мыслей. Изредка мне это удавалось. Я представляла себе, как он останавливается у Дома Бельведера во время очередной ночной прогулки после смерти Теда; как завороженно прокручивает в голове воспоминания об играх с Тедом, отражающиеся в окнах, – представляла это и была абсолютно уверена, что именно так все и было. По сравнению с этими представлениями мое последнее видение казалось осторожным, отвлеченным результатом странной случайности, которую иногда выплевывает мозг.

Роджер блуждал по туманной пустоши без изменений. Не было никакого момента прозрения или спокойного осознания того, что я, наконец, нашла правду. Видение отказывалось стираться из памяти, но это могло измениться. Назавтра я могла решить, что такой финал ничуть не лучше предыдущих. И после, несомненно, добралась бы и до четвертого.

Но тогда передо мной стоял выбор: горькая насмешка судьбы, примирение или вечное одиночество. Бывало… Иногда я фантазировала, что однажды, годы спустя, я остановлюсь на заправке в каком-нибудь маленьком далеком городке, и когда ко мне выйдет заправщик – сначала я не узнаю его, не узнаю старика с белоснежными волосами и изборожденным морщинами лицом, похожим на кору дерева. Да, я увижу Роджера. И потеряю дар речи. Я подожду, пока он закончит свою работу, а потом схвачу его за руку и позову по имени.

– И что он ответит?

– Ничего, – сказала Вероника и рассмеялась. – Может, он узнает меня, но на этом все закончится. Когда я спрошу его, что случилось, куда он ушел и где он был, он продолжит смотреть на меня пустым взглядом, не важно, как сильно я его встряхну и сколько вопросов задам. Когда к нам подойдет менеджер и спросит, всё ли в порядке, он расскажет мне, что Роджер почти ни с кем не разговаривает, и люди считают, что он попал в аварию или у него Альцгеймер. Так что даже если я и встречу его, то ничего не узнаю. Не узнаю, куда он ушел, не говоря уже о том, что с ним случилось и как он вернулся. Он не сможет подтвердить, что действительно решил сбежать от своей жизни и начать все заново – если мой психиатр все-таки был прав. Ну, или частично прав.

– И как заканчивается эта фантазия?

– Наверное, я просто уезжаю. Ради чего мне там оставаться?

Я не ответил.

Вероника потянулась.

– Господи, скоро взойдет солнце. Как ты уговорил меня так засидеться?

– Того требовал сюжет?

– Или больная совесть?

– Я не…

– Знаю, знаю, – ответила Вероника. – Если честно, я ценю, что ты продержался до самого конца. Хотя и не скажешь, что тебе от этого никакой выгоды. И когда мне ждать свою историю в печати?

Прежде, чем я успел возразить, Вероника прервала меня:

– Не забудь изменить имена, чтобы защитить невинных. Или, по крайней мере, меня.

Она поднялась, и я последовал ее примеру. Ноги затекли, спина болела, но рассчитывать я мог на пару часов сна. Так требовал сюжет. Я решил, что Вероника направится в спальню, но она задержалась у окна, наблюдая за исчезающей ночью.

– Знаешь, – сказала она, – долгое время после того, как Роджер… ушел, я не могла читать его работы. Я заходила в кабинет, который, наконец, привела в порядок, тащила с полки выпуск журнала «Исследования Диккенса» или «Викторианский Ежеквартальник», в котором он публиковал статьи, но не могла заставить себя их прочитать. Руки тряслись, глаза наполнялись слезами, и слова на странице начинали кружиться друг с другом. Поначалу, когда это проходило, когда я успокаивалась, мысль о том, что Роджер продолжает жить на бумажных страницах, утешала. Со временем, однако, моя неспособность спокойно осилить больше двух написанных им предложений стала источником мучений. Я не могла открыть обложку своего экземпляра «Наследия Диккенса», подписанного Роджером в конце курса, и не разразиться водопадами слез. Но и переждать их не могла. Кажется, когда дело касалось Роджера, мой запас слез становился бесконечным. Порой я сидела и водила пальцами по страницам, как будто простого тактильного контакта с его словами было достаточно.

В конце концов, мой рефлекс перестал возникать с прежней периодичностью, а затем и вовсе перестал срабатывать. Никакой магии – только время. Как только я смогла спокойно смотреть на работы Роджера, я начала перечитывать все, иногда по три или четыре раза. Я неоднократно перечитывала «Наследие Диккенса», делая заметки на полях. Одни относились к тексту, другие нет. Что-то личное, что я могла бы сказать Роджеру: «хорошо сказано»; «ты, должно быть, шутишь»; «ты серьезно в это веришь?». Другие, еще более интимные, ссылались на моменты из нашей жизни, которые ассоциировались у меня с затронутой в тексте темой.

Так вот, в конце книги был один отрывок, к которому я постоянно возвращалась. Я отметила его сразу после первого прочтения. Во второй раз подчеркнула. В третий выделила цветом. Уверена, сейчас книга сама открывается на этой странице. Сейчас попробую вспомнить. Хотя кого я обманываю? Я помню его наизусть.

«В произведениях Диккенса можно найти достаточное количество образов отстраненных и безответственных отцов. Конечно, наличие этих образов можно объяснить накопившимися гневом и обидой Диккенса на своего родителя, Джона Диккенса. На этом, однако, нельзя поставить точку. Поскольку обвинения Диккенса направлены не только на отца, но и на самого себя, словно он втайне опасается, что его собственный характер не так уж и отличен от отцовского. Его обвинения бросают тень не только на личность, но и на те институты общества, которые, как и его родитель, вместо того, чтобы обеспечивать безопасность и порядок, порождают опасный хаос. Без сомнения, с годами Диккенс становился все более консервативным в своих взглядах, но консерватизм этот сопровождался – фактически, коренился – в глубоком скепсисе по отношению к отцовскому авторитету.

Данный вопрос нельзя закончить и на этом, поскольку на жизнь таких персонажей, как Дэвид Копперфильд и Пип, покойные отцы оказывали глубокое влияние. Они предстают перед нами деятельной нехваткой. Воистину, не будет преувеличением сказать, что после смерти отцы Диккенса оказывали на жизнь своих детей больше влияния, чем то, на которое могли надеяться при жизни, каким бы оно ни было. В своих великих романах, ничуть не уступающих „Рождественской песне в прозе“, Диккенс рисует мир, в который могут проникнуть усопшие; мир, в котором смерть отцов становится завещанием их детям».

– Понимай, как хочешь, – сказала Вероника.

Со второго этажа донеслось сонное фырканье, а затем раздалось хныканье Робби.

– Извини, я должен взять его, – бросил я, направляясь к лестнице.

– Конечно, – ответила Вероника. – Спокойной ночи. Или доброе утро.

– Спокойной ночи, – ответил я, перепрыгивая через две ступеньки.

Когда я открыл дверь, Робби стоял в кроватке, схватившись за деревянные рейки и уставившись в темный угол комнаты с широко открытым ртом; по его щекам текли слезы. Энн зашевелилась в постели. Я поспешил взять его на руки, а затем, пытаясь успокоить своим бормотанием, направился к креслу-качалке. Устроившись с Робби на кресле, я начал раскачиваться, и плач прекратился. Он всхлипнул, заерзал, пытаясь устроиться поудобней, а затем, икнув, вздохнул и закрыл глаза.

– Тише, – прошептал я, – тише, солнышко.

Внизу открылась и закрылась дверь в комнату Вероники. Она останется закрытой до самого вечера, когда мы всей компанией отправимся в Провинстаун; тогда Вероника соберет свои вещи, застелет постель и уедет до нашего возвращения.

Я поудобнее устроился в кресле, стараясь не разбудить Робби. Две бессонные ночи подряд давали о себе знать. Усталость давила на веки. Голова склонилась вперед. Руки и ноги налились свинцом. Не исключено, что я мог заснуть прямо на кресле с сыном на руках; по правде говоря, вероятность была довольно высока. Однако услышанная история только распалила мое сознание, которому не терпелось все это переварить. Меня обуревал восторг, который обычно приходит тогда, когда я открываю для себя новую историю Робби вздрогнул и открыл глаза.

– Тише, – сказал я. – Все хорошо. Папа рядом. Папа рядом. Тише, мое солнышко. Мое любимое солнышко.

Послесловие

I

Когда речь заходит о «Доме окон», я люблю повторять, что писал его, в первую очередь, как свой второй роман. Этим я как бы говорю, что такое количество элементов (особенно сложных, многое переживших персонажей) писатели обычно включают во вторую книгу, когда уже успели завоевать доверие аудитории своей первой, населенной персонажами, вызывающими большую симпатию. Но это утверждение верно и в другом, буквальном смысле. Я взялся за рассказ, который впоследствии превратится в книгу «Дом окон», когда решил отвлечься от написания другого рассказа, который точно так же раздулся до объемов романа (в итоге он станет «Рыбаком» – моим вторым опубликованным романом). До этого момента моей целью было написание и публикация одного рассказа в год. Они публиковались в журнале «Фэнтези и Научная Фантастика», и в то время я работал над следующим рассказом, чтобы успеть до печати предыдущего. С таким свободным графиком я мог продолжать писать, не ставя перед собой непосильных задач. Однако, когда на горизонте замаячил «Рыбак», все стало намного сложнее. Вдобавок меня вместе с покойным Люциусом Шепардом пригласили провести первое публичное чтение в рамках вечера фантастики, которые проводятся в баре «КГБ», и я хотел принести с собой что-то новенькое. Сначала я думал, что этим новеньким как раз-таки будет «Рыбак», но вскоре вероятность этого становилась все ничтожней.

К довершению, на меня свалилась идея еще одного рассказа. Я читал лекцию о гениальном фантастическом рассказе Генри Джеймса «Веселый уголок» на кафедре английского языка в университете штата Нью-Йорк в Нью-Полтц. На случай, если вы не знакомы с этим рассказом: в нем повествуется о человеке, которого преследует призрак жизни, которую он мог бы прожить. Этот рассказ – один из моих самых любимых. Прочитав его студентом, я снова открыл для себя Генри Джеймса, после того как остался равнодушным к его повести «Поворот винта», которую давали в средней школе. При чтении рассказа у меня возникла мысль: «А что, если написать про человека, которого призрак преследовать не может?» От этого я стремительно перешел к отцу, которого не может преследовать призрак его сына. Такой переход случился вследствие разговора о бывшем профессоре из Нью-Полтц за ужином с моими дорогими друзьями, Бобом и Каппой Во. Я познакомился с профессором, когда он уже был женат на второй жене; я, тем не менее, знал о первой, а также о детях от первого брака, один из которых умер при невыясненных обстоятельствах. Я вскользь упомянул об этом при Бобе и Каппе, и они додумали все недостающие части истории: один из детей от первого брака испытывал отрицательные чувства по отношению к новой жене отца, что привело к периодическим конфликтам, а затем к тому, что отец, мой старый профессор, отрекся от своего ребенка. Позже этот ребенок погибает за границей в результате несчастного случая.

История была удивительной, не в последнюю очередь потому, что я лично знал человека, на котором она основывалась, и человек этот был исключительно мягким и добрым, до такой степени, что невозможно было представить, как он может совершить нечто такое опрометчивое и мелодраматичное, как отказ от своего ребенка. И все же в этом была суть идеи: отец, обнаруживший, что не может видеть призрак убитого сына, от которого он отрекся. Местом действия я выбрал летний домик Боба и Каппы в Уэллфлите, в самой дальней части мыса Кейп-Код. Там же происходило действие и моего первого опубликованного рассказа «На острове Скуа», и меня привлекала идея написать для этого дома новый сюжет. «Кто знает? – подумал я тогда. – Может, это станет началом целой серии рассказов о Доме на Мысе. В него могут приезжать гости и привозить с собой новые истории». Я позаимствовал и переработал первое предложение из «Веселого уголка» в дань признательности своему вдохновителю и начал писать.

На тот момент я очень осторожно вплетал в сюжет мотивы, характерные жанру ужасов. Из-под моего пера уже вышли рассказы о мумиях и живых скелетах. Но теперь мне было интересно, смогу ли я справиться с привидениями. В деревне Нью-Полтц, которая может быть, а может и не быть деревней Гугенот, на улице Гугенотов есть замечательный домик с архитектурой в стиле королевы Анны, который называется Дом Дэйо. Как и все остальные здания по этой улице, этот дом принадлежит местному историческому обществу, которое содержит его в исправности. Я немного изменил его историю – так, чтобы на момент передачи историкам его можно было купить частным лицам, – и у меня появился дом для привидения.

После того как роман «Дом окон» был опубликован, мой друг, писатель Ник Маматас, сказал, что роман хорош, но похож на традиционный первый роман, в который писатели обычно пытаются вписать все, что только возможно. Не скажу, что это несправедливое описание. Как только стало ясно, что я (снова) пишу роман, я смирился с этим. И заявил, что если моей рукописи суждено стать книгой, то за эту книгу я буду стоять горой. Даже если на следующий день после публикации меня собьет автобус – любил я повторять, – я хочу оставить после себя только то, чем буду доволен. По правде говоря, даже если эта история не стала моим первым романом, она все равно осталась такой же насыщенной. Я всегда придерживался принципа Джона Ирвинга: «Чем меньше – тем не лучше, тем меньше. А лучше – больше».

И значительная часть этого больше состояла из того, что мне было интересно. Диккенс, к примеру. Как и в случае с Генри Джеймсом, мое первое знакомство с Диккенсом закончилось не самым лучшим образом: в средней школе я дотянул до последнего и попытался прочитать к тесту «Большие надежды» за пару ночных марафонов. И только после двадцати, когда решил дать Диккенсу (и «Большим надеждам») второй шанс, я смог по достоинству оценить его прозу и стал его преданным поклонником. Как и Джеймс, Диккенс требовал вдумчивого и медленного чтения, но награды за усилия сполна окупали процесс. Оба писателя в своих произведениях создают иллюзию наблюдения за сознанием в процессе понимания – или в попытке понимания – того, что происходит вокруг. Мне это нравилось, и я решил использовать этот прием в моей истории о сверхъестественных событиях. В частности, для того, чтобы показать длительное и непрерывное их проживание. В то же время Диккенс и Джеймс были искусными писателями мелодрамы, которая гармонировала с жанром ужасов. Поразмыслив, я решил, что были и другие способы, которыми я мог воплотить свое увлечение Диккенсом в тексте, но поскольку нарратив, предложенный Бобом и Каппой в Уэллфлите, подразумевал собрание ученых умов, то самым очевидным решением было сделать Роджера Кройдона специализирующимся на Диккенсе профессором университета штата Нью-Йорк в Гугеноте. Это позволило мне представить свою интерпретацию Диккенса в более осознанном виде.

В тексте можно найти аллюзии и на более поздних авторов. Альма-матер Вероники Кройдон, колледж Пенроуз, был отсылкой к прекрасному «Утопающему дереву» Кэрол Гудман. Тетя Элеонор, о которой упоминала бабуля Вероники, отсылает к главной героине виртуозного романа «Призрак дома на холме» Ширли Джексона. История Рудольфа де Кастри и его эссе «Локимантия» были попыткой связать мое повествование с блестящим поздним романом Фрица Лейбера «Богоматерь Тьмы». А весь роман, как одно цельное произведение, несет в себе следы моего глубокого уважения и любви к творчеству Питера Страуба, в особенности к его книгам «История с привидениями» и «Пропавший мальчик, пропавшая девочка». Весной, после того, как роман был напечатан, один из моих современников назвал меня «Страубом из восьмидесятых», что я с радостью воспринял как комплимент.

И все же некоторые отсылки я делал совершенно бессознательно. Где-то через год после публикации «Дома окон» один читатель заметил, что проклятие Роджера напоминает отречение Лира от Корделии в трагедии Шекспира. Меня словно ударили бейсбольной битой по голове. Несомненно, «Король Лир» присутствовал в тексте, и его присутствие было очень даже ощутимо. Я прочитал эту трагедию Шекспира одной из первых, во втором семестре первого курса; именно ее я перечитывал чаще всего, отчасти потому, что один из профессоров говорил, что «Король Лир» – величайшая пьеса Шекспира. Я занимался ею в аспирантуре, разбирал ее в рамках курса по английской литературе. И никак не могу взять в толк, как мог не заметить ее влияние на роман.

С другой стороны, я десять месяцев напряженно писал и редактировал рукопись, пытаясь не упустить из вида ни одного элемента. Не было ничего невероятного в том, что какие-то детали проскакивали мимо меня, скрываясь, так сказать, на самом видном месте. Как ни странно, но осознание того, что мне удалось написать книгу, которая продолжала удивлять, обнадеживало. И с течением времени я укрепился в нем, потому что ко мне пришло понимание, что написанный мною роман задействовал не только мотив дома с привидениями, но и проклятия, не говоря уже о сделке со зловещей силой. А любовь Вероники к Готорну была красноречивым доказательством его присутствия в тексте – и этого я тоже не предполагал.

II

Я уже упоминал трудности, с которыми столкнулся при поиске издателя, и не уверен, что стоит возвращаться к этому снова. Мне почти удалось пристроить «Дом окон» в одно крупное издательство, но в итоге его отклонили. После первого раунда отказов я постарался отредактировать книгу, сосредоточиться на хронологии. В первом варианте Вероника рассказывала свою историю в линейном порядке, начиная с истории отношений Роджера и Теда. В новой версии я начал повествование с появления сердитого Теда в дверях квартиры Вероники и перемешал остальные части. Но второй раунд не принес никаких положительных результатов, и я бы совсем отказался от этой идеи, но в 2007 году повстречал на Всемирном конвенте фэнтези в Саратога-Спрингс Джереми Лассена, который тогда был совладельцем издательства Night Shade Books. Уже тогда я рассматривал его в качестве дома для своей книги, и уверен, что даже рассказал об этом Джозефу Адамсу, которого издательство взяло редактором своей первой антологии; он прочитал черновой вариант моего романа и посоветовал обратиться к ним. На конвенции я оказался в той же группе писателей и редакторов, что и Джереми. Немного неуклюже я перевел разговор на роман, который искал подходящий дом, и мне удалось заинтересовать Джереми настолько, что он попросил моего агента прислать ему копию. Стоит отдать должное: Night Shade Books приняли книгу и отнеслись к ней – и это я осознал намного позже – с необычайной преданностью, опубликовав ее в твердой, а затем и в мягкой обложке.

Не скажу, что роман получил широкое распространение, и, хотя то внимание, что я получил, не было исключительно положительным, я, как писатель, был очень рад. Мэтт Кардин из журнала «Dead Reckonings», Ричард Ларсон из журнала «Strange Horizons», Марк Тидманн и его «Интернет-обзор Научной Фантастики» – все они и многие другие провели подробный глубокий анализ моего романа, и это дало мне надежду на то, что книга сможет найти своего читателя. Вскоре после публикации я получил электронное письмо от Питера Страуба: он сказал, что ему очень понравился мой роман, и по сей день я считаю это самым лучшим отзывом. А затем, в 2011 году, на Всемирной конвенции хоррора в Остине, я пережил незабываемый момент своей жизни: я встретил Питера у фуршетного стола, и у нас состоялся интересный разговор о моем романе. В течение многих лет после публикации «Дом окон» становился предметом случайных, но вдумчивых рецензий, от которых я всегда приходил в восторг, а добрые отзывы таких писателей, как Роберт Ширмен, Виктор Лавалье и Адам Невилл, за которые я им глубоко благодарен, очень мне польстили. (Насколько я могу судить, бо́льшая часть поклонников романа проживает в Торонто. Не знаю, о чем это может свидетельствовать, если не о превосходном литературном чутье жителей Торонто.) А чрезвычайно положительный отзыв Джейми Левина стал причиной того, что мой роман увидел переиздание и заодно дал мне шанс снова поразмыслить над текстом.

Масса романов появляются и исчезают без следа, потому для меня так радостно, что «Дом окон» имеет долгую и счастливую жизнь. Я глубоко признателен всем, кто купил, прочитал и высказал свое мнение о моем романе. Работа над послесловием напомнила мне, что бо́льшую часть этой книги мне не удалось бы написать без любви и поддержки моей жены Фионы. И я считаю, что самым правильным решением будет закончить мое послесловие благодарностью. Спасибо, Фиона, спасибо за все.

Рифтон, Нью-Йорк

ДЖОН ЛЭНГАН проживает в северной части штата Нью-Йорк со своей женой и сыном. Его дебютный сборник «Мистер Гонт и другие неприятные встречи» попал в обзор избранных книг журнала «Publishers Weekly» и был номинирован на Премию Брэма Стокера. Его рассказы были опубликованы в следующих сборниках и журналах: в сборнике «По» Эллен Датлоу; в сборниках «Мы живем кровью» и «Живые мертвецы» Джона Джозефа Адамса, а также в журнале «Фэнтези и научная фантастика».

Примечания

1

Строчка из стихотворения Уильяма Йейтса «Плавание в Византию».

2

Покупка США французских земель в Северной Америке в 1803 году.

3

Экономический пузырь, сопровождавшийся ростом акций интернет-компаний США, продолжавшийся с 1995 по 2001 год.

4

Свершившимся фактом.

5

Американский магазин инструментов и стройматериалов.

6

Афганский государственный деятель, президент Афганистана в 2004–2014 годах.

7

Обыгранное название стихотворения Эрнеста Тайера «Кейси на бите», посвященного бейсболу.

8

У. Шекспир. Макбет, акт V, сцена V.

9

Американская писательница, основной темой творчества которой являются семейные отношения, а местом действия обычно выступает американская провинция.

10

Американская писательница, автор готических книг и книг в жанре ужасов.

11

У. Шекспир. Гамлет, акт III, сцена III.

Content

Джон Лэнган
Дом окон

Благодарность

Прелюдия. Истинное лицо

Часть I. Общая Странность

Интерлюдия. У фальшборта

Часть 2. Проклятие

Постлюдия. Три Концовки

Послесловие

I

II

Примечания