Amazerak

Век магии и пара. Книга 3. Витязь

Глава 1

Снег падал и таяла под ногами. Я шагал по уличной слякоти среди понурых серых изб, разыскивая адрес, с которого денщику моего отца было послано то загадочное письмо, конверт которого мне показал околоточный надзиратель во время моего последнего визита в Москву. Я уже минут пятнадцать бродил взад-вперёд по кривой тесной улочке и никак не мог найти нужный дом. Все номера просмотрел: двадцать второй был, двадцать четвёртый — тоже, а двадцать третьего нет, и хоть ты тресни! Всё настойчивее приходили мысли о том, что и письмо, и адрес — фикция, и здесь, в этом глухом сибирском городке, меня ничего интересного не ждёт.

Только сейчас, в конце октября, мне удалось на несколько дней вырваться Тобольск. Давно собирался это сделать, но заботы не пускали. Вначале помешали разногласия с Птахиными, потом — восстановление разрушенного поместья и прочие хозяйственные дела, к которым меня подключила Ольга Павловна. И это не считая того, что теперь я управлял целым заводом! Резиновым. Ну как управлял… Числился управляющим, получал жалование и по мере сил старался разобраться, что к чему, хотя в основном за меня всё делали помощники и заместители. Ольга Павловна не обманула: род предоставил мне хорошие условия в обмен на службу. Более того, когда я сообщил, что должен уехать на несколько дней в Тобольск, сохранив при этом в тайне цель своего путешествия, никто даже слова против не сказал. Так что, я теперь был свободным человеком не только номинально, но и по факту.

Время от времени мне приходили мысли, что поездка в Тобольск не имеет большого смысла. Ведь каков шанс, что там меня ждёт ценная информация, и что околоточный действительно желал мне помочь, а не преследовал свои цели? Но это была единственная зацепка, и я просто не мог ей не воспользоваться. Чем чёрт не шутит? А если нет, так хотя бы прокачусь по стране, посмотрю на ещё один город этой альтернативной России. Поехал, одним словом.

Правда, смотреть тут оказалось нечего. Город был довольно бедный, имел преимущественно деревянную застройку в один два этажа. Пяти— шестиэтажек, как в Нижнем или Оханске не было, а фонари на улицах до сих пор зажигались вручную. Цивилизация сюда доползала медленно и со скрипом. А всё от того, что боярские роды тут не имели никакого имущества и не вкладывали свои капиталы в инфраструктуру, в отличие от крупных городов в европейской части.

В центре Тобольска, на высоком холме у реки располагалась старая крепость, вокруг — дома местных богачей: купцов, чиновников, да мелких дворян, чуть подальше — рынок, а в остальном это была большая деревня, состоящая из одноэтажных, изредка двухэтажных, частных домиков.

Я бродил по неасфальтированным улицам по щиколотку в грязи. Туфли промокли насквозь, серая слякотная погода не радовала. Хотелось поскорее вернуться в гостиницу, в которой я поселился инкогнито по своему старому удостоверению простолюдина.

Поиски не увенчались успехом, и я решил поспрашивать немногочисленных прохожих. Двое сказали, что не знают, где такой адрес, а третий указал в конец улицы, где на отшибе стояла длинная покосившаяся изба. Я подошёл: и правда, двадцать третий. Вот только дом оказался нежилым. Окна забиты, двор зарос, забор завалился, всё гнилое, ни малейшего признака человеческого присутствия.

На моё счастье, возле ближайшей избы какой-то мужик растапливал паровую телегу, и я направился к нему, желая расспросить об этом загадочном доме, из которого покойному Георгию якобы пришло письмо.

— Давно уже дом заброшен, — ответил мужик на мои расспросы. — А ты почему интересуешься? Неместный, поди, столичный? Какое дело-то?

— Я из газеты, — соврал я, — про город ваш много слухов ходит. Вот, собираю разные байки и легенды.

— Да какие, к чёртовой бабушке, легенды, — махнул рукой мужик. — Взаправдашнее всё. Семейка жила одна. Давно уже, лет тридцать миновало с тех пор, как их забрали. Колдовством занимались. Души умерших с того света вызывали, проклятия накладывали, много всякой бесовщины творили. Потом был дед. Да помер. Годика через три. А теперь вот — пустует избёнка.

— А сам-то помнишь их?

— Да куда мне? Мальчишками же тогда были, уж и не припомню ни черта. Видал я тех двоих, от одного вида в дрожь бросает. Баба — сгорбленная и злая как собака. Мужик — как леший, бородища — во! Душу Диаволу продали оба, говорят.

— А кто-нибудь видел, как они души умерших вызывали? Или ещё что творили подобное?

— Да что ты! Упаси Господь такое повидать! — мужчина яро перекрестился. — Ну их к бесу. Не видал, да и глядеть даже не хочу. Нам и без этого забот хватает.

— А сейчас что в доме?

— Да ни рожна там нет, рухлядь одна, да гниль. Хош — зайди, глянь.

Поблагодарив мужика за историю, я вернулся к заброшенной избе, походил вокруг, прошёл во двор и заглянул в дом. Внутри и правда всё сгнило: от мебели осталась одна труха, полы провалились.

Странно всё это было. Очень странно. С адреса этого не могли отправить письмо. Тут уже давно никто не жил. Может быть, письмо старое? Так по конверту и не скажешь, что ему тридцать лет. А с другой стороны, совпадение ли, что по адресу этому колдуны жили? Нет ли связи? Так или иначе, искать тут больше нечего. Поездка результатов не дала, расследование зашло в тупик.

Но остался вопрос: если след ложный, зачем околоточный показал мне конверт? Он сам не знал, от кого пришло письмо и что находится по адресу? Он знал, и это была подстава? А если так, почему меня до сих пор не попытались схватить? Не дождались? Как же много останется вопросов без ответов!

Дело близилось к вечеру, я шёл домой, раздумывая над тем, стоит ли завтра поспрашивать людей в округе о заброшенном доме. С одной стороны, может быть, какие-то подробности узнал бы, с другой — всё это будет из разряда мифов, которыми обросли за тридцать лет реальные события. Да и шанс того, что мной заинтересуется местная полиция, весьма велик. А мне оно не надо от слова вообще. В общем, я склонялся к тому, чтобы переставать заниматься ерундой и завтра же утром отбыть в Оханск.

Здесь, в Сибири, ходило множество жутких легенд про то, как ночами по лесу бродят покойники, которые утаскивают с собой живых, и как пропадали тела из свежих могил, про оборотней, леших и прочую нечисть — в общем, обычный народный фольклор. Некоторый истории мне поведал лично управляющий гостиницы. Ему я тоже наврал, будто я из столичной газеты, ищу сведения о странных происшествиях, и управляющий тут же завалил меня всевозможными байками, в правдоподобность которых было крайне трудно поверить.

Конечно, обилие басен и мифов можно было объяснить тем, что народ тут в большинстве своём невежественен, далёк от цивилизации, а вокруг — бесконечная зловещая тайга. Благодатная почва для фантазий и суеверий.

Именно так бы и подумал, находись я сейчас в своём прежнем мире. А что думать здесь, где люди умеют создавать из воздуха предметы, пуляться огнём, телепортироваться и силой мысли лечить раны, я понятия не имел. И если всё это было реальным, как знать: может, и правда, по лесам ожившие мертвецы бродят? И сие есть в порядке вещей?

Из прочитанных книг я уже знал, что в мире этом имелась хренова прорва всевозможных магических школ. И хоть подавляющее большинство их в своё время запретили, они никуда не девались, затаились и продолжали существовать втайне от многих людей в местах отдалённых и труднодоступных.

Мне было страшно представить, какой хаос начался бы, если б все эти школы вышли из подполья и принялись бы творить несусветную дичь. Но и сейчас ситуация была не лучше. Из-за того, что власть узурпировали четыре стихийные школы, все, кто обладали способностями, отличными от официально-признанных, были вынуждены существовать в страхе, под постоянным гнётом высокородных, без права на нормальную жизнь и без шанса выбраться из низших слоёв общества. Зато великие кланы, адепты стихийных техник, для простого человека были фактически небожителями, полубогами, которые могли делать, что хотели, и на которые даже императору (а он, по сути, был один из них) не всегда удавалось найти управу.

Я почти добрался до гостиницы, когда рядом остановился новенький паромобиль с обтекаемыми крыльями, багажником и кожухом трубы в правой части капота. Из машины вышли двое, и я сразу же их узнал: это они допрашивали меня в Москве после несостоявшегося покушения. Один — с тонкими загнутыми вверх усами и пенсне на носу, другой — широкий крепыш с угловатой физиономией. Значит, тайная полиция следила-таки за мной, и стоило только уехать подальше, как они — тут как тут. Не зря меня предупреждали, что конверт может оказаться подставой.

— Добрый день, Михаил, — усатый ткнул мне в нос удостоверением. — Старший урядник тайного отделения, Симонов. Мы с вами уже имели честь общаться. Проедемте с нами.

— А зачем мне с вами ехать? — поинтересовался я, отступая на шаг и готовясь к возможному нападению. — Извините, господа, я — пас.

— Дело государственной важности. Вы обязаны проехать с нами.

— В чём меня обвиняют? Ордер на арест где? Нет? Тогда извините, никуда ехать я не собираюсь.

— Вы нас не так поняли, Михаил, — влез в разговор крепыш. — Вам грозит опасность, и нам велено охранять вас. Приказ четвёртого отделения Его Императорского Величества канцелярии. Пройдёмте в машину.

Я уже был наслышан о том, как тайная полиция похищает неугодных членов боярских семей вдали от дома, и морально был готов к этому. И ведь никто не найдёт, не узнает даже. Увезут — и дело с концом. А потом — тайный процесс и казнь. Всё. По закону во внутреннюю жизнь боярских кланов никакая полиция не могла совать свои руки. Существовали отдельные инстанции, которые улаживали конфликты между членами родов или между членами родов и императорскими подданными, но лезть напрямую во внутренние дела клана — это, фактически, то же самое, что лезть во внутреннюю политику суверенного государства. Император это мог, конечно, делать на правах сюзерена, но очень аккуратно. Но были и хитрые способы, которыми тайная полиция не пренебрегала. И один из них — похищения неугодных. По крайней мере, ходили такие слухи. Правда это или нет? Глядя на двух полицаев, что стояли передо мной, я склонялся к первому.

Но я-то не лыком шит, не пальцем делан. Два простых человека против меня — ничто. Если они, конечно, не витязи пятого и шестого уровней, так что я не сильно переживал за исход разговора и, естественно не собирался садиться к ним в машину.

— Нет, ребят, я с вами никуда не поеду, — сказал я. — Вот когда будет официальная повестка или что там у вас — тогда, пожалуйста, а пока — нет.

— С вами просто желают поговорить. Четвёртому отделению известно про ваши способности, — заявил старший урядник Симонов. — Это в ваших интересах.

— Ага, так пришли бы в открытую. А не отлавливали бы у чёрта на куличках. Отойдите. У меня нет времени с вами болтать.

Сотрудники переглянулись и освободили дорогу, и я направился к гостинице, полностью уверенный в том, что одержал над полицейскими моральную победу. Но пройдя несколько шагов, остановился. Я почувствовал, что не в состоянии даже пальцем пошевелить! Меня будто парализовало. С чем я только ни сталкивался в этом мире, но такое оказалось в новинку.

Сотрудники тайной полиции спокойно подошли ко мне. Теперь я оказался перед ними беззащитен.

— Мы не хотели применять силу, — сказал Симонов, — но вы вынудили нас. Не вы один обладаете способностями. Сейчас я ослаблю контроль, вы пройдёте с нами и сядете в машину. Но помните, что любое сопротивление бесполезно.

Наконец-то, я смог пошевелиться. Мы залезли в машину и тронулись в путь. Усатый сидел вместе со мной на заднем кресле, крепыш расположился рядом с водителем. У меня забрали оружие — карманный револьвер, который я предусмотрительно таскал с собой.

— Куда едем? — я попытался разговорить своих похитителей.

— Приказано доставить во Владимир, — объяснил старший урядник. — Сейчас сядем на ближайший поезд.

— И зачем я понадобился этому вашему четвёртому отделению?

— Я не уполномочен отвечать на такие вопросы.

Я терялся в догадках: либо меня решили всё-таки сжить со света, но тогда зачем они намололи всю эту чушь про то, что защищать меня собираются? Просто забрали бы и — всё. Для них это оказалось плёвым делом. Но нет же, поездили мне по ушам для начала. Или они сказали правду? Тогда что выходит: ещё одна организация меня на свою сторону хочет переманить?

Машина выкатила из города.

— Мы едем не на вокзал, — заметил я.

— Сядем на следующей станции, — ответил усатый. — Это для вашей же безопасности.

Станция оказалась вёрстах в тридцати. Небольшой городок или деревня, маленькое здание вокзала. На улице смеркалось. Темнело рано, день становился всё короче и короче.

Крепыш ушёл куда-то, а когда вернулся, сообщил, что поезд приедет через два часа.

— Держите оружие наготове, — приказал своим людям старший урядник Симонов. — Будем ждать здесь. И смотрите в оба.

Все трое достали револьверы.

— Нам что-то угрожает? — поинтересовался я.

— Меры предосторожности, — старший урядник проверил барабан. — Я говорил, что мы здесь, чтобы защитить вас. Чтобы не произошло, держитесь нас, если жить не надоело.

— Кто мне угрожает? Вам же что-то известно?

В ответ — молчание. Я повторил вопрос, на что получил очередную отговорку, что вести такие разговоры сотрудники не уполномочены, и что я всё узнаю на месте.

Так мы просидели минут пятнадцать.

— Долго же вы за мной следили, — я решил зайти издалека. Всё равно заняться нечем, а так, может, хоть что-то получится разузнать. — Кому-то важному я понадобился, выходит. Или вы мне очки втираете? А когда приедем, засадите в подвал и казните, чтобы никто не узнал, так? Таковы ваши методы?

Молчание. Да уж, эти ребята не из разговорчивых.

— Теперь я понимаю, как вы это проворачиваете. А что это за школа? Не стихийная явно. Наверняка, что-то запрещённое, так ведь?

— На государственной службе находятся люди с разными способностями, — сухо ответил старший урядник.

— И много вас таких? У вас же, наверное, из великих родов есть люди? Сильных, значит, набираете? Чтоб Родине служили? Интересная у вас организация.

И опять молчание. Нет, так из них ничего не выбить.

Вдруг крепыш насторожился и принялся вглядываться в темноту, куда был устремлён свет фар.

— Там, — указал он. — На железной дороге. Движение.

Остальные двое тоже принялись всматриваться. Да и я, влекомый любопытством, стал таращиться в ночь и скоро заметил несколько фигур, движущихся вдоль рельс.

— Нельзя здесь оставаться. Василий, гони к следующей станции. Она верстах в сорока отсюда. На следующий поезд сядем.

Без лишних разговоров водитель завёл машину и, развернувшись, поехал в обратном направлении.

— Э, господа, не объясните, в чём дело? — спросил я, но наткнулся на строгий взгляд тайного урядника. — Ну да, ну да, неуполномочены, знаю. Но может, я всё же должен знать, что нам грозит?

— Всё узнаете в своё время, — пресёк моё любопытство Симонов, — имейте терпение.

Мы выехали из городка и свернули на дорогу, ведущую на запад. Уже совсем стемнело, свет фар высвечивал узкую гравийку, стиснутую двумя сплошными стенами кустарника и деревьев.

Мы не проехали и версты, как за поворотом свет фар упёрся в большой трёхосный грузовик, стоящий поперёк дороги и преграждающий нам путь.

— Проклятье! Нас уже ждут. Объезжай его, — приказал старший урядник, — а ты — без глупостей, — обратился он ко мне уже совсем в другой манере, и я ощутил, как моё тело снова сковал паралич.

— Да ты что творишь-то? — воскликнул я. — Освободи!

Я сосредоточился на энергии, которая пульсировала в теле, вот только чары противника оказались сильнее, и я никак не мог вернуть себе подвижность.

Машина свернула на обочину и попыталась объехать грузовик, но забравшись в кустарник, росший плотно к краю проезжей части, забуксовала, пытаясь продраться сквозь заросли. И вдруг прямо перед нами в свете фар выскочил человек. Его бородатое лицо было синюшным, застывшим, неживым, а движения — неестественно резкими, ломанными.

— Назад! — крикнул старший урядник Симонов. — Задний ход. Быстрее, быстрее!

Машина дёрнулась, выбравшись из зарослей, и попятилась назад. А из кустов уже вылезли другие мертвецы и бросались на нас. Они навалились толпой, пытаясь опрокинуть паромбиль. Крепыш и старший урядник начали палить прямо сквозь стекло, но пули, кажется, не причиняли нападавшим вреда.

Меня охватил ужас. Со всех сторон лезли живые мертвецы, а я ничего не мог сделать! Проклятый полицай сковал меня своей магией, и я был беззащитнее младенца. В такой-то момент! Двигаясь задом, машина сбила кого-то, проехала по нему. Водитель крутил баранку, разворачивая паромобиль, а в окна бились холодные мёртвые руки и тела, движимые какой-то неведомой силой. Легенды не врали: по лесам действительно бродили мертвецы. Вот только бродили они не просто так, их специально кто-то натравил на нас.

Наконец, машина развернулась, дорога перед нами была свободна, а на дороге стоял человек в капюшоне, скрывающем лицо. Паромобиль рванул с места, но загадочный незнакомец протянул руку в нашу сторону, и водитель схватился за горло. Потеряв управление, машина снова упёрлась в кустарник.

— Это колдун! — воскликнул старший урядник и выскочил из машины. Следом — крепыш. Водитель сидел, неподвижно уткнувшись в руль. А я сосредоточился на своей силе в надежде освободиться от сковавших моё тело чар.

Широкоплечий даже выстрелить не успел. Схватился за горло и, захрипев, упал. Старший урядник выпустил почти весь барабан, но потом тоже почувствовал удушье и свалился в траву на обочине. Колдун обладал какой-то необычной и очень сильной техникой.

Я слышал шарканье ног позади машины. Ко мне шли трупы, а я никак не мог высвободиться. Старший урядник уже валялся на земле в конвульсиях, а чары его каким-то образом продолжали на меня действовать. Я про себя отчаянно материл полицая. Из-за него я оказался в положении хуже некуда.

Колдун подошёл к двери машины. Я не мог рассмотреть его лица, но от присутствия этого человека пробежал мороз по коже. Он глядел на меня из темноты, а я ничего не мог предпринять. Совсем ничего.

Глава 2

Постояв минуту, незнакомец в капюшоне ушёл. Он побрёл во тьму, за ним проследовало более десятка покойников. Все они скрылись в лесной чаще. А я остался один в машине на пустой дороге посреди леса, и моё тело по-прежнему было недвижимо. Зашибись, что сказать. Ещё и три мёртвых полицейских рядом: один — за рулём, другие — на улице. Ну эти хотя бы не ходят — лежат, как и положено всем нормальным покойникам.

Успокоив эмоции, я снова сосредоточился. На этот раз было меньше волнения, ничто вокруг не отвлекало, и через несколько секунд я, наконец, смог пошевелить пальцами на руке. Я начал «гонять» энергетические потоки по всему телу, и постепенно незримые оковы спали. Я вновь почувствовал свободу и слабость.

Некоторое время я сидел, приходя в себя, затем выбрался из машины. Проверил пульс у сотрудников. Водитель и крепыш были мертвы, а вот у старшего урядника Симонова сердце ещё билось. От удушья он потерял сознание, но, видимо, колдун ослабил хватку раньше времени, и полицейский выжил.

Я забрал свой револьвер, прострелил на всякий случай колесо и отправился прочь от этого проклятого места. Шёл в кромешной тьме, а по обе стороны толпились сосны за стеной кустарника. Я вздрагивал при каждом шорохе. Повсюду мерещились мертвецы с подгнившими бледными лицами. Казалось, они бродят в лесной глуши, следят за мной и вот-вот нападут. Потусторонний ужас блуждал среди бескрайней тайги. Я уже многое повидал, но то, что случилось сегодня, было настолько противоестественно, что вселяло страх даже в меня, хотя, казалось бы, чего мне с моей силой опасаться?

Когда у дороги показались домики, я вздохнул с облегчением: среди человеческих жилищ стало спокойнее. Я направился к станции. Бумажник, документы, оружие — всё было при себе. В гостинице оставалась какая-то одежда, но возвращаться я не стал. Убраться отсюда поскорее — вот единственная мысль, что вертелась в голове. Тайная полиция, колдуны, ходячие мертвецы… Да ну вас всех в баню! В Оханске такого бардака нет и в помине.

А в голове роились вопросы. И главный из них: что это за человек, который задушил полицейских, и почему он не тронул меня? Он же видел, что я жив и не убил. Просто ушёл. Всё выглядело так, как будто кто-то знал о нашей поездке и подготовил засаду ради того, чтобы вытащить меня из лап тайной полиции. Но кому и зачем это понадобилось?

Ехал за ответами, а получил ещё больше вопросов. Как всегда… Однако на этот раз разгадка маячила где-то совсем близко. Колдун, управлявший мертвецами, должен был что-то знать, но не посчитал нужным не только сообщить, но даже заговорить со мной.

Зато теперь я твёрдо знал, что тайная полиция сидит у меня на хвосте. И виной тому мои способности. И тут одно из двух. Либо власть хочет избавиться от меня, либо использовать в своих целях. Но в данный момент ни первое, ни второе меня не устраивало, так что надо было срочно валить в поместье и нос оттуда не высовывать.

После того случая, когда двое сильных напали на меня возле парадной, покушения не повторялись. Возможно, противник готовил какой-то новый план, возможно, война отвлекла его силы. Но я был уверен, что враг не остановится, и попытки не прекратятся. А теперь придётся опасаться не только убийц, но и тайную полицию. В её рядах, как оказалось, служат люди, владеющие магическими техниками, которым даже мне тяжело противостоять.

Добравшись до станции, я обнаружил пренеприятный факт: касса была закрыта, а значит, я не мог купить билет. Деньги есть — уехать нельзя. Досада. А я не хотел после того, что произошло, возвращаться в Тобольск или ждать утра. Свалить бы, да поскорее, а как — неважно.

Единственный вариант приходил на ум: уболтать проводника и заплатить ему ассигнациями, чтобы тот выделил свободное место. На крайний случай можно зайти с козырей: достать бумагу с печатью Птахиных-Свириных. Члену боярской семьи точно никто не посмеет отказать.

Я расхаживал взад-вперёд по пустому перрону, подняв воротник пальто и потирая озябшие пальцы. С наступлением сумерек захолодало. Поезд должен был подойти с минуты на минуту, и я находился в предвкушении тёплого вагона и сытного ужина.

— Тоже в путь собрались на ночь глядя? — раздался за спиной голос. — Не я один такой.

Я обернулся: передо мной стоял представительный господин лет шестидесяти, достаточно крепкий для своего возраста, с эспаньолкой и длинными седеющими волосами, собранными в хвост. В одной руке он держал саквояж в другой — трость.

— Дела не ждут отлагательств, — пожал я плечами. — Пришлось сорваться.

— А куда, если не секрет?

— В Оханск.

— Ну а я во Владимир. Вагон-то какой?

— Да никакого, — произнёс я с досадой. — Не успел билет взять. Касса закрыта. Буду проводника упрашивать, чтоб взял на борт за денежку. Надеюсь, сговорчивый попадётся.

— Вот это да! Бывают же совпадения, — воскликнул пожилой господин. — Кто бы мог подумать! Слушай, парень, а у меня как раз лишний билет завалялся. Со мной коллега собирались ехать. Отказался в последний момент. Представляешь! Заболел. А билету теперь пропадать.

— Так это замечательно, — обрадовался я и тут же насторожился: какое-то подозрительное совпадение. Мне теперь всё казалось подозрительным. Но и отказываться, с другой стороны, глупо.

Пожилой господин порылся во внутреннем кармане пальто, извлёк билет и вручил мне. Но на вопрос, сколько я должен, отмахнулся:

— Да какие деньги? Всё равно ж пропадёт. А так хоть доброму делу послужит.

— Вы не переживайте, стоимость билета для меня — не проблема, — стал настаивать я.

— Для меня — тоже, — мужчина усмехнулся кончиками губ.

Через минуту к перрону подошёл поезд. Я и мой внезапный попутчик погрузились в вагон. Билеты были в купе второго класса с удобными диванами.

Пожилой господин подивился тому, что я еду без вещей, и принялся болтать о погоде. А я смотрел на него и пытался понять, не представляет ли тот для меня угрозы — слишком уж странным мне казалось его появление. Потом мужчина достал из саквояжа краюху хлеба, ветчину, сыр и овощи, и предложил разделить с ним ужин. Я не стал отказываться: голоден был как волк.

Познакомились. Попутчика моего звали Святослав, сам он был из Тобольска. Я тоже представился.

— Михаил, значит, — произнёс старик, — а по батюшке как?

— Фёдорович.

— Фёдорович, хм, слышал я об одном достопочтенном семействе. И был там юный отпрыск. Твоих годов примерно. И звали, как тебя: Михаил Фёдорович. И вот однажды посчитала семья, что отпрыск тот — бесполезная обуза и выгнала его прочь. И не просто выгнали родственнички несчастного юношу, но и пришибить хотели, как бешеную собаку. Вот только не получилось. Ошибочка вышла, недооценили они парня, — тут он замолк и принялся жевать огурец.

Я ел бутерброд с ветчиной, чуть не поперхнулся, услышав историю. Мне сразу всё стало понятно: наша встреча — неслучайна. Я не знал, кто предо мной, зато он прекрасно знал, кто я.

— И что дальше? — спросил я.

— Дальше?

— Каков конец истории?

— У истории пока нет конца, но что-то мне подсказывает, что достопочтенное семейство однажды поплатится за свою ошибку. Или нет? Да ты ешь, чего рот раскрыл? — добавил Святослав, увидев моё замешательство. — Проголодался, поди. Денёк-то был непростой. Фёдор Ярославович, кстати, погиб в недавней битве. Это так, к слову.

— Откуда вы знаете, кто я? — спросил я, спешно проглотив недожёванную пищу. — Вы здесь не случайно.

— А ты чего выкаешь-то? Ты же боярский отпрыск, знатный человек, а простолюдину выкаешь, — попутчик снова улыбнулся кончиками губ.

— Ты из полиции? Кто ты? — спросил я прямо.

Святослав рассмеялся:

— Я похож на полицейского? Нет, я не из полиции. Сам не люблю этих ребят. Особенно тех, которые на четвёртое отделение работают. Нет у нас с ними дружбы. Кто я? Свободный человек. Не более. Интересно просто стало поболтать о жизни с представителем боярского рода. Вот и всё.

— Ты проделал эти фокусы, чтобы о жизни поболтать? — скривился я скептически.

— Так ведь нечасто удаётся побеседовать со знатным отпрыском, — Святослав отрезал себе хлеб и ветчину, — да ещё наделённого такими способностями.

— Что ты ещё обо мне знаешь? Ты как-то связан с тем, что произошло на дороге? Ты не просто поболтать пришёл. Объясни, что тут творится? Тайная полиция, мертвецы… Я не понимаю.

— Ты жаждешь знаний. Это похвально. Ищешь отчаянно, но ничего не находишь, только новые загадки. Верно? Я угадал? Ну конечно же! Иначе, зачем ты поехал в такую даль? Места у нас глухие, богатому юноше вроде тебя делать тут нечего. Но ты всё равно отправился искать какой-то адрес, по которому, возможно, уже давно никто не живёт. Уцепился за жалкую ниточку в надежде распутать клубок.

— Верно, мне нужна информация, и ты расскажешь, всё что знаешь. Раз уж сам ко мне пришёл.

— Разумеется! Путь долгий, поболтать время будет. Тебе многое предстоит узнать. Очень многое. Не все боярские роды в курсе того, что творится у них за спиной. А на то, что творится перед глазами, люди привыкли не обращать внимания. Смотрят на это, как на должное. И боятся. Многие боятся. Знания могут навлечь беду. Но ты и сам кое-что понял в этой жизни. Знаешь ведь, что помимо четырёх стихийных школ существует ещё множество других?

— Знаю. И что? Это — великая тайна?

— Вообще-то, кому попало, знать об этом не полагается, — Святослав нахмурился. — Большинство живёт в неведении, а кто знает — молчит. Так сложилось: повезло родиться в семье стихийников — тебе все дороги открыты. Родился со способностями среди простолюдинов — у тебя два пути: на виселицу или прозябать в безызвестности и нищете. По понятным причинам большинство выбирает второе. Когда-то давно знатные господа из стихийных школ собрались и решили, что простолюдинам незачем владеть чарами, ибо занятие это позволительно только высокородным: они родились, чтобы царствовать, а простой человек — чтобы трудиться. Но это ты и так знаешь, а знаешь ли ты, что когда-то на земле русской иначе всё было? Каждый мог свободно практиковать свою технику. Было множество разных школ, и ни одна не находилась под запретом. И каждый, кто достиг больших высот в своём искусстве, мог стать великим воином. Но потом власть узурпировали стихийники, и всё изменилось. Начались кровавые войны, носителей иных чар истребляли, а те, кого не истребили, бежали, попрятались по глухим лесам. А пришедшие к власти пара десятков семейств и их потомки, которых расплодилось мерено-немерено, до сих пор всем владеют. Такие дала.

— И ты — из тех, кто хочет вернуть прежние порядки? — догадался я. — И вас — целая организация? Значит, это с вами был связан мой отец? Он писал об этом, о каких-то загадочных людях, с которыми общался. Это вы запудрили ему мозги.

— Он знал, почему ты должен появиться на свет. Знал, что тебя ждёт великая судьба. И однажды ты тоже об этом узнаешь.

— Предпочёл бы поскорее. Что твоей организации от меня нужно?

— Посмотреть на тебя для начала. Убедиться, что ты тот, кем должен быть, и что ты выполнишь предназначение. И, знаешь, я всё больше укрепляюсь в мысли, что выбор наш верен.

— А можно конкретнее? Что ещё за предназначение? Служить вашим интересам? Спасибо, конечно, за оказанное доверие, но я сомневаюсь, что мне с вами по пути. И хватит юлить. Раз уж ты вышел на меня, так уж будь добр, говори начистоту. Мне нужна информация. Мой отец обладал силой, так? Он состоял в вашей организации, и его надоумили зачать ребёнка с дамой из знатного рода. Верно? Этим же вы занимались? Специально выводили человека, который будет владеть энергетической техникой и плясать под вашу дудку?

— Молодец, сообразительный парень, — оскалился Святослав. — Смотрю, времени даром не терял. Ты уже сам многое узнал. Неужели мне остальное придётся тебе разжёвывать? В одном ты неправ: я не хочу, чтобы ты плясал под нашу дудку, я хочу, чтобы ты сам осознал свою задачу в этом мире. Тут ведь дело такое: ежели собственным умом не дошёл, никто тебя и не вразумит. Но ты на верном пути, Михаил. Я, признаться, ожидал худшего. В боярских семьях юноши и девушки воспитываются с чувством глубокого презрения к простому народу, а все прочие техники, кроме стихийных, они воспринимают, как дело нечистое и греховное. Я боялся, что и ты думаешь так же. Но вижу в тебе иной образ мыслей. Скоро ты поймёшь, что вот это всё, — Святослав обвёл рукой вокруг, — не должно так оставаться. Следует исправить ошибки прошлого.

— Так вы хотите… — я догадывался, о чём идёт речь.

— Нет, это не мы хотим, — замотал головой Святослав. — Это неизбежный ход вещей. Всё возвращается на круги своя. Этот мир, построенный четырьмя стихийными школами, трещит по швам. Война — предвестник перемен. Четыре стихийные школы уже столетия вели к этому. Не надо противиться переменам.

— Меня гораздо больше интересует моя сила. Ты знаешь что-то об энергетической технике? Мне нужна информация. И ты обо всём расскажешь, — я строго посмотрел на собеседника, а он лишь заулыбался:

— Само собой. Всё расскажу. Но утром. Утомился я от нашей болтовни, — Святослав зевнул, — мозги туго соображают. Не молодой, поди. Так что придётся тебе самую малость потерпеть. А путь долгий, время есть.

Было понятно, что уговаривать попутчика бесполезно, и я решил подождать до утра. Мне так не терпелось поскорее узнать, что собирается рассказать Святослав, что я часа два ворочался без сна. Думал — не усну, хоть и ужасно устал за сегодня. Это была настоящая пытка. И всё же под мерный стук колёс я забылся сном, а когда проснулся, уже рассвело.

Я продрал глаза, поднялся. Место напротив пустело. Ни Святослава, ни вещей — ничего. На столе — клочок бумаги. Я схватил его.

«Путь ещё долгий», — гласила надпись.

Вот же старый чёрт! Провёл меня, как ребёнка. Так ничего ведь и не рассказал, что мне было нужно. И эта проклятая записка… Выходит, я не готов, по его мнению? На загадки и недомолвки у меня начиналась аллергия.

На всякий случай уточнил у проводника, куда делся мой попутчик. Тот подтвердил, что пожилой господин из моего купе действительно сошёл ночью на мелкой станции. Я ещё раз выругался про себя на старика. Это ж надо: так обломать!

Зато теперь я точно знал, что тайное общество — не плод больного воображения свихнувшегося от одиночества денщика. Существовал какой-то заговор, о котором я имел весьма смутное представление, и над раскрытием которого, видимо, работало четвёртое отделение. Поэтому-то я и оказался у них под прицелом. Вляпался, одним словом, сам того не желая. А ещё я узнал, что не только тайная полиция за мной следит. Мне без моего ведома была уготована некая важная роль в тёмных делах, которые замышляло это загадочное общество.

Вот только я не желал в это ввязываться. Я не хотел плясать под чью-то дудку и служить чьим-то интересам, которые расходились с моими. Проблем у меня и без того хватало. Мало убийц, так теперь ещё вышел конфликт с тайной полицией. Двое сотрудников мертвы, и не исключено, что всех собак повесят на меня.

Когда проезжали Среднеуральск — большой промышленный город — по вагонам прошлась военная полиция. Я даже приготовился отбиваться, если что-то пойдёт не так, но ничего дурного не случилось. Проверили моё удостоверение на имя Михаила Петрова, и отправились дальше. Подобные рейды, а так же постоянные задержки поездов — были лишь отголосками войны, разгоревшейся за тысячу вёрст отсюда. Ходили слухи, что даже комендантский час скоро введут. В прифронтовых городах уже ввели.

На перроне я купил свежий номер газеты, обеспечив себе занятие на следующие два-три часа пути.

О войне писали немного, но сводки с фронта печатались ежедневно. Внимание всей страны в это непростое время было приковано к боевым действиям на территории Литовского царства. И меня тоже ужасно интересовало, что там происходит.

А события разворачивались пока не лучшим для нас образом. В великой битве, которая произошла в начале месяца, кланы Российской Империи потерпели поражение. С обеих сторон погибло много знатных воинов. Ходили слухи, что на стороне Священной Римской Империи выступили бойцы с необычными способностями, отличными от стихийных техник, но подробности никто не знал. Однако, как и предполагалось, противостояние на этом не закончилось. Мирные переговоры, которые начались после битвы, зашли в тупик. В ход были пущены иные аргументы — техника и солдаты.

Два дня назад враг начал наступление одновременно по двум направлениям: на Минск и на Херсон, и сейчас, пока я занимался своими делами, на фронте шли ожесточённые сражения. Газета сообщала, что наша сторона одерживает верх, и враг несёт большие потери.

Наш род тоже потерял людей, как и все остальные. В битве погибло три витязя, ещё трое (в том числе, воевода Аристарх Петрович) получили ранение и сейчас находились на лечении. Для Птахиных-Свириных, которые отправили на войну всего одиннадцать сильных, потери были большие.

До Оханска я добрался рано утром. Город встретил меня первыми заморозками и лёгким снежком, что уже успел запорошить дороги, дворы и крыши домов.

На стоянке рядом с вокзалом я нашёл свою машину, которую оставил тут перед отъездом. Теперь я катался на новеньком паромобиле выпуска «Владимирского завода паровой техники». Модель новая, на жидком топливе. Под угловатым узким капотом прятался котёл низкого давления, способный развивать мощность в сто пятьдесят лошадиных сил. Для легкового паромобиля это считалось очень неплохо. Как и у всех машин представительского класса, снаружи было много хромированных деталей, а в салоне преобладала натуральная кожа.

В тёплую погоду котёл разогревался за две-три минуты, в холодную же, да ещё после длительного простоя — гораздо дольше. Я нажал кнопку впрыска, потом ещё одной кнопкой развёл огонь и принялся ждать, наблюдая за датчиком температуры и давления. И вдруг на противоположной стороне дороги, рядом с вокзалом, я увидел высокую стройную девушку. Она была одета в бежевое пальто поверх платья и сапожки. На голове — шляпа, лицо скрыто под чёрной вуалью. Что-то знакомое почудилось мне в её облике. Она как будто наблюдала за машинами на стоянке, а потом направилась ко мне.

И тут я узнал её, даже не видя лица. Это была Катрин.

Она подошла и молча, не спрашивая разрешения, села рядом на пассажирское сиденье. Над её левой бровью красовался шрам от осколка.

— Здравствуй, — сказала Катрин, — давно не виделись.

Глава 3

Я находился в замешательстве. Появление Катрин было в высшей степени неожиданным, и я даже не знал, как на это реагировать. Конечно, я порадовался тому, что с ней всё в порядке, но в свете последних событий возвращение её в Оханск выглядело весьма подозрительным.

— Зачем ты здесь? — спросил я сухо.

Катрин посмотрела на меня с какой-то грустью во взгляде и потупилась:

— Думала, ты будешь рад меня увидеть. Говорят: ты и Таня спасли мне жизнь. Спасибо за всё, что сделал для меня.

— Я действительно рад, что ты выздоровела, — я старался не показать эмоций. — Без сомнения, у Птахиных хорошие врачи, но повторяю вопрос: зачем ты здесь? Поблагодарить приехала?

— Ты же знаешь, я поклялась тебя защищать.

— И доносить на меня. Знаю. Не надо мне вешать лапшу на уши. Ты с момента нашего знакомства занималась только тем, что шпионила за мной. Или после того, как я покинул дом Барятинских, твоя миссия изменилась? Неужели, Дмитрий Филиппович думает, что я — совсем дурачок и ни о чём не догадаюсь? И он снова прислал тебя сюда? Нет уж, достаточно. Держись подальше от меня и от бывшей младшей ветви. А если я узнаю, что ты что-то замышляешь… В общем, езжай обратно и скажи, что тебя рассекретили. Так будет лучше для нас обоих.

— Но я не доносила на тебя! — воскликнула Катрин, сделав большие глаза. — Ты ошибаешься!

— Да? Интересно, а как же получалось, что Птахины были в курсе всех моих дел? Почему Дмитрий с такой охотой отпустил тебя со мной в Оханск? Когда тебя увезли, он ко мне новую служанку приставил с теми же целями. А теперь опять тебя прислали шпионить? Или может быть, Дмитрий желает убить меня, и выкрасть свою дочь? Для этого ты здесь?

— Подожди, не спеши с выводами, — остановила меня Катрин. — Ты ошибаешься, уверяю. Всё совсем не так. Ты правильно догадался: Дмитрий Филиппович желал, чтобы я ставила его в известность обо всех твоих действиях. Но я почти ничего не говорила ему. Я не сказала, что ты поехал в Москву, иначе он не позволил бы тебе этого. Я ни словом не проболталась ни о дневниках, ни о письме, ни о других твоих личных делах.

— Но почему я тебе должен верить? Откуда я знаю, что ты говоришь правду? И как глава рода отпустил тебя сюда после всего, что произошло?

— Я не служу больше Птахиным, — Катрин помрачнела, будто вопрос мой навеял тяжёлые воспоминания.

— Да неужели? Человек, который готов без рассуждений подохнуть ради своего рода, говорит, что больше не служит роду? Такое может быть? Не сходится тут что-то…

Катрин поджала губы. Я видел, что мои слова уязвляют её.

— Веришь или нет, это так, — тихо произнесла дружинница. — Когда я вышла из комы и узнала, что произошло, я бежала. Я стала клятвопреступницей, — последние слова дались ей через силу.

— Хм, и зачем тебе это?

— Я поклялась твоей матушке. Если ты станешь главой нового рода, я буду служить тебе. Ты победил в схватке витязя шестой ступени. Скоро твои силы станут ещё больше, ты вызовешь на бой витязя седьмой ступени, повергнешь его и получишь право основать новый род, который превзойдёт все остальные! Я поняла, что это время близко, — во взоре Катрин загорелся уже знакомый мне фанатичный огонёк.

— А тебе-то какое до этого дело? — пожал я плечами.

— Я хочу стать первой, кто поступит на службу к новому роду. Понимаешь, что это значит?

— Не особо, — с сарказмом усмехнулся я. Разглагольствования Катрин пока что выглядели в моих глазах полной глупостью. Ну или очередной уловкой, чтобы втереться ко мне в доверие по приказу Дмитрия Филипповича.

— Именно! Для тебя это пустые слова, — с жаром произнесла Катрин. — А для меня — нет. Никогда такого не было. Почти тысячу лет не появлялось новых родов и новых школ. Многие захотят тебе служить. Но я стану первой. Твоя матушка так говорила. И это огромная честь, которой мало кто удостаивается при жизни. Не отказывай мне в этом, прошу.

Мне казалось, что Катрин говорит искренне, но как я мог проверить её слова? Вдруг очередная уловка?

— Да-а, — протянул я, — кажется, я ещё многого не понимаю в этой жизни. И самое главное, не понимаю: можно ли тебе доверять. Так что извини, — развёл я руками. — Пока не могу принять тебя на службу. Нужно всё осмыслить.

— Понимаю, что тебе сложно поверить. Но я докажу, что помыслы мои — чисты. Всё, что угодно, сделаю.

— Живёшь-то где? — перевёл я тему.

— Снимаю комнатку на правом берегу. Там дешевле всего.

— А занимаешься чем?

— Кухаркой в харчевне работаю.

Катрин сказала мне адрес работы и своего съёмного жилья.

— И что дальше намерена делать? — спросил я.

— Буду ждать, когда ты возьмёшь меня на службу. А пока нужны новые документы, новые фамилия и личность. Птахины будут меня разыскивать. Сейчас их внимание поглощено войной, но придёт время, когда они попытаются найти меня и казнить, потом они захотят устранить тебя, истребить младшую ветвь и вызволить Елизавету. Не знаю, как скоро это произойдёт, но Дмитрий настроен решительно. Он вынес тебе смертный приговор.

— Кто бы сомневался. Ну пускай попробует. На какой он ступени?

— Пятой. Но не стоит недооценивать его людей.

— Понятно, — кивнул я. — Подумаю, что можно сделать. А сейчас мне надо ехать. Рад был поболтать.

Катрин попрощалась и вышла. Котёл моего паромобился уже разогрелся, так что я мог спокойно отправляться в поместье.

На душе кошки скреблись. Катрин была для меня не чужим человеком, долгое время считал её другом и даже немного больше. И когда я догадался, что она доносит, воспринял это, как предательство, хотя никаким предательством это не было: дружинница поклялась роду служить и старательно делала это. И всё же, понимание этого далось мне непросто.

С тех пор, как Катрин увезли из Оханска, я не получал о ней вестей, не знал, жива ли она, пришла ли в себя, и придёт ли когда-нибудь. И я смирился с утратой. Понимал: даже если Катрин останется жива и выздоровеет, мы теперь по разные стороны баррикады. А тут вдруг она является и говорит, что порвала с родом, которому служила с рождения, и это она сделала, якобы, ради меня. Точнее, ради идеи, что вбила себе в голову. Мне хотелось ей верить. Очень хотелось. Но разум подсказывал, что слова эти могут быть полнейшей туфтой, которую дружинницу заставили наплести, чтобы втереться ко мне в доверие. И я не знал, как проверить их правдивость. А довериться просто так… Нет уж! На кону сейчас стоит слишком многое.

Но вот слова о том, что скоро я смогу бросить вызов витязю седьмой ступени, прочно засели в моей голове. Недалёк, значит, тот день, когда я обрету полную независимость и узаконю мои способности. Вот только действительно ли момент истины так близок, как утверждала Катрин, и как понять, когда сил станет достаточно для столь серьёзной схватки? У меня уже был на примете тот, с кем я хотел сразиться: мой дед, боярин Ярослав Барятинский, который выгнал меня из дома и намеревался убить. Кажется, самая подходящая кандидатура. Но если я брошу вызов слишком рано, меня по стенке размажут. Вот и думай…

В поместье до сих пор шёл ремонт. Слишком большие разрушения причинила вражеская артиллерия. Только половина особняка была восстановлена. Если не считать десятка младших дружинников, нёсших круглосуточный караул, и нескольких слуг, в особняке остались Ольга Павловна, её пожилая свекровь, Григорий, обе дочери, два младших сына, которых после начала конфликта с Птахиными, привезли в поместье, и Елизавета.

Я теперь тоже обитал в особняке вместе со своим оруженосцем Пашей — отроком, что был на два года младше меня. Его приставила ко Ольга Павловна, ибо по статусу мне полагалось. В моём распоряжении находились две комнаты на первом этаже: спальня и смежный с ней проходной кабинет, в котором ночевал мой оруженосец. Я хотел поселиться на отдельной квартире, но Ольга Павловна боялась, что Птахины захотят напасть на особняк, и уговорила меня остаться.

Загнав машину в гараж, я пошёл в дом. Как раз успел к завтраку. Оказалось, что вчера в поместье вернулся воевода Аристарх Петрович. Сейчас он присутствовал за столом. Помимо него пришли два гостя: Сергей Геннадьевич — высокий мужчина с бакенбардами, и Александр Павлович — добродушного вида толстяк, брат Ольги. Сергей Геннадьевич имел отдельный особняк в поместье, Александр Павлович проживал в городе. А вот главы рода не наблюдалось. По словам Ольги Павловны, Григорию нездоровилось.

За завтраком редко вели серьёзные беседы. Вот и сейчас царила лёгкая непринуждённая болтовня, даже о войне почти не говорили. А когда поели, всё семейство, за исключением молодёжи и пожилой боярыни, переместилось в малую гостиную. Меня тоже позвали. Вскоре к нам присоединился Прокопий Иванович, которого за завтраком не было.

— Так что случилось с наследником? — спросил Аристарх Петрович, когда мы расселись в креслах и на диванах. — Никак, перепил вчера?

— Опять, — вздохнула Ольга Павловна. — Беда с ним, воистину беда! Как из лечебницы вышел, так не просыхает. Гуляет. По кабакам шляется с какой-то богемой местной, простолюдинами, — Ольга Павловна поморщилась. — Ну а ты-то как сам? Оправился после ранения?

— Оправился с божьей помощью, да стараниями врачевателей. Копьё в живот попало. Чуть не помер.

— Мы слышали, что битва была жестокая, — сказал густым размеренным басом Сергей Геннадьевич. — Много добрых воинов полегло на поле брани. Вначале битва с Барятинскими, теперь — эта. Так скоро и род наш изведётся.

— Такими темпами все роды изведутся, — согласился Аристарх Петрович. — Война продолжается, император требует ещё людей.

— Ну раз требует, значит наша очередь ехать, — произнёс, улыбаясь, Александр Павлович. Он часто улыбался. — Постоим за честь государя. Слухи интересные ходят, даже в газетах пишут, что у Фридриха сражались воины с необычными способностями. Ничего не слышали, Аристарх Петрович? А то тут сидим, и любопытство нас снедает, что да как? Или, может, своими глазами видели?

— Не видел, — помотал головой воевода. — Да и где ж всё увидишь, коль столько народу? Тысячи собрались! Величайшее то было сражение, которое в веках запомнят. Но поговаривают, будто воины эти владели энергетической техникой, как Михаил наш, — он кивнул на меня. — И много народу они побили.

— Насколько мне известно, в мире подобных уникумов лишь двое, — вставил Прокопий Иванович. — В большинстве случаев, энергетическая техника весьма слаба.

— Подождите, вы мне этого не говорили, — влез я в разговор. — Разве есть другие такие же, как я?

— Есть, Миша. Мне про двоих известно. Один где-то в Европе, другой проживает в колониях в Америке. Но чем чёрт не шутит, может, у Фридриха и правда целая армия энергетиков. Откуда нам знать?

— В общем, надо собрать воинов, — вернулся к теме Аристарх Петрович. — Мы должны выставить пятерых витязей, а вместе с ними двадцать человек младшей дружины и наёмников полсотни. Такое нам дал повеление император.

— Нет у нас стольких, — возразила Ольга Павловна. — Как же мы снарядим армию, когда на ремонт, да на восстановление промышленности все деньги уходят? А кто у нас останется, если всю младшую дружину послать на войну? Кто нас защищать будет?

— От кого защищать-то? — спросил Аристарх Петрович. — От Птахиных? Так им самим непросто.

— И всё же мы не можем так рисковать. Из старших членов надо кого-то оставить.

— И кого же?

— Я останусь, Михаил, Прокопий Иванович. А вот Григория, думаю, следует отправить на фронт.

— Он не согласится, — уверенно заявил воевода. — Может, Михаила лучше? Если у противника есть энергетики, значит и нам нужны. Так ведь? Что скажешь, Михаил? Готов послужить?

Я хотел ответить, что готов, но Ольга Павловна не дала и рта раскрыть.

— Ну что ты говоришь! Нам же защита нужна! Без Михаила мы, как без рук. Григорий поедет. Я его уговорю. Предоставь это мне. В конце концов, глава рода должен пример показывать.

— Дело твоё, — кивнул Аристарх Петрович. — Поступай, как считаешь правильным. Признаться, мысли приходят, что скоро нам всем придётся на войну ехать, и стар, и млад.

— Неужели всё так плохо? — пробасил Сергей Геннадьевич. — Разве императоры не собираются заключать мир?

— Да какой мир! Оба разошлись не на шутку, не остановить.

— Ишь, развоевались! — снова заулыбался брат Ольги, но на этот раз печаль сквозила в его взгляде. — Ну что им неймётся? Зима же близко. Кто ж зимой воюет? Солдат на квартиры надо отправлять.

— Эта война не такая, как раньше, — сказал воевода. — Я видел, что на фронте делается. Окопы сплошные, колючая проволока. И всё роют, роют… Броненосцы на позиции выводят, другую технику. А народу не счесть. И все — солдатики простые, кое-как обученные. Со всей России согнали. И все в грязи тонут. Мы под Бобруйском встали лагерем, а линия фронта в двадцати вёрстах от нас. Пришлось повидать всякого. И это только начало.

Когда все разошлись, Ольга Павловна попросила меня остаться. Остался и Прокопий Иванович. Он достал из бара графин с коньяком и налил себе стопку. Боярыня расспросила о дороге, но скорее в качестве жеста вежливости, нежели из интереса. Я ещё до поездки дал понять, что у меня есть дела, в которые другим совать нос не обязательно, и Ольга, кажется, приняла этот факт, так что любопытничать не стала.

— Знаешь, Миша, дело есть, — заговорил Прокопий Иванович после расспросов Ольги. — Не осталось у тебя родни, кто бы позаботился о твоём будущем. Значит, эта ответственность ложится на наши плечи. Так вот, возраст у тебя уже подходящий. Ещё года три-четыре — и можно жениться. А дело это серьёзное, заранее надо планировать, подобрать невесту достойную, да чтоб выгоду не упустить. Это же, знаешь, опыт нужен, понимание.

— Я считаю, мне рано задумываться над такими вопросами, — ответил я, поняв, к чему клонит старый артефактор.

Отпрыски благородных семей обычно женились после двадцати пяти лет, а точнее сказать, после окончания учёбы и вступления в какую-либо должность, но сватали кланы своих детей рано: юношам разрешалось венчаться после пятнадцати лет, девушкам — после тринадцати. На практике же церемонию могли устроить ещё раньше (ну или позже — как род решит). И похоже, Птахины-Свирины намеревались как можно скорее связать меня с собой тесными семейными узами. Вот только мне такой вариант не походил.

— А мне думается, самое время, — пожала плечами Ольга Павловна. — Как раз в семнадцать-восемнадцать лет этот вопрос хорошо бы закрыть. Зачем в долгий ящик-то откладывать? Мы теперь — твоя родня, хоть и непрямая, наш долг позаботиться о тебе.

«Ох, млять, заботливые какие! — усмехнулся я про себя. — Нет уж, спасибо, сам как-нибудь разберусь».

— И всё же сейчас не самое лучшее время, — настойчивее проговорил я. — Идёт большая война. Кто знает, что может произойти? Стоит ли говорить о сватовстве? Может, подождём более спокойных времён?

— Войны никогда не заканчиваются, — сказал Прокопий Иванович. — А жизнь должна продолжаться назло всем войнам…

Артефактор хотел продолжить, но Ольга Павловна вдруг перебила его:

— Хорошо, Михаил, пусть так. Действительно, такое дело нельзя решать с наскока. Поэтому торопить не будем, обдумай всё хорошенько. Мы готовы вернуться к обсуждению этого вопроса в любое время.

***

— Говорю же, поторопились вы шибко, Прокопий Иванович, — упрекнула артефактора Ольга Павловна, когда Михаил покинул комнату. — Мальчик ещё не готов. Он не привык к нам, не проникся доверием.

Прокопий Иванович сидел, развалившись в кресле со стаканом коньяка:

— Чем скорее, тем лучше. Молва расходится быстро. Вдруг кто захочет переманить его к себе? Дело это, я скажу, скользкое. Нельзя упускать такой шанс. Если его дети окажутся столь же сильными, как и он сам, род наш достигнет небывалых высот. Но этого не будет, если Михаил перебежит к другим.

— И всё же, рано мы затеяли этот разговор. Как бы, наоборот, не спугнуть. Тогда нас даже защитить никто не сможет. А потомство меня тоже волнует. Какими чарами будут обладать его дети? Вы уверены, что они наследуют силу от отца?

Прокопий Иванович поставил стакан на стол:

— К сожалению, нельзя ничего гарантировать. Слишком необычны эти чары, и слишком мало нам о них известно. Остаётся только экспериментировать, собирать данные. Я работаю над этим, но информация подобного рода сокрыта и очень хорошо охраняется. Мы — на непроторенной дороге.

— Будем верить, что она приведёт нас к величию. Но в настоящий момент у меня вызывает беспокойство служанка Михаила.

— Татьяна? А чего за неё волноваться?

— Она оказывает на мальчика дурное влияние.

— Ну и что? У многих есть любовницы, а по молодости — так и вообще, святое дело. Не обращай внимания. Мимолётные увлечения быстро проходят.

— Нет, тут что-то другое. Он странно к ней относится. Как будто… — тут Ольга Павловна остановилась, пытаясь подобрать слова. — Даже не знаю, будто она равная ему. Михаил провёл два месяца среди простолюдинов, а складывается впечатление, будто он родился и вырос в их среде. Его манеры, образ мыслей и суждения не такие, как у человека, воспитывавшегося в благородном семействе. Я видел его прежде, мельком, правда, но этого хватило, чтобы составить впечатление. Михаила будто подменили. Что это? Тлетворное влияние низшего общества? А ещё и эта Таня при нём постоянно. Избавиться бы от неё, пока казуса какого не вышло…

— И что предлагаешь?

— Война, — пожала плечами Ольга Павловна. — Медсёстры там нужны, а девчонка склонна к альтруизму. Намекнуть бы ей, что требуются добровольцы в полевые госпитали. А на войне всякое бывает. Особенно на такой, как сейчас.

Глава 4

Разговор дал мне ясно понять, что Птахины-Свирины берут меня в оборот. Какие цели они преследовали и за кого хотели сватать, пока было неясно. Я предполагал, что за кого-то из своих, чтобы крепче меня к себе привязать. В любом случае, положение непростое. Отказаться без веских причин значило проявить неуважение. Отношения подпортятся, а оно мне ни к чему. Но и скреплять себя узами брака я пока не имел намерения, и тем более не собирался строить личную жизнь по чужой указке. Пока что я решил тянуть время. Неспокойная ситуация в стране и в мире стала неплохим предлогом. Но бесконечно так продолжаться не могло, рано или поздно придётся придумать другую причину для отказа.

Я отправился во флигель, где жила Таня.

С Ольгой Павловной я долго вёл переговоры по поводу места жительства моей возлюбленной. Я хотел, чтобы Таня жила со мной в особняке, а Ольга Павловна планировала поселить её со слугами и дать какую-нибудь работу по хозяйству. Я был против этого. Считал, что Таня должна трудиться на медицинском поприще. Несмотря на утрату магических способностей, она по-прежнему была отличной медсестрой и имела талант во врачебном деле. Так что я твёрдо намеревался пристроить её в медучилище или даже институт. Женщинам в такие заведения попасть было непросто, но теперь у меня водились деньги, а когда ты можешь выписать чек на круглую сумму, любые двери открываются гораздо легче.

Однако Ольга Павловна заявила, что если девушка не будет работать в поместье, пусть живёт в городе. Но учитывая, сколько недоброжелателей за мной охотилось, мне было спокойнее держать Таню под боком, так что я упёрся и ни в какую не хотел уступать.

В итоге, после долгого спора сошлись на том, что Таня будет жить во флигеле и помогать семейному врачевателю. Это решение устроило и нас с Ольгой Павловной, и Таню. Всё-таки, какая-никакая медицинская практика. В некоторой степени я был даже рад, что девушка не будет жить в особняке: она наверняка чувствовала бы себя некомфортно в окружении знатных особ, смотрящих на неё, как на мусор под ногами. Во флигеле, среди слуг равного статуса, всяко лучше.

Когда я пришёл, Таня прибиралась в своей комнатушке. Ей нравилось наводить порядок. Я уже давно заметил, что в любом помещении после того, как Таня прикладывала к нему руку, становилось чище и уютнее. И это была ещё одна её сверхспособность.

Таня обрадовалась моему приезду. Она отложила дела и принялась расспрашивать меня о поездке. Она была в курсе моих дел, так что я рассказал всё, как есть. Не упомянул лишь о появлении Катрин в городе.

— Какой кошмар! — ужаснулась Таня после того, как я закончил рассказ. — Эти люди были мертвы? И они ходили? Я бы со страха умерла. А зачем ты нужен четвёртому отделению? Они хотят тебя арестовать?

— Если бы я знал. Может быть, и нет. Наверное, я им тоже понадобился для каких-то своих целей. Столько народу, и все от меня что-то хотят. От поклонников прям отбоя нет.

Таня хмыкнула:

— Да уж. Если бы тебя ещё половина этих людей не хотела бы убить, было бы совсем прекрасно. А я теперь даже помочь ничем не могу, — она внезапно помрачнела. — Не понимаю, как так произошло? Что с моими способностями?

— Я тебе сто раз уже говорил, что я тебя не за способности люблю. Это, во-первых. А во-вторых, ты обращалась с этим вопросом к врачевателям?

— Они ничего не скажут. Я не из их числа. Даже разговаривать не станут.

— А если я спрошу?

— И тебе не скажут. Они охраняют свои тайны от посторонних, даже от боярских родов. Знаешь же, как всё устроено.

— Точно. При такой-то монополии на услуги это не удивительно. Мне тут Яков обещал достать кое-какую литературу, я спрошу у него, может, он и в этой теме найдёт источники. В общем, не падай духом. Ты в любом случае будешь хорошим врачом, а насчёт способностей я почему-то уверен, что они не могут исчезнуть навсегда. Может быть, твой организм перестраховался, заблокировал некоторые энергетические потоки, может быть, что-то ещё. Мы обязательно узнаем: целебные чары — не такая редкая вещь, как мои.

— Мне скоро надо бежать, — сказала Таня. — Придёшь вечером?

Я обещал, что приду. Мы тепло попрощались, и я отправился по своим делам.

А дел хватало. Особенно на предприятии, которым я теперь формально руководил. С тех пор, как меня назначили управляющим резинового завода, я часть времени проводил в конторе, пытаясь вникнуть в суть процесса. Правда, никто от меня этого не требовал. Я вообще не понимал, зачем нужен на этом посту, ибо человек, способный рулить предприятием, в наличии имелся.

Мой первый заместитель, Семён Валерьевич, сидел на своём посту уже почти десять лет. Сам он являлся младшим дружинником, причём потомственным, но военным делом не занимался: более двадцати лет он служил в административной сфере.

Фактически заводом руководил он, а я был так, с боку припёку. Назначили, чтобы я на денежном довольстве сидел. Впрочем, не исключено, что в будущем род ожидал от меня более активных действий на данном поприще, но пока скорее имела место дань традиции: управляющим на предприятии должен быть старший дружинник, член рода. Младших дружинников на такую должность не ставили. Птаихины-Свирины сейчас испытывали большой дефицит людских ресурсов: многие уехали на войну. А кто не уехал, отправятся в ближайшее время. Так что я внезапно оказался для них очень нужным человеком.

По приезде на завод я попросил Семёна Валерьевича отчитаться за последние дни. Исходя из его слов, за время моего отсутствия почти ничего не поменялось. Предприятие работало в полную силу. Правда, как оказалось, устарела часть оборудования, и мы не справлялись с нарастающим потоком заказов. Нужно было менять станки. Поставки сырья тоже шли с перебоями из-за перегруза железных дорог. А заказчики требовали соблюдения сроков. Заказчики у нас были серьёзные: государственные компании и армия. Мы производили галоши, автомобильные шины, накладки для гусениц и много всякой всячины, необходимой на фронте.

Но была и ещё одна проблема: в последнее время рабочие начали активно выражать недовольство. Из-за войны цены на хлеб, зерно и прочие продукты питания взлетели до небес. А жалования платили прежние. Так было не только у нас — многие предприятия столкнулись с подобной проблемой. Лишь на государственных заводах увеличивали жалование. Но государство могло это себе позволить, мы — нет. Потому что дорожало не только продовольствие, но и сырьё. Нефть, например. Мы её закупали у Воротынских, которые держали в этом регионе несколько крупных скважин. Так вот, с началом войны они взвинтили цены в полтора раза. Впрочем, как и остальные. Все пытались извлечь выгоду, и наш род не стал исключением: деньги нам сейчас были нужны как никогда прежде. Мало того, что надо восстанавливать поместье и возмещать убытки, понесённые из-за конфликта с Барятинскими, так ещё и император требует снаряжать войско. Кроме того род находился фактически в состоянии войны с двумя могущественными кланами и должен был думать о собственной защите. В общем, выживали, как могли.

И разумеется, вся тяжесть разборок знатных семейств легла на плечи простых людей. И начались недовольства. Даже полицию пришлось вызывать (это случилось в моё отсутствие), дабы усмирить вышедших на стачку рабочих. Закончилось тем, что схватили троих активистов, ещё десятерых отдали в солдаты.

Семён Валерьевич рассказывал мне всё это, сидя в моём кабинете, в кресле за чайным столиком. Я расположился напротив. Семён Валерьевич был человеком небольшого роста, степенным и деловым. Лысина, пенсне, серьёзное выражение лица и золотая цепочка от часов, пристёгнутая к пуговице сюртука придавали заместителю особенно солидный вид.

— Это не у нас одних такая беда, на всех предприятиях в городе рабочие недовольны, — посетовал заместитель. — Надо бы ввести дружину и приструнить смутьянов. Вот только людей у нас почти нет. Старшие-то войной заняты. А чего народ боится больше всего? Правильно, ваших чар. Полицию-то вообще ни во что не ставят. Если вы, допустим, явитесь перед бунтарями и показательно расправитесь над двумя-тремя зачинщиками, остальные тут же присмиреют.

— Убить, в смысле? — я нахмурился. — Просто придти и убить ни в чём неповинных людей? И это нормально, вы считаете?

— А как же иначе-то? — воскликнул Семён Валерьевич с видом, словно я усомнился в чём-то совершенно очевидном. — Надо же их как-то заставить бояться, напомнить, кто хозяин? Иначе это Бог весть к чему может привести. Они же, если перестанут боятся, так и вообще взбунтуются. Никакой управы на них не найдёшь. Завод остановится, а нам никак нельзя этого допустить. Никак, понимаете? Планы сорвутся, государь недоволен будет. Глядишь, и заказы растеряем. И так сроки поджимают. Всё впритык.

— Нет, это уж слишком, — помотал я головой. — Никого я убивать не стану. Они же правы, по сути. Продукты дорожают. Надо же на что-то жить? Может, просто увеличить жалование?

— Откуда средства-то взять? — развёл руками заместитель. — Ольга Павловна требует увеличить прибыль. Не мне вам объяснять, какая ситуация у семьи. Последние два месяца — сплошные убытки. Только ремонт особняка сколько денег скушал! А теперь ещё и война эта проклятущая.

— А если наше жалование урезать? — спросил я. — Вот вы сколько получаете?

— Ровно девятьсот шестьдесят пять рублей.

— Ну вот. А у меня жалование почти две тысячи, хотя я сижу тут и ни хрена не делаю. Мне ещё дружинные капают больше тысячи. С голода не помираю. Да и вы тоже. Всё наше руководство получает дружинные или отроческие. По сотне урезать можно, пока всё не наладится.

— Но это же… — Семён Валерьевич даже слова не сразу подобрал. — Михаил, у нас на заводе трудится более трёх тысяч рабочих. А дружинников и отроков — четыре десятка. И намного мы рабочим жалование поднимем, если у срока человек срежем по сотне? А как род на это посмотрит? Вы же хотите по нам удар нанести, по служилым людям! И ради кого? Ради того, чтобы на два рубля больше черни заплатить?

— Так вы же все клятву давали. Вы вроде как жизнь отдать готовы. А сто рублей — нет? Слишком много?

— Просто объясняю вам, как это выглядит. Нехорошо обижать служилых людей в угоду черни.

«Ну ничего себе, какие обидчивые, — поразился я в мыслях, — обидятся, видите ли, из-за ста рублей. Как будто живёте плохо».

— Короче, забирайте моё жалование и на сто рублей урежьте жалование всех младших дружинников, — сказал я. — Это приказ. А я поговорю с Ольгой Павловной, посмотрю, что можно сделать. И верните тех, кого забрали в солдаты.

Заместитель тяжело вздохнул и покачал головой:

— Вы тут главный, Михаил, я подчинюсь, но поверьте: добром это не закончится. Когда рабочие почуют нашу слабость, они нас живьём сожрут. А кто опора рода? Правильно: дружина. А вы так поступаете: отрываете от себя и этим свиньям неблагодарным даёте.

Недовольство моего заместителя было объяснимо: так тут дела не делались. На первом месте всегда стояли члены семьи, потом шли служилые люди, давшие клятву (дружина и отроки) а интересы наёмных работников находились в самом конце очереди.

Да что там говорить, решение отдать жалование мне и самому далось с трудом. Я планировал в скором времени приобрести собственный паромобиль (пока что я катался на машинах семьи), а хорошая машина, которая соответствовала моему статусу, стоила, минимум, тысяч пять. Теперь же покупку придётся отложить. Конечно, я мог обойтись и без личного транспортного средства, но вот хотелось своё, и всё тут. А ещё неплохо было бы сшить несколько комплектов одежды для приёмов и балов, и оружие хорошо бы заиметь более качественное вместо простых армейских револьверов, коими я пользовался. В общем, чем больше появлялось возможностей, тем выше становились запросы, и тем сложнее было отказаться от них. Поживи я так с годик, так и вообще удавил бы, наверное, за эти две тысячи. А пока всё-таки нашёл в себе силы пожертвовать своими финансами, хоть и понимал, что этого мало. Но как ещё решать проблему, чтобы и волки сыты, и овцы целы, я не представлял.

Стоило мне отпустить заместителя, как секретарь сообщил, что прислали письмо. Принёс посыльный на проходную. Я взломал сургуч и достал лист бумаги. «Если нужна информация, приходите завтра в полдень к бывшему стекольному заводу», — значилось в письме. И печать: инициалы «В.С. Крылов» и герб с черепом и крестом.

Собственную печать с гербом могли иметь только дворянские и боярские семьи. Отличить их было легко: дворянские гербы снабжались лентой с подписью, гласящей, что данный человек состоит на службе его императорского величества. А вот у боярских подобный элемент отсутствовал. Так что я сразу понял, что данная печать принадлежит боярину.

Бывший стекольный завод — это было как раз то заброшенное предприятие, куда я раньше ходил тренировался, и где сражался с Аркадием. Странно, конечно, что неизвестный боярин назначил мне там встречу, но я уже столько странностей повидал в этом мире, что почти не удивился. Решил, что со мной снова хочет связаться тайное общество. Возможно даже, это был мой недавний попутчик. Инициалы другие, конечно, но кто знает? Может, он назвался вымышленными именем?

В общем, весть была радостная. Наконец-то, это случится! Наконец-то мне расскажут то, что я так долго пытался разузнать.

Вечером, оставив машину на заводской стоянке, я направился к харчевне, где работала Катрин. Заведение находилось в пятнадцати минутах ходьбы, оно приютилось в переулке, в одноэтажном каменном доме.

Сегодня потеплело, и снег растаял, оставив после себя грязь и лужи на неасфальтированной дороге. Весь день накрапывал дождик, но к вечеру распогодилось. Я нашёл позицию, с которой хорошо просматривался выход, и стал ждать, расхаживая взад-вперёд, и иногда меняя место дислокации.

В голове вертелись идеи, как проверить, правду ли говорит Катрин. Это следовало выяснить во что бы то ни стало. Это важно было и лично для меня, и для рода. Перво-наперво я решил понаблюдать несколько дней: куда она ходит, что делает после работы, с кем водит знакомства. А потом уже на основании полученных данных составлять дальнейшие планы.

Прошёл час, другой, я уже устал торчать на тёмной улице. Наконец, заведение закрылось, последний посетитель покинул харчевню, а дружинница всё не показывалась.

Я уже подумал, что её сегодня нет на работе, и собрался уходить, как вдруг дверь с грохотом распахнулась и вышла девушка, в которой я сразу узнал Катрин. За ней выскочил мужчина, догнал её, схватил за руку и что-то с жаром начал объяснять. Я насторожился, инстинктивно нащупал револьвер в кобуре под пальто. Стал наблюдать, что будет дальше.

А дальше случилось следующее. Катрин пару раз дёрнула рукой, пытаясь вырваться из цепкой хватки, а потом ловко вывернулась (я даже не разглядел, как) и заломала мужчине руку, да так, что тот был вынужден опуститься на колени, взвыв от боли. Катрин что-то сказала ему, отпустила и быстро зашагала прочь. Я последовал за ней.

Она часто оглядывалась по сторонам, поэтому я держался на большом расстоянии и обходил пятна света от редких фонарей. Я был уверен, что остался незамеченным.

А примерно через десять минут Катрин свернула в подворотню какого-то дома. Я посмотрел на адрес — он оказался не тем, какой она мне сказала. Оглядевшись, зашёл в подворотню. Я расстегнул пальто, сюртук и положил руку на рукоять револьвера.

Это был обычный, ничем не примечательный дворик, тонувший во мраке, еле освещённый светом из окон. Получается, Катрин либо скрывала от меня своё настоящее место жительства, либо у неё тут какие-то дела. Что ж, придётся выяснять.

Я покинул двор, перешёл улицу и остановился под сенью деревьев. Отсюда хорошо просматривалась подворотня, а вот меня фиг два бы кто заметил в таком густом мраке.

Мимо прошла подвыпившая компания из трёх человек, те недобро на меня покосились. Я был одет в новенькое дорогое пальто, поэтому выделялся из общей массы народа, проживавшего в этом районе. К счастью, троица не стала заострять на мне внимание.

Я приготовился провести тут минимум часа два, но не прошло и десяти минут, как меня окликнул женский голос. Это была Катрин. Она появилась с совершенно другой стороны, я даже не заметил, как она подошла.

— Следишь? — дружинница добродушно улыбнулась. — Давно уже тебя увидела. Ты от харчевни шёл. Только не узнала сразу: в темноте трудно было разглядеть.

— Но как ты заметила меня? — удивился я.

— У тебя плохо получается шпионить. Впрочем, не у тебя одного.

— Что это за дом?

— Ничего. Я так следы запутываю. Во дворе есть проход. Он узкий и не виден в темноте. Я через него вышла.

— Зачем тебе это? За тобой кто-то следит?

— Похоже, что да. Третий раз уже одного типа вижу. Он-то думает, что я не замечаю. Пошли, покажу, где живу.

Мы двинулись по тёмной улице.

— И кто это может быть?

— Скорее всего, из полиции. Если бы Птахины на меня вышли, мы бы с тобой уже не разговаривали.

Мимо прополз, дымя трубой, старый угольный паромобиль. На всей улице горел только один фонарь: впереди, на перекрёстке.

— А что за хрен тебя облапать пытался? — полюбопытничал я.

— Да так, — махнул рукой Катрин. — Хозяин харчевни. Он на меня с самого начала глаз положил, ещё неделю назад, когда я только устраиваться пришла. Вот, доигрался. Правда, теперь придётся менять работу. Но это не страшно. Скоро мне новое удостоверение сделают, тогда легче будет устроиться. Ну а ты по-прежнему думаешь, что я обманываю, и пытаешься проследить за мной?

— Угадала, именно этим я и занимался, — признался я.

Мы подходили к единственному фонарю, когда нам навстречу вышла компания. Это были те трое, которых я видел несколько минут назад.

— Что, молодые люди, не заблудились? — с наглой усмешкой поинтересовался, подходя к нам, длинный мужик с изрядно подгнившими зубами. — Не местные, небось? Одеты очень уж хорошо, — он достал из кармана нож.

Мы с Катрин переглянулись. Знали бы эти бедолаги, на кого полезли.

Но вдруг я заметил, как по улице к нам направляются ещё четверо. Одеты они были хорошо: все, как один, в коротких облегающих кителях и узких брюках. Я сразу узнал в этом облачении боевую одежду дружины.

Четверо незнакомцев шли на нас, тела их покрыла чёрная матовая броня. Вот только доспехи такие я прежде не видел: все они были с ног до головы испещрены светящимися символами, похожими на руны. Холодное бледное сияние расходилось от каждого.

Увидев такую картину, незадачливые гопники тут же бросились прочь. А нас окружили четверо воинов в светящихся доспехах. В руках бойцов появилось оружие: у одного глефа, у другого — два топора, у остальных — по бердышу.

— Кто такие? — тихо спросил я у Катрин.

— Не знаю, — она нахмурилась, — прежде я не видела такой брони.

— Я тоже. Нехорошие у меня предчувствия, — я сосредоточился, приготовившись к бою. — Артефакты при тебе?

Катрин кивнула.

— Убить обоих, — скомандовал воин с глефой, и знаки на его доспехе засветились ярче прежнего.

Глава 5

У Катрин с собой оказались артефакты — и вот она уже была облачена в чёрную броню третьей ступени, а в руках держала двуручный топор. Я вошёл в «энергетическое» состояние. Четыре дружинника в латах — пустяки. Ещё два месяца назад я вряд ли бы справил, сейчас же подобная схватка проблемы не составит. Смущали лишь светящиеся символы на доспехах. Ничего хорошего они не предвещали.

Мы с Катрин встали спина к спине, приготовившись обороняться.

На меня ринулись двое. Один с бердышом, другой с двумя топориками. Я уклонился от бердыша и одновременно пробил прямой с ноги в грудь противника. Ожидал, что тот отлетит на несколько метров, как это обычно происходило, но боец только отступил на три шага. А в это время второй уже принялся наносить попеременно удары топориками. Я уклонился, отступил на шаг, снова уклонился, отбил удар, потом — второй, и лоукиком по внутренней стороне передней ноги заставил противника опуститься на колено.

Тут налетел первый боец. Я отпрянул назад. Лезвие бердыша пронеслось перед глазами. Ногой в корпус я заставил противника отшагнуть.

Поднялся воин с топорами. Я схватил его за руку. Обездвижил её. Ударил локтем в плечо и в голову. Он попытался достать меня вторым топором. Я заблокировал. Круговым движением назад двинул локтем в забрало шлема — противник упал.

Краем глаза я видел, что делает Катрин. Она тоже взяла на себе двоих. Но в отличие от меня, ей приходилось туго. Очередной удар снёс девушку с ног. В броне образовалась трещина. Боец с глефой подскочил, замахнулся…

В этот момент меня атаковал воин с бердышом. Я увернулся, перехватил его руку с оружием и сконцентрировав силу толкнул на бойца с глефой. Оба оказались на земле. Катрин перекатом вскочила на ноги. Второй с бердышом метнулся ко мне, замахнулся, но я, уклонившись, ударил с разворота ногой противника в голову. Тот упал.

Сзади на меня налетел воин с топорами. Топор угодил мне в затылок. Я развернулся, отбил предплечьями два удара. Двинул предплечьем в ключицу и коленом — в корпус.

А Катрин снова дралась, парируя удары бойца с бердышом. Боец с глефой только поднимался. Доспех дружинницы находился в плачевном состоянии: два-три попадания — и девушка окажется беззащитной.

Глефа взметнулась над ней. Я понял, что Катрин не успеет блокировать. Оттолкнул её и принял удар на себя, поставив предплечье. Хуком в голову я отправил противника с бердышом на землю и, уклонившись от глефы, прямым с ноги заставил второго отступить на шаг, и тут же в прыжке ударил локтем в макушку, припечатав бойца к земле.

Я старался толкать Катрин как можно слабее, но та всё равно отлетела метров на пять. Зато теперь она была вне досягаемости противника.

Пока девушка поднималась, я отшагнул в её направлении так, чтобы все вражеские бойцы оказались у мене перед глазами, а Катрин — за спиной. Встал в стойку. Противники тоже поднялись, готовясь ринуться на меня всей гурьбой. Броня их пострадала от моих ударов: многие знаки перестали светиться, местами виднелись трещины. Но и мои силы были на исходе: слишком долго я держался, слишком много ударов нанёс и блокировал. Я погрузился в себя, постарался отстраниться от окружающей действительности и сосредоточился на энергетических потоках. Они ещё наполняли моё тело, но уже слабели. Скоро я стану беспомощным. А мне надо победить четверых и защитить Катрин, которая тоже почти лишилась брони.

Четверо бросились в атаку. Впереди двое — с глефой и с бердышом. Я ушёл в себя, позволив телу и энергии работать на рефлексах. Дальнейшее осознавал с трудом.

Ногой отбил глефу. Она сломалась пополам. С разворота ударил голенью в голову бойцу с бердышом. Локтем отбил топор, заблокировал предплечьем второй. По диагонали снизу вверх пробил локтем в шлем. Осколки полетели во все стороны. Противник — лежит. Я с конечного положения сделал сальто с ударом ноги и припечатал последнего к земле, разрушив доспех.

На эти последние удары ушли все силы, и я оказался беспомощным и слабым. Еле стоял на ногах. Краем глаза заметил, как боец с древком от глефы ринулся на меня, но тут ему в голову ударил топор: Катрин снова вступила в бой. Вторым ударом она отправила врага в нокдаун. С разворота девушка нанесла сокрушительный удар по противнику с бердышом, но боец поставил блок. Следующий удар он отбил, а третий прилетел ему в уже не защищённую бронёй голову. Топор раскроил череп, брызнула кровь и мозги.

Остальные двое уже поднялись. Катрин хорошо сражалась, но я подозревал, что против троих нам не выстоять. И тут меня осенила гениальная мысль: да у меня же пистолет в кобуре!

Дрожащей рукой я вытащил из-под полы сюртука большой чёрный револьвер. Двое противников бросились на меня. Я выстрелил в одного. Пуля пробила его доспех, который уже дышал на ладан. Воин схватился за живот и упал. Выстрелил во второго. Его броня раскололась и исчезла. Третья пуля остановила бойца, и тот на бегу шлёпнулся в грязь, не добежав до меня двух метров.

В это время Катрин отчаянно билась с последним. Оба почти лишились брони, и теперь всё должно было решить искусство владения оружием. Они сцепились и завалились на землю. Я не мог стрелять: боялся попасть в Катрин. К счастью, ударом в живот девушка отбросила противника от себя, и я навёл на него револьвер:

— Лежать! — приказал я. — Ни с места! Кто тебя послал? Говори.

Уже не молодой мужчина смотрел то на меня, то на Катрин, которая поднялась с земли и теперь отряхивалась. Боец сел, покачал головой:

— Ничего тебе не скажу.

— Выстрелю.

— Стреляй.

Я на миг заколебался. И тогда противник вскочил, поднял с земли топор. Выстрел. Противник схватился за плечо. Ещё выстрел, кровь брызнула из шеи. Дружинник упал.

Катрин сосредоточенно осматривала лица убитых.

— Бежим! — сказал я. — Сейчас полиция приедет.

Я уже отошёл после драки, тело моё приходило в норму, появились силы. Катрин подняла шляпку, которая слетела с неё, когда она облачилась в броню, и мы помчались к ближайшему повороту, свернули на узкую улочку, забрели в тупик, пробрались через тёмные неосвещённые дворы и оказались в частном секторе. Только тогда перешли на шаг. Где-то в ночи выла полицейская сирена: стражники спешили к месту уже закончившейся драки.

— Кто это был? — спросил я. — Ты их знаешь? Видела прежде? Птахины их послали?

— Не знаю, — помотала головой Катрин. — Определённо, младшая дружина. Но я же не могу знать в лицо всех дружинников рода. Может, они вообще не из Нижнего. У Птахиных много ответвлений. Гербов тоже не нашла. И эта странная броня… Без сомнения, она очень крепкая. Крепче обычной.

— Похоже, такой эффект дали светящиеся символы. Что бы это могло быть?

— Говорю же, не сталкивалась прежде. Какие-то новые чары.

— Новые чары?

— Будто их наложили специально, чтобы воины могли противостоять твоей силе.

— Да уж, будь я один, неизвестно, чем бы дело закончилось. Значит, они за мной пришли, не за тобой. Наверное, очередные убийцы. Вот только прежде против меня посылали ребят посильнее. Последний раз напали огневик и мастер водных чар. И были они ступеней четвёртой-пятой.

— Не знаю, почем так… — Катрин задумалась на некоторое время, а потом с досадой произнесла: — Вот блин, всё платье порвалось.

Я посмотрел на неё. В темноте было плохо видно, но я всё же заметил, что и платье и пальто были разорваны в нескольких местах, и сквозь дыры открывался вид на стройные сильные ноги девушки. Вот поэтому-то использование магического доспеха в длинной одежде не рекомендовалось. Для боя дружинники обычно надевали облегающие кители.

— Артефакт разрядился, — посетовала Катрин. — Теперь он бесполезен.

— Давай мне его. Отнесу нашему артефактору, — предложил я, и Катрин с радостью вручила мне один из своих браслетов.

Проводив девушку до дома, я вернулся на завод, где оставил машину, и сам поехал домой. В ночи снова послышались далёкие выстрелы. Неспокойный какой-то район…

К полуночи добрался до поместья. Несмотря на сильную усталость, спать я не пошёл. Было страсть как любопытно узнать о том, кто такие бояре Крыловы, а потому поспешил в библиотеку, чтобы отыскать в перечнях великих семейств нужную фамилию и немного почитать про неё.

Но меня ждал сюрприз: сколько бы я не просматривал толстенный рукописный том, в котором были перечислены все известные роды, фамилии Крыловых не обнаружил: выходит бояре эти — вовсе не бояре. Но откуда тогда у них собственный герб? Я предположил, что они относятся не к русским боярам, а к зарубежным великим семьям. Эмигранты какие-нибудь. А почем бы и нет? А может, дело куда сложнее и загадочнее…

Так или иначе, завтра предстояла встреча, на которой я всё узнаю. А там уже будем думать, с кем сотрудничать. Если это тайное общество поможет мне развить силу, чтобы я смог победить старика Барятинского, значит, на данный момент мне с ними по пути.

В кабинете, предваряющем спальню, меня ждал оруженосец Паша. Паренёк не спал, несмотря на поздний час и, едва я вошёл, огорошил известием, что ко мне пришла Таня. Я себя аж по лбу хлопнул с досады: как же мог забыть! Я же обещал зайти вечером.

Таня была в комнате. Она не дождалась меня и уснула на моей кровати прямо в одежде. Таня никогда сюда не приходила: слугам запрещалось шляться по особняку без дела, да и сама она не любила это место. Атмосфера тут ей казалась враждебной. Но сегодня почему-то пришла.

Я не стал её будить. Не включая свет, скинул сюртук, кобуру и жилетку, лёг рядом и обнял. Таня даже не проснулась, лишь что-то пробубнила спросонья. Зато утром первое, что я увидел после пробуждения — упрёк в глазах своей возлюбленной.

— Я тебя ждала, а ты так и не пришёл, — сказала она. Мы лежали рядом, и Таня осуждающе смотрела на меня. — Вот и пришла, что ещё оставалось делать? Ты во сколько вернулся? Где был?

— Слушай, у меня много дел сейчас, — я поднялся и сел. — На заводе беспорядки. Пытался уладить. Тебе же нельзя сюда приходить, забыла?

Таня села рядом. Она выглядела очень грустной.

— Ну прости, — я её обнял, — поздно было. Я решил тебя не тревожить. Утром бы забежал. Что с тобой? Что-то случилось? Почему вид такой убитый?

— Ничего. Просто скучала, — помотала головой Таня, но я видел, что тут дело в чём-то другом.

— Да я же вижу: стряслось что-то. Тебя кто-то обидел? Кто-то из семейства?

Таня снова покачала головой:

— Никто меня не обижал. Забудь. Пойду я.

— Сегодня обязательно вечером заскочу, — пообещал я.

— Ладно, — коротко ответила Таня и ушла, а я так и остался в непонятках. И что на неё нашло? Обиделась? Ревновать начала к кому-то? Попробуй пойми этих женщин. Вечно что-то накрутят себе, а ты гадай, в чём проблема.

Шёл десятый час, близилась долгожданная встреча, которая прольёт свет на все тайны.

В назначенном месте я был за полчаса до полудня. Здесь почти ничего не изменилось с последнего раза, только тонкий слой снега припорошил землю, но среди высокой сухой травы его почти не было видно. Я вышел из машины, вдохнул морозный воздух. Проверил револьвер. На запястьях моих под рукавами пальто прятались артефакты. Я принял все возможные меры предосторожности. И всё равно волновался.

Пока ждал, вспомнил, как ещё недавно тренировался здесь. С тех пор, как поселился в поместье, я сюда больше не приезжал. Нашёл иное место для тренировок: недалеко от особняка в сосновой роще. Там я мог уединиться и погрузиться в себя.

Мои навыки управления силой росли не по дням, а по часам. Без чьей-либо подсказки я научился концентрировать энергию в конкретных точках своего тела, например, в кулаках. Так удары получались значительно мощнее, но и сила тратилась быстрее, поэтому злоупотреблять не стоило без лишней необходимости. Да и «энергетическое» состояние теперь я мог сохранять гораздо дольше. Одна опасность: стоило слишком сильно погрузиться в себя, как терялась связь с окружающим миром. Один раз я так «потерялся» на несколько часов, а потом весь день состояние было, словно меня каток переехал.

В общем, упражнения эти требовали осторожности, и хорошо было бы, если б они проходили под руководством знающего тренера. Но поскольку такового не наблюдалось поблизости, приходилось всё постигать самому методом научного тыка.

Ровно в полдень к пустырю у заброшенного цеха подъехал большой бежевый паромобиль с мягким верхом, длинным капотом, под которым, наверняка, прятался внушительных габаритов котёл, и двумя трубами над передними крыльями. В машине сидели трое.

Паромобиль затормозил, задняя дверь открылась, вышел старик. Маленького роста, седой, в чёрном дорогом пальто, чёрном цилиндре. В руке, затянутой в чёрную кожаную перчатку он сжимал трость. Больше всего меня поразило его лицо: суровое, неподвижное, холодное. Прямая складка рта, обрамлённая глубокими морщинами, выдавала его угрюмый характер, а взгляд бесцветных равнодушных глаз был устремлён на меня.

Я почему-то был уверен, что на встречу явится мой ночной попутчик, но приехал совсем другой человек, и теперь я не знал, что дальше ждать. Очень уж всё выглядело подозрительным.

— Здравствуй, Михаил, — произнёс старик спокойным, безучастным голосом. — Приехал, значит. Очень хорошо. Мне надо было тебя повидать.

— А вы, как я понимаю, боярин Крылов? — прищурился я.

— Ты правильно понял.

— Что ж, тогда жду объяснений, потому что в списке великий родов такой фамилии не числится.

— Да, это так, данная фамилия не числится в списке, — старик ни капли не смутился. — Но к делу это не имеет отношения.

— Ладно. Тогда выкладывайте, что имеет отношение к делу.

— Пошли пройдёмся, — предложил старик.

Мы побрели по укрытой белым ковром земле. «Боярин» Крылов шёл рядом, и я чувствовал угрозу, что исходит от него, хотя и не мог себе объяснить, в чём это выражается. На всякий случай защита моя была включена.

— Ты здесь, чтобы получить информацию, — начал старик, — и я тебе кое-что расскажу. Противостояние, частью которого ты оказался, имеет древние корни. История эта длинная, но я постараюсь говорить покороче. Так вот. Идёт борьба. Она продолжается столетиями, с тех пор, как стихийники, придя к власти, запретили все остальные школы. И как в большинстве войн, в ней существует две стороны. Одна — это те, кто хочет искоренить стихийные школы и принести хаос, другая — те, кто желает сохранить порядок на русской земле, не допустить разрушения устоев. Первые прячутся в сибирских лесах, подальше от глаз людских и там практикуют свои тёмные чары. Возможно, ты уже сталкивался. Неприятная вещь. Но есть и такие, кто живёт среди нас. Они маскируются под верных подданных короны и ведут свою чёрную работу среди простых людей. Они насаждают идею, будто существующие семьи не вправе находиться во главе нашего общества, что, якобы, мы должны вернуться к истокам и разрешить практику тёмных чар. Они настраивают народ против власти и Бога, они — гниль, что расползается по телу отчизны, и пока они не будут изведены под корень, ничего хорошего нас не ждёт.

— Что ж, интересно, и какое это имеет отношение ко мне? — я уже понял, что собеседник мой не из тех, с кем я надеялся связаться.

— Твой отец, Савин Николай Семёнович, состоял в «союзе сильных», и по их наущению соблазнил дочь одного из знатных родов, убедив её в том, что появление ребёнка, владеющего энергетической техникой — есть великое благо для Отечества.

— Но разве энергетическая техника не признана слабой?

— Не совсем так. При стечении некоторых обстоятельств, потомок может оказаться весьма силён, даже чрезмерно.

— И это мой случай?

— Некоторые уверены, что да, и потому желают убить тебя, дабы ты не нарушил баланс, а враг не получил козырь в свои руки.

— И почему вы мне это рассказываете? Кто вы? — мне стало совсем не по себе от этих слов.

— Как ты, надеюсь, догадался, я — тот, кто борется с врагом. Тот, кто призван устранить проблему. А проблема — это ты. Просто хочу, чтобы ты напоследок узнал, почему тебе суждено умереть.

Я остановился и невольно сглотнул слюну. От этого признания меня в дрожь бросило. Не каждый день к тебе приходит человек и будничным тоном заявляет: «Добрый день, я пришёл вас убить».

— Так значит, это ты стоишь за покушениями?

— Именно. Я пробовал разные способы. Нанимал бандитов, потом — стрелка, потом послал двух витязей. Но ты оказался слишком живуч.

— И четырёх дружинников вчера тоже ты подослал?

— Нет, это не мои люди. Тебя не я один желаю убить. Но сделаю это, в конечном счёте, я.

— Интересно, как же? — я стоял и смотрел в глаза моего убийцы, а тот даже бровью не повёл.

— Поверь, мне это не составит труда.

И тут от старика ко мне потянулись чёрные призрачные щупальца, они впились мне в голову, в грудь, в живот, в руки и ноги. Я пытался сопротивляться, но не мог даже с места сдвинуться. Старик словно высасывал из меня силу. Голову разрывало изнутри, тело наполнила боль. Страх овладел мной, мешая сосредоточиться.

Но я не сдавался. Концентрировал энергию, желая вырваться из плена. Пытался отстраниться от происходящего, но на пороге собственной гибели это оказалось очень не просто. И вдруг случилось то, что я не ожидал: от меня разошлась энергетическая волна, и старик отлетел на несколько метров. Я тоже упал обессиленный. Поднялся, вызвал броню и оружие, но старик был на ногах раньше меня, и едва я ринулся на него, как щупальца снова впились в моё тело, и доспех за секунду растрескался и пропал. Я вновь сосредоточился, сопротивляясь до последнего. Из глаз, носа и ушей потекла кровь, мир поплыл перед взором. А потом — темнота.

Глава 6

Очнулся. Как же башка раскалывается! Вокруг — тьма. Холодно. Где я? На том свете? Меня опять убили?

Спустя минуту понял, что раздетый лежу на железном столе под простынёй. Пошевелил руками, ногами — как будто, всё на месте. Сердце тоже билось в обычном режиме. Вот только голова гудела, и боль пульсировала в затылке.

Откинул простыню с лица. В помещении — кромешный мрак, хоть глаз выколи. На тот свет явно не похоже. Хотя, казалось бы, откуда мне знать? Мозг полнился догадками. В памяти всплыла картина ужасного старика, который запустил в меня щупальца, состоящие из какой-то необычной призрачной материи. Опять магия, туды её в корень! От этой магии скоро крыша поедет. Так он меня, получается, не убил? Или я всё же в загробном мире?

Решив, наконец, проверить свои догадки, и окончательно убедиться в одном из двух вариантов, я поднялся, сел на железную кушетку. Нащупал пальцами ноги пол, слез. Кафельная плитка обожгла холодом мои босые ступни. Я взял простыню и обернулся ей. Даже если это загробный мир, разгуливать голышом не очень хорошая идея.

На ощупь продвинулся вперёд и тут же наткнулся на ещё один железный стол, на нём под простынёй лежало закоченевшее тело. Всё-таки, нет, никакой это не загробный мир — самый обычный морг. Вот только я что тут делаю? Неужели я был мёртв всё это время?

Стал пробираться дальше, в другом направлении, нащупал стену, потом — дверь. Заперта. Начал колотить — вдруг, кто услышит. Долго никто не открывал. Но вот в замке защёлкал ключ, дверь отварилась, и в глаза мне ударил электрический свет, что шёл от ламп в коридоре. Я зажмурился. Когда глаза привыкли, я увидел два испуганных лица. Должно быть, местная охрана. Один перекрестился.

— Да успокойтесь, живой я, — уверил я их. — Ошибка вышла. Где мои вещи?

*

Примерно через час я сидел в гостиной особняка. Рядом — Ольга Павловна и Прокопий Иванович. Близилось утро.

Я пил чай с бутербродами. Аппетит после ночёвки в морге был зверский. Голова до сих пор болела.

Ольга Павловна рассказала, что произошло. Вчера днём, во втором часу, меня нашли возле городского сквера на восточном берегу. Признаков жизни я не подавал, пульс отсутствовал. На теле никаких повреждений обнаружено не было. Документы лежали в кармане сюртука, так что установить личность труда не составило. Ольга Павловна сама ездила на опознание. Даже пресса оказалась в курсе данного события. Шутка ли, в городе найден мёртвым член боярского рода! Об этом написали в вечерней газете. На следующий день тело должны были вскрыть, дабы установить причину смерти, но теперь, к счастью, мне это не грозило.

Я же в свою очередь поведал о встрече с «боярином» Крыловым и рассказал о чарах, которые он применил.

— Всё это очень странно, — проговорил Прокопий Иванович. — Никогда прежде я не слышал о подобной технике. Должно быть, одна из запрещённых. Этот человек сказал что-нибудь?

— Только то, что пришёл убить меня.

— Зачем ты вообще с ним встречался? — поинтересовалась Ольга Павловна. — Почему один поехал? Взял бы телохранителей.

— На то имелись причины, — уклонился я от ответа. — Признаться, полагал, что со мной хочет встретиться один знакомый. К сожалению, я ошибся.

— Что ещё помнишь? Какие-нибудь приметы были? Может, дать наводку в полицию? Если он владеет тёмной магией, его схватят.

— Не думаю, что полиция нам поможет, — усомнился я. — Что-то мне подсказывает: этот человек больше не объявится в городе. По крайней мере, до тех пор, пока он не узнает о том, что я выжил.

— Я попытаюсь что-нибудь разведать, — сказал Прокопий Иванович, — но ничего не обещаю. В нашей библиотеке мало книг по запрещённым чарам.

— Тебе следует быть осторожнее, — назидательно произнесла Ольга Павловна. — Не выходи, пожалуйста, за пределы территории без охраны. Сам же видишь, что делается. И вообще, я бы советовала тебе больше проводить времени дома.

— Вы правы, надо мне поменьше высовывать нос ближайшее время. И хорошо бы газетчики как можно позже узнали о моём чудесном воскрешении. Пусть враги пока думают, что избавились от меня.

Доев десятый бутерброд, я отправился к себе в комнату. Несмотря на то, что половину суток я проспал, не побоюсь этого слова, мёртвым сном, чувствовал себя хуже не куда: тело будто налилось свинцом, и по-прежнему болела голова.

Доплёлся до кровати, разделся, плюхнулся на мягкую душистую перину и тут же провалился в сон. Вот только поспать толком не получилось: сквозь сон я услышал голос своего оруженосца. Он просил подойти к телефону: якобы, кто-то звонит по срочному делу.

Я выругался спросонья, кое-как оторвал голову от подушки.

— Сколько времени? — проворчал я. — Не мог сказать им, что сплю? Зачем будить, блин?

— Простите, но это Яков Птахин. Говорит: очень срочно! Сейчас двадцать три минуты седьмого. Вам сделать кофе? Или может быть, помочь принять утренний туалет? — парень, как обычно, старался выслужиться.

— Какой, к чертям, туалет? — я поднялся, надел тапочки, халат и побрёл в кабинет. — Больше всего на свете я сейчас хочу одного — спать.

Взял трубку, которая лежала на столе.

— Чего звонишь? — буркнул я.

— Ну наконец-то! — воскликнул Яков. — Чего так долго? Неужто дрыхнешь?

— А ты как думаешь? Семи ещё нет. Ты не слышал, что произошло?

— Нет, — удивился Яков. — А что стряслось?

— Газету что ли вечернюю не читал? Ладно, потом расскажу. Чего хотел?

— Слушай, тут мне одну вещь знакомый урядник рассказал. Мне кажется, тебе будет интересно. В общем, так. Вчера ночью полиция девчонку одну взяла. Пока её пытались арестовать, она человек десять пристрелила. Она молчит, но и ежу понятно, что из дружины. При ней нашли артефакт, принадлежащий земляным чарам. В общем, скорее всего, её подослала старшая ветвь. Возможно, она не одна. Так что будь осторожен: в городе шпионы.

Меня словно холодной водой окатили.

— Подожди, не торопись. Известно, кто она? Как её зовут? Почему её взяли?

— За ней следили. После того, что у нас в городе творилось, полиция на ушах стоит. Никто не хочет опять войн между кланами. За всеми приезжими, особенно, подозрительными, следят в оба. А девчонка подозрительная была. Без документов. За ней наблюдали какое-то время, а потом что-то обнаружили. Попытались арестовать. В итоге — куча трупов.

— Так. Я понял. Могу её увидеть?

— Думаю, это возможно. Я поэтому и позвонил: вдруг ты её знаешь. Полиция не может от неё и слова добиться. Только давай поторопимся. Сегодня за ней из Владимира люди приедут.

— Скоро буду, — я положил трубку.

В отделении нас встретил полицейский урядник, знакомый Якова — солидный мужчина с моржовыми усами.

— Доброе утро, господа, — он поклонился нам. — Вы по вопросу задержанной особы? Это очень хорошо. Если сможете пролить свет на её личность, буду несказанно вам благодарен. Мы ни слова из этой дамы не вытянули.

Камеры находились в подвале. Мы спустились, подошли к одной из железных дверей с небольшим зарешечённым окном.

В крошечной одноместной камере царил полумрак. Свет исходил от тусклой мутной лампы под потолком. На нарах сидела Катрин — я сразу её узнал. Она мельком взглянула в нашу сторону, а потом снова уставилась в стену напротив.

— Вам известна сия особа? — снова спросил урядник, когда мы отошли от двери.

— Я её знаю, — сказал я. — Я могу с ней поговорить наедине?

— Поговорить? — урядник нахмурился и почесал затылок. — Это запрещено, если вы не адвокат задержанной… Впрочем, за скромное вознаграждение я могу посодействовать. Но учтите, эта особа очень опасна. Двое стражников, что имели неосторожность вчера днём зайти к ней в камеру, отправлены в больницу с переломами. Надеюсь, вы понимаете, что делаете?

«Вот же жук, за вознаграждение, значит», — подумал я, доставая из кошелька пятирублёвую ассигнацию.

— Я прекрасно понимаю. Мне нужно поговорить с задержанной, — я протянул банкноту, и в следующий миг она исчезла в кармане кителя урядника.

— Что ж, прошу, — урядник подозвал стражника и приказал открыть камеру.

Когда я вошёл, Катрин посмотрела на меня без особого энтузиазма. Только теперь я заметил, что у неё опух нос, разбиты губа и бровь, а на лице красовались синяки. На ней было старое поношенное платье, какие часто можно увидеть на женщинах из рабочих районов.

Я сел рядом.

— Как чувствуешь себя? — спросил я, осматривая её лицо.

— Могло быть и лучше, — усмехнулась Катрин.

— Что произошло? Почему тебя взяла полиция?

— Я тебе говорила, что за мной следят. Вчера ночью, когда я вернулась домой, они вломились, хотели схватить. Я отстреливалась. Что мне оставалось делать? Шестеро мертвы. Патроны закончились. Пришлось сдаться. Вначале я думала, что это род за мной прислал людей, думала, они только назвались полицейскими, чтобы увезти меня обратно.

— Не надо было это делать, — проговорил я. — Хорошо, что тебя не убили. Если бы ты не оказала сопротивление, всё было бы иначе.

— Прости, я совершила глупость. Но с тех пор, как я здесь, постоянно жду, что за мной явятся. В городе я беззащитна. Если Птахины узнают, что я в руках полиции, они сделают всё, чтобы достать меня и предать суду, — Катрин замолчала, а потом посмотрела на меня умоляющим взглядом. — Прошу, не дай этому случиться. На допросе я не сказала ни слова, и буду молчать даже под пытками, но рано или поздно они узнают.

Я взял Катрин за руку:

— Сделаю, что смогу. Полиция тебя не выдаст. Ты же знаешь, как тут относятся к Птахиным. Они и тебя взяли только потому, что подумали, будто ты подослана либо Птахиными, либо Барятинскими. Они боятся.

— Если бы ты не отказал мне, они бы так не подумали, — тихо произнесла Катрин, отвернувшись.

— Или если бы ты не открыла стрельбу… Ты сама всё прекрасно понимаешь. И не надо обид, хорошо? Я тебя вытащу. А там уже будем разбираться, что делать.

Мне стало жалко Катрин. Я действительно был виновен в том положении, в котором она очутилась. Ведь, прими я её на службы, посели в поместье, полиция бы не докопалась. Вот только для этого я должен был поверить словам Катрин. А я всё ещё сомневался, не находя доказательств ни за, ни против.

Будучи полностью уверенным в том, что деньги помогут вытащить Катрин из неприятностей, я вместе с Яковом проследовал за урядником в его кабинет.

— Вы можете что-то рассказать о ней? Это ваша знакомая? — спросил урядник, когда мы расположились за столом.

— Лучше вы расскажите, почему вы арестовали её? — задал я встречный вопрос. — Она связана с Птахиными или Барятинскими? Вам удалось что-то выяснить?

— Нет… Э… Михаил, простите, но я не могу раскрывать детали следствия, — растерялся урядник, припёртый к стенке шквалом вопросов. — Это не в моей компетенции, да и я, признаться, сам мало знаю. За девушкой следили несколько дней. А потом управление решило её арестовать.

— Ладно, — сказал я, — тогда она должна выйти отсюда. Деньги — не проблема, сами знаете.

Урядник тяжело вздохнул и запыхтел, всем видом показывая, что я ставлю его в трудное положение.

— Понимаете, Михаил, — ещё раз вздохнув, начал он мне объяснять, — к сожалению, ситуация такова, что этот вопрос от меня мало зависит. Шестеро полицейских, шесть подданных короны, мертвы. При исполнении, прошу заметить! Это факт, который невозможно просто так игнорировать. Эта дружинница принадлежит вашему роду?

— Нет, но это и не имеет значения, — ответил я. — Какие есть варианты? Понимаю, я из боярского рода, и поэтому вы не хотите мне помогать. Но в городе наверняка найдутся люди, к которым вы прислушаетесь.

— Не в этом дело, Михаил, — замотал головой урядник. — Поймите правильно. Я бы ни за что не отказал вам, будь на то моя воля. Но ситуация гораздо сложнее. Мои полномочия здесь всё… окончены. Дело пошло выше. Сегодня приедут люди из Особой Императорской Службы. Обратись вы вчера, ещё можно было как-то уладить вопрос. Но теперь я просто не имею права.

— Когда они приедут? Я поговорю с ними.

— К сожалению, я не поставлен в известность. Да и не стоит вам рисковать так. Сотрудники ОИС — не те, с кем легко договориться. Я бы с радостью помог, но… — урядник развёл руками. — Поймите правильно.

По дороге обратно я рассказал Якову о том, кто такая задержанная. Он немало удивился, узнав, что это та самая девушка, которой в голову попал осколок и которую он вёз ко мне домой в тот вечер, когда я схлестнулся с главой младшей ветви.

— А что она тут делает? — спросил Яков. Машиной управлял он. Я не стал садиться за руль: слишком сильно мутило в голове из-за бессонной ночи.

— Кто бы знал? Она утверждает, что ушла из рода, — я не стал вдаваться в подробности.

— Да ну, враньё. Зачем ей это? Шпионит, небось.

— Вот это я и пытаюсь выяснить.

— И ты хочешь её освободить?

— Именно. Если она говорит правду, то оставить её на произвол судьбы — с моей стороны свинство. Если же она явилась сюда по приказу Птахиных, я это узнаю, так или иначе, и разберусь сам, будь уверен. Это не дело полиции. Тут личное.

Вскоре я уже сидел в гостиной дома Якова на втором этаже. Приятель мой расхаживал из угла в угол. Я же опёр голову на руки: она болела всё сильнее и сильнее. Поспать бы. Жаль, что сейчас не до этого.

— Проблема, однако, — резюмировал Яков. — На ум пока ничего не приходит. Обычно урядник более сговорчивый, но тут иная ситуация. ОИС — организация серьёзная. Служба эта создана, чтобы зарвавшихся боярских дружинников пресекать. И ладно бы твоя подруга грохнула нескольких простых рабочих, глядишь, и сошло бы с рук, не стали бы бучу поднимать. Но тут шестеро полицейских при исполнении! В общем, проблема. Я не знаю того, кто бы мог Катьку вытащить. Дворяне нам не помогут.

— С этой ОИС можно договориться?

— Вряд ли. Туда самых честных и неподкупных набирают. Межсословные дела, как-никак, приходится урегулировать. Это тебе не лаптем щи хлебать. Им такие взятки предлагают порой, какие нам и не снились.

— И куда повезут Катрин?

— А пёс её знает. Во Владимир, скорее всего. Там — суд и казнь.

— Поездом?

— Да я-то откуда знаю? Чего у меня спрашиваешь? Ну поездом. Наверное. А может, дирижаблем.

— Слушай, я должен её вытащить. Без разницы, как.

— Сомнительная идея, — усмехнулся Яков. — План хоть есть?

— Пока нет. Поможешь?

— С ума сошёл? Не-е, я в эти вопросы не лезу. Я законопослушный человек и проблемы мне не нужны. Извиняй, Мишка, но тут уж как-нибудь сам без меня. Да и тебе не советую. О твоей силе уже многим известно, и почерк твой узнают сразу. А с такими врагами, как ОИС, единственный путь — бежать из страны на край света.

— Не волнуйся, всё сделаю аккуратно. Мне одно нужно: узнать, когда за ней приедут. Всё. Больше ничего от тебя не прошу.

— Ладно, так и быть, я поговорю с урядником. А тебе поспать надо. Вид у тебя совсем ни к чёрту, как будто неделю квасил.

Я лёг спать в гостевой комнате. Яков обещал разбудить, когда станет известно о прибытии людей из ОИС. И он сдержал обещание. Не прошло и трёх часов, как он меня растормошил и уведомил о поступившем звонке. За Катрин явились сотрудники.

Чувствовал я себя, казалось, ещё хуже, чем до того, как лёг спать. Голова не проходила, глаза слипались. Обычно бессонные ночи я переносил гораздо легче.

И тем не менее, я тут же сорвался и поехал на вокзал. Боялся, что не успею, что Катрин увезут раньше. Я знал: если с ней что-то случится, буду себя винить в этом до конца своих дней. Если она по-прежнему работает на Птахиных, они точно позаботятся о дружиннице — не пропадёт. А если нет… Вот тут уже вопрос сложный. Ведь что тогда получается? Она доверилась мне, а я её бросил на произвол судьбы, не защитил. Так или иначе, когда освобожу её, наши пути разойдутся. Катрин придётся уехать подальше отсюда и остаток жизни скрывать от властей. А я перестану, наконец, ломать голову над тем, за кого она. Это уже будет не моя проблема.

Прождал я несколько часов, сидя в машине и наблюдая за вокзалом. Думал даже, что не успел, и Катрин давно увезли. Ну или отправили на дирижабле. И всё же ждал. Глаза слипались, хотелось откинуться на спинку и уснуть. Часто выходил из машины и бродил взад-вперёд, пытаясь отогнать сонливость.

И всё же моё упорство было вознаграждено. Когда стемнело, к вокзалу подъехала чёрная машина, из неё вышли трое. Они вели Катрин, закованную в кандалы.

Я тут же побежал брать билет. А минут через десять уже подъехал поезд, и я стал свидетелем того, как Катрин и ещё трёх заключённых, тоже закованных в кандалы, погрузили в один из двух тюремных вагонов, прицепленных в конце состава.

Поезд стоял больше часа — после начала войны это было в порядке вещей. Я устроился на своей полке в вагоне третьего класса и ждал отправления. Чуть не уснул, но важность предстоящей операции всё же помогла держать себя в руках, хоть и рубило меня не по-детски.

С собой у меня имелся револьвер — короткоствольный, воронёный, небольшого калибра: 3,5 линии. Его было удобно носить в нательной кобуре под одеждой, а барабане помещалось аж целых семь патронов. С ним-то я и собирался отбивать Катрин от конвоиров.

Наконец поезд тронулся, остались позади городские огни. Я выждал два часа, пока все пассажиры уснут.

Слез с полки, проверил револьвер. Пора.

Глава 7

Из пассажирских вагонов в тюремные попасть было невозможно: путь преграждала запертая дверь. Я повязал на лицо платок, чтобы меня никто не опознал, вынул револьвер и, войдя в «энергетическое» состояние, ударом в район замка, вышиб её.

Вошёл в тамбур. На всех окнах — решётки. Открыл следующую дверь и столкнулся нос к носу с мужчиной в тёмно-синей полицейской форме. Тот держал в руках карабин.

— Бросай оружие, — приказал я, наводя на него ствол.

Конвоир растерялся. Я выхватил из его рук карабин и повесил себе за спину.

— Не двигаться! Делай, как скажу, и никто не пострадает, — проговорил я.

На миг я даже подумал, что удастся провернуть дело без кровопролития. Наивный…

Из ближайшего купе выскочил второй стражник с карабином. Грохнул выстрел. Пуля ударилась в дверной косяк. Противник стрелял с трёх шагов, и всё равно промазал — слишком торопился. Я перевёл ствол на него, нажал на спуск. По стене вагона расплескалась кровавая клякса. Стражник упал. В это время первый, видимо, решив, что успеет достать револьвер, потянулся к кобуре. Действительно, успел, но я уже взвёл курок и, направив оружие в голову конвоира, вышиб ему мозги. Кровь брызнула во все стороны, капли попали мне на руки и лицо, поскольку стрелял я почти в упор.

Каждый выстрел давал по мозгам. Заложило уши. У меня и без того болела голова, а теперь в неё словно гвозди забивали.

С другого конца вагона грянула винтовочная пальба, но в меня не попала ни одна пуля. Они врезались в дверной косяк, били стёкла в коридоре. Пули мне были не страшны, но бесконечное число попаданий я тоже выдержать не мог. Я не знал, со сколькими противниками веду бой, и как долго он продлится, так что следовало проявить осторожность: не лезть на рожон, не подставляться под пули. Не строить из себя терминатора, одним словом.

Я прижался к стене. Выстрелил в ответ.

Передо мной была распахнутая дверь купе. Я заглянул в неё, и тут же над ухом просвистела пуля. В четырёхместном купе на нижней полке сидел мужчина в полицейских штанах и рубахе, в руке он сжимал револьвер. Я выстрелил. Он — в ответ. Я снов нажал на спуск. Мужчина откинулся к стене обмяк и сполз на пол. На плече и на груди его расплывалось два кровавых пятна, а рукаве моего пальто образовалось крохотное едва заметное отверстие.

В это время с противоположного конца вагона не прекращали стрелять. Я спрятался в купе, снял с плеча карабин. Это была укороченная армейская винтовка с поворотно-скользящим затвором и семизарядным магазином.

Я выглянул с оружием наготове. В моём направлении по коридору шли двое, держа дверь купе под прицелом. В следующий миг грохнули два выстрела. Залязгали затворы. Я пальнул в ответ. Промахнулся. «Эх, — подумал я, — была бы Катрин, она бы их в считанные секунды уложила». Но Катрин сейчас сидела в одной из камер, и помочь мне ничем не могла. Так что придётся самому.

После того, как мои противники выпустили ещё по одной пуле, я включил ускорение. Выглянул. Прицелился. Конвоиры словно в замедленной съёмке перезаряжали оружие. Выстрелил в одного. Тот упал. Я передёрнул затвор, опять прицелился. Слишком долго. Второй противник уже достал патрон и выстрелил практически одновременно со мной. Он вскрикнул и свалился рядом с первым. Его пуля пролетела перед самым моим носом и врезалась в стену. Я убрал голову.

Только что смерть промелькнула в паре сантиметров от меня. Когда я направлял энергию в ускорение, защита пропадала, поэтому в такие моменты следовало быть крайне осторожным. Я отчётливо видел летящие пули, и иногда даже получалось от них уворачиваться, но это была игра с огнём.

Я перенаправил энергию в защитную оболочку. Передёрнул затвор, высунулся из двери. В меня опять принялись палить. Я — в ответ. Осталось ещё несколько человек — кажется, двое или трое.

Когда магазин опустел, я отставил карабин в сторону. Перезарядил свой револьвер и взял револьвер убитого полицейского. Пока выполнял эти действия, оставшиеся в живых конвоиры подошли к купе, где я прятался. Из-за угла выглянул стражник с винтовкой. Ствол смотрел мне в живот. Противник нажал на спуск. Не успев прицелиться, я выстрелил сразу с двух рук. Полицейского отбросило к стене напротив, и он сполз вниз, оставляя кровавые разводы. Я взвёл курки.

Заглянул следующий. Вражеская пуля продырявила мой сюртук под распахнутым пальто. Я поочерёдно выстрелил из обоих стволов. Опять кровавые брызги: одна из пуль попала в лицо противника. Тело грохнулось на пол.

Прислушался — никого. Выглянул: передо мной был пустой коридор, в котором лежали шесть трупов: четверо в моём конце, двое — дальше в проходе. Осторожно двинулся по вагону, готовясь к засаде и одновременно осматривая узников сквозь решётчатые двери камер. Заключённые просили выпустить, но я не обращал на это внимания. Прошёл весь вагон, но Катрин не обнаружил. Значит, она ехала в следующем.

Тамбур последнего вагона пустовал. Я резко дёрнул дверь, ведущую в жилую часть, и тут же спрятался за стену. Мои действия оказались своевременны: в вагоне ждала засада. Пальба на короткое мгновение заглушила стук колёс. Я выстрелил в ответ вслепую — пальба загрохотали с новой силой, не давая мне высунуться. Я палил вслепую, пока не закончились патроны.

Противников много, и все — с оружием. А моя энергия иссякала. Я сел, прислонившись к стене. Идея была в том, чтобы повторно войти в энергетическое состояние. После этого мне придётся несладко. Откат будет жёсткий. Но другого выхода не видел.

— Сдавайся, кто бы ты ни был! — крикнули мне из коридора. — Тебе не уйти живым.

— Я и не собираюсь уходить, — я постарался перекричать грохот колёс. Голос мой был слаб, как и я сам, а потому приходилось напрягать все силы. — Мне кое-кого забрать. Отдайте мне её, и никто не пострадает, — я переломил рамку своего семизарядного револьвера (второй я отложил в сторону). В кармане пальто лежала последняя обойма — семь скрепленных клипсой патронов, которые я одним движением засунул вместо выпавших гильз. Щёлкнул замок — револьвер снова был готов к бою. А вот я пока что — нет.

— Ты слишком самоуверен. Ты один? — продолжал меня расспрашивать грубый голос одного из конвоиров, засевших в вагоне.

— Догадайся.

— Для тебя это хорошим не закончится. Ты напал на сотрудников особой императорской службы. Серьёзное преступление, между прочим. Но если сдашься добровольно, это может упростить тебе жизнь.

«Или укоротить её», — подумал я. Конечно, вешайте лапшу на уши! Убийство семи полицейских — это уже смертная казнь. В любом случае, я сюда не сдаваться пришёл. Мне нужна была Катрин, и я твёрдо намеревался её забрать.

Наконец, я снова оказался под защитой энергетической. Ну и хреново же будет после двух вызовов подряд! Но это — потом, сейчас главное — не тянуть кота за причинное место. Сделать всё чётко, быстро, чисто… Хотя нет, чисто уже не получится.

Я поднялся на ноги. И столкнулся нос к носу с мужчиной в гражданском. Мы одновременно выстрелили друг в друга. Мне, понятное дело — ничего. А он отлетел к двери тамбура, забрызгав её кровью.

Вышел следующий. Он был облачён в ледяной доспех, а из рук торчали два лезвия. Получается, в ОИС тоже служили сильные. Вот это совсем ни кстати! Я не знал, сколько протяну, а надо ещё и с сильным драться.

Я навёл револьвер на бойца. Тот отбил мою руку, и пуля полетела мимо, попытался ударить — я отклонил голову. Клинок прошёл перед глазами. Нырнув, я избежал удара вторым клинком и треснул локтем противника по ледяной кирасе. Бронированный боец влетел в вагон и проскользил на спине по полу. А там стояли два его напарника, оба в гражданском. Они навели на меня револьверы и принялись стрелять. Я пошёл прямо на них, и на ходу выпустил оставшиеся пять патронов. Вначале один сотрудник упал, потом — второй. Полы, стены, решётки на камерах — всё теперь было в крови.

В это время поднялся сотрудник в ледяных доспехах. Я отбросил опустевший револьвер и, разбежавшись, засадил коленом в корпус, отчего боец пролетел ещё половину вагона. Он начал подниматься, но я подбежал и нанёс прямой удар ногой. Осколки ледяного доспеха полетели во все стороны, а сотрудник, выбив спиной дверь, оказался в тамбуре.

Когда я подошёл к нему, мужчина лежал на полу, хрипя и выплёвывая кровь. Должно быть, я сломал ему рёбра и повредил лёгкие.

Заключённые, сидевшие за решётчатыми дверьми, стали невольными свидетелями бойни. Это было плохо. Я не хотел, чтобы меня вычислили по моим способностям, но пара десятков человек видели, что я устроил, и все они, как один, на допросе расскажут о парне, который швырял сильного по всему поезду, словно игрушку. А с другой стороны: никто моего лица не видел. Пусть ещё попробуют доказать мою причастность.

Энергия прекратила действие, и я оказался очень слаб. Вдобавок голова раскалывалась. Применение силы только усугубило ситуацию. Я сел на пол тамбура, глядя, как угасает жизнь в моём противнике. Тошнило. Как же хреново-то… А поезд, как ни в чём не бывало, спокойно громыхал колёсами, неумолимо двигаясь к пункту назначения с кучей трупов на борту.

Я поднялся, прошёл пару шагов и чуть не упал. Остановился, прислонился к стене. Следовало поторопиться, если не хочу на ближайшей станции встретить армию полицейских.

Катрин сидела в камере, рядом с которой я остановился.

— Ты в порядке? — спросила она через решётку, увидев моё состояние. Дружинница выглядела спокойной и сосредоточенной. Я всегда поражался, как в подобных ситуациях ей удаётся сохранять хладнокровие.

— Да-да, всё нормально, я сейчас… оклемаюсь чуть-чуть. Знаешь, у кого ключи?

— У кого-то из конвоя, но они побежали в первый вагон.

— Вот чёрт, — проворчал я и, пошатываясь, побрёл дальше по коридору, перешагивая трупы сотрудников ОИС.

— Отцепи вагоны! — крикнула вдогонку Катрин. — Надо остановиться, прежде чем мы доедем до следующей станции.

— А я знаю, как это делается? — я не остановился и даже не оглянулся.

— Ладно, сделаю всё сама. Только ты побыстрее.

— Ага, — проворчал я под нос, — попробуй тут…

Я обшарил трупы в первом вагоне и, отыскав ключи от камер, выпустил Катрин. Та пошла расцеплять состав, я же собрал с мёртвых врагов оружие, патроны и раздобыл для Катрин пальто и шляпу. Их нашёл в купе сотрудников ОИС. Женской одежды, к сожалению, не оказалось. Да и откуда ей здесь взяться?

К моему семизарядному револьверу патронов ни у кого не оказалось. Так что я сменил его на длинноствольный хромированный револьвер, найденный у одного из конвоиров (офицера, судя по нашивкам), с гладким барабаном и гравировкой. Зарядка и экстракция стреляных гильз происходили не совсем обычным способом: при полувзводе курка ствол поворачивался, а потом сдвигался вперёд вместе с барабаном. Второй револьвер — штатная полицейская модель М-2003 с заряжанием через дверцу барабана. Компактное, но довольно мощное оружие калибра 4 линии (самый ходовой в здешней Российской империи револьверный патрон). Такие же подходили и к первому. К обоим стволам имелись поясные кобуры с подсумком для двенадцати запасных патронов. Ещё штук тридцать я ссыпал в карман пальто. К сожалению, клипс, соединяющих патроны в пачку для быстрой зарядки (в моём мире сей причиндал назывался «лунной клипсой» в переводе с английского), не нашлось. Оба оружия обладали ударно-спусковым механизмом одинарного действия, как и большинство здешних моделей.

Катрин тоже вооружилась полицейским М-2003. В дополнение к нему она взяла револьвера по типу британского «бульдога», которые в моём мире выпускались в конце девятнадцатого столетия, со стволом два дюйма и калибром 4,5 линии. Заряжался от тоже через дверце барабана. Оружие было старым, с сильно потёртым воронением. Его она запихнула в карман пальто. Во второй карман положила ещё один компактный револьвер, с переломной рамкой и скрытым курком. Этот имел стандартный калибр в 4 линии, большую спусковую скобу и ударно-спусковой механизм двойной действия, что было редкостью для этого мира. Тут такие только входили в употребление и не пользовались спросом: считалось, будто из-за тугого спуска они теряют в точности, и неумелый стрелок может в молоко выпустить весь барабан за несколько секунд. Впрочем, для карманного револьвера, из которого обычно стреляли в упор, всё это было несущественно.

Карабины брать не стали: когда выйдем в населённые места, они привлекут нежелательное внимание.

А вагоны всё замедлялись, замедлялись и вот мы, наконец, встали. Вокруг — лес, непроглядная темень, тишина. Я отыскал керосиновый фонарь, и мы сошли с поезда.

При свете фонаря полезли напрямик сквозь лесную чащу. Раздвигали ветви, которые так и пытались хлестнуть нас по лицу, перелезали через поваленные деревья, выискивая более-менее приемлемую дорогу. Но какой там! В этом кромешном мраке дальше трёх метров было невозможно ничего не разглядеть при тусклом свете фонаря, что поскрипывал в моей руке.

Мы торопились. Следовало как можно быстрее уйти от железнодорожных путей, добраться до ближайшего тракта, поймать попутку и уехать подальше, пока полиция не блокировала дороги. Как только станет известно о перестрелке (если уже не стало), сюда прибудет вооружённая толпа, может быть, даже с собаками, и пойдёт по нашему следу. Так что отдыхать нельзя.

Но как же я паршиво себя чувствовал! Ноги подкашивались, башка трещала, сонливость наваливалась, подташнивало — в общем, обложило со всех сторон. И куда я такой дойду? После того, как я дважды сконцентрировал энергию, меня совсем развезло, и я волочил ноги из последних сил. А впереди — несколько часов пути по ночному лесу, дебрям, бурелому и хрен знает, чему ещё.

Местность я примерно представлял. Тракт находился в том направлении, в котором мы двигались, до него было вёрст пять-шесть, может, чуть больше. Но брести в ночи без компаса придётся долго. Два-три часа, в лучшем случае. А можно заплутать так, что до завтрашнего вечера круги наворачивать.

— Спасибо, что вытащил, — сказала Катрин, когда мы отошли от железной дороги. — Сожалею, что тебе пришлось из-за меня рисковать.

— А что поделать? Я не мог тебя бросить.

— Ты говорил, что не веришь мне.

— Я до сих пор не знаю, верить или нет. Но это не имеет значения. Когда выберемся, тебе придётся уехать далеко отсюда. Тебя будут разыскивать. И полагаю, мы больше не увидимся. Так что теперь не важно, работаешь ты на Птахиных или нет. Если работаешь, тебе же лучше: род всегда защитит тех, кто служит ему. Вернёшься, скажешь, что задание провалено.

— Если бы это было возможно… — Катрин шла позади, раздвигая руками ветви.

— Жалеешь, значит, теперь, что своих бросила? — усмехнулся я.

Катрин не ответила.

Вдруг я споткнулся о корягу, и чуть не упал. Успел схватиться за ствол ближайшего дерева. Остановился.

— Всё в порядке? — спросила Катрин. — Ты не ранен?

— Ерунда. После драки всегда такое состояние.

— Уже много времени прошло.

— Знаю. Подожди немного. В себя приду. Почти не спал сегодня. Да и вчера одна неприятная вещь произошла. Всё разом навалилось. Отдохнуть бы…

— Нам надо добраться до тракта.

— И без тебя знаю, — я нашёл в себе силы и сдвинулся с места. Мы побрели дальше. Я боялся, что потеряю сознание, или силы совсем меня оставят. Вот так подстава будет!

Катрин взяла у меня фонарь и сообщила, что пойдёт впереди. Я возражать не стал, поплёлся за ней, постоянно спотыкаясь и чуть не падая от усталости.

Не знаю, сколько прошло времени: час, два, три… Всё вокруг было, как в тумане. Казалось, мы целую вечность бродили по этому проклятому лесу. Шли молча. Сил на разговоры не оставалось. Когда пересекали овраг, я оступился и чуть не покатился вниз. Некоторое время сидел в траве на склоне. Была б моя воля, прямо здесь бы и уснул. Катрин снова справилась, как я себя чувствую, а потом терпеливо ждала, пока я ни поднялся.

Спустившись в овраг, оказались у ручья. Я умыл руки и лицо, попил. Даже сил как будто поприбавилось. И снова — в путь.

Катрин шагала вперёд, как ни в чём не бывало, и я не прекращал ей удивляться. Допросы, побои, двое суток в камере — и хоть бы что! Впрочем она не испытывала и десятой доли того, что испытывал сейчас я.

И вот — поле. Повезло. Если есть поле, значит, где-то — дорога, ведущая к ближайшему населённому пункту. В кромешной тьме мы брели по скошенной траве, пока не наткнулись на скирды.

— Короче, будь что будет, а я — спать, — заявил я. — В таком состоянии от меня проку пало. Только не забудь разбудить, если по нам начнут стрелять, — с этими словами я плюхнулся в сено и отрубился.

***

Едва боярин Ярослав Всеволодович закончил утренний туалет и с гладко выбритым подбородком и напомаженными бакенбардами, умытый и надушенный вышел из собственной комнаты, направляясь в столовую, где его уже ждало за обеденным столом всё семейство, прибежал вестовой и сообщил, что пришло срочное письмо из Оханска.

Сказав своим домашним, чтобы начинали завтрак без него, боярин удалился в собственный кабинет. Запечатанный конверт лежал на столе. Ярослав Всеволодович сел на кресло возле камина, в котором потрескивали дрова, сломал сургуч. В конверте обнаружилась вырезка из позавчерашнего номера газеты «Оханский вестник» и короткая записка.

В вырезке сообщалось, что вчера в Оханске возле городского сквера было найдено тело молодого человека, скончавшегося при загадочных обстоятельствах. Личность покойного была установлена сразу: это оказался член семьи Птахиных-Свириных, Михаил, некогда носивший фамилию Барятинских, но после изгнания, перешедший на службу другому роду. Предполагалось, что смерть боярского отпрыска как-то связана с враждой, которая уже давно идёт между Барятинскими и Птахиными.

В записке же сообщалось: «Главная проблема устранена». И печать — крест и череп. Прочитав записку, Ярослав Всеволодович довольно ухмыльнулся: наконец-то, давно пора. Михаил много попортил всем крови, но больше он никого не побеспокоит.

— Хорошая работа, — произнёс старый боярин, сложил записку и газетную вырезку обратно в конверт и бросил в камин.

Глава 8

Сон был тревожный и болезненный. К тому же я замёрз, а сено так и норовило залезть то в нос, то в рот, то в уши.

— Вставай, скоро светает, — услышал я голос Катрин сквозь вязкое марево, в котором бултыхалось моё сознание.

Я продрал глаза, девушка сидела в моём изголовье. Она тоже замёрзла: подняла воротник пальто, грела озябшие пальцы. Изо рта шёл пар. Ночью захолодало. Пока мы шли, я не замечал этого, но стоило остановиться и прилечь, как начало пробирать до костей.

— Надо идти, — повторила Катрин, — мы сильно задержались.

— Долго я спал? — я спешно поднялся, оглядываясь по сторонам. Светало, беспечная тишина повисла над миром, на траве лежал иней. Небо было чистым — день ожидался солнечным и холодным.

— Часа три. Я не стала тебя будить. Тебе надо было набраться сил. Если не сможешь сражаться, могут быть проблемы.

— Ладно, идём. Не будем терять времени. Кажется, погони пока нет, но кто знает, как скоро нас найдут.

Я ожидал, что сон даст силы. Может, он, конечно, и дал, вот только я этого не заметил. Зато почувствовал, что простудился. Меня знобило, ломило суставы, из носа текло. Ну и естественно, никуда не делась головная боль. Сейчас бы в постель и отпиваться горячим чаем с мёдом, а не шкандыбать в ночи по холоду неизвестно куда.

Идти было не намного легче, чем вчера. Я не знал, что со мной и почему после встречи с «боярином» Крыловым, который чуть не убил меня своими магическими щупальцами, никак не получается нормализовать самочувствие. Приключения с побегом от полиции выдались не вовремя. В своей кровати под присмотром врачевателей я наверняка оклемался бы быстрее.

— Ты хорошо была знакома с моей матушкой? — спросил я у Катрин, решив прояснить некоторые моменты, пока есть подходящее время.

— Первый раз она меня вызвала к себе, когда глава рода дал мне задание наблюдать за тобой. Как я поняла, это была её инициатива. Она попросила своего отца, чтобы тот дал к тебе охрану.

— Получается, она уже тогда боялась, что меня убьют? Так в качестве кого тебя приставили: шпионки или телохранительницы?

— Я не задумывалась над такими вопросами, просто делала, что прикажут. От меня требовалось войти к тебе в доверие и защищать в случае неприятностей. Но Птахины, разумеется, хотели быть в курсе того, что с тобой происходит.

— И как часто подобное практикуется? Я имею ввиду, как часто посылают молодых девушек шпионить за кем-нибудь через постель?

— Обычное дело, — пожала плечами Катрин. — Ты так спрашиваешь, будто удивлён этим.

— Да это я так… — кажется, я опять выдал своё незнание здешних порядков. — А прежде тебе давали подобные миссии?

— Один раз только. Пару лет назад я полгода жила в поместье дворян Бирковых. Птахины вели с ними торговые дела, и нужны были некоторые сведения.

— И тебе не противно этим заниматься?

— Чем?

— Ну как чем? Ну вот этим. Сношаться по приказу.

Катрин посмотрела на меня, удивлённо приподняв бровь, и задумалась.

— Я не знаю, — наконец, ответила она через минуту. — Не думала об этом. Приказ есть приказ. Не всегда приказывают делать что-то приятное. Но ведь в этом и есть служба.

Мы вышли на дорогу, а точнее сказать, колею, проложенную тракторами. Следы должны были привести нас к населённому пункту, и мы двинулись по ним.

— А когда моя мать рассказала тебе об энергетических чарах? Она сама хоть знала про мою силу?

— Мы несколько раз общались наедине. Потом она постепенно открыла некоторые секреты, когда убедилась, что я не расскажу их главе рода. Она точно не знала, наделён ли ты силой, но предполагала, что это может быть так. Она просила сообщить, если я замечу признаки этого. Но я ни разу не видела их до того дня, когда тебя хотели убить на болоте.

— И про моего настоящего отца ты знала?

— Нет, этого Елена Филипповна не рассказывала. Зато много говорила о том, сколь великим ты станешь, если действительно тебя Бог наградил энергетическими чарами. Она говорила, что если появится новый род, более сильный, чем все остальные, служить ему будет огромная честь. Она хотела, чтобы я стала одной из первых и позаботилась о тебе, потому что у тебя будет много хлопот и потребуется надёжный помощник.

«Вот, значит, кто тебе всю эту чушь внушил, — подумал я. — Выходит, моя матушка тебя целый год обрабатывала, чтобы своему нерадивому сынку опору в жизни воспитать». Слова Катрин были похожи на правду. Я, конечно, понимал, что гипотетически, всё это может быть просто выдуманной историей, а Катрин — хорошей актрисой, но выглядел её рассказ довольно искренним и убедительным.

— И моя мать тебя убедила в том, что ты должна бросить род? Нарушить данную клятву? Пойти на такое бесчестье? — я строго посмотрел на Катрин, решив тоже немного поиграть роль. — Ты предала своих. Почему ты думаешь, что я возьму на службу клятвопреступницу?

Катрин потупилась. Я видел, что слова эти уязвили её.

— Нет, — тихо сказала она. — Елена Филипповна считала, что Птахины отпустят меня сами. Но когда я узнала, что произошёл разрыв с младшей ветвью, и ты встал на её сторону, поняла, что этого не случится. Я решила бежать. Ты прав: это бесчестный поступок. Возможно, я совершила ошибку. Не знаю, смогу ли искупить когда-нибудь этот грех. Но если ты меня не примешь на службу, я не знаю, что дальше делать.

— Надо было думать заранее. Теперь-то что говорить? Как тебя принять, когда ты, во-первых, преступила клятву, во-вторых, находишься в розыске из-за того, что сама же напортачила? Даже если допустить, что я поверю каждому твоему слову, это будет непросто. Как я буду выглядеть в глазах остальных родов? Ты подумала об этом?

Катрин промолчала.

— Так что нет, — продолжал я. — Сомневаюсь, что смогу взять тебя на службу, даже если стану главой рода. Ты не достойна этого.

Катрин не ответила. Мы какое-то время шли молча. Я взглянул на неё и увидел, как по её щеке скатилась слеза. «Не похоже на игру, — отметил я. — Хотя чёрт её знает, конечно». И всё же это было удивительно. Я видел, как Катрин храбро смотрела в лицо смерти, как сохраняла невозмутимость в самых рискованных ситуациях, а теперь расклеилась от такой ерунды.

— Не делай этого, пожалуйста, — произнесла она, наконец. — Иначе я не знаю, для чего жить. Позволь смертью искупить свою вину, но только не прогоняй.

Я подавил тяжёлый вздох. Мне стало жалко её. Девушка с самого детства служила каким-то людям, и даже не представляла, с какой ещё целью может существовать на этом свете.

А что я мог сделать? Допустим, она говорит правду, допустим, всё так: она предала своих ради эфемерной идеи служить более сильному роду. И что теперь? До конца дней своих прятать от полиции и ОИС? Если бы я принял её на службу, по всем обычаям и законам я должен нести ответственность за её жизнь. Именно так было положено: слуга служит, господин заботится о слуге. Принесённая клятва связывала обоих узами определённого долга. А у меня и без того есть, чем заняться. Проблем хватает. Катрин — взрослый самостоятельный человек, она должна жить собственной жизнью. Мне так виделось, по крайней мере. Если она бежала от рода, зачем закабалять себя снова? Я озвучил эту мысль:

— Почему бы тебе не начать жить самой по себе? Я бы, например, не хотел остаток своих дней ходить в слугах. Что в этом хорошего? Независимость даёт гораздо более интересные перспективы.

— Для тебя, — ответила Катрин, не задумываясь. — Ты рождён править. Я рождена служить. Это моя судьба! Какой во мне прок, если я не смогу выполнять своё предназначение?

— Как бы тебе объяснить… — начал я и остановился. Нет, тут ничего не объяснишь. Да у меня и самого до недавнего времени были похожие мысли: якобы, кроме как в армии, и жизни-то настоящей нигде нет. А теперь оказалось, что есть, и не хуже, а по многим параметрам даже лучше. С другой стороны, я отлично понимал, что у Катрин мало перспектив. Кем она станет? Кухаркой или официанткой? Опустится на самое дно, лишившись всего: уважения, почёта, богатства, семьи, в конце концов.

— Привыкнешь, — закончил я, не найдя подходящих слов.

Уже окончательно рассвело, когда мы заметили вдали избы, расположенные на склоне пологого холма. Оттуда доносились мычание коров и лай собак.

Я осмотрел себя. Да уж, видок тот ещё: пальто помятое, местами грязное, а если хорошо приглядеться, можно было заметить несколько крошечных отверстий и засохших кровавых брызг. Катрин выглядела не лучшим образом: разбитая губа, синяки на лице, пальто не со своего плеча. В общем, ни дать, ни взять — бандиты с большой дороги.

Но деваться некуда. Надо было понять, где находимся и в каком направлении двигаться дальше, поэтому я оставил Катрин на дороге и дошёл до крайнего дома. Крестьянин мастерил забор. Я расспросил его. Тот хоть посмотрел на меня с подозрением, охотно рассказал, что и где есть. От деревни, где мы находились, было около семи вёрст до большого села Черновское. Через него пролегал тракт, по которому можно добраться до Оханска и Ижевска.

Крестьянин указал, в какой стороне находится Черновское, и мы с Катрин в обход деревни, чтобы не светиться лишний раз на людях, отправились в том направлении.

Вышли на грунтовку.

— Придумала уже, куда поедешь? — спросил я, кода мы отошли от деревни.

— Не знаю, — сказала она как-то безучастно.

— Хоть какие-то варианты есть?

— Пока нет.

После нашего последнего разговора она выглядела потерянной. «Наверное, должно пройти время, чтобы бывшая дружинница смирилась со своей новой судьбой», — рассудил я. Но и бросить её в таком состоянии я не мог. Как минимум, надо было убедиться, что девушка доедет до безопасного места и не попадётся в лапы полиции.

— Едем в Ижевск, — заявил я, — а там подумаю, что делать. Как только тебя устрою на новом месте, вернусь обратно. Дел невпроворот, если честно. И так пришлось потратить несколько дней.

— Спасибо, — отстранённо произнесла Катрин.

Мы и версты не протопали, как нас нагнал какой-то странный агрегат — смесь трактора и паровоза. Машина имела пузатый котёл с длинной тонкой трубой, большие задние колёса, маленькие передние. Этот паротрактор тащил доверху набитый дровами прицеп. В кабине сидел мужик лет тридцати в телогрейке и картузе.

— Э, куда? В Черновское? — окликнул он нас. — Давай подброшу. Один — в кабину, другой — на подножку.

Я забрался внутрь, Катрин поехала на подножке. В перепачканной сажей кабине имелось только одно пассажирское кресло — позади водителя, а рядом громоздился короб с углём.

Шлёпнувшись на сиденье, я возблагодарил судьбу за то, что она послала этого тракториста, и я могу немного отдохнуть. Донимала ломота в теле, какая бывает при простуде, и я даже не представлял, как бы выдержал ещё несколько часов ходьбы.

— Ты в Черновское путь держишь? — спросил я.

— Не. В Светлое. В поместье к барину дрова везу. Это маленько в другой стороне. Дотопаете. Версту всего пройти. А тута далече будет. Сам-то откель? Нездешний? Какими судьбами у нас?

— С поезда, — ответил я. — Заплутали.

— Да как же тут заплутать? Железка — вон она в трёх вёрстах. С какой станции-то? С Васюков, небось? Чего извозчика-то не вяли?

— Ага, оттуда, — кивнул я. — Говорю же, заплутали. Думали, своим ходом доберёмся.

В общем, довёз нас тракторист до перепутья и поехал прямо, нам же следовало идти ещё версту налево.

Черновское оказалось чем-то средним между большим селом и маленьким городком. Застройка была деревянная. Двухэтажные дома встречались редко. Над соломенными крышами виднелся шпиль колокольни и трубы завода.

Я через силу волочил ноги по пыльной грунтовке. Из-за головной боли почти ничего не соображал, сознание находилось словно в тумане. К этому добавлялся жуткий голод. Со вчерашнего вечера, когда в ожидании поезда я стрескал пирог, купленный в привокзальной пекарне, у меня хлебной крошки во рту не было.

— Всё хорошо? — спросила Катрин.

— А что, не похоже? — через силу улыбнулся я.

— Ты еле идёшь, — она ощупала мой лоб. — У тебя жар. Ты заболел.

— Похоже на то. Но нам нельзя останавливаться, сама знаешь. Если только в харчевне посидеть немного. Чая горячего — я сразу как новенький буду.

Харчевня находилась на первом этаже двухэтажного постоялого двора, что располагался на центральной площади между церковью и рынком. Площадь эта оказалась единственным сколько-нибудь оживленным местом во всём селе. Да и тут ощущался деревенский дух и размеренная неторопливая жизнь: никто никуда не спешил, люди брели по своим делам, несколько женщин болтали меж собой возле прилавков. Разгоняя домашнюю птицу, степенно прошла лошадь, запряжённая в бричку. У дома напротив мужик чинил старый паровой автомобиль.

Несмотря на предобеденное время, харчевня пустовала. Нас встретил дородный бородатый хозяин постоялого двора, поинтересовался, что желаем: трапезничать или снять номер. Я сказал, что хотим поесть. Тогда он позвал работницу — щекастую бойкую девушку с длинной косой, а мы с Катрин сели за стол и сделали заказ. Меню не отличалось разнообразием, к тому же пришлось ждать, пока пища приготовится. Но этому я даже обрадовался: возможность спокойно посидеть полчаса казалось настоящей наградой за все мои сегодняшние мучения.

Катрин выражала обеспокоенность тем, смогу ли я выдержать дорогу до Ижевска. Я тоже сомневался в своих силах, но заверил, что всё будет в порядке. В конце концов, теперь нам оставалось лишь дождаться попутку и уехать из села, а в дороге можно и отдохнуть.

Прошло минут сорок, и я уже начал нервничать из-за задержки. Хозяин куда-то ушёл, а кухарки, кажется, спешить не собирались. Я уже хотел пойти поторопить свой заказ, как вдруг входная дверь открылась, и в помещение, гремя сапогами, вошли пятеро в синих полицейских шинелях. В руках — карабины. Возглавлял компанию усатый урядник с саблей на боку, он сжимал в ладони револьвер.

Наблюдая за входящими полицейскими, я никак не мог сообразить, что предпринять. Понял только, что дела плохи. Голова не работала от слова вообще. Пришла мысль: надо поставить энергетическую защиту.

Катрин же сориентировалась мгновенно. Едва стражники показались на пороге, как она выхватила из кармана маленький самовзводный револьверчик, опрокинула стол так, чтобы тот заслонял нас и, встав на колено, принялась палить в вошедших.

Первая пуля попала уряднику в плечо. Тот выстрелил в ответ от бедра. Но вторая пуля свалила его с ног. Остальные стражники наставили на нас карабины, и помещение наполнилось невыносимым грохотом. Послышались глухие удары о стену, зазвенело разбитое стекло.

Я, наконец, тоже сообразил что делать. Реакции у меня сейчас были дико заторможенные. Достав длинноствольный револьвер, я бросился на пол и из положения лёжа принялся стрелять куда-то в направлении противника. Целиться времени не было, да и расстояние небольшое. Просто взводил курок и жал на спуск. И так шесть раз. Опустошив барабан первого револьвера, Катрин вытащила 4,5-линейный «бульдог» и принялась стрелять из него. Она положила двоих, ещё одного ранила. Раненый и остальные двое спешно попятились в дверь. Всё это заняло считанные секунды.

С улицы донеслись ружейные и револьверные хлопки, снова зазвенело разбитое стекло. Дом обстреливали снаружи.

— К окну! — крикнула Катрин. — Они возле дома!

Я едва расслышал её слова, ибо уши мои заложило. Пока поднимался, Катрин достала третий револьвер, пристроилась у окна и принялась стрелять в тех, кто вёл по нам огонь. Стреляла она планомерно, методично. В ответ тоже летели пули, но Катрин не обращала на них внимания — спокойно делала своё дело, пока в барабане не закончились патроны. Тогда она спряталась за стеной и принялась извлекать стреляные гильзы.

— Прикрой! — крикнула она мне. — Не дай им подойти.

Я подполз к окну, достал свой второй, полицейский, револьвер. Высунулся. Выстрелил, один раз, другой… На площади перед харчевней стояли две машины с блестящими рупорами сирен на капоте, за ними прятались несколько человек, ведя по нам огонь из укрытия.

Опустошив барабан, я тоже спрятался. Наступило затишье. Мы сидели рядом с Катрин, она зарядила, наконец, один из своих револьверов и теперь готовилась продолжить бой.

— Уходим через задний ход, — сказал я, заряжая своё оружие. — Мы здесь в ловушке. Надо прорываться из посёлка.

Катрин кивнула, и мы ринулись через кухню во двор. Однако тут нас уже встречали двое в гражданском, с карабинами. Они стояли шагах в десяти от двери и, увидев, как мы выбегаем, вскинули оружие.

Катрин оказалась быстрее. Одного пуля ударила в правую ключицу, и тот рухнул в траву, выронив карабин. Я навёл ствол на второго. Выстрелили мы одновременно. У Катрин брызнула кровь из плеча, а полицейский схватился за щёку. Катрин тоже выстрелил в него, и тот упал. Её левый рукав намок от крови, но она не обращала на это внимания.

— Туда, — крикнул я, указывая на проход между домами, ведущий на улицу. Недолго думая, мы помчались в том направлении.

На улице — никого. Вышли мы с противоположной от главной площади стороны. Эту улицу полиция то ли не догадалась перекрыть, то ли не успела. Так или иначе, путь был свободен, и мы побежали со всех ног к ближайшему перекрёстку.

Мы уже были близко, когда из-за угла выехала большая чёрная машина. Дверь открылась. Мы резко остановились и навели стволы на водителя. К нашему удивлению он оказался безоружным. Он продемонстрировал нам пустые ладони.

— Полегче, ребят, полегче, — сказал водитель. — Опустите стволы и залазьте в машину, если хотите поскорее убраться отсюда.

Глава 9

Мужчина, что сидел за рулём, производил впечатление человека состоятельного и утончённого. На вид — лет пятьдесят. В усах, козлиной бородке и зачёсанных назад волосах уже белели седые пряди. Одет он был в сюртук из зелёного камлота, рубашку с накрахмаленным воротником и бежевые брюки. На пальце сверкал большой золотой перстень.

— Ты кто такой? — спросил я, продолжая держать незнакомца на мушке.

— Всё расскажу по дороге, — мужчина произнёс это спокойно, с лёгкой усмешкой на устах. — Поверьте, зла я вам не желаю.

— С чего нам тебе верить?

— Можете не верить, но скоро тут будет полиция. Я уеду, а вам придётся самим выбираться из сложившейся ситуации. Так что решайте быстрее, верите вы мне или нет.

— Ладно, мы поедем, — согласился я. Мужчина был безоружен, и вид его не вызвал опасений. В любом случае, один пожилой господин лучше толпы разгневанных стражей порядка и сотрудников спецслужб. Хотя, если вспомнить последнюю мою встречу с незнакомым пожилым господином…

— Тогда забирайтесь на заднее сиденье, задвиньте шторки и пригнитесь, чтобы вас не заметили полицейские, мимо которых нам придётся проехать.

Мы сделали, как он сказал. Внутри авто было обито кожей, на окнах висли занавески, которые я задвинул. Мы пригнулись. Машина плавно тронулась с места, но вскоре снова остановилась.

— Добрый день, господин урядник, — произнёс мужчина, приоткрыв окно, — чем могу быть полезен?

— Простите, что потревожил, Иван Никонорович, но вы, наверное, слышали, что тут творится?

— Я слышал выстрелы, да, — ответил пожилой господин спокойным, слегка насмешливым тоном, который, казалось, не менялся ни при каких обстоятельствах, — что стряслось?

— Это беглые. Вам разве не сообщили, что сегодня ночью был остановлен состав с заключёнными? Бежал особо опасный преступник при содействии сильного.

— Да что вы говорите? Да, меня уведомили об этом неприятном инциденте, но неужели преступники добрались до нашего городка? Какой ужас, — последняя фраза прозвучала так, словно никакого ужаса и в помине не было.

— Не просто добрались, они учинили настоящую бойню! — полицейский говорил возбуждённо. — Прошу, будьте осторожны. Преступники могут быть где угодно. Они очень опасны.

— Я обязательно внемлю вашему совету, — уверил Иван Никонорович. — Спасибо за предупреждение, господин урядник. Буду держать ухо в остро и, если замечу что-то необычное, тут же уведомлю станового пристава.

Попрощавшись с полицейским, пожилой господин поднял стекло, и машина двинулась дальше.

— Ну что, молодые люди, — обратился он к нам. — Теперь вы убедились, что сдавать я вас не собираюсь? Можете подняться, полиция позади.

— Кто вы? Зачем нам помогаете и куда везёте? — спросил я.

— Ах да, действительно, я же не представился. Не очень вежливо получилось, но, к сожалению, обстоятельства не располагали к любезностям. Давайте начнём сначала, я — Иван Никанорович Горбатов, дворянин. Владею поместьем близ села Светлое, а так же тридцатью деревнями в округе и небольшим стекольным заводиком.

— Я — Михаил, это — Катрин, — представил я нас. — Полагаю, вы уже догадались, что мы — те самые беглецы с ночного поезда. Но если вы нас не собираетесь сдавать полиции, куда везёте?

— Я приглашаю вас к себе в гости, если вы, конечно, не против.

— С радостью примем ваше предложение, — кивнул я. — Непонятно только, чем мы удостоились такой чести?

— Мне просто нравится знакомиться с новыми людьми, — Иван Никанорович растянул рот в добродушной улыбке. Я видел это в зеркале над лобовым стеклом.

Дом помещика Горбатова оказался невелик. От главной двухэтажной части с мезонином отходили два одноэтажных крыла, а по обе стороны особняка симметрично располагались пара флигелей.

Когда мы вошли в особняк, помимо слуг, взявших у нас верхнюю одежду, нас встретили три женщины. Старшей было уже за сорок, младшим — едва ли исполнилось тридцать. Иван Никанорович представил их, как своих жён. Имена я их даже не запомнил. Вертелась мысль «что за нахрен?», но удивляться сил не оставалось. В голове до сих пор мутило, чувствовал я себя крайне отвратительно, и единственным моим желанием было — завалиться в кровать. Но предстоял званый обед, от которого не стоило отказываться, и я решил потерпеть ещё немного.

Обедали мы втроём: я, Катрин и Иван Никанорович.

— Расскажите о себе, — почти сразу начал дворянин. — Вы вызвали большой переполох по всей округе и моё любопытство. Прям, не терпится узнать, из-за чего весь этот шум. Сегодня утром меня уведомили, что на вооружённый конвой, сопровождавший заключённых, было совершено нападение. Неизвестный, предположительно сильный, перебил всю охрану и нескольких сотрудников Особой Императорской Службы, и освободил одну очень опасную преступницу. Разумеется, мне сообщили чуть больше, чем полагалось, да и, признаться, я в курсе событий, которые происходили и происходят в Оханске. Весь этот конфликт в роду Птахиных — ужасно неприятная вещь. Но что я вам буду рассказывать? Вы же и без меня это прекрасно знаете, так ведь? Вы, Михаил, весьма известны в наших краях. Так из-за чего сыр-бор на этот раз?

— Произошло некоторое недоразумение, — сказал я. — Моя дружинница оказалась в затруднительном положении, и мне пришлось решать эту проблему.

— Усеяв свой путь трупами, — ухмыльнулся сквозь усы Иван Никанорович. — Интересные у вас методы.

— Какие есть.

— В любом случае, вы проявили благородство, защитив своего человека, и храбрость, не побоявшись пойти против превосходящих сил. Это делает вам честь, — польстил мне помещик. — Надо же, как порой складываются обстоятельства. Никогда бы подумал, что у меня в гостях окажется Михаил Птахин. О вас ходят легенды.

— И что же эти легенды говорят?

— Много чего. Якобы вы обладаете необычными и очень мощными чарами, якобы в битве родов вы победили семерых сильных, да и о бойне в доме на улице Первоапостольской мне тоже известно. Последнее, что я слышал о вас: вы перешли на сторону младшей ветви после того, как род Птахиных разделился.

— И откуда же вы обо мне столько знаете?

— А вы думаете: человек, живущий в такой глуши, не может быть в курсе происходящего? Оханск у нас под боком, пара часов пути, многие вести до нас доходят. Да и знакомства тоже кое-какие имею. И знаете, что интересно? Наши с вами судьбы чем-то похожи. Я ведь тоже некогда был изгнан из боярского рода. Да, именно, вы не ослышались. Я — изгнанный. Я прекрасно знаю, что таким, как мы, приходится самим устраивать свою жизнь без чьей-либо помощи.

Иван Никанорович поведал о себе. Был он незаконнорожденным сыном боярина Бельского. Рос в отцовском имении, служил отроком до восемнадцати лет. Его главным несчастьем стало то, что он унаследовал чары своего рода. Обычно бастарды, появившиеся на свет от союза сильных и немощных, не обладали никакими способностями, но Иван Никанорович стал исключением. И это принесло ему некоторые неприятности. Само собой, юному бастарду не позволяли тренировать чары, более того, семейство его невзлюбило и даже отказалось принять в младшую дружину.

И тогда Иван Никанорович понял, что служение роду — не его стезя. Он покинул отчий дом и отправился искать счастья на государственной службе. Поступил в офицерское училище и, отучившись, оказался в армии. Бывал на Кавказе, причём в то же время, что и мой отец, дослужился до капитана и, выйдя в отставку, начал строить карьеру на гражданском поприще, а вскоре получил дворянский титул за заслуги перед Отечеством. Но потом его внезапно переклинило, он осознал тщетность своего занятия, бросил карьеру, приобрёл на скопленные сбережения поместье и завод, и с тех пор уже почти десять лет жил в своё удовольствие.

Я поинтересовался, как так получилось, что у него три жены. Иван Никанорович и об этом рассказал. Первая его, старшая жена, была мещанкой. Познакомился он с ней, когда только вернулся из армии. Остальные две были из крепостных. И обе — не из его поместья. Одну Иван Никанорович выкупил у своего приятеля-офицера, другую выиграл в карты у соседа-помещика. Зачем женился? А просто так. Захотелось. Даже несмотря на то, что это запрещалось законами, и на то, что дворянин, женившийся на простолюдинке, выглядел не лучшим образом в глазах общества. Ивану Никаноровичу было класть с прибором на эти, как он выразился, «несущественные мелочи». Потом, конечно, все браки, кроме первого, церковный синод признал недействительными и записи о них вымарали из метрических книг, но пожилого дворянина это мало беспокоило.

— Я всю жизнь служил, — сказал он, — роду служил, царю-батюшке служил, так что теперь, не имею права пожить в своё удовольствие? Захочу и четвёртую жену заведу.

Я тоже немного рассказал о себе: о том, как и почему меня изгнали Барятинские, о своих способностях, о том, как я попал к Птахиным, и как оказался под патронажем младшей ветви, которая теперь стала независимым родом.

— Я же говорил, мы с вами, Михаил, чем-то похожи. Не зря я решил пообщаться с вами. Тут, в поместье, порой скука смертная, но нет-нет, да происходит что-то любопытное. А в остальном — тишь, да благодать, если, конечно, не считать последних событий в Оханске. Но император, видимо, подумал, что нам мало стычек, и решил устроить бойню похлеще. Нелепо это, не находите? — Иван Никанорович усмехнулся. — Война вообще нелепая вещь, а эта — в особенности.

— И это говорит человек, полжизни прослуживший в армии? — удивился я.

— Именно, — вздохнул пожилой дворянин. — Полжизни понадобилось, чтобы дойти до этой простой истины. Да и спросите, у кого хотите: многие подтвердят, что сия бойня, развязанная императорами — есть великая бессмыслица и ни к чему хорошему не приведёт.

— Да, действительно, многие недовольны, — согласился я.

— Очень многие! И тому есть причины. Война не нужна великим родам, они ничего от неё не получат, кроме гибели близких. Все это прекрасно понимают. Бояре — не дураки: видят, что игра не стоит свеч.

— Но разве в случае победы им ничего не достанется?

— Какой победы? Войска ни на шаг не могут продвинуться: ни те, ни эти. Не будет никакой победы. Обе стороны ждёт поражение. Но когда до императоров это дойдёт, будет уже слишком поздно. Киевские и Новгородские бояре, по кому война ударила больнее всего, уже в открытую заявляют, что не желают больше в этом участвовать. Они хотят отделиться. И это только начало. Пройдёт пара лет, и на карте появится множество новых границ.

— Полагаете, война продлится так долго?

— Именно. Военная машина разогналась, и остановится она лишь тогда, когда обе империи исчерпают свои ресурсы. Произойдёт это года через два активных боевых действий. А когда это случится, многие бояре поймут, что находиться в составе отощавшей империи, которая, не прекращая, сосёт из них соки, просто невыгодно. А ещё один повод для раскола — тянущаяся столетиями вражда между некоторыми боярами. Скоро у государя не останется никаких возможностей её сдерживать. Так что уже напрашивается вопрос, на чьей стороне лучше оказаться, когда начнётся хаос.

— И у вас уже есть ответ? На что вы рассчитываете?

— Я предполагаю следующее. Урал и приуралье — земли, богатые. Нефть, газ, уголь, руда — всё своё. Вот и думайте, Михаил, зачем уральским боярам воевать за Литву и Польшу, зачем тратить деньги на снаряжение армий и отправлять на убой своих родственников, когда можно спокойно заниматься торговлей и богатеть? Полагаю, пройдёт совсем немного времени, прежде чем они сообразят, что держаться за Владимирскую династию просто не имеет никакого смысла.

— И тогда страна развалится… — резюмировал я.

— Что поделать. Границы на карте — штука непостоянная. Сегодня её нарисовали тут, завтра — там. Обычное дело. Эка невидаль!

— И вы планируете примкнуть к уральским боярам? — догадался я.

— Этого я не говорил, — Иван Никаноровчи растянул рот в улыбке и покачал головой. — Кто знает, как всё обернётся? Рано пока нам рассуждать на такие темы. Так или иначе, война это не моё, а с соседями я намерен поддерживать хорошие отношения. А мы ведь с вами, считайте, соседи. Ну и в случае чего, мне есть, что предложить своим союзникам: мои угодья весьма обширны.

Слова дворянина Горбатова заставили меня иначе взглянуть на ситуацию в стране. Я мало вращался в боярских кругах, а потому лишь смутно догадывался о настроениях, царящих среди аристократии. Бояре готовятся к глобальному переделу, а мелкие помещики теперь вынуждены думать, на какую сторону встать, дабы не оказаться в проигрыше. Иван Никанорович не был исключением и, похоже, активно подмазывался к оханским боярам. Благодаря этому я и пользовался сейчас его гостеприимством.

А голова моя соображала всё тяжелее. Знобило, холодный пот выступал на лбу, и я регулярно доставал платок, чтобы вытереть его. Горячий чай немного улучшил самочувствие, но мне по-прежнему хотелось прилечь.

Иван Никанорович заметил моё состояние, и предложил ночлег и услуги лекаря. Врачевателя, к сожалению, в поместье не оказалось, но и обычный доктор был сейчас не лишним.

Закончив трапезу, я поблагодарил за гостеприимство и удалился в предоставленную мне комнату. Кое-как разделся, завалился в кровать и укрылся толстым одеялом.

Дальнейшее происходило, как во сне. Явился доктор, он осмотрел меня, напоил какими-то травами и ушёл. Потом я видел Катрин. Девушка, кажется, находилась при мне какое-то время, что-то делала, приносила чай и лекарства, ставила холодные компрессы на лоб. Больше я ничего не помнил.

Когда я очнулся, сквозь окно, занавешенное тюлем, струился серый холодный свет. На улице стояла пасмурная погода. В кресле рядом с кроватью сидела Катрин и читала книгу. На мене была чистая нижняя одежда: рубаха и кальсоны. Чувствовал я себя неплохо, температура спала, больше не знобило. Но ещё был насморк, и до сих пор побаливала голова.

Увидев, что я очнулся, Катрин улыбнулась и спросила, не нужно ли чего. Уж не знаю, какими она пользовалась чудодейственными средствами, но выглядела девушка значительно лучше, чем прежде: синяки почти рассосались, нос пришёл в норму, на губе осталась лишь небольшая ссадина.

— Сколько прошло времени? — спросил я, приподнявшись. — Ты тут давно сидишь?

— Два дня, — ответила Катрин. — Два дня ты находился в бреду. Я всё время была здесь, как ты и просил.

— Просил?

— Да, ты просил не уходить. Помнишь?

— Признаться, нет. Ничего не помню. Вообще. Два дня? Ужас какой. Я же дома должен быть. Меня, наверное, потеряли, — я откинул одеяло, сел.

Ощущал слабость. Но не то болезненное состояние, с которым я боролся всю дорогу, а здоровую слабость очень голодного человека.

— Быка бы сейчас съел, — признался я.

— Я скажу, чтобы тебя накормили, — Катрин отложила книгу и ушла.

Отобедал я вместе с Иваном Никаноровичем. Он справился о моём самочувствии и предложил своего водителя, чтобы тот отвёз меня в Оханск. Я с радостью согласился. Раз предлагают — зачем отказываться?

Напоследок дворянин заговорил о Катрин. Её на этот раз за столом не было.

— Слушайте, Михаил, вы не думали, что делать со своей дружинницей? Если учесть, сколько она всего натворил, ОИС от неё просто так не отвяжется.

— Я хотел отвезти её Ижевск и сделать новые документы, — сказал я. — Ей надо залечь на дно.

— В Сибири легче затеряться. Но сейчас у меня к вам иное предложение. Можете оставить Катрин тут, в поместье на некоторое время. Здесь её разыскивать никто не станет, а мне в эти непростые времена не помешает хорошая охрана.

— Уж не подумываете ли вы и её себе в жёны забрать? — пошутил я.

Иван Никанорович рассмеялся:

— Стар я стал, со своими бы справиться. Да не переживайте, мои помыслы чисты. Наслышан я о ней, что очень уж хорошо стреляет. А мало ли что может свалиться на мою седую голову в такие-то неспокойные времена? Жалование буду платить, какое скажете. А когда она вам понадобится вновь, заберёте.

Я почесал затылок: а ведь действительно, предложение интересное. И у Катрин найдётся подходящее занятие, и у меня не будет болеть голова о том, куда её девать. Пожилой дворянин выглядел человеком надёжным: меня он не сдал, пока я валялся в беспамятстве, так зачем ему сдавать Катрин?

— Но её не только полиция разыскивает, — предупредил я. — Катрин утверждает, что сбежала от своего рода, нарушив клятву. Теперь Птахины желают вернуть её, чтобы устроить суд.

— Любопытная история. И почему же ей взбрело такое в голову?

Я рассказал об идее, владевшей умом дружинницы, из-за которой она преступила клятву.

— И вы действительно собираетесь основать новый род? — удивился Иван Никанорович.

— Ещё не решил, да это сейчас и не важно. Просто есть опасение, что Катрин всё выдумала, а на самом деле, подослана шпионить за мной. Я лишь предупреждаю насчёт возможных последствий.

— Я видел, как она о вас заботилась, — сказал пожилой дворянин, — не знаю, подослал ли кто её, но девушка очень искренне вам служит, как будто вы для неё — самый близкий человек на этом свете. Я не заметил в ней лукавства. А уж его я повидал немало на своём веку. Впрочем, спасибо, что предупредили: попробую узнать точно, имел ли место в Нижнем Новгороде подобный инцидент.

Перед отъездом я встретился с Катрин, спросил, как она смотрит на то, чтобы остаться на какое-то время в поместье, поработать в охране. Девушка согласилась.

— Ничего не могу гарантировать, но возможно, ты мне ещё пригодишься, — я улыбнулся.

— Буду ждать, — лицо Катрин аж засияло от радости.

Всю обратную дорогу я думал о разговоре с дворянином Горбатовым, о будущем страны и о том, к чему приведёт война. В душу запали слова Ивана Никаноровича по поводу Катрин. Может быть, он прав? Может, он увидел то, что я не замечаю? Если Катрин действительно собралась мне служить, это же полностью меняет дело! Я ощутил, как радость наполняет моё сердце. «Да нет же, ерунда. Ничего это не меняет, — возразил я сам себе. — Всё останется по-прежнему».

Под конец поездки опять разболелась голова. Чёртова боль не отступала, и это вызывало беспокойства.

Когда я приехал в поместье Птахиных-Свириных, меня ждал суровый разнос от Ольги Павловны и очень неприятный сюрприз, который буквально поверг меня в шок.

Глава 10

Ольга Павловна была на меня очень сердита. Её возмутило то, что я без предупреждения пропал на несколько дней. Отчитала она меня, как нашкодившего мальчишку. Я извинился, объяснил ситуацию. Рассказал про появление в городе Катрин, про то, как её взяла полиция, и как мне пришлось ехать в ночь на поезде, чтобы освободить её.

Ольга Павловна хмурилась, слушая мой рассказ. Она сидела в кресле у камина в своём просторном кабинете. Рядом на столе в бокале краснело вино. Я стоял напротив. Вопреки обыкновению, Ольга Павловна даже не предложила присесть, выказывая тем самым недовольство моим поведением.

— И ты просто взял и напал на конвой из сотрудников Особой Службы? — строго посмотрела на меня боярыня. — Ты совершил опрометчивый поступок. Наживаешь врагов там, где их не следует наживать. Если предъявят обвинения, мы тебя вряд ли сможем защитить, ты хоть понимаешь это?

— Я понимаю. Я действовал, полностью осознавая риски. Вряд ли кто-то узнает, что побег организовал я. Им придётся попотеть, чтобы доказать это.

— Ладно, вопрос этот оставим на потом. Меня больше беспокоит другое: что в городе делала дружинница Птахиных? И почему ты отправился её спасать?

Я не хотел рассказывать о мотивах Катрин. Моё намерение основать собственный род я держал в тайне ото всех. Я и сам не был твёрдо уверен, что сделаю это, к тому же распространяться о подобных вещах направо и налево казалось не очень разумным. Кто знает, как воспримут окружающие, и не решат ли они воспрепятствовать мне? Если я совершу задуманное, это станет грандиозным событием, прецедентом, ранее невиданным, поэтому, чем меньше народу посвящено в мои планы, тем лучше.

— Она поклялась моей матушке защищать меня и ради этого приехала, — ответил я.

— Предав свой род? — скептически заметила Ольга Павловна. — Не находишь в этом ничего подозрительного?

— Да, я подозреваю Катин в том, что она может шпионить. Но помимо этого есть основания полагать, что её намерения чисты. С тех пор, как она появилась в городе, я пытаюсь найти доказательства, подтверждающие один из вариантов.

— И что же это за основания?

Ну как мне было объяснить…

— Это личное, — сказал я.

— Так и думала, — вздохнула боярыня. — Юноши в твоём возрасте склонны терять голову из-за девушек, и это часто приводит к нехорошим последствиям. Дружинница обвела тебя вокруг пальца. Эта история — глупая сказка, в которую ты поверил, просто потому что хотел поверить. И уже наломал дров из-за этого. Где Катрин сейчас?

— В надёжном месте. Далеко отсюда. Теперь она за мной точно не сможет шпионить, — я постарался успокоить боярыню. — И всё же, нет ли способа узнать, насколько правдивы её слова?

— Вряд ли я смогу тут чем-то помочь. У нас с Птахиными война, сам знаешь. Скажу лишь одно: если инцидент действительно имел место, род сделает всё, чтобы слухи не покинули пределы поместья. Это дело внутрисемейное и весьма щепетильное. Поэтому забудь. Сейчас есть более важные дела, которые нельзя пускать на самотёк.

— И какие же?

— Речь о заводе. Я связалась с Семёном Валерьевичем, разузнала о происходящем, — Ольга Павловна снова строго взглянула на меня, и я понял, что экзекуция продолжается. Теперь последует разнос за то, что я содрал со своих по сотне. Отобрал, так сказать, у богатых, раздал бедным. Робин Гуд, блин…

— Мне стало известно о ваших разногласиях с Семёном Валерьевичем и о том, что ты вознамерился сделать. Это неприемлемо.

— Я, как управляющий предприятия, делаю то, что считаю правильным в данных обстоятельствах, — я приготовился отстаивать свою позицию. — Существует проблема, я её решаю.

— Но не так же! Михаил, послушай меня, — Ольга заговорила спокойным назидательным тоном, и я ощутил себя неразумным ребёнком, которого учат жизни. — Я верю, что твои действия продиктованы исключительно благими побуждениями, но у тебя нет опыта, тебе следует прислушаться к людям, которые не один год посвятили себя управлению заводом и разбираются в таких вопросах получше тебя. Почему ты отверг совет Семёна Валерьевича? Он знает, что делать

— Пусть тогда он и управляет. Не понимаю, зачем я там нужен? Сидеть в кресле, подписывать бумажки и деньги получать? Всё?

— Со временем ты сможешь принимать более активное участие в делах семьи, но для этого следует многому научиться. И нет, я не просто так тебя поставила на эту должность. Управлять предприятием должен сильный. Простолюдины боятся сильных, сильный в случае беспорядков может легко усмирить разбушевавшуюся чернь, о чём тебя и попросил Семён Валерьевич. Но ты решил, будто лучше знаешь, что делать, и принялся обирать своих же дружинников вместо того, чтобы заставить рабочих трудиться.

— Да, это так, — подтвердил я. — Вы всё правильно поняли, Ольга Павловна. Но посудите сами: тех денег, которые получает один дружинник на предприятии, хватит простому рабочему, чтобы прожить целый год, ни в чём не нуждаясь. Неужели в эти непростые времена нельзя урезать порцион тех, кто и так живёт на всём готовом? Вы хоть знаете, как цены выросли в последние месяцы? На что рабочим жить? А вы меня хотите заставить убить пару человек, чтобы застращать остальных. Для этого меня назначили управляющим? Работать кнутом? Я предпочёл бы мирный путь и хотел об этом с вами поговорить. К сожалению, неожиданные дела помешали этому. Накиньте рабочим по пять-десять рублей. Это охладит их пыл и сделает более лояльными.

— Ты с ума сошёл? — возмутилась Ольга Павловна. — Где же я тебе столько денег возьму? Да ты меня разорить хочешь! Думаешь, я могу просто так выложить двадцать-тридцать тысяч? Сейчас для всех трудные времена. Мне тоже нелегко. Император требует снарядить ещё один отряд, а ты предлагаешь рабочим жалование увеличить? Да у нас и так ремонт встал. Я просто не знаю, откуда брать средства на всё. Нам придётся лезть в долги. Да и откуда у тебя такие мысли? Откуда это сочувствие к простолюдинам?

— Мне самому пришлось побывать в шкуре простого рабочего.

— Я это знаю. Но надо же смотреть шире! Ты должен отстаивать интересы семьи…

— И я стараюсь, как могу, — перебил я. — Но то, что вы просите, я делать не буду. Я не собираюсь сидеть на заводе и по указке убивать ни в чём неповинных людей, которые даже руки на меня не подняли. Лучше раздайте моё жалование рабочим и пусть заместитель всем управляет.

— Послушай Михаил, — строго произнесла Ольга Павловна, — не надо артачиться. Мы все тебя очень уважаем и поэтому приняли в свою семью, но порой ты ведёшь себя, как несносный мальчишка! Тебе нужен опытный наставник, тебе надо многому научиться. Не будь упрямцем!

— Но я не согласен…

— Всё, довольно! Сегодня отдыхай и обдумай мои слова. Завтра поговорим.

Был уже вечер. Стемнело. Падал лёгкий снежок.

Я отправился во флигель, где жила Таня. Её я тоже не предупредил об отъезде. Представляю, как она беспокоилась эти дни, и какой разнос мне сейчас учинит. Придётся и ей рассказать о Катрин. Я боялся, что будет ревновать, но скрывать тоже нельзя. Таня была в курсе почти всех моих дел, от неё я секретов не держал.

Вот только во флигеле её не оказалось. Комната была заперта. Постучался — ответа нет. Странно. Уже вечер, и Таня должна вернуться. Задержали?

На выходе я столкнулся с пожилым лакеем. Спросил у него, где Таня.

— Вас разве не поставили в известность? — удивился слуга. — Татьяна покинула поместье.

У меня аж челюсть отвисла. Вот так сюрприз!

— Подожди, что за ерунда? Как покинула? Когда? Куда она поехала.

— В тот же день, когда с вами произошло несчастье. У неё днём был поезд. Насколько мне известно, она отправилась в качестве добровольца на фронт.

— Чего?! — я выпал в осадок от таких известий. — Какой фронт? Что за бред? Чего она там забыла?

— Простите, господин, не могу знать, — виновато развёл руками лакей. — Меня Татьяна не ставила в известность своих планов. Полагаю, она поехала медсестрой в прифронтовой госпиталь.

— Почему она мне ничего не сказала?

Лакей пожал плечами и помотал головой, опасаясь, видимо моего гнева (а выглядел я, кажется, очень злым) и повторил, что ничего не знает.

Я вышел из флигеля, не чуя под собой ног, не веря тому, что услышал. Всё это казалось странной и нелепой шуткой. Ну не могла же Таня просто так взять и свалить, ничего мне не сказав? Зачем? Что ей ударило в голову? Я вспомнил утро накануне её отъезда, когда мы последний раз общались. Она была чем-то расстроена. А я так и не смог допытаться, в чём причина: Таня ушла, ничего не сказала. Я силился понять её мотивы. То ли она уже давно решила ехать, но почему-то хранила свои намерения в тайне, то ли её что-то сильно расстроило в последние дни, и она на эмоциях сорвалась и свалила из поместья.

Некоторое время я бродил по саду в кромешной темноте, не находя себе места. Только снег понимающе падал на дорожку, сочувствуя моему горю. «Так, успокойся, — приказал я себе, — надо разузнать подробности. Ольга точно должна быть в курсе».

Боярыня по-прежнему сидела в кабинете у горящего камина. С тех пор, как я ушёл, она не сдвинулась с места. На столе стояла наполовину выпитая бутылка. Свет не горел. Ольга Павловна смотрела в окно, за которым медленно падали, выписывая пируэты, снежинки. Лицо женщины осунулось и выглядело измождённым. Она как будто постарела лат на десять. После войны с Барятинскими и разрыва с младшей ветвью боярыня часто прикладывалась к бутылке. Сам я прежде этого не видел, но слышал сплетни, что вечерами она порой вот так сидит подолгу в одиночестве и пьёт.

Её можно было понять. Слишком много ударов обрушилось не неё за последние месяцы: гибель мужа, разрыв со старшей ветвью, нападение на особняк, война, которая опустошала кошелёк и на которой умирали родственники. И без того немногочисленный род скоро мог просто перестать существовать.

Я постучался и вошёл. Ольга Павловна перевела на меня мутный взгляд:

— Слушаю, Михаил. Мы же условились завтра поговорить. Я сейчас слегка… занята.

— Я по-другому вопросу.

— Давай. Только быстрее.

— Вы знаете что-нибудь по поводу отъезда Тани?

— Тани? Ах да… Тани. Да, она мне сообщила, что уезжает. Хотела помогать раненым. У неё очень доброе сердце. Я не смогла ей помешать.

— А когда она это решила? Почему вы не сообщили мне?

— Да как-то времени не выдавалось, ты же весь в делах, а потом тот случай… Просто не до этого было.

— Не до этого? — я чуть не потерял дар речи. Самый важный человек в моей жизни уехал на войну, а им, видите ли, не до этого было?! Но какой прок теперь возмущаться и устраивать ссоры? Я постарался говорить спокойнее. — Куда именно она поехала? Она сказала?

— Нет, ничего не сказала. Я ничего об этом не знаю. Завтра… Все вопросы завтра.

На выходе я столкнулся с фаворитом боярыни — младшим дружинником Герасимом. Он направлялся к Ольге Павловне. Это был мужчина чуть старше тридцати, довольно крупный, на полголовы выше меня, статный и чернявый. Связь их ни для кого не являлась секретом. Уж не знаю, состояли ли они в отношения до гибели прежнего главы рода, но сейчас они встречались довольно часто: боярыне явно требовалось мужское внимание.

Когда я вернулся к себе, оруженосец Паша сообщил о том, что готов мой мундир, заказанный неделю назад. Каждый в роду имел комплект парадной одежды, которую он надевал на торжества и битвы. Как правило, это были китель и брюки военного покроя с гербами, выпушками, оторочками, вензелями и прочими украшениями. Так что теперь, если бы мне пришлось участвовать в сражении, я мог бы выйти в красивой одежде, как и остальные члены рода.

Вот только в настоящий момент было не до шмоток. Меня беспокоила судьба Тани. Да и голова ужасно болела. Так что я сообщил отроку, чтоб не надоедал по пустякам, и заперся в спальне.

Попытался уснуть, но сон не шёл. В натопленной комнате мне было тяжело и душно, и я снова отправился в сад. На свежем воздухе хотя бы голова болела не так сильно. А снег всё падал и падал, а я бродил возле особняка и думал — думал, что делать дальше. Хотелось всё бросить и на ближайшем поезде… нет, на самолёте рвануть за Таней. Облазить все госпитали на линии фронта, но найти её и притащить обратно. Нечего ей там делать. Я бы с ума сошёл, случись с ней что.

Потом, когда я немного успокоился, пришла более здравая мысль. Первым делом следовало обратиться в военно-медицинское управление. Если Таню приписали к кому-то госпиталю, её имя должно быть в картотеке или каких-то учётных журналах. Я не имел нужных связей, но у Якова или у кого-то из дворянских семей Оханска, с которыми Яков дружил, таковые вполне могли оказаться.

Пока я расхаживал среди клумб перед особняком, к крыльцу подъехал лимузин Григория. Из него вылезло пьяно тело и, поддерживаемое водителем и охранником, пошло вверх по лестнице. Гришка надрался в стельку и что-то горланил заплетающимся языком. Ну и семейка! Как бы они тут все не спились. И ладно Гришка: ему заботиться ни о чём не надо. Но если Ольга Павловна слетит с катушек, на ком род будет держаться?

Побродив ещё какое-то время, я отправился домой.

Сон не помог. Наутро голова по-прежнему болела, и поэтому первое, что я сделал, после того, как принял вертикальное положение — выругался. Паша заглянул ко мне, поинтересовавшись, не желаю ли чего. Он справлялся об этом каждый день, хоть я и приказывал не тревожить меня по чём зря.

Утром, сразу после пробуждения, знатному человеку полагалось бриться, мыть физиономию, брызгаться духами, укладывать волосы, приводить в порядок ногти. Мужчины здесь порой наводили марафет похлеще барышень. Разумеется, делалось это всё при помощи личного слуги. Но я сразу расставил все точки над и, заявив своему оруженосцу и повергнув его тем самым в немалое изумление, что намерен совершать утренний туалет без постороннего участия. Паша до сих пор не привык к этому и постоянно старался чем-то услужить. У него даже начал складываться комплекс собственной бесполезности, ибо ему с детства внушили, что предназначение его — служить. А я и рад был помочь парню, но ощущался я себя неудобно, когда мне прислуживали, особенно в таких, можно сказать, интимных делах. Я тоже не привык ещё к своему нынешнему положению.

После завтрака Ольга, как и обещала, позвала меня на разговор в приёмную. На этот раз предложила присесть, да и общалась со мной уже значительно мягче.

— Ты подумал о моих словах? — спросила она. — Что решил?

— Если моя роль будет сводиться к тому, чтобы стращать рабочих, когда они чем-то недовольны, то давайте как-нибудь без меня, — ответил я.

— Ты уверен? Это твоё последнее слово? Семья предоставила тебе хорошие доходы, от тебя ничего не требуется, кроме сущих пустяков. А ты даже простейшую просьбу не желаешь исполнить? — удивилась Ольга Павловна.

— Проблема в характере этой просьбы. Подобными делами я заниматься не желаю ни за какие деньги. Точка.

— Ладно, твой выбор, — с упрёком в голосе произнесла боярыня. — Придётся ещё и это на себя брать. Как будто дел мало…

— Если позволите, я попробую разобраться с вопросом без применения силы, — предложил я.

— Я не дам ни копейки, и не позволю обирать наших верных отроков и дружинников.

— Я просто поговорю с рабочими.

— Поговоришь? Думаешь, разговора хватит, чтобы присмирить эту чернь? Разговоры приведут только к одному: они почуют нашу слабость.

— И всё же, позвольте попытаться.

— Ладно, так и быть, дам тебе шанс убедиться в тщетности твоей бредовой идеи. Иди, разговаривай.

— А ещё хочу предупредить, что я должен снова уехать на некоторое время. Я собираюсь найти Таню и вернуть её в поместье. Надеюсь управиться за четыре-пять дней.

— Да? — скептически посмотрела на меня Ольга Павловна. — И где же ты собираешься её искать?

— Подниму некоторые связи, выясню.

— И оставишь нас в столь трудные времена? Михаил, — боярыня осуждающе посмотрела на меня, — ты со своими девками совсем позабыл о семье. Это не дело. Служанок много, и ты за каждой вот так будешь бегать? От каждой голову терять? Тебе следует быть серьёзнее и начинать думать о будущем. А ты чем занят?

Я вздохнул. Не знал, как ей объяснить. У неё был совершенно иное мышление, совершенно другой взгляд на жизнь и людей, сформированный окружением. Смотрела она на меня, как на подростка, у которого куча причуд и который всё ещё требует воспитания. Но проблема-то как раз заключалась в том, что Птахины-Свирины не были для меня семьёй, не были теми близкими людьми, ради кого я бы и в огонь и воду полез. Просто работодатели — не более.

В общем, спорить не стал. Решил так: вначале узнаю, где находится Таня, а когда соберусь отчаливать, поставлю Ольгу Павловну перед фактом. Конечно, она будет недовольна, будет возмущаться, сердиться, укорять меня, отчитает. Но куда она денется? Конфликтовать ей со мной невыгодно. Я прекрасно понимал, почему меня тут держат. Они боятся. Боятся, что на имение снова предпримут атаку Птахины или Барятинские, что постараются выкрасть Елизавету или убить кого-то из членов рода. А я был одним из немногих, кто мог противодействовать вражеским воинам, мог сражаться на равных с витязями шестой ступени. Меня и самого обозначили в документах, как витязя шестой ступени, хотя энергетические чары не имели градации по уровням. В общем, я не сомневался, что Ольга пойдёт на уступки.

Сразу после разговора с боярыней, я поехал к Якову. Застал его дома, за бумажными делами. Он сидел в кабинете, а за отдельным столиком секретарь стучал клавишами пишущей машинки, набирая под диктовку письмо. Яков обрадовался, увидев меня, отложил дела, отослал секретаря и приказал принести чаю. От меня же потребовал подробный рассказ о моих приключениях.

Я рассказал обо всём, в том числе о помещике, у которого осталась Катрин.

— Горбатова я знаю, он иногда тут бывает, — сказал Яков. — Состоит в хороших отношениях с нашими дворянами, хотя за глаза его считают маргиналом. Не удивительно, что он тебя вытащил. Он старается наводить мосты с местной знатью. Хитрый мужик. А ещё у него три жены. Ну ты, наверное, и сам видел. Натворил ты, конечно, дел. Как бы в розыск не объявили. Не боишься?

— Им будет трудно доказать моё участие.

— Было бы желание… В харчевне, ты говорил, тебя хозяин видел? Но это ладно. Мне не терпится тебе кое-что рассказать. Помнишь, ты просил разыскать информацию? Так вот, я кое-что узнал. И это может касаться покушений.

— Я весь во внимании, — я откинулся на спинку стула и приготовился слушать.

Глава 11

— В общем, случилось мне намедни играть в карты с двумя внуками боярина Воротынского, — начал Яков. — Это те, которых ты тогда в ресторане отколошматил. Помнишь? Так вот, зашёл разговор о покушениях, а точнее, о том случае, когда двое сильных напали на тебя возле парадной. Ну и о твоём чудесном воскрешении — тоже. Об этом в последние дни весь город судачит. Не расскажешь, кстати, что произошло?

Я рассказал в двух словах.

— Любопытно, — заключил Яков. — Серьёзные люди на тебя вышли. Собственно, об этом и пойдёт речь. Вот скажи, приходилось ли тебе что-либо слышать о «светлейшей дружине»?

Я почесал затылок. Название казалось знакомым. Где-то я его уже встречал…

— Кажется, читал что-то, — ответил я. — Но память дырявая, всего не упомнишь.

— В общем, рассказываю, если не в курсе. Это организация появилась сразу после того, как стихийники начали искоренять неугодные школы. Собственно, для этого «светлейшая дружина» и создавалась: уничтожать обладателей тёмных чар, к которым причислили все техники, кроме стихийных и врачебных. При Фёдоре Святом эту организацию, или лучше сказать, объединение, реформировали, переведя в подчинение государственному аппарату и обозвав «карательным приказом», а двести лет назад Алексей II и вовсе их распустил. Якобы стали не нужны. Тогда же появилось четвёртое отделение, которое с тех пор и занимается подобными вопросами.

— Но «светлейшая дружина» до сих пор существует, — предположил я.

— Поговаривают, что да, существует — слухи, сам понимаешь. Якобы некоторые члены родов тайно состоят в этом обществе и борются с порождениями тьмы — с такими, как ты, иными словами.

— Я, значит, порождение тьмы? Забавно. Тот старик, кстати, говорил нечто подобное.

— Ага. Вот только сейчас «светлейшая дружина» работает не совсем бескорыстно. Время такое: дельцы в почёте, а идеей сыт не будешь. Вот и они теперь промышляют убийствами за деньги.

— Значит, кто-то их на меня натравил. Впрочем, я иначе и не думал. Готов биться об заклад: дедуля мой постарался. А ещё что-нибудь Воротынские говорили? Например, что за бояре Крыловы такие, какими чарами они обладают? То, что сделал тот старик, не похоже ни на одну из стихийных техник. Скорее всего, тоже какая-то запрещённая. Значит, эта «светлейшая дружина» сама не чиста на руку?

— Да, что-то такое есть. Возможно — но опять-таки, это всего лишь слухи — в рядах «светлейшей дружины» находились представители ещё одной школы, которая долгое время существовала наравне со стихийными. Школа поглощения. Роспуск «карательного приказа» был связан, скорее всего, с запретом этой школы. Видимо, её адепты кому-то из властей дорогу перешли. Так или иначе, все упоминания о ней из источников вымараны. Может быть, в каких-то старых книгах и сохранились сведения — чего только не хранится в родовых библиотеках! — но это надо глубоко и долго копать. А в официальных исторических хрониках ничего подобного давно уже нет.

— Если так, тогда понятно, кто такие бояре Крыловы, и почему они отсутствуют в списке родов. А что это за техника поглощения? Что она поглощает?

Яков только руками развёл:

— Я тебе рассказал всё, что знаю.

— А не знаешь ли ты что-нибудь о так называемом «союзе сильных»?

— Это ещё что такое?

— Без понятия. Боярин Крылов упоминал. Он думал, что я состою в этом союзе. А я первый раз о таком слышу. Неплохо было бы полазить по родовым библиотекам. Может, и выяснится чего? У Птахиных-Свириных не очень много книг.

— У некоторых бояр библиотеки действительно огромны, вот только кто тебе разрешит ими воспользоваться? Постороннего никто не пустит.

— Тогда попроси своих приятелей Воротынских поискать чего-нибудь.

— Ага! Вот так они тебе и будут в пыли книжной копаться! Вряд ли.

— Не сказать, что обнадёживающие известия. Это что, выходит, «светлейшая дружина» так и будет за мной увиваться? Но если от одной встречи с этим «боярином» я чуть копыта не отбросил, что же дальше ждёт?

— Надо быть осторожным.

— А то я не знаю!

— И не только с ним. Воротынские тоже колеблются. Не решили ещё, что от тебя ждать. Вроде бы Птахины-Свирины взяли тебя на службу, вроде бы Воротынские в дружеских отношениях с твоим новым родом, так что трогать тебя не хотят. Но поверь, всех шокировала та бойня в квартире. Ты теперь вызываешь серьёзные опасения.

— Ладно, пёс с ними, пусть думают. У меня сейчас ещё одна проблема нарисовалась. И опять твоя помощь требуется.

— И что же это за проблемы? — прищурился Яков.

— У меня Таня сбежала. Говорят — на фронт медсестрой. В общем, нужно узнать, в какой части или госпитале она находится. Поможешь?

— Вот как? Что это она?

— Есть подозрения, что её в поместье кто-то загнобил. Но точно не знаю. Ну так что? Не затруднит тебя? Сделаешь? И желательно побыстрее.

— Я поспрашиваю. Но в таких вещах спешка — плохой помощник.

Было за полдень, когда я покинул дом Якова. Ночью нападало много снега, и теперь город укрывало белое одеяло. Мне предстояло ехать на другой берег: ждал завод со своими проблемами.

У проходной дежурила полицейская машина, и одно это уже говорило о том, что ситуация нестабильна. Мой первый заместитель, Семён Валерьевич только подтвердил догадку: рабочие возмущались и могли в любой момент остановить производство. Руководство опасалось, что стачке будут сопутствовать массовые беспорядки, как это случилось на прошлой неделе на одной из шахт Воротынских. Разгоревшийся там бунт был подавлен жёстко, но это только сильнее взволновало жителей города.

Я спросил, вернулись ли рабочие, которых отправили в солдаты? Семён Валерьевич ответил, что нет.

— Так какого?! — возмутился я. — Я же приказал.

— Ольга Павловна не велела.

— Слушайте, пока заводом управляю я, исполняйте, пожалуйста, мои приказы. Вот уйду с должности, тогда делайте, что хотите. А пока верните рабочих. Сегодня-завтра чтоб были тут.

Я собрал младших дружинников — своих заместителей и глав отделов, и лично сообщил предложение понизить им жалование. Я сразу оговорился, что вопреки их воле делать этого не стану, а потом принялся убеждать в необходимости данной меры, акцентируя внимание на том, какое сложное сейчас время и что род сам находится в трудном материальном положении. Поставил себя в пример тем, что отказался от жалования управляющего ради блага нашего общего дела. А так же потребовал выискать способы сэкономить, дабы выкроить двадцать тысяч, иначе, сказал я, жалование будет урезаться принудительно.

Большого понимания я не встретил. Смотрели на меня, как на пришельца с другой планеты. Все эти люди годами сидели на своих постах, и без меня знали, что и как делать. А тут приходит семнадцатилетний молокосос и начинает втирать какую-то дичь. Уверен, они так и думали про себя. Помогло лишь то, что я был членом рода. А потому дружинники согласились урезать собственное жалование на пятьдесят рублей, а главный бухгалтер обещал предоставить варианты, как предприятие может сэкономить.

Разговор меня утомил, голова по-прежнему болела, неимоверно мешая думать о делах. После того, как младшие дружинники ушли, я полчаса сидел, собирался с мыслями. А впереди ещё предстояло общение с рабочими.

В кабинет привели пятерых. По словам заместителя, это были главные активисты. Трое — молодые люди, лет двадцати пяти-тридцати. Ещё двое — мужики за сорок, оба — мастера на участках. Я принялся распинаться пред ними, объясняя, что завод, да и вся страна, сейчас в непростом положении, что руководство делает всё возможное, дабы поднять рабочим жалование, что владельцы сами испытывают трудности, ибо война. Обещал вернуть тех, кого забрали в солдаты.

Вот только в глазах рабочих я встретил ещё меньше понимания, чем у своих заместителей. Они слушали с мрачным видом, кивали, но я всё равно ощущал какое-то ожесточение, смешанное со страхом и покорностью. Когда я закончил, они не сказали ни слова.

— Может, вопросы какие есть? — попытался я их разговорить.

— Не имеем вопросов, господин управляющий, — пробасил самый старший мастер.

— Значит, вы всё поняли и обещаете, что не будете народ подначивать?

— Мы не подначиваем народ, господин управляющий, — ответил он же.

— Ну а как же всё это? Кто на стачки людей подговаривает?

— Не можем знать, господин управляющий, — и смотрит недобро, как на врага народа.

— Идите, — махнул я рукой и откинулся на спинку кресла. Было ощущение, будто я только что поговорил со стеной.

Чем больше я размышлял на тему нынешней ситуации на заводе, тем больше понимал, что в этом конфликте нет ни правых, ни виноватых. Имелись противоречия, которые зрели годами, и разрешить их не мог никто: ни я, ни Ольга Павловна. Да, можно запугать людей, усмирить недовольство силой, но это не устранит конфликт интересов. Роду нужны деньги, дабы вести войну, рабочему человеку — кров и пища. И ни одна из сторон просто так не уступит. Я оказался между двух огней. Мне следовало отстаивать интересы рода, но это значило игнорировать нужды рабочих и безжалостно давить их. А этого я делать не хотел. Как выходец из небогатой семьи, да ещё и повидавший сполна местные реалии, душой я болел за простых трудяг. Но работал-то при этом я на боярскую семью!

«Ну и влип, — думал я. — И что делать?» Конечно, легче всего отстраниться и предоставить вести дела людям опытным и знающим. В этом случае будут жертвы — я это прекрасно понимал. Но так хотя бы сам не запачкаю руки.

В поместье я вернулся с жуткой головной болью и в подавленном состоянии. Сразу отправился к врачевателю. Он жил в отдельном домике на территории, и здесь же на первом этаже принимал пациентов. Врачеватель оказался невысокого роста мужчиной лет пятидесяти. Он носил короткую бородку и круглые очки, которые так и норовили сползти на кончик носа. Это был один из тех врачевателей, что служили личными семейными докторами на постоянной ставке. Обходился такой доктор недёшево, зато это было удобно: случись чего, он всегда под боком.

Я описал ему чары, какими на меня воздействовали, и рассказал про головную боль. Врачеватель слушал внимательно, глядя поверх очков и угукая время от времени, а когда я закончил, он поднялся, подошёл со спины (я сидел на стуле) и, положив руки мне на голову, замер минут на пять. Потом вернулся в своё кресло.

— Это последствие воздействия чар, — сообщил он очевидную вещь. — К сожалению, мне незнакомы описываемые вами чары, более того, мне не знакома энергетическая техника, коей вы владеете, но однозначно всё указывает на то, что не сработал защитный механизм, вы переусердствовали, и это привело к нарушению в целостности тканей головного мозга.

— И что это значит? Это можно вылечить?

— Пока ничего определённого сказать невозможно. Мне потребуется наблюдать вас какое-то время. И да: будьте осторожнее с использованием чар. Это может усугубить ситуацию. Попробую облегчить головную боль, но причину вряд ли получится устранить. В любом случае, попытка не пытка. Если не получится, могу посоветовать обратиться к врачевателям более высокой степени. Они есть в Нижнем и Владимире. Если соберётесь, дам вам пару адресков.

Доктор долго колдовал над моей головой, и под конец процедуры я ощутил небольшое облегчение. Потом он дал выпить какой-то порошок. Завтра мне следовало придти на очередной приём.

Я был в курсе, что Таня работала помощницей у этого врачевателя, а потому спросил напоследок, не знает ли он, зачем его подопечной ни с того, ни с сего понадобилось ехать на фронт? Доктор задумался:

— Знаете, я тоже не могу этого понять. Девочка никогда не заикалась ни о чём подобном, а в день перед отъездом выглядела очень расстроенной и сообщила, что обязана ехать помогать лечить раненых. Якобы, это её долг. Больше мне ничего не известно.

После сеанса я не пошёл домой — отправился бродить по саду по щиколотку в снегу. Мне не хотелось сейчас сталкиваться с обитателями особняка, да и сидеть в душной натопленной комнате — тоже. И хоть я, вернувшись с завода, не переоделся и даже кобуру с револьвером не снял, это мне не помешало пойти гулять. В последнее время я так привык таскать собой оружие, что практически перестал обращать внимание на его тяжесть и ремни кобуры, что поначалу натирали плечи. Сейчас при мне находился 4,5 линейный «бульдог» — довольно мощная штука с массивным барабаном и очень коротким стволом-огрызком.

Я добрался до места, где часто тренировался в хорошую погоду, а потом окольными путями зашагал обратно, решив посмотреть уголки поместья, где прежде бывать не доводилось.

Миновав пулемётный ДОТ, укрытый снежной шапкой, я вышел к конюшням. Был одиннадцатый час вечера, людей вокруг не наблюдалось. Над воротами горел фонарь.

Проходя мимо, я услышал голоса, доносящиеся из конюшни — мужской и женский. Говорили громко, с надрывом — очевидно, ругались. Поначалу я не обратил на них внимание. Подумал — слуги. Кому ещё торчать в конюшне в такое время? Вот только голоса показались очень уж знакомыми. Я остановился, прислушался. Да кто же там? Подошёл поближе.

Вдруг распахнулась боковая дверца и оттуда выскочила Елизавета в верховом зимнем костюмчике, состоявшем из полупальто, обтягивающем её пышные формы, брюк и сапоги с перчатками. Похоже, девушка только что вернулась с конной прогулки, но с ней почему-то не было дружинников, которые её охраняли. Следом вышел Григорий. Парень был, как обычно, навеселе, но сейчас он выглядел очень раздражённым. Я стоял в стороне под покровом ночной темноты, и молодые люди меня не заметили.

— Да стой ты! — крикнул Гришка. — Куда собралась? Совсем охренела так со мной разговаривать? Думаешь, раз ты из старшей ветви, всё можно? Ты вообще-то у нас в плену, не забыла?

— Иди ты! — яростно кинула Елизавета, обернувшись.

— Э! Полегче! — кипятился Григорий. — Ты кого послала? Совсем мозги набекрень съехали? — он догнал Елизавету и схватил её за плечо. — Я глава рода. Как ты смеешь! А ну в глаза смотреть!

— Ты — алкаш несчастный, — прошипела Елизавета, вырываясь из цепкой хватки главы рода. — Отпустил быстро!

Парень не стерпел такой дерзости и залепил Елизавете пощёчину:

— Не дерзи мне тут! А то так отделаю: папаша родной не узнает.

— Оставь её, — я решил вмешаться. Я был в курсе того, что Григорий и Елизавета встречались, мутили какие-то шашни друг с другом. А теперь, похоже, намечался разрыв. И не сказать, что меня волновала судьба этой пары, но рукоприкладство точно следовало остановить.

Молодые люди обернулись. Они явно не ожидали меня тут увидеть.

— А ты какого хрена тут околачиваешься? Подслушиваешь? — набросился на меня Гришка.

— Оставь её в покое, — сказал я. — Чего злой, как собака? Ещё и на девушку руку поднимаешь?

— Ты какого хрена суёшь нос не в своё дело? — глава рода мигом забыл о Елизавете и направился ко мне. — Чего тут околачиваешься? Отвечай на вопрос!

После драки у ресторана он старательно избегал меня, а если нам и случалось находиться в одном помещении, делал вид, будто меня нет. Задирать теперь он меня не пытался. Ненавидел — это да, но ненависть свою никогда не демонстрировал. Боялся. Сейчас же он мало того, что напился в стельку (а пьяному, как известно, море по колено), так ещё был распалён ссорой с Елизаветой, в которой его самолюбие оказалось ущемлено. И видимо, это помогло забыть страх.

— Просто успокойся, — я снова попытался утихомирить парня.

— А ты не указывай мне, что делать. Думаешь: общим любимчиком стал, значит, всё можно? Тут я — глава рода. Я! Уяснил? И не смей мне перечить. Захочу — вылетишь к чёртовой матери из поместья. Понял?

— Да понял-понял. Пошли домой. Протрезвеешь — поболтаем, если запал останется, — я протянул руку, чтобы отвезти парня в особняк.

— Куда грабли тянешь? — возмутился глава рода. — Думаешь, я на тебя управу не найду? Да ты тут — никто! Пустое место. Слово скажу — тебя выпрут взашей. Как девку твою выперли.

— Ты про кого сейчас? — я нахмурился.

— Сам знаешь. Медсестру, которую ты у меня увёл. Выперли её, и тебя выпрут. Окопы пойдёшь рыть.

— Так, Гришка, не заговаривайся, — мне уже начинала порядком надоедать эта истерика.

— А то что? Заявился сюда, распоряжаться начал. Думаешь, ты тут главный? Медсестра твоя была тут нужна только до тех пор, пока я её сношал. А теперь где она? И тебя тут не будет. Ты для меня — тьфу! — Гришка сплюнул. — Приживальщик хренов.

До этого я был спокоен, слушал эти бесполезные угрозы с лёгкой усмешкой, меня даже веселило подобное поведение, но когда Григорий сказал про Таню, на меня накатила ярость. Я схватил его за ворот пальто и процедил:

— Ты ври да не зарывайся. Иначе вырву твой поганый язык. Или мало тебе было?

— Не веришь? Сам у неё спроси. Ей понравилось, — Гришка улыбался самодовольно и блаженно. Кажется, парень не осознавал, по какому тонкому льду сейчас ходит. — Ты чего, злишься что ли? Не знал? Думал, твоя она. Да конечно!

Нет, я не злился — я был в бешенстве. Я треснул по этой ухмыляющейся роже. Гришка упал в снег. Я придавил его коленом, ударил ещё раз, потом ещё и ещё. Под кулаком моим что-то хрустело. Брызги крови разлетались по белому полотну снега.

Елизавета кричала, чтобы я прекратил, потом попыталась нас разнять, но я вскочил и в сердцах оттолкнул её.

— Домой иди! — крикнул я и продолжил мутузить недруга. Однако при очередном ударе я сам чуть не взвыл от боли: внезапно Григорий вызвал защиту, и мой кулак угодил в каменную оболочку. Глава рода, хоть не сразу, но сообразил, что надо применить чары.

Я до сих пор не мог призывать силу мгновенно — требовалось пять-десять секунд. А сейчас я находился в некотором смятении, головная боль отвлекала, и сосредоточение давалось с трудом.

Гришка меня оттолкнул, и вслед за этим в мою сторону полетел заострённый булыжник, напоминающий наконечник копья. Я шлёпнулся в снег. Снаряд просвистел над головой. Почти инстинктивно я выхватил из-за пазухи револьвер и выстрелил. Ещё одно каменное копьё пронеслось рядом со мной. В таком состоянии Гришка не мог попасть в цель даже с двух метров. Я пытался сосредоточиться на энергии и одновременно стрелял. Второй выстрел, третий… Парень поднялся на ноги. Четвёртый… Он запульнул в меня ещё один снаряд, который пролетел так близко, что порвал рукав пальто. А затем Гришка набросился на меня и придавил к земле. Я понял: ещё миг, и мне на голову обрушится удар каменного кулака.

Я выстрелил в упор. Защита пропала. Чары Григория закончили своё действие, не выдержав пяти попаданий. Он ударил меня по лицу, а другой рукой схватился за ствол револьвера, пытаясь отвести от себя. Но курок уже был взведён, и я снова нажал на спуск.

Кровь брызнула во все стороны, Гришка завопил. Пуля разнесла ему половину нижней челюсти и вышла где-то в районе уха. Из кровавой дыры, образовавшейся вместо рта, на меня текла тёплая вязкая жидкость.

Я отбросил парня в сторону и отполз. Тот катался, пытаясь схватиться за лицо, и мычал. Весь снег вокруг был красный от крови. Мои руки — тоже. Я смахнул с себя осколки костей и зубов, вытер ладони о снег. Поднялся.

Я находился в прострации, не понимая, что делать. Стоял и тяжело дышал. Добить? Тащить к врачу? Замотать рану? Хотя как её замотаешь? Особняк близко. Сейчас на звук выстрелов сбегутся, и тогда все узнают, что это сделал я. Тем более, Елизавета видела. Кстати, её рядом уже не было — убежала.

Мои догадки оказались верны: вскоре в ночной темноте нарисовались три человеческие фигуры. Быстрым шагом они направлялись ко мне.

Глава 12

Передо мной стояли Ольга Павловна, Борис Вениаминович и младший дружинник Герасим. Все смотрели на Гришку, который лежал изуродованный на окровавленном снегу и тихо стонал.

— Что тут произошло? — спросила Ольга Павловна.

— Мы повздорили, — сказал я, указывая револьвером на раненого. — Он использовал чары, я выстрелил. Надо позвать врачевателя.

Ольга Павловна подошла ближе и с отвращением посмотрела на сына.

— Ему не помочь, — сухо констатировала она.

— Он ещё жив, — возразил я, — можно попытаться.

— Ему не помочь, — произнесла боярыня настойчивее. — Добей его.

— Что? Добить? — я с удивлением смотрел на Ольгу. — Зачем?

— Пристрели его, избавь от мучений.

Я замешкался. Просьба боярыни не укладывалось в голове. Увидев, что я не тороплюсь исполнять приказ, Герасим вытащил револьвер и два раза выстрелил в Григория. Тот затих, прекратив жалобные болезненные стоны.

У меня же в голове — рой мыслей. Как это понимать? Меня хотят подставить? Или наоборот, использовали, чтобы избавиться от Григория, который всем надоел?

— Что это всё значит? — спросил я.

— Иди домой, парень, — велел Прокопий Иванович. Его взор под тяжёлыми седыми бровями выражал мрачную решимость, а лицо выглядело зловещим при свете одинокого фонаря над воротами конюшни. — С остальным разберёмся сами. И помойся — в крови весь. Позже обсудим.

Через полчаса я, умытый, в чистой домашней одежде лежал в кровати, будучи не в силах сомкнуть глаз. Разные мысли вертелись в мозгу. Была даже идея: свалить из поместья, пока не поздно. Но я взял себя в руки и постарался рассуждать трезво. Весьма вероятным казалось, что семья хотела избавиться от главы рода и просто ждала удобного случая. Так или иначе, бежать успею всегда.

Гораздо больше меня беспокоили слова Гришки, сказанные перед смертью. Неужели и правда Таня изменяла мне с ним? Я не мог в это поверить. В голове не укладывалось. Я же доверял ей. А тут такое! Совершенно на неё не похоже.

Впрочем, не исключено, что подобное действительно могло случиться. Вспомнилось, как яростно Григорий противился тому, чтобы я забрал Таню из поместья, когда мы только приехали в Оханск. Возможно, он когда-то принудил её, а она побоялась отказать, и мне сообщить тоже не решилась. Не это ли в конечном итоге стало причиной её побега? Я думал об этом, и меня брала злость. Гришка был мёртв, а я, казалось, ещё больше его ненавидел. Но даже если бы появилась чудесная возможность воскресить его, а потом убить снова, это не исправило бы ровным счётом ничего.

Вскоре явился дружинник Герасим и сообщил, что меня ждут для разговора в доме Прокопия Ивановича. Когда я доплёлся туда, Ольга и старый артефактор находились в кабинете, уставленном книжными шкафами. Я бы не удивился, кабы узнал, что часть родовой библиотеки (причём самая интересная её часть) хранилась именно тут, недоступная никому, кроме хозяина дома. Боярыня и артефактор стояли у окна и негромко беседовали.

— Мы должны обсудить произошедшее перед тем, как сделаем завтра заявление, — сообщила мне Ольга Павловна. Она выглядела уставшей, говорила так, будто каждое слово давалось с большим трудом.

— Возможно, тебя несколько удивило произошедшее, — предположил Прокопий Иванович. — Давай присядем и всё обсудим.

Мы расположились за круглым столиком у окна, на котором стояла чаша с печеньями.

— В общем, так. Рассказываю, что произошло, — Ольга Павловна пристально смотрела на меня, словно желая загипнотизировать. — Григорий был пьян, вы повздорили, он напал на тебя, применил чары, а ты, обороняясь, выстрелил и случайно убил его.

— Но я не убивал парня, — возразил я. — Его ещё можно было бы спасти.

— Он был при смерти, — отрезала Ольга Павловна. — Зачем отрицать очевидное?

— Я не знаю, что от меня хотите, но повесить на себя убийство я не дам, — замотал я головой. — Григория прикончил ваш дружинник.

— Тебя никто ни в чём не обвиняет, — уверил Прокопий Иванович. — И претензий к тебе мы не имеем. Парень был слишком взбалмошный, а когда выпивал, и вовсе с головой переставал дружить. Это случилось бы рано или поздно. Все поймут. Суда не будет. Мы с Ольгой гарантируем тебе это. Но представь, что люди скажут, если выяснится, что главу рода застрелил младший дружинник? Будет сложно объяснить, почему так произошло. Случилось, что должно. Сдвинься ствол твоего револьвера на дюйм в сторону, всё закончилось бы куда быстрее и проще.

— Так вы, значит, хотели избавиться от Георгия, — подытожил я.

— Он не мог быть главой рода, — Прокопий Иванович нахмурился, а Ольга потупила взгляд и поджала губы, словно слова эти причинили ей боль.

— Понимаю, — ответил я.

— Вот видишь, — артефактор развёл руками. — И какие к тебе могут быть претензии? В эти трудные времена нужна сплочённость. Семья никогда не бросит того, кто верно ей служит. Тебе нечего опасаться.

— Что ж, кажется, выхода у меня нет, — вздохнул я. — Но раз уж у нас такой откровенный разговор, у меня тоже к вам есть вопрос.

— Давай, — кивнул Прокопий Иванович.

— Это вы принудили Таню уехать из поместья?

— Опять, — устало вздохнула Ольга Павловна, подперев рукой лоб, и добавила, как бы сама с собой. — Далась ему эта девка…

— Мы не имеем к этому отношения, — спокойно произнёс Прокопий Иванович. — Татьяна сама так захотела.

— Но Григорий говорил…

— Ах, оставь эти глупости! — воскликнула Ольга Павловна. — Мало ли что он тебе наплёл? Ты каждого пропойцу слушать будешь? Он же не соображал уже ничего! Всё, давайте заканчивать эту беседу. Был тяжёлый день, нам всем надо отдыхать.

Утром за завтраком все старательно делали вид, будто ничего не произошло: вежливо общались друг с другом, обсуждая погоду. Только Елизавета молчала, угрюмо уткнувшись в тарелку. А в полдень в большой гостиной состоялось общеродовое собрание. Явились все члены семьи, проживающие в настоящий момент в городе и усадьбе, в том числе воевода Аристарх Петрович, который до сих пор не уехал обратно на фронт. Елизавета тоже присутствовала.

Ольга Павловна сделала заявление, сообщив всем, что вчера поздним вечером на территории поместья произошла ссора между мной и Григорием. Конфликт вышел из-за того, что глава рода нанёс оскорбление нашей гостье Елизавете, а я заступился за неё, за что подвергся нападению с применением чар. Я был вынужден защищаться, в результате чего Григорий погиб. Боярыня особенно отметила, что не имеет ко мне никаких претензий и не намерена собираться суд. В соответствии с правом наследования, титул главы рода и имущество семьи переходили младшему брату Григория Алексею, а до его совершеннолетия заведовать делами должна была сама Ольга Павловна (впрочем, как и раньше). Я официально подтвердил всё сказанное, и на этом вопрос закрыли.

— Жаль, что мы так глупо теряем людей в такое время, — посетовал воевода Аристарх Петрович. — Грустно.

— Григорий сам виноват в случившемся, — напомнила Ольга Павловна.

— Понимаю, но кто поедет вместо него на фронт? Нам нужен ещё один сильный. Михаил? Он как раз на шестой ступени. В бою пригодятся его навыки.

— А ещё больше они пригодятся здесь, — возразила боярыня. — Если все сильные уедут, усадьба останется без защиты. Этого нельзя допустить.

— Понимаю. Но кто тогда?

— Я могу поехать, — вызвался Прокопий Иванович. — Тряхну под конец дней своих стариной, вспомню молодость.

— Исключено, — отрезала Ольга Павловна. — Вы не поедете. Где это видано, чтобы старшего артефактора, да ещё в ваших годах отправляли на войну? Даже и разговора быть не может. Поеду я.

Все поглядели на боярыню.

— А что? — удивилась она. — Я участвовала в битве и не одной. Почему бы не поучаствовать в войне?

— А кто поместьем будет управлять? — спросил брат боярыни, Александр Павлович. — На кого хозяйство оставишь?

— А вот пусть Прокопий Иванович и берёт на себя сии обязанности, — предложила Ольга Павловна.

Поболтав ещё немного, гости стали расходились, я тоже пошёл в свою комнату. Надо было посетить врачевателя, а потом я собирался отправиться в лес, чтобы успокоить разум и заняться тренировкой ментального контроля. К вечеру подумывал съездить на завод, проверить, как исполняются мои указания, и не ухудшилась ли ситуация. Но планы мои нарушила Елизавета.

— Не соблаговолите ли сопроводить даму на прогулке? — спросила она, когда я спускался по ступеням крыльца. Девушка сидела в лёгкой двухместной бричке без облучка и сама держала поводья. — А то такая досада: все конвоиры заняты, а мне ведь нельзя покидать дом без сопровождения.

Пришлось согласиться. Я сел в повозку:

— И куда же дама желает поехать?

— В северную часть. Там места красивые, — девушка слегка хлестнула поводьями, и лошадь спокойным шагом потопала по расчищенной от снега дорожке через сад, спящий под белым покрывалом.

— Благородно с твоей стороны заступиться за несчастную девушку, — Лиза пододвинулась ко мне поближе.

— Куда было деваться? Не люблю, когда пьяное хамло руки распускает. Из-за чего ссора-то вышла?

— Узнала, что он мне изменяет.

— Да неужели? И ты удивлена? Не понимала, с кем имеешь дело и что он за человек?

— Уж кто бы говорил? — Лиза усмехнулась. — Да, приходится обжигаться. Доверяешь людям, а они вот так подло поступают. И не он один, между прочим, — девушка с прищуром посмотрела на меня, как бы напоминая о нашей давней размолвке.

— Как тебе живётся в поместье? — перевёл я тему.

— Скукота смертная. Даже в город не могу выбраться. Ни в салон сходить, ни в магазины, ни в ресторан. Как узница, тут живу.

— Знала бы, как живут узники, не говорила бы. Катаешься целыми днями, свежим воздухом дышишь. Забот никаких. Да некоторые мечтают о такой жизни.

— Скукота, — повторила Лиза. — Папенька вызволит меня рано или поздно.

— В твоих интересах, чтобы он не совершал глупостей.

— И что же тогда будет? Неужели ты сможешь убить беззащитную девушку?

— В поместье не я один.

— А скоро останешься один вместе со стариком-артефактором. И у тебя на попечении будут все отпрыски семейства, а за ними нужен глаз да глаз. А что если Птахины прознают об этом и заявятся сюда?

— Пускай попробуют. Посмотрим, что у них из этого получится.

— Думаешь, всех одолеть? — Лиза скептически скривилась. — Ну-ну. Пусть ты и достиг шестой ступени, но у папеньки моего много людей в подчинении, и тебе с ними не сладить. И вообще не понимаю, зачем зря рисковать и жертвовать собой ради изменников? Не надо было уходить из рода.

— Ага, много ты понимаешь! Дмитрий считал, что меня можно сделать своей цепной собачкой, а мне оно надо? А теперь, после всего случившегося, перемирие и вовсе невозможно. Разошлись наши пути.

— И всё же, мой отец тебе благоволил. Мы тебя из грязи вытащили. А ты пошёл к этим, — Лиза кивнула в сторону особняка. — Они тебя ни во что не ставят. Ольга сама твою девушку выгнала отсюда.

— Кто тебе сказал эту ерунду? Зачем ей это?

— А затем, что она хочет посватать тебя к своей дочери и считает, что медсестра плохо на тебя повлияла. Я сама всё слышала. Гришка мне многое рассказывал.

— Да напридумывал всё твой Гришка. Ты-то сама чего добиваешься, говоря мне такие вещи?

— Я-то? Да ничего. Может, просто не хочу, чтобы ты пострадал. По старой дружбе, может, предупредить хочу. Ничего хорошего тебя тут не ждёт. Погибнешь ведь ни за что.

***

На второй день после происшествия состоялись похороны, а ещё через два дня Ольга Павловна вместе с воеводой и несколькими старшими и младшими дружинниками, пятьюдесятью наёмниками и оставшимися тремя боевыми машинами (небольшими пулемётными броневичками) отправились на фронт.

Отныне все хлопоты по хозяйству легли на наши с Прокопием Ивановичем плечи. Артефактор перебрался в особняк и теперь лично руководил домашними делами, ему помогал Алексей — будущий глава рода.

Наследник был совсем не похож на своего нерадивого братца. С домашними он вёл себя вежливо, уважительно относился к старшим. Не смотря на молодой возраст (был он на два года моложе меня) в нём уже чувствовались серьёзность и деловая жилка. Он много времени уделял тренировкам. Быть может, в этом и заключался его секрет, ведь навык контроля над собственным разумом сильно влиял на характер, делая человека более спокойным и рассудительным. Внешностью же Алексей походил на мать: был худощав, высок, имел узкое лицо с тонкими чертами и надменный взор.

Мне же пришлось полностью взять на себя оборону поместья, с которой теперь были большие проблемы. У нас осталось всего восемнадцать наёмников и пятеро младших дружинников, включая Герасима. Все они были задействованы в охране дома и патрулировании территории, людей не хватало.

Пришлось принять ряд мер. Я призвал шестерых дружинников из тех, которые занимали административные посты на предприятиях и жили в городе. Поселил их в дружинном доме (что-то вроде казармы). Большую часть дня они отсутствовали, занимаясь своими прямыми обязанностями, но даже такое усиление гарнизона могло спасти ситуацию в случае беды. Пятерых же боевых дружинников вместе разместил в доме, организовав круглосуточную вахту.

Кроме того, через Якова я договорился с Саврасовыми, и арендовал у них броненосец с половиной экипажа. Обошлось это недёшево, зато теперь поместье находилось под защитой огромной боевой машины. Поставили её недалеко от особняка так, чтобы простреливались подступы.

Своего же оруженосца, Пашу, я принялся обучать стрельбе и боевым искусствам. Пора было начинать готовить парня к поступлению в дружину — обязанность тренировать оруженосца лежала на дружиннике, которому он служит, но я в последнее время немного подзабил на это, будучи занятый другими делами.

Однако гораздо больше меня сейчас волновало то, что я до сих пор ничего не знал о местонахождении Тани. Каждый день я звонил Якову, надоедал ему с вопросом: «когда?», но получал прежний ответ: якобы так быстро дела не делаются, и никто не станет сразу же всё бросать и выяснять судьбу какой-то там служанки. Яков советовал запастись терпением и ждать, уверяя, что информация в своё время обязательно будет.

И я ждал, но сердце было не на месте, ведь на фронте шли бои, и случиться могла всё, что угодно.

Газеты писали об успехах нашей армии, но от Якова, который тесно общался с дворянами, поступали иные сведения. Суть их заключалась в том, что написанное в газетах — пропагандистское враньё. На самом деле, страна испытывала большие трудности.

Главная проблема заключалась в том, что до начала боевых действий наша регулярная армия заняла не самые выгодные позиции. Две императорские дивизии, пройдя вглубь спорной территории, захватили Минск, противник же на севере добрался почти до Полоцка, а на юге — до Бобруйска. Таким образом в районе Минска оказался выступ, и появилась угроза того, что враг попытается окружить город одновременным ударом с севера и юга, тем самым отрезав наши части. И судя по донесениям разведки, западная империя намеревалась это сделать в ближайшее время.

На юге тоже шли ожесточённые сражения. Враг пытался прорваться к побережью Чёрного моря, но был остановлен и завяз в позиционных боях.

А ещё ходили слухи, что Иран собирается вступить в войну и отнюдь не на нашей стороне. У нас с ним был давний конфликт из-за нефтяных месторождений в Прикаспийской низменности.

Шёл пятый день с тех пор, как Ольга Павловна с остатками старшей дружины покинула поместье. На меня столько дел навалилось, что даже отдохнуть не представлялось возможности, и под вечер я падал с ног от усталости. Головная боль до сих пор мучила, но благодаря стараниям нашего врачевателя, жить было терпимо.

После ужина, на который по традиции собралось всё семейство, я отправился в кабинет. Мне предстояло провести подсчёты и решить, в каком количестве закупать на зиму дров и угля, поскольку вчерашняя проверка показала, что запасов явно не хватает.

Около часа я сидел над бумагами, высчитывая потребление топлива у разных жилых и хозяйственных построек и раздумывая над тем, какие помещения можно не топить, дабы сэкономить. Сейчас была дорога каждая копейка. Род и так залез в долги.

Вдруг в комнату без стука вошла Елизавета.

— Весь в делах? — спросила она. — Не составишь компанию? Скукота смертная. Сегодня Маша с Ксюшей в город ездили, в театр и кафе, а я тут в четырёх стенах сижу весь день одна.

После убийства Григория Лиза стала ко мне более благосклонна, сменила гнев на милость. Уж не знаю, что повлияло: наверное, и правда одиноко здесь себя чувствовала. Отрываться от дел не хотелось, но я решил, что часок поболтать можно.

— Верно, дел много, — я поднялся со стула, — но отдохнуть тоже нужно. Только недолго, хорошо?

***

Близилась полночь, когда к одним из второстепенных ворот поместья Берёзовка подкатили три больших чёрных седана и тентованный грузовик. Из легковушек вышли семь человек, облачённые в короткие утеплённые кители с высокими воротниками, из кузова грузовика выпрыгнули двенадцать наёмников в шинелях.

Дмитрий Филиппович не собирался спускать с рук предательство младшей ветви. Не собирался он и свою дочь оставлять у них в плену. Он давно вынашивал план мести, и сейчас наступило самое подходящее время для претворения его в жизнь. Дмитрий знал, что последние старшие члены рода пять дней назад отправились на фронт (об этом стало известно, когда те добрались до ставки в Бобруйске), Михаил, по сообщению Ярослава Барятинского погиб, а это значило, что поместье теперь почти не имеет защиты. Скорее всего, остался новый глава рода — Григорий, но парень был слаб, и Дмитрий не опасался его. Пожилой артефактор тоже не поехал на войну, но старик жил в отдельном доме, да и вряд ли бы он смог противостоять семерым бойцам. Младших боевых дружинников по расчётам оставалось человек пять-семь, но трое сильных пятой ступени и трое дружинников в особой зачарованной броне должны были без труда справиться с ними.

Грядущую операцию Дмитрий хранил в строжайшей тайне. Чтобы не светиться в Оханске, он со своими людьми паролётом добрался до небольшого аэродрома под Ижевском, а дальше — на машинах.

Планировалось всё сделать тихо. Устранить охрану, проникнуть в особняк и вырезать всех его обитателей. Забрать дочь и уехать. Дмитрий хорошо знал план поместья, знал он и пути, которыми можно незаметно пробраться к дому.

Но едва Дмитрий и его люди подошли к воротам, их окликнули с другой стороны:

— Стой, не с места! Кто такие?

В руке Дмитрий Филипповича возникло каменное копьё, и он метнул его в фигуру охранника, что стояла за решётчатыми воротами. Охранник упал, пронзённый магическим снарядом.

Глава 13

Мы с Лизой расположились на диване в малой гостиной, общались на разные темы. Тут имелся солидный бар со спиртным, и девушка не замедлила им воспользоваться, откупорив бутылку дорогого коньяка. Мы пили прямо из горла. В особняке было тихо: часы пробили двенадцать ночи, все обитатели дома спали. Я хотел посидеть часок и пойти дальше заниматься делами, но время за разговором пролетело незаметно.

Лиза ударилась в воспоминания о жизни в отцовском поместье — небольшой усадьбе в окрестностях Нижнего Новгорода, принадлежащей Дмитрию Филипповичу. Она жила там до двенадцати лет, а потом, после смерти матери, перебралась в имение главы рода, где отец проводил много времени, исполняя возложенные на него обязанности.

Я ни о чём не спрашивал и мало что рассказывал сам, опасаясь показать неосведомлённость в том, что должен был знать. В основном, слушал и молчал.

Потом Лиза принялась вспоминать, как весело она проводила время в Нижнем Новгороде в обществе таких же молодых повес из знатных семей, рассказала какую-то смешную историю, и мы немного посмеялись.

— А ты изменился, — Лиза внезапно посерьёзнела. — Раньше ты был другим.

— В лучшую или в худшую сторону изменился?

— Не знаю. Ты сейчас такой деловой весь из себя стал. Необщительный.

— Что поделать. С тех пор, как я открыл в себе силу, понял, что дальше по-старому жить нельзя. Вместе с силой приходит ответственность. Как-то так.

— Эк рассуждать стал. Как будто подменили.

— Так правильно: подменили. Однажды утром проснулся, гляжу: а я уже не я.

Мы рассмеялись.

— Хватит уже, — остановился меня Лиза. — Я серьёзно, вообще-то говорю.

— Я тоже серьёзно. Не видно, что ли?

— Говорю, хорош придуриваться. Скажи лучше: у тебя к той медсестре правда какие-то чувства были?

— Почему же были? До сих пор есть.

Лиза насмешливо хмыкнула:

— Вон как. И что собираешься делать?

— Найду и привезу обратно. Я уже попросил знакомых, чтобы узнали, в каком она госпитале работает.

— Женишься на ней?

— Женюсь? — я задумался. Мысль-то, конечно, интересная… — Может, и женился бы, но вряд ли нас обвенчают. Не положено. Придумать бы, как обойти запрет…

— А ты сохранил удостоверение простолюдина? Вот, по нему и женись. Найди только попа, который тебя не знает.

— Думаешь, прокатит? Всё равно же потом объявят недействительным, когда станет известно.

— Ну… Это когда станет… Эх, я ей даже завидую. Может тоже на фронт поехать медсестрой? Глядишь, кто-нибудь отправится меня спасать. Хотя вряд ли. Папенька говорит, у меня дурной характер.

— И он абсолютно прав.

— Хватит! — Лиза состроила сердитую гримасу и легонько двинула мне локтем в бок. — Вечно дразнишься.

— Да ты не переживай. Найдут тебе жениха. Какие твои годы? И замуж выйдешь и… в общем, всё остальное будет. Счастливая семейная жизнь.

— И как же я это сделаю, если сижу я у вас в плену?

— Не знаю. Не вечно же это будет продолжаться.

Сейчас Лиза выглядела вполне адекватным человеком. Она отбросила свою высокородную спесь и казалась обычной девчонкой, мечтающей о большой любви, принце на белом коне или что там у них…

Я поглядел на настенные часы: перевалило за полночь.

— Что-то меня разморило совсем, — Лиза придвинулась ближе, прислонила голову к моему плечу, и мне открылся довольно интересный вид на её декольте. «Да уж, развита не по годам», — подумал я.

Было ясно, к чему она клонит, вот только я понимал, что ничего у нас не выйдет. Ну допустим, переспим, а дальше что? Она скоро поймёт, что с ней я быть не собираюсь, опять обвинит меня во всех смертных грехах и возненавидит пуще прежнего. А у нас только нормальные человеческие отношения наладились. Нет уж, пусть всё остаётся, как есть.

Я уже собирался напомнить, что пора спать и что у меня дел — хренова прорва, как вдруг наше внимание привлёк шум в передней. Хлопнула дверь, что-то упало — и всё стихло.

— Что происходит? — встрепенулась Лиза.

— Сиди здесь, — велел я. — Сейчас гляну.

Грохот на втором этаже, визг горничной…

Сосредоточившись, я активизировал энергию и вышел из гостиной. Включил свет. Я оказался в столовой. Отсюда одна дверь вела в большую залу для банкетов и балов, а другая — в коридор, соединяющий дом с отдельной кухней и соседним корпусом. Мои спальня и кабинет находились на первом этаже в противоположном конце дома. Оружие и артефакты, естественно, остались там.

В столовую со стороны кухни вошёл человек, облачённый в магический доспех. Латы были покрыты светящимися знаками, как и те, что я видел на неизвестных дружинниках, напавших на нас с Катрин несколько дней назад. В руке боец держал двуручный меч, тоже испещрённый светящимися символами.

Мы ринулись друг на друга. Уклонившись от колющего удара, я сделал захват руки и швырнул противника через себя. Тот приземлился на длинный обеденный стол, но сразу же вскочил на ноги, выставил вперёд меч и атаковал. Я увернулся от двух рубящих ударов. Третий отбил предплечьем. Нанёс боковой удар локтем в голову, коленом — в кирасу, прямой локтем — в голову и в корпус. Боец грохнулся на пол.

Я хотел добить его ногой, но дружинник откатился. Удар пришёлся мимо — под моим ботинком треснула плитка, которой был выложен пол. Боец поднялся, но когда моё колено влетело в маску его шлема, опять оказался на полу. Перекатом встал на ноги, рубанул мечом — промахнулся, рубанул ещё раз — я отклонил корпус с одновременным ударом голенью в голову. Сеть трещин разошлась по шлему. Противник отлетел к стене и затих.

В особняке царил бедлам. Наверху происходила какая-то возня, раздавались крики и визг. Где-то разбилось окно. В другом конце дома грохотали выстрелы.

Я выбежал в залу: только так можно было попасть в мой кабинет. Навстречу шли двое. Один — в каменной броне с красными прожилками, другой — в синеватых доспехах, украшенной позолоченными узорами. У первого в руках была алебарда, у второго: в правой руке — чекан, в левой — кинжал, а на кирасе блестел позолоченный герб, в котором я сразу узнал герб Птахиных.

Противники остановились. Я — тоже. У воина с гербом исчезла броня, и я увидел того, кто скрывался под этими великолепными доспехами. Передо мной стоял Дмитрий Филиппович собственной персоной. И удивлён он, кажется, был не меньше моего.

— Значит, ты жив, — произнёс Дмитрий. — Признаться, не ожидал. До нас дошли вести, будто ты погиб.

— Похоже, произошла ошибка, я жив и здоров, — я пристально смотрел на противника.

— Боюсь, ненадолго. Мы это сейчас исправим, — Дмитрий тоже уставился мне в глаза, будто пытаясь загипнотизировать. — А потом я вырежу всю эту поганую семейку, на сторону которой ты переметнулся. А эта клятвопреступница, Катрин, тоже здесь с тобой? Сегодня вы все умрёте!

И тут до меня начало доходить, что из этой схватки я вряд ли выйду победителем. Мне противостояли два высокоуровневых бойцов, не менее пятой ступени каждый. И я не знал, сколько ещё в особняке вражеских дружинников. Но сейчас от меня зависела жизнь семьи. Если не остановлю врага, погибнут все. Птахины не пощадят никого.

Дмитрий Филиппович снова облачился в броню. Он и его дружинник начали обходить меня с двух сторон. Я же двинулся по кругу, стараясь занять такую позицию, чтобы противники не смогли меня атаковать одновременно.

Дмитрий первый ринулся в бой. Я блокировал удар чекана, потом — нож, и голенью — боковой удар ноги. В ответ я нанёс прямой удар локтем и еле успел поставить верхний блок против алебарды дружинника. Оттолкнул его ногой. Нырнул от чекана Дмитрия, блоком отклонил руку с кинжалом, и обратным ударом локтя сбил противнику равновесие. Тут мне на ключицу обрушилась алебарда. Я схватил её, обездвижил руку дружинника. Два удара коленом, один — локтем, и боец полетел на пол.

Уклонился от чекана и кинжала. Сделал обманное движение правой ногой, Дмитрий поднял голень, и я подсечкой заставил упасть его на четвереньки.

Противники от моих ударов не отлетали. Значит оба — пятой ступени. Я чувствовал, что энергия моя на исходе. Некоторое время ещё смогу обороняться, но очень скоро силы иссякнут, и эти двое порубят меня на куски. Надо было срочно что-то придумать. Желательно, добраться до кабинета, где лежали артефакты.

Обоими руками я отбил алебарду, и провёл двоечку. Дружинник убрал голову, и снова рубанул алебардой. Я поднял плечо, приняв на него удар. Развернувшись, двинул локтем назад. Противник блокировал и попытался достать меня тычком алебарды, но я отклонился — остриё прошло перед самым носом. И тут же я получил с ноги в живот и отступил на несколько шагов.

На меня налетел Дмитрий. Я перехватил его руку с чеканом и нанёс длинный хук, потом пробил ногой в корпус. И в прыжке с вертушки свалил его ударом в голову.

Энергия — на исходе.

Снова атаковал дружинник. Два тычка алебардой были направлены мне в лицо. Я уклонился от обоих. Противник рубанул с разворота, тут же ткнул мне в голову в третий раз. Я увернулся, с одновременным ударом голенью в корпус, потом — правый хук и лоукик левой. Боец шлёпнулся пузом на пол.

В залу со стороны кухни вбежали два дружнника с короткими бердышами. По доспехам я узнал наших.

— Прикройте! — крикнул я, отступая.

Один дружинник бросился к Дмитрию, другой — к воину с алебардой. В наших полетели несколько магических снарядов, а потом завязалась рукопашная. Оружие гремело, бойцы ловко наносили и парировали удары.

Я отошёл к стене, собираясь активизировать энергию второй раз. Но тут в дверях, ведущих в переднюю показался Пашка. Он был весь в крови. Держался одной рукой за живот, в другой сжимал браслеты.

— Держи! — крикнул он мне, кинув артефакты через полкомнаты, ноги его подкосились и он упал без сознания.

Я подбежал и, схватив браслеты, защёлкнул их на запястьях. Вызвал доспехи и бердыш. Моя броня была пятого уровня, так что я мог сражаться на равных с каждым из своих противников.

Один из наших дружинников был сбит с ног ударом секиры. Я подскочил и бердышом треснул вражеского бойца. Удар мой был несильный. Я сражался без энергии, ослабший, одновременно пытаясь активизировать силу второй раз.

Вражеский дружинник тут же ударил в ответ алебардой. Я блокировал бердышом. Отбил ещё несколько рубящих ударов. Еле успел парировать укол пикой. Единственное, что я мог сейчас делать — защищаться. Следующий удар я блокировать не успел, он пришёлся мне в голову, и в следующий миг я обнаружил себя на полу.

Внимание противника отвлёк наш дружинник, давая мне время оклематься. Он атаковал, но тут же получил несколько ударов алебардой. Броня его раскололась, и пика вражеского оружия вонзилась ему в грудь. Я поднялся и набросился на противника. Бердыш мой встретился с алебардой, и оказался прижат к полу, а я получил остриём в шлем. Еле устоял. Очередной удар по голове — я опять на полу. Откатился — алебарда обрушилась на кафельную плитку в дюйме от меня.

Но тут энергия наполнила моё тело. В такие моменты я ощущал себя лёгким, как пёрышко, и стремительным, словно мысль, и теперь снова мог драться в полную силу.

Я отбил алебарду противника и принялся наносить стремительные мощные удары бердышом. Вражеский дружинник пропускал их один за другим. От его доспеха начали отлетать осколки, и вскоре он оказался беззащитен. Очередной удар — лезвие вошло в тело противника, разрубив от ключицы до пупка. Я вытащил бердыш, вокруг разлетелись брызги крови. Боец обмяк и свалился замертво.

Я обернулся. Передо мной стоял Дмитрий Филиппович. Его доспехи и чекан были забрызганы кровью. Второй наш дружинник лежал у его ног с прорубленной головой.

— Вот и твоя очередь настала, — проговорил Дмитрий и ринулся на меня.

Я отбил чекан, но пропустил удар кинжалом. Рубанул в голову. Дмитрий рубанул в ответ. Его броня уже трескалась. Я нанёс ещё один удар — ещё одна трещина пошла по кирасе. Замахнулся, но Дмитрий ушёл с линии атаки. Мой бердыш угодил в пол, а чекан Дмитрия — мне в шлем. Я рубанул — снова мимо. Отбил чекан и ударил в маску шлема, в которой образовалась ещё одна трещина. Прямым с ноги оттолкнул противника. Ударил бердышом в голову — Дмитрий не успел заблокировать. Ещё удар — его шлем разлетелся на куски.

Увидев, что противник оглушён, я с размаху рубанул ему по шее. Голова Дмитрия Филипповича отлетела в сторону и покатилась по блестящему кафельному полу, заливая его кровью.

В зал ворвались люди в доспехах — пятеро. Я направился к ним, выставив вперёд бердыш.

— Стой! — крикнул один. Его броня пропала, и я понял, что передо мной — Прокопий Иванович. — Спокойно, Михаил. Тут все свои. Мы победили. Враг повержен.

Я мысленно скомандовал доспехам исчезнуть и вышел из энергетического состояния. И вдруг ощутил такую слабость, что если бы не два дружинника, подхватившие меня, я бы растянулся на полу промеж убитых. Голова раскалывалась так, что я сжал зубы от боли.

В зал выбежала Лиза. Увидев обезглавленное тело отца, она бросилась к нему и зарыдала. Я обводил взглядом комнату, заваленную трупами. Всё было как в тумане. Я попросил помочь добраться до спальни. Меня отвели, и едва я коснулся перин, как сон овладел мной.

*

Очнулся. В окно струился тусклый свет — начиналось утро. Я приподнялся, осмотрелся. Моя спальня выглядела столь мирно и обыденно, что на миг мне показалось, будто ночная драка была всего лишь сном. Но окровавленная одежда говорила об обратном.

Болела голова, хотелось пить. Мягкие домашние туфли стояли на полу, я вдел в них ноги, поднялся. Немного пошатывало. Я побрёл к выходу.

В своём кабинете я обнаружил дружинника Герасима.

— Как вы себя чувствуете? — учтиво поинтересовался он. Я поглядел на него мутным взором и попросил принести воды. Затем плюхнулся на диванчик с витыми ножками, стоявший подле книжного шкафа и велел рассказать, что произошло ночью.

Как я узнал, с Дмитрием Филипповичем на территорию поместья проникли двое старших дружинников, четверо младших и более десятка наёмников. Они убили охрану и незаметно пробрались к особняку. В дом вошли одновременно через главный и чёрный ходы.

В парадной неприятеля встретил дежуривший там дружинник, но предупредить жильцов о вторжении не успел. Расправились с ним быстро. Несколько вражеских бойцов пошли на второй этаж, другие стали прочёсывать первый. И в это время мой отрок-оруженосец, который не спал и слышал, как вломились посторонние, открыл стрельбу, перебудив весь дом. К сожалению, долго он продержаться не смог: патроны закончились, и его вывели из строя ударом копья в живот. Впрочем, парень остался жив и, очнувшись, побежал искать меня, чтобы отдать мне боевые артефакты. Я обрадовался, узнав, что, не смотря на тяжёлое ранение, Паша выжил. Сейчас он находился на лечении.

В этом время Прокопий Иванович с наследником Алексеем и четырьмя дружинниками держали оборону на втором этаже, а я — на первом.

Стрельба не только разбудила жильцов особняка, но и всполошила всю округу. Дружинники, ночевавшие в доме неподалёку, прибежали на помощь. Они успели как раз вовремя, чтобы спасти меня от неминуемой гибели и подсобить парням наверху. Не смотря на то, что нас было больше, вражеские дружинники обладали какой-то необычной, очень прочной бронёй, и это доставило нам серьёзные проблемы.

Наёмники Птахиных в дом так и не попали. Они остались на страже и, когда поднялся шум, завязли в перестрелке с нашими солдатами. Попытались отступить, но все были схвачены или убиты. Почти все вражеские дружинники погибли, выжил только один — тот, которого я оглушил в самом начале. У нас погибли трое дружинников и ещё трое были ранены. Никто из членов семьи, к счастью, не пострадал.

Вопреки обстоятельствам, Птахины-Свирины, как обычно, собрались за завтраком в столовой. Слуги уже прибрались здесь: унесли трупы, смыли кровь. И лишь побитая кафельная плитка напоминала о сражении. Когда я вошёл, все уже сидели за столом, только Лизы почему-то не было. Я устроился на своём обычном месте. Прокопий Иванович в это время рассказывал о том, что напавшие на него дружинники были облачены в странные доспехи, испещрённые светящимися символами.

— Я уже видел такие, — сказал я. — Вечером, перед тем как Катрин арестовали, на нас напали четверо в точно таких же светящихся латах. Мы не смогли опознать их: бойцы не имели гербов на одежде, но доспехи меня тоже заинтересовали. Они оказались довольно устойчивы к моим ударам, словно их специально создали для того, чтобы противодействовать энергетическим чарам. Значит, вы тоже не знаете, что это такое и как подобное изготовить?

— К сожалению, мне это неведомо, — покачал головой Прокопий Иванович. — Самому бы хотелось выяснить, как подобное делается. Могу лишь предположить, что тут применялись чары разных стихий. Но это догадки — не более. А о тех четверых я знаю. Они до сих пор в морге.

— Теперь в ваших руках есть эти артефакты. Вы можете их исследовать.

— Разумеется, я попытаюсь найти способ выяснить, что за диво дивное мы видели. Но это не так просто. И всё же, не смотря на все ухищрения врага, мы выстояли, — перевёл разговор на другую тему Прокопий Иванович. — И Михаил сыграл в этом не последнюю роль, взяв на себя самых опасных противников.

— Но что нас дальше ждёт, Прокопий Иванович? — промолвила старая боярыня, свекровь Ольги Павловны. — Мы снова потеряли людей. Нас осталось очень мало. Птахины огорчатся гибели ещё одного главы рода и прогневятся пуще прежнего.

— Всё хорошо будет, дорогая Анжела Сергеевна, — успокоил пожилую женщину артефактор. — Мы выстоим. Обязательно выстоим.

Тут вошла Елизавета, и взгляды всех сидящих за столом обратились к ней. Лицо девушки было осунувшееся и заплаканное. Она молча устроилась на своём месте и принялась есть. До конца трапезы никто не проронил ни слова.

А после завтрака Прокопий Иванович позвал меня в кабинет на разговор.

Глава 14

Кабинет главы рода был просторным и светлым. Тут спокойно размещался массивный письменный стол с позолоченными вставками, стул с высокой резной спинкой, маленький круглый столик, два кресла, диван и даже гипсовая многофигурная скульптура. Мой кабинет на первом этаже был раза в два меньше, да и обставлен значительно скромнее.

Широкая двустворчатая дверь вела в переговорную, почти всё пространство которой занимал длинный стол и двадцать стульев вокруг.

— Сегодня нам повезло, — Прокопий Иванович, потирая ушибленный во время драки бок, опустился в кресло возле круглого столика и жестом предложил мне сесть напротив. — Подумать только! Если бы Ольга Павловна не настояла, чтобы тебя оставили здесь, страшно представить, что нас ждало бы. Спасибо тебе за помощь, Михаил.

— Тут не только моя заслуга, — я расположился в кресле напротив. — Несколько дружинников пожертвовали жизнью, чтобы спасти семью.

— Что верно, то верно: все сражались храбро. Даже Алексей достойно себя проявил. Но, увы, наши ряды редеют. Если Птахины захотят закончить начатое, или Барятинские — взять реванш, нам не выстоять.

— Думаете, на нас снова попытаются напасть?

— Скоро узнаем. На днях должна приехать делегация от Птахиных, забрать тела. Я связался с Нижним. Обещали быть завтра или послезавтра. Думаю, тебе стоит присутствовать на встрече. Не знаю, чем всё закончится.

— Обязательно буду, если это хоть чем-то поможет.

— А ещё мне не даёт покоя та история с беглой дружинницей. Людей у нас мало… — Прокопий Иванович задумался на секунду. — Ты говорил, есть основания доверять ей? Где она сейчас?

— Прячется в одном поместье неподалёку, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Полагаю, она всё же говорит правду. Перед тем, как мы с Дмитрием начали сражение, он спросил, здесь ли Катрин. Сказал, что она — клятвопреступница и умрёт вместе со всеми нами.

— Любопытно, — хмыкнул артефактор. — Неужто, правда? А бойцы нам нужны… Что ж, если ты уверен, что ей можно доверять, пускай возвращается под твою ответственность. Занятие ей тут найдётся. Но только после приезда Птахиных.

— Примете её на службу?

— Это вряд ли. Сам знаешь, она нарушила клятву.

Я понимающе кивнул.

Слова, сказанные Дмитрием Филипповичем перед дракой, меня ещё больше убедили в искренности намерений Катрин. Это не было похоже на игру, в голосе главы рода сквозила неподдельная злоба. Да и тех убийц в доспехах со светящимися символами наверняка подослали Птахины. Всё сходится.

Мне оставалось лишь дивиться тому, насколько сильным было стремление Катрин стать первой дружинницей нового рода. Бежать от своих — чистейшей воды безумие, поступок абсурдный и самоубийственный. И с одной стороны, было радостно на душе от того, что подозрения оказались ложными, что я не потерял друга и близкого мне человека, а с другой — теперь на меня ложилась большая ответственность. Катрин доверила мне свою жизнь, и отвернуться от неё, бросить на произвол судьбы, особенно сейчас, когда подозрения развеяны — значило совершить подлость. Отныне мы были повязаны.

— Ты, Миша, общался в последнее время с Елизаветой. Как думаешь, она знала о готовящемся нападении? — вырвал меня из раздумий Прокопий Иванович. — Пытаюсь понять, что с девчонкой делать. По-хорошему, мы должны казнить её в назидание Птахиным.

— У меня сложилось впечатление, что Лиза знала о готовящемся нападении. Но какое теперь это имеет значение? Очень много крови пролилось в последнее время. Стоит ли её убивать? Что мы добьёмся этим?

— Ты правильно мыслишь, кровопролитие надо когда-нибудь прекратить, и чем скорее, тем лучше. Я собираюсь заключить с Птахиными перемирие и, возможно, вернуть им Елизавету. Нет толку держать её здесь. Кстати, как твоё самочувствие? Прослышал я от врачевателя, якобы после того случая тебя преследуют головные боли? Неужели до сих пор не проходят?

Я и сам хотел завести об этом разговор, но Прокопий Иванович меня опередил.

— Боли не проходят, — ответил я. — Наш доктор считает, что мне нужны врачеватели с более высокой степенью. Но для этого потребуется ехать в столицу. И я бы не хотел затягивать с этим. Мне становится хуже, боли усиливаются, ежедневные процедуры помогают лишь ненадолго.

Прокопий Иванович нахмурился:

— Если всё и правда так плохо, надо лечить. Это вопрос серьёзный. Действие неизвестных чар может иметь губительное последствие, а мы даже не знаем, с чем столкнулись. Как только завершатся переговоры с Птахиными, езжай во Владимир. Будем молиться, чтобы за время твоего отсутствия здесь ничего не случилось.

Что ж, разрешение на отъезд из поместья я получил. Теперь, как только узнаю, где Таня, могу спокойно отправиться за ней. Я был уверен, что Прокопий Иванович будет упорствовать, если сообщу ему свои истинные намерения. Возможно, это приведёт к ссоре, напряжённости в отношениях. Зачем? Поставлю перед фактом по возвращении. Ну а по пути, разумеется, заскочу в столицу по нужному адресу: головные боли мне уже порядком надоели.

После разговора с Прокопием Ивановичем, я отправился к Лизе, чтобы выразить соболезнования и кое о чём расспросить.

Девушка сидела одна в выделенной ей спальне и с серьёзным видом читала книжку. Когда я вошёл, Елизавета нахмурилась и потупила взгляд, будто боялась чего-то.

— Я пришёл выразить соболезнования, — сказал я. — Твой отец погиб от моей руки. Знаю, вряд ли меня простишь, но ты должна понимать, что он сам виноват. Я защищал дом, защищал тех, кто живёт здесь, а твой отец подло напал на нас, намереваясь всех убить. У меня не было выбора.

Я стоял и смотрел на девушку, а та не произнесла ни слова. Так и сидела, потупившись.

— Но сейчас меня больше интересует другое: ты знала о нападении? — спросил я.

Лиза подняла на меня взгляд — в глазах её читался страх.

— Нет, я не знала, — пробормотала она, замотав головой. — Я к этому не причастна. Что они со мной сделают?

Вот оказывается, что её волновало…

— Мы ещё не решили твою судьбу, — ответил я.

— Они… меня убьют?

— Говорю же: пока не известно. Прокопий Иванович пока думает.

— Я клянусь! Если вы считаете, что я имею отношение к нападению, вы ошибаетесь. Я говорила всякое, но я не знала! Да и как бы я узнала, когда всё время под охраной и из поместья нос не высовываю? Скажи им, что я ни при чём, — девушка выглядела очень взволнованной и напуганной.

— Да не трясись ты так. Убивать тебя нет резона. Домой отправят — и дело с концом, — решил я успокоить Лизу.

— Ты уверен в этом?

— А может быть, оставят здесь ещё на какое-то время.

— Я хочу домой.

— Что могу поделать, от меня это не зависит, — пожал я плечами.

— Но там у меня теперь никого не осталось. Папенька погиб, маменька — тоже. Если регентом станет моя тётя, Анна Васильевна, меня в монастырь сошлют.

— Чего? — я рассмеялся. — Да ну тебя. Какой монастырь? О чём ты говоришь?

— Правда! Она постоянно грозилась. Или в школу для знатных девиц. Что ещё хуже, — Лиза набучилась.

— Что могу поделать, — развёл я руками. — Бывают вещи и пострашнее этого. Так значит, ты хочешь остаться?

— Да не знаю я! Чего пристал? Я теперь на тебя злая, — Лиза осмелела, услышав, что убивать её не собираются.

— Причём уже давно, — добавил я. — Ладно, может быть, когда-нибудь поймёшь, почему всё так вышло, — я развернулся, чтобы идти.

— Мы не были близки, — сказала мне в след Елизавета. Я обернулся.

— Мы с папенькой мало общались, я почти не видела его, — повторила она. — Вот только ты лишил меня последнего человека, который обо мне заботился. Никогда тебя не прощу, — Лиза надула губы.

— Как знаешь, — ответил я равнодушно и покинул комнату.

***

Делегация Птахиных приехала через день после происшествия. Возглавляла её супруга предыдущего главы рода и мать наследника, Анна Васильевна. Это была дородная женщина лет сорока. Её круглое лицо на первый взгляд могло показаться добродушным, если бы не глаза, которые холодно и сурово взирали мир, ясно давая понять окружающим, что их обладательница — человек по характеру твёрдый и спуска никому не даст. Одета она была по-деловому и, можно даже сказать, аскетично: строгая чёрная юбка почти до щиколоток и серый пиджак, под которым виднелась рубашка со стоячим воротником и не небольшим жабо. Насколько я понял, именно Анна Васильевна теперь возглавлял род Птахиных, пока её сын находился в плену.

Вместе с ней приехал Борис Вениаминович и ещё один старший дружинник, которого я не знал. Борис Вениаминович даже не удивился моему присутствию. Поздоровался сухо, словно первый раз видел, и смерил надменным взглядом.

С нашей стороны участвовали тоже трое: наследник Алексей, Прокопий Иванович и я.

Мы расселись за столом в переговорной. Анна Васильевна начала:

— От лица рода Птахиных я приношу извинения за всё содеянное прежним исполняющим обязанности главы рода, ныне покойным, Дмитрием Филипповичем Птахиным, и выражаю соболезнование в связи с гибелью ваших людей. Взаимная вражда не сулит выгоды обоим нашим семьям, и я хочу положить конец разногласиям.

Я ожидал всякого, но подобное заявление стало сюрпризом. Ни за что бы не подумал, что главная ветвь вот так легко простит измену и спустит с рук убийство стольких людей. Меня это насторожило.

— Рад слышать разумные слова из ваших уст, — ответил Прокопий Иванович. — Вы правы: сейчас, когда страна ведёт войну с внешним врагом, не самое лучшее время для междоусобиц. Я тоже от лица нашего рода выражаю соболезнование. Хотелось бы надеяться… хотелось бы быть уверенным, что подобное больше не повторится.

Переговоры длились недолго. Мы условились на том, что отныне Птахины-Свирины официально признаются суверенным родом со всеми вытекающими последствиями, что Птахины отказываются от любых претензий и обещают не мстить за погибших. Прокопий Иванович от лица своего рода поклялся в том же самом.

Но без спорных моментов не обошлось. Первая проблема касалась бронетехники (двух танков и шагохода), которую Птахины в сентябре отвезли на хранение в Оханск. С тех пор эта техника использовалась младшей ветвью, и с началом войны была отправлена на фронт. Анна Васильевна потребовала возместить стоимость машин. Прокопий Иванович признал требование справедливым и после, немного поторговавшись, сошёлся с Анной Васильевной на трёхстах пятидесяти тысячах деревянных. Сумма сейчас была для нас неподъёмной (род и так залез в долги по уши), но и отказаться мы тоже не могли.

Вторая загвоздка возникла, когда речь пошла о Елизавете. Дабы скрепить нашу договорённость, а так же в знак примирения двух родов Анна Васильевна предложила сосватать девушку за одного из отпрысков нашего дома. Предложение это стало довольно неожиданным. Прокопий Иванович был в лёгком замешательстве, хоть и старался не показать виду, и однозначного ответа не дал, сославшись на то, что не уполномочен решать такие вопросы в одиночку.

Но была и ещё одна, более серьёзная проблема, которая касалась лично меня.

— Насколько мне известно, — сказала Анна Васильевна, — в вашем поместье скрывается дружинница, нарушившая клятву и бежавшая от нас в прошлом месяце. Прошу вернуть клятвопреступницу, дабы та предстала перед родовым судом.

У меня сердце ёкнуло. Мы с Прокопием Ивановичем переглянулись. Я наклонился к уху артефактора и так, чтобы сидящие на другом конце стола не слышали, прошептал:

— Надеюсь, вы не сдадите Катрин?

— Я даже не знаю, где она находится, — шепнул в ответ артефактор

— Зато я знаю. И она может послужить нам. Сами же говорили.

— Я думал над этим…

— Прошу прощения, но мы не можем на это согласиться, — сказал вслух Прокопий Иванович. — Дружинница, о которой идёт речь теперь служит нашему роду и находится под нашим покровительством.

— Вы приняли на службу клятвопреступницу? — в глазах Анны Васильевны загорелся холодный огонёк. — Но она должна понести наказание за содеянное. Это дело чести семьи, и я вынуждена настоять, чтобы вы вернули беглянку.

— Сожалею, но я не имею права так поступить, — артефактор медленно покачал головой. — Это не возможно.

— Как бы то ни было преступница должна быть наказана, — Анна Васильевна устремила на нас холодный властный взор, и мне показалось, что переговоры на грани срыва.

— Я вас понимаю. Нарушение клятвы — преступление серьёзное, — рассудительно произнёс Прокопий Иванович. — Но вы требуете невозможного. Катрин служит нашему роду.

Повисло молчание. Анна Васильевна принялась перешёптывалась с Борисом Вениаминовичем.

— Что делать будем? — шепнул я, вопросительно глядя на Прокопия Ивановича. Я нервничал, даже голова сильнее заболела. «Неужели из-за такой ерунды сейчас всё пойдёт насмарку? — думал я. — Бедная Катрин. Вытащить тебя из рук полиции, чтобы потом просто отдать на верную смерть? Ну уж нет…»

— Не суетись, — шепнул в ответ Прокопий Иванович и громко произнёс:

— Анна Васильевна, мне не хотелось бы, чтобы этот вопрос стал для нас камнем преткновения. Почему бы нам обоим не пойти на компромисс? Как вы смотрите на денежную компенсацию? Просто озвучьте сумму.

— Это не вопрос денег, речь идёт о чести семьи, — возразила боярыня.

— Прекрасно вас понимаю. Но давайте рассуждать, как деловые люди. Мы все можем извлечь выгоду из сложившейся ситуации. Нам нужны бойцы, а деньги лишними никогда не бывают, особенно в наши непростые времена. Освободите девушку от клятвы, и ваша честь задета не окажется. В глазах окружающих сей жест будет выглядеть, как дружеская помощь.

Анна Васильевна снова зашепталась с Борисом Вениаминовичем.

— Восемьдесят тысяч, — сказала она, посовещавшись.

Я видел, как Прокопий Иванович делал над собой усилия, перебарывая желание отказаться от сделки. Перемирие с Птахиными обходилось слишком дорого.

— Мы согласны, — сказал, наконец, артефактор.

Проводив Птахиных, мы с Прокопием Ивановичем и Алексеем вернулись в кабинет.

— Вы уверены, что стоило выкупать дружинницу? — спросил Алексей.

— У нас трое погибли, ещё троим понадобится какое-то время на восстановление. Надеюсь, это вложение оправдает себя. Так ведь, Михаил?

— Оправдает, — заверил я. — Катрин — лучший стрелок из всех, кого я знал. Очень хороший боец. Мы с ней не раз сражались плечо к плечу. Большое спасибо, что не сдали её. Вот только интересно, Птахины правда желают мира или это очередная уловка?

— Я склоняюсь к тому, что намерения их искренни, — Прокопий Иванович налил в стакан воду из стоящего на письменном столе графина. — Худой мир лучше доброй войны. Кажется, они это поняли. Анна Васильевна — человек деловой, и у неё нет личных мотивов ненавидеть нас. В гибели её мужа виноваты Барятинские, да и в нашем раздоре со старшей ветвью, по большому счёту — тоже. Но, разумеется, это не значит, что не надо держать с ней ухо востро.

— Кто она такая? — спросил Алексей. — Из какой семьи? Я, к сожалению, пока плохо знаю родню старшей ветви.

— А напрасно. Такие вещи надо знать, — укорил юношу артефактор. — Анна Васильевна происходит из рода Добринских. Когда-то они являлись польскими шляхтичами, а лет триста назад перешли на службу нашему государю. Семейство это владеет огненными чарами, имеет вотчины в Смоленской и Калужской губерниях, а так же — полтора десятка заводов. Добринские — люди расчётливые и не любят вести войн, не имея в этом материальной выгоды. А от нашей с ними вражды — пока одни убытки. Поэтому я даже не сомневался, что Анна Васильевна согласится продать нам дружинницу. Вот только гложет меня смутное предчувствие, что Птахины могут попытаться восстановить над нами свой патронаж.

— Это хорошо или плохо? — внимательно посмотрел на артефактора наследник.

— Пока рано об этом судить, — Прокопий Иванович отпил из стакана и поставил его на стол. — Это просто мои, стариковские, домыслы. Исходить всегда следует из фактов. Вот когда Птахины выступят с предложением, тогда и будем решать. А пока надо подумать, кому сосватать Елизавету. И признаться, вариантов-то у меня пока нет.

— У нас несколько молодых ребят её возраста, — напомнил я. — Или ещё есть какие-то трудности?

— Есть, — Прокопий Иванович помрачнел. — Девчонка распутна. Будь моя воля, я бы не принял её в семью. Да и остальные будут не рады. Что, если она ублюдка немощного понесёт? Или ещё какой казус или скандал возникнет по её вине? Не исключено, что Анна Васильевна просто хочет избавиться от Елизаветы под видом эдакого дружеского жеста. Знает же, что мы не откажем. В общем, я посоветуюсь с Ольгой, и мы что-нибудь придумаем.

Прокопий Иванович велел привезти Катрин как можно скорее. Людей у нас почти не осталось. Теперь только трое дружинников могли постоянно находиться на территории усадьбы. И это было очень мало! Прокопий Иванович готовился перевезти семейство в одну из квартир в Оханске в надежде, что недруги не осмелятся сунуться в город. А я на следующий день после переговоров рано утром отправился в поместье к Ивану Никаноровичу Горбатову, чтобы забрать Катю.

Но едва я отъехал от Берёзовки и вырулил на тракт, как заметил легковую машину, следующую за мной на некотором расстоянии.

Поначалу даже не обратил на неё внимания: ну едет себе и едет, мало ли кому понадобилось двигаться в одном со мной направлении? Но потом в голову стали приходить мысли о тайной полиции, которая, хоть и не давала о себе знать после случая в Тобольске, но — я был уверен — по-прежнему следила за мной. Вспомнилась Особая Императорская Служба, с которой я недавно испортил отношения. Да и боярин Крылов мог прознать, что я ещё жив и снова попытаться убить меня. И чем больше я обо всём этом думал, тем подозрительнее казалась едущая позади машина.

Я съехал на обочину, остановился, нащупал под пальто револьвер…

Глава 15

Машина проползла мимо, даже не притормозив. В ней сидели трое мужчин. Я подождал, пока она скроется из вида и поехал дальше. Но стоило миновать ближайшую деревушку, как вскоре вновь заметил легковой паромобиль, следующий за мной. Та же это была машина или нет, я не мог разглядеть, но происходящее мне не нравилось. На протяжении пяти вёрст подозрительный паромобиль тащился на хвосте, не разрывая дистанции и не сокращая её.

Я снова достал револьвер — «пузатый» короткоствольный «бульдог», что лежал в наплечной кобуре. Остановил свою машину, развернув поперёк дороги, а сам вылез и спрятался за капотом.

Ехавший следом паромобиль затормозил на расстоянии метров десяти от меня. Хлопнули двери — люди вылезли. Судя по звуку — трое.

— Тут кто-нибудь есть? — спросил незнакомый голос. — Уберите машину с дороги.

Я поднялся в полный рост и навёл револьвер на трёх мужчин, стоявших возле машины. Одного я узнал: это был старший урядник Симонов, с которым я уже имел удовольствие пообщаться в Тобольске и который чудом остался жив при встрече с загадочным некромантом на ночной дороге.

Все трое тоже наставили на меня стволы. Двое мужчин были вооружены револьверами, один — очень коротким карабином с рычажным затвором.

Я взял на прицел старшего урядника. Разумеется, защита моя была активизирована.

— Спокойно, Михаил, убери оружие, — властным тоном проговорил Симонов. — Не делай глупостей.

— Чего вам опять от меня надо? — спросил я.

— Мы не закончили разговор в прошлый раз. Так что не усугубляй своё положение. Поехали с нами. Содеянного тобой хватит, чтобы приговорить тебя к высшей мере наказания. Но четвёртое отделение готово дать тебе шанс.

— Ишь, благодетели какие! — скривил я рот в усмешке, а потом добавил серьёзно. — Свалите по-хорошему. И больше не преследуйте меня. Если б я захотел, прикончил бы всех вас на месте — глазом бы не успели моргнуть. Но так и быть, на первый раз прощу. Если бы у полиции на меня что-то было, вы бы не мотались за мной по дорогам. Но у вас ничего нет, и вы выслеживаете меня, чтобы чего-нибудь накопать. Поэтому пошли прочь.

— Ты, кажется, не понимаешь, в каком положении находишься, — старший урядник продолжал целиться в меня из револьвера, не смотря на мои угрозы. — Сам факт вооружённого сопротивления тайной полиции — серьёзное преступление. Но четвёртое отделение на многое закроет глаза, если будешь с нами сотрудничать.

— Мне это не интересно, — ответил я. — Уезжайте. Вы ничего мне не сделаете со своими пукалками.

— Это ты зря, — произнёс Симонов, и в следующий миг я почувствовал, как меня сковал паралич. Опять эти чары! Я сосредоточился на энергетических потоках в моём теле, которые помогли разбить невидимые оковы. Если тогда получилось, значит — должно и сейчас.

Старший урядник опустил револьвер и спокойно подошёл ко мне, а я даже пальцем не мог пошевелить, чтобы нажать на спуск.

— Когда же ты, Михаил, наконец, поймёшь, что с нами не стоит играть? — Симонов взял из моих рук оружие и обыскал меня. — Почему ты противишься? Вы, бояре, считаете, что вам закон не писан, что вы неприкосновенны и можете творить, что хотите. Но и на вас находится управа. Тебе придётся, Михаил, или смириться, или умереть. Скажи спасибо, что тебе дают этот выбор.

Я молчал, сосредоточив всё своё внимание на энергии. Вырваться из пут — вот единственная мысль, которая владела мной. Я начал ощущать, как тело постепенно освобождается от действия вражеских чар, но демонстрировать это не стал. Пусть Симонов пока думает, что владеет ситуацией.

— Долго в молчанку будем играть? — продолжал давить на меня старший урядник. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, мой револьвер он заткнул за пояс, а свой — держал стволом вниз. — Тебе придётся проехать с нами. Надеюсь, на сей раз твои дружки не помешают. Сам пойдёшь или тебя отвести?

Поняв, что полностью свободен, я протянул руку и схватил за шею ничего не подозревавшего урядника.

Мужчина с карабином выстрелил. Я вытащил свой револьвер из-за пояса Симонова и пальнул в ответ. Мужчина выронил карабин и, издав сдавленный болезненный стон, схватился за плечо. Я перевёл ствол на третьего. Тот не решился стрелять и теперь стоял, растерянно продолжая в меня целиться. Урядник находился на линии огня.

— А теперь слушай сюда, — сказал я Симонову. — Ваши уловки — бесполезная трата времени. Я могу сейчас прикончить вас всех на месте. Глазом не успеете моргнуть. Пока не хочу этого делать, но продолжите выкобениваться — поймёте, что не шучу. Так это вам придётся выбирать: подохнуть или больше никогда не попадаться мне на пути. Что скажешь?

Урядник промолчал, его лицо покраснело, он тяжело дышал, хоть я и несильно сжал его горло. Сжал бы чуть сильнее — раздавил бы к чертям.

— Не слышу? — грозно произнёс я.

— Да, — выдавил из себя Симонов. — Уедем.

— Совсем другой разговор! Так бы сразу, — я отпустил урядника, тот свалился на дорогу, потирая горло и откашливаясь. Я же взял его револьвер и высадил весь барабан в машину, на которой эти трое приехали: две пули — в колёса, остальные — в капот. От котла повалил пар.

— Мы уйдём, — старший урядник Симонов поднялся, держась за горло, — но зря ты это затеял. Видимо, не понимаешь, против кого пошёл.

— Прекрасно понимаю, — я сел в свою машину, захлопнул дверь. — Прощайте господа.

До усадьбы Горбатовых планировал добраться часа за полтора. Но я никак не ожидал, что дорога превратится в узкую колею, оставленную в снегу грузовиками, проезжающими тут хорошо если раз в пару часов. Вроде бы зима ещё не началась, и снега нападало немного, но на легковушке по просёлку уже было трудновато ехать.

Даже чуть не застрял один раз. Машина пошла очень тяжело, дым вовсю валил из двух труб по бокам капота, паросиловая установка надрывно шипела и чухала. А дело было посреди леса. Ну думаю: забуксую — неизвестно сколько времени придётся тут проторчать прежде, чем кто-то проедет и возьмёт на буксир. Но к счастью, мощи двигателя хватило, чтобы протащить паромобиль по заснеженной колее, оставленной грузовиком. Я выехал из леса, пересёк какую-то деревеньку, где начинался расчищенный участок дороги, и вскоре впереди показался поворот на Светлое.

И всё бы хорошо, но после применения энергии, снова начала сильно болеть голова, хоть я перед поездкой и посетил врачевателя, который немного эту боль приглушил.

Помещик Иван Никанорович был предупреждён о моём визите по телефону, а потому встретил меня хлебом-солью, а точнее накрытым столом с пирогами и прочими угощениями.

Трапезничал я в дружном семейном кругу. Смотрел я на жён помещика и диву давался, как они уживаются меж собой? Катрин тоже ела с нами. Чувствовала она тут себя вольготно, ведь боярский дружинник и дворянин имели одинаковый статус в обществе. Так что Катя могла общаться на равных с хозяином поместья и сидеть за одним с ним столом, что в боярских семьях позволялось только в особых случаях. На лице девушки почти не осталось следов побоев: синяки рассосались, и лишь на губе до сих пор красовалась ссадина.

Катрин обрадовалась моему приезду, хоть пока и не знала причину оного. Никто не знал. По телефону я не стал распространяться, просто сообщил, что имеется важное дело.

Меня стали расспрашивать, как добрался.

— Дороги у вас такие, что без танка — никак, — ответил я. — Чуть не застрял. Удивляюсь, как зимой ездят.

— Так что ж вы на машине-то? — укорил меня Иван Никанорович. — Эх, моя же ведь вина! Совсем забыл предупредить. Поездом надо было. Я бы экипаж к станции отправил. А на машине тут тяжеловато. Это в центре у вас дороги хорошие, а тут у нас места суровые. Зимой, ежели кто едет — только колоннами. Впереди трактор снег счищает, за ним — остальные. Дороги у нас — самая большая беда. Зимой заносы постоянные, весной и осенью — лужи, да грязь непролазная. Придётся вам привыкать, раз уж вздумали поселиться в наших краях.

После трапезы все домашние удалились, остались Иван Никанорович я и Катрин.

— Так какие же важные дела привели вас к нам? — спросил помещик.

— Я приехал, чтобы забрать Катрин. Вопрос с Птахиными улажен. Они освободили её от клятвы.

— Просто так взяли и освободили? — поразилась Катрин. — Они больше не хотят предать меня суду? Но как такое возможно?

Мой рассказ о ночном нападении вызвал бурную реакцию у Ивана Никаноровича. Он осуждающе качал головой и возмущался поступком Птахиных. Катрин же слушала серьёзно, с молчаливым интересом. Поведал я и про итог мирных переговоров.

— Подумать только, живу ведь в двух часах пути, а даже не в курсе того, что происходит в городе, — выразил сожаление Иван Никанорович. — Смотрю, неспокойно стало в Оханске. В прошлом месяце стреляли, и вот — опять.

— Надеюсь, что на этом вражда закончится. Так или иначе, думаем переехать на время в город. Там спокойнее.

— Надежды очень часто оборачиваются разочарованием, — выдал глубокомысленно помещик. — Чувствую, самому скоро придётся отправляться жить в Оханск. Страшновато тут стало. Говорят, обнищавшие мужики сколачивают банды и грабят помещиков, да купцов. А вы меня лишаете последнего профессионального бойца. Не боитесь, кстати, что с полицией проблемы будут? Катрин ведь в розыске.

— Постараюсь, чтоб не узнали, — сказал я. — В суверенные боярские владения без веской причины никто не сунется. Полиция меня и самого допекает. По дороге сюда трое пасли. Пришлось объяснить, что не стоит так делать.

— Сколько на этот раз трупов? — прищурился Иван Никанорович.

— Да какие трупы! Малой кровью обошлось. Одного ранил. Да и то лишь потому, что этот дурень первым пальнул в меня. Говорю же: объяснил им. Доходчиво. Но что-то подсказывает, в покое они меня не оставят.

Катрин ушла готовиться к отъезду, а мы с Иваном Никаноровичем немного побеседовали о геополитической обстановке и прочих отвлечённых темах. Помещик предложил обратно ехать поездом. До станции обещал подвезти, а машину сказал, что пригонит сам, через три-четыре дня, максимум неделю, когда отправится в Оханск. Такой вариант пришёлся мне по душе. В ином случае предстояло с дикой мигренью катить три часа по снежным ухабам. А в поезде: плюхнулся на диван — и спи до самого города.

Мы взяли билет, как обычно, в купе второго класса. Первый я по-прежнему считал расточительством, а в третьем было шумно, многолюдно и вообще неудобно. До Оханска было ехать часа два, а значит, я мог вздремнуть. Езда по заснеженной дороге и стычка с тайной полицией меня ужасно утомили.

— Спасибо, что взял на службу, — сказала Катрин, когда поезд тронулся; мы сидели за столиком напротив друг друга. — Это настоящее чудо, что Птахины согласились отпустить меня. Подобное редко прощают.

— Скажи спасибо нашему артефактору, Прокопию Ивановичу. Сейчас он рулит поместьем. Это он согласился тебя выкупить.

— Выкупить? — Катрин нахмурилась. — Ни за что подумала бы, что они согласятся на деньги. И сколько же Птахины попросили?

— Не забивай голову. Это не так важно. Роду нужны люди — вот и всё. Почти все бойцы уехали на войну, поместье пустует.

— Получается, теперь я должна служить младшей ветви?

— Именно. А что делать? Тебя же надо куда-то пристроить, пока я не стану главой нового рода? — усмехнулся я. — Кто знает, когда это случится? Может, ещё лет десять ждать?

«Или вообще не случится, — подумал я про себя. — С такими врагами, как у меня, до следующего дня порой дожить — великая удача».

— Всё равно я тебе очень благодарна. Спасибо, что поверил мне.

— Это самое меньшее, что я мог сделать. Я получил достаточно доказательств твоей невиновности и должен попросить у тебя прощение. Это из-за меня ты оказалась в столь трудном положении. Из-за меня вынуждена скрываться от Особой Службы. Сам того не желая, я подставил тебя. Прости, Катя. Я во многом виноват.

— Нет же! Что ты! — девушка взяла меня за руку и посмотрела в глаза. — Ты ни в чём не виноват. Ты правильно поступил. Любой на твоём месте сделал бы тоже самое. Я совершила много глупостей, я должна была сразу понять, что у тебя нет повода доверять мне.

Я устало закивал:

— Все мы натворили много дел. А теперь предстоит всё это расхлёбывать. Знала бы ты, какие люди на меня постоянно выходят…

— Что за люди?

— Сам бы хотел знать. Теперь вот тайная полиция привязалась. Тоже чего-то требуют.

— Предлагают работать на правительство? Некоторых сильных, которые оторвались от рода, часто вербуют. Обычная практика.

— Не спрашивал. Вероятнее всего. Но мне не интересно лезть в очередную кабалу. Если власти за тебя возьмутся — всё, считай, оставшуюся жизнь под пятой будешь. Думаешь, не знаю, как происходит? Слушай, давай потом поболтаем как-нибудь, а сейчас я бы вздремнул, — произнёс я, ощутив очередной приступ головной боли. — Башка раскалывается уже который день с тех пор, как… ах да, ты же не знаешь. Я тебе ничего не рассказывал.

— Ты обращался к врачевателям? — на лице Катрин отразилось беспокойство.

— Они не знают, что это такое. Последствие каких-то чар… В общем, пока ты сидела за решёткой, меня опять чуть не укокошили, и теперь меня мучают постоянные головные боли.

— Могу чем-то помочь?

— Ничего не нужно, — махнул я рукой, — посплю чуток — глядишь, легче станет.

Чувствовал я себя довольно паршиво, даже поднялась температура. Растянувшись на диване, я закрыл глаза, выбросил из головы все мысли и стал слушать убаюкивающий стук колёс. А ведь доктор предупреждал, что не стоит использовать чары. Вот только какой у меня был выход?

Катрин сбегала смочила платок холодной водой, а потом всю дорогу сидела рядом, приложив его к моему лбу, и меняла время от времени. На подъезде к Оханску я отрубился, но, к сожалению, сон оказался недолог: вскоре пришлось просыпаться.

Нас ждала машина. Из поместья Горбатова я позвонил Прокопию Ивановичу и попросил, чтобы он прислал водителя и авто, которое не привлечёт большого внимания. Вот только ждать он должен был не у входа в вокзал, а неподалёку на одной из улиц. Я подозревал, что меня могут подкарауливать спецслужбы, а потому мы с Катрин пошли не через здание вокзала, а в обход, затем — вдоль железной дороги, и выбрались в частном секторе. На обочине нас поджидал чёрный седан. На всякий случай я попросил водителя немного попетлять по улицам и, когда слежки не обнаружилось, велел гнать домой.

По приезде в усадьбу Катарин разместили на втором этаже в одной из свободных спален, а я отправился в свою комнату, дабы продолжить прерванный сон. Заниматься делами сил не было.

В кабинете меня встретил Пашка. Как оказалось, он только сегодня выписался. И хоть рана его зажила не до конца, он уже собирался мне прислуживать. Я его слегка пожурил за то, что не думает о своём здоровье.

— Пустяки! — махнул рукой Пашка. — Не хочу валяться в постели.

— Так. Короче, давай иди во флигель, в свою комнату, и чтоб там лежал, пока доктор не разрешит. Понял? — наказал я ему. — Это не шутки.

— Ладно, — разочарованно протянул мой оруженосец. — Так и сделаю. Буду лежать, коли приказываешь.

— Давай иди. И это… спасибо тебе. Ты храбро сражался и очень сильно помог мне. Считай, я перед тобой в долгу. Хорошим дружинником будешь.

Паша весь засиял и чуть не лопнул от гордости. Он торжественно поклонился и хотел было идти, но вдруг в дверях остановился, вспомнив о чём-то.

— Совсем забыл! Тебе же звонил Яков. Говорил, какая-то информация для тебя есть.

— Ну ё-моё! О самом важном в последнюю очередь! Ладно, иди давай, — отмахнулся я и тут же принялся дрожащими пальцами набирать номер своего приятеля.

Мои догадки оказались верны.

— В общем так, — сказал Яков. — Нашёл твою Таньку. Она сейчас числится медсестрой в Минском госпитале номер пятьдесят шесть.

— В Минском? — я нахмурился. — Так там же самая жопа творится.

— Именно. Говорят, наступление может начаться со дня на день. Так что придётся тебе поторопиться.

Глава 16

Владимир оказался огромным городом со множеством заводов и фабрик, широкими аллеями и большими парками, высокими шести и семиэтажными домами, обильно украшенными декором, роскошными усадьбами и дворцами, расположенными в городской черте. Проживали тут, как и во всякой столице, наиболее богатые и влиятельные люди империи, в том числе члены царской семьи, а самые могущественные роды держали тут свои особняки только ради престижа.

Дом, адрес которого дал мне наш семейный доктор, находился на центральном бульваре. Большое трёхэтажное здание, украшенное лепниной в стиле барокко, принадлежало одному из самых известных во всей стране кланов врачевателей — Тропаревым. Рядом располагались лечебница и доходный дом для персонала. Объединённые в один архитектурный ансамбль, они вместе с прилегающей огороженной территорией занимали целый квартал.

Лечебница меня встретила огромным залом, украшенном фресками. Сидящая на ресепшене женщина в деловом костюме смерила меня недоверчивым взглядом. Я до сих пор имел привычку носить простую одежду не самого высокого качества (всё равно портилась быстро), купленную в магазине, а не пошитую на заказ. Сейчас на мне было надето пальто, на рукаве которого имелось заштопанное пулевое отверстие, образовавшееся в результате короткой стычки с тайной полицией несколько дней назад. Я, признаться, думал, что дырка эта в глаза не бросается, но администраторша смотрела на неё, словно на отвратительную язву. Короче говоря, это была клиника для богатых… нет, для очень богатых людей, и клиенты данного заведения, как правило, имели соответствующий внешний вид.

А с деньгами у меня, прямо скажем, была беда. Поскольку от жалования управляющего я отказался, в этом месяце получил только дружинные, которые почти все уже потратил. Имелись некоторые сбережения, но на лечение у специалистов такого уровня их не хватило бы. Прокопий Иванович это прекрасно понимал, а потому часть требуемой суммы обещал оплатить из казны рода, остальное же понемногу вычитать из моего жалования.

А денег требовалось немало. Только за осмотр одним из младших лекарей запрашивали пятьдесят рублей — больше, чем месячное жалование среднестатистического рабочего где-нибудь в глубинке. Сеансы же лечения стоили многократно дороже.

Не смотря на мой «не соответствующий» внешний вид и удостоверение простолюдина меня всё же записали на приём, когда я объяснил, что проблема моя связана с воздействием весьма необычных чар. Так что через два часа я уже сидел в большой комнате, которая скорее походила на кабинет психолога, чем на приёмную врача (медицинских принадлежностей тут не было, зато обстановка располагала к покою и задушевным беседам) и рассказывал младшему лекарю — представительному господину в очках, воздействию какого вида магии подвергся.

Господин в очках слушал внимательно и серьёзно, потом отвёл меня в смотровую (тут обстановка уже больше соответствовала медицинскому профилю заведения), уложил на кушетку и «просканировал» мне голову магическими приёмами, поводив надо мной руками. В моём мире подобное выглядело бы шарлатанством чистой воды, но тут всё было серьёзно: поводив руками или просто посидев рядом с сосредоточенным видом, врачеватели могли силой мысли затягивать рваные раны и сращивать сложные переломы. У меня-то уж была возможность в этом убедиться.

Закончив процедуру, лекарь нахмурился. Ничего мне не объяснил — сказал только, что мой случай крайне интересен и что завтра в восемь утра меня осмотрит лично Николай Николаевич.

А Николай Николаевич — это был один из практикующих врачевателей с высокой докторской степенью. Собственно, к нему-то и советовал обратиться наш семейный доктор. Но Николай Николаевич оказался такой важной птицей, что кого попало не принимал, только если имелся какой-то особый или очень сложный случай.

Покинув лечебное заведение, я поймал парового извозчика и велел отвезти меня на постоялый двор подешевле. Переночевал в комнатушке за полтора рубля и на следующее утро снова отправился на приём в надежде получить наконец-таки ответы.

На этот раз меня пропустили без задержек. В приёмной меня ждал лично Николай Николаевич — подтянутый седовласый господин на вид лет пятидесяти (хотя, поговаривали, будто ему уже за восемьдесят). Он усадил меня на кушетку и потребовал снова описать всё случившееся в мельчайших подробностях.

— Скажите, пожалуйста, Михаил, вы владеете какими-либо чарами? — спросил Николай Николаевич и, заметив моё замешательство, добавил. — Не переживайте, всё сказанное не выйдет за пределы кабинета.

Да, таковы были правила. Своего рода врачебная тайна. У многих влиятельных особ имелись секреты, которыми приходилось делиться с лечащими врачами, и репутация обязывала лекаря не разглашать сведения, полученные от пациента.

— Я владею энергетическими чарами, — признался я. — Надеюсь, слышали о них.

— Я в курсе, что это такое, — кивнул Николай Николаевич, — пройдёмте в смотровую.

После «сканирования» врачеватель снова пригласил меня в приёмную, сел за стол и очень серьёзно на меня посмотрел.

— Что ж, Михаил, ваш случай очень интересен. Иначе я бы даже браться не стал, сами понимаете, — он сцепил руки в замок. — И энергетические чары, и чары поглощения — это способности, редко встречающиеся у нас в империи. Они обе под запретом. Но не переживайте: как я уже сказал, ничто произнесённое здесь, за пределы кабинета не выйдёт. Гораздо больше беспокоиться вам стоит о другом. Говорю сразу: ваша болезнь прогрессирует и, если не принять меры, вы умрёте. Извините за прямолинейность. Не в моих обычаях ходить вокруг да около.

Я сглотнул. Новости, прямо скажем, не самые оптимистичные.

— Могли бы вы объяснить в двух словах, почему так получилось? Я впервые сталкиваюсь с чарами поглощения.

— Это не удивительно: мало кто с ними сталкивался, а кто сталкивался, уже ничего нам не расскажет. Удивительно то, что вы пережили их пагубное воздействие.

То, что Николай Николаевич поведал дальше, я понял с трудом. Действие чар поглощения заключалось в том, что они высасывали жизненную и ментальную силы противника. Иными словами, они блокировали магические способности того, на кого были направлены, а потом умертвляли. Вот только в моём случае это фокус не сработал. Моя энергия оказалась слишком сильна, она начала активно противодействовать поглотительным чарам, в результате чего в моём теле образовались устойчивые энергетические сгустки, которые постепенно разрушали материю — в данном случае, ткани головного мозга. Я старательно пытаясь понять, как это вообще работало, но моих познаний в магических искусствах явно не хватало. Впрочем, сейчас было важнее другое: как рассосать энергетические сгустки и остановить разрушительный процесс в моей голове. Ведь если этого не сделать, я не проживу и года. Под конец Николай Николаевич озвучил сумму лечения, от которой меня чуть сердечный приступ до кучи не хватил.

— Однако надо понимать, что гарантий, к сожалению, нет, — заключил врачеватель. — Без сомнения, мы сможем облегчить ваши боли и продлить жизнь, но невозможно точно сказать, удастся ли полностью устранить сгустки. Ваша внутренняя энергетика, с которой нам предстоит иметь дело, до конца не изучена.

Я ответил, что подумаю над предложением и что мне надо связаться с родственниками, и покинул лечебницу в тяжёлых чувствах. Вот такая вот ирония судьбы. Хоть магия боярина Крылова оказалась недостаточно сильной, чтобы сразу убить меня, я всё равно умирал. Сделал-таки он своё чёрное дело, исполнил миссию. Мои многочисленные враги будут рады. А мне теперь придётся сливать огромные деньги, чтоб хоть немного продлить свои дни (Птахины-Свирины вряд ли откажут в этом) и тешить себя надеждой, что судьба смилостивится, и меня всё-таки вылечат.

В тот же день я купил билет на поезд и отправился в Минск. Впереди предстояло ещё одно важное дело.

Гражданские поезда до Минска не ходили. Конечным пунктом следования был небольшой городок в пятидесяти вёрстах. Дальше ехали только военные и санитарные эшелоны. Я сошёл на станции ранним утром, проведя в дороге более суток.

Вышел на привокзальную площадь. Было тепло и сыро. То ли климат тут такой, то ли потеплело в последние дни. Снег почти весь растаял, и лишь местами лежал грязно-белыми ошмётками так и не наступившей зимы. Хмурые домики тихо серели в тоске промозглого утра. Что делать дальше — большой вопрос. Единственное, что приходило на ум: идти на дорогу, ловить попутку.

— Парень, ты не в Минск случаем? — крикнул мне водитель паровой тарантайки, напоминающей карету, только с котлом спереди, закрытым крышкой капота. Внутри уже разместились четверо пассажиров: трое — в салоне сзади и один — возле водителя.

— Угадал, — ответил я. — Именно туда.

— Угадал, — передразнил водитель. — Было б чего угадывать. Тут почти все в Минск едут. На кой чёрт вас туда несёт, непонятно. Но да Бог с вами. Садись, есть свободное место. Рубль цена.

Я устроился рядом с усатым мужчиной в униформе железнодорожника, поставил на колени саквояж, и машина тронулась. Напротив меня сидела семейная пара.

Само собой, первым делом я поинтересовался обстановкой в городе.

— Стреляют, — объяснил водитель. Говорил он с небольшим местным акцентом. — Как ваши вошли, так только и делают, что стреляют. Уже два раза бомбили нас. Да ещё и наших парней начали сгонять на войну. А народ бежит. Работы нет, воды и отопления нет, ничерта нет. Ну кто побогаче первым делом свалил. Что ещё сказать? Война есть война.

— А вот и неправда! — возмутился усатый железнодорожник. — Почему ты так говоришь так, будто наш император виноват? Не мы же вас бомбим, в самом деле! Ваши шляхтичи с нашими боярами по одну сторону воюют. А германцы мало того, что нагло вторглись, так ещё и внушают вам, якобы император наш — вам враг. На вас же кабалу хотят надеть, а мы вас избавляем.

— Ага, хорошее избавление, — усмехнулся водитель. — Полстраны в руинах. Да без разницы, кто виноват. Шляхта да бояре земли делят, а по башке простой народ получает, вроде нас.

— Иначе-то и не бывает, — буркнул мужчина, что сидел напротив меня.

Короче говоря, как всегда и бывает в подобных случаям, мужики завязли в разговоре о политике, начали спорить, чего-то друг другу доказывать, да ещё с таким жаром, будто болтовня эта могла что-то изменить. А я слушал краем уха и смотрел в окно на грязную дорогу, по которой катил наш экипаж.

Навстречу большими и малыми группами тащились люди с пожитками. Кто-то ехал на паровой телеге, кто-то — на обычной, запряжённой лошадью. Это были беженцы, покидавшие прифронтовые районы, а то и вообще — страну. Порой навстречу проносились военные грузовики, раскрашенные либо в чёрный, либо в защитный цвета. Мы ехали за колонной тягачей, дым от которых застилал небо. Колонна двигалась медленно, и обогнать мы её не могли, так что приходилось плестись в хвосте по гравийке, убитой многотонной техникой.

А я смотрел на всё это, и мне вспоминались годы армейской службы. Уж грязи-то дорожной мне повидать пришлось сполна. Разбитые гусеницами колеи, колонны хмурой техники болотно-зелёного цвета, ползущие вдаль — всё это казалось привычным и родным. Аж ностальгия навалилась. Ну а когда подъезжали к Минску, до ушей моих донеслись далёкие и до боли знакомые звуки артиллерийской стрельбы.

Минск заполонили военными. Солдатские шинели запрудили улицы, было много техники. Два раза нам пришлось останавливаться на перекрёстках, дабы пропустить марширующие колонны. В некоторых домах, на первых и цокольных этажах я заметил укреплённые огневые точки. Кое-где виднелись следы бомбёжек. Проезжали один район — район небедный, центральный, застроенные высотными зданиями в пять и шесть этажей — так там у всех домов то стены с перекрытиями были обрушены, то следы пожаров чернели над окнами пятнами копоти, а прямо посреди дороги зияли огромные воронки. В городе было опасно. А ведь где-то здесь находилась Таня, ежедневно рискуя своей жизнью.

На одной из площадей стоял броненосец — большая стальная коробка со скруглёнными углами, ощетинившаяся дюжиной пушек и пулемётов в бортовых спонсонах. Из носовой части торчала короткая гаубица и два пулемёта. Боевая машина была не столь огромна, как броненосец Саврасовых, имела более плотную компоновку, но всё равно производила устрашающее впечатление. На улицах я видел ещё несколько похожих танков, но все они отличались друг от друга. То ли разные модели, то ли просто выпускали их штучными экземплярами. Помимо крупной техники встречались колёсные броневики, вооружённые пулемётами, и грузовики с зенитными установками в кузовах.

Водитель высадил меня рядом с госпиталем. Тут царила суета. Из одних машины раненых выгружали, в другие — загружали и куда-то везли. По грязи топали люди в шинелях, неся на носилках перебинтованных бойцов. Пахло кровью.

Я нашёл административный корпус — обшарпанное двухэтажное здание. Направился сразу к главврачу. Меня встретил секретарь, спросил, по какому вопросу. Я рассказал, что ищу девушку, которая недавно поступила сюда добровольцем, соврал, что я — двоюродный брат и что есть очень важная информация, которую должен сообщить лично. Естественно, происхождение моё осталось втайне. В этой поездке для всех я был простолюдином, конторским служащим, разыскивающим родственницу. Впрочем, боярские бумаги я тоже взял с собой на всякий случай.

Потом меня выслушал главврач. Отнёсся с пониманием, отправил в отдел кадров. Там конторщик порылся в картотеке и достал нужную карточку.

— Макарова Татьяна Осиповна, девятнадцати лет отроду, так? — уточнил он.

— Угу, — кивнул я. — Она самая.

— Прибыла добровольцем шестого ноября. Зачислена в травматологическое отделение. Так?

— Должно быть, да.

— Позавчера отбыла. Переведена в шестьдесят седьмой полевой подвижной госпиталь.

— Как отбыла?

— Не могу знать-с. Отбыла, — равнодушно развёл руками конторщик. — Вот, пожалуйста. Всё написано. У нас её нет.

Как гром среди ясного неба. Я так ждал этой встречи, а Таня прямо из-под носа свалила в непонятном направлении! Я, естественно — опять к главврачу. Так, мол, и так, отбыла Татьяна в какой-то шестьдесят седьмой полевой госпиталь, как теперь найти? Главврач только устало покачал головой, посетовал, что без меня проблем достаточно, и сказал, что не знает, где сейчас развёрнут этот госпиталь. Что тут можно было сделать? Я поблагодарил и ушёл, раздумывая, у кого узнать нужную информацию.

На территории из машин выгружали раненых. Два водителя в шофёрских кожаных куртках стояли и курили. Я подумал, что они могут знать.

— Не, мы не оттуда, — ответил один из водителей на мой вопрос. — А шестьдесят седьмой где? Так под Криницей, кажись.

— Да не, — возразил второй, — под Криницей шестнадцатый, а шестьдесят седьмой — это где-то за Санкеляем. На юг надо ехать по Бобруйскому тракту. Михалыч позавчера ездил. Это туда пятьдесят вёрст, — он махнул куда-то в сторону. — До Санкеляя доберёшься, там подскажут.

Новости были неутешительные. Колтыхать пятьдесят вёрст в неизвестном направлении, а потом выискивать полевой госпиталь — на это уйдёт ещё один день. А ведь я уже сегодня планировал сесть вместе с Таней на обратный поезд.

Смеркалось. Я нашёл неподалёку постоялый двор и снял комнату на четыре дня, дабы было, где оставить вещи.

Поймать попутку утром удалось довольно быстро. Грузовичок с кабиной чёрного цвета и с имперским гербом на двери (орёл с двумя головами, как в моём мире), который означал его принадлежность регулярной армии, устало полз по дороге, таща за собой полевую кухню, а в кузове везя двух солдат и мешки с картошкой. Рядом с водителем сидел молодой унтер-офицер. Он согласился подбросить меня до Санкеляя, а когда я спросил, не знает ли он, где находится шестьдесят седьмой госпиталь, ответил:

— Как же не знать-то? Знаем, под Омельно это. Как раз туды и едем, в двадцать третью дивизию, а там и госпиталь ентот недалече. Залазь в кузов. Довезём.

Я забрался и устроился на мешках, где уже возлежали два солдата: молодой паренёк, на вид не старше меня, и мужчина в годах с длинными свисающими усами. Он курил самокрутку. Рядом — две довольно древние курковые винтовки. Магазинов они не имели, а заряжались через откидную крышку в казённой части.

Старший солдат предложил мне самокрутку, но я отказался, тогда он принялся расспрашивать, куда я держу путь. Я сказал, что ищу девушку, которая поехала медсестрой в госпиталь.

— Сбежала что ли? — добродушно рассмеялся солдат. — Боевая она у тебя. Храбрая. Дай Бог ей здоровья. Если бы не такие самоотверженные девчонки, так совсем беда была бы. Фельдшеров и лекарей не хватает, раненых уж очень много.

— А не боишься ехать? — молодой солдат с ехидным прищуром посмотрел на меня. — Там стреляют. Слыш, как громыхает?

— Нет, — покачал я головой. — Стрельбы я не боюсь… — хотел добавить, что гораздо больше боюсь потерять Таню, но промолчал. — А чего артиллерия так долбит? Вчера стреляли, сегодня… Ни на минуту не смолкают.

— Так наступление же, — объяснил старший. — Али не слышал? Вчера началось. Второй день не угомонятся. Наши уже три атаки отбили… или четыре, пёс их знает, — помолчав, он добавил. — Эх, паршивая же погода… И зачем в такую воевать?

Падал мокрый снег, грузовик пыхтел и завывал, ползя по размякшей дороге, и дым, идущий из трубы, пощипывал мне глаза и щекотал нос.

Познакомились. Младшего звали Иваном, а старший был моим тёзкой. Солдаты разговорились об армейском быте. Меня так и подмывало тоже что-нибудь рассказать из собственной жизни, но по понятным причинам сделать этого я не мог.

Два часа пролетели за разговором незаметно, и вот впереди показался очередной населённый пункт.

— Это Санкеляй, — сказал старший. — Ещё часок — и мы на месте.

Он прислушался. Сквозь пыхтение и завывание силовых агрегатов грузовика доносилась стрельба: то одиночные, то где-то начинал долбить короткими очередями пулемёт.

— Стреляют? — спросил молодой. — Чаво там творится-то?

Тёзка мой пожал плечами и сплюнул за борт.

— Не должны были прорываться, — буркнул он себе под нос. — Нам бы сказали. Чертовщина какая-то.

Машина въехала в населённый пункт. Мы двигались по широкой улице, вдоль которой тянулись серые избёнки, заборы, да редкие деревца. Оба бойца держали в руках винтовки и вглядывались вдаль, откуда доносились звуки перестрелки.

Перед нами на перекрёсток выехал бронеавтомобиль: высокий, с рубленными формами, клёпаной бронёй, и двумя пулемётными башнями. На его борту красовался равносторонний крест с расширяющимися концами. Рядом шли несколько солдат в широкополых касках и серых шинелях с подвёрнутыми полами.

Наш грузовик резко затормозил. До противника было метров сто.

— Вот сатана! — воскликнул старший солдат. — Германцы же! Какого?!

Грузовик сдал назад. Вражеские солдаты заметили нас. Они начали что-то кричать и стрелять из винтовок. Башня броневика стала разворачиваться в нашу сторону.

— Братцы, — крикнул из кабины унтер-офицер, — враг занял город, сейчас прорваться будем! Держитесь крепче! И стрелять в супостатов не завывайте.

Грузовик снова затормозил и, повернув на развилке, скрылся из поля зрения противника. Нам вдогонку затарахтел пулемёт.

Глава 17

Впереди замаячил железнодорожный переезд и вагоны, стоящие на путях. За переездом — кусты, за которыми виднелись каменные двухэтажные домики. Грузовик наш рвал к железной дороге, дым валил коромыслом.

Я вынул из-за пазухи револьвер.

— Что тут делают германцы? — спросил я. — Неужто оборону прорвали.

— Бес их знает, — старый солдат взвёл курок и перекрестился. — Авось пронесёт. Стрелять умеешь?

— Стрелять умею, попадать — не всегда, — отшутился я.

Грузовик переполз через рельсы, и за следующим поворотом мы оказались нос к носу с группой вражеских солдат человек в двадцать. Они шли разреженным строем, прочёсывая населённый пункт. Завидев нас, их офицер что-то прокричал, и тут же улица наполнилась ружейным грохотом. Над ухом просвистела пуля, несколько звонко ударили в стальной нос машины. Михаил и Иван примостились на мешках за кабиной и, сделав по выстрелу, принялись перезаряжать оружие. А в нас продолжали лететь пули, которые вмиг изрешетили грузовик, и тот остановился как вкопанный — ни назад, ни вперёд. Судя по частоте выстрелов, винтовки у противника были современные, магазинные.

Я выпрыгнул из кузова и, добежав до ближайшего дерева на обочине (на моё счастье, это оказался старый толстый дуб), прижался к нему спиной. Пули глухо заколотили по стволу, сбивая кору. Я не опасался единичных попаданий: защита моя работала хорошо. Но под плотный огонь лучше было не лезть.

До противника — метров сто или чуть меньше. Я сомневался, что из своего короткоствольного «бульдога» смогу хоть в кого-то попасть на таком расстоянии. У него прицельная дальность-то метров тридцать, а на сто так и вообще пуля не долетит. А потому стал ждать, пока враг подойдёт ближе. Михаил и Иван в это время вовсю отстреливались. Но что они могли сделать против шквального огня двух десятков магазинных винтовок? Водитель был мёртв. Унтер-офицер, кажется — тоже.

Когда я высунулся из-за дерева, передние бойцы находились уже достаточно близко.

Прицелился. По мне начали стрелять, но я не подал виду. Сжал рукоятку револьвера обеими руками, навёл на самого ближнего… Промазал. Противник, не целясь, выстрелил в ответ. Тоже — мимо. Вторым выстрелом я попал в плечевой сустав бойца. Того отшатнуло назад, как от удара. А я уже наставил револьвер на другого. Снова первая пуля — в молоко, вторая достигла цели: вражеский солдат упал, схватившись за ногу. Последние две тоже не попали никуда.

Я спрятался за дерево, чтобы перезарядить. Занятие это было небыстрое. Следовало открыть дверце барабана, вытолкать с помощью экстрактора одну за другой все гильзы, а затем так же, по одному, зарядить патроны. Не успел. Зарядил только один, когда передо мной очутились два солдата в серых шинелях. Они наставили на меня винтовки с примкнутыми широкими штыками. Один что-то скомандовал. Я направил на него револьвер. Оба бойца одновременно выстрелили в меня, я — в ответ. Один упал, второй судорожно начал передёргивать затвор, но у него что-то заклинило. Я одной рукой схватил противника за горло и швырнул об дверь грузовика, на которой от такого удара образовалась вмятина.

А шагах в пяти от меня стояли ещё трое. Они принялись стрелять, быстро передёргивая затворы. Я бросил револьвер, схватил винтовку, что лежала на земле, дослал патрон в патронник и выстрелил. Самый крайний упал с пробитой каской. Остальные двое опустошили магазины и теперь спешно заталкивали туда боеприпасы. Двумя выстрелами я уложил обоих прежде, чем те успели закончить дело.

Сзади раздались два выстрела. Я ощутил, как моя энергетическая оболочка поколебалась — значит, имели место попадания. Обернулся. На меня бежали двое с примкнутыми штыками — с тыла обошли.

Я парировал удар и сам ткнул противника штыком, да так, что ствол до половины вошёл в его живот. Второй тоже попытался меня достать. Я перехватил ствол винтовки и апперкотом сломал солдату шею. Мои удары были всё ещё сильны, но я чувствовал, что действие энергии скоро прекратится.

Из-за кузова выскочил третий, выстрелил, не целясь, и с криком ринулся на меня. Я отклонился, сделал захват и швырнул бойца спиной в дерево.

В это время из кузова вывалился бравый германский воин со вспоротым брюхом. В кузове шла какая-то возня. Похоже, наши ребята отбивались врукопашную. Я поднял одну из валяющихся на дороге винтовок, отодвинул затвор: патроны в магазине ещё были. Задвинул затвор, прицелился. Оставшиеся бойцы, поняв, что дело плохо, принялись отходить, а потом повернулись и побежали прочь. Я выстрелил вдогонку для острастки. Ни в кого не попал. Ну и пёс с ними. Главное теперь: как можно скорее смыться отсюда.

Мой тёзка вылез из кузова. Был он вспотевший. В руках держал винтовку с окровавленным штыком, похожим на длинный кинжал.

— Жив ещё? — спросил он. — Бегут, гады? Фух, — вытер рукавом пот со лба, — троих ухайдохал. А Ваньку убили, изверги. Уходить надо. Сейчас как понавалят.

— В этом я с тобой полностью согласен, — кивнул я.

Мой тёзка зарядил своё оружие, а я поднял оброненный в пылу схватки револьвер и положил в кобуру, и мы, держа винтовки наготове, побежали прочь между дворов, то оборачиваясь, то вглядываясь вдаль. Останавливались перед каждым углом, чтобы убедиться, нет ли там противника, и трусили дальше, шлёпая по грязи и лужам.

Замедлили бег только когда вышли на окраину. Стрельба громыхала позади, а впереди за последним рядом изб простиралось поле, едва припорошенное снегом. Я повесил винтовку на плечо, достал револьвер, и стал заряжать его на ходу.

— Фух, кажется, оторвались, — мой спутник тревожно оглядывался назад. — Что за чертовщина — ума не приложу. Откуда тута германцы? Фронт же тута в двадцати вёрстах. Что они в тылу у нас забыли?

— Может быть, окружают? — предложил я, вспомнив, что слышал о планах вражеского командования.

— Наших надо предупредить. И поскорее.

— Надо, — согласился я. — А мне надо попасть в госпиталь. Двадцать вёрст, говоришь, топать? Машина бы не помешала.

Мы шагали по дороге, обходя вездесущие лужи. Впрочем, ботинки мои и так уже промокли насквозь, пока я бежал.

— Сколько супостатов положил? — спросил солдат. — Поди, не меньше дюжины? Я-то думал, тебя сразу грохнут. А ты — ловкий парень, гляжу. Как сумел-то?

— Считай, повезло, — хмыкнул я. — Но это ерунда. Повезло бы ещё выбраться отсюда.

— Да-а, — протянул мой спутник. — Если германцы тута везде хозяйничают, нам несдобровать.

— Прорвёмся…

«Должны прорваться, — подумал я. — Таню я не оставлю». И всё же сердце моё было наполнено тревогой: а что, если враг занял территорию, а что, если госпиталь захвачен в плен? От одной этой мысли становилось страшно. Я ужасно жалел, что нет машины, и нам теперь несколько часов придётся топать наугад, пребывая в полнейшей неизвестности.

Перейдя поле, мы очутились в ещё одной деревне. Местные сказали, что сюда германцы не заходили. Значит, был шанс, что наши ещё держатся. Затем мы вышли на дорогу и на следующем же перекрёстке наткнулись на патруль.

Возле пулемётного броневичка стояли пятеро солдат и унтер-офицер. Все — в шинелях зелёного цвета и в кепи. Вооружены были всё теми же курковыми однозарядными винтовками. Мы, естественно, обрадовались, встретив своих.

Когда подошли, унтер-офицер первым делом потребовал предъявить документы и внимательно изучил наши удостоверения. Спросил, куда направляемся.

— Дык в часть к себе, — ответил мой тёзка. — Мы с кухней ехали, нас в Санкеляе обстреляли. Там германцы уже. Вот, еле ушли. Предупредить надобно остальных.

— А ты кто таков? — обратился ко мне унтер. — Что делаешь в прифронтовой зоне?

— А у него девушка — медсестра в шестьдесят седьмом госпитале, — ответил за меня мой попутчик. — Проведать едет.

— Я не тебя спрашивал, — строго посмотрел на него унтер-офицер.

Я повторил то же самое: мол, ищу человека. В Минске направил в шестьдесят седьмой госпиталь. Поехал с попуткой и попал под обстрел. Еле отбились.

— Ждите, — приказал унтер, пошёл к броневику и связался с кем-то по радиостанции. О чём говорили — я не слышал.

Минут через двадцать подкатил грузовик с пятью солдатами. Нам велели сдать оружие, обыскали и посадили в кузов. Я не стал сопротивляться, хоть мне и не понравилось такое отношение. Воевать со своими было — не вариант. Придётся выкручиваться другим способом. Вопросы я тоже не задавал. Понимал — бесполезно. А вот тёзка мой начал активно интересоваться, куда нас везут и что вообще тут происходит. Его попросили заткнуться.

Нас привезли в деревню, занятую военными, и разделили. Куда увели Михаила, я не видел, меня же сопроводили в ближайшую избу. Тут находился целый штаб: висела карта на стене, за длинным столом сидели два офицера, обложенные кипой бумаг. Один — низкорослый, с обрюзгшим лицом, другой — подтянутый, с завитыми вверх усами. У обоих на кепи — синие околыши. Такие я прежде не видел.

Солдаты снова обыскали меня, вытрясли всё содержимое карманов и сложили на стол перед офицерами. С собой у меня было не так много чего: два бутерброда, завёрнутые в газету, кобура, коробка патронов, удостоверение и родовая бумага.

Усатый офицер велел мне сесть на лавку у стены, а сам принялся рассматривать мои вещи. Особенно его заинтересовала родовая бумага: взглянув на неё, он хмыкал и морщил лоб, а потом протянул второму. Тот надел пенсне и внимательно, шевеля губами, стал читать про себя.

— Вы принадлежите к боярскому роду Птахиных-Свириных? — спросил у меня усатый офицер с деланной вежливостью и едва различимым недоверием в голосе.

— Там написано, — ответил я.

— И куда держите путь в одиночку, без охраны?

— Шестьдесят седьмой подвижной госпиталь. Ищу человека. Передвигаюсь инкогнито, а потом один.

— Какого человека ищите?

— Это конфиденциальная информация.

— Послушай, парень, — офицер отбросил показную вежливость. — Хватит голову морочить. Уж не знаю, кто ты, и откуда у тебя эта бумага, но меня ты на мякине не проведёшь. Шпионишь?

— Не верите, значит? — я скрестил руки на груди.

— А с чего мне тебе верить? — офицер взял со стола родовую бумагу и продемонстрировал мне. — Подделка. Машинопись. И дураку известно, что родовая бумага пишется от руки. Да и ведёшь себя, как простолюдин. Ты боярина-то хоть раз видел? С мужиками такой фокус пройдёт, с нами — нет. Говори по-хорошему, кто таков и зачем здесь околачиваешься? Мы тебе в любом случае развяжем язык.

— А дуракам, видимо невдомёк, что никто не станет с собой таскать оригинал, — произнёс я, испепеляя взглядом усатого офицера. — Да, это копия, на которой, смею обратить твоё внимание, стоит печать. Так что одно из двух: или вы, двое ослов в форме, сейчас же отпускаете меня, или беседовать я с вами буду иначе, — я сделал морду кирпичом и старался говорить, как можно уничижительнее. Если им показалось подозрительным, что я слишком вежливо общаюсь, что ж, сами напросились: умеем и по-другому.

— Поумерь тон, — грозно сказал офицер, — иначе…

— Что иначе? — я встал с места и подошёл к столу. Оба офицера схватились за револьверы. — Что ты в меня своей пукалкой тычешь, чернь безродная? Хочешь выстрелить в знатного человека? Давай. Мне никакого вреда не будет, а тебя вздёрнут, как пса шелудивого.

Говорил я это спокойно, не повышая голоса. Глядя офицеру прямо в глаза, я взялся за ствол наставленного в меня револьвера и медленно согнул его. Военный всеми силами старался сохранить присутствие духа, но я по лицу видел, что он осознал свой промах и теперь напуган. Второй находился в замешательстве.

— Прошу прощения, господин, — пробормотал усатый. — Ошибочка вышла. Не думал, что вы и правда — сильный. Но сами понимаете: гражданский, неместный в прифронтовой зоне. Я просто обязан был… Это моя работа. Сами понимаете: кругом шпионы. Ещё раз приношу извинения, Михаил, и не смею вас больше задерживать. Если могу чем-то помочь…

— Можете, — согласился я, возвращаясь к прежнему миролюбивому тону и рассовывая по карманам бумаги и отнятые вещи. — Во-первых, отпустите бойца, с которым я приехал. Он ни в чём не виноват. Во-вторых, немедленно сообщите в штаб дивизии, что германцы обходят с востока и уже заняли Санкеляй. В-третьих, я должен попасть в шестьдесят седьмой полевой госпиталь. Всё ясно?

На моё счастье офицер кочевряжиться больше не стал и даже распорядился на собственной машине отвезти меня в госпиталь. И менее, чем через полчаса, мы въехали на территорию палаточного городка, куда свозили раненых. Артиллерия грохотала совсем близко. Из-за деревьев на западе к небу поднимались дымы.

Всё пространство между палатками было завалено ранеными: они лежали рядами, окровавленные, кое-как перебинтованные. А среди них бродили врачи и медсёстры, меняли повязки, осматривали, некоторых тащили в палатки, других загружали в медицинские машины или в обычные тентованные грузовики. Болезненные стоны множества глоток раздавались ото всюду. Я был шокирован этой картиной. Прежде я никогда не видел такого количества раненых. Их тут были сотни! Человеческие страдания переполняли это место.

Мы остановились возле офицерского шатра. Едва я вылез из машины, в нос ударил запах гнили, фекалий и медикаментов. Зашёл в палатку. Меня встретил усталый подполковник с потухшим взглядом. Он был предупреждён о моём приезде. Он приветствовал меня полупоклоном. Представился. Звали его Василий Леонидович Чернецкий, был он из потомственных дворян. Пригласил за стол.

— Чем могу быть вам полезен? Меня уведомили, что вы ищите человека, — произнёс он учтиво.

Я объяснил ситуацию.

— К сожалению, не помню новоприбывших по именам. Но да, верно, приехали к нам позавчера три новые медсестры. Я отправлял запрос в управление. Зашиваемся, как видите, нехватка личного состава. Сейчас распоряжусь привести Татьяну.

Подполковник позвал денщика и отдал распоряжения.

— Много раненых, — констатировал я, когда денщик ушел. — Страшная бойня там, похоже.

— Не то слово, — устало кивнул Василий Леонидович. — Враг атакует наши позиции второй день подряд. Потери чудовищные с обеих сторон. Транспорта не хватает, врачей и медсестёр не хватает, медикаментов тоже нет. Людей приносят и прямо в грязь складывают. Да сами видите, чего говорить-то?

Я понимающе кивнул. Действительно, всё своими глазами видел.

Мы ждали долго. Наконец, полог палатки откинулся, в неё вошёл денщик, а за ним — Таня. Она тоже выглядела уставшей и замученной, её передник и руки были запачканы кровью. Глаза наши встретились, но Таня быстро отвела взор.

— Вы меня звали? — спросила она у подполковника.

— Тебя разыскивает этот молодой боярин, — кивнул на меня Василий Леонидович. — Не буду вам мешать, можете пообщаться прямо здесь, — подполковник надел кепи и покинул шатёр.

Я хотел подойти и обнять Таню, но наткнулся на недоумевающий взгляд.

— Миша, что ты тут делаешь? — голос её звучал растерянно и даже как-то испуганно.

— Нет, это ты что тут делаешь? — задал я встречный вопрос. — Почему уехала? Почему мне ничего не сказала?

— Прости. Понимаешь… — Таня замялась. — Я думала, ты будешь против. А мне надо было сюда поехать. Здесь требуются мои способности. Здесь я делаю то, что должна.

— Ты должна находиться в Оханске и заниматься собственным образованием, разве нет?

— Но ведь здесь я нужна гораздо больше! Медперсонала не хватает — сам видишь.

— Почему ты вбила себе в голову, что должна здесь быть? Скажи правду: тебя вынудили?

— Никто меня не вынуждал, — помотала головой Таня и опять уткнул взгляд в пол.

— Не надо мне врать! — нахмурился я. — Я всё знаю. Чего боишься-то? Я в курсе, что Ольга уговорила тебя.

Таня вздохнула:

— Да, Ольга Павловна мне сказала, что на фронте нужны медсёстры. Но она меня не заставляла, клянусь! С тех пор, как началась война, я сама только и думаю об этом.

— Понятно всё. Вот, значит, кто намекнул…

— Да нет же…

— Ты не понимаешь, — я подошёл, взял Таню за плечи и посмотрел в глаза. — Нас с тобой просто хотели разлучить. Они посчитали, что ты дурно на меня влияешь.

— Если так, они правы. Ты совсем из другой среды, у тебя свой путь и…

— Это не имеет значения! — перебил я. — Сколько раз можно повторять? Это всё не важно. И путь у нас такой, какой мы сами выберем. Да если хочешь, мы хоть завтра можем пожениться. Хочешь? Я хочу, например. Потому что ты — самый главный человек в моей жизни.

— Но мы не можем… — растерялась Таня.

— Да всё мы можем! Плевать я хотел на их обычаи. Что по-настоящему важно? Скажи, что? Глупые обычаи или наше счастье? Как битва закончится, мы сразу же едем обратно.

— Я не поеду. Как я могу бросить госпиталь? Думаешь, я смогу спокойно жить с тобой в поместье среди этих расфуфыренных, чванливых особ? Буду ничего не делать целыми днями, на бричке кататься, в парке гулять, да? А в этом время люди здесь будут помирать? Посмотри вокруг!

— Я не допущу, чтобы ты рисковала своей жизнью, — настойчиво произнёс я. — Всех не спасёшь.

— Всех — нет. Но моя жизнь — здесь. Сам сказал: мы сами выбираем свой путь. Я давно его выбрала, ещё до нашей встречи.

Я тяжело вздохнул. Конечно же, Таня была по-своему права. Я по глазам её видел, что находилась она тут потому и только потому, что хотела этого сама. Она понимала, зачем сюда приехала, понимала, какие опасности тут поджидают. Выбор её был осознанный.

— Да, наверное, ты права, — грустно улыбнулся я. — Почему-то думал, что тебя заставили. А это, оказалось, не так. Ты очень храбрая и у тебя доброе сердце. Молодец, что рвёшься помогать другим. Такие, как ты, здесь нужны. Но если захочешь вернуться, я буду ждать. Сколько бы времени ни прошло. Мой дом — твой дом, — на пару секунд повисло молчание. — Ладно, у тебя дела, наверное… Но я всё равно рад, что приехал. Я должен был тебя увидеть напоследок.

Таня вдруг крепко обняла меня:

— Прости, пожалуйста, если я тебя чем-то обидела. И спасибо за всё, что сделал для меня.

Я тоже обнял её, и мы стояли так какое-то время. Поверить не мог, что теряю её. Но она сделал свой выбор. Она жаждала посвятить жизнь помощи ближним, а я избрал для себя иной путь. И я должен был отпустить её. Я не в праве был её неволить.

Где-то совсем рядом раздался взрыв. Мы вздрогнули. Кто-то кричал, что враг наступает, кто-то — что началась бомбёжка. Ещё один взрыв прогремел совсем близко.

Мы с Таней выскочили из шатра.

Глава 18

На улице царила паника. Два взрыва наделали жуткий переполох. Посреди госпиталя, недалеко от нас, дымилась воронка. Истерично вопил солдат. От ног у него остались две окровавленные культи. Рядом мёртвая медсестра с окровавленной головой уткнулась носом в грунт. Метрах в десяти от нас трое раненых барахтались в грязи. Больше ничего нельзя было разобрать: куски тел, обрывки одежды, части амуниции — и всё это смешано с землёй.

— Надо унести его, — дёрнула меня за руку Таня и указала на безногого солдата, что стонал от боли. — Носилки нужны. Найди носилки.

— Держись, браток, — я схватил раненого и взвалил на спину.

— К машине! — велела Таня. — Нужно всех отсюда увести.

Я потащил к грузовикам, что стояли возле выхода. За пределами госпиталя рванул третий снаряд, потом где-то в лесу неподалёку — четвёртый. Почти одновременно громыхнуло два взрыва в дальнем конце территории.

— Справишься? Я в операционную, — бросила мне Таня и убежала. Я посмотрел ей вслед и дальше потащил раненого. Народ суетился. Кто мог ходить, сам ломился к выходу, кто был в состоянии, выносил лежачих.

— Некуда класть, братцы! — кричали из кузова ближайшей полуторки. — Там дальше две машины.

Пришлось нести раненого к следующему грузовику. Еле успел. Двое затащили бедолагу в кузов, и машина тронулась.

Ещё один взрыв грохнул, и над палатками взметнулись комья земли. «Куда Таня запропастилась?» — вертелось в голове. Была б моя воля, схватил бы её и утащил отсюда. Но я не мог бежать, когда стольким людям вокруг требовалась помощь. Да и Таня не согласилась бы.

Я не знал, сможет ли моя магическая оболочка выдержать прямое попадание снаряда, но от взрывной волны и осколков точно защитит — в этом не сомневался. А потому и не сильно беспокоился за свою жизнь (хотя, конечно, под артобстрелом было страшновато — не без этого). Гораздо больше переживал за Таню. Я не смог бы её защитить, даже если б находился рядом. Такими способностями я не обладал. Меня снедали тревога и ощущение собственного бессилия. Будучи поблизости, я ничего не мог сделать, чтобы спасти человека, которого любил. Магия не могла тягаться с рвущимися снарядами. Поэтому-то в последнее время боярские кланы со своими чарами и отходили на третий план в качестве боевых единиц. Поговаривали, что ещё пятьдесят лет назад войны в этом мире выглядели совсем иначе.

Я пошёл обратно. Всматривался в лицо каждой медсестры, желая увидеть Таню, убедиться, что с ней всё в порядке. Но всякий раз меня ждало разочарование.

— Браток, помоги, — окликнул меня кто-то. Я обернулся: два солдата втаскивали на носилках раненых из палатки.

— Там ещё ребятки остались, — солдат кивнул на вход.

Что поделать. Пошёл к ним. Тане я сейчас никак не мог помочь, а вот вытащить из-под огня двух-трёх бойцов было в моих силах. Я ворвался в палатку. Там медсестра забинтовывала раненого. Ещё пятеро лежали в койках, неспособные уйти самостоятельно.

— Давай сюда! — махнул мне рукой солдат, который пытался переложить на носилки одного тяжелораненого бойца, обмотанного кровавыми бинтами с ног до головы.

Я помог. Мы вытащили забинтованного и потрусили к выходу. Свист, а потом — взрыв за спиной. Земля вздрогнула под ногами. Бросив носилки, мы инстинктивно шлёпнулись ничком в грязь. Приподнявшись, я обернулся: половина палатки, из которой мы вышли, оказалась срыта, и обрывок брезента трепыхался в клубах дыма.

Мы поднялись, схватили носилки, побежали дальше. Когда добрались до грузовика, снова грохнуло. Снаряд упал совсем близко. Над ухом я услышал жужжание осколка. Заорало несколько человек, завизжала женщина. Одного солдата отбросило в сторону с разорванным брюхом.

Мы с бойцом сделали ещё несколько ходок. Взрывы гремели повсюду, некоторые снаряды падали на госпиталь, другие рвались в лесу неподалёку. Врачи, медсёстры, солдаты, что могли ходить, самоотверженно вытаскивали раненых товарищей из-под огня, и порой помирали сами. Я видел, как двоих бойцов, что тащили под руки третьего, накрыло взрывом. От них ничего не осталось. Одному прямо у меня на глазах осколком отрезало руку по локоть. В меня тоже попал осколок — такой здоровый, что если бы не энергетическая защита, наверное, пополам бы перерубило. Я же продолжал искать глазами Таню, надеясь, что она ещё жива. Но и не находил её…

Выбравшись из-под огня, госпиталь обосновался возле дороги, примерно в версте от предыдущего места дислокации. По одну сторону находилось поле, по другую — лес. Раненых складывали в лесу или оставляли прямо в машинах и телегах. Я шлёпал по грязи промокшими ботинками и всматривался в лица медсестёр, я искал Таню. Но её нигде не было. Моя надежда на лучший исход угасала.

У штабной машины, над расстеленной на капоте картой склонились офицеры. Трое. Подполковник что-то объяснял своим подчинённым. Рядом стоял радист с большой зелёной радиостанцией за спиной. Меня они даже не заметили — так были поглощены своими делами.

Я не стал их отвлекать, побрёл дальше. Остановился возле крайней телеги. Тут курили два солдата. У одного была перебинтована голова, у другого — рука. В телеге лежали покойники. Ещё несколько мертвецов с синюшными лицами были сложены рядком вдоль дороги.

— Слыш, парень, ты как вообще? — спросил солдат с перебинтованной головой.

Я только рукой махнул и сел возле телеги, прислонившись к колесу. Голова не просто болела — она разрывалась на части, словно фугасный снаряд. И ничто меня от этого избавить не могло. Врачеватели — далеко, они не помогут. Оставалось только постараться дожить до ночи и отоспаться в надежде на то, что хоть сон утихомирит становящуюся невыносимой боль

— Ты лекарь? — спросил тот же солдат.

— Нет. Я тут случайно.

— Видел, что эти изверги сделали? Что б им в огне гореть!

— Война, — пожал плечами его товарищ с перебинтованной рукой.

— Ясен пень, но… — боец с перебинтованной головой начал что-то доказывать приятелю, а тот стал возражать. Завязался спор, но я даже не слушал, у меня своё было на уме, полно своих переживаний.

Мимо нас по размякшей дороге в сторону фронта ползли бронемашины.

Вскоре поступила команда сниматься со стоянки. Как оказалось, госпиталь направили в прифронтовое село, где располагались две роты и несколько единиц лёгкой бронетехники.

Госпиталь разместили в пяти домах. Я помогал переносить раненых. Затаскивая очередного пострадавшего в горницу, столкнулся нос к носу с Таней. Она устало улыбнулась, взглянув на меня, и пошла дальше заниматься делами, а у меня от сердца отлегло. Теперь-то я знал, что с ней ничего не случилось, что она жива и здорова.

Закончив с разгрузкой раненых, я отправился в штаб, желая разузнать обстановку на фронте и понять, чем смогу быть полезен в дальнейшем. Уехать обратно я не мог, даже если захотел бы. Мы находились в окружении, дороги, скорее всего, были отрезаны, так что в Минск мне теперь не попасть. А вот если начнётся штурм поселения, я бы мог посодействовать в обороне.

Штаб госпиталя расположился в каменном подклете избы, до войны принадлежавшей зажиточному крестьянскому семейству. Здесь уже находился штаб резервного батальона. Тут я познакомился с командиром этого батальона — подполковником Серовым. Узнав, кто я, он тут же вызвал каптенармуса и ещё двух солдат, приказал им устроить меня в отдельном доме и снабдить всем необходимым. Подполковник извинился, что не может сейчас уделить мне время и пригласил на ужин, где должны будут собраться все офицеры.

Меня заселили в свободную избу поблизости, солдаты растопили печь, нагрели воды, чтобы я мог помыться и привести себя в порядок. Из армейских запасов мне выделили чистую рубаху, панталоны и солдатские штаны, а вместо грязного и местами изодранного пальто выдали шинель и в придачу к ней — кепи. Только обуви не оказалось. Её, по словам каптенармуса, даже бойцам не хватало.

За ужином собрались подполковник Чернецкий, подполковник Серов, несколько капитанов, штабс-капитанов и поручиков и два совсем молодых прапорщика — всего человек пятнадцать. Мы расположились в просторной горнице за длинным столом. Помещение освещали тусклые масляные лампы под потолком. Прислуживали нам денщики.

Еда была простая, солдатская, только мяса выдали чуть больше. Да и разговоры шли в основном по делу. Но перед этим офицеры расспросили меня, как я попал в эти края, и на некоторое время я оказался в центре внимания. Пришлось снова рассказывать свою историю. В конце я выразил желание помогать в обороне поселения, если враг до нас доберётся.

— Мы были бы рады вашей помощи, — сказал подполковник Серов. — В ближайшие дни почти наверняка предстоит держать оборону. Вести поступают тревожные. Каждый человек на счету, особенно владеющий чарами.

Подполковник рассказал, как складывалась обстановка на фронте. Ситуация выглядела плачевной. Как я и предполагал, к югу отсюда враг совершил прорыв, и несколько мобильных частей зашли к нам в тыл, захватили Санкеляй и ещё пять деревень, тем самым взяв в клещи большой участок фронта. В настоящий момент атака, продолжавшаяся два дня подряд, прекратилась, вот только бой не закончился. Противник перегруппировывался, готовясь к новому наступлению, и все с тревогой ждали завтрашний день. Дивизии, державшие этот участок фронта, понесли большие потери и обессилели, подкрепления ждать было не откуда. На резервном батальоне лежала тяжелейшая задача: сдерживать наступление с тыла. А войск тут — раз-два и обчёлся, серьёзных укреплений нет, бронетехники — тоже: четыре пулемётных броневика и две танкетки. Из артиллерии — батарея лёгких гаубиц, несколько противотанковых и полевых пушек небольшого калибра. Батальон был растянут на три версты, да ещё и командование в любой момент могло отвести часть войск в передовые окопы.

Ужин закончился поздно, был уже десятый час. Но домой я не пошёл — отправился искать Таню. Слишком мало у нас выдалось времени для разговора перед тем, как госпиталь накрыл артиллерийский огонь. Девушка находилась в той же избе, где я видел её днём, но была она сильно занята. Пришлось ещё час прождать, прежде чем Таня смогла оторваться от дел.

Я предложил переночевать у меня, и она согласилась, но предупредила, что завтра рано вставать.

— Не представляешь, как я беспокоился во время обстрела, — сказал я. — Думал, что потерял тебя. Это тяжело: быть рядом и понимать, что ты не в силах что-то предпринять, — мы вошли в избу. Тут было натоплено, чисто и уютно.

— Я тоже беспокоилась за тебя, — ответила Таня. — Но ты видел, сколько раненых? Их надо было вытащить. Спасибо, что помогал.

— А куда деваться? — пожал я плечами. — Мы тут все теперь в одной лодке.

Мы уселись на кровать.

— Наверное, устала? — спросил я. — Можем утром поболтать.

— С ног валюсь, не представляешь, как. Прошлую ночь вообще не спала, — Таня зевнула. Глаза её слипались. — А ты как? Не ранен?

— Конечно, нет. Чтобы меня ранить, надо постараться. Голова только болит, хоть вешайся. Но это уже давно.

— Ты не говорил, что у тебя головные боли. Сколько это уже продолжается?

— С тех пор, как меня хотели убить несколько дней назад.

Таня попросила рассказать подробнее. Она, как будто, забыла про сон и теперь обеспокоенно смотрела на меня, словно пытаясь что-то разглядеть в моих глазах.

— Ты обращался к врачевателям? — спросила она серьёзно. — Надо было лечиться! Зачем поехал?

— Ерунда, — махнул я рукой. — Сказали, ничего страшного. Вот вернусь в Оханск и займусь. Скоро буду как новенький.

Таня положила мою голову к себе на колени, и я даже не заметил, как уснул.

А когда проснулся, голова не болела. Абсолютно. Давно я не чувствовал такой лёгкости, даже забыл, каково жить без этой чёртовой головной боли. Таня спала рядом, обняв меня сзади. На улице ещё стояла темень. Осторожно, стараясь не разбудить девушку, я поднялся и достал часы из кармана жилетки, что висела на стуле. Шесть утра.

Таня зашевелилась и открыла глаза.

— Сколько времени? — пробормотала она спросонья. — Я, кажется, проспала.

— Шесть, — сказал я. — Успокойся, ещё рано.

— Пора уже. Что-то я совсем расклеилась, — она поднялась, протирая глаза.

— Отдохни ещё немного. Ты устала. Зачем так убиваться? А если лекарства перепутаешь из-за недосыпа? Вколешь чего-нибудь не то.

— Не-не, я пойду, пожалуй. Там, правда, очень много дел. Я должна… Где тут умыться?

Я показал на рукомойник в углу, а потом подбросил дрова в печь. Огонь за ночь погас, только угли ещё тлели. В помещении становилось прохладно.

— Как ты это сделала? — спросил я.

— Что именно? — Таня оторвалась от рукомойника и посмотрела на меня.

— Голова перестала болеть.

— Ах это… — девушка хитро улыбнулась. — А вот! Уметь надо.

— Погоди. Так значит, твои способности никуда не пропали? — догадался я.

— Похоже на то.

— Но почему ты скрывала это?

— Ничего я не скрывала. После того случая я некоторое время чувствовала, что не могу заниматься врачеванием. А как приехала в госпиталь, способности вернулись. Я теперь вновь могу исцелять. Стараюсь это делать незаметно, чтобы не вызвать подозрений. Услуги врачевателя простым солдатам не по карману, так что пытаюсь облегчить страдания, как умею. Хоть меня и не хватает надолго, — вздохнула Таня. — Только ты никому не проговорись!

— Сам знаю. Нельзя, чтобы о твоих способностях стало известно. Вообще не советовал бы тебе этим заниматься. Но я всё равно не возьму в толк, как ты вылечила мою головную боль? Наш семейный доктор в поместье не смог это сделать. Он даже не знал, в чём проблема. Я ездил во Владимир к врачевателям Тропарёвым. Знаешь таких? Они затребовали кучу денег за сеансы и сказали, что гарантий нет. А ты вот так просто посидела рядом, и у меня всё прошло?

— Поверь, я знаю не больше твоего. Никто меня не знакомил с действием врачебных чар. Делаю по наитию. Когда я сосредоточилась, почувствовала у тебя в голове какие-то сгустки энергии или что-то в этом роде… сложно объяснить. Подумала, что это они стали причиной болей. Но я не знаю, как и почему сработали чары. Для меня самой — загадка.

— Если ты вылечила недуг, с которым не могут справиться даже опытные врачеватели, значит, ты очень способна. Тебе надо развивать свой талант, получать знания, учиться, — закончив возиться с печью, я растопил самовар и достал из шкафа две чашки. На столе со вчерашнего дня стояло варенье и какая-то выпечка, так что перекусить было чем.

— Это всё, конечно, так, — Таня вытерла лицо полотенцем и села за стол, — но кто меня учить-то захочет? Тут всё думаешь, как бы никто не узнал, и как бы на виселице не очутиться. Какая учёба? Это тебе хорошо, у тебя теперь бумага есть, ты — боярин. А я — никто, мне не позволят ничем подобным заниматься. Да и место моё тут, среди простых людей. Не собираюсь я богачей от подагры, да гемороя лечить. Им и так хорошо.

— Если я однажды стану главой рода, то тебе и слова поперёк никто не посмеет сказать.

— Ого, как ты высоко замахнулся! Но я же сказала, что не по мне это. Мне чуждо твоё окружение. Неприятны люди, с которыми ты водишь знакомства. Понимаешь?

Я налил нам чаю. Снова заползли мысли, что подобный настрой Тани и нежелание вернуться в поместье могли быть вызваны тем, что произошло между ней и Гришкой. Я не стал говорить о своих догадках. Вообще не хотел касаться данной темы. Сам пытался выкинуть это из головы, да и Тане ни к чему было напоминать о пережитом.

Попив чай, Таня убежала на работу. Мы условились встретиться вечером. Когда она ушла, я плюхнулся на кровати и задумался. Кажется, нам с ней и правда было не по пути. Я терял её и не знал, что делать, чтобы вернуть. Голову Тани занимали такие вещи, о которых я редко задумывался и в этой, и в предыдущей жизнях. Но было ясно, как день: идём мы в разных направлениях.

Позавтракал я снова в офицерском кругу, после чего меня отправили во вторую роту под начало капитана Кузина. Рота держала оборону на восточной стороне поселения. Мне выдали уже знакомую однозарядную винтовку и ремень с подсумками — два по тридцать патронов. Так что я теперь был во всеоружии.

Покинув склад, мы с капитаном Кузиным отправились на линию обороны. По дороге он рассказал, где что находится. По окраине деревни шла неглубокая извилистая траншея с простым земляным бруствером. Вырыли её два дня назад и, естественно, ни проволочных заграждений, ни никаких либо серьёзных фортификаций тут не было. Укреплёнными точками служили избы, которые эта траншея соединяла. Всего имелось три избы, на цокольных этажах которых находились замаскированные пулемётные гнёзда, ещё два станковых пулемёта располагались в вынесенных ячейках. Во дворах за кустами были спрятаны две противотанковые орудия, одна трёхдюймовая полевая пушка и крупнокалиберный пулемёт на массивном колёсном лафете.

Танкетки и броневики прятались за домами, готовые по первому требованию выехать на позиции.

Командный центр находился в ещё одной избе, тоже в цокольном помещении. Он имел дополнительные укрепления в виде положенных сверху брёвен. Тут располагались капитан со своим заместителем, поручиком Свинопасовым, перископ для наблюдения за полем боя, трое вестовых солдат и радиоточка. Отныне моё место тоже было здесь, рядом с командованием роты.

Теперь оставалось ждать, когда враг начнёт атаку. И ждать пришлось недолго. Вскоре по рации пришло сообщение, что на нашем участке противник готовит наступление.

Глава 19

Я пристроился у амбразуры, что была прорублена чуть выше уровня земли. Передо мной простиралось поле, за ним виднелась тонкая полоска леса. Несколько еле заметных струек дыма поднимались к пасмурному небу. Рядом у перископа стоял капитан Кузин и наблюдал за приближающимися силами противника.

— Пятнадцать бронемашин, — сообщил капитан. — Движутся в рассыпную. Пехоты не вижу. Без команды не стрелять. Ждать, пока подойдут ближе.

Приказ передали по траншее.

— Они, похоже, не знают, что мы тут закрепились, — предположил поручик Свинопасов.

— Если так, раньше времени лучше им это не показывать.

Мы спрятались и стали ждать.

— Высадились, — сказал капитан. — Не больше роты. Сейчас устроим им встречу. Приготовиться к бою и сидеть всем тихо, чтобы травинка не шелохнулась.

— Поэтому нас и окружили так быстро, — высказал я догадку. — Они пробили брешь, посадили пехоту на бронемашины, провели в тыл сразу вёрст на пятьдесят и начали здесь всё захватывать. Пешком бы так не получилось.

— Хитрожопые какие, — усмехнулся капитан. — Тоже надо попробовать. Только наши толстолобые генералы на такое не пойдут. Скажут, небось, много чести солдату: на машинах кататься.

— Ничего, всё впереди, — сказал я. — Жизнь заставит.

— Двести метров, — объявил капитан. — Пусть ещё немного подойдут, чтоб наверняка… Так, ещё немного…

Капитан взял свисток, пронзительный свист огласил помещение, а потом — и траншею, подхваченный младшими офицерами.

Слева и справа затрещали пулемёты, где-то во дворах бахнули пушки. В ответ тоже начали стрелять.

Я высунул из амбразуры винтовку, оценил обстановку. Передо мной на некотором расстоянии друг от друга стояли две бронемашины — высокие клёпаные коробки с клинообразными носами и трубами над крышей. Во лбу, рядом с местами водителей были установлены пулемёты, которые вели по нам огонь. Немного позади — бронеавтомобиль с турелью, где размещался крупнокалиберный пулемёт. Левее и правее находились другие машины — всего штук пятнадцать, как и говорил капитан Кузин. Одна уже дымилась, моментально подбитая нашей артиллерией.

К нам разреженным строем бежали солдаты в серых шинелях и широкополых касках. Бежали и падали один за другим, сражённые очередями наших пулемётов.

Я установил прицельную планку в нужном положении. Прицелился в бегущего бойца. Выстрелил. Мимо. Взвёл курок, открыл крышку затвора, вытащил пальцами горячую гильзу, а потом достал из подсумка патрон и затолкал в патронник, закрыл крышку… Как с таким оружием вообще воевать? Сейчас бы автомат… А ещё лучше — пулемёт с полным коробом.

В стену дома, под которым мы прятались, ударил снаряд, и на несколько секунд всё поле зрения затянул дым. По амбразурам прошлась очередь, пули глухо бились в брёвна. Но продолжалось это недолго. Не добежав до траншеи, вражеские солдаты пустились наутёк. Бронемашины тоже попятились. Но шесть из них так и не сдвинулись с места: одна горела, корпус её был разворочен прямым попаданием фугаса, из двух валил дым, остальные три стояли с молчащими пулемётами, словно разочаровавшись во всём этом мероприятии и решив никуда больше не ехать. Вскоре замерла седьмая машина, поражённая прямым попаданием бронебойного снаряда. Из двери выскочил водитель и побежал прочь.

Когда противник отошёл на значительное расстояние, мы прекратили пальбу. Всё произошло очень быстро. Я и десяти патронов не отстрелял.

— Быстро свалили, — сказал капитан Кузин, глядя в перископ на отступающий к лесополосе вражеский отряд.

— Разведка боем, — предположил я. — Мало сил на нас кинули.

— Они, поди, думали, тут никого нет, — возразил поручик Свинопасов.

— Михаил прав: скорее всего, разведка боем, — заключил капитан. — Они подошли на двести метров и остановились. Как будто знали, что село занято. А теперь знают, где находятся наши пулемётные гнёзда и орудия. Скоро артиллерия их будет работать.

Поступили сообщения о наших потерях: трое — убиты, семеро — ранены. Можно считать, отбились малой кровью. Но впереди ждали более серьёзные испытания. Неизвестно, какие теперь силы враг кинет на наши позиции. Кроме того, два броневика и одну танкетку из тех, что стояли в селе, отправили на передовую. Там тоже было жарко. Германцы опять лезли на укрепления.

Я вместе с молодым прапорщиком и десятком солдат пошёл осматривать подбитую вражескую технику. Три машины ещё можно было использовать. Две из них оказались, по сути, бронированными грузовиками, переделанными из гражданских. Кабину и кузов обшили бронелистами, в бортах и носовой части смонтировали по пулемёту — и получились самодельные БТРы на минималках. Большинство из машин, которые на нас наступали, были именно такими.

Третья бронемашина выглядела более солидно: она имела приземистый силуэт и башню с лёгкой пушкой, а так же пулемёт рядом с местом водителя. Но к перевозке десанта она приспособлена не была. Внутри мы нашли мёртвый экипаж. Болванка ударила в лобовую броню возле пулемёта и прошила насквозь заряжающего. Водителя и пулемётчик убило осколками брони, разлетевшейся при попадании снаряда, а наводчик, должно быть, остался жив и спасся. Машина лишилась курсового пулемёта (он вышел из строя в результате попадания), зато была на ходу, и в нашем распоряжении оказался почти целый пушечный броневик с запасом снарядов. А вот транспортные грузовики пострадали сильнее: у обоих были повреждены котлы. Но мы всё равно их отбуксировали в село: лишние огневые точки с пулемётами не помешают.

Противник понёс большие потери. Я, пока бродил между машинами, насчитал более двадцати трупов. Раненых тоже было много: их отнесли в госпиталь.

Когда мы вернулись, я предложил капитану Кузину окопать трофейные машины во дворах — это позволило бы им дольше продержатся под огнём. Капитан согласился, и остаток дня рота занималась рытьём укрытий для техники.

Сегодня атаки на село больше не повторились, но разведка с воздуха сообщала неутешительные вести: к нам стягивались крупные силы, в том числе, танки.

Наступление могло начаться в любую минуту, так что никто из солдат и офицеров на ночь не покинул позиции. Я тоже остался. Вместе с капитаном и поручиком мы ужинали в командном пункте. Было холодно, только печка-буржуйка в углу, согревала наше убежище. Тишину нарушал далёкий грохот орудий вдалеке, но я на него даже внимания перестал обращать в последнее время. Он стал неотъемлемой частью здешней жизни.

— Интересный вы человек, Михаил, — отметил капитан Кузин, поглощая перловку, — необычный, я бы сказал.

— И чем же? — спросил я.

— Я и прежде встречал представителей боярских родов. Ваши манеры сильно отличаются. Не знай я о вашем происхождении, голову бы дал на отсечение, что вы из семьи простых людей. Надеюсь, не в обиду было сказано.

— Почему же вы так решили?

— Те чванятся много, — вставил поручик Свинопасов. — Спеси целый вагон.

— Поаккуратнее со словами, поручик, — напомнил своему подчинённому капитан. — У нас всё-таки знатный гость.

— Да бросьте, — махнул я рукой. — Всё правильно. Чванятся и нос задирают. Верно заметили. Я некоторое время жил среди простых людей, и даже на заводе работал. Нахватался.

— Подумать только! — усмехнулся капитан Кузин. — И как же вас занесло туда, позвольте узнать?

— Долгая история.

— Так мы и не торопимся, — сказал поручик.

— Рассказывать особо нечего, на самом деле, — попытался я замять разговор. — Оказалось так, что я от рождения обладаю не совсем обычными силами. А потому род меня изгнал. И вот пока я к другому роду на службу не поступил, пришлось некоторое время скитаться где ни попадя. Много чего повидал.

— Это хорошо, что повидали, — заметил поручик. — А теперь вот и с армейским бытом познакомились. Будет, о чём рассказать, когда домой вернётесь. Если, конечно, мы завтрашний день переживём, — добавил он угрюмо.

— Всё равно, чует моё сердце, на фронт меня скоро отправят, — сказал я. — Людей не хватает, император сгоняет всех, кого может.

Денщик принёс нам самовар и печенья на десерт, а потом налил нам в чашки чаю.

— Тут две большие разницы, — объяснил капитан. — Бояр, никто не станет гнать на убой. Все ваши сидят глубоко в тылу и на передовую даже носа не кажут. Бережёт вас император.

— А как же иначе? — я доскрёб со дна перловку и отодвинул чашку. — Некоторые бояре недовольны войной. Слишком мало выгоды они с неё имеют, а семьи и так уже понесли большие потери. Если так будет продолжаться, многие просто уедут домой.

— Ишь какие! Домой поедут, — проворчал поручик. — А Отечество кто будет защищать? Тоже мне, благородные…

— У каждого свои вотчины, за которые они держаться, — попытался я объяснить ситуацию. — Интересы короны для кланов существуют лишь до тех пор, покуда соблюдаются некие условия. Как только кланы решат, что император пошёл вразрез с их интересами, они прекратят исполнять свои обязательства. Некоторые роды уже желают отделиться.

— Грустно это всё, — сказал капитан. — Но слышал я, что и у Фридриха похожая ситуация. Герцоги, особенно из дальних областей пошли в отказ.

— Многие не хотят воевать, — рассудил я.

— Только нам приходится, — буркнул поручик. — Ну ничего, мы им ещё покажем.

— Что ж, господа, пожалуй, пора и ко сну отходить, — объявил капитан Кузин, когда мы попили чай. — Сомневаюсь, что ночью будет атака. Дело это рисковое. А вот утром надо быть готовыми ко всему. Так что пора на боковую.

Ночь и правда прошла спокойно, а утром, едва забрезжил рассвет, со стороны лесополосы раздался грохот орудий, и на наши позиции посыпались снаряды. И вновь я оказался под артиллерийским огнём.

Роту отвели из траншеи вглубь села во избежание больших потерь, а мы остались в укрытии. Два раза снаряды попадали в дом, под которым мы прятались, несчётное количество раз они рвались то перед нами, то позади, в посёлке. Однако командный пункт не пострадал.

Час продолжался обстрел, а потом стих, и в поле показались танки. От леса, дымя трубами, к нам двигались тяжёлые стальные махины в количестве пяти штук. Следом за танками шли люди, шагоходы (я насчитал троих) и ехали несколько лёгких броневиков. Вторую роту снова загнали в траншею, мы приготовились отбивать атаку. Вот только отбивать было практически нечем. Прямым попаданием были уничтожены полевая и противотанковая пушки, один из ДЗОТов в подклете избы и срыта пулемётная ячейка. Траншеи тоже сильно пострадали.

Снова застрочили пулемёты, загрохотали орудия. Прямо на нас двигался танк со скруглённым носом, на котором красовался одноглавый орёл, и пушками в боковых выступах корпуса (их было четыре: две смотрели вперёд, две — назад). Левее ехал такой же, правее ползла высокая неказистая машина с крупнокалиберным орудием в носовой части и башней, в которой находились короткоствольная трёхдюймовая (или около того — на глаз было сложно определить) пушка и пулемёт. Пехота вместе с одной из шагающих машин держалась позади.

Наши противотанковые пушки оказались малоэффективны против толстой лобовой брони вражеских танков. Те спокойно ехали на нас, останавливались, давали залпы и продолжали двигаться дальше, не обращая внимания на обстрел. Они неудержимо ползли на нас, и, казалось, ничто не могло их остановить.

Замолчало второе противотанковое орудие. Теперь лишь вкопанный трофейный броневик продолжал стрелять по вражеской технике. Пулемётов с нашей стороны тоже было не слышно. Капитан запросил огонь батареи из пяти лёгких гаубиц, что стояли за селом. Штаб дал добро, и скоро поле загремели взрывы. Вот только пяти орудий оказалось явно недостаточно, чтобы плотно накрыть противника. Снаряды по большей части падали мимо, не причиняя никому вреда. Но чудо всё же случилось. Внезапно танк, ползущий на нас, заволокло дымом, а из бортовых люков стали выскакивать люди. Потом танк полыхнул на миг и опять потонул в чёрном облаке — это детонировал боекомплект.

Я же стрелял вместе со всеми. Мы начали палить, когда до противника оставалось менее двухсот метров. Я спокойно устроился возле амбразуры так, чтобы у винтовки был упор и, не обращая внимания на летящие пули, принялся выцеливать вражеских солдат. Удалось подстрелить троих.

Несколько солдат привлекли моё особое внимание. Они были обвешаны металлическими пластинами, а лица — закрыты резиновыми масками от противогазов (но без фильтров). В моё поле зрения попали трое таких. Они двигались неестественно для человека, в руках они держали пулемёты с ленточным питанием. Эти странные бойцы шли и стреляли короткими очередями — стреляли монотонно, невозмутимо, словно механически. Наших пуль они совершенно не боялись: не пригибались, не прятались за танками и не падали на землю, когда рядом рвались снаряды.

Я прицелился одному в голову. Выстрелил. Пуля пробила каску, но боец даже шаг не сбавил. Только перевёл в мою сторону пулемёт и принялся поливать амбразуру свинцом. Впрочем, стрелял он абсолютно криво, и все пули шли выше, а боец, словно не видел, куда они попадают. А вот когда у едущего справа танка повернулась башня, и пушка уставилась в нашу сторону, я понял, что дела плохи.

— Ложись! — крикнул я и пригнулся.

Пулемётная очередь прошлась по амбразурам. И почти тут же прямо у меня над головой рванул снаряд. Стена с треском разлетелась, помещение затянуло дымом. На некоторое время я перестал слышать что-либо. Радист лежал под столом, капитан Кузин — в углу. Он был оглушён. Поручик Свинопасов поднялся, отряхиваясь от земли, достал револьвер.

Я выглянул наружу, к нам бежали пятеро солдат. Они были уже близко. Я наставил на одного винтовку. Выстрелил. Один споткнулся и шлёпнулся лицом в мёрзлую землю, едва покрытую снегом. Остальные остановились и принялись стрелять в ответ. Я спрятался, достал револьвер. Перезаряжать винтовку времени не было. Рядом оказался поручик, он выстрели два раза в подбежавших бойцов.

И тут к нам влетели сразу три гранаты. Я схватил одну и вышвырнул обратно. Остальные две рванули. Моя защита выдержала. Я оглянулся: поручик Свинопасов лежал рядом, посечённый осколками, но всё ещё живой: кряхтел и пытался отползти подальше. Радист не двигался.

В это время в брешь, пробитую снарядом, запрыгнул вражеский солдат. Должно быть, он не ожидал, что тут кто-то остался в живых. Я выстрелил в него в упор из револьвера. Следом — второй. Не успел он забраться внутрь, как тоже получил пулю и мешком рухнул на своего товарища. Третий прыгать не стал — выстрелил в меня. Я пальнул в ответ, солдат свалился вниз рядом с остальными. Тем временем к бреши бежали ещё несколько бойцов, и последние три пули я выпустил в них.

По убежищу снова прошлась пулемётная очередь, следом раздался взрыв, и часть перекрытий рухнула. Прокашлявшись от пыли, я схватил винтовку одного из убитых. Как раз вовремя. В проёме, ведущем в траншею, показался боец в широкополой каске. Я выстрелил, и он завалился в проходе, преграждая путь другим. Солдат, идущий следом, вначале выстрелил, потом полез через тело первого, но тоже упал с пулей в груди.

Двое залезли через брешь. Я обернулся и пустил пулю в голову первому. Второй не успел опомниться, как оказался пригвождён штыком к бревенчатой стене.

Я почувствовал, как защитная оболочка дрогнула от попадания очередной пули. Вытащив штык из мёртвого тела, я обернулся. Передо мной стоял ошарашенный боец, не понимая, что происходит и почему я не падаю. Я передёрнул затвор и выстрелил.

Больше никто не лез. Я сообщил по рации (к счастью, она оказалась настроена на волну штаба батальона), что капитан ранен, враг прорывает оборону, и нам требуется подкрепление. Теперь вся надежда была на третью роту, которая должна встретить врага на улицах села. Впрочем, шансы у них тоже невелики. Я даже не представлял, как остановить четыре танка и ещё с десяток различных бронированных машин, не имея никаких противотанковых средств.

Я собрал с убитых обоймы с патронами и распихал по карманам. Перезарядил винтовку. Пока делал всё это, отключил защиту, чтобы энергия не иссякла в самый неподходящий момент. Затем снова сконцентрировал силу и направился к двери.

Я перебрался через три тела в проходе и оказался под открытым небом. В траншее передо мной лежали вперемешку наши солдаты и солдаты противника. Кто-то ещё был жив: стонал и шевелился. Повсюду грохотала винтовочная пальба, раздавались крики. Танк, который стрелял по убежищу, со злобным пыхтением переползал окоп.

Перешагивая через убитых и раненых, я направился к повороту, но едва зашёл за него, как столкнулся нос к носу с тремя вражескими солдатами. Мы с передним одновременно вскинули винтовки. Два выстрела слились в один. Боец с пробитой головой завалился назад. Те, кто следовал за ним, тоже наставили на меня стволы. Раздались два сухих хлопка. Уходя с линии огня, я отпрянул к стене траншеи, перезарядил винтовку и нажал на спуск. Пуля угодила в плечо второму. Следующий выстрел — третий плюхнулся в окопную грязь. Я заколол второго, но тут на меня напрыгнули сверху. Боец хотел свалить меня с ног, но я остался стоять, а он упал, и я вогнал ему штык меж рёбер. Следующий налетел на меня сзади и ткнул штыком с размаху. Я обернулся. Остриё упёрлось мне в грудь, столкнувшись с энергетической защитой, и я ударом снизу вверх вонзил примкнутый клинок своей винтовки противнику в подбородок.

Двинулся дальше. За следующим поворотом я увидел, как двое вражеских бойцов закололи нашего. Быстро передёргивая затвор, я выпустил последние два патрона. Застрелил одного. Второй ринулся на меня со штыком наперевес. Я парировал удар и резанул нападавшего по горлу. Кровь фонтанчиком прыснула из сонной артерии врага. Он схватился за шею, захрипел и упал в грязь.

Я отодвинул затвор, достал из кармана обойму и, приставив к приёмнику, загнал в магазин все пять патронов. Закрыл затвор. Впереди, совсем близко, раздалась пулемётная очередь, несколько пуль прилетели в меня, поколебав энергетическую защиту. Я поднял глаза: на меня двигался бронированный солдат в противогазной маске. Он неумолимо шёл по траншее и стрелял короткими очередями. «Похоже, я влип», — пронеслась в голове мысль.

Глава 20

Бронированный солдат двигался на меня. Нас разделяли несколько шагов. Уходя с линии огня, я прижался к стенке траншеи и выстрелил. Пуля пробила резиновую противогазовую маску, но боец лишь немного пошатнулся, и продолжил идти и жать на спуск, отсекая по три четыре патрона. Одно меня спасло: противник оказался жутко косой и, не смотря на близкое расстояние, все пули летели мимо. Солдат почему-то не смог перевести ствол чуть-чуть влево. Он был уже в трёх шага от меня. Я набросился на него и, сбив с ног, придавил к земле. Сорвал маску. Под ней синело мёртвое лицо с тремя отверстиями от пуль, которые даже не кровоточили.

С ходячими трупами я сталкивался уже не первый раз. То столкновение на лесной дороге под Тобольском произвело на меня крайне неприятное впечатление. Эти существа вселяли какой-то замогильный ужас. Сейчас, встретившись глазами с мёртвым неподвижным взглядом трупа, я ощутил примерно то же самое, что и тогда.

Под ударом моего кулака голова покойника разлетелась на куски, словно от кувалды, но мёртвое тело продолжало дёргаться, а палец — жать на спуск, и обращённый в небо ствол пулемёта по-прежнему исторгал короткие очереди. Стараясь не думать о том, что передо мной — шевелящийся безголовый труп, я выдернул из рук мертвеца оружие. Это был ручной пулемёт с длинным стволом, закрытым вентилируемым кожухом, и с ленточным питанием. Лента же тянулась к специальному ранцу, в котором, судя по весу, было ещё полно боеприпасов. Я стянул с покойника ранец и надел на себя.

И как оказалось — весьма своевременно. До траншеи добралась вторая волна атакующих, и я принялся расстреливать их. Одни падали, не добежав, другие добегали, но прошитые пулемётной очередью, валились в окоп. Несколько человек справа и слева от меня спрыгнули вниз и, выстрелив в меня, бросились в штыки. Я обернулся в одну сторону и длинной очередью положил четверых, обернулся в другую и почти в упор расстрелял ещё двоих солдат. Прилетела ручная граната и упала среди тел, заваливших траншею. Раздался взрыв. Меня обдало кровью, осколками и кусками мёртвой плоти. Боец высунулся из-за угла в надежде, что вывел меня из строя, но тут же упал, прошитый пулями. Высунулся второй боец, и тоже получил свою порцию свинцу, закричал от боли и отпрянул назад.

Наверху послышались тяжёлые шаги, а рядом со мной приземлилась ещё одна граната. Подумав, что эта канитель будет продолжаться до тех пор, пока у меня не иссякнет энергия, и меня не убьёт обычная пуля, я решил притвориться мёртвым. Бросился на кучу тел. За спиной грохнул взрыв. Потом грянули несколько винтовочных выстрелов. Лязг железа и топот тяжёлых ног раздались у меня над головой. Я уткнулся лицом в шинель убитого солдата, затаив дыхание. Шагающая машина остановилась, постояла немного над траншеей, а потом перешагнула её и потопала дальше. Оператор не заметил, что я жив.

Где-то неподалёку с лязганьем и пыхтением прополз танк. Звуки стрельбы переместились вглубь села. Траншеи затихли, теперь тут никого не было, кроме мёртвых и раненых, оглашающих стонами местность.

Вторая рота была уничтожена, а третья держала оборону на улицах посёлка, но и её истребление теперь — лишь вопрос времени. Никаких противотанковых средств наши солдаты не имели. А ведь в селе находился госпиталь, а в госпитале — Таня. Я должен был что-то предпринять.

Поднялся, огляделся: никого. Проделав манипуляции с энергией, обновил защиту, надеясь, что она продержится ещё достаточно долго, чтобы сохранить мою шкуру в целости и сохранности до окончания боя. Постоянно практикуя свою технику, я ощущал, что становлюсь сильнее, а сейчас, когда прошла головная боль, стало ещё легче сохранять должную концентрацию. И всё же сила моя была небезгранична.

Выбрался из траншеи, напоминавшей теперь братскую могилу. Столб дыма над крышами ясно показывал, где находится ближайший танк. Вокруг зияли воронки, а почти все избы вблизи окопов были разрушены артиллерийским огнём. За амбаром горел подбитый броневик.

Я двинулся огородами, меся промокшими насквозь ботинками осеннюю грязь. На соседней улице наткнулся на группу солдат. Ещё издали услышал их короткие переговоры. Подошёл к полуразрушенной стене дома, выглянул из-за угла: десять человек двигались по дороге, осматривая местность. Я вышел и принялся строчить очередями по ничего не ожидавшим бойцам. Шестерых скосил почти мгновенно, они даже не сообразили, что происходит. Остальные кинулись врассыпную.

Возиться с ними мне было некогда, и я продолжил путь к танку.

Это был тот самый танк, что стрелял по нашему укрытию. Помимо башенной и лобовой пушки, у него имелось по пулемёту в борту рядом с боковым люком, а так же в кормовой части в полукруглом выступе позади котла. Танк занял перекрёсток и вёл огонь из пушек в направлении церкви, которая белела в конце улицы. Рядом постреливал из пулемёта шагоход. Отделение солдат стояло за танком. Я подошёл с тыла так, что меня даже никто не заметил. Когда обратили внимание, было уже поздно. Я выпустил несколько длинных очередей. Семерых скосил сразу, трое бросились бежать, но их тоже настигли мои пули.

Шагоход развернулся и дал по мне очередь. Я — в ответ, но его броня оказалась слишком толстой для пулемётных патронов. Лента закончилась. Я отбросил оружие, скинул опустевший ранец и ринулся под градом пуль к машине. Лобовой бронелист находилась как раз на уровне моей головы. Я сконцентрировал всю энергию в кулаке. Удар. Шагоход с огромной вмятиной в корпусе отлетел на несколько шагов и с грохотом шлёпнулся на землю. А я почувствовал, что силы иссякли: все они ушли в удар.

Я ринулся к танку, чтоб очутиться в мёртвой зоне бокового пулемёта, который начал стрелять по мне. Возле ног лежал раненый солдат, рядом — винтовка. Я поднял её. В это время люк в борту открылся, из него выглянул танкист в чёрном комбинезоне и шлемофоне. В руке он сжимал револьвер. Я выстрелил. Боец вывалился из машины, оставив на двери кровавые следы.

Я отомкнул штык — это был всё тот же длинный кинжалообразный клинок. Из двери выглянул второй танкист, я перехватил его руку с револьвером, и воткнул штык в живот. Вытащил солдата из танка. Залез внутрь и столкнулся нос к носу с пулемётчиком. Тот тоже достал револьвер, но выстрелить не успел, я вогнал ему клинок в горло. Кто-то выстрелил, но я вовремя отпрянул в сторону, пуля ударилась в перегородку за мной. Другой пулемётчик тоже наставил на меня револьвер. Отбив предплечьем руку с оружием, я воткнул нож противнику меж рёбер. Закрывшись, как щитом, хрипящим и харкающим кровью солдатом, я вытащил из его пальцев револьвер и выстрелил в танкиста, который находился в носовой части. Тот завалился на казённик орудия.

Остальные четверо подняли руки и начали что-то кричать на своём языке (он напоминал нечто среднее между немецким и итальянским). Сдавались.

Я вывел пленных на улицу. К нам уже бежали солдаты из третьей роты во главе с молодым худощавым прапорщиком. Я стал расспрашивать его, что происходит в селе.

— Да ничего хорошего, — ответил прапорщик. — Не знаю, сколько протянем. В церкви держим оборону. Того и гляди выбьют. Там второй танк по нам стреляет, подошёл с севера и хреначит!

— Есть те, кто умеют управляться с орудиями и кто может водить? — спросил я.

— Что хотите делать?

— С тыла зайти и уничтожить второй танк.

— Я доложу капитану, он решит, куда вам двигаться.

— Некогда. Пока доложишь, будет поздно. Быстрее надо. Кто-нибудь из твоих трактор водил?

Прапорщик передал мой вопрос солдатам.

— Я умею, — вызвался бородатый мордоворот. — В деревне трактористом был.

— Хорошо. Ты — за рычаги, — скомандовал я ему и снова обратился к прапорщику. — А ты посади четверых за пулемёты и двоих за нижнее орудие.

— Я должен доложить…

— Потом. Всё, давай прапорщик, не тормозим. А то нас всех тут… — я изъяснился в понятных нам всем выражениях, и прапорщик перечить мне не стал. Троим приказал увести раненых, а остальным — вытащить из танка убитых.

Я осмотрел орудия. Пушка на первом ярусе имела калибр пять дюймов и боекомплект в двадцать снарядов, из которых осталось тринадцать. Все — фугасные, а вот у двух с половиной дюймовой башенной пушки были бронебойные снаряды и снаряды со шрапнелью. Часть их находилась в башне, часть — в боеукладке вдоль бортов.

Я спросил прапорщика, сумеет ли тот управиться с орудием. Почесав затылок, офицер ответил утвердительно. Я залез в башню на место командира, солдаты встали за пулемёты и пушку. Башня оказалась довольно просторной. Я мог спокойно перемещаться с места командира на место наводчика, и был в состоянии дотянуться до снарядов, размещённых в креплениях в задней части.

Огонь из пулемётов я велел не открывать до того, как начнут стрелять орудия или до особого приказа, и мы двинулись по окраине села туда, где стоял вражеский танк (прапорщик знал, где тот находится). Трофейная машина на черепашьей скорости полезла напролом, сминая на своём пути заборы, деревья и кустарник. Мы проехали мимо группы германских солдат. Те не стреляли. Как я и предполагал, они ещё не знали, что танк захвачен.

Едва я заметил сквозь прогалы ветвей танк неприятеля, как тут же крикнул мехводу, чтоб тормозил и поворачивался носом по направлению к вражеской машине. Мы находились метрах в ста пятидесяти от неё. Танк напоминал тот, который был уничтожен в поле: башня отсутствовала, а артиллерия в количестве четырёх орудий, располагалась в длинных бортовых выступах. Как раз один из них хорошо просматривался.

Я зарядил бронебойным и, перейдя на место наводчика, прицелился в основание одной из пушек. Выстрелил. В боковом выступе вражеской машины образовалось небольшое отверстие.

— Нижний, огонь! — крикнул я прапорщику. Тот не замедлил исполнить приказ. Выстрелило пятидюймовое орудие. Снаряд рванул рядом с вражеским танком. Я тихо выругался.

— Недолёт. Выше! — крикнул я, а сам поднялся с места и потянулся за следующим снарядом. Из того положения, в котором я находился, его было не очень удобно доставать, но всё же я справился, и вскоре пушка была снова готова к выстрелу. В это время заработал кормовой пулемёт: пулемётчик заметил вражеских солдат и открыл огонь.

Вражеский танк пополз назад. Я навёл прицел в предполагаемое место расположения гусеничных катков. Грянул выстрел. Образовалось ещё одно отверстие в борту. Я стал спешно перезаряжать орудие. Грохнула пятидюймовая пушка. Когда я снова прильнул к приборам наблюдения, германский танк уже горел.

Что-то ударило в башню. Я поглядел в боковой перископ, заметил в прогале между амбаром и избой пушечный броневик — он-то и стрелял по нам. К счастью, броня пробита не была. Я схватился за рычаг управления башней, башня развернулась в направлении новой цели. Параллельно сосредоточился на энергетической защите. Уже третий раз за последний час я обращался к своей силе. И начали закрадываться опасения, что надолго её не хватит.

Броневик отъехал назад и скрылся за амбаром, пропав из поля зрения. А вскоре, вопреки ожиданиям, он оказался позади нас менее, чем в пятидесяти метрах от кормы танка. Выстрелил. Снаряд попал рядом со мной, и меня обдало градом осколков, отколовшихся при ударе от брони. Я повернул башню в тот момент, когда броневик снова хотел скрыться за препятствием и, почти не целясь, выстрелил. Болванка ударила чуть ниже башни. Броневик остановился. Через секунду из башни через распахнувшийся люк вырвалось пламя, а затем машина потонула в дыму.

Я задумался о том, что делать дальше. Мне не было известно место дислокации остальной вражеской техники. Я хотел связаться со штабом батальона, но танковую радиостанцию настроить никто из наших не мог: они не знали нужных частот. Пришлось отправить вестового. Ожидая, что враг попытается уничтожить нас оставшимися двумя танками, я велел встать так, чтобы наша машина была прикрыта с тыла, а я бы мог просматривать подступы. Среди плотной застройки осуществлять наблюдение оказалось не так просто, но я надеялся, что вовремя замечу дым, возвещающий о появлении поблизости бронетехники неприятеля.

Вестовой долго не возвращался, и я уже было подумал, что по пути его подстрелили, но, к счастью, это оказалось не так. Молодой солдат, которого прапорщик отправил в штаб, выбежал из-за угла ближайшей избы и, достигнув танка, принялся колотить в люк.

— Враг отступает, — сказал он на радостях. — Мы победили!

А ещё он сообщил, что подполковник Серов попросил меня явиться в штаб. Вскоре я сидел в уютном натопленном помещении за столом, на котором была разложена карта. Тут находились подполковники Серов и Чернецкий, а так же почти десяток других офицеров. Я обрадовался, увидев капитана Кузина. Он сидел с перебинтованной головой поникший и усталый.

— Удивлён, что вы выжили в этой бойне, — сказал он мне. — Из всей роты в строю осталось едва ли человек двадцать.

— Знаете ведь, что я владею чарами. Мне не резон погибать. Поручик жив?

— В госпитале, — ответил капитан.

Подполковник Серов объяснил ситуацию. В ходе штурма села противник понёс большие потери. В общей сложности мы уничтожили три танка (не считая захваченного мной), четыре колёсные бронемашины, две — шагающие. Меня подполковник особенно поблагодарил за оказанную помощь. Вот только отступил противник не из-за потерь. Произошло это потому, что соединения армии Священной Римской Империи, прорвавшиеся к нам в тыл, контратаковало наёмное войско бояр Барятинских, дислоцирующихся под Березино, и неприятелю пришлось срочно сворачивать наступление.

Но проблемы на этом не закончились. Буквально час назад основные силы противника прорвали линию фронта в пятнадцати вёрстах отсюда, и теперь в любой момент Священная Римская Империя могла обрушить на нас всю свою мощь.

Госпиталь приказали эвакуировать в тыл, а нашим частям — окапываться и ждать подкрепления. Резервы должны были подойти завтра в течение дня, а до тех пор обороняться нам было нечем. На огневом рубеже длиной примерно в три вёрсты осталось менее одного батальона, а боевых машин и артиллерийских орудий — раз-два и обчёлся. К нам подошли отступившие части (ещё батальон), но они были уставшие и деморализованные и тоже не имели бронетехники. Кроме того, сегодня собиралось прибыть небольшое подразделение наёмной армии Барятинских, но явится оно или нет, точно никто не знал. Если же говорить о тяжёлой технике: танках и броненосцах, то они ожидались минимум через два-три дня: уж очень плохие были дороги.

Подполковник Серов попросил меня остаться хотя бы ещё на пару дней, пока не прибудет подкрепление. Меня здесь больше ничего не держало: Таня вместе с госпиталем отправлялась в тыл, и я мог быть уверен, что она в относительной безопасности, да и дороги теперь оказались свободны. Но бросить людей в беде совесть не позволяла, так что я обещал, что останусь ещё на сутки. Засиживаться я тут тоже не мог: в Оханске сейчас моя помощь требовалась, как никогда.

Я попросил подобрать толковый экипаж, и подполковник Савин обещал сделать всё, что в его силах. До конца дня я собирался ознакомиться с новой машиной, наладить радиосвязь и обустроиться на позиции. Но первым делом я хотел попрощаться с Таней.

Раненые текли в госпиталь сплошным потоком. Атмосфера тут царила такая, что мне оставалось только поражаться тому, как Таня (да и весь остальной персонал) не сошла с ума от творящегося здесь ужаса. Еле-еле мне удалось оторвать её от дел.

Мы вышли на улицу. Таня выглядела измождённой. На лице её не отражалось никаких эмоций, даже красивые зелёные глаза как будто потеряли свой цвет. Таня достала пачку сигарет, закурила.

— Ты куришь? — удивился я.

— Так, нервы успокоить, — Таня поглядела куда-то мимо меня. — Рада, что с тобой всё хорошо. Бой был, да?

— Ещё какой! Еле отбились.

— Это хорошо, — сказала она почти равнодушно. — А нас в тыл отправляют. Подальше отсюда. Обещали ещё медсестёр прислать. Полегче будет. А ты всё? Домой?

— Ещё немного останусь. Помочь надо. Людей не хватает. Враг может продолжить наступление в любую минуту.

— Да, конечно… — закивала Таня.

— Ты спала сегодня? — спросил я, вглядываясь в её потухшие глаза.

— Разумеется… Три часа кажется…

— Тебе нельзя так сильно себя загонять.

— Я пытаюсь, — отстранённо произнесла Таня, выпуская клубы дыма. — Но как тут иначе? Говорю: скоро полегче станет.

— Просто береги себя, — я взял её за плечи. — И не слишком усердствуй с врачебными чарами. Они тоже выматывают, будь здоров.

— И ты тоже береги себя, — она попыталась улыбнуться. В глазах её читалась печаль. Да и мне взгрустнулось от осознания грядущего расставания. Но теперь у неё свой путь, и я не в праве ей мешать. Я обнял Таню и поцеловал в голову.

— Может быть, повезёт, увидимся ещё, — сказал я.

— Хорошо бы…

Так мы и разошлись каждый своей дорогой: она отправилась дальше лечить раненых, а я — обедать. Война войной, как говорится, а обед по расписанию.

Мы сидели в горнице с офицерами и обсуждали шансы на успех в грядущей битве. Многие из присутствующих, в том числе подполковник Серов, были уверены, что наступление задержится. Заморозки никак не приходили, фронтовые дороги развезло, так что никто и не рассчитывал на скорое возобновление боевых действий. И всё же близость крупных сил противника, его успехи в наступлении, а так же отсутствие у нас серьёзной обороны порождало тревогу. Офицеры сетовали на устаревшее оружие и снаряжение (так, например, в императорской армии даже касок не было до сих пор), на нехватку амуниции, на перебои со снабжением.

Нас прервали. Вначале вбежал денщик подполковника Серова, сообщил, что в село въехала колонна бронемашин с гербами Барятинских. А очень скоро явился статный гладко выбритый мужчина в элегантной серо-зелёной шинели и светло-зелёном кепи. Пуговицы блестели позолотой, на правом рукаве красовалась неизвестная мне нашивка, а на кепи и воротнике — гербы. Их я сразу узнал — гербы Барятинских.

— Добрый день, господа и приятного аппетита, — учтиво поздоровался он. — Позвольте представиться, десятник Тихонов. Я представляю род бояр Барятинских. Они желают говорить с вами.

— Ну раз желают, пускай говорят, — подполковник Серов вытер рот салфеткой. — Приглашайте.

Десятник удалился, а через пять минут вернулся, с ним были двое. Один — лет чуть больше тридцати, с густыми усами, переходящими в бакенбарды, второй — молодой человек, едва ли старше меня. Они были одеты в чёрные двубортные шинели с позолоченными пуговицами и папахи.

— Христофор Степанович Барятинский — тысячник, командующий семнадцатым батальоном, — представил старшего десятник Тихонов. — Евгений Фёдорович Барятинский — заместитель командующего семнадцатым батальоном, — это был младший.

Офицеры встали. Оба подполковника и один из поручиков сделали полупоклон (это значило, что они были дворянами), остальные поклонились в пояс. Я же продолжил сидеть. Во-первых, я не знал, как приветствовать равных себе, во-вторых, не было никакого желания расшаркиваться перед своими врагами.

Оба носителя боярской фамилии уставились на меня с негодованием, но оно быстро сменилось удивлением.

— Вот так встреча! — воскликнул младший. — Мишка! Брат! Ты-то откуда здесь?

«Брат? Это мой брат?! — подумал я в недоумении. — Да какого хрена?»

Глава 21

Когда я услышал о приезде Барятинских, понял, что, скорее всего, придётся столкнуться со знакомыми (но не мне, а Михаилу) лицами. Но брат… Это уже было слишком. И что я мог сказать ему? Он же, наверняка, знал меня, как облупленного. А я его первый раз видел.

Я поднялся. Брат протянул мне руку и, крепко пожав, хлопнул по плечу.

— Как поживаешь? Не ожидал тебя тут увидеть, — произнёс он, растянув рот в улыбке. — Чего молчишь, словно язык проглотил? Ну ничего, вечером поболтаем. Сейчас нам с Христофором Степановичем кое-какие вопросы нужно уладить. Дела, сам понимаешь.

— Дело прежде всего, — я пожал руку Христофору Степановичу. Кто он такой, я понятия не имел, да и брат не объяснил. Наверное, мне должно было быть известно.

— Итак, — заговорил Христофор Степанович начальствующим тоном. Он даже не извинился за прерванную трапезу, только узнал, кто здесь старший офицер, и сразу приступил к делу. — Нас попросили отправить свои подразделения на это участок. Будем, значит, сотрудничать. Опиши обстановку, подполковник.

Серов посмотрел с прищуром на гостя и проговорил:

— Тогда пройдёмте в штаб внизу. Тут, как видите, трапезная.

В тоне подполковника чувствовалось недовольство фамильярным поведением гостей. С первых же слов я ощутил напряжение между двумя командующими. Подполковника я мог понять. Он и Христофор Степанович находились в равных должностях, но Барятинский вёл себя так, как и все бояре в кругу простолюдинов — с ощущением собственного неоспоримого превосходства.

— Пройдёмте, — согласился Христофор Степанович. — Только поскорее. У нас ещё много дел.

Подполковник Серов, его начальник штаба, заместитель, ну и я, само собой, спустились в подклет вместе с Барятинскими и десятником Тихоновым. В помещении за стеной сидели радисты, двое штабных за столиком в углу шуршали бумагами. Мы подошли к большому столу посреди комнаты с разложенной на нём картой, на которой карандашами разных цветов была нанесена куча условных обозначений. Подполковник лаконично и сухо объяснил ситуацию на фронте и рассказал о минувшем сражении.

— Где командир полка? — спросил Христофор Степанович.

Серов на карте показал деревню в четырёх вёрстах отсюда, где находился штаб полка.

— Разреженная оборона, — заметил командующий наёмным батальоном. — Слишком разреженная.

— Что поделать, — развёл руками Серов. — Людей не хватает. К тому же, мы — резерв. Никто не рассчитывал, что нам придётся принимать на себя главный удар. Какими силами вы обладаете и кому подчиняетесь?

— Стрелковый батальон с пулемётной ротой, две бронеавтомобильные роты, одна танковая рота, один броненосец, две батареи тяжёлых гаубиц и пятеро старших дружинников, включая нас с Евгением. Бронемашины уже здесь, стрелки в пути. Остальная техника должна подойти на днях. Приказы мы получаем от ставки верховного командования.

— И как же нам координировать действия? — поинтересовался подполковник.

— Договоримся, — Христофор Степанович склонился над картой, внимательно изучая местность. — Мы займём вот этот лес, в перемычке между двумя батальонами. Тут никого нет? Вот и отлично. Бронетехника останется в селе на крайний случай. Связь будем держать через моего заместителя, — Христофор Степанович кивнул на десятника. — Ему сообщите вашу частоту и всё, что полагается.

— Этот лес труднопроходим, и целый батальон там ни к чему, — возразил подполковник. — Нам требуется укрепить фронт вот здесь, в полях. Сюда ударят крупные силы, а нас очень мало, многие солдаты деморализованы. Не хватает времени, чтобы вырыть достаточное количество окопов. Я бы предложил разместиться на этом участке, — Серов провёл карандашом линию. — А зачем машинам стоять в селе? Сколько у вас пушечных броневиков? Нам необходима вся доступная артиллерия.

— Не суетись, — осадил его Христофор Степанович. — Ни сегодня, ни завтра вас атаковать никто не станет, а потом подойдут ваши части. Хочешь, чтобы мои солдаты в грязи ковырялись? Это исключено. Они не землекопы, а воины. Мы будем держать лес — я так решил. И технику понапрасну гробить не дам. Нужны будут — скажете.

— Тут вообще-то война идёт, — заметил подполковник. — Или вы привели броневики, чтобы любоваться на них? Чем вражеские танки встречать будем?

— Какие танки? Кто тебе танки по такой грязи поведёт? С первыми заморозками пойдут, не ранее. В случае необходимости наши машины вступят в бой, но гонять технику без надобности не собираюсь. Казённую гоняй, — грозно поглядел на подполковника Христофор Степанович. — Так что занимайся своими делами, а в наши нос не суй.

— Что ж, тогда буду решать этот вопрос через высшее командование, — заявил Серов. — Так мы много не навоюем.

— Делай, что хочешь, меня это не касается, — завершил разговор Христофор Степанович.

— Следует усилить наиболее уязвимые участки, где возможен удар вражеской бронетехники, — поддержал я подполковника. — А ваши споры выглядят довольно странно в сложившихся обстоятельствах. Мы делаем общее дело, и если задача требует…

— А ты здесь кто? — повернулся ко мне Христофор Степанович. — Кто тебе разрешил говорить?

Произнёс он это столь обыденными тоном, будто спрашивал, сколько времени. Я в осадок выпал от такого обращения.

— Вы что-то имеете против? — поинтересовался я.

— Ты — изгнанный. Кто тебе позволил раскрывать рот?

— Должно быть, вы не в курсе, что я принят в другую семью?

— Это не имеет никакого значения. Бумага тебя не наделяет чарами рода, — отрезал Христофор Степанович.

— Зато мало какие чары способны тягаться с моими. И доказательство тому: несколько поверженных мной витязей пятой и шестой ступеней. Держите это в уме, когда следующий раз вздумаете говорить со мной в таком тоне.

— Господа, прекращайте бессмысленные споры, — остановил нас подполковник Серов. — Выясняете, пожалуйста, отношения в другом месте.

— Я всё сказал, — Христофор Степанович смерил меня уничижительным взглядом.

Барятинские и их десятник покинули штаб, а я остался вместе с офицерами.

— Это чёрт знает что, — пробормотал подполковник Серов. — Балаган какой-то… — он строго взглянул на меня: — И у вас, бояр, подобное считается нормальным?

— Прошу прощения, старые семейные разборки, — извинился я. — Сожалею, что вы стали свидетелем.

— Я не про то. Привык ваш брат, боярин, нос задирать. Все такие важные! Чуть косо посмотришь — сразу ерепенятся. И ладно — там, но здесь-то зачем себя вести, как индюки надутые? Мы ж не в игрушки играем; не ясли же тут, в самом деле, — подполковник разволновался не на шутку. — Сидят в тылу, понимаешь, прохлаждаются, а потом приходят и начинают командовать!

— И не говорите, — поддержал разговор начальник штаба. — Толку от них никакого. Пусть творят, что хотят, а мы будем своё дело делать.

— Да кабы я за себя переживал, — не унимался подполковник. — Нас же из-за бояр этих перебьют, как щенят. А они, поди, и пальцем не пошевелят. Да может, они вообще дружбу с германскими герцогами водят? Проку им воевать? Их же никто не тронет. Будто не знаете, как бывает? Все они там — друзья, да родственники.

— Осторожнее, Борис Игнатьевич, — начальник штаба опасливо покосился на меня. — Ни к чему горячиться и лишнее говорить.

— В чём-то вы правы, — сказал я. — Но сами же знаете, что для боярина, вы все — простолюдины. Вот и ведут себя соответствующе. Согласен, хреново это. Но что поделать, раз они так привыкли?

— Верно говорите, Михаил, — согласился подполковник. — Но далеко ли уйдёшь с таким раздраем в армии? Видите, что делается? Это какими же законами военного искусства допускается, чтобы два батальона воевали в одном, считайте, окопе, а начальству подчинялись разному? Одни одно творят, другие — другое. Тут и германцев не надо, чтобы войну просрать.

— Придётся надеяться на свои силы, — сказал я. — Ничего не поделаешь. Может, и правда, нападения не будет до первых заморозков.

— Чует моё сердце, Фридрих нас в покое не оставит, — покачал головой подполковник. — Он занял окопы, дорога свободна. Остались только пара недобитых батальонов — а там и до Минска рукой подать. Нет, не остановится. Да и нельзя ему сейчас останавливаться. Иначе атака захлебнётся. Как только резервы наши подтянутся, он и на пять аршинов не продвинется.

— Значит, надо укрепляться, что ещё остаётся делать? — пожал я плечами.

Мы обсудили план обороны. Было решено протянуть по опушке сплошную траншею, а за ней, в лесополосе сделать вторую огневую линию, замаскировав там несколько пулемётов и остатки бронетехники. Танк мой должен был находиться там же. Я хотел его окопать, но подполковник возразил, что это бесполезно: машина имела слишком высокий профиль, да и времени для этого не было. Мы не знали, как долго придётся здесь сидеть, и не прикажут ли, когда прибудет подкрепление, самим идти в атаку, а потому полевые фортификации оборудовали только самые простейшие.

А контрнаступление было вполне вероятно, но не ранее, чем подвезут броненосцы через два-три дня и соберут их.

Оказалось, эти махины даже не небольшое расстояние перевозились в разобранном виде. Они были крайне медленными, после них приходили в негодность любые дороги, и, что самое главное, их ходовая часть слишком часто ломалась, а потому считалось, что чем меньше броненосец едет своим ходом, тем лучше.

Я поинтересовался, не проще ли тогда отказаться от столь громоздких машин в пользу большого числа танков. Подполковник лишь плечами пожал. Проблема был в том, что броненосцы считались своего рода символом величия. Чем крупнее броненосец смог построить тот или иной боярский дом, тем солиднее тот выглядел в глазах окружающих. Кроме того, одну большую машину было легче прикрыть магической защитой, чем десяток танков — и это играло решающую роль, если чары активно применялись в битве.

Когда обсуждение тактических вопросов закончилось, и я хотел уходить, подполковник Серов попросил меня об одолжении.

— Понимаю, что отношения у вас с родственниками натянутые, — сказал он. — И всё же, вы говорите с ними на равных и, может быть, вам получится до них достучаться. Попробуйте вразумить сотника. Если нам не встретить противника единым фронтом, вряд ли стоит надеяться на победу.

— Я бы с радостью, — вздохнул я. — Но вы верно заметили: у нас, мягко говоря, натянутые отношения. Ещё месяц назад мы с ними глотки друг другу рвали. Так что вряд ли выйдет что-то путное.

— Эк у вас всё непросто, — хмыкнул подполковник. — И всё же с братом у вас отношения не такие уж и плохие?

«Заметил-таки, — подумал я. — Наблюдательный».

— Сделаю всё, что в моих силах, — заверил я.

Как и планировалось, трофейный танк мы замаскировали в лесополосе за основными огневыми позициями пехоты. Мне выделили девять человек экипажа, в том числе артиллеристов и пулемётчиков, которые хорошо знали своё дело, так что теперь мы могли встретить неприятеля во всеоружии. Была только одна проблема (если не считать общего бедственного положения). Снарядов к обеим пушкам у нас оставалось не так уж много, а пополнить боезапас возможным не представлялось по причине зарубежного происхождения орудий.

Работа в поле кипела. Солдаты копали траншею. Им помогал небольшой полевой экскаватор, предназначенный для рытья окопов и прочих земляных укреплений.

Во второй половине дня разыгралась воздушная битва. В небе над нами летели бипланы, стрекоча пулемётами. Две эскадрильи боролись за превосходство в небе, которое сейчас могло сыграть решающее значение. А вдали, не смолкая ни на минуту, ухали гаубицы.

Техника Барятинских заняла улицы села. По здешним меркам это были довольно современные колёсные бронеавтомобили со сварной бронёй, расположенной под наклоном. Вооружение их составляли либо крупнокалиберные пулемёты, либо мелкокалиберные орудия, либо и то и другое одновременно. Правда, как и старые модели, они по-прежнему имели высокий профиль. Вооружение у боярских наёмников тоже оказалось самое современное.

После ужина я отправился в отведённую мне избу. За последние дни я сильно устал и теперь хотел отдохнуть в нормальных человеческих условиях, а не в сыром окопе.

Я сидел за столом и зашивал шинель. Постиранный сюртук сушился над печью. В углу стояла германская магазинная винтовка, которую я нашёл из трофеев. Германская портупея с подсумками, нагрудный патронташ и кожаная танкистская куртка лежали на лавке.

Постучались, я крикнул, чтобы входили.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась статная фигура брата. Он вошёл в горницу, осмотрелся, скептически хмыкнул.

— Что, Мишка, как поживаешь? — спросил Евгений, располагаясь на стуле напротив и кладя на стол папаху. — А это твоё логово? У тебя слуги, что ли, нет? — он кивнув на шинель, которую я зашивал.

— Нет, я не взял своих, — ответил я. — Приехал сюда инкогнито, лишнего внимания привлекать не хотел.

— Так попросил бы, чтоб солдата приставили. Ты чего? Тебя прям не узнать.

— Многое изменилось.

— Я вижу, — согласился Василий. — Мы-то вообще думали, что ты погиб. А оно вон как. Ошибка, должно быть. Слушай, поговорить хотел… Я всё понимаю: ты теперь в другом роду, мы тебя изгнали и ты, наверное, обиду на нас держишь, да ещё и ссора эта с Птахиными внесла разлад. Но почему бы не забыть старые дрязги? Ты ведь знаешь: я всегда к тебе хорошо относился. И будь моя воля, никогда бы не изгнал. Но таковы обычаи, и тут ничего не поделаешь, — Василий как-то виновато улыбнулся. Речь его звучала вполне искренне.

— Я не держу на тебя обиды, — я решил не растекаться мыслью по древу, дабы не сморозить какую-нибудь глупость; я ведь так мало знал о своём прошлом. — Но ты тоже пойми: дед наш убил матушку и хотел убить меня. Как мне после этого доверять Барятинским?

— Не пори чушь, — сказал Евгений серьёзно. — Это кто тебе наплёл? Птахины? Они и не такого наговорят, чтобы с тебя нами в конец рассорить. Матушка померла от сердечного приступа, Ярослав Всеволодович тут ни при чём.

— Нет, её убили. И ты прекрасно знаешь, почему.

— Слушай, Миха, я тебе вот что скажу: эту байку придумали Бобриковы, чтобы натравить на нас Птахиных. А те, как бараны, поверили и развязали с нами войну. Знаю: Птахины тебя приютили, взяли на службу, но это не значит, что не надо теперь думать своей головой. В общем, не надо напраслину возводить.

— Ну а зачем тогда Василий Дмитриевич хотел убить меня?

— Да не может быть такого! Погоди… — Евгений был в замешательстве. — Его же Птахины в Арзамасе порешили. Так?

— Я сам с ним сражался, практически один на один. Его не Птахины убили, а я — собственными руками в честной схватке. И намерения его были однозначны: он явился, чтобы прикончить меня. Только получилось всё наоборот.

Вести эти заставили брата задуматься.

— Мне сложно в это поверить… — сказал он. — Но зачем он хотел убить тебя?

— У деда спроси.

— Если так… — Евгений замялся. — Я не ведаю, какой у вас с Ярославом Всеволодовичем произошёл конфликт, только я к нему никакого отношения не имею. Надеюсь, ты не думаешь, что я к этому причастен?

— Я не знаю, что думать и кому верить, — признался я. — Последнее время меня окружает слишком много врагов.

— В любом случае, три дня назад император издал указ, запрещающий родам враждовать меж собой, пока не закончится война. А значит, придётся мириться, — простодушно улыбнулся Евгений. — Так расскажешь, наконец, какого лешего тут забыл? Тебя род воевать отправил?

— Прибыл по личному делу, — коротко ответил я. — Потом пришлось помочь людям в сражении. Вот и затянуло.

— По личному, говоришь? — Евгений ехидно прищурился. — И кто она? Подожди… Дай угадаю. Медсестра какая-нибудь, так? Или… кухарка? Хотя нет, мелковато для тебя. В общем, выкладывай давай, что за роковая женщина заставила тебя под пули лезть?

— Говорю же, лично дело, — отрезал я.

— Блин, Мишка, да что с тобой сегодня?! — изумился Евгений. — Честно, не узнаю. Тебя не контузило случаем?

— Война меняет людей.

— Я за тебя беспокоиться начинаю… Не, ну не хочешь — не говори. А мы под Березино стоим. Когда враг в тыл зашёл, нас попросили контратаковать. Разбили их наголову. А потом — сюда сразу. А Ярослав Всеволодович, между прочим, тоже тут, на фронте. Он в штабе, в Березино. Нас с Христофором послали к вам. Ещё трое скоро прибудут. Но ты их, наверное, не знаешь: они не из Нижнего.

— Будем надеяться, что ваше присутствие не окажется бесполезным, — сказал я, вспомнив о просьбе подполковника Серова. — А то вы, похоже, собрались в лесу отсиживаться, а всю технику — в тылу мариновать.

— Да ты хоть знаешь, во сколько она роду обошлась? — воскликнул Евгений. — Это — самые современные машины. И в грязи их топить? Не собираемся мы отсиживаться, за кого ты нас принимаешь? Я и сам драться хочу. Но Христофор Степанович решил так. Ему виднее: он — человек опытный.

— И всё же ты намекни ему как-нибудь ненавязчиво, что его действия попахивают глупостью.

— Не, брат, это ты загнул!

— Или хочешь всё самое интересное пропустить? — я, кажется, нащупал слабую сторону оппонента. — Вы же там ничего не увидите, и подраться не получится как следует. А машины нужны на передовой. В посёлке от них проку мало. Их там вражеская артиллерия уничтожит в два счёта, если посёлок начнут обстреливать. И толку? Лучше в лесополосе замаскировать и окопать хорошо. Тогда они дольше продержатся.

— Думаешь? — посмотрел на меня с недоверием Евгений. — Так и быть, скажу Христофору.

— Только не сболтни, что я это передал.

Мы побеседовали ещё немного. Точнее, говорил Евгений, а я слушал, боясь ляпнуть лишнего. Брату так и не удалось меня разговорить, и он, слегка опечаленный таким исходом беседы, попрощался и ушёл.

А я остался в тяжёлых раздумьях. Если старик Барятинский в ставке, он как пить дать узнает о моём местонахождении в самое короткое время. И что тогда мне делать? Что он предпримет? Снова попытается меня убить? Я даже не сомневался в этом. В общем, задерживаться тут было нельзя. Если не случится непредвиденных обстоятельств, завтра же надо ехать обратно в Оханск. Там я ощущал себя в большей безопасности.

С этими мыслями я и уснул, надеялся хорошо отдохнуть после двух тяжёлых дней. Но этот стратегический план не осуществился: ночью меня разбудил надрывный вой сирены, возвещающий воздушную тревогу.

Глава 22

Натянув штаны и накинув шинель, я схватил винтовку с портупеей и выскочил на улицу. Возле штаба выла сирена, возвещая о воздушном налёте. В небо били два прожектора, грохотали зенитные пулемёты.

Я сбежал в погреб, вход в который находился за пределами избы. Едва закрыл за собой дверь, как наверху загрохотало; земля задрожала, с потолка посыпалась пыль.

Бомбёжка продолжалась недолго. Как только взрывы смолкли, я выбрался на поверхность. В нос ударил запах дыма. Несколько изб горели, освещая ночь рыжим заревом. Но мой дом, к счастью, не пострадал: судя по огненным всполохам, основная часть бомб упала севернее центра села.

Вернувшись домой, я надел жилетку, и поверх — трофейную танкистскую кожанку и портупею. Взял винтовку. На часах было четыре утра. Я отправился в штаб. Изба, где располагались штаб и офицерская трапезная, тоже не пострадала, а вот один из домов, в котором ещё вчера находился госпиталь, разметало взрывом бомбы, и теперь вокруг тлели обломки брёвен.

В штабе уже собрались офицеры. Едва я вошёл, подполковник Серов огорошил вестью: вражеская армия начала наступление. В трёх вёрстах к югу отсюда уже завязался бой.

Получив нужные указания, я побежал к своему танку. В деревне царила суета, солдаты тушили пожары, на окраине горел раскуроченный броневик. Однако огневые позиции не пострадали: ни на траншею, ни в лесок за ней с замаскированными пулемётами и техникой не упало ни одной бомбы. Тут было тихо, если не считать доносящиеся с юга звуки винтовочной пальбы. Как и сказал подполковник, там уже началось сражение.

Чёрная громада танка покоилась среди деревьев, обложенная нарубленными ветками. Экипаж был на местах. Через боковой люк я забрался в башню.

— Доложить обстановку, — приказал я старшему унтер-офицеру — наводчика башенного орудия, который замещал меня в моё отсутствие.

— Повреждений нет, экипаж не пострадал, к бою готовы, — отрапортовал унтер-офицер. — Ждём указаний.

— Поступило сообщение об атаке противника, — я устроился на круглом командирском стуле. — Глядите в оба. Германцы могут напасть в любую минуту.

Я прильнул к перископу, но ничего не увидел. Никаких ПНВ и инфракрасных подсветок тут не было и в помине. А фары включать я не хотел, дабы не демаскировать себя раньше времени.

— Бомбёжка сильная была? — спросил я.

— Никак нет, — ответил унтер-офицер. — У нас три бомбы упало, кажись. Остальные где-то в вашей стороне грохотали.

— Это хорошо, — пробормотал я, вглядываясь во тьму, словно надеясь что-то разглядеть, но убедившись в тщетности своих попыток, высунулся в люк башни. Впрочем, снаружи видимость тоже оказалась не лучше. Хоть ночью и подморозило, снега не было, а луна пряталась за тучами, и потому в поле царила кромешная тьма.

И вдруг где-то совсем близко хлопнули несколько ружейных выстрелов. И тут же ночное поле оживилось: повсюду загрохотали винтовки, застрекотал пулемёт, послышались тревожные крики и офицерские свистки.

Я нырнул в башню, захлопнул люк, скомандовал экипажу приготовиться к бою, а сам снова стал всматриваться в ночь, озарённую сотнями вспышек. Где свои, где чужие, различить не удавалось, а потому, не желая накрыть своих, я приказал не стрелять.

И только когда над траншеей взмыли осветительные ракеты, картина прояснилась. По полю, среди нескошенного сухого ковыля чернели фигурки людей. Они двигались, пригнувшись, перебежками, то пропадали в траве, то показывались вновь, стреляли и бежали дальше. Под покровом ночи они незаметно подобрались совсем близко к траншее. Менее ста метров отделяли передние ряды от нашей огневой позиции. Врагов было много, гораздо больше, чем вчера. Следом за цепью пехоты двигались фигуры покрупнее — шагающие машины. Я насчитал их пять. Они вели пулемётный огонь по траншее через головы своих солдат.

— Включить фары! Передний и башенный пулемёты, огонь по противнику! — скомандовал я, едва завидев всё это безобразие. И тут же два танковых пулемёта принялись бить в гущу наступающих. На простреливаемом нами участке вражеские солдаты залегли.

Осветительные ракеты погасли, поле боя погрузилось во мрак, и только лучи фар бил во тьму. Но тут же взлетели новые ракеты. Стрелять шрапнелью я не решился: враг подошёл слишком близко, да и вообще, снаряды следовало экономить.

Там, где пулемётный огонь был слабее, враг уже добрался до окопов. Послышались взрывы гранат. Мысленно я крыл последними словами Барятинских, чьи броневики прохлаждались в селе в то время, когда они позарез требовались здесь, на передовой. Ещё бы штук десять пулемётов, и враг носа не смог бы поднять. Но нет же! Машины же денег стоят! А значит, они должны торчать в тылу и ничего не делать, ожидая, пока авиация разбомбит их к чертям.

По броне что-то звякнуло. По нам бил шагоход из крупнокалиберного пулемёта.

— Башня. Левее на 1-50, — скомандовал я. — По шагоходу бронебойным.

Башня повернулась. Орудие выстрелило. Но шагоход продолжил вести огонь. Трассеры красными линиями летели в нас, и пули изредка звякали о броню. Я не сильно беспокоился за нашу сохранность. Во-первых, броня у танка была толстая, семьдесят миллиметров и лобовая и по бортам, а зная, какие у шагоходов прицельные приспособления, я не сомневался, что большинство пуль улетит в молоко.

Осветительные ракеты в третий раз залили поле боя яркими лучами. Шагоход был уже совсем близко. Он перебрался через окоп и теперь двигался к нам, до него оставалось менее ста метров. За ним, правее, шёл ещё один. А наши бойцы спасались бегством: противник лез в траншею.

Башенное орудие снова выстрелило. На этот раз снаряд прошил лобовую броню шагающей машины, и та замерла. Я приказал поразить вторую. Она подходила к окопам. Болванка угодила в ногу, и шагоход завалился на бок. Открылась дверца, из неё выскочил оператор.

— Не могу стрелять, — доложил по внутренней связи курсовой пулемётчик. — Тут наши повсюду.

— Отходим к селу! — скомандовал я, и танк пополз назад. Оказаться в окружении вражеской пехоты никак не хотелось. Но теперь это было неизбежно. Задним ходом танк двигался с черепашьей скоростью, и вряд ли мы успеем добраться до села раньше, чем противник обойдёт нас.

И тут я услышал, как на опушке леса загрохотали пулемёты, и хлопнуло несколько пушечных выстрелов. Похоже, Барятинские всё же вывели свою технику.

— Стоп машина! Нижний, фугасным по траншее! — скомандовал я, когда понял, что своих там больше не осталось. — Башня, шрапнелью правее на 2-80.

Вначале грохнуло большое орудие. Фугас попал точно в траншею, через которую вовсю лез противник, и разметал группу бойцов. Затем выстрелила башенная пушка. Снаряд разорвался в воздухе, и вражескую пехоту обдало поражающими элементами. Снова заработал курсовой пулемёт. Все наши бежали, и теперь нам ничто не мешало выкашивать бегущих на нас германских солдат, которые пытались подняться и продолжить наступление.

Постепенно пулемётная трескотня стала смолкать. Поле снова нарыл мрак. В свете фар фигурки метались некоторое время, а потом и они пропали.

Атака была отбита, враг вернулся во тьму, откуда и пришёл, а наши солдаты снова расположились в окопе. Мы остались на позиции, ожидая повторного штурма. Но за следующие несколько часов ничего не произошло.

Лучи утреннего солнца осветили полевую грязь, вытоптанный ковыль, и неподвижные силуэты подбитых шагающих машин, тоскливо замершие среди трупов, которыми было усеяно всё пространство вблизи траншеи.

Я передвинул танк на новую позицию, спрятав его, как и прежде, в зарослях. Доложил обстановку подполковнику Серову.

Не смотря на то, что мы отбили ночную атаку, хорошего было мало. По сообщению разведки, нас ожидала очередная волна. Противник концентрировал войска в семи вёрстах к западу отсюда. Планировалось наступление на широком участке с применением бронетехники. А у нас силы были на исходе. В ходе ночной атаки погибло много народу, а те, кто остался, оказались вымотаны и могли свалить из траншеи, стоило только врагу показаться на горизонте.

Я спросил у экипажа, как настрой. Солдаты промолчали, ответил только унтер-офицер.

— Боязно, если честно. Их вон сколько, а наст тут раз-два и обчёлся.

— Это верно. Но за нами Россия, так сказать. Надо продержаться.

— Извини, конечно, Михаил, — опасливо произнёс унтер-офицер (я ещё вчера велел обращаться ко мне на «ты»). — Но за что нам здесь помирать? Это же чужая земля. Оба императора захотели её себе, вот и дерутся. А нам-то какой прок во всей этой кутерьме?

— А ты, смотрю, разбираешься, — усмехнулся. — Так-то ты прав, с одной стороны. От всей возни пользы нам никакой. А с другой… — я задумался: а что с другой? Нет, не мастак я был толкать пропагандистские речи, да и сам не очень понимал, какой смысл в этой бойне. И вроде бы всё проще не куда: каждый правитель хочет оттяпать себе кусок пожирнее от ослабевшей страны. Но вот зачем простым мужикам, оторванным от плуга и от семьи, помирать за чужие интересы, я тоже понять не мог. — Много народу погибнет. И так жертв до хрена, а если враг в тыл прорвётся — совсем худо будет. Короче, надо держаться, мужики…

— А вот ты зачем здесь? — спросил меня унтер-офицер.

— Девушку приехал спасать, — честно ответил я.

— И как? Спас?

— Оказалось всё намного сложнее, чем я предполагал изначально.

— С бабами всегда так, — понимающе закивал унтер-офицер.

Раздался свист и в поле перед нами рванул снаряд. Где-то в стороне — другой, потом — третий.

— Понеслась… — проговорил я, взглянув в перископ.

Снаряды падали повсюду: перед траншеей, за ней, в лесополосе, и даже, судя по грохоту за спиной, долетели до села. А мы сидели, запертые в пропахшей машинным маслом большой железной коробке, ожидая в любой момент удара. Один раз рвануло совсем близко. По броне застучали осколки и на крышу посыпались комья земли.

Спустя час, я через приборы наблюдения увидел массу чёрных точек, движущихся вдали по полю. Началась очередная атака.

Среди рассеявшейся по полю массы пехоты выделялось несколько точек покрупнее — шагоходы, бронемашины и танки. Последних я насчитал семь. Немного. Но если учесть, что у нас танк был всего один, а с противотанковой артиллерией — совсем беда, то и семи хватит, чтобы нас раскатать. Да и пехоты было, как муравьёв в муравейнике. На нас двигались несколько волн цепей, протянувшихся от горизонта до горизонта. Похоже, наступала целая бригада, а может, даже дивизия.

Вражеская артиллерия продолжала работать по нам. Снаряды выли, свистели и рвались вокруг, желая во чтобы то ни стало расчистить позиции перед подходом пехоты. Но теперь и наши батареи била по противнику. Вдали, среди бредущих солдат, тот тут, то там поднимались в небо земляные столбы взрывов.

Я отыскал подходящие цели и приказал стрелять. Орудие главного калибра било по пехоте, а башенная пушка метила в один из танков. Вскоре по нам тоже открыли огонь. Мы перестреливались с большой «коробкой» на гусеницах, в носу которой торчало длинное орудие. «Коробка» ползла к нам, время от времени останавливаясь и стреляя. Нас разделяло четыре версты, но вражеский танк постепенно приближался. Один из его снарядов расколола ствол берёзы, под которой мы стояли, и дерево рухнуло на корпус нашей машины.

Противника был уже в трёх вёрстах от траншеи, когда «коробка» остановилась, и из неё повалил дым. Подбили. Осталось шесть танков, которые следовало уничтожить во что бы то ни было. Нам помогали броневики Барятинских, но их оказалось слишком мало для такого протяжённого участка фронта (тем более, три погибли под ночной бомбёжкой), а пушечных, способных уничтожить вражеский танк, и того меньше.

Как только первый германский танк задымился, я перевёл огонь башенного орудия на следующую машину. Но вдруг раздался удар, и салон наполнился дымом. Запахло гарью.

— Танк горит! — Крикнул кто-то внизу. — Спасайся, братцы!

Мы ринулись прочь из машины. Боекомплект мог рвануть в любую минуту. Мы уже отстреляли больше половины, но и того, что осталось, хватило бы, чтобы размазать нас по стенкам. А я вдруг вспомнил, что не включил защиту: настолько был увлечён командованием, что даже и думать забыл о возможности самим оказаться подбитыми. Я вылез через люк башни. Танк имел слишком большую высоту, чтобы просто так спрыгнуть с него. Пришлось слазить по лестнице на борту. Мы отбежали и залегли среди кустов неподалёку. Тут же за спиной грохнул фугас, присыпав нас землёй и ветками.

Выжили не все. Не хватало пулемётчика, а ещё два бойца были ранены осколками, но несильно. Одного я отправил в перевязочный пункт. Второй сказал, что и так повоюет: ему попал в ногу мелкий кусок брони.

Мы прождали минут десять. Дым валил из люков, но танк не взрывался. Тогда я решил разведать обстановку: поставив энергетическую защиту, подбежал к открытому бортовому люку и залез внутрь. Дым щипал глаза и драл лёгкие. Оказалось, горел котёл. Кое-как я нащупал огнетушитель и потушил пламя в кормовой части танка. Отъездились. Теперь эта махина самостоятельно с места не сдвинется.

В голове мутило от дыма. Отдышавшись, я осмотрел танк. Снаряд попал под углом в борт и пробил его рядом с пулемётом, пролетел через котёл и вышел с другой стороны. Боеукладка, к счастью не пострадала. А вот пулемётчика буквально разорвало на куски, нижняя половина его тела лежала у пулемёта, одна рука оказалась возле котла, другая — в носовой части. Пришлось вытаскивать…

В небе с нашей стороны показались бомбардировщики — большие железные бипланы. Они летели над полем боя, а из-за леса на другом конце застрочили вражеские зенитки. Один из самолётов начал терять высоту и упал за горизонтом, другой рухнул прямо в поле. Остальные сбросили бомбы, развернулись и благополучно улетели обратно.

Мы вновь забрались на свои места. Я прильнул к перископу. Вражеская армия находилась уже совсем близко: не более версты отделяло её от траншеи. Артиллерия с обеих сторон замолкла, теперь стреляли только пушки броневиков. Я приказал открыть огонь из пулемётов, а башенное орудие мы навели на танк, который полз слева. Первым же выстрелом повредили ходовую, и тот остановился. Его боковая пушка повернулась к нам. За дульной вспышкой удара не последовало: противник промахнулся. Мы выстрелили ещё раз, всадив снаряд прямо в борт возле орудия. Но нам не повезло: снаряд отрикошетил.

Пехота противника перестраивалась: отдельные разреженные ряды начали сбиваться в одну густую цепь. Пулемётный и винтовочный огонь косил солдат, но те продолжали наступать, стреляя на ходу. Как я и предполагал, остатки наших войск бежали прочь из траншеи ещё до того, как враг достиг её. Кто-то бросал оружие и поднимал руки вверх.

А я был полностью сосредоточен на дуэли с танком противника. Он снова выстрелил в нас. Болванка угодила в гусеницу. Мы пальнули в ответ и попали в башню рядом с орудием — орудие замолкло. Остались две пулемётные башенки, они продолжали стрелять. Левее двигался ещё один танк, но он остановился и загорелся подбитый ещё кем-то. На нас теперь шли только два шагохода.

— Окружают! — крикнули снизу. Я повернул перископ: и правда, среди деревьев виднелись серые шинели. Обходили они нас как раз с той стороны, с которой мы лишились пулемёта.

— Шрапнелью, по ближайшим! — скомандовал я. Загремел затвор орудия, поглощая очередной снаряд, который полетел в сторону набегающего врага. Снаряд разорвался среди деревьев, срубая ветви и вражескую пехоту. Застрочил башенный пулемёт. Противник залёг. Тут его было значительно труднее достать: в лесу солдаты могли много где укрыться.

Грохнула нижняя пушка, накрыв несколько человек, лезущих через траншею. Застрочил пулемёт по левому борту: с той стороны нас тоже обходили.

Удар. Снова дымом наполнился салон.

— Водителя убили! — крикнули снизу.

Я посмотрел на заряжающего. Он обмяк и сполз по стенке. Было непонятно, что с ним. Унтер-офицер выругался. Его рукав был в крови.

— Сможешь зарядить? — спросил я, судорожно выискивая того, кто стрелял по нам.

— Будет исполнено! — крикнул унтер-офицер, он дотянулся до крепления, извлекая снаряд. — Последний бронебойный!

— Хорошо. Тогда не торопись. Никому не стрелять, — крикнул я. — Пусть думают, что мы уничтожены. Ждём, когда подойдут ближе.

Танк наш молчал, а я осматривал местность. Внезапно для меня самого мы оказались в кольце вражеской пехоты. Бойцы в серых шинелях осторожно приближались к нам. Того, кто стрелял, я тоже заметил: высокий, двухбашенный танк стоял в поле, в паре вёрст от нас. Я показал цель унтер-офицеру:

— Надо поразить. Только очень быстро и точно.

— Сделаем, — мрачно произнёс унтер-офицер.

А вражеская пехота подошла уже совсем близко.

— Огонь из всех орудий! — крикнул я.

Оставшиеся пулемёты бешено застрекотали. Одновременно начала двигаться башня, поворачиваясь в направлении цели. Вражеский танк выстрелил в нас. Снаряд лязгнул о броню — рикошет. Унтер-офицер навёл орудие и тоже выстрелил. Неприятельская машина загорелась. А наши пулемёты в это время косили пехоту, которая подступала со всех сторон. Попав под обстрел, солдаты залегли или бросились обратно к укрытиям.

— Патроны заканчиваются! — крикнул курсовой пулемётчик.

— Отвоевались, — буркнул я себе под нос, и громко приказал: — Патроны экономить! Стрелять только при зрительном контакте.

И вдруг я заметил движение в лесу позади танка. С новой силой загремели винтовочные выстрелы, где-то в тылу затрещали пулемёты. Очень скоро враг начал отступать, а в лес вошла наша пехота, сопровождаемая броневиками, и двинулись через поле вслед убегающему противнику.

***

Мы с Евгением сидели в избе. Был вечер, вдалеке грохотали орудия. На столе стояла бутылка дорогого коньяка, которую брат достал непонятно где. Рядом — рыбные консервы, краюха хлеба и ещё кое-какая снедь. Брат зашёл вечером отпраздновать победу. Разговоры наши были, само собой, о минувшем сражении.

— Ну а мы прошли по лесу и ударили во фланге, — сказал Женя после того, как я закончил свой рассказ. — Вот только броневики мы почти все потеряли, к сожалению. Но зато отбились. Так ты что, и правда, в одиночку держался против целой дивизии?

— Ну как тебе сказать… Не в одиночку — это точно. Ваши бронемашины помогали. А если бы подкрепление не подошло, долго бы не протянули. Но на некоторое время мы всё же оказались в кольце. Патроны заканчивались. Думал — всё, отвоевались.

— Мне бы туда. Я бы потом всем рассказывал! А так — вся слава тебе. О тебе уже легенды слагают.

— Я же говорил: самое интересное пропустишь

— Вот только в толк не возьму, а где ты танком научился командовать?

— Хм, — я призадумался. — Да в поместье. От нечего делать решил изучить вопрос.

— С каких это пор тебя на знания потянуло? Там что, в Оханске вашем, совсем с развлечениями туго?

— Знаешь, новых ощущений что-то захотелось.

— Не устаю тебе поражаться. Как будто подменили. Серьёзно! Скажи мне год назад, что Мишка начнёт военным искусством интересоваться, я бы рассмеялся ему в лицо. А я к тебе, между прочим, не просто так зашёл. Дело есть.

— Выкладывай.

— Ярослав Всеволодович прознал, что ты здесь, и теперь хочет с тобой встретиться. Приглашает тебя к себе в ставку, в Березино.

— С какой это стати? — нахмурился я.

— Да не переживай. Тебе ничего не угрожает. Он гарантировал тебе безопасность. А отказать будет невежливо.

— Гарантировал… — хмыкнул я и призадумался. Мне предстояло встретиться с виновником всех моих злоключений. Вот только я пятой точкой чувствовал, что ничего хорошего эта встреча не сулит. Но и деваться теперь было некуда.

Глава 23

Наёмное войско Барятинских дислоцировалось в пригороде Березино. Из окна машины, в которой меня везли два дружинника, я наблюдал военный лагерь, раскинувшийся вдоль дороги. По приблизительным прикидкам тут стояло не менее пехотного полка. Вдалеке над солдатскими палатками тёмно-зелёной скалой возвышался броненосец.

Всю дорогу я находился в тягостном ожидании. Готовился к худшему. Два дружинника, ехавших на передних сиденьях присланной за мной машины, ничего бы мне не сделали, даже если бы захотели, но я всё равно ожидал подвоха. Не могло быть всё так просто. Барятинские что-то задумали. Но вот что именно?

Вопреки моим опасениям, в пути обошлось без происшествий. Мы въехали в пригород, и вскоре машина подкатила к длинному двухэтажному деревянному дому, рядом с которым стояли ещё пять больших паромобилей представительского класса.

Слуга при входе, как и полагается, взял у меня шинель и кепи, и дружинники провели меня на второй этаж. В просторной зале с деревянными полами и невысоким потолком стоял стол, занимавший почти половину помещения. В дальнем конце сидел мужчина лет шестидесяти на вид. Был он широкоплеч и статен, весьма крепкий с виду. На лице его красовались роскошные бакенбарды, а в волосах на лысеющей голове белела проседь. Я сразу догадался, что это и есть мой заклятый враг — Ярослав Всеволодович Барятинсикй. Похожим образом я его всегда и представлял, хоть ни разу в жизни и не видел.

Мужчина поднял на меня взгляд — взгляд властный и в то же время спокойный и даже какой-то равнодушный.

— Здравствуй, Михаил, — тон моего врага звучал слишком дружелюбно для человека, который желал моей смерти. — Присаживайся.

— Добрый день, — я поздоровался и сел за противоположным концом стола. Слуги принесли еду и вино, а потом ушли, закрыв за собой двери.

— Угощайся, — сказал Ярослав Всеволодович, принимаясь за трапезу. — Проголодался, поди, с дороги. Знаешь, я тут подумал, почему бы не объявить перемирие? А? Не все же воевать? Врагам тоже иногда стоит взять перерыв и отдохнуть, так сказать, от баталий.

Я даже не притронулся к принесённой пище. Возникла мысль, что Барятинский хочет отравить меня, поэтому рисковать не стал. А Ярослав Всеволодович ел, как ни в чём не бывало. Он заметил мою настороженность, но даже слова не сказал.

— Вполне разумная мысль, если учесть обстоятельства, в которых сейчас находится страна, и если брать во внимание последний императорский указ, — ответил я, поддерживая разговор. Мне не терпелось спросить: «Какого хрена ты меня позвал?», но приличия требовали определённой дипломатичности.

— Именно. Государь поступил мудро: эти междоусобицы только ослабляют нас. Вот разделаемся с Фридрихом, можно и внутренними вопросами заняться. А пока стоит обратить весь наш гнев на внешнего врага.

— Полагаю, это не единственное, что вы мне хотели сообщить, — сказал я, желая поскорее-таки перейти к сути разговора.

— Именно, не единственное. Есть у меня одно дело, которое я бы желал уладить в ближайшее время. Поэтому мне и пришлось тебя позвать.

— Вот как? Что же за дело?

— Я хочу положить конец тому недоразумению, которое между нами возникло.

«Да неужели? Барятинский хочет помириться?» — посетила меня радостная мысль.

— Давно пора положить этому конец, — согласился я.

— Я ошибался на твой счёт. Не понял сразу, кто ты есть на самом деле. Слишком поздно до меня дошло, что я занимаюсь глупостями, пытаясь устранить тебя чужими руками. Но ведь кого я в тебе видел, знаешь?

— Немощного ублюдка, — скривился я в усмешке.

— Именно, — Ярослав Всеволодович отправил себе в рот кусочек говядины, насаженный на вилку и запил вином. — Соображаешь. Это хорошо.

— Но после смерти от моих рук Василия Дмитриевича вы поняли, что я отнюдь не немощный. И потому натравили на меня Крылова?

— А ты догадливый. Раньше я полагал, что ты — беда только для моей семьи, не более. Но, к сожалению, проблема оказалась значительно шире. Вот и пришлось обратиться за помощью к специалистам. Я же не мог позволить обладателю запрещённых чар, да ещё столь сильных, спокойно разгуливать по земле русской? Само твоё существование ставит под удар вековые устои, на которых держится мироздание.

— За устои, значит, свои переживаете. А я виноват, я крайним оказался? Да? — произнёс я с упрёком.

— Виноват не ты, а твоя мать-потаскуха и тот офицеришка, которому вражьи морды разум запудрили. Но что делать, беззаконие должно быть искоренено. И раз уж ты появился на свет в моём роду, значит, и стезя сия уготована мне. И я совершил ошибку, возжелав сойти с неё, переложив ответственность на плечи людей неготовых. В этом моё прегрешение, в котором я раскаиваюсь.

Возникшая поначалу мысль, что Барятинский желает мира, улетучивалась. Слова его звучали всё более и более зловеще и угрожающе.

— И вы пригласили меня, чтобы сказать об этом?

— Да, я хочу признаться в своей ошибке и исправить её. И для этого я позвал тебя сюда.

— И как же вы хотите исправить ошибку? — я пристально уставился на Барятинского, желая понять, что меня сейчас ожидает. Защиту я, само собой, активизировал.

Ярослав Всеволодович отпил вина, поставил бокал на стол и с торжественным видом произнёс:

— Я обязан собственноручно искоренить зло, пришедшее в этот мир. Я совершу то, что мне уготовано судьбой. Ты падёшь от моей руки в честном открытом поединке. Я бросаю тебе вызов.

Хорошо, что я в этом время не ел, иначе бы поперхнулся. Нет, конечно, я и сам планировал когда-нибудь бросить вызов Барятинскому, но я даже не ожидал, что необходимость сражаться с ним возникнет так скоро. «Я же не готов, — вертелась в голове паническая мысль. — Что делать то?»

— Я принимаю вызов, — ответил я. — Вот только не понимаю вашей уверенности. А если вы падёте от моей руки, что будет? Меня признают великим воином, и с энергетической техники снимут запрет.

— Значит, такова воля Божья, — философски рассудил Ярослав Всеволодович. — Вот только я сомневаюсь, что она такова. Признаться, я больше опасался, что ты проявишь малодушие и попытаешься избежать битвы, но раз ты выразил согласие, скрепим нашу договорённость официально. Предлагаю назначить срок через неделю в полдень. Недели как раз хватит, чтобы нам обоим доделать все важные дела и приготовиться. Что скажешь?

Я ответил утвердительно и Ярослав Всеволодович кликнул слуг. В комнату вначале вошел человек в очках и уселся за отдельным столиком. Он достал из кожаного портфеля чернильницу, перьевую ручку и бумагу. Пока он это делал, вошли ещё шестеро. Я узнал Ольгу Павловну, её брата Александра и Аристарха Петровича. Остальные трое были мне незнакомы, но я сразу понял, что, скорее всего, это Барятинские.

Птахины-Свирины сели по одну сторону стола, Барятинские разместились напротив.

— Итак, мы с Михаилом пришли к согласию, — объявил Ярослав Всеволодович. — Поединку быть. Срок на подготовку — неделя. Пиши, — велел он писарю. — Сегодня, шестнадцатого ноября две тысячи двадцать седьмого года, я, Барятинский Ярослав Всеволодович, бросаю вызов Птахину-Свирину Михаилу Фёдоровичу. Битва состоится по всем правилам, через неделю, двадцать третьего ноября в поле близ деревни Грязевка в полдень. Обе стороны с условиями ознакомлены и выражают согласие.

После того, как писарь составил документ и переписал его в пяти экземплярах, бумаги пошли по кругу и каждый сидящий за столом, включая меня и Ярослава Всеволодовича, поставили либо подпись, либо печать.

— На этом всё, — завершил собрание глава рода Барятинских. — Встретимся через неделю, Михаил.

Мы с Ольгой, её братом Александром и Аристархом Петровичем вышли на улицу. Две из стоящих возле крыльца машин, как оказалось, принадлежали Птаихиным-Свириным.

— Признаться, я была удивлена, когда получила известие об этой встрече, — сказала Ольга Павловна. — Тебе надо поторопиться. Поедешь с нами до Бобруйска, оттуда на паролёте доберёшься до Оханска. Поездом слишком долго. Садись, не стоит здесь задерживаться — она кивнула на бежевый седан, заляпанный грязью по самые окна. Фронтовые дороги не щадили дорогие авто.

Ольга Павловна поехала со мной, а её брат и воевода — во второй машине.

— Как ты здесь оказался? — это был первый вопрос, который мне задала боярыня, едва машина тронулась. — Ты должен быть в Оханске. Прокопий Иванович отпустил тебя на несколько дней во Владимир, но здесь-то ты что забыл?

— Вы, должно быть, в курсе, что после неудачного покушения меня преследовали головные боли? Так вот, семейный врачеватель ничего с этим сделать не смог, а Тропарёвы, к которым я отправился на приём во Владимир, запросили за лечение слишком много. Пришлось обратиться к своим источникам. И потому я здесь.

— И что твои источники? — недоверчиво покосилась на меня Ольга Павловна.

— Головные боли уже не тревожат меня.

— Вот как? И кто же этот чудотворец, который излечил твой недуг?

— Я бы не хотел раскрывать его личность. Главное, что я избавился от болезни, которая могла привести к фатальным последствиям.

— Отчего же такая секретность? Мы могли бы позвать этого врачевателя к себе на службу, если он так хорош, — в тоне Ольги Павловны всё ещё сквозил скептицизм.

— Он не захочет.

— Это довольно странно.

— Не то слово. Сам удивляюсь. И тем не менее…

Некоторое время мы ехали молча. Я смотрел на поле и на лесок за ним. Пошёл снег, и белые хлопья кружили в воздухе.

— Я опасалась, что дело может закончиться чем-то подобным, — произнесла Ольга Павловна. — Наёмные убийцы — это одно. Битва с витязем седьмой ступени — совсем другое.

— Я сражался с витязями шестой ступени.

— Это ещё ничего не значит. По сути, Барятинский подписал тебе смертный приговор.

— Не собираюсь сдаваться раньше времени.

— Хороший настрой… Но мы слишком многое потеряли за последние месяцы.

— И что предлагаете? Отказаться? Сбежать?

— Нет. Это исключено. Бумага подписана. Если ты не явишься на битву, на нас, как на род, которому ты принадлежишь, ляжет великий позор.

«Всё равно скоро я от вас свалю», — подумал я, но промолчал. Ольгу я пока не собирался посвящать в свои планы. Да и вообще: вначале победить надо, а потом о будущем думать. Я и сам сомневался, что битва закончится моей победой. Эх, ещё бы месяц-другой потренироваться, а то и годик… Но судьба распорядилась иначе.

До Бобруйска ехали долго, часа три. Два раза пропускали колонны пехоты и техники. Да и дорога была полностью разбита. Мороз слегка прихватил размокшую грязь, но машине, не предназначенной для бездорожья, всё равно приходилось тяжко.

Паролёт, принадлежащий Птахиным-Свириным, уже ждал на взлётной полосе. Пилота предупредили заранее. Мне предстояло лететь на небольшом биплане, напоминающем кукурузник, только с двумя моторами. Моторы выглядели весьма громоздко, каждый имел торчащую назад трубу. Видимо, паросиловая установка, вращающая винты, была совмещена с котлом. Естественно, работали паролёты на жидком топливе.

Когда я вылетел из Бобруйска, был шестой час вечера. А на следующий день в четыре утра паролёт уже приземлился в аэропорту Оханска. По пути садились в Нижнем на дозаправку. Но в остальном полёт прошёл без заминок. Я даже немного поспал и перекусил. На борту имелось всё необходимое для долгого путешествия.

В Оханске зима уже полностью вошла в свои права. За время моего отсутствия нападало много снега и захолодало. Огромное белое поле раскинулось перед моим взором, когда я вылез из паролёта. Было темно.

На взлётной полосе меня поджидала машина. Ольга Павловна предупредила семью о моём прибытии, и Прокопий Иванович подогнал авто. Я открыл дверь и забрался на заднее сиденье.

— С возвращением, — за рулём вполоборота ко мне сидела Катрин. — Как добрался?

— Отлично. Рад снова вернуться к мирной жизни, — сказал я. — И тебя тоже рад видеть. Решила сегодня поработать водителем?

— Да, Прокопий Иванович позволил мне встретить тебя, — сказала Катя. — А ты не говорил, что едешь на фронт. Семья не знала где ты, Прокопий Иванович даже предполагал, что тебя убили. Он очень сердит на тебя.

Машина тронулась с места.

— Ничего, переживём, — махнул я рукой.

— Он решил, что ты отправился за Таней. Считает это слишком легкомысленным поступком.

— Это так. Я действительно ездил за ней.

— И… ты её нашёл? — осторожно спросила Катя.

— Нашёл. Вот только она не захотела возвращаться.

— Но почему?

— Считает, что должна помогать раненым солдатам.

— И для неё это выше, чем служение роду?

— Да. Таня относится к боярским родам, мягко говоря, не очень хорошо.

— У неё нет ни капли благодарности, — презрительно фыркнула Катрин.

— Она имеет право на собственное мнение. Я не осуждаю её. Скажу даже больше: я её понимаю. Будь моя воля, я бы выбрал иной путь. Но сейчас мне уже не сойти с поезда.

— Не говори так. Ты на верном пути и делаешь то, что предначертано тебе судьбой. Мне уже известно, что ты будешь сражаться с главой рода Барятинских. Прокопий Иванович рассказал вчера об этом. Значит, скоро ты станешь великим воином и получишь право основать собственный род. Произойдёт то, что должно.

— Ещё неизвестно, чем закончится битва.

— Ты победишь. Я верю в это.

— Будем надеяться, твоя вера не окажется тщетна. А что в Оханске происходит? Было что-нибудь интересное в моё отсутствие?

— Вести нерадостные. На заводах бунтуют рабочие. И у Саврасовых, и у Воротынских, и у нас. Вчера произошёл случай на шахте Воротынских. Рабочие устроили стачку, приехала полиция, закончилось всё беспорядками, погибли несколько полицейских. Обстановка с каждым днём накаляется. Сильных в городе слишком мало — из-за этого все проблемы.

— Или потому что народ совсем обнищал из-за войны. А мы не в поместье едем? — спросил я, заметив, что Катрин едет в сторону центра.

— Род перебрался в квартиры на Первоапостольскую. В поместье сейчас никого нет, — объяснила Катрин. — Прокопий Иванович считает: здесь безопаснее.

Как оказалось, меня поселили в ту же квартиру, в которой жил раньше, когда ещё находился на службе Птахиных. Кроме меня тут располагались трое дружинников, включая Катрин, мой оруженосец Пашка и двое слуг. Остальные члены семьи проживали в других квартирах в этом и соседнем домах.

В парадной уже не осталось следов прежних сражений, интерьер был полностью отреставрирован. Здесь дежурили солдаты в синих кителях и шако — форма наёмников Птахиных, которую отделившийся род ещё не успел поменять.

Поднялись. В квартире было темно и тихо. Все спали. Я включил свет. В передней тоже ничего не напоминало о недавнем происшествии. Капитальный ремонт скрыл пулевые отверстия в стенах и дверях, а мебель завезли новую. Я помог Кате снять пальто. Она очень удивлённо посмотрела на меня: подобное было не принято. Наоборот, это ей полагалось мне прислуживать. Затем повесил на вешалку свою шинель.

— Есть хочешь? — спросила Катя. — Разогрею, там что-то осталось с ужина. Может, ещё чего-нибудь?

— Не надо, — сказал я. — В пути поел.

Некоторое время мы стояли и смотрели друг на друга. Я понял, что соскучился. Очень давно мы не были близки. Я подошёл к Кате, обнял за талию, прижал к себе и поцеловал в губы. Она с охотой поддалась мне, и мы слились в поцелуе.

— Идём в спальню, — тихо проговорил я и потащил её за собой через тёмную квартиру, которая казалась ужасно большой.

Эту ночь, а точнее её остаток, мы провели вместе. Близилось утро, когда мы уснули, крепко обнявшись.

А проснувшись, я обнаружил, что рядом никого нет. Катя куда-то по-тихому свалила, а я так крепко спал, что даже не заметил этого. В окно струился яркий свет. Кажется, уже был день. Погода сегодня стояла солнечная. Не смотря на перелёт и массу тревожных событий в последние дни, чувствовал я себя отдохнувшим и бодрым.

Я откинул одеяло, сел и стал искать глазами штаны и прочую одежду: она должна была валяться на полу где-то в радиусе нескольких метров от кровати. Не нашёл. Взгляд мой упал на стул неподалёку, на котором все вещи были аккуратно сложены. Катя прибралась, пока я спал.

Я поднялся, подошёл к окну. Город предстал передо мной в снежном убранстве. По тротуарам шли прохожие, одетые в пальто и шубы. А в комнате было тепло. На стене висели часы, большая стрелка уверенно двигалась к двенадцати. Я надел штаны, рубашку и жилетку. Умылся (санузел находился в смежном помещении). И тут в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я, вытирая лицо.

Вошла Катрин и закрыла за собой дверь.

— Решил, что ты сбежала и больше не вернёшься, — улыбнулся я.

— Прости. Я думала…

— Да всё в порядке. Вы уже позавтракали?

— Мы поели. Я скажу, чтобы тебе тоже накрыли.

— Обед уже скоро. Подожду, — махнул я рукой. — Меня никто не спрашивал?

— Заходил Прокопий Иванович, но не стал тебя тревожить, сказал, что придёт в обед. Хочет поговорить.

— Чувствую, разговор будет непростой…

— Ты скажешь ему, что собираешься основать род после победы над Барятинским?

— Нет, пока это не стоит никому знать, кроме нас двоих. Так что ты тоже держи язык за зубами. Даже дружинникам не говори.

— Я сама хотела предупредить тебя, что не стоит распространяться, но, вижу, ты и сам всё понимаешь. Неизвестно, как отреагирует род. Сейчас они уверены, что ты намерен ещё долго служить им.

— Знаю, они хотят меня удержать. Даже женить на ком-то из своих собрались.

— А вот на счёт этого я бы советовала подумать. Но с младшей ветвью объединяться точно не стоит. Ты должен жениться на девушке из более могущественного и богатого рода.

— Я ещё Барятинского не победил, а ты меня уже сбагрить кому-то хочешь? — рассмеялся я. — Мне пока и так неплохо. К тому же, у меня есть ты.

Катрин потупилась и как будто засмущалась:

— Это совсем другое. Когда ты станешь главой рода, тебе следует более ответственно подойти к вопросу брака.

— Сам всё понимаю, — сказал я уже серьёзно. — Просто… пока не до этого.

В дверь снова постучались. Это был Паша.

— Пришёл Прокопий Иванович, — доложил оруженосец, — желает беседовать с тобой.

— Лёгок на помине, — хмыкнул я. — До обеда ещё полчаса. Ну что ж, пришёл так пришёл. Веди в мой кабинет.

Глава 24

Прокопий Иванович сидел на диване, я — в кресле. В этом кабинете произошло много чего такого, о чём не хотелось вспоминать, и всё же я снова был здесь, и меня снова ожидал не самый приятный разговор. Артефактор поздоровался со мной довольно дружелюбно, но в его пристальном взгляде под нависшими бровями читался укор.

— Выспался? — спросил первым делом Прокопий Иванович. — Как долетел? Не слишком устал в пути?

— Что вы! Я даже поспал в дороге, — ответил я. — А как дела в Оханске? Катрин уже рассказала, что рабочие бастуют на заводах. Всё действительно так серьёзно?

— Бастуют, — повторил угрюмо Прокопий Иванович. — Только на резиновом твоём пока что всё относительно спокойно. Возмущаются, но на решительные шаги не идут. Семён Валерьевич изыскал возможность жалование поднять на два-три рубля. Это ты приказал, как я понимаю? Хорошо придумал. Две копейки рабочему уступишь, а он тебя благодетелем считает и бунтовать не идёт. На остальных предприятиях мы теперь тоже хотим подобное устроить, пока не жахнуло всё к чёртовой матери.

Я вздохнул. Не этого я, конечно, добивался, но пока и так сойдёт. Хотя, если всё действительно обстановка столь серьёзная, жахнет в любом случае, да так, что мало не покажется. Вопрос времени.

— Мне Ольга уже сообщила о вашей встрече с Барятинским, — продолжал Прокопий Иванович. — Не скажу, что я рад такому раскладу. И зачем ты поехал туда? В известность нас не поставил. Просто сбежал — и всё. Я-то полагал, ты во Владимире, жду, пока на связь выйдешь, а от тебя ни ответа, ни привета.

— Простите, Прокопий Иванович. Сам не думал, что так сильно задержусь. Я решил, что вы не одобрите поездку в Минск, но съездить туда было совершенно необходимо.

— Да-да, я догадываюсь, какая необходимость тебя туда повлекла. Ох, Михаил, мы с Ольгой знали, что не доведут тебя до добра твои шашни с той служанкой. И вот, пожалуйста! Но что теперь говорить? Это уже не имеет никакого значения. Как голова-то твоя? Что Тропарёвы сказали?

— Сказали, придётся продать поместье, чтобы расплатиться за лечение, — пошутил я. — Но я и без них обошёлся. Боли прекратились.

— Вот так просто взяли и прекратились?

— Есть один человек, который помог мне с этим. Но даже не просите раскрыть его личность. Он не желает афишировать свои способности.

Прокопий Иванович нахмурился.

— Всё секретничаешь, — проворчал он. — Ну да Бог с тобой. Покажись нашему доктору. Пусть он освидетельствует твоё выздоровление. Сейчас меньше всего нужно, чтобы тебя скосил недуг. Тебе предстоит очень серьёзное дело, на которое потребуются все силы. И признаться, мне сложно верить, что из этой битве ты выйдешь победителем. Слишком опытный и умелый враг ждёт тебя. Седьмая ступень — это не шутка.

— Я сделаю всё, чтобы победить в схватке. Это шанс отомстить за всем мои невзгоды, и я не упущу его.

— Одной решимости тут мало, — печально проговорил Прокопий Иванович. — Нужна сила. У тебя осталось пять дней на тренировки. Не знаю, какой прогресс можно достичь за это время, но надо попытаться.

— Буду тренироваться с утра до вечера, — заверил я. — К сожалению, я до сих пор мало знаю о своей силе. Не помешало бы больше информации.

— К сожалению, тут я тебе не помощник, — развёл руками артефактор. — Я тоже не сведущ в энергетических техниках. Даже мыслей нет, откуда добыть информацию в столь короткие сроки. Так что придётся самому.

— Мне понадобится место для занятий. Хочу вернуться в имение и полностью сосредоточиться на тренировках, чтобы никто и ничто меня не отвлекало в эти дни.

— Согласен, сейчас это важнее всего. Сам тебе хотел предложить такой вариант. Можешь отправляться сегодня же.

Пообедали. Я сообщил Катрин, что мы отчаливаем в Берёзовку (Прокопий Иванович был не против отпустить со мной дружинницу), и уже минут через сорок наш легковой паромобиль въезжал на территорию поместья, с трудом пробираясь по давно не чищеной дороге.

Особняк пустовал. Кроме пары десятков наёмников, охранявших территорию, да пяти слуг, оставшихся следить за порядком в доме, здесь никого не было. Зато было, как и прежде, тепло и чисто. Слуги каждый день делали уборку, а отопление не отключалось ни на минуту, ведь в доме находилось много вещей, как, например, старые картины и мебель из дорогих сортов дерева, которые могли попортиться от сырости и низких температур.

Катрин осталась заниматься хозяйственными вопросами, а я пошёл в рощу, на своё старое место для тренировок. Сегодня хорошо подморозило, но я всё равно решил упражняться под открытым небом, а не в пристройке дома дружинников, где имелся спортзал. Свежий воздух как будто прибавлял сил, и к тому же, когда я входил в «энергетическое» состояние, холод почти не ощущался.

Я решил изучить новый приём. Вспомнил, как в схватке с боярином Крыловым, получилось создать что-то наподобие волны, оттолкнувшей противника. Это был единственный дальнобойный навык, и я подумал, что он может пригодиться в грядущем поединке.

Углубившись в себя, я попытался вновь пережить то состояние и понять, как так получилось, что энергия разошлась волной за пределы моего тела. Это было нечто совершенно новое в моей практике, и я долго не мог сообразить, что конкретно нужно сделать.

Вообще, я подозревал, что в потенциале энергетическая техника гораздо шире и разнообразнее того набора умения, которым я владел на данный момент. Какие ещё возможности скрывал мой организм, я даже представить не мог. И никто мне о них рассказать не мог, как не мог ответить на вопрос, что это за энергия, как и откуда она у меня взялась. В этом мире магические способности являлись настоящей наукой, которую мне никто не преподавал, а энергетические техники — наукой ещё и запретной. Поэтому приходилось действовать методом тыка.

Я довольно долго пытался сотворить задуманное, но ничего не получалось. Требовалось определённым образом направить энергетические потоки, сформировав мыслью волну. И мне никак не удавалось создать эту связь ментальных и энергетических движений.

Промучившись часа два, я принялся за другие упражнения, решив продолжить начатое завтра.

Домой вернулся поздним вечером ужасно уставшим. Применение энергетических техник выматывало похлеще силовых упражнений. Но по сравнению с тем, что было несколько месяцев назад, когда меня и тошнило, и слабость накрывала с головой, сейчас последствия стали куда более лёгкими.

Мы с Катрин поужинали и легли спать. Когда мы только приехали, девушка собиралась поселиться в отдельной комнате, дабы мне не мешать, но я пожелал, чтобы она осталась у меня. Катрин не возражала. Я видел, что она и сама рада больше времени проводить вместе. А мне требовалось заполнить ту внутреннюю пустоту, которая образовалась после расставания с Таней. Я всё ещё грустил из-за нашего разрыва, но когда рядом была Катрин, все тягостные чувства пропадали, и у меня получалось забыть об утрате.

Мы лежали в кровати и разговаривали. Меня потянуло на сентиментальности, и я сказал Кате, что она в последнее время стала моим самым близким человеком и вообще могла бы быть хорошей женой.

— Ты мне такого раньше не говорил, — ответила Катрин. — Я думала, мы с тобой просто…

— Шпёхаемся? Ну, типа да… раньше. Но то раньше, а то сейчас.

— Я в любом случае буду рядом. Это мой долг. А твой долг жениться на представительнице знатного рода.

— Эх, вроде и ни у кого взаймы не брал, а в догах, как в шелках, — вздохнул я. — Всем вокруг должен.

— А ещё ты должен будешь устроить мне брак. Хотя, если пожелаешь, можешь не устраивать. Впрочем, обычаи ты и сам знаешь, не мне тебе рассказывать.

— И за кого же, интересно, хочешь замуж? — я посмотрел на девушку с хитрой усмешкой.

— Естественно, за того, кто тоже будет тебе служить и будет обладать равным со мной статусом. Всё, как положено.

— Ну, это будет ещё очень нескоро, — посмеялся я. — А пока тебе придётся потерпеть моё общество.

— А я и не против, — Катрин крепче ко мне прижалась.

На следующий день я вышел на тренировку рано утром и первым делом снова попробовал создать энергетическую волну. После нескольких попыток мне это удалось. Волна оказалась столь мощной, что чуть не вырвала с корнем ближайшее дерево. При этом мои силы не иссякли. Благодаря постоянной практике ментального контроля и навыкам, позволяющим поддерживать энергетические потоки в моём теле, я мог находиться достаточно продолжительное время в своём боевом состоянии, даже если выполнял приёмы, требующие высокой концентрации силы в одной точке.

Через день в поместье явился нежданный гость. Я тренировался в лесу, когда за мной прибежал мальчишка-слуга. Оказалось, приехал какой-то важный господин, который желал говорить со мной. Я, конечно же, сразу поспешил домой, гадая, кто это может быть.

Рядом с крыльцом стояла машина, а в гостиной меня уже ждал невысокий лысоватый мужчина. Его обрюзгшее лицо украшали жиденькие усы, а на носу сидело пенсне, придавая мужчине довольно интеллигентный вид.

— Здравствуйте, Михаил, — гость поднялся мне навстречу и протянул руку, как равному. — Обер-секретарь четвёртого отделения канцелярии Его Императорского Величества, Пётр Валерьевич Муромский.

«Вот это птица к нам прилетела!», — подумал я, пожимая крепкую холёную руку обер-секретаря и судорожно соображая, что сейчас меня ждёт, и что мне делать. Видимо, у четвёртого отделения ко мне имеются серьёзные претензии, если не рядовых холуев послали, а самого обер-секретаря. Чин-то, судя по всему, не маленький.

— Я много слышал о вас и давно уже хотел познакомиться с вами лично, — начал разговор Муромский, когда мы уселись за стол. — Рад, что представилась такая возможность. После того, как извещение о битве пришло в императорскую канцелярию, все только и болтают о грядущем событии. Государю уже доложили, и он собирается лично присутствовать на вашем поединке с Барятинским.

— Это великая честь для меня, — сказал я.

— Государь часто присутствует на поединках сильных, но ваш бой с Ярославом Всеволодовичем — событие неординарное и, возможно, весьма значимое для всех нас.

— И что же император усмотрел значимого в нашем поединке?

Я произнёс это спокойно и учтиво, стараясь, как обычно, не ляпнуть, чего не следует. Передо мной сидела высокопоставленная шишка, и было особенно важно думать, что говорить. С одной стороны, я не хотел, чтобы моё поведение показалось слишком заносчивым, следовало произвести на чиновника хорошее впечатление во избежание лишних проблем. И в то же время, нельзя было проявить чрезмерную робость и податливость. Пусть мне семнадцать лет, но я всё же член боярского рода, и одно это уже многое значит. По моим наблюдениям, бояре смотрели свысока на государственных служащих, особенно, если те не являлись сильными, и вели себя соответствующе. Ну а я немного стушевался перед столь важной персоной, хотя и старался не подать виду.

— Полагаю, мне не требуется объяснять вам это, — ответил обер-секретарь. Вы наверняка знаете, какие возможности предоставит вам победа в битве. Иначе не пошли бы на это, так?

— Я принял вызов по личным причинам. У нас с Ярославом Всеволодовичем есть серьёзные разногласия.

— Да-да. Можете не утруждать себя объяснениями. Мы за вами давно следим и знаем всё о ваших отношениях с бывшей роднёй.

— Что следите — это я уже давно понял. Пришлось пару раз встретиться с вашими людьми.

— И обе встречи прошли не очень гладко, так?

— Именно. Я не люблю, когда за мной шпионят и пытаются похитить среди бела дня.

— Ну что вы! — обер-секретарь улыбнулся. — Никто даже не думал вас похищать. Если бы действительно потребовалось задержать вас, уж поверьте, мы бы нашли способ.

— Охотно верю.

— И возможно, при других обстоятельствах мы бы так и поступили, учитывая, сколько содеянного за вашими плечами, — в голосе обер-серкретаря мелькнули угрожающие нотки, и мне снова стало не по себе. Но я взял себя в руки. «Мне ничего не грозит, — успокоил я себя. — Он даже без охраны. Определённо, он не собирается меня арестовывать, по крайней мере, сейчас. Тут что-то ещё…»

— Так что вы от меня хотите? — спросил я напрямую. — Речь пойдёт о предстоящей битве?

— Разумеется. Дело в том, что по нашим подсчётам, вы имеете серьёзные шансы на победу.

— Хотелось бы, чтобы ваши подсчёты оказались верны, — улыбнулся я.

— Вот только есть одна проблема, которую следует обсудить заранее. Вы — обладатель запрещённых чар. Если вы победите витязя седьмой ступени стихийной школы, по обычаю получите право основать собственный род и легализовать новые чары.

— Заманчивые перспективы, — отметил я, сделав вид, как будто информация эта мне в новинку.

— Вот только они не влекут для вас ничего хорошего.

Я вопросительно посмотрел на обер-секретаря.

— А как вы хотели? — ответил он вопросом на мой взгляд. — Допустим, получите вы герб и боярский титул, дальше-то что? Все великие роды имеют огромные вотчины и имущество, нажитое столетиями своего существования. А у вас что? Тысяча рублей на счету? Кто из бояр захочет с вами породниться — с человеком, у которого даже пяди земли нет?

— Земля — дело наживное, — заметил я.

— Разумеется. Но подумайте вот о чём: сколько родов попытаются вас устранить? Многие стихийники скорее удавятся, чем примут в свой круг обладателя иных чар. Для них это неприемлемо. И если сейчас большинство бояр не воспринимают всерьёз вашу силу, после победы над витязем седьмой ступени, всё изменится.

— И что вы предлагаете?

— Государственную службу. Человек с вашими способностями будет полезен короне. Разумеется, со временем вы получите дворянскую грамоту, собственный герб и прочие реалии, и, возможно, даже землю, если будете служить верой и правдой.

— Тоже неплохие перспективы. И какого характера служба?

— Это решится в процессе. Для начала нам следует понять, на что вы способны.

— Заманчивое предложение. Я польщён честью, которую оказывает мне государь. Но это всё слишком неожиданно. Сейчас мне предстоит битва, и всё моё внимание сосредоточено на подготовке. Ведь если погибну, принять ваше предложение я точно буду не в состоянии. Мне понадобится время на обдумывание.

— Как пожелаете. До битвы ещё несколько дней. А после неё, если, конечно, всё сложится должным образом, я потребую окончательный ответ.

Напоследок обер-секретарь пожелал мне сделать правильный выбор и победить в поединке. И ушёл.

Я остался один. Слова чиновника заставили серьёзно задуматься. Не скажу, что я питал какие-то иллюзии по поводу своего будущего. Я и раньше понимал, что победы в сражении недостаточно, чтобы войти в круг боярской знати. В жизни всё значительно сложнее, чем в древних легендах, и мне без земли и денег нечего было делать среди аристократов. Но до сегодняшнего дня я не сильно об этом переживал, ведь в ближайшие годы я даже не планировал становиться главой нового рода. Битва с Барятинским свалилась как снег на голову, и все мои мысли сейчас были сосредоточены на том, как победить в ней. Так что обер-секретарь Муромский своим предложением буквально припёр меня к стенке.

Когда он уехал, в гостиную вошла Катрин.

— У тебя грустный вид, — заметила она, присаживаясь на стул рядом.

Что меня всегда в ней поражало, так это то, что никогда не спросит: «О чём говорили?» или «Где был?». Всё какими-то намёками. Я-то понимал, что она считает неприличным напрямую интересоваться делами человека, имеющего более высокий социальный статус. Но для меня всё это выглядело довольно странно.

— Нечему радоваться, — я пересказал Кате суть только что состоявшегося разговора.

— Так и думала: они хотят тебя завербовать, — вздохнула она.

— Именно. Но ведь Муромский во многом прав. Что меня ждёт, когда я стану главой рода? Откуда взять землю и деньги? Так или иначе, мне придётся кому-то служить, чтобы скопить хотя бы небольшое состояние. Но не каждый боярский род захочет иметь со мной дело, а многие попытаются устранить. К тому же государство более надёжный покровитель, чем род, в котором осталось три человека.

— Но тебе придётся отказаться от боярского титула! Ты обречёшь себя на роль служилого человека, вроде меня. Разве для этого ты появился на свет? Нет, тебе уготована более славная судьба.

— Толку от этой судьбы?

— Не говори так! — сказала Катрин с жаром. — Я всё бросила, чтобы служить тебе. Я верю в то, что ты имеешь великое предназначение. А ты хочешь отказаться?

— Прости, — я почувствовал себя немного виноватым от сквозящего в словах дружинницы укора. — Твои взгляды не очень реалистичны. Тебе вбили в голову оторванные от реальности идеи. Но подумай… просто подумай, какие мои шансы и что мне делать дальше в этом мире, не имея ничего, кроме титула и сотен влиятельных врагов? Да и тайная полиция со мной больше не будет церемониться. Я много чего натворил, и ты — тоже. Они нас схватят и казнят. Этого хочешь?

— Ты должен что-то придумать, — не унималась Катрин. — Это важно!

— Кому?

— Нам всем.

— Нет в этом ничего важного. В конце концов, я стану дворянином — тоже неплохо. И с голода не помру.

— А ты этого хочешь? Что твоё сердце говорит?

— Последнее время я хотел две вещи: выжить и не попасть в кабалу.

— Вот! И в этом твоя суть. Ты жаждешь независимости — и это путь сильного. А сомнения — они от лукавого. Не поддавайся им и не позволь сбить тебя с пути истинного. Не допусти того, чтобы жертва твоих родителей оказалась напрасной.

Я промолчал. Катрин, конечно, много ерунды вбила себе в голову. Но её тоже можно было понять: для неё суть всей жизни заключалась в служении великому роду. Она многим пожертвовала за свою идею, а я шёл на попятную.

— Так значит, если я откажусь от боярского титула, ты уйдёшь? — спросил я, глядя ей в глаза.

Катрин отвела взгляд, нахмурилась, поджала губы.

— Нет, — выдавила она, наконец. — Я обещала. Но… Я не знаю, зачем тогда жить.

— Ох, как всё сложно… Ладно, я что-нибудь придумаю, — заверил я, поднимаясь с места. — А сейчас, кажется, пора накрывать на стол. Время-то обеденное.

Глава 25

Битва с Ярославом Всеволодовичем должна была состояться возле деревни Грязевка, на том самом поле, где в начале сентября произошло сражение между Птахиными и Барятинскими. Я собирался прибыть в Нижний Новгород накануне вечером, снять на ночь гостиницу, а утром отправиться к месту встречи. Ехать я планировал инкогнито, дабы ни пресса, ни кто-либо ещё не пронюхал раньше времени о моём приезде, и всё обошлось без лишней шумихи. В качестве сопровождеения я собирался взять с собой Катрин.

Вечер перед отъездом я провёл за ужином у Птахиных-Свириных. Явились почти все, кто находился сейчас в Оханске: в основном, жёны уехавших на фронт воинов, дети, старики. Почти тридцать человек собралось. Разумеется, главной темой общения была предстоящая битва. Только и говорили, что о ней, да обо мне. Этим вечером я оказался гвоздём программы. Впрочем, многие сомневались в моей победе, и порой я ощущал себя так, словно нахожусь на собственных поминках.

После ужина вернулся в особняк.

Катрин сидела у меня в кабинете и чистила оружие: револьверы и карабин. Готовилась к завтрашней поездке. Остальные вещи уже были собраны. Поезд отправлялся завтра в четыре тридцать утра. По расписанию он должен был прибыть в пункт назначения вечером, но поскольку поезда сейчас ходили с перебоями, мог задержаться на всю следующую ночь, так что я готовился к худшему раскладу.

Закончив чистку, Катрин сложила в чемодан разобранный карабин, два запасных револьвера и коробки патронов, туда же упаковала артефакты.

Пока делала всё это, мы разговаривали. Она снова выразила беспокойство по поводу того, что я не захочу основывать собственный род. Говорила, как это важно. За последние дни она мне все уши прожужжала. Ну а я больше склонялся к варианту, предложенному Муромским — это казалось более разумным.

— Почему ты всё время говоришь о том, что будет потом? — вдруг спросил я. — А ты не задумывалась о том, что я, например, могу проиграть битву и погибнуть? Что если никакого потом не будет?

Катрин в это время заворачивала карабин. Она ничего не ответила, но лицо её помрачнело, и над переносицей образовалась недовольная складка.

— Чего замолчала? — усмехнулся я. — Неожиданную мысль тебе подкинул?

— Думала, — ответила Катрин, и я видел, с каким трудом даются ей эти слова. — Иногда приходят такие мысли. Я боюсь этого больше всего на свете. Даже собственная смерть меня пугает меньше.

Я подошёл и обнял её, прижав к себе. Мне почему-то стало жалко её.

— Я постараюсь, — заверил я. — Барятинский падёт от моей руки. Ведь так предначертано судьбой, верно?

Дверь в кабинет была приоткрыта, и я услышал какой-то шум в передней.

Мы с Катрин переглянулись. Мне вспомнилась ночь, когда на поместье напали Птахины. Даже время было почти то же самое: шёл двенадцатый час ночи.

Схватив револьверы, мы выскочили из комнаты и, пройдя по коридору, оказались возле входной двери.

— Вот так люди! — воскликнул я, увидев, кто пришёл. — А чего это вы тут делаете в столь поздний час?

Уж кого-кого, а увидеть Лизу я никак не ожидал. Она вешала своё пальто на вешалку. На полу у её ног стоял тяжёлый саквояж, который она непонятно как дотащила. Слуг с ней не было.

Лиза враждебно посмотрела на Катрин, а потом устремила взгляд на меня:

— Мне надо с тобой поговорить наедине.

— Ладно, — кивнул я. — Кать, подожди в спальне. Я скоро приду.

Мы с Лизой прошли в столовую (та была ближе всех). Я включил свет. Мы уселись за стол.

— Ну? — сказал я. — Говори.

— Только обещай, что не расскажешь никому. Понял? — потребовала Лиза

— Понял, — я посмеялся. — Не томи, выкладывай, с чем явилась.

— Я хочу уехать, — сказал она. — Не мог бы ты… помочь, — последнее слово она произнесла через силу.

— Куда? Зачем? И почему я? — я почесал затылок. Просьба меня сильно озадачила.

— Потому что! Больше не знаю, к кому обратиться. Мне надо уехать из Оханска втайне от всех. Понимаешь? Чтобы меня никто не нашёл. Ты же в Нижний едешь? Вот. Я поеду с тобой. А потом решу, куда дальше.

— А тут что тебя не устраивает?

— От меня хотят избавиться. Тётя терпеть меня не может. А я — её. Я для них — товар, который пытаются скинуть по дешёвке непонятно кому. А я не хочу так. Я хочу жить сама по себе. Вот только меня никто не отпустит.

— Ну так езжай. Я-то тебе зачем?

Лиза насупилась.

— У меня нет денег, — проговорила она обиженным тоном. — Тётя всё забрала. Она оставила меня без единой копейки. Я тут как… крепостная какая-то.

— А у меня, как будто миллионы водятся. И почему я должен тебе помогать?

— Вообще-то ты мне должен. Забыл? Ты убил моего отца. Теперь обо мне некому позаботиться.

Я вздохнул. Меньше всего мне сейчас нужна была малолетняя нахлебница. Все мысли крутились вокруг предстоящей битвы. А тут — Лиза со своими проблемами. И всё же в чём-то она была права, ведь именно из-за меня она осиротела.

— Допустим, — сказал я. — Что от меня требуется?

— Я поеду с тобой, купишь мне билет, снимешь квартиру и дашь кое-какие деньги на первое время.

Я снова рассмеялся. Слишком уж уверенно она говорила, как будто заказ делала в ресторане.

— Но у меня нет столько денег, — сказал я. — Сам на мели.

— Да мне небольшую квартиру в небогатом районе надо. У тебя сотни лишней не найдётся что ли? И ещё сотню на первое время. И всё, будем считать, мы квиты.

— Смысл в таком побеге? Тебя в Нижнем запросто найдут.

— У меня там друзья есть, я к ним обращусь. Одолжу у кого-нибудь… Не знаю. Придумаю что-нибудь. А потом поеду в Англию.

Я аж присвистнул:

— Далеко же намылилась… Послушай. Я не знаю, как ты себе всё это представляешь, но, как по мне, это какая-то безумная авантюра. Кто тебе денег даст? Где будешь работать? Ты хоть знаешь, как люди живут за пределами боярских усадеб?

— Естественно, знаю! Не маленькая, — Лиза сделала обиженный вид. — И вообще, это тебя не касается. Мне нужно, чтобы ты помог добраться до Нижнего Новгорода. А там я сама о себе позабочусь. Я и науки изучала, и два языка знаю. Не пропаду.

— И что ж мне с тобой делать… — снова вздохнул я.

— Ну пожалуйста! — взмолилась Лиза. — Не хочу я так жить. Ты хоть понимаешь, каково мне тут? Я сама слышала, что про меня артефактор говорил. Они же меня ненавидеть будут. Кому-нибудь тут сосватают, а потом со свету сживут или в кабале будут держать по гроб жизни.

— Ладно, иди спать. Завтра поезд пол пятого утра. Во втором классе нормально тебе ехать?

На губах девушки появилась торжествующая улыбка.

— Придётся во втором. Что поделать? — сказала Лиза. — Если сделаешь, что прошу, то прощу тебя.

— Как великодушно, — буркнул я скептически, поднимаясь со стула.

***

Чем ближе становился час битвы, тем сильнее меня терзали волнения. Казалось, не было ещё в моей жизни момента более важного и более опасного. Вспоминались, конечно, разные случаи, когда я оказывался на грани жизни и смерти, вот только чаще всего это происходило внезапно, быстро. Не было такого, как сейчас, тягостного мучительного ожидания, которое поглотило меня с головой. Даже когда я участвовал в битве родов, не волновался столь сильно. И в тоже время я понимал, что разум мой должен оставаться спокоен — только так смогу победить. В искусстве владения чар невозмутимость духа и концентрация — основополагающие навыки. В сражении нельзя рассеивать силы на ненужные волнения, нельзя поддаваться эмоциям.

Всю дорогу я почти не разговаривал — приводил сознание в порядок. Со мной в купе ехала Катрин. Она с пониманием отнеслась к моему состоянию и не мешала. Лиза ехала в другом купе вместе с какой-то престарелой дамой и тоже не имела возможности докучать мне. К тому же она дрыхла до обеда.

Проснувшись, она всё же явилась к нам. Мы как раз готовились к трапезе. Поезд стоял на полустанке. В Оханск он прибыл на час позже расписания, а теперь ещё и в пути застрял. Впрочем — обычное дело. С началом войны такое случалось сплошь и рядом, так что удивляться очередной задержке не приходилось.

Мы устроились за столиком, я разделил запечённую куриную тушку, попросил Лизу принести горячей воды для чая.

— А чего это я? Я тут служанка что ли? — возмутилась боярская дочь и кивнула на Катрин. — Вон она пусть идёт.

— Я схожу, — Катрин поднялась, но я остановил её.

— Нет. Сиди. Послушай, Лиза, если ты собираешься жить среди «простых смертных», прекращай вести себя так, как будто ты — королева. Как минимум, это не красиво.

— И что? — фыркнула Лиза. — Я не служанка. Вон она — служанка, пусть и идёт.

— Так, — я строго посмотрел на девчонку, да так, что она не выдержала и отвела взгляд. — Тут у нас нет слуг, поняла?

— Но…

— Поняла? — спросил я ещё строже. — А начальник нашей экспедиции здесь — я.

— Поняла… начальник, — хмыкнула Лиза и добавила недовольным тоном. — Ладно, принесу.

Она взяла стаканы и ушла.

— Зачем ты её так? — спросила Катя.

— Пусть привыкает к обычной жизни. Ей полезно.

— Я бы вообще не стала её брать. Зачем тебе эта возня?

— Не знаю. Наверное, жалко стало. Тяжело ей тут. Мы с ней чем-то похожи: она тоже стремится к независимости. К тому же, я ещё и папашу её грохнул.

— За пределами поместья ей придётся нелегче.

— Она умная и образованная. Если спесь свою собьёт и начнёт вести по-человечески, плюс обучится базовым вещам — выживет. Бывают ситуации и похуже.

Лиза вошла, держа стаканы в подстаканниках.

— Благодарствую, — я помог поставить их на стол. — Вот и чай подоспел.

Заварка хранилась в железной коробочке. Я достал ситечко, насыпал туда щепотку и опустил в стакан.

— Ты говорил, надо найти Елизавете квартиру, когда приедем, — напомнила Катрин. — Когда этим заниматься?

— Ты займёшься. А я поеду на битву, — ответил я.

Катрин аж в лице изменилась.

— Ты хочешь лишить меня возможности увидеть столь грандиозное событие? — посмотрела она на меня с полнейшим недоумением. — Я сделаю, как скажешь, но…

— Ладно, отставить, — я понял свою ошибку. Для Катрин это было очень важно, и я не мог так с ней поступить. — Будешь меня сопровождать. Но что тогда придумать с квартирой?

— Я займусь этим после битвы, — решила Катрин.

— Я и сама могу, — влезла Лиза.

— Потом всё будешь делать сама, — сказал я. — Но пока — нет. Тебе надо объяснить, что к чему, иначе тебя облапошат за милую душу.

— С чего это? — возмутилась боярская дочь. — Да я им…

— И способности свои не стоит демонстрировать направо и налево, — прервал я её гневную тираду. — Решено, после битвы мы… или Катрин подыщем тебе жильё, а до этого останешься в гостинице.

— А я не поеду разве смотреть битву? — поинтересовалась Лиза.

— Ну ты что! Головой-то думай? — упрекнул я её. — Там же вся знать соберётся. Птахины, в том числе, Ольга Павловна… Все!

— Ольга Павловна же за нами заедет, так? — уточнила Катрин. — Надо Елизавету спрятать. Она не должна её видеть.

— Сомневаюсь, что Ольга Павловна будет обыскивать все номера. Снимем тебе, Лиза, отдельные апартаменты. Только ты нос свой даже не вздумай высовывать, пока за тобой не явится Катрин. Поняла?

— Поняла, — буркнула Лиза.

— Вот и отлично.

Поезд, наконец-таки, тронулся с места.

— Я тут посижу, — сказала Лиза. — А то там даже поболтать не с кем.

— Сиди, — разрешил я. — Только не отвлекай меня.

Устроился поудобнее на диване, я снова ушёл в себя, успокаивая разум, а Катрин занялась чтением газеты. Лиза посидела минут двадцать, поняла, что на неё никто не собирается обращать внимания, и ушла к себе в купе.

В Нижний Новгород приехали ночью. Сонный администратор привокзальной гостиницы не заподозрил в нас знатных особ. Он окинул нас скучающим взглядом и спросил, сколько номеров желаем снять.

— Я бронировал, — сказал я. — Один — двухспальный, один — одноместный. На сутки. Только такое дело… Можно по одному удостоверению как-нибудь?

— Давайте, — сказал администратор, которому было лень возиться с нами. Он взглянул на моё удостоверение простолюдина, сверил с листком бумаги, лежащим на столе, потом что-то записал, взял деньги и повёл нас на второй этаж.

Этой ночью я не мог заснуть. Катрин отрубилась быстро, а я всё ворочался. То лежал смотрел на неё, разглядывая шрам над левой бровью, оставшийся от каменного осколка, то поворачивался на другой бок и таращился в стену, оклеенную недорогими обоями. Устав валяться, я поднялся и подошёл к окну. Оно выходило на улицу. Снег желтел в свете фонарей, было тихо и спокойно. Машины ездили редко, только мчащийся грузовой состав стучал колёсами по бесконечным рельсам. Город спал. Мне тоже следовало, но я не мог — всё думал о завтрашнем дне.

Уснул-таки. Но лишь под утро. И во сне снова увидел того огромного бородатого воина, который несколько раз приснился мне, когда я только попал в этот мир. Но сейчас видение было расплывчатым, неясным, и я никак не мог понять, что оно означает: победу или скорую гибель?

Утром я надел свой парадный костюм: строгий синий китель с гербом на груди и узким стоячим воротником с красными узорами, чёрные брюки с лампасами и высокие сапоги. К мундиру полагалось шако (нечто среднее между кивером и кепи) с султаном и кокардой.

Катрин тоже оделась, нацепила два револьвера: под сюртук и на пояс. У меня при себе оружия не было, да мне и не полагалось: ни оружия, ни артефактов — таковы правила битвы между сильными. Можно пользоваться только природными способностями.

Как и было обговорено, машина подъехала к гостинице в десять утра. Ольга Павловна лично приехала встречать нас.

Катрин уселась на переднее сиденье. Я же устроился на заднем, рядом с боярыней.

— Готов? — спросила Ольга Павловна. — От этой битвы многое зависит.

— Перед смертью не надышишься, — попытался я пошутить, но получилось как-то невесело.

— Я буду молиться, чтобы Господь даровал тебе победу, — сказала Ольга Павловна. — Пусть Барятинский падёт в этой схватке. Он заслужил. Но не ты.

— Скоро узнаем, кому предначертано погибнуть, а кому праздновать триумф.

Машина бесшумно тронулась и покатила по заснеженным улицам.

— Интересное дело, — проговорила Ольга Павловна. — Сегодня со мной связался Прокопий Иванович. Сказал, что Елизавета пропала. Охрана видела, как ночью она приехала в поместье. Но утром её там уже не оказалось. Сейчас не самый подходящий момент, но ты не знаешь, куда она могла подеваться? Может быть, она говорила что-то?

Я пожал плечами:

— У нас с Лизой не самые хорошие отношения после того, как я убил её отца. Я — последний человек, с кем она поделилась бы своими планами.

— Да, конечно… Должно быть, сбежала. Зачем ей это? И что я теперь Птахиным скажу… Надо бы получше слуг расспросить.

Возле места битвы уже собрались люди. Много людей, все — аристократы. Я почти никого не знал. А они таращились на меня с любопытством, здоровались, желали удачи. Поговаривали, что сам государь приехал, дабы наблюдать битву. Но императорского экипажа я не так и не увидел — должно быть, он остановился с другой стороны поля.

Пальто и шако остались в салоне паромобиля Ольги Павловны. Я шёл при полном параде по заснеженному простору, а навстречу с другого края, где точно так же собралось множество людей и машин, двигалась маленькая чёрная фигурка. Вскоре я отчётливо разглядел человека, идущего ко мне. Одет он был в тёмно-зелёный китель с воротником-стоечкой, на груди его красовался большой позолоченный герб, а на ногах, как и у меня — высокие лакированные сапоги. Вот и встретился я со своим заклятым врагом. Не скажу, что я его сильно ненавидел. Нет. Я слишком поздно попал в шкуру Михаила, чтобы как следует распробовать вкус предательства собственной семьи. Барятинский был для меня практически никем, я его видел-то второй раз в жизни. И тем не менее, мне следовало убить его, чтоб он не убил меня.

Мы вышли на середину. Нас разделяли метров пятьдесят. Я сосредоточился, включая энергетическую защиту. Сейчас не надо было думать о том, что ждёт впереди и как пройдёт сражение — все мои мысленные усилия требовалось обратить внутрь себя, избавившись от отвлекающих дум, что я и сделал.

— Сегодня ты погибнешь, — громко сказал Ярослав Всеволодович. — Сегодня я уничтожу зло, явившееся в твоём облике.

Я не ответил: не хотел тратить силы на лишнюю болтовню.

Где-то за полем, справа от нас, раздался громогласный звук трубы, возвещающий начало сражения.

Глава 26

Ярослав Всеволодович выставил руку вперёд. Сильнейший поток воздуха обрушился на меня. Я направил энергию в ноги, чтобы хоть как-то удержаться на земле и не улететь к едрени фени. Ураган сдул тонкое покрывало снега и смёл верхний слой почвы вместе с травой. А потом вокруг закружились вихри, и я понял, что оказался внутри огромной воздушной воронки. Надо было срочно что-то предпринять. Я двинулся к своему врагу. Каждый шаг давался с трудом, я пригибался к земле. Казалось, меня сейчас не то, что унесёт — разорвёт на куски. И всё же я шёл, и расстояние между мной и Барятинским медленно сокращалось.

Внезапно ветер закончился, и на меня обрушились воздушные копья. Шагая вперёд, Барятинский безостановочно метал их в мою сторону и не по одному, а по три-четыре за раз. Я отбивал, уворачивался, но всё же некоторые попадали в меня, ослабляя защиту. Казалось, это никогда не закончится. На миг я запаниковал, понимая, что такой натиск сдержать не удастся, но тут же обуздал беспокойные мысли.

Решение пришло само собой. Я врубил ускорение. Копья продолжали лететь нескончаемой очередью, но теперь они двигались достаточно медленно, для того, чтобы причинить мне хоть какой-то вред. Я побежал вперёд, уклоняясь от снарядов, и вскоре оказался совсем близко к Барятинскому. Тот не ожидал, что я за две секунды преодолею разделяющее нас расстояние и окажусь перед самым его носом. А я на бегу переключил энергию на защитно-ударную технику и, сконцентрировав всю силу в кулаках, принялся наносить сокрушительные удары в голову своему врагу. Каждый такой удар мог обратить в песок бетонный блок, но Барятинский, защищённый воздушной оболочкой, лишь отступал. Он был ошеломлён столь внезапной атакой и несколько секунд не мог ничего сделать, и всё получал и получал по лицу.

Наконец он опомнился, и я ощутил, как меня что-то оттолкнуло. Я удержался на ногах, не упал. А Барятинский вдруг взлетел метра на три над землёй, и в меня снова посыпались копья. Теперь уже я был ошеломлён таким поворотом. Видимо, воздушные школы имели в своём арсенале технику левитации — к этому я не готовился. Впрочем, удивляться было некогда — следовало действовать, пока вся энергия не ушла на поглощение ударов.

Ускоряться было бесполезно: летать я не умел, так что всё равно не смог бы подобраться близко к своему врагу. А тот, похоже, понял моё слабое место — отсутствие у меня дальнобойных чар, и использовал его по полной.

Вот только он ошибся. Теперь я тоже владел магией, бьющей на расстоянии. Я выпустил энергетическую волну. Она разметала летящие в меня копья и ударила противника, отчего тот чуть было не упал на землю. Я бросился к Барятинскому, на бегу выпустил вторую волну — та столкнулась с вовремя выставленной воздушной стеной. А я подскочил, вложив все силы в прыжок, и сбил противника своим весом.

Мы вместе рухнули на землю. Я откатился в сторону. Поднялся. Барятинский — тоже. Я подскочил и ударил. Кулак мой встретился с воздушной стеной. В руке противника очутился широкий клинок, которым он попытался достать меня. Я нырнул от летящего мне в голову острия и левым хуком пробил в челюсть. Барятинский рубанул обратным движением, я отклонил корпус, и правым прямым зарядил в нос. Во второй руке моего врага появился ещё один клинок, который чуть вонзился мне в шею. Я рефлекторно выпустил ещё одну волну, и Барятинский отлетел на несколько шагов. На этом энергия иссякла.

Я пытался вызвать её вновь, хоть понимал, что на перезарядку уйдёт время. А Ярослав Всеволодович уже поднимался. Вот только в руках его не было воздушных клинков: он тоже лишился сил. Даже витязю седьмой ступени требовался перерыв после длительного использования мощных чар. Мы оба оказались беспомощны. И теперь победа будет за тем, кто быстрее вернёт свои силы.

Барятинский ринулся на меня и, схватив за туловище и за шею, попытался повалить. Я встал в широкую стойку, принялся бить своего противника по рёбрам, отходя назад и старательно избегая подсечек. Но вот, неудачный шаг, я обо что-то споткнулся — и оказался на земле. Барятинский навалился сверху. Похоже, он хорошо владел борцовскими техниками, а у меня с этим был большой пробел — никогда ничем подобным не занимался, только удары. К тому же враг мой обладал более массивным, нежели я, телосложением.

Мы некоторое время боролись на земле, я бил, куда придётся. Попал, наконец-таки, в челюсть, потом коленом — под дых, и собрав последние силы, оттолкнул противника.

Некоторое время мы лежали на земле, приходя в себя. Мы оба оказались окончательно обессилены. Я пытался сосредоточиться, чтобы повторно войти в энергетическое состояние, и мой противник, скорее всего, делал то же самое.

Мы начали подниматься одновременно. Я снова ощутил энергию. Барятинский метнул в меня копьё, я отклонил корпус, уходя от удара. В руке его возник клинок. Я увернулся, захватил руку с оружием и основанием ладони треснул противника в подбородок. На секунду Барятинский оказался дезориентирован и я, вложив остатки энергии, одновременно двумя кулаками ударил в корпус. Я услышал хруст ломающихся костей, мой враг отлетел на несколько шагов.

Я подошёл к нему. Он некоторое время хрипел, выплёвывая изо рта кровь, а потом затих. Я огляделся: вокруг простиралось белое поле, и только на месте нашей схватки в радиусе нескольких метров чернела земля. А со всех сторон ко мне шли люди.

***

Это был большой гостиничный номер класса люкс, состоящий из трёх комнат. Посреди спальни располагалась широкая кровать с резными ножками и атласным покрывалом под цвет штор. Рядом — столик. Катрин развалилась в кресле в углу и наблюдала, как я хожу из угла в угол по мягкому ковру.

Завтра следовало дать ответ Муромскому, а я всё ещё ломал голову над тем, каким этот ответ будет.

Едва сражение закончилось, ко мне тут же подошёл обер-секретарь Муромский с охраной из десяти человек, которые окружили меня, оградив от остальной публики. Потом меня отвели к императору. Тот со своей свитой тоже наблюдал за ходом битвы, но делегация государя расположилась в стороне от основных группировок боярской знати.

Император Алексей не произвёл на меня особого впечатления. Это оказался сухопарый мужчина, не слишком могучего телосложения. Его остроносое бледное лицо было настолько неподвижным, что напоминало маску, на которой застыло горделиво-возвышенное выражение. В остальном — ничего особенного. По повадкам — такой же боярин, как и другие, коих мне случалось встречать на своём пути: важный, надменный, осознающий собственное превосходство.

Он поздравил меня, сказал, что рад познакомиться со столь сильным воином, победившим витязя седьмой ступени, и выразил надежду, что я буду достойно служить государству и короне.

Потом Муромский посадил меня в свою машину и в сопровождении ещё нескольких паромобилей с охраной отвёз в центральную гостиницу. Он напомнил, чтобы я подумал над его предложением. Ответ я должен был дать на следующий день. Я же попросил, чтобы Катрин тоже привезли сюда, и обер-секретарь дал соответствующие указания. Всё это время я находился словно в каком-то сне. События слишком быстро сменяли друг друга, вокруг мелькало много лиц. Я едва мог осмыслить происходящее. Возможно, повлияло и то, что я толком не отошёл от сражения, и чувствовал себя разбитым. Собраться с мыслями удалось, лишь когда оказался в номере.

Охраны у гостиницы было хоть отбавляй: внизу дежурили человек двадцать, да ещё четверо — на этаже. И я никак не мог понять, охраняют ли меня, или держат под стражей. И я не знал, какие им даны указания в случае моего отказа.

А ещё надо было куда-то пристроить Лизу, вот только сегодняшний день оказался столь насыщенным, что времени подумать на эту тему не оставалось. А Лиза, между прочим, так и сидела в номере привокзальной гостиницы, ожидая нас.

Катрин вопросов не задавала, даже не говорила ничего, словно понимая, что разговоры меня сейчас только собьют с мысли.

— Муромский требует ответа уже завтра, — произнёс я, устав молчать и держать в себе весь ворох мыслей. — И я не представляю, какой у меня иной выход, кроме как согласиться. Никаких вариантов не приходит в голову. Нас не отпустят просто так. Что мы можем? Бежать? Скрываться? Но где? Да и жить в вечных бегах — так себе идея. Прости, я не вижу иного варианта. Мы… точнее, я должен пойти на сделку. Может, у тебя есть какие соображения на этот счёт?

— Я приму любое твоё решение, — ответила Катрин. — Я много думала над этим. Пойти на государственную службу — ещё не значит отказаться от своего предназначения. Может быть, ты не станешь главой рода сейчас, но пройдёт несколько лет, ты наживёшь состояние, получишь землю, найдёшь верных людей, и тогда сделаешь, что должен.

— Ты так спокойно об этом говоришь. Ещё вчера подобный исход казался тебе трагедией.

— Говорю же, я много думала. Я была неправа, слишком торопила тебя, а это не правильно. Мы не должны спешить. Если ты погибнешь, лучше от этого не станет. Так что поступай, как сам считаешь нужным.

— Спасибо, — сказал я. — Мне нужно было это услышать. Однажды я добьюсь своего, но пока нам придётся совершить тактическое отступление.

После этого разговора стало легче на душе. У меня было навязчивое чувство, будто я подведу Катрин, если откажусь от боярского титула. Разумеется, я в любом случае сделал бы то, что считал нужным, но поддержка человека, который мне небезразличен, успокоила меня.

Катрин расправляла кровать, когда в дверь постучали. Я подошёл и отпер замок. В коридоре стоял пожилой господин с эспаньолкой и длинными седыми волосами, собранными в хвостик. Я сразу узнал его, хоть и видел один раз в жизни. Это был Святослав — тот странный попутчик, который встретился на ночной станции близ Тобольска и который так внезапно исчез на следующий день.

— Добрый день, Михаил. Давно не виделись, — произнёс Святослав с хитрой усмешкой на устах. — Вижу, ты удивлён моему внезапному появлению. Собирайся. Нам необходимо покинуть гостиницу в ближайшие… — он посмотрел на наручные часы, — пятнадцать минут, не позже.

— Объясни, в чём дело, — пропустив мужчину в номер, я выглянул, пытаясь найти взглядом охрану — её не было. Я закрыл дверь.

— Тебя хотят убить, — невозмутимо произнёс Святослав. — Через пятнадцать минут убийцы явятся сюда, и тогда я уже вряд ли чем-то смогу помочь.

— Тут полно охраны, — возразил я. — К тому же, если ты не в курсе, сегодня я победил в бою витязя седьмой ступени. Думаешь, мне страшны убийцы?

— Охрана не сдержит тех, кто идёт. А твоя последняя встреча с одним из убийц едва не закончилась твоей же смертью. Так что советую поторопиться.

В переднюю вышла Катрин, в руке она сжимала револьвер.

— Добрый вечер, — поздоровался Святослав. — А ты — Катрин, как я понимаю? Доблестная дружинница, вставшая на службу новому роду?

— Кто ты? — Катрин наставила оружие на гостя.

— Говори, зачем ты здесь и что от меня хочешь, — приказал я, — иначе получишь пулю в лоб. Катрин стреляет очень метко.

— Я рад за неё, но мне добавить нечего, — пожал плечами Святослав. — Либо мы сейчас же покидаем гостиницу, либо тебе предстоит встретиться с противником куда более опасным, нежели тот, с кем ты сегодня воевал. Остальное расскажу в машине. У тебя ведь много ко мне вопросов?

Я колебался, не зная, что предпринять. Но тут на улице раздались выстрелы.

— Кажется, они пришли быстрее, чем я предполагал, — сказал Святослав. — Поторопись, Михаил.

— Чёрт, — выругался я. — Ладно, уходим. Катя, забирай оружие, документы и деньги.

— Ты уверен? — Катрин с сомнением поглядела на меня, не спуская со Святослава ствол револьвера.

— Да, чёрт возьми. Давай, быстрее!

Через две минуты мы уже покидали номер. Мы были при оружии. Со мной — массивный револьвер в поясной кобуре, у Катрин — два револьвера и карабин, а на запястье — артефакты. А на улице стреляли так, словно Нижний Новгород внезапно стал горячей точкой.

Мы спустились по чёрной лестнице. Святослав приоткрыл дверь и выглянул.

— Здание окружили, — объявил он. — Предположительно, десять человек. Сколько сильных — не знаю. Придётся прорываться с боем.

— С боем, так с боем, — сказал я. — Погнали.

Мы вышли на улицу, точнее небольшой переулок, на котором стояли три легковые машины. Катрин облачилась в свои магические латы, я вызвал энергетическую защиту и достал оружие. Святослав вынул из-за пазухи карманный револьверчик.

Навстречу шли вооружённые люди, но их было явно побольше десяти. Я не успел сосчитать. Завидев нас, они вскинули свои карабины и револьверы, рассредотачиваясь по местности, а мы начали стрелять прямо на ходу

Враги падали один за другим. Барабан у револьвера Святослава начал светиться какими-то знаками и выпущенная пуля разнесла голову впередиидущему противнику и того, который находились за ним. Катрин, быстро передёргивая рычаг своего карабина, клала врагов точными выстрелами, а я… ну я был не столь меток, но, как минимум одного я точно подстрелил.

Остался последний. Пули его не брали. У нас закончились патроны, а он стоял во весь рост, как ни в чём не бывало. И тут я увидел, как чёрные призрачные щупальца потянулись одновременно к нам троим.

Я впустил волну, противник отлетел на середину переулка, щупальца пропали. Я стал спешно перезаряжать револьвер. Боец поднялся, но вдруг схватился за шею, задыхаясь под пристальным взором Святослава. Пяти секунд оказалось достаточно, чтобы противник затих.

— Туда, — скомандовал Святослав, указывая на ближайшую подворотню. Мы с Катрин побежали за ним. В квартале от гостиницы оказался припаркован небольшой седан, и вскоре мы уже мчали по ночным улицам. Святослав был за рулём, я сидел рядом.

— Куда едем? — спросил я. — Объяснишь, наконец, что происходит?

— Тебе необходимо скрыться на время, — произнёс Святослав. — Уехать подальше. Желательно, в другую страну. Тебе угрожает опасность, как от госструктур, так и от бояр, и некоторых тайных обществ.

— Погоди, не гони лошадей. Кто сказал, что я собираюсь куда-то ехать? Я не знаю ни тебя, ни организацию, на которую ты работаешь. А сотрудничать непонятно с кем у меня нет ни малейшего желания.

— В данном случае, это не имеет никакого значения. Я тебе могу многое рассказать, но сейчас это вряд ли поможет. Важно то, что тебя собираются убить, и твой новый попечитель, Муромский, тут бессилен, как бы он ни уверял в обратном. И даже если случится чудо, и тебя не убьёт «светлейшая дружина» или какой-нибудь из боярских родов, четвёртое отделение тебя посадит на такой здоровый крючок, с которого ты уже никогда в жизни не слезешь.

— Вот только тебе какое до этого дело?

— Всё просто. Нам нужно, чтобы ты стал основателем нового рода, владеющего энергетической техникой. Но на данный момент, об этом речи идти не может. Сейчас ты должен уехать.

— Кому — «нам»? И зачем «вам» это всё?

— Возможно, ты уже наслышан о «союзе сильных»? Вот и отлично. Считай, я — один из тех, кто стоит во главе этого общества. Цели наши простые. Для начала — лишить стихийников монополии на чары, потом лишить монополии боярские роды. Есть много способных людей, которые вынуждены скрывать свой дар только из-за того, что им не повезло родиться в правильной семье или из-за того, что их сила находится под запретом, установленных в незапамятные времена адептами стихийных школ.

— Что ж, цели хорошие. Но у меня и без того проблем хватает. Мне оно надо: в вашу борьбу ввязываться?

— Да, тебе оно, и ты сам прекрасно это знаешь. Ведь если ситуация не изменится, то и тебе ничего хорошего не светит, по крайней мере, здесь. В твоём лице мы имеем прецедент, коих не случалось уже почти тысячелетие. Если войдёшь в высший свет и создашь собственный клан — это станет точкой отсчёта для нового мира равных возможностей. А большего пока от тебя и не требуется.

— Допустим. Но почему я о вас ничего не слышал всё это время? Где вы, чёрт возьми, прятались, почему сразу не появились и всё не рассказали, если я для вас — такой важный человек?

— Мы не знали, тот ли ты, кто нам нужен, не знали, хватит ли тебе сил выжить в этом мире. Когда ты победил Барятинского, стало понятно, что на тебя можно делать ставку.

— Эк вы хитрожопые какие, — усмехнулся я.

— Но мы же не могли идти на риск без всякий гарантий? В таких вопросах осторожность — прежде всего. Кстати, если тебе будет от этого спокойнее, твоя девушка, Таня, тоже с нами. Пришлось её увезти из госпиталя.

— Останови машину, — приказал я.

Святослав затормозил. Мы находились среди частного сектора в одном из небогатых районов.

— Вот как, значит, — сказал я. — Вы её похитили, и теперь шантажируете меня?

— Девушке грозила опасность, — пожал плечами Святослав. — Кто-то узнал, что она обладает способностями врачевателя и настучал в тайную полицию. Два дня назад полиция явилась в госпиталь, чтобы забрать Таню, но её там уже не оказалось.

— Где она?

— В безопасности. Скажу даже больше: она рада, что встретила нас. Теперь Таня спокойно сможет развивать свои способности, не боясь тюремных застенков и казни. А между прочим, потенциал у неё велик. Уже сейчас она сильнее многих лекарей империи.

— Где она? — повторил я вопрос. — Я никуда с тобой не поеду, пока не удостоверюсь, что Таня в безопасности.

— И как же ты удостоверишься, если никуда со мной не поедешь? — Святослав словно издевался надо мной.

— Тогда отвези меня к ней. Иначе пожалеешь. Ты знаешь, какими я обладаю силами, так что не шути со мной.

— Не будь столь поспешен. Ты обязательно её увидишь, когда придёт время. Но сейчас у нас другая задача. Ты хоть понимаешь, что чем дольше мы остаёмся в Нижнем Новгороде, тем больше шансов, что нас схватят?

— Ладно. Каков план?

— Думаю, тебе понравится.

Эпилог

Я смотрел из окна на плещущиеся внизу воды, что блестели и переливались в лучах солнца. Три дня уже длилось воздушное путешествие, и если погода не подкинет сюрпризов, завтра наш дирижабль прибудет в пункт назначения — небольшой городок в бывшей английской колонии на восточном побережье южноамериканского континента.

— Странно я себя чувствую. Уже сколько летим, а я до сих пор не могу привыкнуть, — проговорила Таня, что сидела напротив. — Под нами же настоящий океан! Страшновато как-то.

— И что, что океан? — скептически посмотрела на Таню Лиза. — Подумаешь! Поскорее бы уже прилетели. Надоело в небе болтаться. Надеюсь, встречный ветер не поднимется.

— Прогноз на эти дни хороший, — сказала Катрин. — Прилетим даже раньше положенного.

— Будем надеяться, — Лиза помахала перед своим носиком веером, словно ей было жарко.

Мы вчетвером расположились на палубе, предназначенной для отдыха. Сидели в мягких креслах за столиком у окна. На столе стояли бутылки с лимонадом. Таня летела впервые в жизни, и впечатления буквально переполняли её. Лизе уже приходилось путешествовать на дирижаблях, поэтому к очередному полёту она отнеслась безразлично, разве что немного ворчала из-за неудобств долгого пути. Ну а Катрин, как всегда, предпочитала держать эмоции при себе.

Когда я узнал о том, куда нам предстоит отправиться, настоял, чтобы Лиза тоже летела с нами. Я не мог бросить её в привокзальной гостинице на произвол судьбы. Чувствовал теперь какую-то ответственность за неё. Раз уж увёз из дома, надо было убедиться в том, что она устроится в этом мире. Я сомневался, что она согласится лететь в такую даль, но Лиза, наоборот, только обрадовалась. Оказалось, ей нравилось путешествовать, и она давно хотела посмотреть на заокеанский континент.

Уже на следующий день мы со Святославом добрались до Мурома, откуда на чьём-то частном паролёте достигли границы с Османской империей, которую без проблем пересекли с помощью местного провожатого. Святослав оставил нас в захудалой гостинице в каком-то приграничном городке, а через пять дней привёз новые документы, и мы тут же отправились в другой город, более крупный, откуда летали дирижабли до Южной Америки.

Всё это время я был в полнейшем неведении, где находится Таня. И когда я увидел её на посадочном поле, для меня это стало огромным сюрпризом. Как оказалось, Таня тоже не ожидала нашей встречи. Ей обещали, что она увидится со мной, но где и когда это случится, никто не сообщал.

Конечно же, я был рад, что мы вновь воссоединились, вот только что теперь делать с Катрин, было непонятно. Всю дорогу Таня косо посматривала на неё, словно подозревая в чём-то, а мне предстояло поломать голову, как уладить вопрос с двумя своими возлюбленными, чтобы никто при этом не остался в обиде.

Святослав с нами не полетел, но обещал, что в пункте назначения нас встретит человек. Ближайшие годы, пока волнения вокруг меня не улягутся, и ситуация не станет более благоприятной для моего возвращения, нам предстояло провести в этой далёкой жаркой стране на берегу океана — там, куда не дотянутся руки императора, тайной полиции и боярских родов. Потом, по плану, я должен был вернуться, чтобы доделать начатое.

Если, конечно, захочу… Я не знал, сильное ли давление буду испытывать от «союза», но сейчас, когда я вышел из сферы влияния боярских родов, я почувствовал себя по-настоящему свободным человеком, и вновь погружаться в пучину этой мышиной возни между кланами, обременяя себя и своих близких всё новыми и новыми проблемами, никакого желания не было.

Но об этом пока рано было думать. Сейчас мне, уже в который раз за последние месяцы, предстояло начать жизнь с чистого листа.

Content

Amazerak
Век магии и пара. Книга 3. Витязь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог