Ялом Ирвин Дэвид

Все мы творения на день и другие истории

Ирвин Ялом

Все мы творения на день и другие истории

Мэрилин,

моей жене в течение 60 лет,

и все еще недостаточно долго

Copyright © Irvin D. Yalom, 2014

© Ерофеев О., 2014

© Московский институт психоанализа, 2014

Благодарности

Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят.

Всё недолговечно — и сама память, и объект памяти.

Придет время, когда ты всё забудешь; и придет время,

когда всё забудет тебя.

Всегда помни, что скоро ты станешь никем и нигде.

Марк Аврелий. Размышления

Мой сын Бен Ялом, главный редактор этой книги, с милым изяществом преодолел все опасности редактирования написанного его отцом и был чрезвычайно полезен на всех этапах этой работы. Моя жена Мэрилин, мой постоянный жесткий критик, оказывала помощь от начала до конца. Мой литературный агент Сэнди Дижкстра, была, как всегда, сокровищем. Моя сердечная благодарность также многим друзьям и коллегам, прочитавшим одну или несколько из этих историй и предложившим полезные замечания: Светлане Штукаревой, Дэвиду Шпигелю, Роберту Бергеру, Хербу Коцу, Руфэллен Джоссельсон, Хансу Штайнеру, Рэнди Вайнгартен и всем членам авторской группы Pegasus.

Лечение по кривой

Доктор Ялом, я хотел бы попасть к Вам на консультацию. Я прочел Ваш роман «Когда Ницше плакал», и мне интересно, не возникнет ли у Вас желание увидеться с писателем, у которого творческий ступор.

Пол Эндрюс

Без сомнения, Пол Эндрюс стремился привлечь мой интерес своим письмом. И ему это удалось: я бы никогда не отказал собрату-писателю. Что же касается самого творческого ступора, то мне повезло, что я был не знаком с этим явлением, и уже страстно желал помочь Полу справиться с этим. Десять дней спустя Пол приехал на прием. Его наружность меня поразила. По какой-то причине я ожидал увидеть резвого, но немного измученного писателя средних лет, однако на пороге моего офиса показался иссохший пожилой человек, сгорбленный настолько, что, казалось, он пристально разглядывает пол. Он так медленно двигался через дверной проем, что я диву давался, как он вообще добрался до моего кабинета наверху Рашен-Хилл[1]. Приготовившись слушать скрип его суставов, я взял у него потертый портфель и, поддерживая за руку, провел до кресла.

— Благодарю, благодарю, молодой человек. И сколько же вам лет?

— Восемьдесят, — ответил я.

— Ох, где мои восемьдесят!

— А вам? Сколько лет у вас за плечами?

— Восемьдесят четыре. Да, все верно, восемьдесят четыре. Я знаю, это вас поражает. Многие считают, что мне немного за тридцать.

Я внимательно посмотрел на него, и на мгновение наши пристальные взгляды пересеклись. Я был очарован его озорными глазами и едва заметной улыбкой, играющей на губах. Мы какое-то время сидели молча, глядя друг на друга, и я представлял, как нас греет тепло былых товарищеских отношений, как если бы мы были путешественниками на корабле, которые одной холодной туманной ночью разговорились на палубе и обнаружили, что росли по соседству. Мы изначально знали друг друга: наши родители настрадались от Великой депрессии, мы были свидетелями тех знаменитых дуэлей между Ди Маджио и Тедом Уильямсом, помнили талоны на масло и бензин, День Победы[2], роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева» и фильм «Стаде Лониган», снятый по трилогии новелл Джеймса Томаса Фаррелла. Не было необходимости обсуждать что-либо из этого: мы оба через всё это прошли, и наши узы были прочны. Однако настало время приступать к работе.

— Итак, Пол, если мы можем называть друг друга по имени?

Он кивнул.

— Да, разумеется.

— Я знаю о вас лишь то, что было написано в вашем коротком письме. Вы написали, что вы писатель, что вы прочли мой роман про Ницше и что у вас творческий ступор.

— Да, и я прошу у вас одну консультацию. И всё. У меня ограниченный доход, и большего я себе позволить не могу.

— Я сделаю все, что в моих силах. Давайте немедленно приступим и будем стараться, насколько это возможно. Расскажите, что мне следует знать о творческом ступоре.

— Если вы не против, я поведаю вам одну очень личную историю.

— Хорошо.

— Мне придется вернуться во времена моей учебы в аспирантуре. Я писал тогда докторскую диссертацию по философии в Принстоне на тему несовместимости между идеями Ницше о детерминизме и его поддержке идеи о самопреобразовании человека. Но я не мог ее закончить. Я продолжал отвлекаться на такие вещи, как, к примеру, выдающаяся переписка Ницше, особенно его письма друзьям и писателям, таким как Стриндберг. Постепенно я потерял интерес в целом к его философии и стал ценить его больше как художника. Я стал высоко почитать Ницше как поэта с самым убедительным голосом в истории, голосом величественным, который затмевал его идеи. И вскоре мне ничего не оставалось делать, как сменить факультет и продолжить писать свою работу уже по направлению «литература», а не «философия». Годы шли, само исследование успешно продвигалось, но я не мог писать. В конечном счете я пришел к идее о том, что пролить свет на художника можно лишь посредством искусства, и тогда я и вовсе оставил идею писать диссертацию и вместо этого решил написать роман о Ницше. Но мой творческий ступор нельзя было ни обмануть, ни запугать сменой проектов. Он по-прежнему оставался таким же мощным и неподвижным, как гранитная скала. Прогресс был невозможен. И этот ступор продолжается по сей день.

Я был ошеломлен. Полу было сейчас восемьдесят четыре. Он должен был начать работать над своей диссертацией в двадцать с небольшим, шестьдесят лет назад. Я слышал раньше о вечных студентах, но шестьдесят лет? Его жизнь остановилась на шестьдесят лет? Нет, я надеюсь, нет. Не может этого быть.

— Пол, расскажите мне о своей жизни после этих студенческих лет.

— Да особо нечего рассказывать. Естественно, в конечном счете университет решил, что я засиделся, мой звонок прозвенел, и мой студенческий статус был аннулирован. Но поскольку книги были у меня в крови, то я никогда не отлучался далеко от них. Я устроился библиотекарем в государственный университет, где и проработал до выхода на пенсию, безуспешно пытаясь все эти годы писать. Вот и все. Это моя жизнь. Точка.

— Расскажите мне поподробнее. Ваша семья? Люди в вашей жизни?

Пол казался раздраженным и следующие слова выпалил очень быстро: «Единственный ребенок в семье.

Дважды был женат. Дважды разведен. К счастью, это были короткие браки. Детей нет, слава Богу».

«Это становилось странным», — подумал я. Такой любезный вначале, сейчас, казалось, Пол стремился давать мне настолько мало информации, насколько это было возможно. Что происходит?

Я упорно продолжал:

— Вы планировали написать роман о Ницше, и в вашем письме вы упомянули, что прочли мой роман «Когда Ницше плакал». Вы можете добавить что-то к этому?

— Я не понимаю ваш вопрос.

— Какие чувства вызвал у вас мой роман?

— Поначалу немного затянутый, но потом набравший обороты. Несмотря на напыщенный язык и стилизованный, неправдоподобный диалог, в целом это было увлекательное чтение.

— Нет, нет, я имел в виду вашу реакцию на этот роман, исходя из того, что вы сами стремились написать роман о Ницше. Это должно было вызвать у вас какие-то эмоции.

Пол неодобрительно покачал головой, как если бы он не хотел, чтобы ему докучали таким вопросом. Не зная, что еще сделать, я продолжил:

— Скажите, как вы попали ко мне? Был ли мой роман причиной того, что вы выбрали меня для консультации?

— Ну, какая бы ни была причина, мы сейчас здесь.

«С каждой минутой наша беседа приобретает все более странный оборот», — подумал я. Но если я собирался провести с ним успешную консультацию, то мне непременно нужно было знать о нем больше. Я прибегнул к проверенному средству — к вопросу, который никогда не подводит и предоставляет уйму информации: «Мне нужно знать о вас больше, Пол. Я верю, что если вы детально расскажете мне о вашем обычном двадцатичетырехчасовом дне, то это поспособствует нашей сегодняшней работе. Выберите какой-нибудь день в начале этой недели, и давайте начнем прямо с момента вашего утреннего пробуждения». Я практически всегда задаю этот вопрос на консультации, поскольку он предоставляет бесценную информацию о значительном количестве областей жизни пациента — о том, как он спит, что ему снится, какой у него режим питания и режим работы, но самое главное, я узнаю, что за люди наполняют его жизнь.

Не разделив моего исследовательского энтузиазма, Пол лишь покачал головой, как бы отмахиваясь от моего вопроса.

— У нас есть более важная тема для обсуждения. В течение многих лет я вел продолжительную переписку с моим научным руководителем профессором Клодом Мюллером. Вы знаете его работы?

— Да, я знаком с написанной им биографией Ницше. Она весьма интересная.

— Хорошо. Очень хорошо. Я невероятно рад, что вы так думаете, — сказал Пол, залезая в портфель и извлекая оттуда массивную архивную папку на кольцах.

— Итак, я принес эту переписку с собой и хотел бы, чтобы вы ее прочли.

— Когда? Вы имеете в виду сейчас?

— Да, нет ничего более значимого, что мы могли бы сделать на этой консультации.

Я посмотрел на свои часы.

— Но у нас ведь всего одна консультация, а ее прочтение займет около часа или двух, и есть так много важного, что мы…

— Доктор Ялом, поверьте мне, я знаю, о чем прошу. Начинайте. Пожалуйста.

Я был в замешательстве. Что же делать? Он был абсолютно непреклонен. Я напомнил ему о том, что наше время ограничено и он был хорошо осведомлен о том, что в его распоряжении только одна эта встреча. С другой стороны, возможно, Пол знал, что он делает. Возможно, он верил, что эта переписка предоставит мне исчерпывающую информацию. Да, да, чем больше я думал об этом, тем больше я убеждался в том, что это могло быть правдой.

— Пол, я так понимаю, что вы хотите сказать, что в этой переписке содержится вся необходимая информация о вас?

— Если это предположение необходимо для того, чтобы вы прочли ее, то мой ответ — да.

Что-то совершенно невероятное. Глубоко личный диалог — это моя профессия, мой конек. Это то пространство, где я всегда чувствую себя комфортно, а в нашем диалоге все еще ощущалось какое-то недоверие, всё казалось беспорядочным. Возможно, мне стоит перестать слишком стараться и просто довериться потоку. Я был немного сбит с толку, но молча согласился и протянул руку, чтобы взять рукопись, которую он держал.

Передавая массивную архивную папку на трех кольцах, Пол сказал мне, что переписка длилась более сорока пяти лет и завершилась со смертью профессора Мюллера в 2002 году. Я стал перелистывать страницы, чтобы составить первое впечатление. Много старания было вложено в эту папку. Казалось, что Пол сохранил, пронумеровал и проставил даты на всех посланиях, которыми они обменивались, причем как на повседневных записках, так и на длинных непоследовательных письмах. Все письма профессора Мюллера аккуратно заканчивались небольшой подписью изящной формы, в то время как письма Пола — как ранние машинописные копии, так и поздние ксерокопии — незатейливо заканчивались литерой Я. Пол наклонился ко мне: «Пожалуйста, начинайте».

Я прочел первые несколько писем и увидел, что это была самая учтивая и захватывающая переписка. И хотя было очевидно, что профессор Мюллер испытывает глубокое уважение к Полу, он упрекал его за то, что тот был страстно увлечен игрой слов. В самом первом письме он сказал: «Я вижу, что Вы влюблены в слова, мистер Эндрюс. Вам доставляет удовольствие вальсировать с ними. Но слова — это всего лишь ноты. Это идеи, которые создают мелодию. Это идеи, которые структурируют нашу жизнь». «Я признаю себя виновным, — находчиво отвечает Пол в следующем письме. — Я не проглатываю слова, я люблю танцевать с ними. Я очень надеюсь, что буду вечно виновен в этом преступлении». Несколько писем спустя, невзирая на статус и полвека, которые их разделяли, они оставили формальные титулы мистера и профессора и стали называть друг друга по именам — Пол и Клод.

В другом письме мой взгляд остановился на высказывании, написанном Полом: «Я постоянно привожу в недоумение своих собеседников». Значит, я такой не один. Пол продолжал: «Поэтому, я всегда выбираю одиночество. Я знаю, что заблуждаюсь, предполагая, что другие разделяют мою страсть к великим словам. Я знаю, я навязываю им свою страсть. Вы можете только представлять себе, как все существа спасаются бегством и бросаются врассыпную, когда я приближаюсь к ним». «Это важно», подумал я. Во фразе «выбираю одиночество» есть какой-то косметический налет и поэтический отпечаток, но я представляю, что он очень одинокий пожилой человек.

И затем, спустя несколько писем, меня настигло «ага-переживание», когда я обнаружил отрывок, который, возможно, был ключом к пониманию всей нашей сюрреалистичной консультации. Пол писал: «Итак, вы видите, Клод, единственное, что мне остается, так это искать самый живой и благородный ум, который я только могу найти. Это должен быть ум, способный оценить мою чуткость, мою любовь к поэзии, ум достаточно острый и смелый, чтобы пригласить меня к диалогу. Заставляют ли эти слова учащаться ваш пульс, Клод? Мне нужен проворный партнер для этого танца. Не окажете ли вы мне честь? "

Как гром среди ясного неба. Теперь я понял, почему Пол настаивал на том, чтобы я прочел переписку. Это было очевидно. Как я мог это упустить? Профессор Мюллер умер двенадцать лет назад, и Пол сейчас в поисках очередного партнера по танцам! И тут-то в дело вступил мой роман о Ницше! Нет ничего удивительного в том, что я был так смущен. Я думал, что это я интервьюирую его, тогда как на самом деле, это он интервьюировал меня. Это, должно быть, именно то, что сейчас происходит.

Я на минуту взглянул на потолок, размышляя, как выразить этот инсайт, когда Пол прервал мою задумчивость, указывая на часы и напоминая: «Пожалуйста, доктор Ялом, наше время идет. Прошу вас, продолжайте читать». Я последовал его пожеланию. Письма были захватывающими, и я с радостью снова погрузился в них.

В первой дюжине писем прослеживались исключительно взаимоотношения студента и преподавателя. Клод часто предлагал задания, к примеру: «Пол, я хотел бы, чтобы ты написал сочинение, в котором мизо-гиния[3] Ницше сравнивалась бы с мизогинией Стринд-берга». Я предполагал, что Пол выполнял подобные задания, но больше я не видел упоминаний о них в переписке. Они, должно быть, обсуждали эти задания при личных встречах. Но постепенно, где-то через полгода, роли студента и преподавателя начали исчезать. Задания упоминались не так часто, и порой было трудно различить, кто из них учитель, а кто ученик. Клод отправлял Полу свои собственные поэмы для того, чтобы тот их прокомментировал, и ответы Пола были далеко не всегда почтительны, поскольку он советовал Клоду отключить свой интеллект и обратить внимание на его внутренний прилив чувств. В то время как Клод, наоборот, критиковал поэмы Пола за то, что в них есть страсть, но нет вразумительного содержания.

Их отношения с каждым последующим обменом письмами становились ближе и крепче. Я размышлял, действительно ли я держу в своих руках память о великой любви, возможно, единственной любви в жизни Пола. Может быть, Пол страдал от хронической неразрешенной печали. Да, да — конечно, так оно и есть! Это именно то, что он пытался сказать мне, прося прочесть эти письма к покойному.

Поскольку время шло, я рассматривал одну гипотезу за другой, но в результате ни одна из них не давала того полного объяснения, которое я искал. Чем больше я прочитывал, тем больше вопросов у меня возникало. Почему Пол пришел ко мне? Он обозначил в качестве своей основной проблемы «творческий ступор», тогда почему он не проявил совсем никакого интереса для того, чтобы исследовать его? Почему он отказался посвятить меня в детали своей жизни? И к чему эта необычайная настойчивость в отношении того, чтобы я тратил все наше совместное время на чтение писем давно минувших дней? Нам нужно прояснить это. Я твердо решил обсудить все эти спорные вопросы с Полом, пока мы не расстались.

Затем я наткнулся на письма, которые заставили меня притормозить. «Пол, твое непомерное прославление чистого жизненного опыта поворачивает в опасном направлении. Я должен вновь напомнить тебе увещевание Сократа о том, что непроанализированная жизнь не стоит того, чтобы ее проживать».

Так держать, Клод! Я укоренился в своих догадках. В точности мое мнение. Полностью разделяю вашу идею побудить Пола исследовать его жизнь. Но Пол категорично возразил в следующем письме: «Выбирая между самой жизнью и ее исследованием, я, несомненно, выберу жизнь. Я избегаю недуга разъяснения и побуждаю Вас к тому же. Гонка за расшифровками — это эпидемия современной мысли, и ее главными носителями являются нынешние врачи: каждый психиатр, которого я когда-либо видел, страдал от этого недуга, который к тому же вызывает привыкание и является заразным. Расшифровки — это иллюзия, мираж, конструкт, убаюкивающая колыбельная. У них нет существования. Давайте называть вещи своими именами это защита трусливого человека от экстремального, вывернутого страха ненадежности, безразличия и непостоянства существования как такового». Я прочитывал этот отрывок во второй и в третий раз и чувствовал себя потерявшим равновесие. Я не решался утверждать какую-либо идею из тех, что бродили в моей голове. Я знал, что шанс того, что Пол примет мое приглашение на танец, равен нулю.

Время от времени я поднимал голову и видел, как глаза Пола, устремленные на меня, ловили каждую мою реакцию и подавали мне знаки, чтобы я продолжал читать. Но, в конце концов, когда я увидел, что у нас осталось всего лишь десять минут, я закрыл папку и решительно взял на себя инициативу.

— Пол, у нас осталось мало времени, и я хотел бы обсудить с вами несколько вопросов. Я чувствую себя неловко, потому что наша сессия подходит к концу, а я, по правде говоря, так и не исследовал ту самую причину, из-за которой вы связались со мной, — вашу главную жалобу, ваш творческий ступор.

— Я никогда этого не говорил.

— Но в вашем письме вы сказали мне… вот здесь, я распечатал его… — Я открыл свою папку, но прежде чем мне удалось найти его, Пол ответил:

— Я знаю свои слова: «Я хотел бы попасть к вам на консультацию. Я прочел Ваш роман «Когда Ницше плакал», и мне интересно, не возникнет ли у Вас желание увидеться с писателем, у которого творческий ступор».

Я посмотрел на него, ожидая увидеть на его лице ухмылку, но он был абсолютно серьезен. Он сказал, что у него творческий ступор, но не обозначил это в качестве своей проблемы, с которой ему нужно было помочь.

Это была словесная ловушка, и я едва сдерживал раздражение оттого, что со мной сыграли такую шутку. «Я привык помогать людям с их проблемами. Это то, чем занимаются психотерапевты. Поэтому легко можно себе представить, почему я сделал такое предположение».

— Я вас прекрасно понимаю.

— В таком случае давайте начнем сначала. Скажите мне, чем я могу вам помочь?

— Каково ваше мнение о переписке?

— Вы можете выразиться поконкретнее? Это поможет мне сформулировать мои комментарии.

— Любое и каждое наблюдение будет для меня полезным.

— Хорошо. — Я открыл свою записную книжку и пробежался взглядом по страницам. — Как вы знаете, у меня было время, чтобы прочесть лишь малую часть переписки, но я был от начала до конца очарован ею, Пол, и счел ее высокоинтеллектуальной и пронизанной эрудицией. Я был поражен сменой ролей. Поначалу вы были студентом, а он учителем. Но вы явно были очень особенным студентом, и в течение нескольких месяцев этот молодой студент и этот известный профессор начали переписываться на равных. Не было сомнений в том, что он выражал величайшее уважение к вашим комментариям и суждениям. Он восхищался вашей прозой, ценил критику, высказываемую вами в адрес его работ, и я могу только представить себе, что время и энергия, которые он посвящал вам, должно быть, во много раз превышали те, что он давал обычным студентам. И конечно же, учитывая, что ваша переписка продолжалась и после того, как вы утратили статус студента, нет сомнений в том, что вы были чрезвычайно значимы друг для друга.

Я посмотрел на Пола. Он сидел неподвижно. Его глаза были наполнены слезами, и они жадно поглощали всё, что я говорил, явно желая большего. Наконец, наконец у нас произошла эта встреча. Наконец я ему что-то дал. Я мог быть свидетелем события, чрезвычайно значимого для Пола. Я, и только я, мог подтвердить, что этот великий человек считал Пола значимым. Но этот великий человек давно уже умер, а Пол стал слишком слабым, чтобы выдержать это в одиночку. Ему нужен был эксперт, кто-то достойный, и я был выбран на эту роль. Да, я не сомневался в этом. Это объяснение было похоже на правду. Теперь будет весьма ценным сказать Полу некоторые из этих открытий. Оглядываясь назад на те многочисленные инсайты, которые были мною сделаны, и на те несколько минут, которые у нас оставались, я не знал, с чего же начать, и в конечном счете решил начать с самого очевидного:

— Пол, что поразило меня больше всего в вашей переписке — это сила и нежность уз между вами и профессором Мюллером. Это создало впечатление глубочайшей любви. Его смерть, должно быть, была страшным ударом для вас. Я подумал, а что, если затянувшееся переживание болезненной утраты — это и есть та самая причина, по которой вы желали попасть на консультацию. Что вы думаете?

Пол не отвечал. Вместо этого он протянул руку за манускриптом, и я вернул ему его. Он открыл свой портфель, убрал туда папку с перепиской и застегнул его.

— Я прав, Пол?

— Я хотел попасть на консультацию, потому что я хотел на нее попасть. И сейчас она состоялась, и я получил именно то, что хотел. Вы мне помогли, чрезвычайно помогли. Я ничего иного и не ждал. Благодарю вас.

— Прежде чем вы уйдете, Пол, еще один момент, пожалуйста. Мне всегда важно понять, что именно помогло. Вы можете немного пояснить, что именно вы получили от меня? Я убежден, что некоторое прояснение этих вопросов окажется вам полезным в будущем и, может быть, будет полезно мне и моим будущим клиентам.

— Ирв, мне жаль, что я оставляю вас с таким большим количеством загадок, но я боюсь, что наше время вышло. Он качнулся, пытаясь встать. Я приподнялся и ухватил его за локоть, чтобы удержать. Затем он выпрямился, протянул мне руку, чтобы пожать, и энергичной походкой зашагал из моего кабинета.

Быть настоящим

Чарльз, представительного вида бизнесмен, имел безупречное образование, полученное в Андовере, в университете и бизнес-школе Гарварда, а также правильную семью: его дед и отец были успешными банкирами, а мать — членом попечительского совета в одном из знаменитых женских колледжей. Его внешний мир выглядел социально успешным: квартира в Сан-Франциско с панорамным видом от Золотых Ворот до моста Окленд-Бей, очаровательная, известная в обществе жена; заработная плата около полумиллиона; «Ягуар ХКЕ кабриолет». И все это в его зрелые тридцать семь лет. При этом его внутренний мир не был таким правильным. Задыхающийся от сомнений, обвинений и чувства вины, Чарльз всегда покрывался испариной, когда видел полицейскую машину на дороге. Он шутил: «Витающая в воздухе вина, ищущая повод, — это про меня». Его сновидения постоянно носили самоуничижительный характер: он видел себя с большими мокнущими ранами, съежившимся в подвале или пещере, неудачником, нескладным человеком, преступником, обманщиком. Но, несмотря на то, что в своих сновидениях он принижал свое достоинство, в его разговоре проявлялось тонкое чувство юмора.

— Я ожидал в группе людей, проходивших прослушивание на роль в фильме, — рассказывал он, описывая мне свое сновидение на одной из первых сессий. Я дождался своей очереди и затем исполнил свою роль достаточно хорошо. И разумеется, режиссер вызвал меня из зоны ожидания и похвалил. Затем он спросил меня о моих предыдущих ролях, и я ответил, что никогда раньше не снимался в фильмах. Он хлопнул руками по столу, встал и крикнул, уходя: «Вы не актер. Вы имитируете актера». Я побежал вслед за ним, крича: «Если вы имитируете актера, значит, вы и есть актер». Но он продолжал удаляться и отошел уже на значительное расстояние. Я пронзительно крикнул, настолько громко, насколько я мог: «Актеры имитируют людей. Вот что делают актеры!» Но это было бессмысленно. Он исчез, а я остался один».

Неуверенность Чарльза казалась постоянной и беспочвенной. Все положительное — достижения, продвижения по службе, признания любви от жены, детей и друзей, превосходная обратная связь от клиентов или сотрудников — всё быстро проходило через него, как вода сквозь сито. Даже несмотря на то, что мы имели, на мой взгляд, хороший терапевтический альянс, он упорно продолжал верить в то, что я раздражался на него или что мне скучно с ним. Однажды я прокомментировал, что у него дырки в карманах, и эта фраза вызвала настолько сильный резонанс, что он повторял ее часто во время нашей работы.

После длительных часов исследования источников его презрения к себе и пристального изучения всех обычных предположений — невысокие результаты IQ и SAT теста[4], неспособность давать сдачи хулиганам в начальной школе, подростковые прыщи, неуклюжесть на танцполе, случайные преждевременные эякуляции, беспокойство о маленьком размере его пениса — мы, в конечном счете, приблизились к сути проблемы.

— Все началось, — сказал мне Чарльз, — однажды утром, когда мне было восемь лет. В серый ветреный день мой отец, превосходный моряк, как обычно, отправился в море на маленькой лодке из Бар-Харбор, в штате Мэн, и больше уже не вернулся. Этот день впечатался в мое сознание: вселяющее ужас ожидание семьи, нарастающий сильный шторм, моя мать, неустанно расхаживающая взад и вперед, наши звонки друзьям и в береговую охрану, постоянное нахождение у телефона, расположенного на кухонном столе с красной клетчатой скатертью, и наш растущий страх воющего ветра по мере наступления ночи. Но самым худшим были стоны матери ранним утром следующего дня, когда позвонили из береговой охраны с известием, что они нашли его плавающую перевернутой пустую лодку. Тело моего отца так никогда и не было найдено.

Слезы ручьем полились по щекам Чарльза, а эмоции сдавили его голос, как если бы это событие произошло не двадцать восемь лет назад, а вчера.

— Это был конец хорошим временам, конец теплых и крепких объятий моего отца, наших игр с подковами, в китайские шашки и монополию. Я думаю, я осознал тогда, что ничего уже не будет так, как прежде.

Мать Чарльза носила траур до конца своих дней, и никто не занял место его отца.

По словам Чарльза, он сам стал себе родителем. Да, в том, чтобы быть человеком, который сам себя сделал, есть определенные плюсы: самосозидание может быть вновь повторено. Но это работа для одного, и часто глубокой ночью Чарльз мечтал о теплом семейном очаге, который остыл так давно.

Год назад на благотворительном мероприятии Чарльз встретил Джеймса Перри, предпринимателя, бизнес которого был связан с высокими технологиями. Они подружились, и после нескольких встреч Джеймс предложил Чарльзу привлекательную руководящую позицию в его новом открывающемся бизнесе. Джеймс был на двадцать лет старше, добился успеха в Силиконовой долине и, несмотря на то, что накопил огромное состояние, не мог, как он говорил, выйти из игры и продолжал запускать новые компании. Хотя их отношения — как друзей, как работодателя и наемного сотрудника, как наставника и его протеже — были сложными, Чарльз и Джеймс искусно их улаживали. Их работа требовала много командировок, но каждый раз, когда они оба находились в городе, они не упускали возможности встретиться в конце дня, чтобы что-нибудь выпить и поговорить. Они говорили обо всем: о компании, о конкуренции, о новых продуктах, о проблемах персонала, об их семьях, инвестициях, кино, планах на отпуск, обо всем, что приходило им в голову.

Чарльз очень дорожил теми душевными встречами. И позже, вскоре после знакомства с Джеймсом, Чарльз впервые обратился ко мне. Несмотря на то что поиск терапии во время спокойного периода погружения в бизнес и обучения может выглядеть парадоксальным, для того было свое объяснение. Внимание и отеческая забота, которые он получал от Джеймса, разогрели воспоминания Чарльза о смерти отца, и он стал лучше понимать, чего ему не хватает.

Во время четвертого месяца нашей терапии Чарльз позвонил с просьбой о неотложной встрече. Он появился в моем кабинете с пепельным лицом. Подходя медленно к своему креслу и аккуратно опускаясь в него, он с трудом произнес:

— Он умер.

— Чарльз, что случилось?

— Джеймс умер. Обширный инсульт. Мгновенная смерть. Его вдова сказала мне, что у нее был официальный ужин с ее правлением, а придя домой, она нашла его в гостиной лежащим в кресле. Боже! Он даже не был болен! Это совершенно, совершенно неожиданно.

— Как ужасно! Какое это должно быть потрясение для вас!

— Как объяснить это? Я не могу найти слов. Он был таким хорошим человеком и таким добрым ко мне. Для меня было честью знать его. Я знал это! Я знал, что все хорошее не может так долго продолжаться. Господи, я так сочувствую его жене и детям.

— И я очень сочувствую вам.

Более двух недель мы встречались с Чарльзом по два-три раза в неделю. Он не мог работать, плохо спал и часто плакал во время наших сессий. Снова и снова он выражал свое уважение к Перри и благодарность за то время, которое они провели вместе. Вновь проявилась боль минувших потерь, она была связана не только с потерей отца, но и с потерей матери, которая умерла три года и один месяц назад. А также с Майклом, другом его детства, который умер в седьмом классе, и с Клифом, вожатым в лагере, который умер из-за разрыва аневризмы. Снова и снова Чарльз говорил о своем шоке.

— Давайте поговорим о вашем шоке, — предложил я. — В чем он состоит?

— Смерть — это всегда шок.

— Продолжайте. Расскажите мне об этом.

— Это и так очевидно.

— Выразите это словами.

— Одним словом так: жизнь ушла. И никуда не спрячешься. Не существует такого понятия, как безопасность. Мимолетность… жизнь мимолетна… Я знал это. А кто не знает? Я никогда особенно не думал об этом. Никогда не хотел думать. Но смерть Джеймса заставляет меня об этом думать. Принуждает меня к этому постоянно. Он был старше. И я знал, что он умрет раньше меня. Но то, что произошло, заставляет меня встречаться со всем этим лицом к лицу.

— Расскажите побольше. С чем «с этим»?

— Это про мою собственную жизнь. Про мою смерть, которая ждет меня впереди. Про неизбежность смерти. Про то, что умирают навсегда. И каким-то образом, эта мысль, быть мертвым навсегда, засела у меня в голове. О, я завидую моим друзьям-католикам и их вере в загробную жизнь. Я бы хотел верить в это.

Он глубоко вздохнул и взглянул на меня.

— Вот о чем я думал. И еще о множестве вопросов, которые для меня на самом деле важны.

— Расскажите мне об этом.

— Я думаю о бессмысленности того, что я провожу всю свою жизнь на работе и зарабатываю денег больше, чем мне нужно. Мне хватает, но я продолжаю зарабатывать. Как и Джеймс. И мне грустно от того, как я жил. Я мог бы быть лучшим мужем и лучшим отцом. Слава Богу, еще есть время.

«Слава Богу, еще есть время». Мне нравилась эта мысль. Я знавал многих, кто смог справиться со своим горем таким позитивным образом. Конфронтация с жесткими фактами жизни пробуждала их и создавала условия для некоторых значимых изменений в жизни. Все выглядело таким образом, что это могло бы сработать и для Чарльза, и я надеялся помочь ему выбрать это направление.

Примерно через три недели после смерти Джеймса Перри Чарльз вошел в мой кабинет в несколько возбужденном состоянии. Он часто дышал и для того, чтобы успокоить себя, он положил руку на грудь и сделал глубокий выдох, при этом медленно опускаясь на свое место.

— Я очень рад, что мы встречаемся сегодня. Если бы это не было запланировано, я бы, возможно, позвонил вам вчера ночью. Я испытал одно из самых серьезных потрясений в моей жизни.

— Что случилось?

— Марго Перри, вдова Джеймса, позвонила мне вчера, чтобы пригласить к себе, потому что у нее было что-то, о чем она хотела сказать. Я пришел к ней вчера вечером, и… ну, я, пожалуй, перейду сразу к главному. Вот, что она сказала: «Чарльз, я не хотела тебе об этом говорить, но сейчас об этом знают слишком много людей, и я бы хотела, чтобы ты услышал это от меня, а не от кого-либо другого. Джеймс умер не из-за инсульта. Он совершил самоубийство». С того момента мне не по себе. Мир просто перевернулся вверх дном.

— Как это тяжело для вас! Расскажите, что происходит у вас внутри.

— Так много всего. Целый ураган чувств. Их сложно отследить.

— Начните с чего-нибудь.

— Ну, одна из самых первых мыслей, которая вспыхнула у меня в голове, — это то, что если он может совершить самоубийство, то могу и я. Я не могу объяснить это более подробно, разве что то, что я знал его очень хорошо и мы были так близки, и он был, как я, а я, как он, и если он мог это сделать, если он мог убить себя, то я могу тоже. Теперь я начал сомневаться в том, в чем был уверен. Но не волнуйтесь — я не намерен совершать суицид — просто эта мысль засела в голове. Если он мог, то могу и я. Смерть, суицид — не абстрактные мысли. Больше уже нет. Они реальны. И почему? Почему он убил себя? Я никогда это не узнаю. У его жены нет никаких догадок, или она делает вид, что не имеет понятия. Она сказала, что для нее это было совершенной неожиданностью. Мне нужно будет как-то привыкнуть к тому, что я никогда этого не узнаю.

— Продолжайте, Чарльз. Рассказывайте всё.

— Мир перевернулся. Я уже больше не знаю, что является настоящим. Он был таким сильным, таким талантливым, таким поддерживающим для меня. Такой заботливый, такой вдумчивый и при этом, подумайте только, в то время, как он помогал мне в жизни, он, должно быть, сильно страдал и не хотел жить. Что настоящее? Во что можно верить? Каждый раз, оказывая мне поддержку, давая любящий совет, в то же самое время он, должно быть, размышлял о самоубийстве. Вы понимаете, о чем я? Тех чудесных и блаженных моментов, когда мы сидели и разговаривали с ним, того душевного времени, которое мы делили с ним, теперь я знаю, что этого не существовало. Я чувствовал связь с ним, я делился всем, но это было шоу одного человека. Он не был там. Он не был счастлив. Он думал о том, как не жить. Я больше не знаю, что есть настоящее. Я выдумал свою реальность.

— А как по поводу этой реальности? Этой комнаты? Вас и меня? Того, как мы здесь вместе?

— Я не знаю, чему доверять и кому доверять. Такого понятия «мы» не существует. Я абсолютно один. Я очень сомневаюсь, что вы и я испытываем одни и те же чувства в тот самый момент, когда мы говорим.

— Я хочу, чтобы «нас» было настолько много, насколько это возможно. Всегда есть некоторая непреодолимая дистанция между двумя людьми, но я хочу сделать эту дистанцию насколько возможно малой здесь, в этой комнате.

— Но, Ирв, я только могу предполагать, что вы думаете и чувствуете. И посмотрите, насколько я ошибался в отношении Джеймса. Я предполагал, что мы представляем собой дуэт, но это был сольный номер. У меня нет сомнений, что и здесь происходит то же самое, что я предполагаю о вас не то, что есть на самом деле.

Чарльз замешкался и потом внезапно продолжил:

— О чем вы думаете прямо сейчас?

Двадцать или тридцать лет назад такой вопрос озадачил бы меня. Но как опытный терапевт, я научился практически бессознательно вести себя таким ответственным образом, что довольно хорошо знаю, что не так важно, что я скажу о своих мыслях, это важно, но гораздо важнее, что я хочу выразить их. Поэтому я ответил первое, что пришло мне в голову:

— В тот момент, когда вы задали свой вопрос, моя мысль была очень необычной. Это было кое-что, выложенное на анонимном веб-сайте, посвященном разным секретам. Там было написано: «Я работаю в Старбакс, и, когда посетители грубят, я даю им кофе без кофеина».

Чарльз взглянул на меня, он был ошеломлен и вдруг внезапно разразился смехом.

— Что? Какое это имеет отношение к чему-либо?

— Вы спросили меня, о чем я думал, и это именно то, что пришло мне на ум: у каждого есть секреты. Позвольте мне попробовать проследить за этой идеей. Вереница мыслей пронеслась в моей голове, когда вы заговорили о природе реальности, и как вы ее изобретаете. И тогда я начал думать о том, насколько же вы правы. Реальность это не просто то, что существует само по себе, а то, что в значительной степени каждый из нас конструирует или изобретает. Затем на мгновение — потерпите, вы спросили, о чем я думаю, — я думал о немецком философе Канте и о том, как он учил тому, что структура нашего мышления активно влияет на природу реальности, которую мы проживаем. Затем я начал думать обо всех секретах, о которых я узнал за время моей более полувековой практики терапевта, и размышлять над тем, что, как бы мы ни желали стать одним целым с другим, всегда будет оставаться дистанция. Затем я начал думать о том, что ваше восприятие красного цвета или вкуса кофе и мое понимание «красного» и «кофе» будут отличаться и мы никогда не узнаем насколько. Кофе — и вот, следом — секрет Старбакса. Но, простите, Чарльз, я боюсь, что я уж очень удалился от того места, где вы можете находиться.

— Нет, нет, вовсе нет.

— Расскажите мне, какие мысли приходили вам на ум, в то время как я говорил.

— Я думал: «Не останавливайтесь». Мне нравится, когда вы так говорите. Мне нравится, когда вы делитесь своими мыслями.

— Вот еще одна мысль, которая только что появилась, — это старое воспоминание о представлении на семинаре терапевтического случая, когда я был еще студентом много лет назад. Пациент — это мужчина, у которого был счастливый медовый месяц на одном из тропических островов, и это был один из лучших моментов в его жизни. Но его брак постепенно разрушался в течение последующего года, и они развелись. В какой-то момент он узнал от своей жены, что на протяжении того времени, что они были вместе, включая их медовый месяц, она была увлечена другим мужчиной. Его реакция была очень похожа на вашу. Он осознал, что их счастливые отношения на тропическом острове не являлись таковыми для них обоих, что он тоже исполнял партию соло. Я не припоминаю других деталей этого случая, но я помню, что он, как и вы, почувствовал, что реальность была сломана.

— Реальность была сломана… это обо мне. Это даже проявляется в моих сновидениях. Прошлой ночью я видел какие-то яркие сны, но могу припомнить лишь немного. Я был внутри кукольного домика, я притрагивался к занавескам и окнам и чувствовал, что они сделаны из бумаги и целлофана. Я чувствовал себя ненадежно, а затем я услышал громкие шаги и испугался, что кто-нибудь наступит на дом.

— Чарльз, позвольте мне снова поинтересоваться нашей реальностью прямо сейчас. Я предупреждаю вас: я собираюсь продолжать делать это. Как мы с вами сейчас?

— Лучше, чем где бы то ни было. Я имею в виду, мы стали более честными. Но еще есть некоторое расстояние. Нет, не некоторое расстояние, а большое. Мы не делимся нашей реальностью по-настоящему.

— Хорошо, давайте попробуем сузить эту дистанцию. Какие вопросы у вас есть ко мне?

— Хм… Вы никогда не спрашивали этого раньше. Вообще-то много вопросов. Каким вы меня видите? Как это вам, быть со мной в одной комнате сейчас? Насколько труден этот час для вас?

— Справедливые вопросы. Я позволю своим мыслям литься свободно и не буду стараться их систематизировать. Меня трогает, через что вы проходите. Я на сто процентов здесь, в этой комнате. Вы мне нравитесь, и я уважаю вас — я думаю, вы это знаете, или я надеюсь, что это так. У меня есть сильное желание помочь вам. Я думаю о том, как вы были потрясены смертью вашего отца, и о том, какой отпечаток эта смерть наложила на всю вашу жизнь. И я думаю, как это было ужасно, найдя нечто ценное в ваших отношениях с Джеймсом Перри, так внезапно это потерять. Я также думаю, что потеря вашего отца и Джеймса в значительной степени проявляется и в ваших чувствах по отношению ко мне. Что же еще приходит на ум? Я могу сказать, что, когда я встречаюсь с вами, у меня возникают два разных чувства, которые противоречат друг другу. С одной стороны, я хочу быть как отец для вас, но я также хочу помочь вам оставить в прошлом вашу потребность в отце.

Пока я говорил, Чарльз кивал головой, смотрел вниз и сохранял молчание. Я спросил:

— А сейчас, Чарльз, насколько настоящие мы сейчас?

— Я ошибся. Правда в том, что главная проблема — это не вы. Это я. Я слишком о многом умалчивал… слишком о многом не хотел говорить.

— Из-за страха оттолкнуть меня?

Чарльз покачал головой.

— Частично.

Конечно, я знал, что это было: мой возраст. Я проходил это с другими пациентами и сказал:

— Из-за страха причинить мне боль.

Он кивнул головой.

— Поверьте мне, я позабочусь о своих чувствах. И я буду с вами. Попробуйте начать.

Чарльз ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу.

— Ну, вот один из снов прошлой ночи. Я разговаривал с вами в вашем кабинете, но только он был похож на столярную — я заметил кучу дров и большую циркулярную пилу, рубанок и шлифовальный станок. Вдруг вы пронзительно вскрикнули, схватились за грудь и упали вперед. Я вскочил, чтобы помочь вам. Я позвонил 911 и держал вас, пока они не приехали, а затем я помог им положить вас на носилки. Там еще что-то было, но это все, что я помню.

— Догадки об этом сне?

— Он совершенно очевидный. Я прекрасно осознаю ваш возраст и переживал по поводу вашей смерти. Детали столярной мастерской тоже говорят сами за себя. Во сне я заменил вами господина Рейли, моего учителя труда в средней школе. Он был очень старым и в чем-то отцовской фигурой для меня, и я частенько навещал его, после того как закончил среднюю школу.

— И чувства в этом сне?

— Они расплывчатые, но я помню, что был в панике, а также очень гордился собой, потому что помогал вам.

— Хорошо, что вы выносите это на обсуждение. Можете рассказать о других сновидениях, о которых вы ранее избегали говорить мне?

— Э-э… Мне неловко об этом говорить, но был один сон неделю или десять дней назад, который застрял у меня в голове. В том сне мы встречались точно так же, как сейчас, и в этих же креслах, но у кабинета не было стен, и я не мог понять, были мы внутри или снаружи. У вас был мрачный вид, и вы наклонились ко мне и сказали, что вам осталось жить только шесть месяцев. А потом… это действительно странно… я пытался заключить с вами сделку: я бы научил вас, как умирать, а вы бы научили меня, как быть психотерапевтом. Я больше ничего не помню, за исключением того, что мы оба долго плакали.

— Первая часть сна представляется ясной — конечно, вы осведомлены о моем возрасте и беспокоились о том, как долго я проживу. Но интересна вторая часть, что вы думаете о желании быть психотерапевтом?

— Я не знаю, как и объяснить это. Я никогда не думал, что мог бы быть психотерапевтом. Это выше меня. Я не думаю, что мог бы постоянно иметь дело с сильными чувствами, и я на самом деле восхищаюсь тем, как вы это делаете. Вы были добры, очень добры ко мне, и вы всегда знаете, как направить меня в правильном направлении.

Чарльз наклонился, чтобы взять салфетку и вытереть лоб.

— Мне очень трудно. Вы дали мне так много, а я сижу здесь и причиняю боль, рассказывая вам эти ужасные сновидения о вас. Это не правильно.

— Ваша работа здесь в том, чтобы делиться своими мыслями со мной, и вы хорошо с этим справляетесь. Конечно, мой возраст вас беспокоит. Мы оба знаем, что в моем возрасте, в восемьдесят один год, я приближаюсь к концу своей жизни. Вы сейчас горюете о Джеймсе и о своем отце, и это вполне естественно, что вы обеспокоены тем, что можете потерять и меня. Восемьдесят один год — это много, это пугающе старый возраст. Меня самого это шокирует, когда я думаю об этом. Я не чувствую старость и снова и снова удивляюсь, как это так произошло, что мне теперь восемьдесят один год. Я всегда был самым младшим — в моем классе, в летнем лагере, в бейсбольной команде, в теннисной команде — и теперь вдруг я самый старый, где бы я ни был — в ресторане, кино, на профессиональных конференциях. И я не могу привыкнуть к этому.

Я глубоко вздохнул. Мы молча посидели несколько минут.

— Прежде чем мы пойдем дальше, я хочу снова сделать проверку, Чарльз. Как мы сейчас? Как насчет размера дистанции?

— Она сильно уменьшилась. Но это, правда, трудно. Это же не обычная беседа. Вы обычно не говорите другому: «Я беспокоюсь, что ты умрешь». Это должно быть очень болезненно, и меньше всего я бы хотел причинить боль вам.

— Но это не обычное место. Здесь у нас нет, не должно быть никаких запретов, чтобы быть честными. И еще имейте в виду, что вы не поднимаете каких-либо тем, о которых бы я уже не думал много раньше. К тому же основной характер этой работы — быть открытым ко всему.

Чарльз кивнул. И снова между нами возникло молчание.

— Мы сегодня молчим гораздо больше, чем когда-либо раньше, — заметил я.

Чарльз снова кивнул.

— Я на самом деле целиком и полностью здесь с вами. Просто от этого обсуждения перехватывает дыхание.

— Есть кое-что еще важное, что я хочу сказать вам. Хотите верьте, хотите нет, но в том, что мы заглядываем в конец нашей жизни, есть ряд позитивных моментов. Я хочу рассказать о своем необычном опыте. Было около шести часов вечера, когда я увидел свою жену на дороге, она подходила к нашему почтовому ящику. Я направился к ней. Она повернула голову в мою сторону и улыбнулась. Внезапно и необъяснимо мое сознание переключило картинку, и несколько мгновений я представлял себя, находящегося в темной комнате, наблюдающего домашний фильм с быстро мерцающим изображением сцен из моей жизни. Я чувствовал примерно так же, как главный герой в «Последней ленте Крэппа». Вы знаете эту пьесу Сэмюэла Беккета?

— Нет, но я слышал о ней.

— Это монолог одного старика на его дне рождения, когда он прослушивает магнитофонные записи, сделанные в предыдущие дни его рождения. Вот, как и Крэпп, я представил фильм последних сцен моей жизни. Я видел свою мертвую жену, которая сейчас стояла лицом ко мне, широко улыбаясь и кивком головы подзывая к себе. Я наблюдал за ней и был переполнен мучениями и невообразимым горем. И вдруг всё исчезло, я мгновенно вернулся в настоящее, и она была в нем, живая, во плоти, сияющая, сверкающая своей сентябрьской улыбкой. Меня захлестнул теплый прилив радости. Я чувствовал благодарность к тому, что и она, и я были живы, и я поспешил обнять ее и начать нашу вечернюю прогулку.

Я не мог описывать это без слез и потянулся за салфетками. Чарльз также взял салфетку, чтобы промокнуть глаза.

— Поэтому вы всегда говорите: «Помните всё хорошее».

— Да, именно так. Я говорю, что предвидение конца может побудить нас быть в настоящем с большей жизненностью.

Чарльз и я бросили взгляд на часы. Мы задержались на несколько минут. Он медленно собирал свои вещи.

— Я истощен, — прошептал он. — И вы, должно быть, устали тоже.

Я встал прямо, расправив плечи.

— Вовсе нет. На самом деле, глубокая и искренняя сессия, как эта, воодушевляет. Вы хорошо поработали сегодня, Чарльз. Мы хорошо поработали вместе.

Я открыл дверь кабинета для него, и, как всегда, мы пожали друг другу руки перед его уходом. Я закрыл дверь, а потом вдруг хлопнул себя по лбу и сказал:

— Нет, я не могу это сделать. Я не могу вот так закончить сессию.

Я открыл дверь, позвал его обратно и сказал:

— Чарльз, я просто соскользнул обратно в свои старые привычки и сделал именно то, что я не хочу делать. Правда в том, что я устал от этой глубокой и трудной работы и на самом деле немного вымучен, и я рад, что в моем расписании на сегодня больше никого нет.

Я смотрел на него и ждал. Я не знал, что ожидать.

— О, Ирв, я знал это. Я знаю вас лучше, чем вы думаете. Я знаю, когда вы не просто терапевт.

Арабеск

Я был в недоумении. После пятидесяти лет практики я думал, что видел все, но никогда раньше новый пациент, входя в мой кабинет, не предлагал мне свою фотографию в расцвете юности. И я немного нервничал, когда эта пациентка, Наташа, крупная русская женщина лет семидесяти или около того, пристально смотрела на меня, в то время как я рассматривал фотографию красивой балерины в позе арабеск, величаво балансирующей на кончиках пальцев одной ноги, грациозно протягивая обе руки вверх. Я снова посмотрел на Наташу, которая сейчас уже не была такой стройной, но в ней осталась грация танцовщицы. Она, должно быть, почувствовала, что я пытался уловить в ней следы молодой танцовщицы, подняла подбородок и повернула голову, дав мне получше разглядеть ее профиль. Черты лица Наташи были загрубевшие: то ли от долгих русских зим, то ли от большого количества алкоголя. «Все равно она привлекательная женщина, хотя и не так прекрасна, как прежде», — подумал я, когда еще раз взглянул на фотографию молодой Наташи, чуда элегантности.

— Не правда ли, я была хороша? — застенчиво спросила она. Когда я кивнул, она продолжила: — Я была прима-балерина театра «Ла Скала».

— Вы всегда говорите о себе только в прошедшем времени?

Она откинулась назад.

— Какой бестактный вопрос, доктор Ялом. Очевидно, вы прошли курс дурных манер, обязательный для всех психотерапевтов. Но… — Она помолчала, взвешивая мой вопрос. — Возможно, это и так. Возможно, вы правы. Но вот что странно, в случае балерины Натальи, закончившей танцевать еще до того, как ей исполнилось тридцать — около сорока лет назад, я стала счастливее, гораздо счастливее, с тех пор, как перестала танцевать.

— Вы закончили танцевать сорок лет назад, и тем не менее здесь, сегодня вы входите в мой кабинет и предлагаете мне эту фотографию, словно вы молодая танцовщица. Словно бы вы должны чувствовать, что сегодняшняя Наташа меня не заинтересует?

Она помолчала, моргнула два или три раза, затем оглянулась на минуту, осматривая интерьер моего кабинета.

— Я видела вас во сне прошлой ночью, — сказала она. — Если я закрываю глаза, я все еще вижу этот сон. Я приехала к вам и вошла в комнату. Она была не похожа на эту. Возможно, это был ваш дом, и там было много людей, возможно, ваша жена и семья, и у меня в руках был большой холщовый мешок, набитый ружьями и приспособлениями для их чистки. Я могла видеть вас в углу, в окружении людей, и я знала, что это вы, потому что видела вас на обложке вашей книги о Шопенгауэре. Я не могла сделать ни шагу к вам или просто поймать ваш взгляд. Там было еще что-то во сне, но это всё, что я помню.

— А, и вы видите связь между вашим сном и тем, что вы показывали мне свою фотографию?

— Ружья означают пенисы. Я знаю это от длительного прохождения психоанализа. Мой аналитик сказал мне, что я использовала пенис как оружие. Когда я ссорилась с моим другом Сергеем, ведущим танцором в театре и позднее моим мужем, мне хотелось убежать, напиться, найти пенис, любой пенис — желательно, чтобы его владелец был случайный человек, — и заниматься сексом, чтобы ранить Сергея и почувствовать себя лучше. Это всегда срабатывало. Но ненадолго. Очень ненадолго.

— И какова связь между сном и фотографией?

— Тот же самый вопрос? Вы настойчивы? Возможно, вы намекаете, что я использую эту фотографию себя молодой, чтобы заинтересовать вас сексуально? Это не только обидно, но еще и не имеет никакого смысла.

Ее торжественный заход ко мне с фотографией в руке был загружен смыслом. В этом у меня не было сомнений, но я отложил это на время и вернулся к цели ее прихода.

— Пожалуйста, давайте теперь посмотрим причины, по которым вы обратились ко мне. Из вашего электронного письма я узнал, что вы будете в Сан-Франциско на короткое время и что есть чрезвычайно срочная необходимость встретиться сегодня и завтра, потому что, по вашим словам, вы почувствовали, что «потерялись за пределами вашей жизни и не можете найти дорогу обратно». Пожалуйста, расскажите об этом. Вы писали, что это был вопрос жизни и смерти.

— Да, это так ощущается. Это очень трудно описать, но что-то серьезное происходит со мной. Я приехала в Калифорнию с моим мужем Павлом, и мы занимались тем, что обычно делаем во время таких поездок. Он встретился с некоторыми важными клиентами, мы повидались с нашими русскими друзьями, съездили на машине в долину Напа, сходили в оперу в Сан-Франциско и ужинали в хороших ресторанах. Но почему-то в этот раз все было по-другому. Как бы это лучше сказать? По-русски это значит — отстра-ненно (она произнесла это слово по-русски). Я на самом деле не здесь. Ничего меня не трогает. Я как бы в изоляции; я чувствую, что это не Я здесь, не со мной все эти вещи происходят. Мне тревожно, я очень отвлечена от всего. И не могу хорошо спать. Я бы хотела, чтобы мой английский получше описывал эти вещи. Однажды я жила в США в течение четырех лет и брала много уроков, но мой английский по-прежнему кажется неуклюжим.

— Ваш английский вполне хорош, и вы отлично описываете, как вы себя чувствуете. Скажите мне, как вы это объясните? Что, вы думаете, происходит с вами?

— Я в замешательстве. Я уже говорила, что давным-давно, когда я была в ужасном кризисе, я четыре года проходила психоанализ. Но даже тогда у меня не было такого чувства. С тех пор моя жизнь наладилась. До сегодняшних дней я была полностью здорова в течение многих лет.

— Вот это состояние неприсутствия в вашей жизни: давайте попробуем проследить его в обратном направлении. Как вы думаете, когда это чувство началось? Как давно?

— Я не могу сказать. Это такое странное чувство, смутное ощущение, что трудно найти точку отсчета. Я знаю, мы были в Калифорнии около трех дней.

— Ваше сообщение мне было написано неделю назад; что было до того, как вы приехали в Калифорнию: Где вы были в то время?

— Мы провели неделю в Нью-Йорке, затем несколько дней в Вашингтоне и потом прилетели сюда.

— Что-то неприятное произошло в Нью-Йорке или Вашингтоне?

— Ничего. Просто обычная смена часовых поясов. У Павла было несколько деловых встреч, и я была предоставлена сама себе, чтобы освоиться. Обычно я люблю знакомиться с городами.

— И на этот раз? Скажите мне точно, что вы делали, когда он работал?

— В Нью-Йорке я гуляла, я… как вы это говорите по-английски… рассматривала людей?.. Наблюдала за людьми?

— Да, наблюдала за людьми.

— Вот. Я наблюдала за людьми, делала покупки, проводила дни в музее Метрополитен. Да, я уверена, я чувствовала себя хорошо в Нью-Йорке, потому что я помню, что в один прекрасный солнечный день мы с Павлом заказали экскурсию на лодке вокруг Эллис-Айленд и статуи Свободы, и я помню, что мы оба чувствовали себя замечательно. Так что это было после Нью-Йорка, когда я начала катиться вниз.

— Попробуйте вспомнить поездку в Вашингтон. Что вы делали?

— Я делала то, что и всегда. Я следовала своему обычному шаблону. Каждый день ходила в Смитсоновские музеи: авиации и космонавтики, естественной истории, американской истории, и, о, да, да! Было одно сильное событие, когда я была в Национальной галерее.

— Что произошло? Постарайтесь описать его.

— Я сильно разволновалась, когда увидела огромный баннер на улице о выставке по истории балета.

— Да, и что произошло?

— Как только я увидела баннер, я сразу же бросилась в галерею, я была так взволнована, что толкалась, чтобы протиснуться в первые ряды очереди. Я что-то искала. Думаю, что я искала Сергея.

— Сергея? Вы имеете в виду своего первого мужа?

— Да, моего первого мужа. Это не будет иметь никакого смысла для вас, пока я не расскажу вам кое-что о своей жизни. Позвольте показать вам некоторые главные моменты? Я репетировала речь несколько дней.

Обеспокоенный тем, что она собиралась выйти на сцену и что ее выступление может поглотить все наше время, я ответил:

— Да, короткое резюме было бы полезно.

— Для начала вы должны знать, что мне абсолютно не хватало материнской заботы, и это длительное ощущение нехватки материнской любви было в центре внимания моего анализа. Я родилась в Одессе, и мои родители развелись еще до моего рождения. Я никогда не знала своего отца, а мать никогда не говорила о нем. Моя мать вообще с трудом о чем-либо говорила. Бедная женщина, она всегда болела и умерла от рака, прежде чем мне исполнилось десять лет. Я помню, в мой десятый день рождения…

— Наташа, простите, что прерываю, но у меня дилемма. Поверьте, мне интересно всё, что вы собираетесь сказать, но в то же время я должен быть здесь хронометристом, потому что у нас есть только эти две сессии, и я хочу ради вас использовать наше время эффективно.

— Вы совершенно правы. Когда я на сцене, я забываю о времени. Я потороплюсь и обещаю не предпринимать никаких побочных экскурсий. Во всяком случае, после того, как моя мать умерла, ее сестра-близнец, тетя Оля, забрала меня в Петербург и подняла меня. Тетя Оля была добрым человеком и всегда хорошо ко мне относилась, но она должна была поддерживать и саму себя, она была не замужем, упорно трудилась, у нее оставалось мало времени для меня. Она была очень хорошей скрипачкой и большую часть года гастролировала с симфоническим оркестром. Она знала, что я хорошо танцую, и через год после моего приезда повела меня для прослушивания, где я довольно неплохо себя показала, чтобы быть зачисленной в Академию балета имени Вагановой, где я провела следующие восемь лет. Я стала настолько хорошей танцовщицей, что, когда мне исполнилось восемнадцать лет, я получила предложение от Театра оперы и балета имени Кирова, где потом я танцевала в течение нескольких лет. Именно там я встретила Сергея, одного из великих танцоров, эгоистов и донжуанов того времени, который также является моей большой любовью.

— Вы говорите в настоящем времени? Он все еще остается вашей большой любовью?

Ощетинившись немного на то, что я ее перебил, она резко сказала:

— Пожалуйста, позвольте мне продолжить. Вы просили меня поторопиться, и я спешу и хочу связать это по-своему. Мы поженились с Сергеем, и почти чудом нам удалось сбежать, когда он принял предложение от Ла Скала в Италии. В конце концов, скажите мне, кто мог бы жить в России в те годы? Теперь я должна рассказать про Сергея, он играл ведущую роль в моей жизни. Менее чем через год после того, как мы поженились, меня скрутила резкая боль, и доктор сказал, что у меня подагра. Скажите, вы могли бы представить себе более катастрофическое заболевание для балерины? Нет ничего хуже! Подагра закончила мою карьеру, когда мне еще не было и тридцати. И что же сделал Сергей, любовь всей моей жизни? Он сразу же ушел от меня к другой танцовщице. И что же было делать мне? У меня началось тихое помешательство, и я чуть не убила себя алкоголем и чуть не убила его разбитой бутылкой, располосовав ему лицо, чтобы он запомнил меня. Моя тетя Ольга приехала забрать меня из психиатрической клиники Милана и привезла в Россию, и вот тогда я начала проходить психоанализ, который спас мою жизнь. Тетя нашла одного из немногих в те времена психоаналитиков в России, который практиковал практически нелегально. Большая часть моего анализа была связана с Сергеем, с той болью, которую он мне причинил, с алкоголем, чтобы отказаться от него навсегда, и с тем, чтобы завершить парад мелких дел. И может, с тем, как научиться любить — себя и других.

Когда мое состояние улучшилось, я поступила в университет, и на занятиях по музыке я вскоре узнала, к своему удивлению, что у меня есть талант к игре на виолончели, недостаточный, правда, чтобы выступать, но достаточный, чтобы преподавать, и с тех пор я стала учителем игры на виолончели. Павел, мой муж, был одним из моих первых учеников. Хуже виолончелиста я никогда не видела, но он замечательный человек и, как выяснилось позже, очень умный и успешный бизнесмен. Мы полюбили друг друга, он развелся с женой ради меня, и мы поженились, и сейчас у нас длинная чудесная жизнь вместе.

— Довольно кратко и понятно, Наташа. Спасибо.

— Как я уже сказала, я репетировала это в своей голове много раз. Теперь вы поняли, почему я не хотела, чтобы вы перебивали?

— Да, я понимаю. Ну что ж, давайте теперь вернемся в музей в Вашингтоне. Кстати, если я использую слова, которые вы не понимаете, пожалуйста, остановите меня и скажите об этом.

— До сих пор я все понимала. Мой словарный запас хорош, и я прочитала много американских романов, чтобы поддерживать свой английский. Прямо сейчас я читаю «Хендерсон, король дождя».

— У вас хороший вкус. Это одна из моих любимых книг, и Беллоу — один из наших великих писателей, хотя он и не Достоевский. Но вернемся к выставке, к тому, что вы сказали, и я могу представить, как эмоционально, должно быть, все это было для вас. Скажите мне точно, что именно произошло. Вы сказали, что вы вошли, ища Сергея, мужчину, который, как вы сказали, «является любовью вашей жизни»?

— Да, я совершенно уверена теперь, что Сергей был моей повесткой дня, моей секретной повесткой дня, когда я зашла на выставку. И я имею в виду секрет даже от себя самой. Любовь всей моей жизни не обязательно означает моей сознательной жизни. Вы, известный психиатр, должны понимать это.

— Меа culpa.

Я находил ее мягкие выпады очаровательными и оживленными.

— Я прощаю вас, но только единожды. Теперь к моему посещению выставки. Там демонстрировалось много ранних русских плакатов из Большого театра и из Кировского, и один из них, висевший у входа, был потрясающей фотографией Сергея из «Лебединого озера», летящего в воздухе, как ангел. Изображение было несколько размыто, но я уверена, что это был Сергей, хотя его имя не было указано. Я часами ходила по выставке, но не было никакого упоминания его имени, ни одного-единственного. Вы можете в это поверить? Сергей был как бог, и вот теперь его имени больше не существует… Теперь я вспомнила…

— Что? Что вы вспомнили?

— Вы спросили, когда я впервые начала терять себя. Это произошло тогда. Я помню, что я уходила с этой выставки, как будто я была в трансе, и вот с тех пор я перестала себя чувствовать.

— Вы не помните, не искали ли вы что-то для себя в музее? Фотографий или упоминаний о вашем имени?

— Я не очень хорошо помню тот день. Поэтому я должна восстановить это. Это правильное слово?

— Я понял его. Вы должны реконструировать это.

— Да, я должна реконструировать то посещение. Я думаю, что я была настолько в шоке от того, что имя Сергея не было включено в экспозицию, что я сказала себе: «Если его там нет, то, что же тогда говорить обо мне?» И, возможно, я робко искала саму себя. Там было несколько недатированных фотографий из «Жизели» в «Ла Скала» — два сезона я там исполняла партию Мирты, и помню, я так пристально рассматривала эти фотографии, что мой нос коснулся одной из них, и ко мне подбежал охранник, сердито посмотрел и, указав на воображаемую линию на полу, сказал, чтобы я не пересекала ее.

— Это кажется такой обычной человеческой вещью искать себя на этих исторических фотографиях.

— Но по какому праву я должна искать себя? Повторю — я думаю, что вы это не уловили. Вы не слушаете. Вы не поняли, что Сергей был богом, он парил над нами в облаках, и все мы, все остальные танцоры, смотрели на него, как смотрят дети на величественный дирижабль.

— Я озадачен. Позвольте мне суммировать то, что я узнал на данный момент о Сергее. Он был великим танцором, и вы вдвоем танцевали вместе в России, затем, когда он сбежал танцевать в Италию, вы выбрали поехать с ним, а затем вышли за него замуж. Потом, когда вы заболели подагрой, он тотчас бросил вас и взял себе другую женщину, и в этот момент вы были настолько выбиты из колеи, что полоснули его разбитой бутылкой. Все верно?

Наташа кивнула.

— Верно.

— После того как вы уехали из Италии с тетей, какие дальнейшие контакты у вас были с Сергеем?

— Никаких. Ничего. Я никогда не видела его снова. Никогда больше не слышала о нем. Ни одного слова.

— Но вы все время думали о нем?

— Да, сначала, когда я слышала, как упоминалось его имя, я зацикливалась на нем и должна была стукнуть себя по голове, чтобы нокаутировать его в моем мозгу. Но, в конце концов, я вычеркнула его из своей памяти. Я отрезала его.

— Он причинил вам большой вред, и вы вырезали его из вашей памяти, но на прошлой неделе вы пошли на эту выставку в Национальную галерею, думая о нем как о «любви всей вашей жизни», искали его и затем вырастили в себе возмущение, что он был упущен из виду и забыт. Вы можете видеть мое недоумение.

— Да, да, я вас понимаю. Большое противоречие, я согласна. Поход в музей на выставку превратился в раскопки в моем сознании. Это как слепой поток массированной энергии извергнулся на меня. Я путанно говорю. Вы понимаете меня?

Когда я кивнул, Наташа продолжала:

— Сергей был на четыре года старше меня, так что ему сейчас около семидесяти трех. То есть, если он жив. И все же я не могу себе представить семидесятитрехлетнего Сергея. Это невозможно. Поверьте, если бы вы знали его, вы бы поняли. В моем сознании я вижу только молодого красивого танцовщика с плаката, навсегда парящего в небесах. Слышала ли я что-то о нем? Нет, ни одного слова с тех пор, как полоснула его по лицу! Я могла бы разузнать о нем. Могла бы найти его в Интернете, возможно, в фейсбуке, но я боюсь искать.

— Боитесь чего?

— Почти всего. Того, что он мертв. Или того, что он по-прежнему красив и хочет меня. Того, что мы будем общаться по электронной почте, и что боль в моей груди станет невыносимой, и того, что я снова влюблюсь. Что оставлю Павла и пойду за Сергеем, где бы он ни был.

— Вы говорите так, как будто ваша жизнь с Сергеем просто заморожена на время и случись нечто, и вы вернетесь к нему, все вернется: взаимная любовь, стремительно растущая страсть, даже юная красота — всё будет в точности, как и раньше.

— Всё так.

— В то время как правда, сценарий из реальной жизни, заключается в том, что Сергей либо уже умер, либо выглядит как семидесятитрехлетний морщинистый старик, скорее всего седой или лысый, возможно, немного сгорбленный, возможно, испытывает чувства иные, чем вы к вашему совместному прошлому, возможно, он не по-доброму думает о вас всякий раз, когда видит в зеркале свое лицо со шрамами.

— Говорите, говорите, говорите все, что хотите, но именно в этот момент я не слушала то, что вы сказали. Ни единого слова.

Время закончилось. Шагнув к двери, она заметила свою фотографию на столе и вернулась за ней. Я взял фотографию со стола и протянул ей. Положив ее обратно в сумочку, она сказала:

— Увидимся завтра, но больше ни слова об этой фотографии. Баста!

— Я улетаю сегодня вечером в Одессу, — сказала она, когда мы начали на следующий день. — Я очень плохо спала сегодня из-за вас, так что я не очень сожалею, что это наша последняя встреча. Знаете, ваши слова о Сергее были жестоки. Очень жестоки. Пожалуйста, ответьте на вопрос: вы всегда так разговариваете с вашими пациентами?

— Пожалуй, я рассматриваю это как комплимент той силе, которую вижу в вас.

С немного вопросительным выражением лица она поджала губы, начала было отвечать, но потом спохватилась и вместо этого долго смотрела на меня. Она выдохнула и откинулась на спинку стула. Потом сказала:

— Хорошо, я услышала вас. Я готова. Слушаю. Жду.

— Пожалуйста, начните с того, что расскажите больше о том, какие мысли мешали вам спать сегодня ночью.

— Я спала урывками, потому что большую часть ночи меня преследовал сон, который продолжался снова и снова в разных вариациях. Я посещаю Конго с какой-то делегацией и вдруг не могу никого найти, я оказываюсь совсем одна. Я понимаю, что нахожусь, возможно, в самом опасном месте на земле, и начинаю паниковать. Потом по одной версии я попадаю в пустынный район, стучу в двери — они все заперты, и никого вокруг. По другой версии я вхожу в пустынный дом и прячусь в шкафу, услышав громкий стук приближающихся снаружи шагов. Еще по другой версии я начинаю звонить по мобильному своей делегации, но я не знаю, где нахожусь, и поэтому не могу сказать им, где я. Я предлагаю им принести фонари, чтобы я могла увидеть их из окна. Но потом понимаю, что я в огромном городе и это безнадежное предложение. И так продолжалось всю ночь напролет — ожидание в страхе, что со мной произойдет что-то ужасное.

Она положила руку на грудь.

— Даже сейчас мое сердце колотится, хотя я просто рассказываю вам сон.

— Кошмар, продолжающийся всю ночь. Это ужасно! Какие догадки у вас есть об этом сне? Подумайте и скажите, что приходит вам на ум.

— Я знаю, я читала что-то на днях о зверствах в Африке и о погибших детях, которые встречались на пути армии, но я останавливала себя, чтобы не читать очень много об этом. У меня всегда плохая ночь после прочтения чего-то подобного. Если я вижу убийство по телевизору, я выключаю его и не могу насчитать много фильмов, которые я досмотрела до конца по этой же причине.

— Продолжайте. Скажите всё, что вы помните из этого сна.

— Вот и всё. Я в том месте, где снова и снова моя жизнь находится в опасности.

— Подумайте об этом высказывании «Моя жизнь в опасности». Просто свободно ассоциируйте об этом, я имею в виду: отпустите ваши мысли в свободный полет, наблюдайте за ними как бы на расстоянии и описывайте всё, что будет пробегать перед вами, как будто вы их видите на экране.

После выдоха и проблеска раздражения Наташа откинула голову на спинку стула и начала шептать: «Моя жизнь в опасности, моя жизнь в опасности», — и затем наступила тишина.

Через минуту или две я окликнул ее:

— Немного громче, пожалуйста.

— Я знаю, что вы хотите услышать.

— И вы не хотите сказать это мне.

Она кивнула.

— Попробуйте представить себе, — продолжил я. — Вы продолжаете молчать здесь сегодня, пока наше время не истечет. Представьте, что вы уже уходите из моего кабинета. Как тогда вы бы себя чувствовали?

— Хорошо! Я скажу это! Конечно, моя жизнь в опасности! Мне шестьдесят девять лет. Сколько у меня впереди? Моя жизнь в прошлом. Моя настоящая жизнь!

— Ваша настоящая жизнь? Вы имеете в виду на сцене, танцуя с Сергеем?

— Вы когда-нибудь танцевали?

— Только чечетку. Я пробовал подражать Фреду Астеру иногда дома, иногда на улице.

Глаза Наташи распахнулись, и она смотрела на меня с удивлением.

— Шучу. Я один из худших танцоров в мире, но я заядлый зритель и могу себе представить, как это замечательно было для вас выступать перед большой аплодирующей аудиторией.

— Вы знаете, вы довольно игривы для психиатра. И немного соблазнительны.

— Как это для вас?

— То, что надо.

— Хорошо. Тогда расскажите мне, почему прошлая жизнь была настоящей.

— Жизнь была настолько волнующей. Толпы людей, фотографы, небесная музыка, костюмы, и Сергей — поверьте мне, один из самых красивых мужчин в мире, — и алкоголь, и интоксикация танцем, и, да, дикий секс. Всё, что было потом, бледнеет в сравнении.

Наташа сидела на краешке стула, пока говорила, сейчас обмякла и откинулась назад.

— Где ваши мысли сейчас?

— Вот что я должна сказать вам: в последнее время у меня появилась странная мысль, что каждый день, что я живу сейчас, даже очень хороший день, — также и день печали, потому что он отдаляет меня все дальше и дальше от моей настоящей жизни. Разве это не странно?

— Это то, что я говорил ранее. Это как будто настоящая жизнь все еще находится в замороженном состоянии. И если бы у нас был подходящий транспорт, мы могли бы добраться до нее, и все знакомые вещи раскроются, и вы сможете к ним вернуться. Вы понимаете, что я имею в виду?

Когда Наташа кивнула, я пошел дальше:

— И таким образом, эта идея является ключом к пониманию вашего похода в музей. Вы не просто искали Сергея; вы искали свою потерянную жизнь, хотя взрослая часть вашего ума знает, что всё преходяще, что прошлое существует только в уме, и ваш прежний мир сейчас — это только память, электрический или химический сигнал, хранящийся где-то в вашем мозгу.

— Наташа, — я продолжал, — я понимаю вашу ситуацию. Я намного старше, чем вы, и имею дело с теми же проблемами. Для меня одна из самых мрачных вещей в смерти заключается в том, что, когда я умру, весь мой мир, — мир моих воспоминаний, богатый мир, населенный людьми, которых я когда-либо знал, этот мир, кажущийся таким прочным, гранитным, — исчезнет вместе со мной. Пуф! Как вот это: последнюю пару недель я разбирал коробки со старыми документами и фотографиями, и я смотрел на них, особенно на фотографии каких-то улиц из моего детства, или друга, или родственника, которого никто из ныне живущих уже не знает, и я выбрасывал эти фотографии, и всякий раз, когда я это делаю, что-то вздрагивает внутри, когда я вижу, как отшелушиваются куски моего прошлого реального мира.

Наташа сделала глубокий вдох и с мягкостью в голосе сказала:

— Я понимаю все, что вы говорите. Спасибо, что рассказали мне это. Это очень много значит, когда вы говорите о таких личных вещах. Я знаю, вы говорите правду, но трудно принять такую правду. Я скажу вам кое-что: прямо сейчас, в этот самый момент, я чувствую, что Сергей дрожит в моем сознании. Я знаю, что он борется, чтобы остаться там, остаться, чтобы быть навсегда танцующим.

— Я хочу сказать нечто большее о Сергее, — сказал я ей. — Я знаю много людей, которые после праздничных встреч с однокурсниками сразу же влюбляются, иногда в своих старых друзей, часто в тех, кого они толком и не знали. Многие вступают в поздние браки, некоторые успешно, но некоторые с катастрофическими последствиями. Я верю, что многие из них влюбились через ассоциации, это значит, что они любили полную радости юность, их ранние школьные годы, их мечтательные предвосхищения интересной жизни, волшебно и безмерно простирающуюся перед ними. Но это не влюбленность в конкретного человека. Они делали этого человека символом всего, что было радостным в их молодости. То, что я пытаюсь сказать, — Сергей был частью этой волшебной молодости и за то, что он был там в это время, вы наделяете его любовью — вы вкладываете свою любовь в него.

Наташа молчала. Через пару минут я спросил:

— Что сейчас у вас в голове во время этого молчания?

— Я думала о названии вашей книги «Палач Любви[5]».

— И вы чувствуете, что с вами я был палачом любви?

— Вы же не можете отрицать это?

— Вспомните, вы сказали мне, что влюбились в Павла и была изумительная жизнь с ним, и, когда вы это говорили, я ничего не чувствовал, кроме радости за вас и за него. Так что я не устраиваю облаву на любовь. Мой добыча — мираж любви.

Молчание.

— Немного громче.

— Я слышу такой мягкий голос, шепот внутри.

— И что он говорит?

— Он говорит: «Черта с два, я не откажусь от Сергея».

— Это требует времени, и вы должны двигаться в своем темпе. Позвольте мне задать вам другой вопрос. Мне интересно, есть ли у вас какие-либо изменения с того момента, как мы начали?

— Изменения? Что вы имеете в виду?

— Вчера вы описывали ужасное ощущение от того, что вы оказались за пределами жизни, не испытываете ничего, не присутствуете в настоящем. Этот симптом как-то изменился? Мне кажется, когда вы здесь, вас много на наших сессиях.

— Я не могу отрицать, что вы правы. Я не могу быть больше «здесь», чем это происходит сейчас. Опускание моих ног в кипящее масло сильно помогает моей голове сосредоточиться.

— Вы думаете, я жестокий?

— «Жестокий»? Не то, чтобы жестокий, но жесткий, на самом деле жесткий.

Я взглянул на часы. Оставалось всего несколько минут. Как наиболее эффективно их использовать?

— Наташа, может быть, у вас есть вопросы, которые вы хотите задать?

— Хм, это необычно. Да, у меня есть вопрос. Как вы это делаете? Как вы справляетесь с тем, что вам восемьдесят и вы чувствуете, что конец все ближе и ближе?

Пока я думал над ответом, она сказала:

— Нет, я была жестока. Простите меня, я не должна была об этом спрашивать.

— Там нет ничего жестокого в этом вопросе. Мне нравится, что вы спросили об этом. Я пытаюсь сформулировать, чтобы дать полный и честный ответ. У Шопенгауэра есть цитата, где он сравнивает любовную страсть со слепящим солнцем. Когда оно тускнеет в более позднем возрасте, мы вдруг узнаем о существовании чудесного звездного неба, которое было закрыто или спрятано солнцем. Так что для меня исчезновение юношеских, в чем-то тиранических, страстей позволило мне больше ценить звездное небо и чудо быть живым, и те чудеса, что я раньше упускал из виду. Мне восемьдесят, и я вам скажу что-то невероятное: я никогда не чувствовал себя лучше или больше в мире с самим собой. Да, я знаю, что мое существование близится к концу, но конец был всегда, с самого начала. Разница в том, что сейчас я дорожу удовольствием точной осведомленности об этом, и мне посчастливилось делиться этим с моей женой, которую я знаю почти всю мою жизнь.

— Спасибо. Еще раз скажу вам, как это важно, когда вы говорите мне такие личные вещи. Это забавно, но, пока вы говорили, мне вспомнился сон, который я видела раньше на этой неделе. Я забыла его, но он как раз сейчас вернулся, и очень отчетливо. Я шла по пустынной дороге и как-то так я знала, что последним, кто по этой дороге шел, была моя собака Балу. Потом я увидела Балу на обочине дороги, подошла к нему, наклонилась и посмотрела прямо в глаза. И подумала: «Мы с тобой живые души», а потом я подумала: «Я не лучше, чем он».

— И какие у вас чувства по отношении к этому сну?

— Сначала я была так рада видеть свою собаку снова. Вы знаете, Балу умер за три недели до этого нашего приезда в США. Он был моим другом шестнадцать лет, и мне было трудно пережить эту потерю. На самом деле я рада была моей поездке в США, потому что я думала, что это может помочь преодолеть мое горе. У вас есть собака? Если нет, то вы не поймете.

— Нет, я любитель кошек, тем не менее я думаю, что могу оценить глубину вашей боли.

Она призадумалась и кивнула, как будто была удовлетворена моим ответом.

— Да, это было очень тяжело. Мой муж говорит, слишком глубоко. Он думает, что я была чрезмерно привязана к Балу и что он заменял мне ребенка. Я, кажется, не говорила, что у меня нет детей.

— Таким образом, во сне вы шли по той же дороге, что и Балу неделями раньше, а затем вы посмотрели глубоко в его глаза и сказали: «Мы живые души, и я не лучше, чем ты». Как вы думаете, о чем этот сон пытается сообщить?

— Я знаю, что вы подумали.

— Скажите мне.

— То, что я знаю, что я иду по дороге к смерти, как и Балу.

— Как и все живые души.

— Да, как и все живые души.

— А вы, что вы думаете?

— Я думаю, весь этот разговор всё ухудшает для меня.

— Только то, что для вас является наиболее неудобным.

— Еще несколько исцеляющих сеансов, как этот, и мне понадобится ехать домой на машине скорой помощи.

— Все симптомы, описанные вами вчера, — вытес-ненность из жизни, ощущение изолированности, неприсутствия в собственной жизни — всё служило вам анестезией от боли, присущей живым душам. Давайте посмотрим, с чего мы начали. Вы вошли в кабинет со своей фотографией.

— О, нет, только не это!

— Я знаю, вы запретили мне это обсуждать, но я не послушаюсь вас, потому что это слишком важно. Пожалуйста, послушайте, что я собираюсь сказать. Всё, о чем мы говорили, вы знали. Я не сказал вам ни чего такого, о чем бы вы не знали. Просто легче давать отпор чему-то сказанному извне, чем когда это рождается из собственных глубин. Я верю, что какая-то часть вас уже пришла к тому же выводу, что предлагал вам я. Это всё есть во сне о путешествии по той же дороге, по которой шел Балу. Я поражен, что этот сон, который является ключом к нашей головоломке, вернулся к вам именно тогда, когда мы собирались остановиться. И фотография, которую вы дали мне вначале, была намеком о том направлении, в котором мы должны были идти.

— Вы говорите, что я все это знала? Вы слишком хорошего обо мне мнения.

— Я так не думаю. Я просто был с той частью вас, где пребывает мудрость.

Мы оба посмотрели на часы. Мы должны были закончить в течение нескольких минут.

Когда Наташа поднялась и собрала свои вещи, она сказала:

— Можно я вернусь к вам по электронной почте или скайпу, если у меня появятся еще вопросы?

— Конечно. Но помните: я стар. Так что не откладывайте надолго.

Спасибо, Молли

Несколько месяцев назад я был на похоронах Молли. В течение очень долгого времени она была моим бухгалтером и вообще мастером на все руки, работала на меня не один десяток лет и одновременно была и находкой, и больным мозолем. Впервые я нанял ее в 1980 году для того, чтобы она получала мои письма и оплачивала мои счета, в то время как я жил и писал в Азии и Европе, находясь в годовом творческом отпуске. После того как я вернулся, Молли довольно быстро перестала довольствоваться своей незначительной ролью, и мало-помалу она начала внедряться во все мои домашние дела. Вскоре она стала решать все наши финансовые и бытовые вопросы, платить по счетам, следить за перепиской, вести учет бумаг, рукописей и контрактов. Она уволила моего садовника и вместо него наняла свою команду садоводов, а позднее еще и свою команду маляров, уборщиков и разнорабочих, однако, когда работы было немного, она настаивала на том, чтобы сделать ее самой.

Ее было не остановить. Как-то раз, приехав домой, я обнаружил на своей подъездной дорожке несколько тележек и увидел, как Молли стояла у основания огромного дуба и руководила парнем, сидевшим на дереве, какие ветви ему отпиливать. Удивительно, что она сама не забралась на это дерево. При этом она настаивала на том, что обсуждала со мной этот вопрос, в то время как я был уверен, что нет. Это было последней каплей, и я без промедления уволил ее и потом увольнял ее по меньшей мере трижды по разным поводам, но она всякий раз возвращалась. И когда я протестовал против ее гонорара, она довольно корректно напоминала мне о том, сколько мучительных вечеров мы с моей женой тратили, занимаясь оплатой счетов и подводя баланс чековых книг, пока она не взялась за это. И затем, убежденный этими доводами, я работал на несколько пациенто-часов больше каждый месяц, чтобы платить ей жалованье. Она утверждала, что была необходима и что все эти увольнения и возражения никогда не делались мною от всего сердца, потому что в глубине души я знал, что она была права. Я был глубоко опечален, узнав о ее смерти от рака поджелудочной железы, и знал, что никогда не найду ей замены. Поминки Молли проходили славным солнечным днем на большом заднем дворе в доме ее сына. Я был удивлен, встретив здесь нескольких коллег из Стэнфорда. Я и понятия не имел, что они тоже были ее работодателями, но потом вспомнил, как она соблюдала строгий кодекс конфиденциальности и напрочь отказывалась раскрывать личности тех, на кого работала.

Как только закончилась поминальная служба, я в тот же час встал, поскольку мне нужно было уезжать, чтобы успеть забрать друзей из аэропорта, но только я открыл калитку, как услышал, что меня окликают, и, повернувшись, увидел величавого пожилого человека в великолепной широкополой шляпе, который приближался ко мне в сопровождении очень привлекательной женщины. Видя, что я не сразу узнал его, он представился:

— Элвин Кросс, а это моя жена Моника. Я приходил к вам на терапию полжизни назад.

Терпеть не могу эти неловкие ситуации. Память на лица никогда не была моей сильной стороной, и по мере того, как я старел, она становилась еще хуже. В то же время я подумал, что моего бывшего пациента может ранить тот факт, что я его не помню, поэтому я тянул время в надежде на то, что воспоминания о нем всплывут в моей голове.

— Элвин, рад вас видеть. Приятно познакомиться с вами, Моника.

— Ирв Ялом, — сказала она, — очень рада познакомиться с вами. Я так много слышала о вас от Эла. Я думаю, нашей с ним встречей, нашим браком и двумя нашими замечательными детьми я обязана именно вам.

— Это очень приятно слышать. Простите, что я так медленно всё вспоминаю, Элвин, но в течение нескольких минут я вспомню всё о том времени, которые мы с вами вместе провели, — так это работает в моем возрасте.

— Я работал тогда и, собственно, сейчас продолжаю работать рентгенологом в Стэнфорде[6], и пришел к вам вскоре после смерти моего брата, — сказал Элвин, пытаясь оживить мои воспоминания.

— Ах, да-да, — соврал я, — я припоминаю. Я бы с радостью пообщался с вами подольше и получше бы узнал о вашей жизни после терапии, но я спешу в аэропорт, мне нужно встретить своих друзей. Мы могли бы встретиться за чашечкой кофе на неделе и поболтать?

— С удовольствием.

— Вы все еще в Стэнфорде?

— Да.

Он достал свою визитку из кармана и протянул ее мне.

— Спасибо, я позвоню вам завтра, — сказал я на бегу, подавленный своим провалом в памяти.

Позднее этим вечером я заглянул в архив, чтобы найти свои записи об Элвине. Пока я копался в своих файлах с записями о пациентах, я размышлял о той глубине, о тех радостных, а иногда трагичных историях, содержащихся в этих записях. Каждая из них воскрешала в памяти разыгрывающуюся между двумя людьми захватывающую драму, в которую я был вовлечен, и было трудно оторваться от переживания этих старых забытых встреч.

Я нашел папку Элвина Кросса в секции 1982 года, и, хотя мы виделись всего в течение 12 часов психотерапии, это была папка довольно внушительных размеров. Во времена, когда компьютеров еще не было, у меня была такая роскошь, как личный помощник, которому я диктовал длинные заметки по каждой сессии. Я открыл папку Элвина и начал читать. В течение нескольких минут, пожалуйста, всё встало на свои места.

Элвин Кросс, рентгенолог из Стэнфордской больницы, позвонил и попросил о консультации в связи с некоторыми личностными проблемами. Многие стэнфордские врачи, которые приходили ко мне на терапию, имели четкое правило приходить в мой кабинет в Стэнфордской больнице тик-в-тик или даже на несколько минут позже, потому что были обеспокоены мыслью о том, что кто-то может увидеть, как они посещают психиатра. Но только не доктор Кросс, который спокойно сидел в комнате ожидания и читал журнал. Когда я подошел и представился, он поздоровался со мной, крепко пожав мне руку, затем спокойно и уверенно прошел в мой кабинет и сел в свое кресло, ровно держа спину.

Я начал так, как обычно начинаю первую сессию, делясь с ним той информацией о нем, которой располагаю.

— Все, что мне известно о вас, доктор Кросс, следовало из нашего телефонного разговора. Вы врач Стэнфордской больницы, вы услышали мою последнюю презентацию на медицинском «круглом столе» о моей психотерапевтической работе с пациентами, умирающими от рака груди, и подумали, что я мог бы быть вам полезен.

— Да, всё так. У вас был очень живой и необычный доклад. Я уже много лет посещаю заседания «круглых столов», но это было в первый раз, когда я услышал доклад, в котором говорилось о человеческих чувствах, а не показывались бы какие-то слайды с цифрами и отчётами о гистологических исследованиях.

Мое первое впечатление от Элвина Кросса было следующим: обладающий чувством собственного достоинства, привлекательный мужчина тридцати лет, с точеными чертами лица, с легкой сединой на висках и уверенной манерой речи. И он, и я были одеты одинаково: каждый в белый больничный халат с нашими именами, вышитыми темно-синими курсивными буквами на верхнем левом кармане.

— Итак, расскажите мне, что такого я сказал на «круглом столе», что заставило вас подумать, что я могу быть вам полезен?

— Казалось, что вы испытываете очень нежные чувства к своим пациентам, — начал он. — И я был потрясен вашим описанием онколога, спокойно вручившего вашей пациентке результаты ее рентгенограммы; ее ужаса, который она испытала, когда узнала, что ее рак находится на этапе образования метастаз, и как крепко она прижалась к своему мужу от ужаса, что ей вынесли смертный приговор.

— Да, я помню. Но скажите мне, какое отношение имеет это к нашей с вами сегодняшней беседе.

— Дело в том, что я тот самый парень, который пишет эти смертные приговоры. Я пишу подобные отчеты уже довольно долгое время, на протяжении последних пяти лет, и только ваш доклад заставил меня посмотреть на них с другой стороны.

— Сделал их более персонифицированными?

— Именно. В наших рентгеновских кабинетах мы не встречаемся со всем пациентами. Мы обращаем внимание на зоны кальциноза или на размеры утолщений. Мы ищем из ряда вон выходящие случаи, которые можем показать студентам, — смещенные внутренние органы, кость, декальцинированную вследствие миеломы, раздутые петли кишечника, добавочную селезенку. Речь всегда идет о частях, частях тела. И никогда о целостном человеке в его целостном теле. А теперь я думаю о том, как почувствуют себя пациенты и как будут выглядеть их лица, когда доктор зачитает им мои отчеты по их рентгенограмме, и эта мысль несколько меня беспокоит.

— Вы недавно начали так думать? После того, как услышали мой доклад?

— О да, совсем недавно, и отчасти благодаря вашему докладу. В противном случае я не смог бы нормально работать все эти годы. Я знаю, вы бы не хотели, чтобы ваши рентгенограммы изучал кто-то, кого беспокоит мысль о том, как вы будете себя чувствовать, прочитав его отчет.

— Несомненно. Наши области деятельности отличаются друг от друга, не так ли? Я стараюсь быть ближе, а вы стараетесь соблюдать дистанцию.

Он утвердительно кивнул, и я продолжил:

— Но вы сказали, что изменения произошли «отчасти» благодаря моему докладу. Есть какое-то предположение касательно того, что еще могло этому поспособствовать?

— Больше, чем предположение. Это была смерть моего брата пару месяцев назад. За несколько недель до его смерти он попросил посмотреть его рентгеновские снимки. Рак легких. Заядлый курильщик.

— Расскажите мне о вас и вашем брате.

Как закоренелый психиатр, я был научен проводить высокосистематическое интервью — начинать с выявления запроса и затем следовать по протоколу — история заболевания, за которой следуют изучение семьи пациента, его образование, социальная жизнь, сексуальное развитие и карьера — и затем переходить к замысловатому психиатрическому обследованию. Но у меня не было стремления следовать какой-то схеме; прошли уже десятки лет с того времени, когда я действовал так методично. Как все опытные психотерапевты, в вопросах поиска информации я по большей части опирался на интуицию. Я настолько начал доверять своей интуиции, что уже стал сомневаться, а смогу ли я быть хорошим учителем для новичков, которые нуждаются в методологических рекомендациях на первых порах.

— Когда мой брат, Джэйсон, позвонил мне и попросил посмотреть его рентгеновские снимки, — сказал доктор Кросс, — это был первый раз, когда я услышал его голос, за последние 15 лет. Мы были в ссоре.

Он вздохнул и посмотрел на меня, его губы дрожали. Я не ожидал этого увидеть. Это был первый проблеск уязвимости.

— Расскажите мне об этом, — сказал я более мягко.

— Джэйсон на два года младше меня — был на два года младше меня — и, я полагаю, ему трудно было тягаться со мной. Я был хорошим парнем, всегда лучшим в классе. И непременно всякий раз, когда Джэйсон переходил в новую школу, его встречали учителя, хором хвалившие меня и говорившие, что они надеются, что и он будет таким же, каким был я. В конце концов, он решил не соревноваться, отказаться от участия в этой игре. В старшей школе он редко открывал книгу и основательно налег на наркотики. Возможно, он и не мог соревноваться. Я не думаю, что он на самом деле был таким уж выдающимся.

В конце нашего последнего курса, он связался с девчонкой, которая поставила крест на его будущем. Она была наркоманкой, привлекательной в дешевом смысле, интеллектуально недалекой, и ее жизненным стремлением было стать маникюршей. Вскоре они обручились, и однажды вечером он привел ее домой на ужин. Это была катастрофа библейского масштаба. У меня до сих пор эта картина перед глазами: двое, немытые и нечесаные, постоянно обнимающиеся, выставляя это всем на показ. Моя родня была шокирована и возмущена. Признаться честно, я тоже.

Каждый член семьи испытал отвращение к его подружке, но никто ничего не сказал, потому что все знали, что Джэйсон сделает всё в точности наоборот. Поэтому мои родители поручили мне оберегать его от нее. Они также заставили меня пообещать, что я никогда не упомяну того факта, что они попросили меня вмешаться. После у нас с Джэйсоном был обстоятельный разговор, и я ему все выложил. Я сказал ему, что женитьба — это важное решение, что придет то время, когда он захочет большего, намного большего от жены, и что она его погубит. На следующее утро мы проснулись и обнаружили, что он сбежал со всеми деньгами и столовым серебром. Больше он ни с кем из нас не разговаривал.

— Семья поставила вас в затруднительное положение. Поговори вы с ним — это плохо, и не поговори — тоже плохо. У вас есть еще братья, сестры?

— Нет, только нас двое. Оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, я мог бы быть лучше как старший брат и мне еще давным-давно следовало больше стараться наладить контакт с Джэйсоном.

— Давайте отметим этот факт и вернемся к нему позже. Прежде всего, расскажите мне, что случилось с вашим братом после того, как вы поссорились.

— Он просто пропал. С тех пор всё, что мы знали о нем, это были редкие случайные обрывки информации, которые долетали до нас от его знакомых. Он был строителем, потом каменщиком. Я слышал, что он был достаточно успешен в этом деле и впоследствии занялся строительством каминов и каменных стен. Продолжал злоупотреблять наркотиками. А затем, как гром среди ясного неба, пару месяцев назад раздался телефонный звонок: «Элвин, это Джэйсон. У меня рак легких. Ты можешь посмотреть мои рентгеновские снимки? Мой доктор сказал, будет здорово, если ты их посмотришь».

Естественно, я согласился, узнал имя его доктора и пообещал, что свяжусь с ним в тот же день. Я выяснил, что Джэйсон живет в Северной Каролине и поинтересовался у него, могу ли я его навестить. После паузы, настолько длинной, что я подумал, что он повесил трубку, он согласился.

Я посмотрел на лицо доктора Кросса. Он выглядел таким напряженным, таким печальным, что я подумал, не перебор ли это, не слишком ли рано мы заговорили на эту тему. Мы едва успели поздороваться, как уже нырнули в глубокую и очень темную воду. Я решил дать ему передохнуть и поразмышлять о том, что к этому моменту успело с нами произойти.

— Мой план, как я уже говорил вам по телефону, заключается в том, чтобы провести сегодня консультацию и посмотреть, хорошая ли это идея — начинать психотерапию. Вы до этого были на терапии?

Он покачал головой.

— Нет, я впервые.

— Хорошо, скажите мне, доктор Кросс…

— Если вы не возражаете, можете звать меня Элвин.

— Хорошо, а вы меня — Ирв. Итак, скажите мне, Элвин, что вы можете на данный момент сказать о нашем разговоре? Кажется, что мы быстро погрузились в тяжелые чувства. Возможно, слишком быстро?

Он покачал головой.

— Вовсе нет.

— Мы на правильном пути? Это то, что вы надеялись обсудить?

— Моя реакция на смерть Джэйсона — вот именно то, что я хотел обсудить. Я лишь удивлен, приятно удивлен, что мы уже подошли к этому вопросу.

— Возникли ли у вас на данный момент какие-либо вопросы ко мне? — спросил я, желая сделать нормой возможность взаимного обмена.

Он казался озадаченным, затем он покачал головой и сказал:

— Нет. Что мне хотелось сделать больше всего, так это именно рассказать вам эту историю. Мне нужно было высказаться.

— Пожалуйста, продолжайте.

— После разговора с Джэйсоном я прямиком отправился в аэропорт и полетел в Северную Каролину, чтобы навестить его. Сначала я заехал в Роли[7] к его врачу, где посмотрел рентгеновские снимки Джэйсона. Опухоль была злокачественной. Она проникла через его левое легкое и пошла метастазами в ребра, позвоночник и мозг. Надежды не было. Около часа я ехал по скоростной автостраде, а затем три мили книзу от Северной Каролины по грунтовой дороге, ведущей к захудалому домишке, больше похожему на лачугу, хотя и с внушительным каменным камином, построенным им лично. Я был поражен тем, как выглядел Джэйсон. Рак уже сделал большую часть своего дела и превратил моего младшего брата в старика. Джэйсон выглядел изнурённым. Его тело было ссутулено, а лицо было бледным и усталым. И он без остановки курил марихуану. Когда я пожаловался на запах, он перешел на табак. «Не очень хорошая идея при раке легких», — чуть было не сказал я, но вовремя прикусил свой язык. Увидев снимки, я знал, что мои слова будут бессмысленны.

Поэтому я присел и наблюдал, как мой младший братец, снедаемый раком, выкуривает одну сигарету за другой. Пару раз, когда он закуривал, я ловил на себе его взгляд. Я был уверен, это был взгляд пренебрежения. Я никогда не забуду эту картину.

— Немного напоминает мне ту дилемму, с которой вы столкнулись много лет назад, когда не одобрили невесту, которую он выбрал. Поговори вы с ним — это плохо, и не поговори — тоже плохо.

— Я тоже об этом подумал. Продолжать курить было безумием, но еще большим безумием было бы, если бы я ему об этом сказал. И в тот раз говорить ему о том, что я думаю о его невесте, было неверным решением, хотя мои предположения касательно их отношений в точности подтвердились. Мне стыдно признаваться в этом, но на мгновение я испытал чувство удовлетворенности, когда он сказал мне, что несколько лет назад его жена и младшая дочь исчезли вместе со всеми деньгами, которые были спрятаны в доме. Больше про нее он ничего не слышал. Я подозреваю, что они занимались тем, что выращивали и распространяли траву.

— А что произошло потом между вами двумя?

— У меня была последняя попытка проявить себя, как хороший старший брат. Я сделал всё, что мог. Я спросил, что ему сказали о его состоянии. Его доктор был с ним откровенен, он сказал, что лечение особо уже ничем не поможет и что практика показывает, что жить ему осталось всего несколько месяцев. С тяжестью на сердце я подтвердил диагноз доктора и его неутешительный прогноз. Я дал ему несколько медицинских советов касательно того, как справляться с болью. Я сказал ему, что он не один, что я буду с ним. Я хотел обнять его, но время сделало расстояние между нами трудно преодолимым. Я предложил ему денег, но беспокоился, что он потратит их на наркотики. Тем не менее я оставил ему три сотни долларов на кухонном столе перед тем, как уйти. Возможно, он оценил это, но так этого и не признал. Я не знал, что еще я мог сделать. Он даже не стал рассматривать возможность переехать в Калифорнию — предложение, которое я сделал очень вяло. Так же как он не стал рассматривать химиотерапию или любое другое лечение, которое могло бы немного замедлить рак или облегчить его страдания. «Это ничего не изменит, и мне наплевать», — сказал он. Я сделал все возможное для того, чтобы поговорить о нашей семье, о нашей прошлой совместной жизни, но он сказал, что хочет всё это забыть. Возможно, Ирв, вы бы знали, что еще можно было сказать. Но я зашел в тупик. Когда я уезжал, он согласился оставаться со мной на связи, но у него не было телефона. Он сказал, что воспользуется телефоном соседа, чтобы позвонить мне.

— Он позвонил?

— Нет, он так и не позвонил. И я не мог связаться с ним. Спустя несколько недель из госпиталя Северной Каролины пришло известие о том, что он умер. И я поехал обратно на восток, чтобы похоронить его на нашем семейном кладбищенском участке.

— Что вы переживали в этот период?

— Одиночество. Были только уже постаревшие дядя с тетей и пара кузенов, которые едва его знали. Мои родители десять лет назад погибли в автокатастрофе от лобового столкновения. На похоронах я, не переставая, думал о том, что хорошо, что родители мертвы, и им не приходится видеть все это. Что за грустная жизнь, прожитая впустую!

— И тогда-то ваши чувства касательно вашей работы и изменились?

— Да, вскоре после этого. Я приходил в ужас от мысли о том, что нужно идти на работу, просматривать рентгенограммы и писать отчеты, сообщающие пациентам о том, что они скоро умрут. И всё на работе, особенно снимки грудной клетки, напоминало мне о Джэйсоне.

На мгновение я погрузился в размышления. Все выглядело довольно очевидно. Успешный человек травмирован смертью брата, переполнен страхом смерти и получает частые напоминания о ней в своей каждодневной работе. Я был почти уверен в том, что я понимал, что происходит, и что точно знаю, как ему помочь. Поскольку наш час подходил к концу, я сказал ему, что я думаю, что смогу ему помочь, и предложил, чтобы мы встречались каждую неделю. Казалось, он расслабился, так, как будто бы он только что успешно прошел прослушивание.

На следующей сессии я получил некую дополнительную информацию о его биографии. Его отец был семейным врачом в сельской местности Вирджинии, а его мать работала рядом с ним медсестрой в их домашнем кабинете. Элвин прямиком пошел по родительским стопам — поступил на подготовительное отделение в университет Вирджинии, затем в медицинскую школу в Нью-Йорке, а потом в ординатуру по рентгенологии в Калифорнии. Он был холост; часто встречался с женщинами, но все эти отношения были непродолжительными. Более того, он ни разу не был на свидании с тех пор, как позвонил Джэйсон.

Я попросил его детально описать мне его типичный день, начиная со времени отхода ко сну. Это упражнение было оправданным, поскольку во многом пролило свет на жизнь Элвина, в частности я узнал, насколько незначительное место отведено в его жизни близости. Хотя в течение рабочего дня он был полностью занят общением со студентами и коллегами, помимо этого он практически ни с кем не контактировал. Он проводил выходные в уединении, в основном сплавляясь на каяке, и практически все его приемы пищи проходили также в одиночестве: завтрак и ланч — в кафетерии больницы, еда на вынос, чтобы поужинать дома, или перекус в каком-либо ресторане, обычно в суши или устричном баре, за стойкой. Его коллеги давно уже оставили идею свести его с какой-нибудь женщиной и стали считать его убежденным холостяком. А некоторые жены факультетских коллег пытались превратить его в дядю семьи, приглашая на выходные или на семейные праздничные ужины. У него не было близких друзей или приятелей, и хотя у него был непрерывный поток свиданий, который, в большинстве своем (еще до существования Интернета), был результатом размещенных в газете объявлений о знакомствах, отношения всегда сходили на нет после одной-двух встреч. Разумеется, я спросил, занимается ли он самоудовлетворением, но он так и не дал мне ясного ответа, и, что еще более странно, оказалось, что он не проявляет никакого интереса к этому вопросу. Я также взял это себе на заметку для дальнейшего прояснения.

Как правило, у него был хороший сон, обычно по семь-восемь часов в день. И хотя он редко запоминал сны, он вспомнил один повторяющийся ночной кошмар, который снился ему уже несколько раз в течение последнего месяца.

— Я в ванной комнате. Я смотрюсь в зеркало и вдруг вижу, как большая черная птица влетает в комнату. Я не знаю, откуда она прилетела и как она попала внутрь. Огни в доме начинают тускнеть, и затем они полностью гаснут. Все погружается в кромешную темноту. Я испуган и мчусь через другие комнаты, но я слышу и чувствую, как хлопающие крылья преследуют меня. И на этом моменте я просыпаюсь, испуганный, с колотящимся сердцем, и, что удивительно, с электрической эрекцией.

Он усмехнулся получившейся аллитерации.

Я улыбнулся в ответ.

— Электрическая эрекция?

— Гудящая, пульсирующая.

— Какие догадки у вас есть касательно этого сна, Элвин? Просто позвольте вашим мыслям спокойно течь в течение пары минут. Другими словами, попробуйте говорить все, что приходит вам в голову.

— Всё вполне очевидно. Сон о смерти… черная птица… ворон Эдгара По, хищные птицы, стервятники, поедающие животных, сбитых машиной… Я ненавижу стервятников и канюков, и мы с Джэйсоном обычно устраивали вылазки, чтобы пострелять их из двустволки… Я очень отчетливо помню эти охотничьи экспедиции. У нас их было немало. И затем свет в доме тускнел… Я знаю, что это было: это была постепенно затухающая жизнь. Я до смерти боюсь смерти.

— Как часто вы думаете об этом?

— С того времени, как Джэйсон умер, эти мысли терзают меня практически каждый день. До этого почти никогда. Я помню, как меня захлестнула волна мыслей о смерти и одолели страхи после того, как погибли родители. Я уже практически жил в Стэнфорде. И помню этот звонок от тети так, как будто он был вчера. Я смотрел баскетбол по телевизору, игру Warriors — Lakers.

— Как это ужасно, потерять так внезапно обоих родителей!

— Это был такой удар, так внезапно, так неожиданно. Первые две-три недели я ходил словно в густом тумане. Я был слишком потрясен для того, чтобы плакать. А затем, и это странно, спустя некоторое время я пришел в себя и вернулся к своей обычной жизни значительно легче, чем сейчас, после смерти Джэйсона.

— Есть какие-нибудь идеи, почему?

— Я думаю это связано с тем, что у меня нет сожалений по поводу отношений с родителями. Мы любили друг друга. Они мною гордились, и я был хорошим сыном. Они прожили наполненную, стоящую жизнь, они были любимы в своем сообществе, у них был отличный брак, и их миновала участь опустошенной старости. Моя совесть перед ними чиста. Нет сожалений…

— Вы остановились на фразе «Нет сожалений».

— От вас ничего не скроешь. Хотя, я думаю, одно сожаление все же есть. Я жалею о том, что мои родители не дожили до того времени, когда я женюсь и у них появятся внуки.

— Я впервые от вас слышу о браке и детях. Это для вас вероятно?

— Я всегда думал, что да. Даже несмотря на то, что не очень преуспел в этом вопросе.

Я также отметил для себя этот комментарий для дальнейшего исследования и перешел к более насущному вопросу о его печали.

— Я не удивлен, что ваша печаль после смерти Джэйсона сильнее, чем печаль после смерти ваших родителей. Это звучит парадоксально, но мы сильнее печалимся не о потере тех, с кем у нас были наполненные отношения, а о потере тех, в отношениях с кем было много неудовлетворенности и незавершенных дел. После смерти Джэйсона ваши отношения застыли в незавершенном виде, с невозможностью их когда-либо разрешить. Но я настоятельно прошу вас не быть столь требовательным к себе. Джэйсона преследовали его собственные демоны, и совершенно не обязательно, что причиной этого было именно то, что вы не были для него самым лучшим старшим братом.

— Вы имеете в виду, что у Джэйсона была такая участь?

— Несомненно, в этом есть доля правды. Для того, чтобы быть хорошим старшим братом, требуется некоторое участие со стороны младшего брата. Тем не менее, я рад, что у вас была последняя возможность сделать что-то для Джэйсона. Похоже, вы действительно тянулись к нему.

Элвин кивнул:

— Я сделал все, что мог. Было тяжело, когда попытки достучаться до него оставались без ответа. И я чувствовал себя так одиноко на этих похоронах.

— У вас нет никого, с кем бы вы могли разделить эту печаль?

— Только пара кузенов с отцовской стороны, но я никогда не был с ними близок. Мамины родители умерли очень рано, поэтому я с трудом помню своих дядю и тётю.

Поскольку я делал заметки после этой сессии, я перечитал те записи, которые отметил для дальнейшего обсуждения: очевидный страх смерти в ночном кошмаре Элвина, ожидание вступления в брак, его добровольная изоляция как от женщин, так и от мужчин и отсутствие любопытства касательно всего этого. И эта странная «электрическая эрекция» в конце ночного кошмара с черной птицей.

На следующей сессии Элвин по большей части говорил о своей печали по поводу смерти родителей. Он вспомнил тот шок, когда осознал, что стал сиротой. Какое-то время он думал о том, чтобы вернуться обратно в Вирджинию и унаследовать отцовскую практику, но вскоре оставил эту затею.

— Жить жизнью своего отца в Вирджинии было бы равносильно погребению себя заживо. Я предпочел остаться в Калифорнии, но моя печаль не давала мне спать. Этот ужас длился неделями. Как только я выключал свет, мое сердце начинало колотиться, и я уже знал, что спать я сегодня не буду. И так продолжалось каждую ночь.

— Вы, конечно же, пробовали успокоительные?

— Я перепробовал всё, даже такие древние препараты, как секонал, хлоралгидрат, дориден, что угодно. Ничего не помогало.

— Как вы решили эту проблему? Как долго это длилось?

— Со временем… — Он выглядел очень смущенным, и его речь стала очень размеренной.

— Со временем я взял за привычку мастурбировать в постели. Это, ух… это было единственное, что помогало, и с тех пор я мастурбировал каждую ночь. Это стало моим снотворным.

Элвин покраснел, и, казалось, что ему было очень неловко, поэтому я предложил ему перевести дух, чтобы он мог вернуться к процессу, спросив, что происходило между нами.

— Я вижу, как вам неловко об этом говорить.

— «Неловко» — это слишком слабо сказано. Я бы сказал, смущение космического масштаба. Я никогда ни с кем об этом не разговаривал.

— И я хочу вам сказать, что я очень тронут тем, что вы мне доверяете. Но прошу вас, я думаю, это важно — проанализировать ваше смущение более подробно. Вы знаете, что смущение никогда не возникает в одиночестве. Для этого всегда нужен хотя бы еще один человек, в данном случае это я. Я думаю, смущение является результатом вашего ожидания того, как я отнесусь к вашему признанию и какое мнение у меня сложится о вас.

Элвин кивнул.

— Вы можете как-то пояснить ваш кивок?

— Это не так легко. Мне кажется, вы подумаете, что я странный: ребенок, который сосет свой большой палец по ночам, — отвратительный человек, позорящий свою семью. Да, отвратительный человек, это подходит лучше всего. И вас это оттолкнет. И вы скажете: «Не удивительно, что ты не встречаешься с женщинами; ты занимаешься онанизмом каждую ночь».

— Ничего из этого, Элвин. Не додумывайте за меня. Это совсем не то, о чем я думал. Я вас не осуждал. Я был полностью сконцентрирован на том, чтобы попытаться понять. Моя голова гудела от идей. Я думал о том, как после смерти ваших родителей у вас начинало колотиться сердце, когда вы выключали свет и ложились спать, и я пришел к мысли о взаимосвязи сна и смерти. Я знаю, что многие истолковывают сон, потерю сознания как аналог смерти. Вы знаете, что в греческой мифологии Танатос и Гипноз — смерть и сон — братья-близнецы?.

Элвин внимательно слушал.

— Нет, я этого не знал. Любопытно.

— И, — продолжил я, — ваш комментарий касательно того, что вы чувствуете себя сиротой, очень важен. Я слышал, как многие, кто потерял своих родителей, говорили то же. И я знаю, что у меня были точно такие же мысли, когда умерла моя мать, спустя десять лет после того, как умер отец. Когда умирают родители, мы всегда чувствуем себя уязвимыми, не только потому, что мы имеем дело с потерей, но и потому, что мы сталкиваемся с нашей собственной смертностью. Когда мы становимся сиротами, больше нет никого, кто бы отделял нас от могилы. Я не удивлен, что смерть всей вашей семьи заставила вас чувствовать себя незащищенным, напуганным смертью и более уязвимым перед страхом смерти.

— Вы много чего сказали. Вы думаете, что после того, как я выключаю свет, мое сердце начинает колотиться потому, что я испытываю страх смерти?

— Да, я так думаю. Помните, как гасли огни в вашем ночном кошмаре с черной птицей? Наличие темноты закладывает фундамент для осознания собственной смертности. И позвольте мне сказать кое-что, что пришло мне в голову относительно другой части нашей головоломки — о вашем сексуальном возбуждении.

Я знал, что говорю много, слишком много для одного раза, но если уж я начал, то меня было уже не остановить.

— Я думаю, что секс можно назвать витальной противоположностью смерти, ведь разве оргазм не является первым проблеском жизни? Мне известно из множества источников о том, что иногда сексуальные чувства возникали для того, чтобы нейтрализовать страх смерти. Я думаю, что именно этот защитный процесс является причиной «электрической эрекции» в конце вашего ночного кошмара и объясняет использование вами мастурбации для того, чтобы успокоиться и держать на расстоянии страх смерти, чтобы вы могли уснуть.

— Это всё ново для меня, Ирв. Немного многовато для того, чтобы сразу всё понять.

— Я этого от вас и не жду. Важно, чтобы мы возвращались к этому снова и снова. В моей сфере деятельности это называют «проработкой».

В течение последующих сессий я продолжил методично исследовать его озабоченность смертью. Я провел детальный сбор анамнеза тревоги смерти, в котором он воспроизводил все ранние воспоминания о ней. К примеру, я спросил у него, когда он впервые осознал саму идею смерти.

Он задумался на мину ту-другую.

— Я думаю, мне было пять или шесть, когда нашу колли, Макса, сбила машина. Я помню, как в слезах вбежал в офис моего отца, находящийся в гостиной нашего дома. Мой отец схватил свою черную сумку, выбежал на улицу и наклонился, чтобы осмотреть Макса, который лежал на обочине. Он покачал головой и сказал, что ничего уже не сможет сделать. Вот тогда я это и понял. Я понял, что смерть не может быть улажена. Даже моим отцом, который может уладить практически всё.

В другой раз, несколько лет спустя, наверное, в седьмом классе, моя учительница, миссис Терстоун, сказала нам, что Ральф, мой одноклассник — парень моего возраста, вроде меня, умер от полиомиелита. До сих пор отчетливо вижу лицо Ральфа, его оттопыренные уши, растрёпанные волосы, вечно сияющие карие глаза, полные любопытства. Но удивительная штука: мы с Ральфом не были особо близки. Мы никогда не виделись с ним за пределами школы. Он жил далеко, и его мама привозила в школу на машине. А я ходил пешком с несколькими одноклассниками. И все время играл с теми ребятами. Но из всех них я до сих пор помню именно лицо Ральфа, а лиц остальных своих одноклассников я не помню.

— Интересно, — сказал я. — Я полагаю, что лицо Ральфа остается настолько ярко врезавшимся в вашу память образом, потому что оно связано с весьма сильной скрытой идеей о смерти.

Элвин кивнул.

— С этим трудно поспорить. Я уверен, что так оно и есть. В воскресной школе взрослые разговаривали о рае, и я помню, как спросил об этом отца. Он отвергал эту идею, считал всё это сказками. Он был материалистом, как большинство врачей, я думаю. Он считал, что, когда перестает работать мозг, перестает существовать и сознание и восприятие, абсолютно всё. Смерть отключает все. Вы согласны?

Я кивнул.

— В этом я согласен с вашим отцом: я не могу себе представить сознание в отрыве от тела.

Некоторое время мы сидели молча. Это был хороший момент. Я чувствовал некую близость с Элвином.

— Что значил для вас ответ вашего отца? Он уменьшил ваше беспокойство касательно смерти?

— Нет, его ответ не принес мне никакого утешения. Идея о том, что всё конечно или что все конечно хотя бы для меня, была чем-то, что мой ум был просто не в состоянии постигнуть.

Мы с Элвином работали над этими вопросами в течение нескольких сессий. Мы рассмотрели их с разных сторон, обсудили дополнительные воспоминания, которые подтверждали наши соображения, проанализировали несколько новых значимых снов и, таким образом, закрепили наш успех. Однако постепенно темп терапии начал снижаться. Я всегда думал, что психотерапия удается, когда пациенты берут на себя риски на каждой сессии, но Элвин больше не брал на себя дополнительных рисков, и мы не могли взяться за новое дело. И вскоре, как по расписанию, Элвин начал спрашивать, что мы делаем.

— Я озадачен вашим подходом. Я упускаю из вида то, в каком именно направлении мы движемся. Мы пытаемся помочь мне устранить мой страх смерти? В конце концов, разве не все мы боимся смерти? Разве вы не боитесь?

— Естественно, я боюсь. Страх смерти заложен в каждом из нас. Он необходим, чтобы выжить. Те, кто был послан сюда без этой черты, отсеялись еще тысячи лет назад. Поэтому нет, моей целью не является устранить страх, но для вас, Элвин, этот страх перерос во что-то большее, в ужас, который преследует вас в повторяющихся ночных кошмарах и вторгается в вашу повседневную работу. Я прав?

— Ну, не совсем. Я заметил, что я немного изменился. Возможно, мне стало лучше. Мне больше не снятся ночные кошмары, у меня всё наладилось на работе, я теперь редко думаю о Джэйсоне. И что теперь? Интересно знать, мы на этом заканчиваем?

Этот вопрос часто возникает в терапии, когда симптомы ослабевают и пациенты снова обретают равновесие. На самом ли деле пришло время остановиться? Достаточно ли только лишь убрать симптом? Или нам следует стремиться к большему? Следует ли нам даже не пытаться менять лежащий в основе всего характер пациента и его стиль жизни, которые породили все эти симптомы? Я старался быть тактичным, пытаясь подвести Элвина к следующему объяснению: «В конечном счете решение о том, завершили ли вы терапевтический процесс и готовы ли остановиться, остается за вами. Но я думаю, что нам не следует упускать возможности поближе посмотреть на то, что помогло вам сделать успехи. Если мы сможем определить, какие факторы оказались полезными, то вы сможете самостоятельно прибегать к ним в будущем».

— Что нам помогло? Сложный вопрос. Несомненно, помогают беседы с вами. Но как? Мне остается только догадываться. Может быть, именно раскрытие сути вещей, их обнаружение, возможно, впервые в жизни. Несомненно, осознание того, что вам искренне интересно, помогало мне. Я не испытывал подобного чувства ни с кем с тех пор, как умер мой отец.

— Да, я ощущал это. И чувствовал, что вы берете на себя реальные риски и с пользой проводите наше совместное время.

Я подумал в этот момент, что пока все идет хорошо, и тогда я попытался пойти дальше.

— Но сейчас, я думаю, мы готовы к большему. Я думаю, важно выяснить, почему вы устраиваете свою жизнь именно таким образом. Вы обладаете хорошими социальными навыками, кажется, что вам комфортно в своем теле, и вы сказали, что извлекли пользу из близкого общения со мной. В связи с этим у меня возникает вопрос: почему вы отказываетесь от возможной близости с другими? В чем заключается выгода жизни в такой изоляции?

Элвин, по всей видимости, не оценил моего вопроса и, покачав головой, сказал:

— Смотрите, есть континуум между личным и общественным. Некоторые являются экстравертами по природе, а некоторые просто предпочитают оставаться закрытыми. Я думаю, что я нахожусь на отметке континуума «закрытый». Мне нравится быть одному.

Вот! На терапевтическом жаргоне сопротивление дало о себе знать. Я упорно продолжал, хотя знал, что он будет стоять на своем.

— Только что, несколько минут назад, вы говорили о том, насколько вам было комфортно говорить со мной по душам и видеть мой интерес к вам.

— Это правда, но я не нуждаюсь в этом постоянно.

Время сессии подошло к концу, и, как только мы остановились, Элвин сказал:

— Я думаю, что так мы далеко не уйдем.

Когда я думал о нашей сессии, я удивлялся, как быстро все может измениться. До этой сессии мы с Элвином были союзниками во всем, а теперь, внезапно, оказалось, что мы находимся по разные стороны. Нет, чем больше я думал о том, что произошло, я понимал, что сильное сопротивление Элвина не было для меня полной неожиданностью. И что я предрекал это раньше, когда мое исследование его отношений с женщинами постоянно сходило на нет. Я помню, как он отказывался отвечать на этот вопрос, а я все возвращался к нему, недоумевая, почему у него отсутствует интерес к тому, чтобы понять себя лучше. Как правило, бросающееся в глаза отсутствие интереса обычно является знаком, сообщающим психотерапевту, что пациент не хочет идти глубже. Я знал, что будет не просто.

Борьба продолжалась и на последующих сессиях. Сила, с которой он отказывался смотреть на свою социальную самоизоляцию, убедила меня в том, что в игре задействованы очень мощные силы. Я успел повидать достаточно изолированных, замкнутых индивидов, но я редко встречал кого-либо с такими компетентными социальными навыками и с такой способностью к близости. Я был сбит с толку. Творилось что-то странное.

— Позвольте мне поделиться с вами кое-чем, Элвин. На одной из наших первых встреч, когда вы мне рассказывали о вашем двадцатичетырехчасовом расписании, мне было немного грустно за вас. Казалось, что в вашей жизни так мало тепла и человеческих взаимоотношений. И это совершенно не вяжется с тем Элвином, которого я знаю, ни с вашей искренностью, ни со способностью к близости. И это совершенно не подходит тому образу семейной жизни, в которой вы выросли. Я знаю, что у вас были проблемы с вашим братом; тем не менее вы описывали своих родителей как заботливых и воспитанных, построивших отношения на любви и партнерстве. Люди с основой подобной вашей, не изолируют себя от других в зрелом возрасте.

— Я допускаю, что мне есть еще куда меняться, и я попытаюсь это сделать.

Я продолжал пытаться ослабить его сопротивление.

— Я вспоминаю, что вы говорили, как десять лет назад, когда ваши родители умерли, вы жалели о том, что они никогда не увидят ваш брак и своих внуков. Что теперь с этими сожалениями? И какие у вас есть сожаления касательно себя? Вы сейчас живете именно той жизнью, которую надеялись прожить?

— Как я уже сказал, я попытаюсь измениться. Но это не является для меня первоочередной и центральной проблемой. Вы помните, почему я к вам пришел? Я пришел из-за беспокойства, которое меня одолевало после смерти моего брата. И моя социальная жизнь не имеет никакого отношения к этому.

Я вытащил последнюю стрелу из своего колчана:

— Я не согласен. Есть прочная связь между двумя этими вещами. Позвольте мне попробовать ее объяснить. Я то и дело замечаю, что величина испытываемого страха смерти имеет непосредственное отношение к величине жизни, которая остается непрожитой. И именно это является причиной, по которой я пытаюсь сфокусироваться на качестве вашей жизни сейчас.

Поскольку я ударил по резонирующей струне, Элвин на минуту глубоко задумался, но потом ответил:

— Возможно, когда-нибудь в будущем. В данный момент я чувствую себя хорошо, и у меня нет желания заниматься этим вопросом сейчас.

«Анализируй сопротивление, анализируй сопротивление», — повторяю я свою мантру, когда сталкиваюсь с подобного рода тупиковой ситуацией. Я упорно продолжал:

— В течение нескольких первых часов, проведенных вместе, я был впечатлен вашим желанием исследовать свои ответы, касающиеся смерти вашего брата, и вашим мужеством, с которым вы делились со мной интимными аспектами вашей жизни. Но на наших последних сессиях мы на самом деле бьемся о стену. Вы отказываетесь идти дальше, но я абсолютно убежден, что вы сами знаете, что здесь есть еще над чем поработать. Такое впечатление, что вы мне больше не доверяете.

— Нет, вот последняя часть — это неправда.

— Тогда помогите мне понять, что происходит. Где у нас что не так?

— Дело не в вас, Ирв, дело во мне. Видите ли, есть некоторые вещи, которые я еще не готов обсуждать.

— Я знаю, это выглядит так, как будто я вас извожу, но не откажите мне в одной любезности. Позвольте мне задать вам последний вопрос. У меня есть подозрение, что то препятствие, с которым вы сталкиваетесь, связано с вашими взаимоотношениями с женщинами. Ранее вы не описывали ваши отношения как сходящие на нет. Мне хотелось бы знать: то, что вы не готовы обсуждать, относится к сексуальной стороне этих взаимоотношений?

— Нет, дело не в этом.

— Тогда в чем дело? — Я знал, что это было что-то из ряда вон выходящее. Я измучил своего пациента, но не мог остановиться. Я был снедаем любопытством, и оно взяло надо мной верх.

К моему удивлению, Элвин таки с грохотом открыл дверь:

— Я встречался со многими потрясающими женщинами, и всякий раз происходило одно и то же. Мы встречались, ужинали, у нас был отличный секс, мы нравились друг другу, а затем, рано или поздно, после нескольких свиданий, женщины приходили ко мне домой. И на этом всё заканчивалось.

— Почему? Что происходило?

— Стоило им только увидеть мою квартиру, как я их больше не видел.

— Почему? Что такого они увидели?

До меня все еще не доходило, и я необычайно медленно соображал.

— Они расстраивались. Им не нравилось то, что они видели. Не нравилось то, как я слежу за домом.

Мы с Элвином одновременно посмотрели на часы. Мы на несколько минут задержались. Ему не терпелось уйти, а я тянул время. Я решил рискнуть.

— Я по-настоящему рад, что вы доверили мне это. И собираюсь предложить вам нечто необычное, что может быть чрезвычайно важно для вашей терапии. Я предлагаю провести нашу следующую сессию у вас дома. Что вы скажете насчет того, чтобы встретиться ровно через неделю в шесть вечера?

Элвин глубоко вздохнул и постарался успокоиться.

— Я не уверен. Я должен подумать об этом. Дайте мне подумать до утра, и завтра я вам позвоню.

— Конечно, звоните мне с семи до десяти утра.

Это было то время, когда меня никто не беспокоил и я мог писать. Но это было действительно важно.

На следующее утро, когда на часах была одна минута восьмого, Элвин позвонил:

— Ирв, я не справлюсь с этим. Я всю ночь не спал и был как на иголках. Я просто не хочу, чтобы вы приходили ко мне домой, и не хочу проводить бессонные ночи в ожидании следующей недели. Я хочу прекратить терапию.

Много всего пронеслось в моей голове. Я уже был довольно опытным для того, чтобы знать, что многие пациенты могут возвращаться к психотерапии позже. Они выполняют некоторую работу, меняются, а затем прерывают ее. После того как терапия прекращена, они закрепляют свои успехи месяцами или годами, а потом, в отдаленном будущем, они возвращаются для дальнейшей и зачастую более всеобъемлющей работы. Любой зрелый терапевт знает об этом и проявит сдержанность. Но я не чувствовал себя настолько зрелым.

— Элвин, я уверен, что вы расстраиваетесь, представляя мою реакцию на ваш дом. Возможно, вам очень стыдно, возможно вы беспокоитесь о моем отношении к вам?

— Не могу отрицать, что отчасти так оно и есть.

— У меня есть ощущение, что ваши мысли разобщены. Вы ссылались на одну часть — часть, переполненную стыдом. Но есть еще и другая часть, которая жаждет изменений. Это та часть, которая решила поделиться со мной природой вашей проблемы, часть, которая действительно хочет жить по-другому. И именно эту вашу часть я и хочу привлечь. Вам не придется ждать целую неделю, давайте встретимся сегодня. Какое у вас расписание на сегодняшнее утро? Я могу приехать прямо сейчас.

— Нет, это для меня слишком.

— Элвин, вы отказываетесь от возможности устроить вашу жизнь иным, более удовлетворительным образом, и я думаю, вы отвергаете этот вариант, потому что боитесь моего осуждения. Но вам уже известно, что все эти страхи необоснованны. И, во-вторых, позвольте показать вам перспективу космического масштаба: вы позволяете страху какого-то моего мимолетного мнения о вас повлиять на всё направление вашей единственной и неповторимой жизни. Это имеет смысл?

— Хорошо, Ирв. Вы меня убедили. Но я не могу сделать это прямо сейчас. Я уже ухожу на работу, и весь день у меня плотно расписан.

— В котором часу вы освобождаетесь?

— Около семи вечера.

— Как вы смотрите на то, чтобы я заехал к вам в семь тридцать и мы бы провели сессию?

— Вы уверены, что мы поступаем правильно?

— Поверьте мне. Я уверен.

Ровно в семь тридцать я подъехал к его привлекательному небольшому дому в Саннивейл, в нескольких милях от моего кабинета в Пало-Альто. Входная дверь была приоткрыта, и к ней скотчем была приклеена записка «Входите». Я позвонил в дверь и вошел. В самом конце гостиной в большом кресле сидел Элвин, повернувшись лицом к окну. Мне был виден только его затылок. Он не оборачивался.

Я хотел пройти к Элвину, но не совсем понимал, как именно я могу это сделать. Пол был практически не виден, за исключением нескольких маленьких участков. Почти вся его поверхность была закрыта высокими стопками старых телефонных книг (где он их все нашел?), большими книгами по искусству, книгами с железнодорожным расписанием, стопками пожелтевших газет и грудой старых научно-фантастических книг. Мне нравится научная фантастика, поэтому мне пришлось сдерживать себя, чтобы не забраться на холм из New York Times и не начать просматривать их.

Единственным местом, где можно было увидеть деревянный пол, были узкие, всего десять дюймов в ширину, тропинки, одна из которых вела в прилегающую кухню, другая — к креслу, в котором сидел Элвин, и третья — к большой софе, покрытой другими пыльными книгами, а также кучей старых рентгеновских снимков и медицинских карт.

На дворе был 1982 год, и патологическое накопительство все еще являлось привычной темой психиатрии или дневного телеэфира. До этого я ни разу не видел и даже не представлял себе ничего подобного тому, что увидел у Элвина дома. Мне было вполне достаточно, чтобы не стремиться проникнуть в другие комнаты, и я осторожно направился к креслу, стоящему рядом с креслом Элвина, и опустился в него, упершись глазами в его спину.

— Элвин, — сказал я громко, поскольку кресла были высотой более пятнадцати футов, — спасибо вам за то, что встретились со мной здесь. Это важно, что вы позволили мне увидеть ваш дом, и сейчас я более чем когда-либо чувствую, что нам необходимо продолжить наши встречи. Я знаю, насколько это для вас тяжело, и я ценю, что вы впустили меня в свою жизнь и в свой дом.

Элвин кивнул в ответ, но продолжал хранить молчание.

Я не мог сказать ни слова. Я знал, что в конечном итоге мы постараемся разобраться с патологическим накопительством, работая над его значением и его происхождением, но на данный момент было необходимо, чтобы мы испытали на прочность наши взаимоотношения, которые сейчас были замутнены унижением и гневом.

— Элвин, мне жаль, что вам приходится через это проходить, но другого пути нет. Мы должны вместе посмотреть правде в глаза. Я знаю, это для вас трудно, но это большой шаг вперед, огромный шаг, и нам нужно тщательно это обсудить. Есть ли здесь место, где мы могли бы сесть поближе и поговорить?

Элвин покачал головой.

— Или, возможно, мы могли бы прогуляться по кварталу?

— Не сейчас, Ирв. Это всё, на что я сегодня способен, и я хочу остановиться.

— Ладно, тогда завтра. Мы можем встретиться завтра в это же время, в семь тридцать, в моем кабинете?

Элвин кивнул.

— Первым делом я позвоню вам утром.

Еще некоторое время я посидел молча, а затем ушел.

На следующее утро Элвин позвонил. Его слова меня не удивили:

— Ирв, мне жаль, но я попросту не могу этого сделать. Не думайте, что я не ценю то, что вы делали, но я не могу больше с вами видеться. По крайней мере, сейчас.

— Элвин, я знаю, что сильно на вас надавил, возможно, слишком сильно, но посмотрите на то, что мы сделали. Мы на пороге некоего переломного момента.

— Нет. Не сейчас. Мы закончили. Возможно, я вам потом позвоню. На данный момент я могу справиться с этим самостоятельно. Я начну приводить в порядок свой дом.

Я закрыл папку Элвина. После того визита к нему домой я больше его не видел и ничего не слышал о нем, до тех пор пока мы накануне не встретились на похоронах у Молли. Но что он там делал? Что связывало его с Молли? Я вспомнил, что в течение некоторого времени после той нашей последней встречи я думал об Элвине, и мне было интересно, что с ним случилось, и, прогуливаясь по коридорам или сидя в кафетерии больницы, я вглядывался в окружающих меня людей, ища его глазами. Я также помню, как после моего последнего сеанса с ним я какое-то время разговаривал со своим старым близким другом, тоже психотерапевтом, чтобы помочь себе справиться со своим собственным смятением от мысли о том, как сильно я испортил этот случай. Но сейчас, после нашей вчерашней встречи на панихиде по Молли, мне пришлось заново его пересмотреть. Действительно ли я его провалил? Элвин выглядел отлично, у него двое детей и прекрасная жена, которая сказала, что их брак — это моя заслуга. Как это всё могло случиться? Должно быть, я был более эффективен, чем я думал. Я был снова охвачен любопытством.

* * *

Мы встретились за чашкой кофе в маленьком кафе неподалеку от больницы, заняв угловой столик для большего уединения.

— Прошу меня извинить, — начал я, — что мне потребовалось время, чтобы вспомнить вас. Как я уже говорил, с возрастом моя память на лица только ухудшается. Но не думайте, что я не думал о вас, Элвин. Я часто размышлял о том, как вы поживаете, особенно после того, как я думал, что наша работа закончилась преждевременно, оставив вас наедине с проблемами, над которыми еще нужно было работать. Мне бы хотелось довести это дело до конца. Вы знаете, я думаю, что я сразу вас вчера не узнал, потому что не ожидал увидеть вас на похоронах Молли. Откуда вы ее знаете?

На лице Элвина появилось удивление.

— Вы не помните? Спустя один или два дня после нашей последней сессии вы позвонили мне, сказали ее имя и посоветовали связаться с ней для того, чтобы она помогла мне привести в порядок мой дом.

— Ну и ну, я совершенно про это забыл. И вы все-таки с ней связались?

Элвин энергично кивнул.

— О, да. Вы хотите сказать, что она никогда не упоминала обо мне?

— Нет. У нее был свой кодекс чести — она была нема как рыба и не раскрывала личности своих клиентов. Но я направил вас к ней более тридцати лет назад. Вы с тех пор все еще ее помните?

— Нет, не совсем. Дело в том, что я тогда сразу же позвонил Молли, и она принялась за дело. Я имею в виду, полностью принялась за дело. Через несколько дней мой дом стал чище, чем он когда-либо был, и с того времени Молли начала заботиться о моих счетах, налогах и обо всех моих делах. Я был ее клиентом вплоть до ее смерти. Я часто говорил Монике, как я вам признателен. Вы перевернули мою жизнь. Вы дали мне так много. Но прежде всего, вы дали мне Молли. Все эти годы, последние тридцать лет, она приходила ко мне домой раз в неделю независимо от обстоятельств и заботилась обо всем, вплоть до того времени, когда ей стало слишком плохо, пару месяцев назад. Она была лучшим, что когда-либо случалось со мной, за исключением, конечно же, Моники и двух моих прекрасных детей.

После нашего разговора в моей голове вертелись мысли о том, что невозможно знать наверняка, как сработает психотерапия. Мы, психотерапевты, так страстно стремимся к определенности в нашей работе и стараемся быть отрегулированными эмпириками, пытаясь придать правильное положение сломанным элементам в историях наших пациентов или выстроить все в логическую последовательность. Однако действительность нашей работы не укладывается в рамки этой модели, и часто нам случается импровизировать, поскольку мы вместе с нашим пациентом оступаемся на пути к выздоровлению. Раньше это отнимало у меня силы, но сейчас, в свои золотые годы, я мысленно присвистываю в восхищении от сложности и непредсказуемости человеческой мысли и поведения. Сейчас, вместо того, чтобы быть обеспокоенным неопределенностью, я осознал, что это чистой воды высокомерие — утверждать однозначность чего бы то ни было. Теперь единственное, что я знаю с уверенностью, — это то, что если я смогу создать подлинную и заботливую обстановку, то мои пациенты сами найдут ту помощь, в которой они нуждаются, зачастую удивительными способами, которые я никогда бы не смог ни предсказать, ни представить себе.

Спасибо, Молли.

Не ограничивайте меня

Уважаемый доктор Ялом,

Мне семьдесят семь лет, и я бывший генеральный директор, год назад я переехал в дом престарелых в штате Джорджия. Это милое место, но мне оно не помогает. У меня серьезные и постоянные проблемы с адаптацией. Я посещал психотерапевта в течение прошлого года, но наша работа застопорилась. Вы можете принять меня на консультацию? Я смогу прилететь в Калифорнию в любое время.

Рик Эванс

Три недели спустя Рик Эванс уверенно вошел в мой кабинет. Создавалось впечатление, что он бывал здесь часто. Он выглядел именно так, как, на мой взгляд, и должен выглядеть вышедший на пенсию генеральный директор: худой, привлекательный, спокойный. С его загаром игрока в гольф, королевской осанкой, носом и подбородком с властным рельефом, я разместил бы его на обложке журнала для любого сообщества состоятельных пенсионеров. Его густая копна прямых, аккуратно разделенных и блестящих седых волос вызывала изумление. Я печально провел рукой по своей лысеющей голове. Несмотря на то что я не уловил полностью его взгляд, мне понравились его внимательные и немного печальные глаза. Рик не терял времени, он говорил даже в то время, когда садился на свое место.

— Та ваша книга, «Вглядываясь в солнце: Жизнь без страха смерти», сильная, очень сильная. Особенно для людей моего возраста. Благодаря этой книге я здесь.

Он бросил взгляд на свои часы, как будто проверяя, начинаем ли мы вовремя.

— Позвольте мне перейти сразу к делу. Как я и написал в моем письме, я переехал в Фэалон-Окс год назад. После того, как умерла моя жена, я сначала пытался жить один дома. Я изо всех сил старался в течение восемнадцати месяцев, но не мог справиться, даже имея большую помощь по дому. Просто чертовски много возни со всеми этими покупками, готовкой, уборкой. И мне было крайне одиноко. Поэтому я переехал. Но это не помогает. Я не критикую Фэалон-Окс. Это отличное место. Просто я не могу адаптироваться.

Я был впечатлен всем тем, что Рик не сделал. Он не осмотрелся в моем кабинете — даже ни на секунду и он не сделал никакого общепринятого жеста приветствия. Он преодолел путь через всю страну, чтобы увидеть меня, но даже не бросил взгляд в мою сторону. Возможно, он был более встревоженным, чем выглядел. Возможно, он был полностью ориентирован на решение проблемы и был сосредоточен на том, чтобы его время было максимально эффективным. Я вернусь ко всему этому позже. А сейчас я предложил ему продолжить свою историю.

— Как это, не адаптируетесь?

Он отмахнулся от моего вопроса, встряхнув кистью руки.

— Я расскажу вам. Но сначала я хочу рассказать о психотерапевте, которого я посещал около полутора лет. Она прекрасная женщина. Она помогала мне с моим горем, у меня нет никаких вопросов к этому. Она помогла мне подняться, оправиться, вернуться к жизни, вернуться в мир. Но теперь мы застопорились. Я не обвиняю ее, но в нашей терапии мы теряем время и деньги, хотя она и не берет за свои услуги такую же большую плату, как вы. Мы просто ходим по кругу, возвращаясь к одному и тому же снова и снова. Затем, после прочтения этой вашей книги, кстати, я прочел и некоторые другие ваши книги тоже, неожиданно пришла мысль, что консультация с вами могла бы сдвинуть мою терапию с места.

Даже в этот момент он не смотрел на меня. Это представлялось странным, потому что он определенно не был застенчивым человеком. Он просто продолжал говорить:

— Видите ли, я знаю, что психотерапевты немного собственники и чувствительны к таким вещам, поэтому я решил дипломатично посоветоваться с ней. Не поймите меня не правильно: я не спрашивал ее разрешения. Я собирался обратиться к вам вне зависимости от того, что бы она сказала. Она оказалась очень позитивно настроенной. Ухватилась за эту мысль: «Конечно, конечно, хорошая идея. Свяжитесь с ним и назначьте консультацию. Я поддерживаю это. Калифорния далековато, но что лучше для вас в плане денег и времени? " Она предложила написать вам письмо и описать процесс нашей терапии, но я почувствовал некоторое раздражение и сказал ей, что я взрослый мальчик и смогу сам решить, каким образом посвятить вас в детали.

— Раздраженным? Почему?

Пришла пора мне включиться в этот монолог.

— Я старый, но не беспомощный. Я могу сам разобраться, как связаться с вами.

— И это всё? Что в этом может вывести из себя? Давайте заглянем глубже.

Я чувствовал склонность к тому, чтобы быть более напористым, чем обычно. Голос Рика замедлился. Возможно, сейчас наконец-то он обратит на меня внимание, хотя он все еще не смотрел на меня.

— Ну, я не знаю. Возможно, раздражение на нее появилось, потому что она была уж слишком радостной при возможной мысли избавиться от меня. Возможно, мне бы хотелось, чтобы она немного удерживала меня. Но я вас понял. Я знаю, что мое раздражение нерационально. В конечном счете, и она, и я используем эту консультацию с вами, чтобы продолжить совместную работу. Она не старается избавиться от меня, она так и сказала. Но я искренен с вами. Просто я так чувствовал. Раздраженным. Я не собираюсь что-либо утаивать сегодня. Я хочу, чтобы мои инвестиции окупились. Вы знаете, они складываются как из вашей платы, так и из стоимости авиабилетов.

— Расскажите мне о вашей адаптации в доме престарелых.

— Подождите минутку.

Он опять отмахнулся от моего вопроса.

— Сначала позвольте мне отметить и четко прояснить, что Фэалон-Окс — это отличное место. Это чертовски хорошая организация, и если бы я ею управлял, то не думаю, что я бы там многое изменил. Мои проблемы полностью во мне — и я признаю это. В Фэалон-Окс есть все. Еда хорошая, они предлагают множество превосходных занятий. Занятия по гольфу немного монотонны, но в моем возрасте это то, что нужно. И вот в чем дело: на протяжении всего дня я просто парализован противоречиями. Каждый раз, когда я начинаю что-то делать, мое сознание начинает хотеть делать что-то еще. Сейчас я не делаю ничего по расписанию — по крайней мере, по расписанию других людей — это был бы не я. Расписания, они для других. Почему я должен ходить на занятия в бассейне в четыре часа дня каждый день? Или на занятия в классе в десять утра? Почему я должен каждый раз оставлять ключи от дверей в мешке для почты на двери. И почему я должен принимать пищу в одно и то же время каждый день? Это не я. Настоящий я, настоящий Рик Эванс чтит спонтанность.

Он повернул голову в мою сторону.

— Вы сразу после колледжа поступили в медицинскую школу, так?

— Верно.

— А затем в психиатрию?

— Да.

— Ну, а у меня было девять профессий.

Он показал девять пальцев.

— Девять! И я был чертовски хорош в каждой из девяти. Я начал с нуля в качестве ученика печатника… Затем я стал печатником… потом я основал журнал… затем издательство нескольких журналов… после стал главой небольшой компании, издающей учебники… потом приобрел и развил сеть мест по уходу за больными с психическими расстройствами… после управлял больницей, а затем, хотите верьте, хотите нет, прошел обучение на консультанта и погрузился в работу по развитию организации… а потом стал генеральным директором двух разных компаний.

Он откинулся на спинку своего кресла, выглядя удовлетворенным. Теперь была моя очередь что-нибудь сказать. У меня не было определенного плана в голове, но я начал отвечать в надежде, что моя муза будет меня направлять.

— Много разных направлений. Сложно запомнить их все. Скажите, Рик — будет ли нормально, если мы будем обращаться друг к другу по имени? Зовите меня Ирв.

Рик кивнул головой:

— Мне это подходит.

— Рик, что вы чувствуете сейчас, глядя назад на ваши профессии?

— Будьте уверены, ни один из этих шагов не был вынужденным. Я никогда не терпел неудачу ни в одной из этих профессий. Мне просто не сиделось на месте по прошествии некоторого времени. Я отказываюсь ограничивать себя в какой-либо области жизни. Мне необходимы изменения. Спонтанность. Я повторяю: спонтанность — вот кто я есть!

— И сейчас?

— Сейчас? В этом-то и дело. Спонтанность, будучи такой хорошей для меня, моей силой, моей путеводной звездой, сейчас превратилась в монстра. Смотрите, вот такая картина: когда я собираюсь на какое-либо занятие, будь то фитнес, водная аэробика, йога, мероприятие, неважно, что именно, мое сознание начинает выискивать другие альтернативы. Я слышу внутренний голос, спрашивающий меня: «Почему именно это занятие? Почему не какое-нибудь другое?» Я застрял в нерешительности. И что происходит? Заканчивается всё тем, что я не делаю ничего из этого.

Я обратился к потоку моих мыслей. В то время как говорил Рик, я думал о Буриданове осле, древнем философском парадоксе, рассказывающем об осле, перед которым положили две одинаково благоухающие связки сена и который умер от голода, потому что не мог решить, какую связку выбрать. Но я не видел смысла говорить Рику об этом. Я тогда бы отвечал в его бросающей вызов манере и демонстрировал свою эрудированность. Затем пришла другая мысль, которая могла быть более приемлемой и полезной для него:

— Рик, позвольте мне поделиться тем, что только что пришло мне в голову.

Я знал, что давал волю своим мыслям, но это часто окупалось — пациенты обычно ценят то, что я раскрываю себя, и обычно это помогает стимулировать открытость.

— Возможно, это будет интересно. Это эпизод, который произошел давно. Я писал где-то о нем, но не вспоминал о нем несколько лет. Однажды я заметил, что мои очки перестали хорошо функционировать, и обратился к офтальмологу, человеку намного старше меня. После того как он проверил мое зрение, он спросил о моем возрасте. «Сорок», — ответил я. «Сорок, э-э? — сказал он, снял свои очки, тщательно их протер и сказал: — Ну что же, молодой человек, вы как раз по расписанию. Пресбиопия». Я помню, что был очень раздражен и хотел сказать ему: «По расписанию? Кто по расписанию? Вы и ваши другие пациенты, возможно, и так, но не я! Не я! Я другой!»

— Хорошая история, — ответил Рик. — Я читал ее где-то в ваших книгах. Я вас понял, но это не мой случай. Я уже знаю эту математику. Мне семьдесят семь, и нет нужды тратить наше время на это. Я больше этого не отрицаю. Я не только говорю себе каждый день, что мне семьдесят семь, но и мой психотерапевт упорно продолжает втолковывать мне это. Из-за моего нежелания сталкиваться со своим возрастом мне было так трудно покинуть свой дом и переехать в Фэалон. Но я переехал. Я говорю сейчас о совершенно ином.

Хм, было очевидно, что поделиться моей историей с очками было не очень хорошей идеей. Рик не был тем человеком, с кем я мог бы изъясняться расплывчато и делиться ассоциациями, которые приходят мне в голову. Он больше создавал ситуацию соперничества со мной, нежели желал помощи с моей стороны. Я решил быть более конкретным.

— Рик, ранее вы сказали: «Спонтанность — вот кто я есть».

— Да, это так. Это моя мантра. Это то, кто я есть.

— «Это то, кто я есть», — повторил я. — Если мы перевернем это утверждение, то оно будет выглядеть так: «Если я не спонтанный, то я не есть я».

— Да, полагаю, так. Звучит забавно, я думаю, но… ваша идея?

— Эта мысль имеет скрытые значения. Это родственно тому, чтобы сказать себе: «Если я не спонтанный, я не буду существовать».

— Я не буду существовать как я, как сущность, которой я являюсь.

— Я полагаю, всё это уводит даже глубже. Это как будто вы верите, что ваша спонтанность отгонит вашу смерть.

— Я знаю, такие высказывания должны помогать, но я не понимаю. Вы говорите, что?..

Он развел руками.

— Мне интересно, может ли быть так, что где-то в глубине вы чувствуете, что отказ от спонтанности — это рискованно, это приближает смерть. Я имею в виду, если мы посмотрим на вашу ситуацию рационально, то мы спросим: «В чем реальная угроза того, чтобы делать всё по расписанию». В семьдесят семь лет оставлять ключи в специально отведенном для этого месте имеет смысл. Необходимо это делать. И, конечно же, имеет смысл ходить на занятия и посещать мероприятия в определенное время, потому что групповая работа требует назначенного времени, просто чтобы собраться вместе.

— А я и не утверждаю, что моя мысль рациональна. Я допускаю, что в ней нет смысла.

— Но она как раз имеет смысл, если мы предположим, что она питается каким-то глубоким, не полностью осознаваемым страхом. Я думаю, что жить «по расписанию» символизирует для вас марш нога-в-ногу со всеми остальными навстречу смерти. Фэалон-Окс не может не быть связанным в вашей голове с концом жизни, и ваша неспособность — или скорее нежелание — включаться в программу должно быть, является формой бессознательного протеста.

— Несколько притянуто за уши. Вы преувеличиваете. То, что я не хочу стоять в очереди с полотенцем в руке и делать водные упражнения вместе с теми старыми дуралеями, не означает, что я отказываюсь признавать свою смертность… Я не жду в очередях. Я не намерен стоять в каких-либо очередях.

— «Я не намерен стоять в каких-либо очередях» потому что?.. — спросил я.

— Я создаю очереди, а не стою в них.

— Другими словами, я не стою в очередях, потому что я особенный.

— Чертовски верно. Именно поэтому я рассказывал вам о моих девяти профессиях.

— Развитие и актуализация себя — все эти стремления кажутся верными. Они кажутся подходящими для определенного времени жизни. Но, возможно, они не подходят этому периоду жизни.

— Вы же все еще работаете.

— Поэтому какие вопросы у вас есть ко мне?

— Почему вы работаете? Вы действительно идете в ногу с вашим возрастом?

— Довольно справедливо. Позвольте мне ответить. Мы все встречаемся со старостью разным образом. Я знаю, что я очень стар. Нельзя отрицать, что восемьдесят — это преклонный возраст. Я работаю меньше — я принимаю намного меньше пациентов теперь, только около трех в день, но я продолжаю писать достаточно много в остальное время. Я скажу вам правду: я люблю то, что я делаю. Мне повезло, что я помогаю другим, особенно тем, кто сталкивается с теми же вопросами, что и я, — старение, выход на пенсию, столкновение со смертью супруга или друзей, размышления о собственной смерти.

В первый раз Рик ничего не ответил и молча смотрел в пол.

— Какие у вас чувства на мой ответ? — спросил я более мягким голосом.

— Отдаю вам должное. Вы обращаетесь напрямую к очень трудным вещам: смерть друзей, ваша собственная смерть.

— А ваши мысли о смерти. Вы много об этом думаете?

Рик покачал головой.

— Я не думаю об этом. Для чего мне думать? От этого никакой пользы.

— Иногда мысли приходят в голову непроизвольно, например, в дневных грезах или сновидениях.

— Сновидения? Я редко вижу сны. Ни одного сна на протяжении недель… но странно, у меня было два запоминающихся сна прошлой ночью.

— Расскажите мне всё, что вы помните.

Я взял свой блокнот. Два сновидения как раз перед сессией. У меня было предположение, что они будут проясняющими.

— В первом сне я находился на школьной игровой площадке, окруженной большой сеткой вокруг поля.

— Рик, позвольте, я прерву вас. Вы могли бы описывать сон в настоящем времени как будто вы видите его прямо сейчас.

— Хорошо. Пожалуйста. Я на школьной игровой площадке — возможно, это игровое поле моей средней школы — и там проходит бейсбольная игра. Я смотрю вокруг и вижу, что там все намного младше. Они все дети — подростки — одеты в форму. Я хочу играть — действительно хочу, но я чувствую себя странно, потому что я очень большой. Затем я вижу учителя… Он выглядит знакомым, но я не могу узнать его. Я подхожу к нему, чтобы спросить, что делать, и только тогда замечаю другой участок игровой площадки, где несколько более старших людей — моего возраста — организовывают другую игру — может быть, гольф, может быть, крокет — не уверен точно. Я хочу присоединиться к ним, но не могу перебраться через забор, окружающий бейсбольное поле.

— Каковы ваши предположения об этом сне, Рик? Скажите мне то, что приходит в голову.

— Да, бейсбол. Когда я был ребенком, я любил играть. Мой любимый спорт. У меня хорошо получалось. Я был игроком шорт-стоп[8]. Я мог бы играть за колледж, а может, даже и в профессиональный бейсбол, но мне нужно было работать. У моих родителей не было денег.

— Продолжайте. Расскажите побольше об этом сне.

— Ну, дети играли, и я хотел играть. Но я уже не ребенок больше.

— Какие у вас чувства об этом? Или другие чувства, которые были в этом, сне?

— Да, мой терапевт никогда не упустит возможность задать этот вопрос. Я не припоминаю каких-либо чувств. Но, позвольте, я попробую — счастье, когда я только увидел бейсбол, — это одно чувство. А затем какое-то переживание и расстройство, когда я понял, что не могу играть. Впрочем, если вам нужны мои чувства, то в другом сне прошлой ночью они были более сильные. Там было много огорчения и разочарования. В том сне я был… Я нахожусь в ванной и смотрю на себя в зеркало, но все очень размыто, как будто зеркало запотевшее. У меня есть флакон со стеклоочистителем, я стараюсь выдавить последние капли из бутылки и продолжаю тереть и чистить зеркало, но оно так и не становится чистым.

— Странно, что вы не видели снов на протяжении месяцев до этого.

— Я сказал: «недель».

— Простите, вы не видели снов на протяжении недель, и затем, прошлой ночью, той самой ночью перед нашей встречей, у вас два таких ярких сна. Такое впечатление, что вы их видели специально для нашей сессии сегодня, как будто ваше бессознательное предлагает какие-то ключи к тайне.

— Боже, судя по тому, как вы, ребята, мыслите, выходит, что мое бессознательное посылает тайные послания моему сознанию для того, чтобы мой психоаналитик мог раскодировать их. Да вы шутите.

— Что же, давайте исследуем это вместе. Подумайте о главной проблеме, которую вы принесли сюда, о том, что вы не можете адаптироваться к вашему окружению, о том, что вас сдерживают альтернативные желания. Все заканчивается тем, что вы застываете и ничего не делаете. Верно?

— Да, согласен.

— Естественно, первый сон говорит об этом. Имейте в виду, что сны практически полностью наглядны и передают смысл только через зрительные образы. Поэтому посмотрите на картину, которую предлагает ваш сон в ответ на вашу дилемму. Вы хотите играть в бейсбол, игру, которую вы любили, будучи ребенком, игру, к которой у вас был большой талант, но вы не можете присоединиться к игре из-за вашего возраста. Но есть другая игра, для людей вашего возраста, но вы не можете к ней присоединиться, потому что вы не можете преодолеть забор вокруг игрового поля. Получается, что вы слишком стары для одной игры и отгорожены от другой. Так?

— Верно. Да, да, я понимаю вашу мысль. Возможно, сон говорит, что я не знаю своего возраста. Он говорит, что я глуп, думая, что вполне молод для игры в бейсбол. Я уже не там.

— А другая игра?

— За забором? Эта часть не совсем ясна.

— Вы все еще видите забор в вашем воображении?

— Да.

— Продолжайте смотреть на него и просто позвольте мыслям об этом заборе свободно прийти вам на ум.

— Обыкновенный старый сетчатый забор. Я когда-то смотрел сквозь него, когда был ребенком, наблюдая, как другие дети играют в мяч. Кстати, в нашем городе была команда детской лиги класса Б, и там было небольшое отверстие в заборе центрального поля, где мы наблюдали за играми до тех пор, пока нас не прогоняли. Обычный забор — такой можно увидеть где угодно.

— Если бы забор мог с вами разговаривать, чтобы он сказал?

— Хм, это техника Фрица Перл за, да? Я помню ее из моей программы по консультированию.

— Да, вы правы. Фриц знал кое-что о сновидениях. Продолжайте. Что бы мог сказать забор?

— О, происходят жуткие вещи.

— Что?

— Я слышу мелодию, играющую в моей голове прямо сейчас: «Do not fence me in»[9]. Вы знаете эту песню?

— Думаю, я немного ее припоминаю.

— Вот в чем дело. На прошлой неделе эта мелодия овладела моим сознанием на часы, и я не мог от нее отделаться. Она постоянно играла как фоновая музыка. Я пытался запомнить слова, но не мог и в конечном счете, посмотрел на YouTube и нашел видео Роя Роджерса, скачущего на своем коне Триггере и поющего эту песню. Отличные слова! Затем я увидел рекламу в Интернете, предлагающую заказать мелодию этой песни в качестве звонка для сотового телефона, я соблазнился приобрести ее и нажал на нее. Но отказался от этой идеи, когда увидел, что они собираются взять за это чертовски возмутительную ежемесячную плату.

— Вы помните что-либо из слов этой песни?

— Еще бы.

Рик закрыл глаза и мягко спел:

О, подарите мне землю, много земель

под усыпанным звездами небом.

Не ограничивайте меня.

Позвольте мне проскакать сквозь всю

широкую и просторную страну, которую люблю.

Не ограничивайте меня.

Позвольте мне быть самим собой

во время вечернего бриза

И слушать шелест тополей.

Прогоните меня навсегда,

но я прошу вас, пожалуйста,

Не ограничивайте меня.

— Отлично, Рик. Спасибо. Ваше пение очень душевное. Слова этой песни — «не ограничивайте меня» — и вправду соответствуют вашей жизненной ситуации. Мне подумалось, а что, если бы эта мелодия была у вас в качестве телефонного звонка? Интересно, помогло ли бы это?

— Это определенно держало бы мою ситуацию в фокусе внимания. Тем не менее у меня никаких догадок на этот счет.

— Давайте обратимся к другому сну — зеркало, которое вы старались очистить. И последние капли во флаконе со спреем? Есть какие-нибудь предположения?

Рик засветился широкой улыбкой.

— Вы заставляете меня делать всю работу самому.

— Это ваш сон. И вы тот самый человек, единственный человек, кто может понять его.

— Ну, мое отражение в зеркале размытое. Я знаю, что вы собираетесь сказать.

— Что? — Я приподнял подбородок.

— Вы собираетесь сказать, что я не знаю себя, что мое отражение не ясно мне самому.

— Да, возможно, это то, что я бы сказал. А последние капли?

— В этом нет никакой тайны. Мне семьдесят семь.

— Совершенно верно, вы пытаетесь разглядеть себя, но не можете сделать это, не можете сделать изображение четким, а время идет. Я впечатлен вашими стараниями в этом сне и вашими стараниями в преодолении такого большого расстояния, чтобы увидеться со мной. Создается впечатление, что есть сильное желание внутри вас узнать себя, разглядеть себя. Я восхищаюсь этим.

Рик взглянул наверх и наконец-то поймал мой внимательный взгляд.

— Что вы чувствуете в связи с этим? — спросил я.

— С этим, с чем?

— В связи с тем, что вы только что сделали. Вы смотрели на меня. Смотрели мне прямо в глаза.

— Я не понимаю, к чему вы клоните.

— Мне кажется, что это первый раз, когда вы действительно смотрели на меня, первый раз, когда мы действительно соприкоснулись.

— Никогда не думал о терапии как о взаимоотношениях. Почему вы об этом говорите?

— Это было утверждение, которое вы сделали раньше: «Я был крайне одинок». Интересно, насколько одиноко вы себя чувствовали, находясь в этой комнате вместе со мной?

— Я не думаю об этом. Но я допускаю, что вы верно подметили. Вокруг меня так много людей, но я просто не вступаю с ними в контакт.

— Мне бы очень помогло понять больше, если бы вы могли познакомить меня со своим обычным двадцати четырех часовым днем. Возьмите обычный день на прошлой неделе.

— Ну, у меня был завтрак…

— В какое время вы встаете?

— Около шести.

— И сколько спите обычно?

— Возможно, шесть-семь часов. Я ложусь спать около одиннадцати и читаю до одиннадцати тридцати или одиннадцати сорока пяти. Ночью я просыпаюсь два или три раза, чтобы сходить в туалет.

— Вы также отмечали, что не видите снов часто.

— Я редко запоминаю сны. Моя психотерапевт донимает меня этим. Она говорит мне, что все видят сны каждую ночь.

— А завтрак?

— Я иду в столовую рано. Мне это нравится, потому что я могу посидеть один и почитать газету за завтраком. Что касается остального дня — вы знаете о нем.

Я мучаю себя тем, что думаю о том, идти или не идти на занятия. Если погода хорошая, я совершаю минимум часовую прогулку в одиночестве. Затем я обедаю в моей комнате один. На ужине вы не можете сидеть один. Они сажают вас с другими, и я достаточно много общаюсь.

— А вечера?

— Телевизор или иногда просмотр фильма в Фэа-лон. Большинство вечеров я один.

— Расскажите мне о самых значимых людях в вашей жизни сейчас.

— Я провожу гораздо больше времени, избегая людей, чем встречая людей. Там много одиноких женщин, но это щекотливая тема. Если я подружусь с какой-то из них, то она будет смотреть на меня каждый раз во время еды и во время каждого занятия. Если вы спутаетесь с одной, то вы никогда не сможете встречаться с другой, не поплатившись за это.

— А что касается людей, с которыми вы уже были знакомы до того, как вы присоединились к сообществу пенсионеров?

— У меня есть сын. Он банкир, живет в Лондоне, он звонил по телефону, а теперь звонит по скайпу каждое воскресенье утром. Хороший мальчик. Двое внуков — девочка и мальчик. И это всё. Я утратил связь со всеми остальными людьми из моей прошлой жизни. Мы с женой вели социально активную жизнь, но она была заводилой. Она всё организовывала, а я просто был с ней.

— Любопытно, не так ли? Вы говорите, что вы одиноки, но у вас такие хорошие социальные навыки, и вы окружены людьми, которых вы стараетесь избегать.

— Я знаю, это нелепо. Но не уверен, как это все связано с моей проблемой спонтанности и нерешительности.

— Возможно, здесь больше чем одна проблема. Возможно, по мере того как мы будем продвигаться, проявится некоторая связь. То, что производит на меня впечатление, это ваше центрирование на задаче и невнимание к отношениям. Ваше описание дилеммы о выборе занятий в Фэалон-Окс включает в себя только суть этих занятий, но вы не упоминаете о других людях. Кто будет участвовать? Кто будет руководить занятиями? С кем бы вы хотели проводить время? У нас появилось немного понимания об этом здесь сегодня, потому что вы были сфокусированы лишь на том, как быстрее начать и быть эффективным, но вы не искали настоящей встречи со мной. Вы даже не поинтересовались тем, кто я и что я могу вам предложить. До тех пор пока я не пригласил вас спросить меня об этом, вы не продемонстрировали интереса ко мне.

— Я сказал, что прочел вашу книгу и уже имел представление о вас.

— Верно. Но ваше отношение ко мне было частным и никак не учитывало меня.

— Да ладно, это звучит глупо. Я здесь для того, чтобы получить что-то от вас. Я плачу вам за ваши услуги. И весьма вероятно, я не увижу вас снова. Какой смысл притворяться?

— Ранее вы упомянули, что участвовали в тренинговой программе как консультант. Верно?

— Да, в двухгодичной тренинговой программе.

— Вы помните, что в интервью, вот в таком, как у нас сегодня, играют роль и процесс и содержание. С содержанием всё ясно — это информация, которой мы обмениваемся. Процесс — это отношения между интервьюером и интервьюируемым — дает вам даже более важную информацию, процесс дает представление, как клиент ведет себя по отношению к другим. Это важно, потому что ситуация интервью представляет собой микромир поведения клиента с другими людьми. Поэтому, вот что я замечаю. Поэтому я и комментирую отсутствие связи между нами до того момента, пока вы не поймали мой взгляд.

— Так вы говорите, что мое поведение здесь говорит вам о моем поведении с другими.

Я покивал головой.

— Иногда я думаю, что психоаналитики придают слишком большую важность отношениям. Есть и другие вещи в мире. Я не стремлюсь встречаться с другими. Я могу обходиться и сам по себе, без них. Некоторые люди предпочитают одиночество.

— Вы правы. Я действительно делаю предположение, что отношения играют центральную роль. Я верю, что мы существуем в них и нам всем гораздо лучше, когда существуют близкие, питающие нас отношения. Например, как те длительные, хорошие, наполненные любовью отношения, которые были у вас с вашей женой.

— Они закончились, и, если честно, у меня нет сил начинать снова.

— Или, возможно, вы больше не хотите встретиться с такой потерей и болью. Нет отношений — нет боли.

Рик кивнул головой.

— Да, я думал об этом.

— В итоге вы защищаете себя. Но и цена тому велика. Вы лишаете себя слишком многого. И позвольте мне повторить это: даже ваше затруднение, связанное с вопросом «Чем заняться?», может потерять свою силу, если вы уравняете его с вопросом «Какие люди?».

— Верно, я никогда об этом не думаю. Вы подняли актуальный вопрос, но я думаю, вы обходите стороной мою изначальную проблему, мою склонность к спонтанности. Вы просто не принимаете ее во внимание?

— Нет, я думал об этом все время, пока говорил. Лично я бережно отношусь к спонтанности. Я полагаюсь на нее, когда пишу. Я ценю, когда меня направляет что-то неожиданное и уводит в непредсказуемом направлении. На самом деле я люблю это. Но я не думаю, что многое в вашем поведении сейчас обусловлено спонтанностью, то есть чем-то внешним, что влечет вас. Вас не влечет, напротив, вас подталкивает какая-то внутренняя сила, что является попыткой избежать какого-то страха или опасности.

— Вы можете перевести это на более понятный язык?

— Я постараюсь. Позвольте мне объяснить это так. Я думаю, что есть чувство большой опасности, затаившейся внутри вас, которое мешает вашей природной спонтанности. Вы сами сказали, что ваша спонтанность превратилась в монстра. Вас не влечет какая-либо цель. Вместо этого ваши действия кажутся направленными на то, чтобы отразить некую внутреннюю опасность.

— Какую внутреннюю опасность?

— Боюсь, я только лишь повторюсь, но я не знаю, как еще сказать об этом. Опасность — это наша смертность, опасность, с которой мы все встречаемся лицом к лицу. Она подпитывается тем, что вы сталкиваетесь со знанием, что если умерла ваша жена, то и вы умрете. Дом престарелых, каким бы он ни был милым, также дает ощущение приближающейся смерти, и вы воспринимаете его как ловушку, конечную остановку, как тюрьму, ограничивающую вас, и вы не хотите мириться с какими-либо его расписаниями.

Я впервые увидел его еле качающим головой.

— Я никогда не думал о нем как о тюрьме. В нем все чертовски хорошо организовано, и я могу уехать в любое время, которое пожелаю.

Я знал, что мне не удалось до него достучаться. Я взглянул на часы.

— Говоря про расписания, Рик, я боюсь, что наше совместное время уже заканчивается. Я знаю, что вы остаетесь в растерянности, но вы могли бы обдумать всё, что я сказал, написать мне по электронной почте и дать знать, если что-нибудь из этого сработает для вас позднее? Я надеюсь, что наша сессия даст вам пищу для размышлений и даст толчок вашей терапии.

— Хорошо, я подумаю об этом. Сейчас всё немного спутано. Но я все обдумаю, я напишу. У вас будет возможность для следующей сессии, скажем через несколько месяцев, если я решу повторить этот курс?

— Если я буду здесь, то я буду рад видеть вас снова.

Я почувствовал себя уставшим после того, как Рик ушел. Сессия была соперничеством, борьбой, и, размышляя над ней, я так и не смог однозначно разрешить тот парадокс, что он предпринял столько усилий, чтобы увидеть меня и, тем не менее, оказывал сопротивление практически всему, что я предлагал ему.

Всё, что я могу сделать в рамках одной сессии, — это быть настоящим, погрузиться в жизнь пациента, предложить свои наблюдения в надежде, что он сможет раскрыть двери и исследовать новые области в себе в своей продолжающейся терапии. Я ожидал услышать о нем, но не получил ни единого слова в течение долгого времени. Затем, четыре месяца спустя, я получил электронное письмо, в котором говорилось о том, что терапия Рика действительно получила развитие, но неожиданным образом.

Приветствую, доктор Ялом.

Мне лучше. Вы очень помогли мне, и настало время вас поблагодарить. С тех пор как я вернулся, моя терапевт сконцентрировалась полностью на моем духе соперничества и на том, почему я не смог бы (или не стал бы) признавать, что у вас были хорошие наблюдения обо мне во время нашей сессии. Она права, я не желал признать их. Поэтому я хочу признаться сейчас. Когда вы сказали, что я относился к Фэалон-Окс как к тюрьме, вы были совершенно правы. И я знал это даже тогда, когда был с вами, но я просто отказывался признавать это. Вы помните, как я рассказывал ,что был очарован той песней? То, чем следовало поделиться с вами, а я не поделился, — это то, что я спел вам слова из второго куплета песни «Не ограничивайте меня». Но не упомянул строки из первого куплета.

Вот они:

«Дикая Кошка Келли выглядит бледновато,

Поддерживая сторону шерифа,

И потом тот шериф говорит:

«Я отправляю тебя в тюрьму».

Дикая Кошка поднял свою голову и заплакал.

О, подарите мне землю, много земли

под усыпанным звездами небом.

Не лишайте меня свободы».

Спасибо, Рик.

Покажите своим детям, чего вы стоите

Потому что я не смогла бы

остановиться для Смерти,

Она любезно остановилась для меня.

Эти первые строки поэмы Эмили Дикинсон пришли мне в голову в тот момент, когда телефонный звонок сообщил мне, что Астрид умерла от разрыва аневризмы. Астрид умерла? Невозможно. Жизненные силы Астрид были неиссякаемы, она справлялась с кризисами и трагедиями, следующими одни за другими, и продолжала идти дальше. Такая безгранично бурлящая энергия. И теперь навсегда в покое? Нет, я никак не мог удержать эту мысль в голове.

Астрид была психотерапевтом и более десяти лет обращалась ко мне и как к супервизору, и как к специалисту. Мы выросли неподалеку. Когда её семья прислала электронное сообщение, в котором говорилось, что «празднование жизни» Астрид состоится через две недели в местном общинном центре, я, не раздумывая, его принял. В назначенный день я надел строгий костюм, что случается со мной, истинным уроженцем Калифорнии, крайне редко, и приехал точно в полдень. Как и всех остальных двухсот гостей, меня встретили шампанским и закусками. Никаких цветов и отсутствие черного цвета. Никаких слез или скорбных лиц. За исключением меня, никто не надел костюм и галстук. Вскоре, пробираясь сквозь толпу, появился ребенок с мегафоном в руках, вероятно один из внуков Астрид, и объявил: «Пожалуйста, займите свои места. Прощание начинается».

Затем мы смотрели безупречное видео на сорок пять минут, прославляющее жизнь Астрид. Оно незаметно провело нас по этапам ее жизни. Сначала на экране появился ребенок на руках у отца, она сняла его очки и с ликованием размахивала ими. Затем, в ускоряющейся последовательности, мы видели первые шаги Астрид к матери, вытянувшей навстречу руки; Астрид, играющую в «приколи ослику хвост»; Астрид-подростка, занимающуюся серфингом на солнечном пляже на Гавайях; Астрид на выпускном в колледже Вассара; Астрид-невесту на последней своей свадьбе (она трижды выходила замуж); несколько снимков беременной и лучезарно улыбающейся Астрид; Астрид, играющую с детьми в Фрисби, и затем душераздирающий финал, из-за которого у меня на глаза навернулись слезы: Астрид, весело пританцовывающую с шестилетним внуком в вечер накануне внезапной смерти. Когда фильм закончился, мы тихо сидели в темноте. Мне было жаль, что включили свет, так как теперь никто не знал, что делать. Один самоуверенный смельчак захлопал, и вскоре большая часть присутствующих к нему присоединилась. Я почувствовал, что мне не хватает традиционного религиозного ритуала — очень редкое для меня настроение. Я скучал по успокаивающему знакомому ритму и упорядоченной последовательности событий, проводимых священником и раввинами. Что делать человеку на неудавшихся похоронах, которые начинаются с подачи шампанского и закусок и на которых нет места слезам?

После непродолжительного совещания три ее ребенка и пять внуков все вместе подошли к микрофону, и каждый по очереди, делая значительные паузы, делился воспоминаниями об Астрид. Каждый подготовил хорошую речь, но больше всего меня удивила восьмилетняя внучка, описавшая, как бабушка Астрид, бывало, приглашала их поиграть, бесшумно и медленно проходя у них за спиной и потряхивая коробкой с паззлом или игрой «Эрудит».

Поскольку это было празднование жизни, а не поминки, то я не удивился, когда не упомянули ее четвертого ребенка, Джулиана, которого убило вспышкой молнии на поле для гольфа, когда тому было шестнадцать. Но мы с Астрид больше полугода терапии провели в разговорах об этой смерти.

Затем множество друзей Астрид по желанию вставали и занимали место у микрофона, делились своими воспоминаниями о ней. Спустя два часа на какое-то мгновенье воцарилось молчание, и я ждал, когда кто-нибудь даст знак, что мероприятие окончено. Однако, к моему удивлению, поднялся третий и последний муж Астрид, Уолл и, чтобы обратиться к присутствующим. Я был поражен его самообладанием. Я попытался представить себя выступающим по такому поводу спустя лишь неделю после смерти моей жены и знал, что не смог бы так держаться. Я бы не смог даже поднять голову и встретить взгляды окружающих. Я внимательно разглядывал Уолли. Годами я слушал истории Астрид о нем и сейчас столкнулся со странной задачей, когда Уолли, из плоти и крови, сопоставлялся с образом, который давала мне Астрид. Каждый раз, когда я сталкивался с супругами своих пациентов, я поражался. Почти всегда я мысленно восклицаю: «Неужели возможно, чтобы это был тот же человек, о котором я так много слышал?»

К моему удивлению, Уолли был статным мужчиной, намного выше и привлекательнее, изящнее, чем я ожидал. И куда более настоящий. Часто Астрид изображала его постоянно отсутствующим человеком, который даже в семьдесят лет был помешан на своем хедж-фонде и работе, куда он всегда приходил в шесть утра, чтобы подготовиться к открытию торгов на рынке акций. На выходных его также не было дома, он либо отправлялся в плаванье, либо ремонтировал свою двадцатисемифутовую яхту. Астрид рассказывала мне, что ее нога никогда не ступала на палубу этой яхты. Я вспомнил, как мы шутили: она сказала мне, что у нее начинается морская болезнь, как только она видит лодку, а я в ответ сказал, что у меня морская болезнь уже от изображения лодки на картине.

— Спасибо всем за то, что пришли попрощаться с нашей Астрид, — начал Уолли. — Я знаю, что здесь присутствует много её коллег-психиатров, и, как вы все знаете, она всегда любила учить. Поэтому я уверен, что она бы не возражала против того, чтобы я поделился с вами ее наследием, ее самым секретным оружием против тревог — это сэндвичи с яичной заправкой!

Я съежился от страха. О, нет. Не делай этого, Уолли. Бедняжка Астрид умерла всего десять дней назад, а ты уже примеряешь образ Джея Лено[10].

— Когда Астрид была ребенком, — продолжал Уолли невозмутимо, — и расстраивалась из-за чего-нибудь, например школы, споров с друзьями, проблем с бойфрендом и тому подобного, мать всегда успокаивала её, готовя для нее сэндвич с яичной заправкой. Просто нарезала яйца, добавляла майонез, сельдерей и немного душистого перца, выкладывала все это на поджаренный кусок белого хлеба. Без латука. Астрид называла этот сэндвич своим валиумом и заявляла, что его эффективность в четыре с половиной раза выше, чем у куриного бульона. Как бы поздно вечером я ни возвращался домой, проходя из гаража через кухню, я всегда заглядывал в раковину, и если видел там яичную скорлупу, то готовился к худшему.

Я оглянулся. Улыбающиеся лица! Все, кроме меня, были воодушевлены попытками Уолли рассмешить нас. На какое-то мгновение я почувствовал себя очень одиноким, как если бы был единственным человеком, который воспринимал всё это серьезно. Потом я напомнил себе, что я не сторонний наблюдатель, я свой, один из тех, кто действительно знал Астрид. На протяжении всего вечера мои чувства менялись. Сначала, когда выступающие описывали их особое отношение и свои истории об Астрид, я испытывал самодовольство от того, что занимал привилегированное место в её жизни. Не я ли являлся тем единственным человеком, который знал правду, кто знал истинную, настоящую Астрид? Но спустя какое-то время, слушая одного выступающего за другим, моей самоуверенности поубавилось. Возможно, моя уверенность в своем привилегированном положении в её жизни была только иллюзией. Да, на протяжении многих лет мы каждую неделю беседовали по часу. И я имел доступ к важным деталям: особым знаниям о её страхах и страстях, о внутренних противоречиях, фантазиях и мечтах.

Но было ли это более реальным, более настоящим, особым, чем знание того, что могло заставить её улыбаться? Какие люди ей нравились больше всего? Что она любила есть, её любимые фильмы, книги, магазины, позы йоги, музыка, журналы, игры, закуски и ТВ-сериалы? Внутренние шутки с мужем и друзьями, сексуальные тайны, известные только влюбленным? Особенно меня интересовало, знал ли я её лучше, чем эта внучка, которая слышала её шаги, когда Астрид тихонько кралась за диваном, потряхивая деталями игры «Эрудит» или кусочками паззла? Да, я думаю, что именно этот ребенок поставил меня на место. Он дал мне понять, что, несмотря на то, что я знал некоторые подробности её жизни, существовало намного больше вещей, которых я никогда не знал об Астрид.

Впервые я встретил Астрид десять лет назад, когда она попросила стать её супервизором при работе с несколькими пациентами. Ей было пятьдесят, и хотя она имела многолетнюю врачебную практику, она всегда стремилась оттачивать свои навыки. Она была прекрасным учеником — грамотным, сопереживающим, умным. Следующие два года мы встречались на один час в неделю. Работать с ней было одно удовольствие. Очень редко встречал я студентов с такими прекрасными клиническими инстинктами. Но к концу второго года между нами все изменилось, когда она начала рассказывать о своей работе с одним из пациентов, молодым человеком по имени Рой, который был дезорганизованным алкоголиком, в проблемы которого она слишком погрузилось, что было нехарактерно. Она дала ему номер домашнего телефона, и тот звонил Астрид в любое время дня и ночи. Зачастую на протяжении дня она была одержима его проблемами, даже работая с другими пациентами. Она заняла ему несколько тысяч долларов, которые он однозначно бы никогда не вернул. Когда Астрид начала обсуждать со мной Роя, она перешла из разряда учеников в мои пациенты. Когда становится очевидным, что у ученика возникают сильные и иррациональные чувства к какому-нибудь пациенту («контрперенос» на профессиональном жаргоне), су-первизия должна изменить форму.

Никакой тайны в истоках ее сильных чувств к Рою не было: у Астрид был брат Мартин, старше ее на шесть лет. Он был ее спасителем после смерти матери от рака груди, когда Астрид была подростком. Мартин защищал ее от их жестокого отца, и она помнила, как по дороге с похорон матери брат положил руку на ее плечо, прижался и прошептал ей на ухо: «Всю оставшуюся жизнь, Астрид, ты можешь на меня рассчитывать. Я всегда буду рядом, чтобы помочь». Мартин держал слово до тех пор, пока не поступил на службу на Флот, а после участия в войне в Персидском заливе в 1991 году он вернулся с «синдромом войны в заливе» и мультинаркотической зависимостью. Несмотря на то что она изо всех сил старалась спасти его, она была неважной заменой героину и не смогла защитить его от смертельной передозировки в 2005 году. Астрид так никогда и не смогла себя простить за то, что не смогла спасти Мартина. Ее сверхвовлеченность в жизнь молодого Роя была лишь самым последним воплощением идеи вновь спасти своего брата.

Через два года после смерти Мартина молния попала в её шестнадцати летнего сына, еще раз разрушив иллюзию о том, что она может защитить кого-либо или себя. Горе после смерти ребенка — самое безжалостное из всех существующих. Это, говоря словами Йейтса, «трагедия за пределами возможного», и, кроме слез, ничего не существует. Астрид рыдала без остановки на каждом нашем сеансе, которые проходили дважды в неделю на протяжении всего следующего года. Постепенно она восстановилась, один раз даже показав свою заразительную жизнерадостность. Затем мы вернулись к сеансам раз в неделю, на которых мы опять общались и как супервизор с супервизируемым, и как психотерапевт с пациентом. Наконец Астрид восстановила свое душевное спокойствие, и я поднял вопрос о прекращении наших встреч, но фактически мы никогда не прекращали общаться. Она находила утешение в моем присутствии и звонила каждые несколько недель за консультацией. А год назад вечером выходного дня Астрид оставила телефонное сообщение, что чуть ранее она упала с велосипеда, получив незначительную травму, но сейчас ее синяки становятся больше, принимая угрожающие размеры. Она не могла дозвониться до своего врача и спрашивала меня, следует ли ей обратиться в пункт неотложной помощи. Я перезвонил ей и сказал, что вероятность внутреннего кровотечения определенно требует похода в больницу.

Не получив в последующие несколько дней от нее никаких новостей, я оставил несколько сообщений на ее автоответчике, поинтересовавшись результатами визита в пункт неотложной помощи. Ее сын перезвонил мне и сказал, что его мать не может принимать звонки — она находится в критическом состоянии в отделении интенсивной терапии с диагнозом аутоиммунное заболевание печени. Я ничего не знал об этом диагнозе. Когда я учился в медицинском институте пятьдесят лет назад, в то время он еще не был описан. Быстро пробежав по медицинским справочникам, я понял, что это очень серьезный диагноз, часто с летальным исходом, единственным шансом на выздоровление является трансплантация печени. Еще две недели спустя ее сын позвонил мне и сообщил, что состояние его матери резко ухудшилось, у нее развилась желтуха на фоне острой печеночной недостаточности. А еще через несколько дней он перезвонил с отличной новостью — каким-то невероятным образом больница получила необходимую печень, Астрид перенесла трансплантацию, и сейчас её состояние хоть и тяжелое, но стабильное.

Три недели спустя я немного поговорил с Астрид по телефону. Она рассказала, что ее состояние улучшается и ее скоро выпишут. Я навестил её дома, и мы провели пару сеансов, а вскоре Астрид окрепла настолько, что смогла самостоятельно приезжать ко мне в кабинет.

— В ад и обратно, — сказала она мне. — Самое ужасное, пугающее, мучительное время в моей жизни, а, как вы знаете, у меня таких периодов было немного. Целыми днями в больнице я не могла остановиться и рыдала. Я была уверена, что умру. Я не могла поговорить с вами… ни с кем не могла говорить. А потом, неожиданно, я справилась.

— Как вам это удалось? Был какой-то особый поворотный момент?

— Действительно особенный. Это был разговор с медицинской сестрой, грубой и строгой, но у неё доброе сердце. Разговор произошел как раз перед тем, как вошли мои дети, чтобы меня навестить. Я целыми днями находилась в ужасном состоянии. Была абсолютно напугана самой мыслью о смерти, не могла остановить дрожь и все время сдерживала слезы. А потом, непосредственно перед тем как моя семья вошла в палату, медсестра наклонилась ко мне и прошептала на ухо: «Покажите своим детям, чего вы стоите». Это изменило всё.

— Расскажите мне, как именно это все изменило.

— Я сама точно не знаю. Но это был чертовски мощный толчок. Каким-то образом это дало мне возможность выйти за пределы самой себя. До того момента я просто не могла не бояться. Я была близка к смерти так много раз. Я не могла говорить. Не могла совладать с собой, не могла даже поднять телефонную трубку и побеседовать с вами. Всё, что я делала, — я рыдала. Это высказывание «Покажите своим детям, чего вы стоите» встряхнуло меня, заставив подумать о ком-то, кроме себя, и дало возможность увидеть, что я все еще могу что-то сделать для своей семьи, что я могу подать им пример. Эта медсестра — просто нечто. Жесткая, но любящая.

Астрид выписали из больницы, она полностью вернулась к прежней жизни и вскоре начала опять принимать своих пациентов. Но ненадолго сбежала она от смерти. Спустя несколько месяцев она резко наклонилась вперед в парикмахерском кресле и мгновенно умерла от разрыва аневризмы сосуда головного мозга. Обо всем этом я думал, пока шел из общинного центра вместе с прочими приглашенными. Вся эта драма, тяжелая жизнь, экстраординарное усилие: работа с горем от потери матери, освобождение от контроля отца, восстановление после смерти брата и более всего после смерти сына. Она прошла столько тяжелых ситуаций со своими пациентами, собственное лечение со мной.

Она смогла справиться с тяжелейшим заболеванием благодаря пересадки печени от молодого человека, погибшего в аварии на мотоцикле. И потом, все составляющие этой необычайной драмы исчезли в одно мгновение из-за разрыва небольшой артерии головного мозга. Всё исчезло в один момент: та её удивительная вселенная, тот цветущий, многослойный клад чувственности, многочисленные жизненные воспоминания, вся та боль, смелость, борьба и превосходство, та армия хирургов-трансплантологов и медицинских сестер; весь тот ужас, тот стон, те дерзкие выздоровления. И для чего? Для чего?

Я ушел с мероприятия и подходил к машине, которую оставил за полквартала от центра, когда почувствовал легкое похлопывание по плечу, резко выдернувшее меня из мрачных мыслей. Я повернулся и увидел незнакомку: угрюмая женщина пятидесяти лет с густыми желтыми волосами, одетая в простой, старомодный черный костюм. Она помолчала, очевидно, сомневаясь, стоит ли со мной заговаривать.

— Простите, но это вы Ирвин Ялом?

Я кивнул, и она продолжила:

— Думаю, что узнала вас по фотографии на обложке вашей книги.

Желая вернуться к своим мыслям об Астрид, я почувствовал нежелание вступать в разговор, поэтому я просто улыбнулся и кивнул.

— Астрид дала мне копию вашей книги. Я Жустин Кейси. Я была медицинской сестрой Астрид в хирургическом отделении и… хм, я… я хотела узнать, вы все еще принимаете пациентов?

«Все еще принимаю пациентов?» Уже много лет, не менее десяти или пятнадцати, а может и больше, никто так просто не спрашивал меня, принимаю ли я пациентов. Это неизбежно. «Принимаете ли вы все еще пациентов?» — одно из бесконечных, необязательных и теперь — немного раздражающих напоминаний о моем возрасте. Я сказал ей, что с радостью приму её, протянул свою визитку и попросил позвонить мне, чтобы записаться на консультацию.

Когда я смотрел, как она уходит прочь, мне было интересно, не об этой ли медсестре мне рассказывала Астрид. Не она ли прошептала на ухо Астрид: «Покажите своим детям, чего вы стоите»?

Когда Жустин вошла в мой кабинет несколькими днями позже, меня поразило, насколько поскупилась природа для этой женщины. У нее полностью отсутствовали пропорции. Ее сильно суженное лицо было слишком маленьким для большой головы, и её круглые формы совершенно не сочетались с солдафонской манерой держать себя. Она напомнила мне равнодушную, неприветливую мисс Маркум, главную медсестру моего стационарного отделения, когда я работал в больнице «Джонс Хопкинс» полвека назад. Я улыбнулся своему выражению «мое стационарное отделение», так как во всех смыслах было совершенно очевидно, что это было отделение мисс Маркум. Ох уж эта вечная борьба врачей с медсестрами! Быстро выбросив из головы свои воспоминания, я молча сидел некоторое время, пока Жустин медленно оглядывалась, изучая мой кабинет. Её взгляд задержался на книжной полке, стоявшей вдоль одной из стен.

— Я вижу здесь несколько знакомых заголовков, доктор Ялом…

— Как вы отнесетесь, если мы будем обращаться друг к другу по имени? Ирв и Жустин? — Я почти всегда говорю это пациентам, но редко произношу это так быстро. Возможно, мне надо было выбросить мисс Маркум из головы.

— Хорошо, я не возражаю, но это немного необычно: вы — выдающийся профессор психиатрии, а я — главная медсестра.

— Спасибо, что не сказали «досточтимый профессор».

Она улыбнулась очень быстро.

— Я постараюсь, но могу забыть. Я консервативна в отношении должностей. — Она опять взглянула на мою книжную полку. — Я прочла несколько ваших книг. Они оказали на меня влияние.

— Именно книги стали причиной, по которой вы решили обратиться ко мне?

— Отчасти. Другой причиной была наша пациентка, Астрид, которая очень часто говорила о том, как вы ей помогали. Она много о вас говорила.

«Наша пациентка» — мне это понравилось. Это может помочь нам найти общий язык.

— Я довольно долго знаком с нашей пациенткой. Хорошая женщина. И терапевт хороший. Но скажите мне, было ли в этих книгах что-то, что вам особенно понравилось?

— Может быть, в книге, которую Астрид дала мне, — «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти». В моем экземпляре масса пометок. Я прочла ее несколько раз. Я операционная сестра и провожу все время с тяжелобольными онкологическими пациентами и теми, которым требуется трансплантация. На работе я имею дело со смертью каждый божий день. Также мне нравится ваш роман «Шопенгауэр как лекарство». Главный герой, который борется со злокачественной меланомой, я никак не могу выбросить его из головы.

— У меня есть догадка, даже больше чем догадка, что вы уже ответили на этот вопрос, но давайте я задам его еще раз напрямую: скажите, почему вы решили обратиться ко мне? С какой проблемой вы столкнулись сейчас?

Жустин громко выдохнула, опустила руки и откинулась на спинку кресла.

— С чем я только не сталкиваюсь? Так много всего происходит, — она замолчала, её тревога была осязаема.

— Попытайтесь рассказать подробнее, Жустин. Здесь вы в безопасности.

Она казалась удивленной, возможно, не привыкла к моему обращению по имени. Она посмотрела прямо на меня. Я представил, как мало людей говорили ей когда бы то ни было, что она в безопасности.

— Хорошо, — она вздохнула, — давайте начнем. Начну с самого тяжелого. Около месяца назад я удалила родинку с ноги, и результаты анализов показали, что у меня злокачественная опухоль. Отсюда, как вы понимаете, мой интерес к персонажу книги «Шопенгауэр как лекарство». Джулиус, верно? Я постоянно перечитывала часть, где он умирает, и каждый раз плакала.

— Мне очень жаль, Жустин. Расскажите, что сказал ваш врач.

— Это нехорошо, но могло быть хуже. Очаг был немного изъязвлённый и располагался относительно глубоко, около четырех миллиметров, но первая лимфодренажная локализация — сигнальный лимфоузел был чистым. Вы понимаете, о чем я говорю? Паховые лимфатические узлы? Когда говоришь с психиатром, всегда не понятно, насколько много он помнит из медицины.

— Я соглашусь, что у меня существует пробел в знаниях современной медицины. Но я много работал с пациентами, имеющими онкологические заболевания, поэтому я понимаю, о чем вы говорите.

— Отлично. Конечно, отсутствие связи с лимфатическими узлами вселяет надежду, но глубина очага — это все же плохой признак. Я не так плоха, как Джулиус, но у меня сохраняются высокие шансы на повторное появление опухоли. Патолог говорит, что вероятность около пятидесяти процентов. Поэтому сейчас я пытаюсь сжиться с этой мыслью.

Какое-то время мы сидели в тишине. Я всем сердцем сочувствовал ей. Пятьдесят процентов вероятности на повторное появление! И если опухоль появится снова, мы оба знали, что никакого эффективного лечения не будет. Я пытался представить себя на ее месте и почувствовал, как весь вспотел.

— Это очень тяжело, Жустин. Но очень часто становится легче, если поделиться с кем-то своими проблемами.

— Подождите, это еще не всё.

— Да. Я отметил ваше выказывание: «С чем я только не сталкиваюсь?» Что еще происходит в вашей жизни?

— Моя работа занимает большую часть жизни, и работа эта наполнена болью. Взять, к примеру, Астрид. Я заботилась о ней неделями, хорошо ее узнала, действительно хорошо, и вот сейчас она умерла. Мы так старались. Она была так больна, так близка к смерти, её показатели билирубина и протромбиновый индекс просто зашкаливали; разлитие желчи было настолько серьезным, что я никогда такого раньше не встречала у других пациентов; каким-то волшебным образом мы получили трансплантат печени, и мы спасли ее, вернули ей здоровье. И вот сейчас, спустя несколько месяцев, внезапно, без малейшей причины, она умерла. И она лишь одна из многих, многих пациентов. Такое происходит с большинством моих пациентов: с фиброзно-кистозными трансплантациями легких, с распространёнными злокачественными опухолями яичников, или шейки матки, или поджелудочной железы. Я становлюсь близким для них человеком, работаю на износ, чтобы спасти их, и всё это для чего? Чаще всего в скором времени они умирают. А я — только сопровождающий в долину смерти. У меня огромная дилемма: если я сохраняю дистанцию, то я плохая медсестра и плохо выполняю свою работу, а если я хорошо делаю свою работу, то обжигаюсь.

— Звучит знакомо, Жустин. Очень знакомо. Позвольте мне поделиться с вами. Когда вы постучали мне по плечу на поминках Астрид, я был не очень отзывчив, так как затерялся в тех же самых мыслях, именно об этом же я думал. Так много работы, моей работы, Астрид, вашей, а потом в одно мгновение она ушла. Очень сложно осознавать всё это.

— Я сомневалась, стоило ли окликать вас тогда. У меня было чувство, что я прерываю что-то.

— Я рад, что вы воспользовались случаем. Но давайте продолжим. Осталось ли еще что-то в вашей жизни, что нам следует обсудить?

Жустин медленно кивнула.

— Оставшаяся часть жизни… это проблема. Всего остального просто немного. Моя жизнь слишком маленькая. Я развелась с мужем более двадцати лет назад. — Она глубоко вздохнула. — А теперь самая трудная часть. У меня есть ребенок… был ребенок… героиновый наркоман. Он сейчас в тюрьме Сан-Квентин отбывает десятилетний срок за покушение на убийство, продажу наркотиков и кражу со взломом.

— Когда вы вначале обронили «был ребенок», я сначала решил, что вы говорите о том, что он умер.

— Это именно то, что я имела в виду. Он действительно умер для меня. Я молюсь о том, чтобы никогда больше его не видеть. Я вычеркнула его из жизни. Полностью. У меня нет детей. Я одинока.

— В ваших словах слышится очень много боли.

— Было бы больно, если бы я позволила себе подумать об этом, но, как я сказала, я вычеркнула его из жизни. Все эти годы боль была просто невыносимой. Он оскорблял меня всеми возможными способами, и в конце он украл у меня всё, что только мог, и даже больше.

— Вы искали помощи в решении этих проблем: ваших чувств в отношении работы, опухоли, проблем с мужем и сыном?

Жустин покачала головой.

— Никогда. Я грубая стерва. Это моя репутация, и я полагаю, что мне это нравится. Я могу позаботиться о себе сама. Давайте заметим, что даже сейчас с вами я не прошу многого. Двух, может трёх, сеансов будет достаточно, чтобы я пришла в себя. Кроме того, у меня сохраняются такие большие долги по моей кредитной карте из-за кражи, которую совершил мой сын, что вряд ли я смогу позволить себе больше. И если опухоль появится снова и будет разрастаться, кто знает, как долго я еще смогу ходить. — Она остановилась и посмотрела прямо на меня. — Вы не возражаете против такого короткого курса? Я хочу, чтобы вы были откровенны со мной. Астрид говорила мне, что вы не ловкач.

— Я не возражаю против непродолжительного курса. Давайте составим план на три посещения: сегодняшнее и еще два. Если вы поймете, что вам понадобятся дополнительные сеансы в будущем, мы можем обсудить этот вопрос. И я буду с вами откровенен: есть что-то успокаивающее в непродолжительном курсе. Ваше определение «обжигаться» задело меня за живое — смерть Астрид обожгла меня. Да, определенно, непродолжительный курс для меня вполне приемлем. Я думаю, что в таком случае я не обожгусь.

— Да уж. Она была права — вы не ловкач. Я к такому не привыкла. Психиатры в больнице всегда виляют.

— Я буду старательно избегать виляния. А сейчас разрешите задать вам вопрос, который вы, может быть, не ожидали услышать. Как вы себя чувствуете во время нашей беседы? Я знаю, что мы только начали работу, но вы уже рассказали много о своей личной жизни, и у меня есть подозрение, что это вам не свойственно.

— Совсем не свойственно. Но вы сделали эту процедуру максимально безболезненной. Я могу раскрыться только двум своим хорошим друзьям, Конни и Джекки, с которыми дружу еще с колледжа. Мы живем в разных частях страны, но общаемся по скайпу или телефону хотя бы раз в неделю. У родных Конни есть прекрасный загородный летний дом на озере Мичиган, и каждое лето мы воссоединяемся.

— И они близкие, задушевные друзья?

Жустин кивнула.

— Да, они знают практически всё. Даже о моем сыне. Только они.

— Не считая меня?

— Верно. Но им я не сказала о меланоме. Об этом я рассказала только вам.

— Потому что?..

— Думаю, вы знаете. Рак — это слишком тяжелое испытание. Если люди не близкие родственники, то они убегают как можно дальше от этого диагноза.

— Они бы убежали? Конни и Джекки?

— Хмм, не уверена. Возможно, нет.

— Значит, вы не рассказываете им потому что?..

— Эй, дайте отдышаться.

— Я слишком напираю? Простите.

— Нет-нет. Не останавливайтесь. Возможно, это пойдет мне на пользу. Я грубая стерва, которая всегда поторапливает других. Этот урок поможет мне побывать на другой стороне. Более того, вы двигаетесь в правильном направлении. У вас отличный нюх, поскольку моя встреча с подругами произойдет в следующем месяце, и последние несколько недель я размышляю о том, как им сообщить эту новость. Сказать по правде, вероятно, это и есть главная причина, почему я к вам обратилась.

— Давайте копнем чуть глубже. Что вас пугает больше всего в мысли о том, чтобы рассказать им правду?

— Жалость, я полагаю, жалость и отказ от общения. Моя связь с ними — это место, которое мне кажется самым настоящим, и я не хочу подвергать его риску. Я боюсь потерять их. Когда я была ребенком в Нью-Йорке, моя бабушка каждое лето наскребала денег, чтобы отправить меня в лагерь в Адирондак. Большая часть детей ехали на два месяца, но некоторые только на один. Я помню, что к концу первого месяца я отдалялась от тех, кто уезжал из лагеря раньше, и проводила время с теми, кто оставался. Нет будущего в поддержании отношений с умирающим человеком.

— Вы воспользовались случаем и рассказали мне о меланоме. Может быть, у вас есть ко мне вопросы?

Жустин с недоверием посмотрела на меня:

— Вот это поворот. Я не думала, что психиатры отвечают на вопросы, — она задумалась на мгновение и затем сказала: — Да, у меня есть один вопрос, если вы сможете на него ответить. Вы меня жалеете?

— Я честно не пытаюсь уклониться от ответа на ваш вопрос, но это слово «жалость» приводит меня в замешательство. Вы должны более четко сформулировать, что вы подразумеваете под словом «жалость».

— Почему же мне кажется, что на самом деле вы уклоняетесь от ответа? Тогда давайте я задам его иначе. Опишите, что вы почувствовали, когда я рассказала о меланоме?

— Печаль, сочувствие, участие — это были мои первые чувства. Потом я представил, что это мне сообщили об опухоли, и я почувствовал страх, я практически почувствовал, как вспотел. Сложность с вашим словом «жалость» была в том, что оно имеет коннотацию кого-то «другого» или даже «меньшего по размеру», чем вы. Я жалею голодающую собаку или раненого котёнка. Но, Жустин, вы не «другая». Вы не отличаетесь от меня. Вы столкнулись с тем, с чем всем нам рано или поздно предстоит столкнуться. У меня нет какого-то особого заболевания, но мой преклонный возраст заставляет меня задумываться о конце жизни постоянно. Я подозреваю, что ваши хорошие друзья ответят вам практически то же самое. Уже сейчас я лично не могу представить, как брошу вас, и я не могу представить, как они вас оставят.

На второй нашей встрече Жустин поблагодарила меня за совет. Она рассказала своим двум подругам об опухоли, и они ответили ей благородно и с любовью. Она, казалось, смягчилась, благодарила меня мимолетной улыбкой, и затем мы вернулись к обсуждению ее отношений с сыном. На протяжении всего оставшегося времени сеанса она рассказывала кошмарные истории о своем единственном ребенке.

— Возможно, мне вообще не следовало никогда выходить замуж. Я никогда не ожидала, что выйду замуж. Я родилась корявой и неуклюжей. Я никогда не была привлекательной, не обладала врожденной женской хитростью, и у меня не было женщины, с которой можно было бы брать пример. Моя мать умерла от рака шейки матки, когда мне было девять лет. У меня не было родных братьев и сестер, и был постоянно отсутствовавший отец, грубый необразованный мужчина, водитель грузовика, который появлялся дома только на выходные. Меня вырастила бабушка по линии отца, иммигрантка из Югославии. Она была несчастной женщиной, которая едва могла говорить по-английски. Мужчины никогда на меня не заглядывались и, хотя у меня случались романы на одну ночь, у меня никогда не было хороших отношений с каким-либо мужчиной. Я бы, возможно, никогда и не вышла замуж, если бы не забеременела и, с бабушкиной поддержкой, не заставила отца ребенка жениться на себе. Это произошло спустя приблизительно пять лет после окончания колледжа для медсестер. Замужество было ошибкой: он был грубым алкоголиком-деревенщиной, который так жестоко обращался со мной и Джеймсом, что однажды, когда он был на работе, я собрала чемоданы и сбежала с сыном, ему тогда было три года. Мы проехали несколько сотен миль в сторону от Чикаго, где мне предложили работу в больнице Майкл Риз. Я никогда не оглядывалась назад. Я никогда не общалась больше со своим мужем. Очень сомневаюсь, что он пытался найти нас когда-нибудь. Возможно, он вздохнул с облегчением, когда мы ушли.

— Продолжайте. Расскажите мне о ваших отношениях с Джеймсом.

— Я старалась делать для него все возможное. Я работала сорок часов в неделю медсестрой и матерью все оставшееся время. У меня не было больше времени ни на что. Ноль. И с Джеймсом было очень тяжело: у него были проблемы со сном, походкой, речью, общением с другими детьми. И огромные проблемы с дисциплиной на протяжении всей жизни. Сейчас я уже прочла много книг и думаю, что он был рожден социопатом, было в нем что-то глубоко засевшее, являющееся его частью, что нельзя было изменить. Также у него были проблемы с учебой. Он просто не мог концентрироваться, так и не научился хорошо читать, всегда ходил в спецшколы. Я подозреваю, что в наше время ему бы поставили диагноз тяжелой формы синдрома нарушенного внимания.

Жустин еще больше часа продолжала рассказывать мне подробно о медицинских и психологических проблемах Джеймса и всех попытках его вылечить.

— Мы принимали множество препаратов, включая риталин, противосудорожные препараты и даже нейролептические средства. Ничего не помогало. Я тратила все деньги на медицинскую и психологическую помощь. Всё напрасно.

— Когда наступил подростковый возраст, он увлекся легкими наркотиками по полной и использовал всё, что только мог найти. Я отправляла его в клиники по лечению наркомании, центры реабилитации и в глушь, подальше от цивилизации. Он сбегал отовсюду. Он воевал со всеми. Потом, когда ему было лет шестнадцать или семнадцать, и он начал употреблять сильно действующие наркотики, особенно героин, его уже было не вернуть. Он украл у меня всё, что только мог, включая тысячи долларов с моих кредитных карт. Он обокрал моих соседей и друзей, и я, наконец, вышвырнула его из дома и отреклась от него. В следующий и последний раз я слышала о нем только, что он в тюрьме Сан-Квентин. Вот и весь рассказ. И я опустошена, поведав вам эту историю. — Жустин откинулась на спинку своего кресла и смахнула слезы платком.

Через некоторое время она взглянула на меня и добавила:

— Я всю неделю представляла, как расскажу вам эту историю. Я репетировала этот разговор с вами и представляла, что вы ответите.

— И что же?

— Я представляла, как вы спрашиваете о приятных воспоминаниях о сыне, когда он был маленьким ребенком, о том, как я укладывала его в кроватку ночью, о теплых чувствах, которые у меня были к нему или о прекрасном времени, которое мы провели вместе. И я вам отвечу, что я не могу вспомнить ни единого случая. Честное слово. Ни единого.

— Вы правы. Попали в самую точку: именно этот вопрос я бы вам задал. И ваш ответ очень трудный, очень печальный. Печально для Джеймса, но еще более печально для вас. Расскажите мне, делились ли вы этим с Конни и Джекки?

— Я рассказывала им всё. Они знали обо всем с самого начала, когда родился Джеймс, и потом были всегда в курсе нашей жизни. Но это совсем другое, совершенно другой опыт был сегодня, когда я рассказала всё сразу. Я никогда ни с кем не делилась этим, никому не рассказывала. Я выжата как лимон.

— Мне нелегко просить вас о большем, но будет лучше пройти это всё — это как вскрыть нарыв. Расскажите мне, что вы чувствуете сейчас в разговоре со мной?

— Стыд. Это как будто вы пришли ко мне домой и увидели только грязь и лохмотья, — она ненадолго умолкла и затем спросила: — А у вас есть дети?

— Четверо. Я знаю, что значит быть родителем, и я способен понять, насколько невыносимо больно это для вас. Но все же продолжайте. Я хочу, чтобы вы продолжали озвучивать свои мысли.

— Должно быть, я была отвратительной матерью, но поверьте мне, я старалась, я делала все, что было в моих силах. Но это такой позор. Это… Джеймс… это существо в Сан-Квентин… как ни назови, но он — часть меня. Он словно обернут в плакат, на котором написано: «Сделано Жустин Кейси», чтобы все видели.

— Вы полагаете, что другие так думают?

Жустин всхлипнула и кивнула: «Да, все, кто знает мою историю».

— Я знаю вашу историю, и я так не думаю. Старайтесь продолжать говорить. Какие еще у вас ко мне вопросы?

— Я отвратительна? Я действительно ужасная мать? Я такая же, как Джеймс? Действительно ли он — это я?

— Ничего из вышесказанного к вам не относится. Я хочу, чтобы вы знали — я на вашей стороне, Жустин. Я здесь, чтобы помочь вам. Ни сейчас, ни в какое другое мгновенье такие мысли не приходили мне в голову. О чем я действительно часто задумываюсь сейчас, так это о том, насколько вы упорны в жестокости по отношению к себе. На сегодня мы должны на этом закончить, но я бы хотел, чтобы на нашей последней встрече мы сконцентрировались на том, как вам научиться быть добрее к себе.

Спустя неделю Жустин пришла ко мне в кабинет со сложенным листом бумаги в руках.

— Прошлой ночью мне приснился сон, а, прочтя ваши работы, я знаю, что вы особое внимание уделяете снам. Этот сон разбудил меня в четыре утра. Я думаю, это имеет какое-то отношение к вам.

Она развернула лист.

— Это только фрагмент, я не смогла запомнить большую часть… Я иду по дороге и взбираюсь через окно в большую темную комнату. Каким-то образом эта дорога напоминает мне дорогу в ваш кабинет, но во сне события разворачиваются ночью, и я плохо вижу. Как только я вхожу в комнату, я прячусь за очень маленьким креслом и жду. В руках у меня оружие. Неожиданно я замечаю, что кресло исчезло. Кто-то его отодвинул, и теперь меня хорошо видно, я абсолютно беззащитна. Я испугана до смерти. Когда я проснулась, я взмокла от пота.

— У вас есть какие-нибудь догадки по поводу этого сна?

— У меня нет даже предположения, с чего начать. Как мы поступим?

— Поскольку у нас осталась только эта последняя встреча, то у нас нет времени исследовать его глубины, но в целом я бы попросил вас подумать об определенных частях сна и просто высказывать спонтанные ассоциации. Другими словами, перечисляйте вслух, дайте своим мыслям литься свободным потоком. Но, принимая во внимание недостаток времени, давайте сначала я помогу вам. Я сразу обратил внимание на место сна. Вы говорите, что он напоминает дорогу к моему кабинету. Более того, сон приснился накануне назначенной нами встречи. Есть какие-то соображения?

— Это точно была дорога к вашему кабинету. Я могла слышать хруст гальки под ногами, как по дороге сюда. Но окно и очень большая комната — они мне не знакомы. Большая комната, может быть, съемочная площадка? Я не знаю, откуда это взялось.

— А потом вы пытаетесь спрятаться, но при этом выбираете очень маленькое кресло, которое не кажется достаточным укрытием. А потом и оно куда-то исчезает. Итак, вы в моем кабинете, и неожиданно ваше укрытие исчезает. О чем это заставляет вас задуматься?

— Я вижу, к чему вы клоните. Я здесь, в этом кабинете, и мое укрытие отодвигают так, что я не могу спрятаться и очень напугана.

— Вы говорите, что ваше укрытие убрали, но вы сами его убрали, когда приняли решение прийти ко мне.

— Это было сложнее, чем я думала. Я не могла или не пряталась от вас и пришла с открытой грудью.

— «С открытой грудью»?

— Я не это имела в виду… — вспыхнула Жустин. — Я имела в виду, что сняла тяжесть с груди.

Странная оговорка, и, возможно, с перегруженным значением, но уже не было времени изучать её в эту последнюю встречу. Я сделал пометку и отложил в долгий ящик, на случай если Жустин решит вернуться к более длительному курсу лечения, и ответил:

— Другой аспект сна — это то, что действие происходит ночью, вы тайком проникаете через окно и прячетесь внутри. Мне интересно, не может ли это указывать на необычный способ, с которым вы обратились ко мне. Встреча на поминках Астрид и последующая запись на прием — это не то же самое, как прийти ко мне в кабинет через обычную дверь. И затем вы убедились, что курс будет состоять всего из нескольких встреч.

— Да, всё верно, я понимаю, о чем вы говорите.

— Но я продолжаю думать о том пистолете, который вы принесли с собой. Какие у вас есть соображения на этот счет?

— Я ничего не говорила о пистолете. Я сказала, что у меня было оружие.

— Скажите мне, вы все еще можете представить этот сон, закрыв глаза?

Жустин закрыла глаза, и показалось, что она заснула: «Верно, он все еще в моей голове. Я вижу его, он немного померк, но я вижу, что у меня оружие, и это определенно не пистолет. У меня в руках что-то большое, весомое. Это базука, о, нет-нет, это атомная бомба». Она открыла глаза и потрясла головой.

— Очень много чувств в этом эпизоде. Оставайтесь в них, продолжайте. Что еще можете сказать об этом гигантском оружии?

— Сон говорит, что я опасна.

— Скажите больше об этом чувстве опасности, которое вы несете.

— Правда заключается в том, что я опасная. Злобная. Я полна злости. Плохие, злые мысли обо всех людях роятся в моей голове. Поэтому я держусь подальше от людей. Именно поэтому я так одинока.

Минуту или две мы хранили молчание. Время прошло. Я какое-то время сомневался, пока формулировал то, что хотел и должен был сказать ей.

— Есть кое-что, что я хотел бы сказать вам. Я сомневался до этого момента из-за того, что это касается нарушения врачебной тайны. Во время лечения Астрид рассказала мне кое-что, и в обычной ситуации я никогда бы не стал рассказывать то, что мне рассказал пациент. Но возможно, вам будет очень важно услышать это. Только поэтому я не могу промолчать. Более того, я уверен, что Астрид не возражала бы против того, чтобы я поделился с вами.

Глаза Жустин впились в меня.

— Астрид рассказывала мне о времени, когда находилась в самом тяжелом состоянии, полном ужаса, с уверенностью, что умирает, не в состоянии контролировать свои рыдания. Она ждала прихода своей семьи, когда медсестра наклонилась к ней и прошептала на ухо: «Покажи своим детям, чего ты стоишь». — Я остановился и взглянул на Жустин. Её лицо, все ее тело было смертельно неподвижно, как будто заморожено во времени. — Она не назвала мне имени, только сказала, что это была строгая медсестра, которую она очень уважала. Это были вы, Жустин? Это вы сказали ей те самые слова?

— Да, я сказала ей это.

— Астрид говорила мне, что именно эти слова, ваши слова, «поспособствовали преобразованию». Она назвала их поворотной точкой в суровом для нее испытании. Она сказала, что эти слова были самыми действенными из всех, какие она когда-либо слышала.

— Почему? Как?

— Она сказала, что они сразу каким-то волшебным образом заставили её перестать зацикливаться на себе, они заставили ее подумать о других, они дали ей чувство значимости. Сказанное вами показало ей, что, даже если она умирает, она все еще может что-то предложить своей семье; она смогла смоделировать ситуацию, как ей посмотреть смерти в глаза. Вы подарили ей бесценный подарок.

Долгое время Жустин сидела молча, а потом сказала:

— Боже милостивый! Это самая жестокая шутка. — Она посмотрела в сторону в направлении окна и проговорила, словно в трансе: — Самая жестокая шутка. Понимаете, я не прошептала эти слова на ухо Астрид. Я прошипела их. Да-да, прошипела. У Астрид было всё: палата, заполненная красивыми вазами и цветами, кольцо с бриллиантом размером с мяч для гольфа… прекрасные внуки, большая семья и друзья, собравшиеся вокруг нее. Я бы всё отдала, чтобы жить её жизнью — даже с её диагнозом. В своем бледно голубом кашемировом халате она устраивала прием для нескончаемого потока прекрасных посетителей и друзей. Её муж рассказывал мне о своей чертовой яхте сотню раз, а её терапевтом и приятелем был сам великий Доктор Ялом с кучей подписанных книг, разложенных вокруг её кровати, и, несмотря на все это, она не могла сделать ничего, только хныкать и хлюпать носом день за днем.

Она была жалкой. А я злобной, жесткой и завистливой, она довела меня до чертиков.

— И все же, несмотря на всё это, вы были единственной, кто смог ее успокоить. Она сказала: «Способствовала преобразованию». Вы изменили её жизнь. Что вы будете делать с этим новым знанием?

Жустин сидела тихо, медленно покачивая наклоненной головой.

Я посмотрел на часы.

— Наше время вышло, и я стараюсь найти путь завершить этот курс. Несмотря на все ваши самообвинения, лучшая часть вас нашла правильные слова. В конце концов, именно дела, а не мысли имеют значение. Давайте проведем мысленный эксперимент, Жустин.

Она подняла голову и уставилась на меня.

— Представьте, — продолжил я, — прямо здесь, в моем кабинете, очередь из людей, которым вы помогли, может быть даже тех, которых изменили. Очередь начинается здесь. — Я показал на точку рядом со своим креслом. — И представьте всех людей, живых или мертвых, которые благодарны вам. Вы можете увидеть людей, которых помните? Пожалуйста, очень постарайтесь.

Жустин молча кивнула.

— Я могу представить, — сказал я, — очень длинную очередь, выходящую за пределы кабинета и уходящую вниз по улице. Верно?

— Да, — сказала Жустин мягко. — Я могу их увидеть. Некоторых еще со времен работы в больнице «Майкл Риз». Я вижу и живых и мертвых, выздоравливающих и угасающих. Я вижу Астрид, стоящую самой первой в очереди, и да, очередь действительно растянулась далеко — так далеко, как только я могу видеть.

Длинная пауза и затем:

— Спасибо, это помогает. Но еще так много всего осталось. Злость не ушла. Злобные мысли остались в стороне, затаились и ждут.

— Те мысли старые, архаичные, они уходят к вашим ранним тяжелым и несчастливым дням. И вы пришли к своему гневу честно. Конечно, большая часть злобы и вины все еще связана с вашим отречением от сына, но мы оба знаем, что вы его не забыли. Все эти чувства должны быть раскопаны, изучены и в конечном счете, рассеяны. На это потребуется время и помощь опытного человека, но вы с этим можете справиться. Я уверен в этом, и, если вы захотите, я с радостью буду вашим проводником.

Жустин сидела, больше не сдерживая слез, которые катились по ее щекам. Теперь она не напоминала мисс Маркум старых дней, она стала сейчас мягче, почти миловидной, почти такой, что хочется обнять. Она задрала подбородок:

— Как же так? А как же ваше высказывание о том, что это обжигает?

— Не делать того, что правильно, — это хуже, чем обжечься. И что важнее — вы того стоите. Позвоните, когда будете готовы.

Жустин поднялась, собрала свои вещи, я проводил ее до двери. Когда она уходила, то повернулась ко мне, чтобы взглянуть на меня последний раз. Я видел боль и печаль в ее глазах и, возможно, также гордость. Я надеялся, что она позвонит.

Вы должны отказаться от надежды на лучшее прошлое

Я хочу, чтобы это отличалось от нашей последней консультации. На этот раз я хочу капитальный ремонт. Приближается мое шестидесятилетие, и я хочу изменить свою жизнь.

Это были первые слова Салли. Красивая, прямолинейная женщина, она твердо смотрела мне прямо в глаза. Салли имела в виду нашу предыдущую терапию шесть лет назад, когда у нас было четыре, всего лишь четыре сессии, чтобы помочь ей справиться с затянувшимся гореванием после смерти ее отца. Хотя она эффективно использовала это время и мы довольно глубоко исследовали ее бурные отношения с родителями, я чувствовал, что надо было бы уделить этому больше внимания, но Салли была решительной в своем желании провести только четыре сессии.

— Я не уверена, что вы хорошо помните меня, — продолжила она. — Но я всю жизнь проработала специалистом в области физики, и это то, что я хочу изменить. Правда в том, что мое сердце никогда не лежало к этой работе. Мое настоящее призвание — писать. Я хочу быть писателем.

— Я не помню, чтобы вы говорили об этом раньше. — Я знаю. Я не была готова говорить об этом тогда. Даже сама с собой я не говорю об этом. Теперь я готова. И я связалась с вами снова, потому что я знаю, что вы писатель, и я думаю, что вы можете помочь мне найти свой путь, чтобы стать настоящим писателем.

— Я сделаю всё возможное. Расскажите побольше.

— Я приняла решение, чтобы сделать писательство главным. У меня будет достаточно денег в связи с моим выходом на пенсию и работой моего мужа, чтобы начать это сейчас. Он гражданский пилот, и даже при том, что объединение украло у летчиков пенсии — генеральному директору действительно необходимы их сто миллионов зарплатных и премий, мой муж все еще хорошо зарабатывает, по крайней мере в течение следующих пяти лет. И самое главное — у меня должен быть талант.

— «Должен быть талант»? Расскажите мне об этом.

— Я имею в виду, что я, должно быть, талантлива. Я выиграла приз молодых писателей от литературной гильдии фантастики, когда мне было восемнадцать. Четыре тысячи долларов. И это было сорок два года назад.

— Огромная награда! Довольно большая честь!

— Довольно большое проклятие, как выяснилось.

— Как так?

— Я получила понимание, что мне не оправдать этой награды. Я начала чувствовать себя обманщицей и боялась показывать свои работы.

— Что вы писали?

— Что я пишу! Должна заметить, я никогда не прекращала писать. Всего понемногу — бесконечный поток стихов и рассказы и зарисовки.

— И что вы делали с вашими работами? Вы что-то из этого публиковали?

— Помимо новеллы, которая принесла мне приз, я ничего не опубликовала. Никогда не пыталась опубликовать. Ни разу. Но у меня сохранился каждый клочок того, что я когда-либо написала. Не смогла ничего отправить и не смогла ничего выкинуть. Я положила всё в большую коробку и крепко обмотала скотчем. Всё, что я когда-либо написала с моих подростковых лет.

Большой закрытый ящик, содержащий все, что она когда-либо написала! Мое сердце забилось. «Спокойнее», — сказал я себе: я соскальзывал в свою идентичность как писателя и чувствовал себя слишком вовлеченным. Я сгорал от любопытства. И от сопереживания тоже. Я вздрогнул, когда представил, что все мои работы, написанные за всю жизнь, спрятаны от всех глаз в большую коробку. «Не отождествляйся, — сказал я себе. — Ничего хорошо из этого не выйдет». Я вернулся обратно к Салли.

— Как это для вас?

— Что? Что всё в этой коробке?

Я кивнул.

— Это не так уж плохо. С глаз долой, из сердца вон. Это хорошо срабатывало… до сих пор. Я могу много рассказать вам о благостях отречения. Я всегда думала, что ваша профессия не давала должной оценки отречению.

— Верно! Мы не приглашаем отречение к нашему костру. Признаюсь, я ожидаю, что мои пациенты будут сбрасывать свое отречение и вешать его в раздевалку перед входом.

Мы улыбнулись одновременно. Мы были хорошей парой. Когда я в последнее время употреблял слова «костер», «сбрасывать» и «раздевалка» во время терапии? Я почувствовал налет непринужденного комфорта в нашей писательской беседе. «Внимательней, внимательней, — подумал я. — Она пришла за помощью, а не за дружбой».

— Эта коробка — где вы ее храните?

— На самом деле есть две коробки. Коробка № 1, главная, набитая полностью и плотно запечатанная, хранится вне поля зрения в задней части моего шкафа. За годы я избавлялась от множества вещей — одежды, фотографий, книг, но не от коробки. Ношу все время ее с собой, как черепаха свой панцирь, из одного жилища в другое, большую часть своей жизни. В ней все мои работы от подросткового возраста до периода около пятнадцати лет назад. Вторая коробка, где я храню свои последние работы, открыта под моим столом.

— Итак, вы храните все написанное за свою жизнь близко, но вне поля зрения?

— Нет, не все мои сочинения. Приличный кусок написанного ранее постигла печальная участь.

— Как же так?

— Это странная история. Я уверена, что не рассказывала вам в нашей предыдущей терапии. Однажды, когда мне было около четырнадцати, моих родителей и братьев не было дома, я начала лазить по ящикам комода в спальне моего отца. В этом не было ничего необычного для меня. Не могу вспомнить, что я искала, но я всегда была злостным любителем совать нос в чужие дела. В тот день я нашла два своих стиха в ящике, где лежали свитера моего отца. Бумага казалась влажной, как будто слезы моего отца упали на нее. Я никогда не давала ему свои стихи и была в абсолютной ярости, что они оказались у него. Как он смог их заполучить? Был только один способ: он, должно быть, обыскивал мою комнату, когда я была в школе, и украл их.

— И…

— Ну, я же не могла предъявить ему обвинение, ведь так? Таким образом, я должна была бы признать, что рылась в его шкафу. Так что у меня был только один выход.

— Который заключался…

— Я сожгла все стихи, которые я когда-либо написала.

Ох! Это было похоже на удар в сердце. Я пытался это скрыть, но она ничего не упустила.

— Вы вздрогнули, когда я это сказала.

— Сожжение всех стихов, когда-либо вами написанных! Я пытаюсь нарисовать в воображении картинку, как четырнадцати летняя девочка зажигает спичку и кидает свои стихи в огонь. Очень болезненная, ужасающая мысль. Такое насилие по отношению к себе! Скажите мне, Салли, у вас есть какая-либо симпатия к этой юной, четырнадцатилетней девочке?

Салли скользнула по мне взглядом. Потом она откинула голову и посмотрела вверх в течение нескольких секунд.

— Хм. У меня никогда не возникал подобный вопрос. Я должна подумать об этом.

— Давайте отметим его и вернемся к нему позже. Это важно. Ну а пока давайте поговорим о ваших причинах выжидать.

Я бы гораздо охотнее вернулся к этой загадочной запечатанной коробке — это притягивало меня, как гвоздь к магниту, — но история Салли о сжигании своих работ, когда отец нарушил ее приватность, заставила меня взять паузу. Ситуация требовала большой осторожности. Она вернется к этой коробке, я был уверен в этом, но только согласно своему расписанию, когда будет к этому готова.

В течение следующих нескольких месяцев мы подготавливали почву для ее новой жизни. Во-первых, она должна была иметь дело с выходом на пенсию, важным событием, часто пугающим, что требовало действовать с некоторым хладнокровием. Она была полностью осведомлена о многих препятствиях на своем пути, и также она была последовательной, эффективной женщиной, которая придумала контрольный список дел и планомерно переходила от одного пункта к следующему. Для начала она должна была прийти к соглашению о необратимости ее решения. Ее область физики развивалась так быстро, что уровень ее знаний скоро бы устарел, и она знала, что у нее не будет возможности передумать в будущем и восстановиться на работе. Чтобы убедиться, что ее лаборатория будет работать и без нее, она способствовала продуманной административной реорганизации, подстраховывая свой плавный уход.

Следующее адресовалось одиночеству. Ее муж планировал продолжать летать еще пять лет и отсутствовать пятьдесят процентов времени, но она знала, что может рассчитывать на посиделки с друзьями.

Затем был вопрос о финансах. По моему совету она и ее муж поговорили с финансовым консультантом и выяснили, что у них достаточно средств для выхода на пенсию при условии, что они будут давать детям меньше денег. Потом они встретились с двумя своими сыновьями, которые убедили ее, что они могут справиться самостоятельно.

Последний пункт в ее списке — где писать? — особенно докучал Салли, и она мучилась над ним в течение многих недель.

Чтобы хорошо писать, ей требовались абсолютная тишина, одиночество и умиротворяющий контакт с природой. В конце концов, она определилась и арендовала верхний этаж дома неподалеку, заключенного в объятия массивного калифорнийского дуба.

А потом однажды, к моему большому удивлению, она вошла в мой кабинет с коробкой два на два фута, которая была настолько тяжелой, что пол задрожал, когда она поставила ее между нами. Мы молча сидели, глядя на нее, пока Салли не вытащила большие ножницы из сумочки, встала на колени рядом с коробкой, посмотрела на меня и сказала:

— Сегодня — этот день, я думаю.

Я пытался замедлить ход событий. Глаза Салли были красными, губы дрожали, и она держала ножницы очень неуверенно.

— Во-первых, позвольте спросить, что вы чувствуете. Вы выглядите такой напряженной, Салли.

Сидя на пятках, она ответила:

— Еще до нашей первой сессии я знала, что этот день придет. Вот почему я пришла к вам. Я боялась его, плохо спала несколько ночей, особенно вчера вечером. Но я проснулась сегодня утром, поняв каким-то образом, что время пришло.

— Как вы себе представляете, что произошло, когда вы открыли его?

Я задал этот вопрос в прошедшем времени, хотя это никогда не бывало плодотворным. В этот раз, однако, она была на пороге открытий.

— В моей жизни много темных глав, эпизодов более темных, чем те, о которых я вам уже поведала, и в этой коробке много темных историй — историй, которые я, возможно, косвенно затрагивала в нашей терапии. Я боюсь их власти, и я не хочу погрузиться обратно в те дни. Я очень боюсь этого. О да, вы знаете, моя семья выглядела хорошо извне, но внутри… внутри было так много боли.

— Есть ли там особенная история или стихотворение, с которыми вы боитесь встретиться снова?

Поднявшись с пола и положив ножницы, Салли села в кресло.

— Да, одна история, которую я написала в колледже, преследовала меня всю прошлую ночь. «Поездка в автобусе», думаю, так она называлась, и это было обо мне в тринадцать, в тот период, когда я была так несчастна, что всерьез думала о самоубийстве. В рассказе — реальной истории — я села в автобус и доехала до конца маршрута, а потом каталась взад-вперед в течение нескольких часов, придумывая, как покончить с жизнью.

— Расскажите мне побольше о том, как вам не спалось этой ночью.

— Было плохо. Мое сердце стучало так сильно, что я чувствовала, как трясется кровать. Я была в ужасе от этой конкретной истории, и как я просидела весь день в автобусе, думая о самоубийстве. Я помню, что не могла найти ни одной причины, чтобы продолжать жить. Я представляла, как я открываю коробку, копаюсь в ней, а затем нахожу эту историю.

— Вам было тринадцать лет, и вам только что исполнилось шестьдесят. Это означает, что поездка на автобусе была сорок семь лет назад. Вы больше не тринадцатилетняя девочка. Вы теперь выросли; вы замужем за человеком, которого любите, мать двух прекрасных сыновей; вам нравится быть живой, и сегодня здесь вы планируете следовать вашему настоящему призванию. Вы ушли так далеко, Салли. И все же вы держитесь за мысль, что прошлое поглотит вас. Как, когда возник этот странный миф?

— Давным-давно. Вот почему я так прочно запечатала коробку.

Она снова взялась за ножницы.

— Может быть, поэтому я принесла ее сюда, в ваш кабинет.

Я поднял брови и одарил ее своим лучшим озадаченным взглядом.

— Как так?

— Может быть, если вы будете со мной, вы будете держать меня и сохраните меня в этом мире.

— Я хороший держатель.

— Вы обещаете?

Я кивнул.

Салли снова опустилась на пол, методично перерезая ленту, принося как можно меньше ущерба этой заветной коробке, с которой она прожила большую часть своей жизни, постепенно освободив крышку. Потом она снова села в кресло, и в полнейшей тишине мы в страхе пристально смотрели на пугающую кипу бумаг, пыльные литературные записи ее жизни. Она взяла один лист наугад и молча стала читать стихотворение.

— Немного громче, пожалуйста.

Она посмотрела на меня с тревогой:

— Я не привыкла этим делиться.

— Чем не лучшее время сейчас, чтобы сломать дурную привычку?

Ее руки дрожали, когда она смотрела на страницу. Откашлявшись пару раз, она сказала:

— Вот первые строки стихотворения, которого я совсем не помню. Датировано 1980 годом.

Хотеть слова

Это не голод

А болезнь

Говорить просто

Нет гор

Комфорт рухнул

Просто квартира

Пейзаж

Вечернее поедание

Как поезд

Через Вайоминг

Дорожки странствий этих мыслей

Мои ноги размером

Как и у птиц, что

Шагают во время отлива по берегу

Пока вода или слова не начнут расти

Чтобы сравнять все отличия

Необычных птиц

Или странного ума

У меня намокли глаза. Мне было трудно найти слова.

— Это потрясающее стихотворение, Салли. Потрясающее. Мне понравилось, особенно эти последние великолепные строчки.

Салли взяла несколько салфеток, опустила голову и проплакала несколько минут. Потом, вытирая глаза платком, она взглянула на меня.

— Спасибо. Вы не можете себе представить, как много это значит.

Она провела оставшееся время сессии, просеивая древние страницы ее жизни, иногда читая отрывки вслух, а затем, когда наше время подошло к концу, села в кресло и два раза глубоко вздохнула.

— Пока здесь, в настоящем, со мной? — спросил я.

— Пока укоренилась в 2012-м. Я так рада, что вы здесь. Спасибо, я бы не смогла открыть это без вас.

Я взглянул на часы. Наш час вышел. Иногда пациенты ловят этот взгляд и делают вывод, что я тороплю время. Но часто, как сегодня, это было наоборот. Я надеялся, что у нас было больше времени, чтобы следовать тем путем, на который мы ступили.

— Мы собираемся сделать остановку сейчас, но сперва мы должны запланировать, как действовать дальше. Я думаю нам обязательно надо встретиться завтра или послезавтра.

Салли согласно кивнула.

— И вы чувствовали бы себя комфортно, просматривая ваши записи дома? Или вы бы предпочли оставить коробку здесь, со мной, и мы бы продолжили просматривать ее вместе в следующий раз?

И пока она обдумывала мой вопрос, я добавил:

— Я обещаю не рыться в ней.

Салли выбрала взять коробку домой и вновь встретиться со мной через два дня. Когда она ушла, я думал о том, что за привилегированная у меня профессия. Какая честь разделять такие ключевые и драгоценные моменты! И слушать ее, читающую свои стихи, было таким удовольствием. Я лишен музыкального слуха и никогда не мог оценить концерты или оперу, но всегда восторгался сказанным словом — театром и более всего поэтическими чтениями. И в тот день я был вознагражден присутствием на этой необычной драме и слушать изысканные стихотворные строчки. Я чувствовал себя виноватым, что в этот час с Салли так много наслаждался. Конечно, я знал, что была проблема — без сомнения, перенос преследовал эту сессию, и витающий в воздухе образ ее отца значительно увеличивал ее трудности в том, чтобы делиться ее сочинениями со мной. И был также вопрос в том, как я, профессиональный писатель, могу воспринимать ее мастерство. Некоторые терапевты отказываются читать труды пациентов, опасаясь нарушения отношений. Они беспокоятся о том, что им не понравится или они не смогут понять написанное. Я никогда не беспокоился по этому поводу. У меня слишком много уважения к тем, кто пробует развивать творческие способности. Если написанное мне не по душе, я всегда могу найти некоторые строки, которые трогают меня, и указать на них писателю. Это всегда приветствуется и часто помогает писателям улучшить свою работу. В этом случае таких проблем не возникло, так как Салли была одаренной писательницей, и всё, что я должен был сделать, — это сказать правду.

В течение многих недель она перечитывала свои работы и кропотливо всё, каждое слово, вводила в компьютер. Это оказалось настоящим сокровищем для терапии, в том, что она приходила на каждую сессию наполненная яркими воспоминаниями о своих отношениях с родителями, братьями и сестрами, друзьями, прошлыми любимыми. В те времена, когда ей было двадцать, циклы ее стихов звучали с большей болью и отчаянием в предчувствии краха ее первого брака.

Однажды она появилась в моем офисе с пакетом шестидесяти шести любовных стихов, посвященных Остину, ее демоническому любовнику, с которым у нее был краткий страстный роман в молодости. Стихи пели о парящей, бесконечной любви, но вскоре ее отношения с Остином достигли своего пика и плохо закончились с неприятным послевкусием. Она ошиблась в нем, и всё закончилось тем, что она почувствовала себя использованной и травмированной. Поэтому, когда она обнаружила эти стихи, ее первым импульсом было отвращение, и она хотела сжечь их, но передумала, пока не поговорит со мной. Я был в ужасе от этой ее мысли. Я никогда не сжигал ничего, у меня есть большая папка под названием «Вырезанное», в которой хранятся все вырезанные материалы из моих романов и повестей. Я сказал об этом Салли в моем призыве спасти стихи от огня. Я решил потратить время, прося Салли почитать вслух некоторые стихи об Остине. Дрожащим голосом она прочитала несколько отрывков. «Я думаю, что они прекрасны», — сказал я. Она начала плакать. «Но они фальшивка. И я фальшивка тоже. Несколько месяцев, в течение которых я их писала, это было самым славным временем в моей жизни, и все же эти стихи выросли на навозной куче».

Мы провели оставшиеся пятнадцать минут сессии, обсуждая многие великие произведения искусства, которые имели сомнительное рождение. Я представлял аргументы один за другим, умоляя спасти жизнь этих невиновных стихов. Я говорил ей о преобразовании навоза в красоту как о художественном триумфе, что, если бы не было ошибочных страстей, смерти, отчаяния и потерь, громадная часть произведений искусства никогда бы не родилась. Она в конце концов согласилась и переписала шестьдесят шесть стихотворений об Остине в свой компьютер. Я чувствовал себя героем, спасшим драгоценный древний манускрипт из пламени.

Много позже, когда мы пересматривали нашу терапию, я обнаружил, что этот эпизод был гораздо больше, чем короткое обстоятельство, сопровождающее главную достопримечательность — распаковку таинственной закрытой коробки. Потому что Салли так стыдилась своего участия в тщательно продуманных кабальных ритуалах Остина, что за все эти десятилетия никогда не делилась этим ни с одной живой душой. Когда она открыла это мне и получила поддержку, это оказало на нее отличное влияние. Она почувствовала невероятное освобождение и впервые попросила и получила мое объятие в конце сессии. В ту ночь ей приснился сон.

— Я нашла кучу сложенного белья у своей двери, которую кто-то, возможно мой муж, туда положил. Я начала складывать его в стиральную машину — оно, возможно, запылилось у моей двери, но потом я решила положить одежду в свой комод.

Послание сна было слишком ясным: у нее больше не было грязного белья для стирки.

Все это время, пока Салли просеивала свои рассказы и стихи, мы обсуждали все пестрые и богатые вопросы, содержащиеся там, и я ожидал раскрытия более знаменательных тем. Где были все эти темные дела, которые заставили ее похоронить всё написанное? Где, например, та пугающая история про автобус?

А потом однажды автобус прибыл. Она вошла в мой кабинет, держа в руках папку.

— Вот рассказ. Не могли бы вы прочитать его?

Я открыл папку. Рассказ на пяти страницах назывался «Поездка на автобусе». Это была рассказанная простым языком история молодой девушки, чрезвычайно расстроенной конфликтом с родителями и тем, что ее дразнили жестокие одноклассники. Она решает уйти пораньше из школы и в первый раз серьезно задумывается о самоубийстве. Это был морозный зимний день, слишком холодный, чтобы час идти домой пешком, и, кроме того, у нее нет денег на автобус. Офис ее отца находится поблизости, но в предыдущий день он отказался прийти к ней на помощь, подогреваемый ссорой с ее матерью, и она все еще слишком разгневана на него, чтобы попросить отвезти домой или взять деньги на автобус. И вот молодая девушка подходит к автобусу, выворачивает наизнанку карманы, чтобы показать, что у нее нет денег. Водитель автобуса сначала отказывает ей, но, видя, как она дрожит от холода, кивает, чтобы она вошла. Она садится в хвост автобуса и тихо плачет всю поездку. В конце маршрута все пассажиры выходят, и водитель выключает двигатель. Он собирается отлучиться на десять минут попить кофе, замечает рыдающую молодую девушку и спрашивает, почему она не вышла. Она говорит ему, что живет на другом конце маршрута, и он не только позволяет ей остаться в автобусе, но и покупает кока-колу и предлагает сесть впереди, рядом с ним, где есть печка. Всю оставшуюся часть дня девушка и водитель ездят вместе туда и обратно.

Я оторвался от рассказа.

— Это та темная история, которую вы так сильно боялись?

— Нет, я так и не нашла ту историю.

— А эта история?

— Я написала это вчера.

Я потерял дар речи. Мы сидели в тишине нескольких минут, пока я не рискнул.

— Вы знаете, что я подумал? Помните то, что я говорил вам несколько недель назад, когда вы пришли, чтобы понять, что ваши родители не были жестокими в том, что не смогли сохранить любовь, у них ее просто не было?

— Я помню это очень ясно. Это было, когда вы сказали, что я должна отказаться от надежды на лучшее прошлое. Эта фраза привлекла мое внимание и с тех пор вертится у меня в голове. Мне это не понравилось, но это было полезно. Она вывела меня из трудного положения.

— Отказ от надежды на лучшее прошлое является мощной идеей. Я говорил это много раз, помогая другим, и это также помогло мне лично. Но сегодня, здесь, — я отдал ей рассказ, — вы дали этому творческий и неожиданный поворот. Вы не потеряли надежду на лучшее прошлое; вместо этого вы написали для себя новое прошлое. По впечатляющему маршруту вы проехали.

Салли положила рассказ обратно в портфель, взглянула на меня, улыбнулась и подарила один из самых прекрасных комплиментов, которые я когда-либо получал:

— Это не так сложно, когда у вас такой водитель.

Эта чертова смертельная болезнь: посвящается элли

Работая над книгой в течение месяца на Гавайях, я был потрясен, получив это письмо от моей пациентки Элли:

Здравствуйте, Ирв,

Я сожалею, что мне придется попрощаться таким образом, а не лично. Мои симптомы намного ухудшились примерно неделю назад, и я решила перейти к процессу ДОЕЛ (добровольный отказ от еды и питья), чтобы умереть быстрее и с меньшими страданиями. Я ничего не пила больше 12 часов и должна (согласно тому, что я прочитала и слышала) «увянуть» в ближайшее время и умереть самое позднее через пару недель. Я также прекратила химиотерапию.

Прощайте, Ирв.

Я знал с самого начала нашей работы, что Элли умрет от рака, но, несмотря на это, был ошеломлен этим сообщением. Я закрыл компьютер, отложил свою работу в сторону и уставился на океан.

Элли впервые вошла в мою жизнь пятью месяцами ранее, тоже по электронной почте:

Уважаемый доктор Ялом,

Примерно год назад я услышала Ваше радиоинтервью в The Marsh Theater в Сан-Франциско и сразу почувствовала, что Вы были бы самой подходящей персоной для консультации. Мне также понравилась ваша книга «Вглядываясь в солнце». Моя ситуация заключается в том, что мне 63 года и у меня смертельное заболевание (рецидивирующий рак яичников, первоначально диагностированный около 3 лет назад). Сейчас я чувствую себя достаточно хорошо физически, но это потому, что получаю все известные химиопрепараты, которые держат болезнь в узде, и по мере того, как очередной препарат теряет свою эффективность, я чувствую, что конечный пункт вырисовывается все ближе. Я чувствую, что мне могла бы быть полезной некоторая помощь в том, чтобы найти лучший способ, как жить в сложившихся обстоятельствах. Мне кажется, нет, я уверена, что я слишком много думаю о смерти. Я не думаю о продолжительной терапии, но, может быть, об одной или двух сессиях.

Я не воспринял письмо Элли как непрошеное или необычное (кроме того, что оно было хорошо написано, с выверенной пунктуацией). В моей практике почти всегда присутствуют один или два неизлечимо больных пациента, и у меня уже достаточно уверенности, что я могу предложить что-то стоящее даже в краткой консультации. Я сразу же ответил ей, предлагая встретиться через неделю, сообщая свой адрес и стоимость консультации. Когда она появилась в дверях моего кабинета в Сан-Франциско, сильно вспотевшая и обмахивающая себя сложенной газетой, ее первыми словами были: «Воды, пожалуйста!» Сначала она бежала, чтобы успеть на автобус на углу возле ее квартиры в районе Мишен, а затем поднималась на два крутых пролета в верхней части Рашен-Хилл, где находится мой кабинет.

Старенькая, маленького роста — около 160 сантиметров, по-видимому, невнимательная к своей внешности, со спутанными волосами, требующими расчески, в свободного покроя бесформенной одежде, без украшений или макияжа, Элли показалось мне выцветшим, тоскующим представителем детей цветов, беженкой из шестидесятых. Ее губы были бледными и потрескавшимися, лицо выражало усталость, возможно, даже отчаяние, но ее глаза, широкие карие глаза, интенсивно блестели. Налив стакан воды со льдом, я поставил его на небольшой столик рядом с ее креслом и занял свое место напротив нее.

— Я знаю, что вам пришлось подниматься вверх, чтобы прийти сюда, поэтому переведите дух, остыньте, а потом мы начнем.

Она не стала брать время на передышку.

— Я читала некоторые из ваших книг и с трудом могу поверить, что я здесь, в вашем кабинете. Я благодарна, очень благодарна вам, что вы так быстро ответили.

— Расскажите мне о том, что я должен знать о вас и как бы я мог быть вам полезен.

Элли решила начать с истории ее болезни и длинно механическим голосом описывала течение ее болезни, рака яичников.

Когда я заметил, что она казалась как бы отстраненной от ее собственных слов, она кивнула головой и ответила:

— Иногда я иду на автопилоте. Как много раз я проходила через эту историю! Слишком много! Но эй, эй, — поспешила она добавить, — я сотрудничаю. Я знаю, что вам нужно знать мою историю болезни.

Я знаю, вы должны это знать. И все же, все еще я не хочу, чтобы вы называли меня раковым пациентом.

— Я не сделаю это, Элли. Я обещаю. И все же, введите меня в курс дела побольше. В вашем электронном письме вы указали, что исчерпали полезность некоторых химиотерапевтических препаратов. Что говорит ваш онколог? Насколько вы больны?

— Его слова месяц назад во время моего последнего посещения были: «Мы делаем все возможное». Я хорошо его знаю. Я изучала его длительное время. Я знаю его продезинфицированную, закодированную манеру говорить. Я знаю, что на самом деле он говорит: «Этот рак съедает вас заживо, Элли, и я не могу его остановить». Он перепробовал все новые лекарства, и каждое из них имело свой солнечный день: каждое помогало на некоторое время, а потом ослабевало и, в конце концов, становилось совершенно неэффективным. Во время моего последнего посещения неделю назад я нажала на него посильней, пожестче, чтобы получить прямой ответ. Он заерзал. И выглядел таким неловким и печальным, что я почувствовала себя виноватой, что надавила на него. Он на самом деле хороший парень. Наконец он ответил: «Мне очень жаль, но я думаю, у нас не более года».

— Это тяжело услышать, Элли.

— С одной стороны, да, очень тяжело. Но, с другой, я почти почувствовала облегчение. Облегчение, что наконец получила прямой ответ от медицины. Я знала, что будет дальше. Он не сказал мне ничего такого, о чем бы я не знала. И потом я же слышала, как он говорил мне два года назад о том, что очень маловероятно, что выживу. В тот раз у меня была целая буря чувств. Сначала я была потрясена словом «рак».

Я чувствовала себя загрязненной. Затерроризированной. Разрушенной. Трудно вспоминать те времена, но я писатель по профессии и набросала описания моих чувств в тот период. Я была бы рада отправить их вам по электронной почте, если вы захотите.

— Я бы очень хотел увидеть их.

И это была правда. Элли показалась мне необыкновенно ясно и четко формулирующей свои мысли. Редко можно услышать, когда пациенты обсуждают вопросы смерти так прямолинейно.

— Постепенно, — продолжила она, — большая часть этого террора отпустила меня, хотя временами я запугивала себя представлениями о том, как мой рак выглядит, и часами искала в Интернете картинки яичников, зараженных раком. Мне было интересно, что будет, если они разбухнут и лопнут, выбрасывая свои раковые семена в мой живот. Конечно, я могла только догадываться обо всем этом, но одно я знала наверняка, что мысль об ограниченности моего времени изменила способы, которыми я собиралась жить.

— Как, например?

— Много всего. Например, я по-другому стала относиться к деньгам. У меня немного денег, но я думаю, что могла бы хорошо потратить то, что у меня есть. Я никогда не имела многого. Большую часть своей жизни я проработала на низкооплачиваемой работе научным писателем и редактором…

— О, это объясняет ваше красиво написанное, тщательно выверенное электронное письмо.

— Да. Боже, я ненавижу то, что электронная переписка делает с языком! — Голос Элли стал более заряженным. — Никто не заботится о правописании или пунктуации или о полностью законченном предложении. Будьте осторожны — я могу говорить об этом бесконечно.

— Извините, я вас сбил. Вы говорили о вашем отношении к деньгам.

— Верно. Я никогда не зарабатывала много и не циклилась на деньгах. Я никогда не была замужем, и у меня нет детей, поэтому я не вижу смысла оставлять деньги после себя. Так что после последнего разговора с моим онкологом я приняла важное решение: я собираюсь растранжирить все свои сбережения и вместе со своей подругой купить тур в Европу и проехать по тем местам, которых я никогда не видела. Это будет грандиозный тур, настоящее первоклассное бахвальство.

Лицо Элли заискрилось, и ее голос стал оживленным.

— Я с таким нетерпением жду этого. Я полагаю, что я игрок, делающий ставку, в этом мой доктор прав. Он сказал, что мне остался один год, поэтому я оставила себе небольшой запас, чтобы мне хватило на год-полтора, а остальное собираюсь спустить на поездку. Это будет просто супер.

— А если ваш доктор ошибается? Если вы проживете дольше, чем этот срок?

— Если он не прав, то, выражаясь техническим языком, меня «кинули».

Элли вспыхнула широкой озорной улыбкой, и я усмехнулся в ответ. Я получил большой запал от ее ставки. Я и сам всегда был любителем поставить на кон, никогда не отказывался от предложения моих друзей, даже детей сделать ставку на бейсбол или футбольные матчи, наслаждался скачками во время некоторых моих поездок и всегда смаковал игру в покер. Более того, я был в восторге от мыслей Элли о ее Гранд туре.

Она описывала то, как, по ее мнению, будут развиваться события:

— У меня есть хорошие дни, но слишком часто я представляю себя в будущем слабой, таящей, приближающейся к смерти. Я часто спрашиваю себя: «Захочу ли я, чтобы со мной кто-то был рядом, когда конец будет не за горами? Буду ли я бояться остаться одной? Не буду ли я обузой для других? Иногда я представляю себя как умирающее животное, ползущее в пещеру, чтобы скрыться от мира. Я живу одна. Мне это не нравится, и иногда мне приходит мысль снять комнату в населенном месте и получить сразу много соседей. Но как я с этим буду управляться в моем нынешнем положении? Представьте себе объявление для соседей по комнате: «Да, и, кстати, я скоро умру от рака». Так выглядят плохие дни. Но, как я уже сказала, есть и хорошие тоже.

— И как выглядят мысли хороших дней?

— Я часто перепроверяю себя. Я спрашиваю: «Как дела, Элли?» Я рассказываю себе свою историю. Я напоминаю себе о полезных вещах, например, что я сейчас жива, что я счастлива быть вовлеченной в жизнь, а не парализованой тревогами, как это было год назад. Но и на этом фоне разрастается тьма. Я всегда держу в голове близость смерти.

— Это всегда с вами?

— Всегда… эта неизменность, она никогда не уходит. Когда я встречаю свою беременную подругу, я начинаю подсчитывать, буду ли я все еще жива, когда родится ее ребенок. Я тяжело переношу химиотерапию. И постоянно спрашиваю себя: «А стоит ли?» Я часто играю с мыслью об уменьшении дозировки, о попытках отрегулировать ее таким образом, чтобы я могла чувствовать себя лучше и прожить на пару месяцев меньше, скажем девять или десять месяцев, но это будет хорошая жизнь, а не год плохой. И потом, есть еще кое-что: иногда думаю, что я горюю о той жизни, которой у меня никогда не было. Думаю, у меня есть такие сожаления.

Это заявление мгновенно привлекло мое внимание. Изучение сожалений почти всегда делает разговор глубже.

— Какого рода сожаления, Элли?

— Я думаю, сожаление о том, что я недостаточно смелая.

— Смелая? В чем?

Она вздохнула и на минуту задумалась.

— Я слишком замкнута. Я так много пряталась, никогда не была замужем, не отстаивала свое мнение на работе, никогда не просила больше денег. Никогда нигде не выступала.

Я предполагал нацелиться на тоску и печаль в ее голосе, но вместо этого выбрал более смелый путь.

— Элли, этот вопрос может показаться странным, но позвольте мне спросить вас, вы были достаточно смелой сегодня в этом разговоре со мной?

У меня был шанс. Хотя Элли была откровенна и делилась очень трудными вопросами, тем не менее по каким-то причинам, на которые я не мог указать пальцем, я чувствовал определенную дистанцию между нами. Возможно, в том была моя вина, но так или иначе мы были вовлечены не в полной мере, и я хотел исправить это. Многие люди со смертельными диагнозами чувствуют себя изолированными и думают, что другие держатся от них на расстоянии, и я хотел убедиться, что это не происходит здесь. Переход в процессе интервью к теме «здесь и сейчас» почти всегда оживляет терапию, сближая пациента и психотерапевта.

Элли была поражена моим вопросом. Прошептав два-три раза самой себе: «Была ли я достаточно смелая здесь?», она закрыла глаза, подумала несколько секунд, а потом внезапно открыла их, повернулась, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, и твердо заявила:

— Нет. Конечно, нет.

— И если бы вы были здесь смелой, что бы вы сказали мне?

— Я бы сказала: «Почему вы так много с меня берете? Зачем вам нужно столько денег?»

Я был изумлен. Я довольно часто намеренно формулирую свои слова в условном наклонении, чтобы поощрить смелость у пациентов, но никогда, даже в самом дальнем царстве своего воображения, я не ожидал столь смелого выпада от этой раненой, послушной, тихой женщины, которая казалась переполненной благодарностью, что я вообще смотрю на нее.

— Э-э… хм, — заикался я, — я немного ух… растерялся. Я не знаю, как вам ответить.

Я не мог ясно думать и остановился, чтобы собраться с мыслями. Я почувствовал вспышку стыда за свой гонорар, особенно когда я думал о том, как она была стеснена в деньгах и ехала ко мне на автобусе, наскребая деньги на свой Гранд-тур. В таких ситуациях, как эта, я в конце концов обратился к моей собственной мантре — говорить правду, говорить правду, говорить правду (в той мере, насколько, я считаю, это будет полезно для моего пациента). Вскорости я собрался с мыслями.

— Ну, Элли, очевидно, что мне не по себе от того, что вы мне сказали, но в первую очередь я хочу, чтобы вы знали, — и это на самом деле так — я абсолютно восхищен сейчас вашей смелостью. А причина моей взволнованности в том, что вы затронули одну из моих личных дилемм. Моя немедленная реакция была защитить себя и сказать вам: «Моя плата — обычная ставка психиатра в Сан-Франциско», но я знаю, что это не про то. Плата высокая, и ваш подтекст такой: «Я не нуждаюсь в деньгах». Так вы противостоите мне в моей личной амбивалентности, связанной с деньгами. Не могу обсуждать это прямо сейчас, но одно я знаю точно: я хочу сделать предложение. Я хотел бы сократить вашу оплату в два раза. Подойдет? Это доступно для вас?

Лицо Элли вспыхнуло от удивления, но потом она просто одобрительно кивнула, а затем быстро сменила тему, говоря о своей повседневной жизни и о том, как часто она все усложняет, думая, что должна сделать что-то очень существенное ввиду ограниченности отпущенного ей времени, как, например, писать свои мемуары или начать вести блог. Я согласился, что это представляет тему для работы, если у нас будет продолжающаяся терапия, но мне казалось очевидным, что она слишком быстро спрыгнула с нашего разговора об оплате. На мгновенье я предположил, что надо обсудить наше отношение к тому, что только что произошло, но потом я подумал: «Медленнее, ты слишком много от нее хочешь. Это только первая сессия». Элли посмотрела на часы на столе между нашими креслами.

Наш час подходил к концу. Она поспешно высказала мне несколько комплиментов:

— Было хорошо поговорить с вами сегодня. Вы на самом деле слушаете. И на самом деле принимаете меня. Я чувствую себя комфортно с вами.

— Можете ли вы сказать, что я сделал сегодня, чтобы вы почувствовали себя комфортно?

Элли помолчала несколько секунд, разглядывая потолок, и затем отважилась:

— Может быть, это из-за вашего возраста. Я часто находила, что легче говорить о смерти со старым человеком. Может быть, это потому, что я чувствую, что старые люди думают и о своей собственной смерти.

Ее как бы комплимент встревожил меня. Было уместно говорить о ее смерти, но должен ли я подписываться на разговор о своей? Я решил проверить свои чувства. В конце концов, если я не собираюсь быть честным с ней, то как я могу ожидать того же от нее? Я осторожно подбирал слова:

— Я знаю хорошо то, что вы имеете в виду, Элли, и это совершенно бесспорная истина: я стар, довольно стар, и у меня много мыслей о моей смерти. Но все же я немного взволнован вашим комментарием. Как бы это сказать?

Я подумал в течение нескольких секунд и продолжил:

— Вы знаете, что это такое? Я думаю, это потому, что я просто не хочу определять себя как старого человека… Да, да, я уверен, что это так, и есть параллель с тем, что вы сказали ранее. Это помогает мне понять, что именно вы имели в виду, не желая, чтобы вас называли раковой больной.

По окончании часа она спросила, когда мы могли бы встретиться для второй сессии. Оказалось, что пятница, день, когда я всегда бываю в Сан-Франциско, не очень ей подходит из-за ее графика химиотерапии. Ей также не на чем добраться до моего кабинета в Пало-Альто, в тридцати пяти километрах отсюда. Я предложил направить ее к другому терапевту в Сан-Франциско, но она возразила:

— Я много получила от этого часа. Я чувствую, что оживаю, как будто я заново знакомлюсь с жизнью. Я знаю, что в моем письме по электронной почте я просила только об одной или двух встречах. Но теперь…

Она остановилась, сделала глубокий вдох, собралась с мыслями, повернулась ко мне и сказала:

— Теперь я хочу попросить вас о большем. Я не хочу затруднить вас. Я знаю, что у вас может это не получиться или вы не захотите, и я знаю, наши графики не совпадают, и мы не можем встречаться каждую неделю.

Она глубоко вздохнула.

— Но я спрошу: не могли бы вы встречаться со мной до тех пор, пока я не умру?

«Могли бы вы встречаться со мной до тех пор, пока я не умру?» Какой вопрос! Меня никто никогда не спрашивал с такой… смелостью. Мне была оказана честь таким предложением, и я быстро дал согласие.

На вторую сессию Элли пришла с кучей старых семейных фотографий и решением полностью посвятить меня в детали ее семьи. Копание в далеком прошлом, в этом я уверен, было не самым лучшим направлением для нас, и, возможно, Элли, стараясь угодить мне, ошибочно верит, что я хочу, чтобы она предоставила развернутую семейную историю. Пока я искал тактичный способ сказать ей об этом, она начала с большим чувством говорить о ее глубокой любви к сестре и братьям. Ее глаза увлажнились, и, когда я спросил о ее слезах, она зарыдала от невыносимой боли никогда не увидеть их снова. Когда она вновь обрела самообладание, она сказала:

— Может быть, буддисты правы, когда говорят: «Ни привязанностей, ни страдания». Движимый желанием сказать что-нибудь полезное, я неуклюже пытался провести различие между «любовью» и «привязанностью».

Это абсолютно ни к чему не привело. Тогда я остановился на богатстве и наполненности, исходящей из ее семейных отношений, и она мягко дала мне понять, что такие напоминания были не нужны, потому что она уже в полной мере ощутила любовь ее семьи, и ее очень утешает мысль, что, когда они понадобятся ей в момент смерти, ее сестра и братья, все будут рядом с ней. Эта последовательность событий напомнила мне о важной аксиоме психотерапии, которой я научился (и забыл) от очень многих пациентов: самое ценное, что я могу предложить, — это мое полное присутствие. «Просто будь с ней, — думал я. — Перестань пытаться придумывать, что бы такое мудрое и умное сказать. Перестань искать убойную интерпретацию, которая все объяснит. Твоя задача просто предложить ей свое полное присутствие. Поверь, что она найдет то, что ей нужно от сессии».

Чуть позже Элли заговорила о своем большом желании найти какую-то приносящую доход работу. Когда она описала подробности своей жизни, я стал более осведомленным о ее поистине удручающем экономическом положении. Она арендовала небольшую, двухкомнатную квартиру в одном из самых недорогих районов Сан-Франциско и придерживалась весьма скромного бюджета, отказываясь даже от роскоши взять такси, чтобы добраться до моего кабинета на вершине холма. Слишком больная, чтобы иметь оплачиваемую должность в течение последних двух лет, теперь она зарабатывала лишь несколько долларов, работая няней и немного занимаясь редакторской работой для друга. Я понял, что даже моя значительно сниженная плата была ощутимым бременем для нее и угрожала ее планам грандиозного тура, которого она так хотела. Я переживал за то, чтобы ее поездка состоялась, и я знал, что она сможет гораздо больше себе позволить, если я буду принимать ее безвозмездно, но я чувствовал, что ее гордость не позволит ей не платить вообще. Тогда мне пришла в голову идея, что может быть для Элли подходящим. Сорок лет назад у меня была очень застенчивая пациентка, тоже писатель, которая также не могла оплачивать лечение. Я предложил экспериментальный формат, согласно которому она будет писать резюме после каждой сессии в качестве оплаты, и я бы делал то же самое, и каждые несколько недель мы бы читали резюме друг друга. Я изначально рассматривал этот план только в качестве учебного пособия для нас обоих — я хотел, чтобы она научилась быть более честной в своих комментариях о наших отношениях, а для себя лично я хотел чувствовать себя более свободно в качестве писателя. Но в результате эти записи оказались настолько значимыми для обучения студентов психотерапии, что пациентка и я совместно опубликовали их в виде книги (Хроники исцеления). Я рассказал Элли об этом проекте и предложил нам повторить этот эксперимент. С учетом того, что это не будет долгосрочная терапия, я предложил, что мы оба будем писать резюме после каждой сессии и отправлять друг другу по почте до начала следующей встречи. Элли была в восторге от этой идеи, и мы договорились немедленно начать. В своем первом резюме Элли остановилась на проблемах разговора с другими о своей болезни: «Это облегчение говорить с И рвом, потому что он на самом деле сталкивается с вопросом его собственной смерти. Зачастую очень трудно говорить другим о моем раке. У меня есть ряд любимых мозолей. Многие люди чрезмерно заботливы. Они как бы не могут сделать достаточно для вас. Это как медсестра Кайзер, которая постоянно спрашивает: «Нет ли кого-то, кто может позаботиться о вас здесь?» И еще некоторые люди слишком любопытные. Я думаю, что они любят подглядывать и пытаются удовлетворить свое болезненное любопытство о том, что такое рак. Я не люблю это, и иногда хочется сказать: «Иди и получи свою собственную чертову смертельную болезнь» ".

Во время нашей следующей сессии я сделал ошибку, говоря, что восхищен ее мужеством, и это вызвало ее энергичную реакцию в следующем резюме: «Слишком много людей чрезмерно уважительно талдычат: «Ты такая храбрая», вот и Ирв попал в эту ловушку. Что такого мужественного в том, чтобы иметь рак? Однажды получив это, какой у нас выбор? Но хуже всего — и, слава Богу, Ирв не делает этого, по крайней мере, пока — это бессмысленные разговоры о мужественной борьбе пациента с раком, что чаще всего заканчивается поражением. Сколько некрологов вы видите, где написано, что такой-то и такой-то потерпел поражение в мужественной борьбе с раком! Я ненавижу это! Я абсолютно ненавижу это! Если бы кто-то написал такое в моем некрологе, я бы вернулась и убила его!»

Но здоровье Элли вскоре начало стремительно ухудшаться. Ее химиотерапия уже не была эффективна, и у нее резко увеличилась усталость, и она начала терять вес, также потребовалось несколько госпитализаций в связи с асцитом — накоплением брюшной жидкости. Вскоре стало очевидно, что мечта Элли о грандиозном туре не сбудется, и ни она, ни я не говорили более об этом. И также не будет книги из наших послесесси-онных резюме. Мы закончили тем, что провели только шесть сессий, и наши резюме были высокопарными и вдохновенными. Хотя в ее было и немного блеска, усталость давала о себе знать, они были перегружены повторяющимися благодарностями в мой адрес за то, что принимал ее без оплаты. Мои резюме были осторожны и поверхностны, потому что было очевидно, что у Элли было мало энергии для взаимодействия. Она явно умирает, и я чувствовал, что неуместно подробно останавливаться на нюансах наших отношений. И поэтому мы упустили друг друга и никогда не переживали подлинную встречу, к которой я первоначально стремился. Кроме того, в этот период я был полностью поглощен задачей закончить роман («Проблема Спинозы»); и отправился в заранее запланированный месячный отпуск, во время которого отложил всё остальное и работал без остановок над последними страницами до того дня, когда я был взбудоражен письмом Элли по электронной почте, где она написала, что перестала есть и пить и вскоре должна умереть. Я чувствовал одновременно и шок и вину. Шок, потому что, хотя я и знал, что она находится в терминальной стадии, но, разложив всё по полочкам, я понял, что она собрала всю свою энергию, чтобы написать мне. И вину, потому что я знал, что мог бы дать ей больше. Я мог бы посещать ее на дому, когда она стала слишком больна, чтобы выезжать, и я мог бы быть более вовлечен на сессиях и в резюме, которые я ей посылал.

Почему мы не были связаны более полно? Мой первый ответ на этот вопрос был о том, что у Элли просто не было способностей для глубоких отношений. В конце концов, она никогда не была замужем и никогда не поддерживала глубоких и длительных любовных отношений ни с одним партнером. Она много раз переезжала, и у нее было много соседей по комнате, но лишь с немногими она действительно дружила. Но мне не удалось убедить себя: я знал, что это не вся история. Я знал, что по некоторым причинам я удерживал себя от нее. Действительно потрясенный ее электронным письмом, я почувствовал необходимость отложить на время свой роман и посвятить себя Элли, повторно тщательно перечитав все наши резюме и переписку. Это был поучительный опыт — многие из ее утверждений поразили меня большой силой и мудростью. Снова и снова я перечитывал ее письма. Читал ли я на самом деле эти сообщения раньше? Как такое могло быть? Почему эти поразительно острые слова кажутся незнакомыми, как будто я видел их в первый раз? Я решил отложить на время свой роман и, собрав мудрые и самые сильные слова Элли, написать это воспоминание о ней. Я позвонил Элли и сказал ей, что собираюсь сделать, и спросил ее разрешение. Она была рада, и у нее была только одна просьба: чтобы я использовал ее настоящее имя, а не псевдоним. Когда я внимательно изучал резюме Элли, я был удивлен, как часто она писала о глубоком смысле своей связи со мной. Несколько раз она упомянула, что говорила со мной более открыто, чем с кем-либо другим в мире. Приведу один пример из ее четвертого резюме: «Ненавижу объяснять свою ситуацию людям, которые новички в умирании. Ирв не дергает меня этим и не боится идти со мной в темноту. Я не могу говорить так же с другими. Это тяжелая работа, слишком тяжело объяснять им, что мой рак неизлечим. Люди не могут помочь, спрашивая: «Как долго вы будете на химиотерапии?», потому что этот вопрос очень огорчает. Они сами его когда-нибудь получали? Не у них же то, что болезнь никуда не собирается уходить? Мне нужны люди, которые могут смотреть прямо мне в глаза. У Ирва это хорошо получается. Он не отводит глаз».

Эти и очень многие подобные комментарии убедили меня, что, несмотря на мое чувство, что у меня был плохой контакт с ней, я предложил ей нечто ценное в плане моей готовности сопровождать ее в темноту и не дрогнуть, когда она обсуждала свою смерть. Чем больше я читал, тем больше я удивлялся, как у меня получалось делать это.

Лучше всего мне думается во время езды на велосипеде, так что я отправился в длинную поездку вдоль южного побережья Кауаи, размышляя над этим вопросом. Конечно же, не потому, что я полностью преодолел свой собственный страх смерти. Эта работа в процессе, продолжающийся проект, на очень длительное время. Сорок лет назад, когда я впервые начал работать с пациентами с терминальным раком, я страдал от бурь тревоги смерти и частых кошмаров. В то время, ища успокоения, я просеивал воспоминания о своей личной психотерапии, семисотчасовом личном психоанализе, будучи психиатром, и был ошеломлен, поняв, что ни разу в тех семистах часах не поднималась тема смерти. Невероятно! Моя окончательная гибель — самый страшный факт в моей жизни — никогда не всплывала, об этом ни разу не говорилось в моем долгом личном анализе. (Возможно, мой аналитик, которой было глубоко за семьдесят, защищала себя от собственной тревоги смерти.) Я понял, что, если я собирался работать с неизлечимо больными, я должен сделать какую-то личную работу со своими собственными страхами смерти, и я снова вошел в терапию, где моим психологом стал Ролло Мэй, чьи сочинения показывали острую чувствительность к экзистенциальным вопросам.

Я не могу точно определить, как моя терапия с ним помогала, но я знаю, что снова и снова я сражался с фактом своей смерти в нашей работе. Ролло был старше меня, и, оглядываясь назад на наши встречи, я уверен, что часто заставлял его тревожиться. Но, надо отдать ему должное, он никогда не отступал и, напротив, последовательно заставлял меня идти все глубже. Возможно, это был просто процесс открытия запертых дверей и проверки и охвата каждого аспекта моей экзистенциальной ситуации в присутствии мягкого и чувствительного гида, что было важно. Постепенно, в течение нескольких месяцев, моя тревога смерти уменьшилась, и я стал чувствовать себя более комфортно в своей работе с неизлечимо больными.

Этот жизненный опыт позволил мне быть таким присутствующим с Элли, и без сомнений она высоко ценила мою честность. Отрицание существующего положения дел было врагом для Элли, и она выражала нетерпимость по отношению к любой его форме. В одном из своих резюме она писала: «Некоторые, даже те, у кого рак, говорят мне: «Вы еще 30 лет проживете». Сами себе они говорят: «Я не собираюсь умирать от этого». Даже Нэнси из моей группы поддержки, такая мудрая и проницательная, написала вчера по электронной почте: «Все мы должны надеяться дотянуть до того момента, когда будут разработаны лучшие методы лечения». Но это не то, что я хочу услышать. Это дырявая подстраховка. Проживу ли я много или мало; главное, что я жива сейчас, в этот момент.

Что я хочу знать, так это то, что есть и другие вещи, чтобы надеяться на них, а не только на продолжительность жизни. Что я хочу знать, так это то, что не стоит отворачиваться от мысли о страданиях или смерти, но при этом не нужно давать этим мыслям слишком много времени и пространства. Что я хочу, так это быть близкой, зная, что жизнь временна. А потом, в свете (или тени) этих знаний, узнать, как жить. Как жить сейчас. Вот ведь в чем дело: что я узнала о раке — это то, что он показывает тебе смертельную болезнь, а затем выплевывает тебя обратно в мир, в твою жизнь, ко всем ее удовольствиям и сладостям, которые ты чувствуешь сейчас гораздо больше, чем когда-либо. И ты знаешь, что нечто было дано, а нечто забрали».

— Нечто было дано, а нечто забрали.

Я знал, что имела в виду Элли. Это была простая, но пока еще сложная мысль, которую необходимо распаковать медленно. Что было дано — это новый взгляд на проживание жизни, а то, что забрали, — это иллюзия бесконечной жизни и вера в персональную осо-бость, освобождающую нас от закона природы. Элли вышла на поединок со смертью с арсеналом безотказных идей, — идей настолько эффективных, что она сравнила их с лекарствами от рака:

«Сейчас я жива, и это то, что имеет значение.

Жизнь временна всегда, для всех.

Моя работа — это жить, пока я не умру.

Моя работа — быть в мире с моим телом и любить его целиком и полностью.

И с этой точки опоры я смогу дотянуться до силы и щедрости».

Каждая из этих идей имела специфический жизненный цикл. Вот как она пишет: «Через некоторое время каждая из них перестает работать. Она теряет свою силу. Идеи такие же, как лекарства от рака. Кроме этого идеи более эластичны, они изнашиваются, могут залечь на дно в течение некоторого времени, взять себе передышку, а затем вернуться обновленными, лучшими и более сильными, чем когда они появились впервые».

Часто, особенно на ранних стадиях ее болезни, Элли страдала от зависти к живым и здоровым. Она знала, что эти подлые настроения причиняли вред ее голове и телу, и изо всех сил боролась, чтобы их преодолеть. В самый последний раз, когда я видел Элли, она сказала мне нечто замечательное:

— Теперь больше нет зависти. Она ушла. На самом деле сейчас я в состоянии чувствовать себя щедрой. Может быть, я смогу стать своего рода пионером умирания для моих друзей, братьев и сестер. Это звучит странно, но поддерживает меня то, что я не буду увядать так, как другие.

«Пионер умирания» — какая неординарная фраза! Это вернуло меня на сорок лет назад, когда я впервые столкнулся с этой идеей в своей работе в качестве психотерапевта. В моей первой группе пациентов с раком я очень старался, неделя за неделей, чтобы утешить тяжелобольную женщину. Я забыл ее имя, но саму я помню до сих пор с большой ясностью, ее подавленное, с глубокими морщинами лицо и грустные потупившиеся серые глаза. Однажды она поразила всю группу, когда пришла яркой и обновленной. Она объявила:

— Я приняла важное решение на этой неделе. Я решила стать примером для моих детей — примером, как умирать!

И действительно, пока она не умерла, она демонстрировала изящество и достоинство не только для своих детей, но и для членов группы, и для всех, кто вступал с ней в контакт. Идея быть примером, как умирать, помогает наполнить жизнь смыслом до самого последнего момента. На протяжении многих лет я передавал эту ее идею многим другим пациентам, но точный язык Элли («пионер умирания») дал ей еще большую силу. Как сказал Ницше: «Если знаешь «зачем», то выдержишь любое «как»». Когда Элли описывала положительное влияние ее болезни, я не был удивлен, так как я слышал много таких комментариев от неизлечимо больных. Но тем не менее слова Элли были необычайно мощными: «Для семьи и друзей я теперь более дефицитный продукт. И также я чувствую нечто особое в самой себе. Мое время чувствует себя более ценным. Я испытываю чувства важности, многозначительности, уверенности в себе. Я думаю, что на самом деле меньше стала бояться умереть, чем это было до рака, но я больше озабочена этим. Я не волнуюсь о старении. Я не озадачиваюсь тем, делать мне что-то или не делать. Я чувствую, что у меня есть не только разрешение, но почти мандат наслаждаться жизнью. Я люблю советы, и мне попались слова на каком-то сайте о раке: «Наслаждайтесь каждым бутербродом!'».

Несмотря на всё происходящее с ней, она никогда не теряла чувства юмора.

«Поднять планку.

Никогда в своей жизни я не слышала так часто и от так многих людей, как хорошо я выгляжу. Конечно же, есть негласное «учитывая, что у вас рак», — но эй, тем не менее, я принимаю это! Я делаю то же самое и сама, похлопывая себя по спине и думая «не правда ли, я весьма хорошо выгляжу в глазах этого сварливого продавца, учитывая, что у меня рак?» Разве я не потрясающе оптимистична для того, у кого рак? Я не слишком много сделала за сегодня (или за всю неделю, или еще за какой срок), но, в конце концов, у меня рак. Это хорошо, но тем самым я порчу себя. Время поднимать планку».

Почти все комментарии Элли по поводу ее смерти поражали. Я перечитывал каждый по несколько раз. Снова и снова я задавался вопросом, как я мог, прочитав их раньше, так мало что из них запомнить.

«Детские мысли о смерти.

Будучи одним из тех настырных детей, которые не могут оставлять свои вопросы без ответов, я замучила свою маму вопросами о смерти, когда мне было четыре или пять. Она говорила о небесах, но это не помогло. Когда я посмотрела на небо, все, что я увидела, было небо. Я побежала и спряталась за большим кожаным креслом моего отца, которое было придвинуто в угол. Я воображала, что смогу остаться там навсегда и смерть не сможет меня найти. Буддисты советуют жить со смертью на левом плече; иногда я чувствую, что она сидит на обоих моих плечах, фактически она забралась внутрь моего тела. В котором, конечно, она была всегда».

Нет, эти строчки были слишком сильны, чтобы их забыть. Правда в том, что я на самом деле не дал им войти в себя в первый раз. Я поразился силе отрицания, моего отрицания. Теперь я читал слова Элли еще и еще, но на этот раз с глазами и сердцем, широко открытыми. На этот раз от силы ее слов перехватывало дыхание: «Моя работа заключается в том, чтобы любить свое тело, всё тело. Целиком и полностью. Целое стареющее смертельное спокойное неспособное чудесное запутанное дышащее обреченное раковое теплое унизительное ненадежное трудолюбивое несовершенное красивое ужасное живущее сражающееся нежное напуганное пугающее живущее умирающее живущее дышащее временное чудесное загадочное страдающее смертельное — болезненная сборка атомов вселенной, это я и есть, моя личность. Это скрученное тело. То, что выращивает эти страшные и опасные опухоли. И не в состоянии повернуть их вспять, разрушить, растворить, уничтожить. Это тело, которому не удается его единственная главная работа в жизни: остаться в живых, остаться в живых».

После того, как она узнала, что ее рак прогрессирует, она написала: «Я уставилась в зеркало и видела человеческое лицо, уязвимое, живое, любимое, преходящее. Я не проверяла, чистые ли поры на коже, или насколько пышная моя челка, или вообще что-либо на предмет моей внешности. Я смотрела прямо в глаза, а они смотрели на меня, и я думала: «Ох, бедная ты моя, несчастный ребенок». Я думаю, это был первый раз, когда я увидела свое лицо как что-то целое».

От этих строк у меня выступили слезы. Образ Элли, глядящей на себя в зеркало со словами: «Ох, бедная ты моя, несчастный ребенок», сжал мое сердце, и распалил мои собственные страхи. Тревога смерти на самом деле никогда не исчезает, особенно у таких, как я, которые постоянно ворошат ее в своем бессознательном. Даже после всей этой работы над собой я продолжаю изредка просыпаться в 3 часа утра и проигрываю в своем воображении сцены, когда я узнаю о своем собственном смертельном диагнозе, или лежу уже на смертном одре, или представляю горе своей жены.

Все же Элли сказала, что я был полностью присутствующим с ней, полностью готовым войти с ней туда, где тьма. Я знал, что в том была правда, но совершенно не представлял, как мне удалось это сделать. Частично ответ пришел, когда я прислушался к своим реакциям, перечитывая письменные размышления Элли еще в одном из ее резюме:

«Жизнь временна всегда, для всех. Мы всегда носим нашу смерть в наших телах. Но чувствовать конкретную смерть с конкретным именем — это совсем другое».

Когда я читал эти слова, я наблюдал за собой, понимающим, кивающим, соглашающимся со словами Элли, но когда я увеличил громкость и постарался расслышать лучше, я услышал приглушенный голос из глубин моего сознания, который говорил: «Да, да, всё это очень хорошо, Элли, но будем откровенны, вы и я. лы не одно и то же. Вы бедняжка, страдающая от болезни, одна из тех, кто болеет раком, и я сочувствую вам, и я помогу вам всем, чем смогу. Но я, я здоров, я свободен от рака. Живой. Вне опасности».

Но Элли была проницательной женщиной. Как же могла она не единожды повторять, что я был единственным человеком, с которым она на самом деле была связана? Она говорила, что я смотрел ей прямо в глаза, не уклоняясь, что я принимал и мог удерживать всё, что она говорила мне. Что за головоломка! По мере того как я глубже вчитывался в ее записи, я постепенно начал понимать. Я близко подобрался к Элли. Но не так близко! Безопасно близко. Я ложно обвинял ее в отсутствии у нас близкого контакта. Но не в ней была проблема. У нее была огромная способность к близости. Я был проблемой. Я защищался.

Могу ли я быть доволен собой? Нет, конечно, нет. Но, возможно, мое отстранение позволило мне делать свою работу. Теперь я верю, что все мы, кто работает с неизлечимо больными, должны иметь эти противоречия. Нам надо постоянно работать над собой. Мы должны стремиться быть в контакте и не слишком корить себя за свое человеческое, слишком человеческое.

Я оглядываюсь на свое время с Элли со многими сожалениями. Я сожалею об Элли, о том, что она никогда не жила смело, что она умерла молодой и что она никогда не отправилась в свой грандиозный тур. Но теперь, когда я оглядываюсь назад, на свой опыт взаимоотношений с Элли, я чувствую сожаление к самому себе. В наших встречах именно я, а не Элли был обделен. Я упустил уникальную возможность для более глубокой встречи с женщиной огромной души.

Три плача

Несмотря на единственную короткую встречу, которая произошла много лет назад, наш разговор глубоко врезался мне в память. Елена, так звали эту красивую, образованную, но печальную женщину, пришла ко мне на прием рассказать о своем друге и трижды плакала во время нашего разговора.

Билли, скончавшийся три месяца назад, оставил неизгладимый след в ее судьбе. Их жизненные пути были абсолютно разными. Его миром было постоянно бурлящее гей-сообщество Сохо, в то время как она уже 15 лет состояла в типичном пуританском браке. При этом со второго класса они оставались неразлучными друзьями и были особенно близки, когда в юности вместе жили в Бруклине. Она была бедной, он — богатым; она — осторожной, он — сорви-голова; она бывала неуверенной, он всегда знал правильное решение. Билли был красавчиком-блондином и даже научил ее водить мотоцикл.

— Однажды, — вспоминала она с искоркой в глазах, — мы в течение шести месяцев путешествовали на мотоцикле по Южной Америке, не имея с собой ничего, кроме пары маленьких рюкзачков за спиной. Эта поездка было лучшим, что случилось со мной в жизни. Билли любил говорить: «Надо попробовать всё; и не надо ни о чем жалеть; надо прожить жизнь на полную катушку и не оставить смерти ничего». И вдруг, совершенно неожиданно, четыре месяца назад, рак мозга, и моего бедного Билли не стало всего за несколько недель.

Но не в этот момент она заплакала, это случилось чуть позже.

— На прошлой неделе я достигла важного этапа в своей жизни. Я сдала госэкзамены, и теперь я лицензированный клинический психолог.

— Мои поздравления! Это действительно важный этап в жизни.

— Важные этапы не всегда хороши.

— Как так?

— На прошлый уикенд мой муж уехал в поход с двумя нашими сыновьями и их друзьями, а я провела это время, осмысливая свою жизнь и этот самый новый этап. Я сделала генеральную уборку дома, вычистила кладовки, которые были набиты бесполезным барахлом, и натолкнулась на старыйб забытый альбом с фотографиями Билли, который я не видела уже много лет. Я перевела дыхание, налила себе выпить, села на полу, приютившись в уголке, и начала медленно переворачивать страницы. Но в этот раз я рассматривала фотографии как будто по-новому, это был взгляд психотерапевта. Я засмотрелась на мою любимую фотографию Билли. Он сидел на мотоцикле в расстёгнутой кожаной куртке, ослепляя потрясающей летней улыбкой, салютующий бутылкой пива, призывая меня к нему присоединиться. Я всегда любила эту фотографию, но в этот раз меня как будто пронзила молния — я увидела в Билли что-то маниакальное и поняла — у Билли было биполярное расстройство. От этой мысли меня зашатало. Все эти фантастические приключения, все наши сумасшедшие выдумки… получается, что все это было не более чем…

В этот самый момент она впервые заплакала. Она продолжала всхлипывать в течение нескольких минут. Я постарался вернуть ее к нашему разговору:

— Вы могли бы закончить свою фразу, Елена? Все это было не более чем?..

Елена не могла остановить слезы, покачивая головой и извиняясь за то, что израсходовала почти всю мою коробку салфеток. Пытаясь собраться с мыслями, она, тем не менее, проигнорировала мой вопрос и продолжала:

— Именно в этот момент я позвонила вам и попросила о консультации. Сама мысль, что Билли был биполярным, ужасала, но мое состояние еще более ухудшилось, когда я перечитала нашу с ним последнюю электронную переписку. В самом конце он написал мне очень нежное письмо о том, как много я для него значила, как он ценил нашу дружбу, как цеплялся за мой образ, понимая, что его мозг начинает давать сбои. И вдруг…

В этот момент Елена не сдержалась и разрыдалась во второй раз. Рыдая, она потянулась опять за салфетками.

— Елена, попытайтесь продолжать говорить.

— И вдруг, когда я посмотрела на нашу переписку чуть внимательнее, — сказала она, продолжая рыдать, — то с ужасом поняла, что это письмо было отправлено более чем ста адресатам. Что я была просто одной из ста, одной из ста тринадцати, если быть точной.

Она продолжала громко рыдать в течение еще нескольких минут. Как только ее всхлипы стали утихать, я вернулся к разговору:

— И что потом, Елена?

— А потом я дошла до страницы в том альбоме, про которую совсем забыла. Там было приглашение на одну из тех сумасшедших совместных вечеринок по поводу наших дней рождения, которые мы вместе когда-то устраивали в Бруклине. Я родилась 11 июня, а он — 12-го. Он появился на свет всего на несколько часов позже меня, и мы по этому поводу традиционно устраивали совместные гуляния и…

В этот момент Елена заплакала в третий раз.

Я подождал несколько секунд, а потом закончил ее фразу сам:

— Мы родились почти в одно и то же время, и вот сейчас его больше нет. Думать об этом должно быть ужасно.

— Да, да, именно. — Елена закивала головой.

Я взглянул на часы. Она попросила меня о часовой консультации, и у нас оставалось всего 20 минут.

— Елена, давайте сконцентрируемся на последнем моменте: вы и Билли — одногодки, родившиеся почти одновременно. И его больше нет. Расскажите, что в этой связи приходит вам на ум.

— Это же совершенная случайность, что я сейчас здесь с вами, а его уже нет. Ведь все могло оказаться наоборот. Я помню, как однажды мы пошли с ним на бега. Никогда раньше я не была на бегах. Меня удивило, что Билли не хотел делать ставки, и, когда я поинтересовалась почему, он дал какой-то странный ответ. Он сказал, что уже выиграл свою лотерею жизни — среди миллионов яйцеклеток и сперматозоидов ему достался счастливый билет. Он указал мне на разбросанные повсюду вокруг нас на земле бумажки — билетики, которые были проиграны, и сказал: я обязан судьбе тем, что живу; я поклялся больше не выбрасывать деньги на ветер и не пытаться что-то у кого-то выиграть и сделать своей целью — прожить свою собственную жизнь по полной программе.

— И ему это удалось?

— О, да. О, да. Я не встречала другого такого жизнелюба, человека столь бесстрашного, столь воодушевлённого самим фактом дарованной ему жизни.

— И, — сказал я, — в момент, когда эта потрясающая жизненная искра вдруг затухает, ваша собственная судьба оказывается под вопросом.

Во взгляде Елены было небольшое удивление, вызванное моей прямотой.

— Точно, точно, — сказала она, потянувшись опять за салфеткой.

— Итак, получается, что вы оплакиваете также и себя. Смерть Билли как бы делает тему вашей смерти более отчетливой, более приближенной. Это первый раз, когда вы сталкиваетесь со смертью?

— Нет, нет. Было много раз в раннем детстве, когда тема смерти оглушала меня. Каждый раз, когда мне ребенком приходилось присутствовать на похоронах, я впоследствии не могла заснуть, думая о том, как это — быть мертвым. Да и когда родился мой старший сын… Его первый крик как будто что-то перевернул во мне.

— А что тогда случилось?

— Мне тогда открылась очевидная истина, что жизнь имеет начало, а потом протекает по линейному закону. Я почувствовала тогда себя звеном в большом цикле, функция которого — передать жизнь моему ребенку, который в свою очередь передаст ее по цепочке далее, прежде чем сам встретит смерть. Наверное, тогда мне пришло осознание, что всё человечество живет по этому расписанию, все мы, без исключения.

— Я поделюсь тем, что приходит мне сейчас в голову, — сказал я. — Помните тот принцип, о котором говорил Билли, — «жить без сожалений»? Из того, что вы рассказали, мне показалось, что ваш жизненный путь с Билли был наполненным. Ведь так?

— Да, так.

— Я это понял по тому азарту в ваших глазах, когда вы об этом рассказывали. Сожалеете ли вы о чем-то в тот период?

— Абсолютно ни о чем.

— А как насчет вашей нынешней жизни с мужем и детьми?

— Ну да… Вы прямо в точку. Это уже другая история. Я как будто не живу сейчас. Я как будто откладываю жизнь на потом. Я не ощущаю и не смакую жизнь в тот момент, когда она происходит. Я обвешана всеми этими вещами: одежда, белье, покрывала, бейсбольные перчатки, светильники, гольф-клубы, палатки, спальные мешки…

— Конечно, это очень контрастирует с шестимесячным приключением с Билли на мотоцикле в Южной Америке, когда у вас были только рюкзачки.

— О да, это был рай. Истинный рай. А сейчас я замужем за хорошим человеком. И я на самом деле люблю его, ох, но я бы не хотела быть такой отягощенной. Я бы хотела опять вырваться с одним только рюкзаком за плечами. Так много всего! Иногда я представляю себе гигантский экскаваторный ковш, пробивающий крышу нашего дома, который сгребает все наши вещи — телевизор, видеоплейер, диваны, посудомойки и всё другое; я вижу его вытаскивающим весь этот хлам наружу с висящими из его зубов полосатыми садовыми креслами.

— И? Расскажите мне подробнее, о чем вы сожалеете в вашей жизни за последние несколько лет.

— Я не ценила ее, не проживала ее так, как должна была. Может быть, я слишком долго цеплялась за мысль, что настоящая моя жизнь осталась где-то там, в прошлом, с Билли.

— И эта идея усложняет тот факт, что придет время вашей собственной смерти. Всегда болезненнее думать о смерти, когда присутствует ощущение неполноценно прожитой жизни.

Елена кивнула головой. Определенно я привлек ее полное внимание.

— Давайте вернемся к тем двум моментам нашей беседы, когда вы расплакались. Вы заплакали, когда рассказывали о том, что он отправил свое прощальное послание более чем 100 адресатам. Давайте подробнее об этом поговорим.

— В этот момент я потеряла чувство эксклюзивности. А ведь мне казалось, что именно мы двое были особенно близки друг другу.

— А вы часто с ним встречались?

— Не могу сказать, что часто, не в последние годы. С тех пор, как я переехала в Орегон около 10 лет назад. Мы оказались на разных побережьях и стали встречались не чаще одного-двух раз в год.

— Ну вот, — размышлял я вслух, — я думаю о Билли, в чью жизнь вторглась опухоль мозга, и, возможно, он, как и большинство умирающих больных, ощущал полное одиночество и в отчаянии пытался вспомнить всех, кого он встретил на своем жизненном пути. Это кажется вполне понятным и так по-человечески. И никаким образом, абсолютно никаким, Елена, этот его поступок не затрагивает ваши с ним личные отношения.

— Да, да, конечно, я знаю. Господи, конечно, я всё это знаю. Ко мне на консультацию приходит множество супружеских пар, и практически каждый божий день я говорю то одному, то другому, что отдельное действие не обязательно говорит об отношениях в целом.

— Абсолютно верно. И это в большей степени относится к вашим отношениями с Билли, что и подчеркивает их подлинность. Человеческие отношения не бесконечны, но это никак не обесценивает факта их существования в прошлом. И тут мы подходим к причине, по которой вы расплакались в самый первый раз, когда сообщили мне об осознании маниакальности Билли. Попробуйте представить — о чем говорили ваши слезы?

— Его мания сейчас кажется мне такой очевидной. Он никогда не останавливался. Всегда на полной скорости. Никогда не снижал темпа. Как я могла этого не заметить?! Невероятно!

— Но давайте порассуждаем о том, почему это так вас потрясло.

— Я думаю, что это в целом про мое чувство реальности. То, что я принимала за лучший период моей жизни, за вершину эмоционального подъема, время, когда я и он были настолько захватывающе живыми — ничто из этого не было настоящим. Сейчас я поняла, что всё это была его болезнь.

— Я понимаю, насколько вы чувствуете себя выбитой из колеи, Елена. Все эти годы вы имели вполне определенный образ вашей прошлой жизни, и вдруг перед вами появился совершенно другой образ той самой реальности. Видеть, как прошлое вдруг меняется у вас на глазах, должно быть большим ударом.

— Вот именно. Для меня это было жутким потрясением.

— В ваших словах прозвучала еще одна очень невеселая мысль, Елена. Это грустно, как Билли, ваш давний друг, такой энергичный и дорогой для вас мужчина, свелся всего лишь к диагнозу. И ваша совместно проведенная молодость, и все эти замечательные события, о которых вы с таким упоением рассказывали, оказались «не более чем…», не более, чем следствиями мании. Может, у него и была какая-либо мания, но из того, что вы мне рассказали, этот человек представлял собой гораздо больше, чем просто медицинский диагноз.

— Я знаю, я знаю, но пока не могу через это переступить.

— Давайте я с вами поделюсь тем, что сейчас приходит мне самому в голову. Когда вы сказали, что вся ваша молодость, проведенная с Билли, была «не более чем» болезнь, я даже вздрогнул. Я представил себе, как можно применить ваш «не более чем» подход к тому, например, что происходит сейчас между нами. Я вполне могу предположить, что кто-то мог бы сказать, что это не более чем коммерческая сделка, по которой мне платят деньги за то, что я слушаю вас и отвечаю на ваши вопросы. Или кто-то мог бы сказать, что я чувствую себя сильнее и эффективнее, помогая вам чувствовать себя лучше. Или, например, что достигаю своего смысла жизни тем, что помогаю людям обрести их смысл жизни. Да, каждая из этих интерпретаций, наверное, имеет право на существование. Но говорить, что терапия — это «не более чем» что-то из этого, значит быть очень далеко от истины. Я чувствую, что у нас с вами происходит встреча, что между нами происходит что-то настоящее, вы так многим личным делитесь со мной, и я этим тронут и вовлечен. Я не хочу, чтобы мы были недооценены, и не хочу, чтобы Билли был недооценен. Мне понравилось ваше описание его потрясающей улыбки на загорелом лице. Я испытал зависть, когда слушал о вашей поездке на мотоцикле по Южной Америке, и я расстроился оттого, что все это вы вдруг отняли у себя.

Мы заканчивали, оба усталые и просветленные. Она вернула себе свое прошлое и стала опять ценить жизнь, прожитую с Билли.

Я же со своей стороны еще раз испытал существовавшее у меня и ранее чувство отвращения к самому акту постановки диагноза. Даже в годы, когда я только учился на психиатра, часто находил официальные диагностические категории проблематичными. Во время различных конференций многие мои коллеги выражали несогласие с поставленными диагнозами пациентам. И тогда я понял, что данные разногласия уходят корнями не в конкретные ошибки, которые допускали практикующие врачи, а в саму природу попыток поставить точный диагноз.

В свою бытность руководителем отделения в клинике Стэнфордского университета я полагался на диагнозы для выбора правильного медикаментозного лечения. Но в ходе моей сорокалетней психотерапевтической практики с пациентами, имеющими менее серьезные нарушения, я пришел к выводу, что диагностический процесс в основном не имеет большого значения и что все наши, психотерапевтов, ухищрения, чтобы выдать точный диагноз в соответствии с требованиями страховых компаний, наносят ущерб и пациентам, и терапевтам. Диагностические процедуры противоречат естественной глубине и неоднозначности природы личности. Ведь различные типы диагнозов условны и придуманы самими людьми: они продукт голосования различных комиссий и комитетов и при этом каждое десятилетие подвергаются существенным изменениям и корректировкам.

Но моя работа с Еленой еще раз укрепила меня в мысли, что рутина постановки диагноза может стать чем-то большим, чем просто неприятность. Фактически она мешает нашей работе, затемняя, а порой и отрицая насыщенный, многомерный индивидуальный образ людей. Билли оказался жертвой такого процесса, и я был рад поучаствовать в воссоздании богатства и многогранности его образа.

Все мы творения надень

Джерод вошел в мой кабинет и направился прямиком к креслу, даже не поздоровавшись. Я напрягся.

Глядя в окно на кусты цветущей глицинии, он заговорил:

— Ирв, мне надо вам кое в чем признаться.

Он помешкал, а потом посмотрел прямо мне в глаза и промолвил:

— Эта женщина, Алисия… помните, я вам рассказывал про нее?

— Алисия? Я помню, что вы мне много рассказывали про Марию, но про Алисию… что-то не припоминаю. Напомните мне.

— Ну, понимаете, ведь существует и другая женщина, Алисия… и проблема в том, что она также убеждена, что я собираюсь на ней жениться.

— Вот тебе на… я что-то запутался, Джерод. Вы могли бы вернуться немного назад и ввести меня в курс дела?

— Хорошо, вчера пополудни, когда мы с Марией отправились к вашей Кэтрин на психотерапевтическую консультацию для супружеских пар, что называется «запахло жареным». Началось с того, что Мария открыла свою сумочку и достала толстую пачку распечаток моей электронной переписки с Алисией, в которой мы обсуждаем тему женитьбы. Ну, вот я и решил, что мне лучше вам обо всем самому рассказать. Я предпочел бы, чтобы вы это услышали от меня, а не от Кэтрин. Если вы уже не пообщались с ней.

Я был ошеломлен. За год нашей совместной работы с Джеродом, тридцатидвухлетним врачом-дерматологом, мы уделяли основное время его отношениям с Марией, которая была его постоянной девушкой и даже переехала к нему жить девять месяцев назад. Несмотря на его заявления о любви к Марии, он, тем не менее, уклонялся от женитьбы. «Почему я должен, — неоднократно говорил он, — отдать ей свою единственную жизнь?»

До этого момента я был уверен, что наша терапия продвигается не быстро, но стабильно. Джерод еще в университете много изучал философию и, собственно, нашел меня только потому, что ранее прочитал несколько моих философских романов, придя к выводу, что именно я более, чем кто-либо иной, отвечаю его требованиям. В первые месяцы нашей совместной работы он активно сопротивлялся терапии, постоянно пытаясь втянуть меня в отвлеченные философские диспуты. Но в последние несколько недель это изменилось, мне показалось, что он посерьезнел и стал больше делиться своими внутренними переживаниями. Хотя наиболее серьезная задача, его отношения с Марией, никак не решалась.

Будучи уверенным в невозможности помочь семейным отношениям, работая только с одним из партнеров, я несколько недель назад порекомендовал им обоим очень талантливого семейного терапевта — доктора Кэтрин Фостер, которую сегодня, непонятно с чего, Джерод назвал «вашей Кэтрин».

Как можно было бы отреагировать на признание Джерода? Вырисовалось несколько тем: кризис отношений с Марией; двойная игра с обеими женщинами, каждая из которых верила, что на ней женятся; реакция на раскрытую Марией тайную переписку; или фраза «моя Кэтрин» с его фантазиями, лежащими в ее основе. Но все эти сюжеты пока подождут. Я посчитал, что самым главным в данный момент было адресоваться к нашим с ним отношениям в рамках терапии. Это всегда приоритетно.

— Джерод, давайте вернемся к началу нашего разговора, когда вы сказали, что хотите сделать признание. Стало очевидным, что в нашей с вами работе вы скрывали некоторые очень важные вещи, о которых вы решили заговорить только сегодня, подумав, что мне об этом расскажет Кэтрин. «Моя Кэтрин»…

Черт подери! Мне не надо было произносить эти последние слова. Я понял, что они уведут нашу дискуссию в сторону, но дело было сделано.

— Вы правы, извините, насчет этой оговорки о «вашей Кэтрин». Даже не знаю, как это у меня выскочило.

— Какие-то версии есть?

— Даже не знаю. Мне показалось, что вы так активно ее рекомендовали и так восторженно рассказывали о ее способностях. Ну, и кроме того она чертовски хороша собой.

— И вы, конечно, подумали, что между мной и Кэтрин что-то есть?

— Ну, не совсем так. Хотя бы потому, что между вами огромная разница в возрасте. Вы же сказали, что она была вашей студенткой 30 лет назад. Кроме того, я полазил по Интернету и обнаружил, что она замужем за другим врачом-психиатром, тоже вашим студентом… ну вот… я и подумал… сказать по правде, Ирв… я честно не знаю, почему у меня это вырвалось.

— Может быть, вы могли этого хотеть, хотеть, чтобы у нас с вами были схожие проблемы, чтобы я, так же как и вы, был вовлечен в проблемную ситуацию?

— Нелепость.

— Нелепость?

— Нелепость, хотя… — Джерод покачал головой. — Нелепость, хотя, похоже, — это правда. Я должен признаться, что почувствовал себя одиноким и каким-то незащищённым, как лист на ветру.

— Поэтому вам захотелось компанию? Чтобы мы стали соучастниками?

— Мне кажется, что да. Имеет смысл. Это так, имеет смысл, особенно если у человека есть психологические сложности. Господи, так неловко. Я чувствую себя десятилетним мальчиком.

— Я знаю, что это не очень приятное чувство, Джерод, но постарайся задержаться на нем. Меня озадачило ваше слово «признание». Какой смысл оно несет для вас, для меня?

— Ну, оно как-то касается чувства вины, поступков, которые я совершил, но в которых боюсь признаться. Я стараюсь избегать всего того, что может ухудшить мой образ в ваших глазах. Я ведь вас очень уважаю… ну, вы и сами это знаете… и мне бы очень хотелось, чтобы у вас сложился обо мне определенный… ну… образ.

— Какой образ? Как бы вы хотели, чтобы Ирв Ялом думал о Джероде Холси? Подумайте секунду и воссоздайте ситуацию, в которой я думаю о вас и вашем образе.

— Да нет, я не могу. — Лицо Джерода скривилось, и он покачал головой, будто желая отбросить надвигающийся неприятный образ. — Да и вообще — чем мы сейчас занимаемся? Всё это, кажется, не имеет никакого отношения к моей теме. Почему мы не обсуждаем по-настоящему важные темы — мои запутанные отношения с Марией и Алисией.

— Мы к этому скоро вернемся. А пока уважьте меня, продолжите о вашем образе, который сложился у меня.

— О, Господи, мне совершенно этого не хочется. Это то, что вы называете «сопротивлением»?

— В том числе. Я знаю, это выглядит для вас рискованным. Но вы, наверное, помните, что на нашей первой встрече я сказал, что каждый наш разговор будет иметь элемент риска и что это — важный элемент терапии. И вот момент наступил. Попробуйте рискнуть.

Джерод поднял голову к потолку и закрыл глаза.

— Ну, хорошо, попробую. Я представляю вас сидящим в этом кабинете, там, — он, не раскрывая глаз, головой указал в направлении моего рабочего стола в противоположном конце комнаты. — Вы напряженно что-то пишите, но мой образ как-то сам собой всплывает в вашем сознании. Вы имели в виду такого рода мысли?

— Именно. Продолжайте.

— Вы закрываете глаза; перед вами выплывают черты моего лица, и вы внимательно смотрите на него.

— Отлично. Пожалуйста, продолжайте. Представьте сейчас те мысли, которые меня посещают, когда я смотрю на ваше лицо.

— Вы думаете. Вот и Джерод, я хорошо его вижу — Он немного расслабился по мере погружения в мир своих фантазий. — Да, этот Джерод. Какой классный парень! Такой умный, образованный. Молодой человек с неограниченным потенциалом. И такой глубокий и понимающий философию.

— Продолжайте. О чем еще я думаю?

— Вы думаете: какой характер у него, какая целостность. Он один из лучших и ярчайших людей, встречавшихся мне в жизни. Человеку которого запомнят… Ну что-то в таком духе.

— Скажите, а насколько для вас важно, чтобы у меня сложился именно такой ваш образ?

— Первостепенно важно.

— Выглядит так, что важнее сформировать подобный образ, чем помочь вам измениться, а ведь последнее, в конечном счете, и является главной целью наших встреч.

Джерод покорно покачал головой:

— После всего того, что сегодня произошло, мне нечего вам возразить.

— Да, если вы скрывали от меня такую важную информацию, как ваши отношения с Алисией, именно так оно и есть.

— Принято. Поверьте — абсурдность моего положения и так абсолютно очевидна.

Джерод сгорбился и умолк.

— Расскажите, какие мысли сейчас приходят вам в голову?

— Стыд. Главным образом стыд. Мне было очень совестно признаться вам в том, что я не планирую жениться на Марии, после того как вы… мы… вложили в это столько труда и после того как у Марии обнаружили рак груди и сделали мастектомию.

— Продолжайте.

— Каким надо быть подонком, чтобы бросить женщину, у которой обнаружили рак? Как называется человек, который предает и бросает женщину, потому что ей ампутировали грудь!? Мне стыдно. Очень стыдно. И в довершение всего — ужасно то, что я — врач, обязанностью которого должна быть забота о людях.

Во мне стала накапливаться жалость к Джеро-ду. Я почувствовал собственный позыв защитить его от волны гневного самоуничижения. Мне хотелось напомнить ему о том, что его отношения с Марией дали трещину задолго до того, как у нее обнаружили рак. Но поскольку он находился в состоянии отчаянного поиска решений, то мог воспринять мой комментарий как совет. Я знал слишком много пациентов, которые, находясь в подобном состоянии, провоцировали других, включая их терапевтов, принимать за них важные жизненные решения. Более того, мне показалось, что вполне вероятно Джерод хотел скрыто подтолкнуть Марию первой принять решение о расставании. В конце концов, как Мария могла сама найти всю эту тайную переписку? Вполне возможно, что он неосознанно сделал так, чтобы она ее увидела; иначе, почему он просто не стер и не уничтожил все эти письма?

— А что Алисия? — спросил я его. — Расскажите о вас с ней.

— Мы знакомы всего несколько месяцев. Мы встретились в спортзале.

— Да.

— Мы встречались в среднем пару раз в неделю в течение рабочего дня.

— О, вы могли бы об этом не говорить.

Немного сбитый с толку, Джерод посмотрел на меня, заметил мою улыбку и сам улыбнулся.

— А, я понял, я понял…

— Я понимаю, в каком тупике вы себя ощущаете. Довольно неудобно и затруднительно об этом говорить. Вы пришли ко мне за помощью, но неохотно говорите откровенно.

— Неохотно — это мягко сказано. Я просто ненавижу об этом говорить.

— Потому что это могло бы повлиять на ваш образ, который, вы рассчитывали, должен был сложиться у меня?

— Да, именно из-за этого.

Несколько секунд я взвешивал сказанное Джеродом, а потом решился на необычный шаг — прием, который я очень редко использую в своей практике.

— Джерод, я тут недавно перечитывал Марка Аврелия и подумал, что будет полезно, если я прочитаю вам сейчас пару абзацев, которые, как мне кажется, имеют отношение к теме нашей беседы. Вы знакомы с его работами?

Взгляд Джерода сразу оживился. Ему даже как будто понравилась идея временной передышки:

— Да, вполне. Я прочитал его книгу «Размышления», когда учился в университете. Я тогда увлекался классикой. Но с тех пор я больше не возвращался к его работам.

Я пересек комнату, подошел к книжной полке, достал томик «Размышлений» Марка Аврелия и начал листать страницы в поисках нужного места. В последние несколько дней я много читал эту книгу и делал пометки в связи с другим моим пациентом, Эндрю. На нашей прошлой с ним консультации, как, впрочем, и на многих предыдущих, Эндрю описывал свои муки, связанные с кажущейся ему бесцельностью существования.

Он был высокооплачиваемым менеджером по рекламе, и ему была ненавистна задача продавать автомобили «Ролле Ройс» дамам в вечерних нарядах от Гальяно. Но у него не было выбора: с диагнозом эмфизема, которая, вероятно, сокращает активные годы его жизни, он нуждался в постоянном доходе для оплаты учебы своих четверых детей и ухода за больными родителями. Я даже сам удивился, когда порекомендовал Эндрю почитать книгу Марка Аврелия «Размышления». Я уже давно не читал Марка Аврелия, но подумал, что у него и Эндрю было много схожего: Марк Аврелий был вынужден заняться своим ремеслом не по доброй воле. Он скорее хотел бы стать философом, но, будучи приемным сыном римского императора, был вынужден унаследовать у отца этот титул. Именно поэтому вместо того, чтобы жить в познаниях и раздумьях, он вынужден был посвятить основную часть своей жизни войнам по защите границ Римской империи.

Несмотря на это, для того чтобы поддерживать свой дух и самообладание, Марк Аврелий надиктовывал свои философские размышления на греческом языке своему рабу-греку, который записывал их в журнал, предназначенный только для глаз самого императора.

После той консультации с Эндрю мне пришло в голову, что он был настолько прилежным, что, несомненно, очень внимательно прочитает Марка Аврелия.

Именно поэтому я сам опять взялся за чтение «Размышлений» и провел большую часть свободного времени на прошлой неделе, наслаждаясь острыми и глубокими мыслями римского императора века нашей эры и готовясь к следующей встрече с Эндрю, который должен был прийти вскоре после Джерод а.

Всё это вертелось у меня в голове, когда пришел Джерод и начал говорить о собственном образе, который бы он хотел создать в моем воображении. Я все больше укреплялся в мысли, что идеи Марка Аврелия могли бы оказать полезное влияние и на него.

В то же время такой подход вызывал у меня некоторые сомнения: я замечал, что, когда бы я ни читал великих философов, я неизбежно находил много мыслей, которые были применимы к моим пациентам, в связи с чем я ссылался на некоторые понравившиеся мне отрывки и цитаты. В некоторых случаях это помогало, но чаще — нет.

Пока Джерод нетерпеливо ждал, я просматривал в книге выделенные мной отрывки.

— Еще пару минут, Джерод. Я уверен, что здесь есть мысли, которые будут очень полезны для вас. А вот и первая: «Скоро вы забудете всё, и скоро всё забудет вас».

— А вот еще абзац, о котором я думал. — Я начал читать вслух, в то время как Джерод закрыл глаза, видимо пытаясь максимально сконцентрироваться. — «Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят. Всё недолговечно — и сама память, и объект памяти. Придет время, когда ты всё забудешь; и придет время, когда всё забудет тебя. Всегда помни, что скоро ты станешь никем и нигде».

— А вот еще: «Стремительно память о сущем окажется погребенной в волнах вечности».

Я опустил книгу.

— Что-то из этого откликается в вас?

— А что это была за мысль, начинающаяся словами: «Все мы творения на день»?

Я опять открыл книгу и перечитал: «Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят. Всё недолговечно — и сама память, и объект памяти. Придет время, когда ты всё забудешь; и придет время, когда всё забудет тебя. Всегда помни, что скоро ты станешь никем и нигде».

— Не знаю почему, но от этого абзаца у меня мурашки по спине забегали, — сказал Джерод.

Бинго! Я возликовал. Это как раз то, на что я надеялся. Может быть, эта моя интервенция была навеяна тем, что было до нее.

— Джерод, попытайтесь пока забыть о других темах и сконцентрируйтесь на этой дрожи по спине. Что она говорит?

Джерод закрыл глаза и погрузился в задумчивость. После нескольких минут молчания я опять напомнил о себе:

— Порассуждайте об этой мысли: «Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят».

После некоторой паузы Джерод, не открывая глаз, ответил:

— Сейчас я отчетливо вспомнил о своем первом контакте с Марком Аврелием. Я тогда учился на втором курсе университета Дартмута в классе профессора Джонатана Холла. Он попросил меня прокомментировать первую часть книги «Размышления», когда я задал вопрос, который его удивил и заинтересовал. Я спросил: «Для кого изначально предназначалась книга Марка Аврелия? Говорят, что сам автор не предполагал, что кто-то когда-нибудь будет ее читать, что он записывал мысли, которые и так сам знал, тогда для кого же он все-таки ее писал?» Я помню, что мой вопрос спровоцировал продолжительную и интересную дискуссию в классе.

Как досадно! Как удивительно досадно! Как же характерны для Джерода эти попытки втянуть меня в интересные, но не относящиеся к делу дискуссии. Он по-прежнему пытался приукрасить свой образ в моих глазах. Но более чем за год работы с ним я научился, что лучше не бросать ему вызов в такие моменты, как этот, а сначала отвечать прямо на его вопрос, а затем плавно возвращать его к главной теме.

— Насколько я знаю, ученые сходятся во мнении, что Марк Аврелий сделал ежедневное упражнение из повторения этих мыслей самому себе для того, чтобы поддерживать свою решимость и убеждать себя жить праведной жизнью.

Джерод кивнул. Язык его тела говорил о согласии, и я продолжил:

— Давайте вернемся к отрывку, который я процитировал. Вы сказали, что вас тронул абзац, начинавшийся словами: «Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят».

— Разве я сказал, что он меня тронул? Может быть и так, но почему-то сейчас он не вызывает у меня эмоций. Честно говоря, в данный момент я не могу понять, какое это имеет ко мне отношение?

— Давайте я попробую напомнить вам контекст. Примерно десять или пятнадцать минут назад, когда вы описывали важность своего образа в моих глазах, мне показалось, что некоторые из размышлений Марка Аврелия могли бы быть разъясняющими для вас.

— Каким образом?

Как же досадно! Джерод, похоже, плохо соображал сегодня — обычно он отличался очень живым умом. Я собрался было прокомментировать его сопротивление, но передумал, поскольку был уверен, что он найдет контраргументы и это только затянет ненужную дискуссию. Я продолжил медленно продвигаться вперед:

— Вы придаете очень большое значение своему образу в моих глазах, поэтому давайте я еще раз прочитаю вам этот отрывок: «Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят».

Джерод кивнул:

— Я знаю, что вы пытаетесь помочь мне, но эти величественные высказывания совсем не попадают в цель. Они такие мрачные и нигилистические. Ну да, конечно у мы существуем, но на день. Конечно, всё проходит мгновенно. Конечно, мы исчезнем без следа. Все это достаточно очевидно. Кто может это отрицать? Но в чем здесь польза для меня?

— Давайте попробуем так, Джерод: запомните эту фразу «Скоро всё забудет вас» и сопоставьте ее с той важностью, которую вы настойчиво придаете своему имиджу в моем сознании, в моем восьмидесятиоднолетнем, очень смертном, недолговечном сознании.

— Но, Ирв, при всем уважении ваш аргумент не очень убедителен…

Я увидел, как глаза Джерода загорелись от возможности начать интеллектуальный диспут. И в этом настроении он продолжил:

— Послушайте, я же не спорю: я согласен, что всё мимолетно. Я сам не претендую быть бессмертным или каким-то особым. Я понимаю, так же как и Марк Аврелий, что до моего рождения уже прошла историческая вечность и что вечность будет после моей смерти. Но какое это имеет отношение к моему желанию, чтобы уважаемый мной человек, другими словами, вы, думал обо мне хорошо в период моего короткого пребывания на Земле.

Опа! Какой же промах я совершил. Можно было слышать тиканье часов. Эта дискуссия съедала все время нашей консультации, и я чувствовал обязанность спасти хоть часть выделенного на это времени. Я сам учил своих студентов, что, когда возникает тупиковая ситуация, вы всегда можете воспользоваться безотказным приемом «проверка процесса» — прояснить взаимоотношения между терапевтом и пациентом. И здесь мне понадобился мой собственный совет.

— Джерод, мы можем на секунду прерваться и обсудить, что сейчас происходит между вами и мной? Что вы чувствуете по поводу последних пятнадцати минут?

— Мне кажется, у нас всё в порядке. Это самая интересная дискуссия за все время нашего общения.

— Мы оба любим интеллектуальные диспуты, но у меня есть сомнения, что я вам сегодня принес какую-то пользу. Я надеялся, что эти размышления прольют свет на важность для вас желания хорошо выглядеть в моих глазах, но сейчас я скорее соглашусь с вами, что это было опрометчивое предположение. Я предлагаю оставить эту тему и использовать немного оставшегося времени для обсуждения ваших отношений с Марией и Алисией.

— Я не согласен, что ваше предложение было опрометчивым. Думаю, что вы попали в цель. Я просто сейчас слишком взволнован, чтобы трезво мыслить.

— Тем не менее давайте вернемся к вашим отношениям с Марией в настоящий момент.

— Я не знаю, что Мария планирует предпринять. Ведь всё произошло только сегодня утром, и сразу после нашей сессии с терапевтом она должна была вернуться на работу в свою лабораторию. Ну, во всяком случае, так она сказала. Иногда мне кажется, что она придумывает поводы, чтобы со мной не разговаривать.

— Тем не менее скажите, что вы хотите, чтобы происходило между вами двоими?

— Я не думаю, что это сейчас зависит от меня. После всего того, что произошло, решение теперь за ней.

— Может быть, вы не хотите, чтобы решение было за вами? Давайте проведем такой умственный эксперимент. Скажите, если бы все зависело от вас, что бы вы хотели, чтобы произошло?

— То-то и оно. Я не знаю.

Джерод медленно покачал головой, и последние несколько минут нашей встречи мы просидели молча.

Перед тем как расстаться, я сказал:

— Я бы хотел подчеркнуть еще кое-что. Обратите на это внимание. Мой вопрос: что означает ваше незнание того, что вы сами хотите для себя? Давайте начнем с этого вопроса, когда встретимся в следующий раз. Да, и еще одна тема для размышления на следующей неделе, Джерод: у меня есть подозрение, что существует связь, возможно очень важная связь, между вашим незнанием того, что вы хотите и вашим навязчивым желанием иметь свой положительный образ в моей голове.

Когда Джерод поднялся, я добавил:

— Вам сейчас, конечно, тяжело, Джерод, и я не уверен, что был для вас сегодня полезен. Если вы почувствуете потребность, позвоните мне, и мы найдем время еще раз повидаться на этой неделе.

Я был недоволен собой. В какой-то степени смущение Джерода можно понять. Он пришел ко мне в очень сложный для себя момент, а я повел себя нравоучительно и высокопарно, начав зачитывать ему загадочные размышления древнего философа. Какая дилетантская ошибка! На что я рассчитывал? Что простое зачитывание цитат Марка Аврелия быстро и магически озарит и изменит его? Что он тут же поймет, что значение имеет его образ только в его собственных глазах, его любовь к себе, а не его образ в моей голове? О чем я только думал? Мне было стыдно за себя, и я был уверен, что он ушел из моего кабинета более смущенным, чем когда вошел ко мне.

* * *

У меня было полчаса перерыва до встречи с Эндрю, и я отложил в сторону мысли о Джероде, чтобы успеть прочитать как можно больше из книги Марка Аврелия. И чем больше я читал, тем больше во мне росло чувство дискомфорта от того, что я пока не нашел ни одного подтверждения неудовлетворенности Марка Аврелия своим вынужденным занятием и описания желания иной судьбы — философа. И это притом, что главная причина, почему я рекомендовал Эндрю прочитать «Размышления», была та, что и он, и Марк Аврелий были вынуждены заниматься занятиями, которые им обоим были не по душе. Я даже стал страшиться нашей встречи: назревала перспектива еще одного провала применения метода «Марка Аврелия». Единственной надеждой было, что Эндрю был слишком занят работой, чтобы серьезно отнестись к моей рекомендации прочитать Марка Аврелия, и попросту забыл про это. Но это было не так. Как только Эндрю бодро вошел в мой кабинет, я сразу заметил томик Марка Аврелия в его руке с большим количеством закладок, и мое сердце сжалось. Я попытался собраться, пока Эндрю устраивался в кресле.

Он начал без предисловий:

— Ирв, эта книга, — он помахал «Размышлениями», — изменила мою жизнь. Спасибо, спасибо, спасибо! Я не могу найти слов, чтобы выразить свою благодарность. Я хочу рассказать, что произошло с момента нашей последней встречи. После того как я расстался с вами в прошлый раз, я зашел в книжный магазин «Огни города» и купил томик «Размышлений». На следующее утро я должен был лететь в Нью-Йорк делать презентацию нашей компании перед новым большим клиентом, управляющим сетью курортов. Мое выступление в тот вечер, на мой взгляд, было блестящим. Следующим утром, как раз в момент, когда я садился в самолет, чтобы возвратиться домой, на мой айфон пришло сообщение от нашего нового генерального директора, который тоже присутствовал на моем выступлении. Он указал мне на несколько важных моментов, которые я, на его взгляд, мог бы также упомянуть в своей презентации. Он застал меня врасплох, и за минуту до взлета я послал ему раздраженный ответ. В нем я писал, что он ни хрена не понимает в этом деле, и если я его не устраиваю, пусть ищет того, кто сделает мою работу лучше. Полыхая от гнева, я устроился в кресле самолета и всю дорогу домой провел, читая Марка Аврелия. Спустя пять с половиной часов я вышел из самолета другим человеком. И когда я снова прочитал письмо своего босса, я увидел его совершенно в другом свете: в этот раз оно показалось мне вполне позитивным и содержало несколько вежливо сформулированных рекомендаций для моих будущих выступлений. Я тут же позвонил ему, извинился, поблагодарил за полезные советы, и это положило начало нашим дружеским отношениям.

— Замечательная история, Эндрю. Вы могли бы вернуться к Марку Аврелию? Как эта книга могла произвести такую перемену?

Эндрю в течение нескольких минут перелистывал страницы с большим количеством подчеркиваний и пометок, а потом сказал:

— Эта книга — просто клад, но место, которое привлекло мое особое внимание, находится в четвертой главе. Вот оно: «Расстанься с оценкой, и тогда недовольство расстанется с тобой. Мне нанесена обида. Расстанься с суждением, что нанесена обида, — и обида исчезнет».

— Хммм, я не помню этот момент. Вы могли бы еще раз прочитать, а потом сказать мне, как это вам помогло?

— Он пишет: «Расстанься с оценкой, и тогда недовольство расстанется с тобой. Мне нанесена обида. Расстанься с суждением, что нанесена обида, — и обида исчезнет». Это краеугольный камень философии стоицизма. Я тщательно изучал текст, он множество раз формулирует эту мысль разными словами. Например, в части 12 он пишет: «Отбрось суждение и будешь спасен. Кто может помешать этому?» А вот, всего лишь несколькими строками ниже — цитата, которая мне особенно понравилась: «Всё — это то, как ты думаешь об этом, и это тебе подвластно. Воздержись от суждения там, где хочешь, и наступит спокойствие — как моряк, огибающий мыс, обнаруживает спокойные воды бухты».

— Так вот, — продолжал Эндрю, — то, чему он меня научил, — это то, что моим врагом может стать только мое восприятие. Изменишь восприятие — избежишь беды. Ничего в мире не может навредить тебе, если ты не навредишь себе сам. Единственный способ бороться с врагом — это не быть таким как он. Может быть, это и незатейливо, но было для меня как гром среди ясного неба! Хочу привести один пример. Вчера моя жена пребывала в очень раздраженном настроении и изводила меня упреками, что я куда-то дел книгу, которая ей нужна. Я чувствовал, как мой гнев подкатывает к горлу до того момента, когда я вдруг вспомнил слова Марка Аврелия: «Воздержись от суждения, что нанесена обида, и обида исчезнет». Я начал думать о стрессе, в котором живет моя жена: кризис на работе, умирающий отец, конфликты с детьми — и вдруг в одно мгновение обида исчезла, и меня наполнили сострадание к моей жене и «спокойные воды бухты».

Какое это было удовольствие — слушать Эндрю. Он обогатил себя и обогатил меня. Какой контраст с тем изнуряющим часом, что я провел с Джеродом. Когда Эндрю говорил, я блаженно сидел в кресле и внимал его словам и словам Марка Аврелия.

— И вот еще, что я познал и чем хотел с вами поделиться, — продолжал Эндрю, — я раньше читал много философских произведений, но только сейчас понял, что по ложным причинам. Мной двигало тщеславие. Я читал только для того, чтобы продемонстрировать другим свою образованность. Вот это, — и Эндрю опять потряс томиком «Размышлений», — мой первый настоящий опыт познания философии, первое осознание, что эти мудрые старые парни действительно знали, что сказать о жизни, о моей жизни в том числе.

Я заканчивал нашу встречу, наполненный смирением и удивлением. Этот неуловимый опыт «ага-переживания», который я так тщетно лелеял и полностью провалил с Джеродом, удивительно и легко материализовался с Эндрю.

Джерод не позвонил мне на той неделе, и я не понимал, чего ожидать от нашей следующей встречи. Он вошел в точно назначенное время, поздоровался и сразу начал говорить:

— У меня сегодня много, о чем вам рассказать. Я несколько раз был на грани того, чтобы вам позвонить, но в итоге как-то справился сам. Ну, в общем, плотину прорвало. Мария от меня ушла. Она оставила короткую записку: «Мне надо больше пространства, чтобы определиться с моей жизнью, так что я пока поживу у сестры». Помните, вы в прошлый раз спросили меня, что бы я ощущал, если бы она приняла самостоятельное решение уйти? Так вот, именно этот эксперимент сейчас и запущен, и я должен вас заверить, что не чувствую ни свободы, ни облегчения.

— А что вы чувствуете?

— Главным образом печаль. Печаль за нас обоих. И беспокойство, и волнение. После того как я прочитал ее записку, я не знал, что мне делать. Единственно, что я четко понимал, что мне необходимо сейчас выбраться из этой квартиры. В ней было слишком много следов Марии. Я спросил у своего друга разрешения пока пожить в его маленьком коттедже в Муир-Бич, собрал вещи и провел последующие три выходных дня, читая вашего Марка.

— Моего Марка? Вот это сюрприз! И? Как вы провели этот уикенд?

— Хорошо. Может быть, даже очень хорошо. Извините за прошлый раз. Извините — я был слишком закрыт и заносчив.

— В прошлый раз вы были в состоянии шока, и, как бы это помягче сказать, я тоже мог бы получше сработать. Итак, вы сказали, что этот уикенд прошел для вас очень хорошо?

— Даже больше с позиции времени. В тот момент все было как-то болезненно и мрачно. Даже сам факт, что я был один, был очень необычен. Я не припомню, когда я столько времени проводил в одиночестве, ничего не делая, только постоянно размышляя о самом себе.

— Расскажите мне об этом.

— Думаю, что я нуждался в таком уединении, наподобие Хэнри Торо, как он это описал в своей книге «Уолден» еще в 1854 году. Хотя я где-то читал, что его мать регулярно посылала ему туда обеды и стирала его белье. Но в поисках истинного уединения я пошел на настоящую жертву. Я отправился туда без ничего — без мобильного телефона, без компьютера. Просто перед отъездом я загрузил и распечатал текст «Размышлений», а также попросил своих коллег взять на себя моих пациентов, хотя, как вы, наверно, догадываетесь, у дерматологов немного пациентов, нуждающихся в неотложной помощи, что, кстати, и было одной из причин моего выбора именно этой отрасли медицины. Очень странное чувство — жить без Интернета. Ну, например, если мне надо было узнать погоду, мне приходилось высовывать голову из окна. Другими словами, никаких дел на эти три дня, кроме вдумчивого чтения «Размышлений». И да, еще одна задача, я продолжал работать над вашим заданием, умственным экспериментом, в котором я должен был проследить связь между моим незнанием, чего я хочу, и моим страстным желанием иметь положительный образ в ваших глазах. Я потратил на это много времени.

А, да, тот умственный эксперимент. Я совершенно про него забыл, хотя не хотел это признавать.

— И каковы ваши успехи в данном эксперименте?

— Мне кажется, что я нашел ответ. Я практически уверен, что вы намекали на отсутствие у меня собственного Я, на то, что я ищу себя через вас, что моя внутренняя пустота не позволяет мне понять собственные желания и потребности и что именно из-за этого я не принимал или не хотел принимать решение в отношении Марии и, по сути, вынудил ее саму принять решение, и что именно из-за этого я нуждался в своем образе в вашей голове.

Я был ошеломлен. Потерял дар речи. В течение нескольких секунд я, не отрываясь, смотрел прямо на Джерода. Насколько хорошо я знал этого человека? Не может быть, чтобы это был тот же самый Джерод, с которым я работал в течение последнего года. Его интерпретация умственного эксперимента оказалась самым проницательным и искренним наблюдением о себе из всех, что он когда-либо делал. Что мне на это ответить? Как всегда — если не знаешь, что сказать, говори правду.

— Этот умственный эксперимент только начало процесса, Джерод. У меня не было времени тщательно обдумать его и тем более найти четкий ответ. Он просто как-то сам возник, когда наша встреча подходила к концу, и я воспользовался шансом вам о нем рассказать. Предчувствие подсказало мне, что этот эксперимент может направить вас в правильную сторону, и мне кажется, что это получилось. Но я хотел бы спросить вот о чем: у меня в памяти застряла ваша фраза о том, что я имел в виду, о том, что я подумал. Можете вы перенести это на себя? Что вы думаете?

Джерод улыбнулся:

— Ну, на этот вопрос нет ответа, не правда ли, потому что если у меня нет моего Я, то тогда кто или что является объектом, регулирующим мое несуществование?

Упс, опять двадцать пять, опять этот Джэрод из прошлого, пятящийся назад и полный парадоксов. Но я, без сомнения, не собирался попадаться на его крючок. «Я что-то не припомню, чтобы вы ранее упоминали ощущение пустоты. Мне представляется это достаточно важным, чтобы обсудить подробнее. Меня поразило то, как этот уикенд вас изменил. Вы стали настолько более открытым, настолько не боящимся заглянуть внутрь себя. Расскажите, что вы такого нашли в Марке Аврелии, что дало толчок этим переменам.

— Я знал это. Я знал, что вы об этом спросите. Я и сам себе задавал это вопрос. — Джерод открыл папку с распечатанным текстом «Размышлений» и извлек листок, исписанный от руки. — Как раз перед нашей сегодняшней встречей я бегло переписал несколько отрывков, которые меня больше всего потрясли. Я хочу вам их прочитать. Они записаны не по порядку. «Меня всегда занимало, как получается так, что каждый человек любит себя больше, чем остальных людей, но при этом меньше ценит собственное мнение о себе по сравнению с мнением других.

Если кто-то презирает меня, то это его проблема. Моя единственная цель — не делать и не говорить ничего такого, что заслуживало бы презрения.

Ничто не ценится так высоко, как привилегия не нарушать данного слова и не терять собственного достоинства».

— Мне очень понравились эти цитаты, Джерод. Я согласен, что они напрямую касаются предмета нашего разговора, что источником самоуважения и самооценки должен быть сам человек, нежели другие — вот это и есть мой образ вас.

— Согласен, я постепенно осознаю это. А вот еще похожая цитата: «Если кто-то скажет, что я не прав, и объяснит мне мои ошибки словами или делами, я с радостью изменюсь. Я ищу правду, которая никому не навредит. Вред может нанести только человеческое упорство в невежестве и самообмане».

Джерод оторвал глаза от текста.

— Такое впечатление, что это было написано специально для меня. И вот последний отрывок. Прочитать его?

Я кивнул. Мне нравится слушать такие тексты, особенно когда они полны мудрости:

«Не забывайте, что благородное вино — это всего лишь виноградный сок, а пышные одеяния знати — это всего лишь овечья шерсть, окрашенная кровью моллюсков… Проницательность должна вникать в суть вещей, проникать сквозь их оболочку так, чтобы мы видели, что они на самом деле собой являют — это то, что мы должны делать всегда — на протяжении всей нашей жизни; когда многие вещи пытаются заслужить наше доверие — надо обнажить их и увидеть, как бессмысленны они, лишить их легенды, скрывающей суть».

Да, взрывной абзац! У меня от него тоже побежали мурашки по коже. Пока он читал, я подумал, насколько сегодняшняя сессия является зеркальным отражением предыдущей: сегодня он декламирует, а я внимаю.

— Мне кажется, я знаю, о чем вы спросите сейчас, — сказал Джерод.

— И о чем?

— Вы попросите меня быть более конкретным и рассказать, как именно это всё на меня повлияло.

— Попали в яблочко. Вы сегодня просто в ударе. Ну, так можете мне об этом рассказать?

— Вроде вы задали логичный вопрос, но я не могу дать на него ответ. Это так не работает — чтобы я прочитал мудрое высказывание и сразу поменялся.

Ну, вот опять началось. Похоже, с Джеродом никогда не будет просто. Я с завистью вспомнил нашу встречу с Эндрю, когда он без моей подсказки сразу выделил цитату и мысль, которая всё для него поменяла. Почему же с Джеродом все так сложно? Почему Джерод не может хотя бы один раз повести себя так, как Эндрю?

— Что вы имеете в виду, Джерод, говоря, что это так не работает?

— Я выписал наиболее значительные высказывания, которые меня потрясли. Но я не могу сразу выстроить цепочку и утверждать, что именно эти слова или именно те мысли меня изменили. Так не бывает. Это не какое-то разовое прозрение. Это более масштабно. Это целый процесс.

— Целый процесс?

— Ну, как вам это объяснить? Меня, конечно, потряс этот человек с его ежедневной практикой самоанализа. Каждое утро он погружался в такую глубину своего Я, в которую я не погружался ни разу в жизни. Он стал для меня образцом того, как надо жить. На прошлой неделе я задался таким вопросом: «Для кого он все это писал?» И теперь я понял. Это очевидно, что его размышления — это послание самому себе от его глубинного Я, которое присягнуло принципам праведной жизни. Я уверен, что вы имели в виду именно это. И теперь я хочу быть способным сделать то же. Я им восторгаюсь. Что еще можно добавить? Если ничего другого, то, как минимум, эта книга, эти его размышления позволили мне увидеть, по-настоящему увидеть, как глубоко я облажался. Его размышления помогли мне понять, что вся моя жизнь была неправильной. И я принял решение всё изменить. На этой неделе я поговорю начистоту и с Марией, и с Алисией: я скажу им обеим, что не готов к супружеским отношениям ни с одной из них и что сначала я должен провести титаническую работу над собой. Я даже подумываю об изменении в своей карьере. Мне не нравится профессия дерматолога, которую, как я вам уже говорил, я выбрал только из-за того, что она гарантировала более спокойную жизнь. Я не хочу принижать свою профессию — я просто хочу сказать, что мне стыдно за свои мотивы при ее выборе.

Джерод сделал паузу, и мы сидели в тишине несколько секунд. Но я хотел знать больше. Несмотря на мой пяти десятилетний опыт работы с пациентами, я продолжал искать ответ на вопрос о том, что же на самом деле им помогает.

— Джерод, я понимаю, как вам было непросто через все это проходить, и я обещаю вам свою поддержку в будущем. И тем не менее я по-прежнему уверен, что в понимании того, какая же конкретно из этих мудростей повлияла на вас, заложен большой смысл. Позвольте мне взглянуть на выдержки, которые вы мне читали?

Джерод, поколебавшись секунду, протянул мне свой листок. Я сразу почувствовал эту его неуверенность, но решил никак на нее не реагировать. Я знал, что это означает. Мы были не в одной тональности в этот момент. Моя потребность в большей информации — хорошая черта, поскольку поддерживает истинный интерес к моим пациентам, но иногда, как в этом случае, она может мешать, поскольку не позволяет мне удовлетвориться просто фактом присутствия.

Пробежав содержание листка, я сказал:

— Я поражен тем, что многие из выбранных вами цитат затрагивают тему нравственности и порядочности. Они указывают, что человек может нанести себе вред только через свой собственный порок.

— Именно так, на протяжении всей книги Марк Аврелий не перестает повторять, что добродетель — единственное добро, а порок — единственное зло. Из раза в раз он возвращается к мысли, что наше истинное Я никогда не пострадает, если мы будем вести нравственную жизнь.

— То есть, другими словами, он показывает нам способ создания положительного образа себя.

— Совершенно верно. Я услышал это послание ясно и четко: если я буду нравственным и честным в отношении себя и других, то я смогу гордиться собой.

— И тогда для вас не будет иметь особого значения то, какой ваш образ складывается у меня в голове. Одна из моих любимых психологов, Карен Хорни, писала, что если вы хотите чувствовать себя добродетельным — делайте добродетельные дела. Это простая и древняя истина, озвученная Марком Аврелием, а до него еще Аристотелем.

— Согласен. Хватит обманов. И в случае с вами, и далее по жизни.

— Начинайте прямо сейчас. У нас еще осталось несколько минут. Давайте обсудим, какие чувства вы сегодня испытывали по отношению ко мне?

— Почти исключительно положительные. Я знаю, что вы на моей стороне и стараетесь мне помочь. Единственный момент, вызвавший у меня небольшое раздражение, когда вы настаивали на прояснении, какое именно из размышлений Марка Аврелия действительно мне помогло. Я чувствовал, что ваши расспросы о моих мыслях были способом удовлетворить ваше любопытство, или проверить свои догадки, или оценить метод лечения.

— Принял к сведению, Джерод. На самом деле. Очень хорошее замечание, доказывающее, что мне есть еще, над чем работать.

Перед моим следующим пациентом у меня оставалось достаточно времени поразмышлять о Джероде и Эндрю и о необычайной драме, свидетелем которой я был. Уже в который раз я чувствовал собственное несовершенство перед бесконечной сложностью человеческой природы и отчаяние от бесполезности попыток упростить и структурировать методики и разработать руководство, которое бы наперед знало, как и что делать со всеми пациентами.

Передо мной прошли два пациента, каждый из которых погружался в безграничное море человеческой мудрости, но которые воспользовались ею совершенно по-разному, настолько по-разному, что ни я, ни какой-либо другой ум не мог это предугадать. Я задумался о том, что это бесконечное море мудрости дает мне, приближающемуся к своему восьми десятидвухлетию, полному жизни, азарта, любопытства, но опечаленному потерей стольких людей, что я знал и любил, порой скорбящему о прошедшей юности и отвлекаемому проблемами стареющего тела, с трудом сгибающихся суставов, ухудшающегося зрения и слуха и осознающему наступление сумерек и неизбежного приближения полной темноты. Я открыл томик «Размышлений», просмотрел несколько страниц и нашел цитату, предназначенную для меня: «Проживи этот короткий промежуток времени в гармонии с природой и закончи свое путешествие с чувством удовлетворения, как олива, что падает с ветки, когда она полностью созрела, благословив природу, которая ее породила, и поблагодарив дерево, которое ее взрастило».

Послесловие

Самое главное, что я или любой другой психотерапевт можем сделать, — это предложить подлинные исцеляющие отношения, из которых пациенты могут извлечь всё, что им нужно. Мы обманываем себя, если считаем, что некоторые специальные действия, будь то интерпретация, увещевание, переименование или уверения, являются лечебным фактором.

Снова и снова пациенты в этих историях нашли пользу для себя таким образом, каким я и предвидеть не мог. Один пациент рассматривает меня в качестве свидетеля того, что значимая персона удостоверит его самого как значимого. Ощущение им своей раздробленной реальности будет исправлено посредством подлинной встречи с терапевтом. Еще одно открытие, что реальная жизнь — это проживание настоящего момента. Жизнь другого пациента изменяется в результате того, что я даю ему контакт женщины, способной обустроить ему домашнее хозяйство. Медсестра знакомится со своей лучшей частью себя. Писатель увеличивает громкость своего голоса. Последние дни умирающей пациентки наполняются смыслом, когда она выступает в качестве «пионера смерти» для ее друзей и семьи. Пациент, который тоже психотерапевт, понимает, что постановка диагноза клиенту может ухудшить и исказить понимание. Пациент находит себя, подражая практике античного мыслителя. В каждом случае я придумывал, а иногда наталкивался на уникальный подход для каждого пациента, который не будет найден ни в одном учебнике по психотерапии. Потому что мы никогда точно не узнаем, как именно мы помогли; мы, терапевты, должны научиться комфортно жить с тайной о том, каким именно образом мы сопровождаем пациентов в их путешествии к самопознанию.

Я пишу для тех из вас, кто испытывает большой интерес к психике человека, росту личности; для многих читателей, которые будут находить в себе вечно живущие экзистенциальные кризисы, показанные в этих историях, и для людей, размышляющих, нужна ли им психотерапия, или уже находящихся в ней. Надеюсь, что эти рассказы окажут поддержку тем, кто борется с их собственными демонами.

У меня также есть большое желание, чтобы начинающий психотерапевт нашел что-то ценное для себя в этих текстах. Эти десять историй как тренажер для вождения, где предлагаются наглядные уроки психотерапии, которые, как правило, не предлагаются в современных программах. Большинство обучающих программ сегодня (часто под давлением требований аккредитации или страховых компаний) предлагают краткие инструкции, «эмпирически поддерживаемые» методы лечения, которые содержат весьма специфичные техники, адресованные дискретным диагностическим категориям, как депрессия, расстройства пищевого поведения, панические атаки, биполярное заболевание, зависимости или специфические фобии. Я беспокоюсь, что такого рода нацеленность в образовании неизбежно приведет к тому, что будет упущена из виду личность в целом и что гуманистический, целостный подход, что я использовал с этими десятью пациентами, вскоре может исчезнуть совсем. И хотя исследования по проблемам эффективности психотерапии постоянно показывают, что наиболее важным фактором, определяющим исход лечения, являются терапевтические отношения, тем не менее текстура, создание и эволюция этих отношений редко оказываются в центре внимания обучения в магистратуре.

В этих историях я надеюсь передать, как можно с успехом использовать фокус на «здесь и сейчас». Снова и снова я обращаю внимание на мою связь с пациентом: я постоянно перепроверяю наш процесс; я неоднократно спрашиваю о состоянии нашей встречи во время сессии; я спрашиваю, есть ли у пациента вопросы ко мне; я ищу комментарии к нашим отношениям в сновидениях пациента. Коротко говоря, я всегда уделяю первоочередное внимание развитию честных, прозрачных, помогающих отношений между нами.

Я надеюсь также, что эти истории дадут психотерапевтам больше информации по экзистенциальной теме. В этих десяти историях я рассматривал своих пациентов как страдающих от болезней, которые не поддаются традиционной классификации. Молодой человек пытается противопоставить террору смерти сексуальную витальность; пожилой человек борется с ограничениями старения, мечтая о юношеской спонтанности с ее неограниченными горизонтами; умирающий пациент в поисках смысла; медсестра руководит другими, но не может утешить себя; один человек жаждет лучшего прошлого, а другой пытается компенсировать свое пропавшее ощущение себя тем, что пытается вызвать из памяти его символ. Гораздо больше пациентов сталкиваются с экзистенциальными вопросами, чем обычно принято думать. Пациенты в этих историях имеют дело с тревогой смерти, с потерей близких и конечной потерей себя, они думают о том, как жить осмысленной жизнью, как справляться со старением и уменьшающимися возможностями, думают о выборе, о фундаментальном одиночестве. Чтобы предложить свою помощь, психотерапевты должны иметь повышенную чувствительность к экзистенциальным вопросам и постоянно стремиться к тому, чтобы выяснять, что причиняет страдание и что должно быть сделано, а это в корне отличается от формулировок, предлагаемых врачами других направлений.

Примечание для читателя

В целях конфиденциальности я сильно маскирую личность пациента и в нескольких случаях ввожу части историй других пациентов или иногда вставляю вымышленные сцены. Я показал каждому ныне живущему пациенту окончательный вариант его или ее истории и получил одобрение и письменное разрешение на публикацию. Хотя Пол («Лечение по кривой») и Астрид («Покажите своим детям, чего вы стоите») умерли задолго до этого, я замаскировал их истории и идентичности до неузнаваемости. Я считаю, они были бы рады, что их опыт может быть использован для обучения других. Элли («Эта чертова смертельная болезнь») умерла, когда я писал ее историю, но она одобрила мое описание, была рада, что я использовал ее слова, и настояла, чтобы я воспользовался ее настоящим именем.

Об авторе

Ирвин Ялом — наиболее заметная фигура в психологии современности, специалист планетарного масштаба, доктор медицинских наук, почетный профессор психиатрии Стэнфордского университета, лауреат премии Oscar Pfister Award for contributions to Religion and Psychiatry, автор выдающихся произведений по психотерапии, выходящих многомиллионными тиражами по всему миру. Книги И. Ялома не являются только узко профессиональными, но и рассчитаны на очень широкую аудиторию неспециалистов, что обеспечило ему чрезвычайную популярность.

1

Рашен-Хилл (англ. Russian Hill) — район Сан-Франциско (штат Калифорния, США).

2

VE day (сокр. от Victory in Europe Day) — день победы в Европе (день подписания Акта о безоговорочной капитуляции нацистской Германии (8 мая 1945), дата официального окончания второй мировой войны в Европе).

3

Мизогиния (от др. — греч. цТ<то? — ненависть и yuvr| — женщина) — ненависть по отношению к женщинам, женоненавистничество.

4

Scholastic Assessment Test — Академический оценочный тест.

5

В русском переводе эта книга называется «Лечение от любви».

6

Медицинский центр при Стэнфордском университете.

7

Административный центр штата Северная Каролина.

8

Игрок, выполняющий важную оборонительную функцию защиты между второй и третьей базой.

9

«Не ограничивайте меня».

10

Джей Лено — американский стэнд-ап комик, телеведущий и писатель.

Content

Ялом Ирвин Дэвид Все мы творения на день и другие истории

Ирвин Ялом Все мы творения на день и другие истории

Благодарности

Лечение по кривой

Быть настоящим

Арабеск

Спасибо, Молли

Не ограничивайте меня

Покажите своим детям, чего вы стоите

Вы должны отказаться от надежды на лучшее прошлое

Эта чертова смертельная болезнь: посвящается элли

Три плача

Все мы творения надень

Послесловие

Примечание для читателя

Об авторе

1