Дэвид Райх

Кто мы и как сюда попали. Древняя ДНК и новая наука о человеческом прошлом

Сету и Лии

© 2018 by David Reich and Eugenie Reich

© Е. Наймарк, перевод на русский язык, 2020

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2020

© ООО “Издательство АСТ”, 2020

Издательство CORPUS ®

Благодарности

Сначала самое главное. Эта книга появилась в результате года интенсивной совместной работы с Юджени Райх, моей женой. Мы вместе перерабатывали материалы, готовили первые черновые варианты глав, обговаривали детали – и книга мало-помалу обретала свои очертания. И без нее этой книги бы точно не было.

Готовую целую книгу придирчиво выправляли Бриджет Алекс, Питер Белвуд, Сэмюел Фентон-Уиттет, Генри Льюис Гейтс-младший, Йонатан Град, Иосиф Лазаридис, Дэниел Либерман, Шоп Маллик, Эррол Макдональд, Лата Менон, Ник Паттерсон, Молли Пржеворски, Джульет Сэмюел, Клиффорд Тейбин, Дэниел Райх, Това Райх, Уолтер Райх, Роберт Вайнберг и Мэтью Сприггс, за что я им искренне признателен.

Я также благодарю Дэвида Энтони, Офера Бар-Йосефа, Кэролайн Бэрстед, Дебору Болник, Доркас Браун, Кэтрин Брансон, Цяомэй Фу, Дэвида Голдстейна, Александра Кима, Карлеса Лалуеса-Фокса, Иэна Мэтьесона, Эрика Лэндера, Марка Липсона, Скотта Макичерна, Ричарда Мидоу, Дэвида Мелтцера, Прию Мурджани, Джона Новембра, Сванте Пэабо, Пьера Паламару, Элефтерию Палкопулу, Мэри Прендергаст, Ребекку Райх, Колина Ренфрю, Надин Роланд, Дэниела Росаса, Понтуса Скоглунда, Чуаньчао Вана и Майкла Уитцела. Моя благодарность и тем, кто вычитывал отдельные главы, убирая огрехи: Стенли Эмброузу, Грэму Купу, Дориану Фуллеру, Эадеону Харни, Линде Хейвуд, Ёсуке Каифу, Кристиану Кристиансену, Мишель Ли, Дэниелу Либерману, Майклу Маккормику, Майклу Петралье, Джозефу Пикреллу, Штефану Шиффельсу, Бет Шапиро и Бенсу Виоле.

Отдельной благодарности заслуживают Гарвардская медицинская школа, Медицинский институт Говарда Хьюза и Национальный научный фонд, которые щедро спонсировали мою работу по этому проекту вдобавок к основному моему исследованию.

И наконец, спасибо тем, кто постоянно подталкивал меня к написанию книги. Я годами сопротивлялся самой идее, потому что не хотел отвлекаться от своей науки и потому что в научном мире генетики валютой служат статьи, а не книги. Но по мере того, как в круг моего профессионального общения вливались археологи, антропологи, историки, лингвисты и многие другие, кому не терпелось поучаствовать в революционных исследованиях древней ДНК, мнение мое изменилось. Конечно, из-за потраченного на книгу времени я не написал каких-то статей и не провел каких-то исследований. Но я надеюсь, что у прочитавших ее появится новое видение человека: кто он, собственно, такой.

Введение

Я писал эту книгу в память о провидце Луке Кавалли-Сфорца, основателе науки о генетике нашего прошлого. Меня учил один из его студентов, и потому я причисляю себя к его школе, где генетика видится призмой, в которой преломляется история нашего вида.

Поворотной точкой в карьере Кавалли-Сфорца стала в 1994 году публикация The History and Geography of Human Genes^1, где он соединил все, что было известно из археологии, лингвистики, истории и генетики, в суперсюжет о мировом человечестве, как оно двигалось к нам современным. В его книге предлагался общий взгляд на наше далекое прошлое. Но в то время были доступны лишь малые крохи данных по генетике, они не шли ни в какое сравнение с материалами из археологии и лингвистики, от чего обрисованный сюжет серьезно страдал. Генетические данные иногда служили подтверждением уже известных закономерностей, но выявить нечто действительно новое эти обрывочные сведения еще не могли. На самом деле все то новое, что выявил Кавалли-Сфорца, не подтвердилось, оказалось неверным. Но нужно понимать, что два десятилетия назад все мы, от Кавалли-Сфорца до студентов вроде меня, работали в “средневековой” генетике.

В 1960-х Кавалли-Сфорца сделал грандиозное заявление, определившее его карьеру. Он сказал, что в принципе возможно реконструировать глобальные миграции прошлого на основе генетических различий нынешних людей^2.

И так мало-помалу, от задачи к задаче, в течение пяти десятилетий Кавалли-Сфорца продвигался вперед к доказательству своего утверждения. В начале этой работы технологии изучения молекулярной изменчивости у людей были ничтожны, для исследований были доступны разве что белки групп крови, А, В и 0, которые в обязательном порядке тестировались при переливаниях донорской крови. К 1990-м годам Кавалли-Сфорца с коллегами собрали материал по изменчивости более сотни белков крови в различных популяциях. И на основе этих данных они уверенно выявили кластеры сходства: эти кластеры соответствовали населению континентов, то есть белки крови одного европейца были больше похожи на белки других европейцев, белки восточного азиата – на других восточных азиатов, а африканца – на африканцев. В 1990-х Кавалли-Сфорца поднялся на новый уровень – от белков перешел непосредственно к последовательности ДНК, к генетическому коду. У тысячи людей из пятидесяти популяций по всей планете они проанализировали информацию по вариабельности нуклеотидов в тысяче позиций в геноме^3. И когда они велели компьютеру на основе этих данных разделить индивидов на 5 групп (информация о географической принадлежности индивидов, понятно, не вводилась), то результаты замечательно совпали с интуитивно принятыми, глубокими древними подразделениями человечества (западные евразийцы, восточные азиаты, индейцы, новогвинейцы и африканцы).

Особое внимание Кавалли-Сфорца уделял вопросу, как подобные генетические группировки по нынешним людям соотносятся с историей популяций. Так, из информации по группам крови Кавалли-Сфорца с коллегами вычленили те комбинации биологической изменчивости, по которым группы разделялись наиболее четко. А потом эти комбинации наложили на карту Западной Евразии. И увидели, что наибольший уровень изменчивости приходится на Ближний Восток, уменьшаясь постепенно с юга на север по направлению к Европе^4. И что это, как не генетический след миграции фермеров в Европу с Ближнего Востока, известной по данным археологии, – но след, видимый даже спустя девять тысячелетий? Снижение уровня изменчивости, по мнению Кавалли-Сфорца, говорит о том, что прибывшие в Европу первые фермеры смешивались с местными охотниками-собирателями, вбирая все больше и больше местного наследия; этот процесс он назвал “демографической диффузией”5. До последнего времени многие археологи рассматривали модель “демографической диффузии” как наглядный пример слияния двух дисциплин – археологии и генетики.

Данная модель, предложенная Кавалли-Сфорца и его соавторами, хоть и притягательна своей логикой, но неверна. Ее пробелы стали очевидны где-то к 2008 году, когда Джон Новембер с коллегами показал, что градиенты, подобные найденным у европейцев, могут возникать и без миграций^6. У них получилось, что с помощью методики анализа, которую использовал Кавалли-Сфорца, градиенты изменчивости будут проявляться, по-видимому, не вдоль, а перпендикулярно направлению продвижения фермеров с Ближнего Востока в Европу, тогда как реальные данные свидетельствуют в пользу прямых градиентов^7.

Революционным переворотом стала возможность выделять ДНК из древних костей (так называемая революция древней ДНК), и это вбило последний гвоздь в гроб “демографической диффузии”. Из анализа древних ДНК стало понятно, что даже в самых отдаленных частях Европы – Британии, Скандинавии и Иберии – у первых фермеров чрезвычайно мало наследия охотников-собирателей. А самая высокая доля предковой изменчивости фермеров вовсе не у южных европейцев, как это предполагал по группам крови Кавалли-Сфорца, а у населения средиземноморского острова Сардиния к западу от Италии^8.

Если посмотреть на карту, которую в качестве примера дает Кавалли-Сфорца, то становится понятно, почему его великое утверждение дало сбой. В современной генетической структуре популяций найдутся отголоски некоторых великих событий человеческого прошлого – тут Кавалли-Сфорца был совершенно прав. Например, низкое генетическое разнообразие неафриканского населения по сравнению с африканцами отражает урезанное разнообразие современных людей[1], расселявшихся из Африки на Ближний Восток примерно 50 тысяч лет назад. Но по структуре ныне живущих популяций нельзя реконструировать мелкие события прошлого. И дело не в том, что смешение с соседями затирает следы таких событий. Все существенно сложнее: как стало понятно из прочтений древней ДНК, люди, населяющие сегодня те или иные области, практически никогда не происходят от тех, кто жил здесь в прежние времена^9. И это обстоятельство ограничивает возможность реконструкции прошлых миграций по данным нынешних популяций.

Рис. 1а. Карта-схема, нарисованная Лукой Кавалли-Сфорца в 1993 г. (наверху даны пояснения), изображающая предполагаемое продвижение фермеров с востока, которое выявляется по разнообразию групп крови у нынешнего населения: самое высокое предковое разнообразие приходится на юго-восточную область в районе Анатолии.

В своем труде The History and Geography of Human Genes Кавалли-Сфорца писал, что он исключал из анализа те популяции, которые с очевидностью являются продуктом крупных миграций, такие как африканцы и европейцы в Северной и Южной Америке, осевшие здесь в течение последних пяти столетий, или же некоторые европейские меньшинства, в частности евреи и цыгане. Он считал, что прошлое было проще, чем настоящее, и что если в известной истории той или иной популяции не было масштабных переселений, то эти популяции – прямые потомки тех, кто жил здесь в далекие прошлые времена. Но прошлое оказалось столь же сложным, как и настоящее, – и это нам показали исследования древней ДНК. Человеческие популяции именно что постоянно перемещались.

Реформаторский вклад Кавалли-Сфорца в науку о генетике древних популяций напоминает историю о Моисее, дальновидном вожатом, чей вклад в будущее был выше и больше, чем любого из его сподвижников, создавших новое миропонимание.

Рис. 1б. Современные полногеномные данные показывают, что первичный градиент наследия фермеров Европы идет не с юго-востока на северо-запад, а фактически перпендикулярно этому вектору – с юго-запада на северо-восток; это результат крупной миграции скотоводов с востока, заместившей наследие первых фермеров.

В Библии сказано: “И не было более у Израиля пророка такого, как Моисей…”[2], но также рассказано, что Моисею не дозволено было достичь Земли обетованной. Он водил своих людей по пустынным землям сорок лет – и вот наконец поднялся на гору Нево и увидел на западе реку Иордан, а за ней обещанную его народу землю. Но сам так и не ступил на нее. Это право было дано лишь его последователям.

Так же и с генетикой прошлых времен. Кавалли-Сфорца увидел широчайшие возможности генетики для расшифровки истории человечества, когда никто и не помышлял об этом, но его дальновидение обогнало технологии, необходимые для воплощения его идей. Однако теперь все иначе. У нас в сотни тысяч раз больше данных и вдобавок богатейшая коллекция древней ДНК, а это более прямой источник информации о перемещениях популяций, чем археология и лингвистика.

В 2010 году были опубликованы первые пять ископаемых человеческих геномов: геномы неандертальцев^10, геном древнего денисовца^11 и гренландца, жившего примерно 4 тысячи лет назад^12 . В течение следующих лет были обнародованы данные по геномам еще пяти древних людей, а за ними в 2014 году последовал целый букет данных по геномам 38 индивидов. В 2015 году полногеномный анализ древних людей вышел на этап сверхускорения. В трех статьях предлагались данные по 66^13, 100^14 и 83^15 древним образцам! К августу 2017 года в моей лаборатории прочли полные геномы трех тысяч древних индивидов, но и в других лабораториях работа тоже кипела. Теперь информация поступает с такой скоростью, что за время от прочтения ДНК в образце до его публикации общее количество данных по меньшей мере удваивается.

Рис. 2. Чтение древней ДНК в лабораториях ускорилось теперь настолько, что за время между производством соответствующих данных и их публикацией общая информация по древней ДНК увеличивается больше чем вдвое.

Подавляющая часть методологии прочтения древней ДНК была разработана Сванте Пэабо и его группой в Институте эволюционной антропологии Макса Планка в Лейпциге, Германия, применительно к очень древним образцам, таким как неандертальцы и денисовцы.

Сам я занимался адаптированием этих методов к анализу большого числа образцов сравнительно недавнего возраста, до нескольких тысяч лет (что все-таки тоже немало). Я начал специализироваться в этой области в 2007 году (как правило, процесс такого обучения занимает 7 лет) в лаборатории Сванте Пэабо, работая над проектами неандертальского и денисовского геномов. В 2013 году Пэабо помог мне создать мою собственную лабораторию по древней ДНК – первую в США, которая занималась прочтением ископаемых человеческих геномов. Помогала мне в этом Надин Роланд, которая, прежде чем прийти ко мне, тоже обучалась в лаборатории Пэабо. Мы хотели поставить на поток прочтение индивидуальных древних последовательностей, то есть на основе разработанных в Европе технологий создать геномную фабрику в американском стиле.

Мы с Роланд понимали, что методики, отработанные Маттиасом Мейером и Цяомэй Фу в лаборатории Пэабо, могут стать основой для крупномасштабного анализа древней ДНК. Ведь Мейер и Фу занимались изобретательством, потому что деваться было некуда: они должны были выделить ДНК из костей возрастом примерно 40 тысяч лет (это были ранние современные люди из пещеры Тяньюань в Китае)16. Дело в том, что когда Мейер и Фу получили экстракт ДНК из костей ног тяньюаньца, то выяснилось, что там лишь 0,02 % ДНК самого тяньюаньца, а остальная ДНК от бактерий, поселившихся в костях после его смерти. Так что прямое секвенирование виделось чересчур дорогим предприятием, даже на оборудовании, которое появилось после 2006 года и удешевило прочтение геномов в сотню тысяч раз. Решение этой проблемы Мейер и Фу позаимствовали со страничек руководства по медицинской генетике. Медикам бывают нужны лишь интересные для тех или иных задач 2 % из всего генома, их научились выделять, отбрасывая остальные 98 %. Так же и тут: Мейер и Фу выбраковывали ненужные 98 %, а крошечную часть человеческой ДНК оставляли.

Методы выделения ДНК, разработанные Мейером и Фу, стали фундаментом революции древней ДНК и ее успеха. В 1990-х молекулярные биологи научились использовать технику лазерного травления электронных схем в своих задачах: прикреплять к стеклянным или кремниевым пластинам миллионы нужных, прицельно выбранных кусочков ДНК. Эти кусочки ДНК можно затем снимать с пластины специальными молекулярными ножницами (ферментами) в водный раствор. С помощью этого метода Мейер и Фу синтезировали пятидесятидвухбуквенные фрагменты ДНК, которые перекрывали друг дружку концами, подобно черепице на крыше. Получилась почти полная последовательность 21-й человеческой хромосомы. Затем они использовали свойство ДНК спариваться с двойниковыми последовательностями: спаривая искусственно синтезированную “наживку” с кусочками ДНК в растворе, они выловили из экстрактов схожие с “наживкой” фрагменты ДНК. В улове, как выяснилось, находились в основном фрагменты ДНК тяньюаньца. Именно они и были нужны для исследования. Их анализ показал, что тяньюанец был представителем ранних современных людей, той их части, которая привела к современным восточным азиатам. В геноме этого человека оказалось не так уж много следов архаичных линий, сотни тысяч лет назад отделившихся от ветви современного человека. Это противоречило прежним утверждениям, основанным на сравнении формы скелетов^17.

Все эти технологии мы с Роланд приспособили для чтения полных геномов. Вместе с коллегами из Германии мы синтезировали пятидесятидвухбуквенные фрагменты ДНК, покрывающие в сумме более миллиона нуклеотидных позиций; и это те позиции, в которых, как мы знаем, у людей имеются те или иные вариации. С помощью этой “наживки” мы выискивали интересующую нас человеческую ДНК в древних образцах, количество которой в некоторых случаях в сотни раз меньше по сравнению с микробной ДНК. Помимо того, нам удалось на порядок увеличить эффективность поисковых действий: мы просто решили, что весь геном читать не обязательно, а обязательны только информативные фрагменты с вариабельными позициями. Весь процесс автоматизировали с помощью подключения роботов, и в итоге один человек мог за несколько дней проанализировать более девяноста образцов. Наши лаборанты растирали образцы древних костей, готовили из них порошок, из которого затем делали вытяжки ДНК и препараты, пригодные для секвенирования. Но вся эта лаборантская работа являлась лишь начальным этапом. За ним следовала не менее хитроумная задача – рассортировать миллиарды кусочков ДНК по принадлежности к тому или иному индивиду, проанализировать информацию и выявить фрагменты с признаками загрязнений, а оставшиеся фрагменты скомпоновать в удобную базу данных. И все это выполняли компьютерные программы, которые разработал Шоп Маллик, пришедший в мою лабораторию за шесть лет до старта проекта; он постоянно настраивал эти программы в соответствии с новыми методическими приемами и новыми данными – новыми и по качеству, и по масштабу.

Результаты оказались даже лучше, чем мы могли надеяться. Стоимость прочтения генома упала до пяти сотен долларов за образец. А это в десятки раз меньше, чем обычное, в лоб, полногеномное секвенирование. И, что важнее, наш метод позволял считывать значительную часть ДНК-последовательности примерно у половины скелетных образцов, поступавших к нам для изучения, хотя, естественно, вероятность успеха сильно зависела от сохранности образца. Так, для ископаемых образцов из холодных зон России вероятность прочтения ДНК составляла около 75 %, а из жаркого климата Ближнего Востока – лишь 30 %.

Что это нам давало? А вот что: теперь для прочтения полного генома вовсе не обязательно перебирать большое число костных образцов, чтобы найти тот единственный, чья ДНК поддается анализу. Теперь можно получать общегеномные характеристики для подавляющего числа остатков, возраст которых находится в пределах последних 10 тысяч лет. А с такими данными события в популяциях реконструируются с изумительной детализацией, которая буквально переворачивает наше представление о прошлом.

К концу 2015 года в моей гарвардской лаборатории было получено и опубликовано более половины всех мировых общегеномных данных по древним материалам. Мы открыли, что популяция Северной Европы была замещена восточноевропейскими степняками около 5 тысяч лет назад в ходе массовой миграции^18; что 10 тысяч лет назад первые фермеры на Ближнем Востоке были представлены очень непохожими популяциями, которые затем по мере освоения сельского хозяйства распространялись и перемешивались^19; что первые переселенцы на отдаленных островах Тихого океана (речь идет, конечно, о людях, появившихся там 3 тысячи лет назад) вовсе не являются единственными предками сегодняшнего островного населения^20.

Одновременно я запустил проект по выявлению разнообразия ныне живущих человеческих популяций, и для этого использовался тот же микрочип, который мы с немецкими коллегами разработали для исследования человеческого прошлого. С помощью этого микрочипа мы получили данные по 10 тысячам индивидов из тысячи популяций по всему миру. В результате собралась база данных, ставшая основным источником информации не только для нас, но и для других лабораторий во всем мире^21.

Поразительно, с каким высоким разрешением можно теперь, после этого технологического переворота, рассматривать события прошлого. Мне припоминается обед по окончании университета с моим научным руководителем Дэвидом Голдстейном и его женой Кавитой Наяр, оба они учились у Кавалли-Сфорца. Шел 1999 год, то есть дело было за десять лет до прочтения древней ДНК, и мы сидели и фантазировали, насколько точно можно реконструировать давно минувшие события по оставленным следам. Если в комнате взорвется граната, то можно ли будет по собранным ошметкам и следам шрапнели на стенах понять, кто где сидел во время взрыва? Можно ли восстановить вымершие языки, если вдруг найти пещеру, где до сих пор звучит эхо тех давным-давно забытых слов? И вот сегодня ископаемая ДНК открывает возможности для изучения именно таких детализированных связей давних человеческих популяций.

Возможности генетического подхода (изучения генетической вариабельности) для реконструкции событий в древних популяциях превзошли по эффективности традиционные археологические методы, работающие с артефактами, оставленными канувшими в прошлое сообществами^22. Это стало неожиданностью практически для всех. Карл Циммер, популяризатор науки из The New York Times, постоянно отслеживающий эту тему, как-то признался мне, что когда первый раз газетное начальство попросило его взяться за вопросы с древней ДНК, он согласился, но только в качестве услуги братьям-ученым, решив, что, так уж и быть, сделает небольшое отступление от своей излюбленной темы – эволюционной физиологии человека. Ему представлялось, что он сможет писать заметку каждые полгода и что через годик-другой открытия в этой области сойдут на нет. А в итоге теперь каждые несколько недель Циммер пишет заметку по той или иной масштабной научной статье, а открытия не то что не кончаются, а, наоборот, ускоряются в революционном темпе.

Эта книга посвящена геномной революции в науке о человеческом прошлом. Геномная революция складывается из лавины открытий, связанных с данными по полным человеческим геномам: то есть когда анализируются не небольшие кусочки генома, как, например, митохондриальная ДНК, а весь геном целиком. Другая часть этой революции обусловлена новыми технологиями, позволившими выделять драгоценнейшую ДНК из ископаемых останков. Я даже не буду пытаться проследить всю историю генетических исследований ушедшего человечества – это десятилетия научных поисков, связанных с анализом различий и в скелетах, и в отдельных малюсеньких обрывках генетических последовательностей. Все эти работы привели к некоторому пониманию популяционных связей и миграций, но оно меркнет перед громадой тех знаний, которые мы получили после 2009 года. В любом случае что до, что после технологических инноваций свидетельства в пользу того или иного исторического сценария основываются на изучении изменчивости в определенных нуклеотидных позициях в геноме. Но все же до 2009 года генетические работы служили лишь скромным подспорьем для главной фигуры – археологии. А после 2009-го полногеномные данные начали расшатывать устоявшиеся археологические, исторические, антропологические и даже лингвистические воззрения, а кое в чем и разрешать давние противоречия между ними.

Революция в исторической генетике (можно ее так назвать) быстро перестраивает наши представления о прошлом. Но пока нет такой книги, которая бы на профессиональном уровне описывала мощный импульс, порожденный этой наукой, объясняла, как она находит новые, исключительно убедительные факты по истории. Результаты работ в этой области разбросаны по многочисленным статьям, которые написаны сухо и изобилуют малопонятными терминами и многостраничными приложениями, отсылающими читателя к развернутым методическим деталям. В этой книге я предлагаю читателю просто посмотреть на прошлое сквозь необычное окно исторической генетики, и не важно, далек мой читатель от генетики или, наоборот, искушен в ней. Я не ставил целью сделать обзор всей темы, для этого историческая генетика развивается слишком быстро. Ко времени, когда книга дойдет до читателя, некоторые ее утверждения будут оспорены, другие и вовсе опровергнуты. За три года, пока я писал, появилось немало свежих данных, поэтому многое из написанного здесь основано на результатах, полученных уже после начала работы над книгой. И я очень надеюсь, что читатель воспримет этот труд не как портрет современного состояния в данной дисциплине, а как антологию примеров, показывающих прорывную мощь полногеномных исследований.

Я хотел провести читателя по дороге открытий, и, начиная каждую главу с одним взглядом на предмет, пусть он заканчивает ее уже с другим. Рассказывая, где это уместно, о работах моей собственной лаборатории (а их я знаю, понятно, лучше всего), я попытался высветить ее ключевую роль в революционном взлете исторической генетики, но также по ходу рассказа я обсуждаю и другие исследования, в которых лично участия не принимал. В силу такого устройства текста работа моей лаборатории кажется нарочито выпяченной. Потому я прошу прощения за то, что смог назвать лишь немногих из тех, кто наравне с нами внес важный вклад в нашу дисциплину. Моей первейшей целью было передать весь восторг и сюрпризы геномной революции, изложить ее интригующий сюжет, а вовсе не написать научный обзор.

Я также останавливался на крупных темах, появлявшихся по ходу исследований, в особенности на скрещивании между давно разошедшимися популяциями; а оно, как выяснилось, происходило постоянно в человеческом прошлом. Многие люди считают, что человечество подразделяется на несколько изначальных групп, тех, что мы называем “расами”, берущими происхождение от популяций, разошедшихся десятки тысяч лет назад. Но в последние несколько лет было доказано, что эта надежно устоявшаяся “расовая” доктрина неверна. И, что интересно, новые “генетические” доводы против расового деления сильно отличаются от доводов антропологии, собранных за сто прошедших лет. По мере разворачивания геномной революции мы с большим удивлением начали понимать, что в прошлом человеческие популяции были столь же разнообразны, как и сегодня, однако демаркационные линии между теми ушедшими популяциями сейчас уже почти неразличимы, и они совсем не те, что теперешние. По ДНК людей, живших, к примеру, тысячу лет назад, можно видеть, что структура их популяций качественно отличалась от нашей. Нынешние популяции представляют собой смесь древних групп, которые, в свою очередь, и сами были сборной солянкой. В Америках афроамериканцы и латиноамериканцы являются лишь позднейшей добавкой к длинной цепочке крупных популяционных вливаний.

В этой книге три части. В первой части “Ранняя история нашего вида” рассказывается о геноме, но не только как об информационной программе, необходимой для развития оплодотворенной яйцеклетки до взрослого организма, но и как о хранилище истории нашего вида. Глава 1 “Как геном объясняет, кто мы” показывает взгляд на человека с точки зрения геномной революции: она обращает внимание не на отличительные черты нашей биологии по сравнению с другими животными, а на историю миграций и популяционных перемешиваний, сформировавших нас. В главе 2 “Встреча с неандертальцами” читатель увидит, как с помощью поразительных современных технологий исторической генетики были добыты данные по ДНК неандертальцев, наших большеголовых родичей, и как выяснилось, что они скрещивались с предками современного неафриканского человечества. В этой главе также поясняется, как генетические данные можно использовать для выявления древних примесей в популяциях. Глава 3 “Древняя ДНК открывает шлюзы”: и здесь речь идет о том, что древняя ДНК может выявить такие картины прошлого, о которых никто и не подозревал. Первыми в этой череде открытий были денисовцы, архаичные популяции, до времени неизвестные и никак не предугаданные археологами. Тем не менее они оставили свою генетическую примесь у нынешних жителей Новой Гвинеи. Прочтение денисовской ДНК запустило цепь открытий о других архаичных популяциях и других смешениях; стало совершенно ясно, что это и есть главное для человеческой природы – популяционное перемешивание.

Вторая часть под названием “Как мы сюда попали” рассказывает, как геномная революция и древняя ДНК перевернули бытующие представления о нашей линии современных людей, той самой, к которой все мы принадлежим. Читателю предстоит кругосветное путешествие, в котором будет постоянно звучать лейтмотив популяционного перемешивания. Глава 4 “Призраки человечества” познакомит с возможностью реконструкции популяций, которых в явном виде больше не существует. Возможность эта основана на выявлении генетических добавок, оставленных ими в геномах ныне живущих людей. В главе 5 “Как сложилась современная Европа” объясняется, как сегодняшние европейцы стали наследниками трех совершенно различных групп, слившихся воедино в последние 9 тысяч лет. До открытия древней ДНК археологи и помыслить не могли о таком сюжетном повороте. Далее глава 6 “Столкновение, сотворившее Индию”: в ней читатель увидит, что формирование южноазиатских популяций шло параллельно с европейскими. В обоих случаях происходило перемешивание мигрировавших с Ближнего Востока фермеров с коренными местными охотниками-собирателями. А 5 тысяч лет назад наследственный материал пополнился мигрантами второй большой волны из евразийской степи, давшей, по-видимому, начало индоевропейским языкам. Глава 7 “В поисках предков индейцев” рассказывает, как из анализа современной и древней ДНК стало понятно, что индейцы являются потомками множественных миграционных импульсов из Азии (речь идет о времени до прибытия европейцев). Глава 8 “Генетические корни восточных азиатов” описывает происхождение народов Восточной Азии: они, как выясняется, являются в известной степени наследниками разраставшихся сельскохозяйственных популяций Центрального Китая. Глава 9 называется “Африка снова включается в историю человечества”, она о том, как в результате анализа древней ДНК стали мало-помалу проступать черты далекой истории африканского человечества, затертые наступательной волной фермеров, смешавшихся с прежним коренным населением или даже заместивших его.

Часть третья – “Геномный прорыв”. Она сосредоточена на тех аспектах геномной революции, которые важны для общества. В ней предлагаются некоторые идеи, как понять свое место в этом мире, свою связь с остальными семью миллиардами людей на планете и с теми бесчисленными людьми, которые жили до нас и придут после. Глава 10 “Геномика неравенства” раскрывает, как с помощью древней ДНК можно увидеть исторические корни неравенства различных социумов, корни гендерного неравенства, истоки неравенства между отдельными людьми в пределах одной популяции – основой для этого служат вариации в репродуктивном успехе или, наоборот, в репродуктивных неудачах. Добравшись до главы 11 “Геномика рас и национальностей”, мы увидим, что та ортодоксальная концепция, которая сформировалась за последнее столетие – будто человеческие популяции настолько близки между собой, что трудно говорить о каких-то биологических различиях между ними, – больше не работает, но также очевидно, что неверен и взгляд расистского толка, издавна служивший альтернативой концепции равенства, он еще больше противоречит генетическим данным. Так что в этой главе предлагается новый путь обсуждения различий между человеческими популяциями, проторенный геномной революций. “Будущее древней ДНК” – это глава 12. В ней речь идет о следующих шагах геномной революции. То, о чем мечтал Лука Кавалли-Сфорца, работа с древней ДНК, обернулось действенным инструментом изучения доисторических популяций, инструментом столь же полезным, как и традиционные археология и историческая лингвистика. И теперь мы можем отвечать на вопросы о нашем прошлом, казавшиеся прежде неразрешимыми, можем представить себе, что же все-таки происходило. Как древние люди между собой соотносились, какую роль играли миграции в формировании той изменчивой картины, которую дает нам археологическая летопись. Археологам древняя ДНК, по-видимому, тоже облегчила жизнь, потому что тот круг ответов, который она способна дать, позволяет им двинуться дальше в области их безусловного интереса, к вопросам “почему”: почему археологические картины менялись так, а не иначе.

Прежде чем углубиться в сам предмет книги, я позволю себе вспомнить один эпизод, случившийся во время моей лекции в Массачусетском технологическом институте в 2009 году. Эту лекцию поставили последней в семестре, и я, по идее, должен был добавить изюминку в ознакомительный курс компьютерных исследований генома с медицинским уклоном. И вот я рассказываю об истории индийской популяции, а передо мной в первом ряду сидит студентка и в упор меня рассматривает. А в конце лекции задает с улыбочкой вопрос: “И как вы на все это добываете деньги?” И я начинаю что-то бубнить о том, что человеческое прошлое формирует наше генетическое настоящее и это очень важно для оценки факторов риска болезней… Потом я привел пример с тысячами индийских популяций, где риск заболеваний существенно повышен из-за распространения определенных генетических аллелей, привнесенных основателями этих популяций… Примерно такие доводы о частоте факторов риска заболеваний я и приводил, подавая заявки на гранты в Национальные институты здравоохранения США. Этими грантами в основном и финансируются работы моей лаборатории с момента ее основания в 2003 году.

Все это, безусловно, правда, но на самом деле мне бы хотелось ответить на вопрос по-другому. Мы, ученые, при подаче заявок руководствуемся жесткими условиями самой системы финансирования, которая направляет наши работы в русло практической пользы для здравоохранения или технологий. А как же присущее человеку любопытство? Его, наверное, тоже стоит учитывать. И наверное, ответ на фундаментальный вопрос “кто мы такие?” будет наивысшим достижением человечества как вида. И наверное, в просвещенном обществе люди должны ценить саму интеллектуальную деятельность, пусть и не имеющую немедленного экономического или практического выхода. Исследования человеческого прошлого, равно как искусство, музыка, литература, космология, жизненно необходимы нам, потому что с ними мы понимаем природу нашей общности и открываем нечто исключительно важное, такое, о чем раньше и помыслить не могли.

Часть первая

Ранняя история нашего вида

Глава 1

Как геном объясняет, кто мы такие

Поворотный момент в человеческой изменчивости

Чтобы понять, почему вообще человеческую историю можно изучать с помощью генетики, нужно представлять себе, как в геноме кодируется информация (а геном мы определим как полный набор генетических “букв”, унаследованный от родителей). В 1953 году Фрэнсис Крик, Розалин Франклин, Джеймс Уотсон и с ними Морис Уилкинс открыли, что человеческий геном записан на сдвоенных последовательностях, состоящих из цепочек химических строительных блоков, так называемых нуклеотидов, их в последовательности около 3 млрд – значит, в сумме 6 млрд. Нуклеотидов всего четыре типа. Их можно представить в виде букв алфавита: А (аденин), Ц (цитозин), Г (гуанин), Т (тимин)1. То, что мы называем “ген”, – это крошечный фрагмент таких цепочек, обычно он длиной около тысячи букв, и на генах, как по клише, идет сборка белков, выполняющих в клетке основную работу. Между генами на цепочке расположена некодирующая ДНК, иногда ее называют “мусорная ДНК”. Порядок букв-нуклеотидов можно прочитать с помощью машин, реагирующих на химически индуцированные световые импульсы, исходящие от того или иного нуклеотида; эти световые импульсы регистрируются по мере продвижения вдоль последовательности ДНК. Четыре нуклеотида испускают свет разного цвета, и по цвету можно определить, какая буква – А, Т, Г или Ц – сканируется компьютером.

Рис. 3. Геном состоит из нуклеотидов, которые можно представить в виде букв А – аденин, Ц – цитозин, Г – гуанин, Т – тимин; в человеческом геноме около трех миллиардов пар таких букв. В сдвоенных геномах примерно 99,9 % этих букв одинаковые, но оставшаяся 0,1 % имеет различия, отражающие накопленные со временем мутации. По этим мутациям можно судить, насколько родственны два человека друг другу, и получить очень точную информацию о прошлом.

Естественно, большинство биологов интересует информация, закодированная в генах, но есть и другая сторона дела – различия между последовательностями. Источником различий могут быть ошибки при копировании геномов (эти ошибки мы знаем как мутации), произошедшие в какой-то момент прошлого. Именно эти различия, появляющиеся с частотой одна на тысячу “букв”, генетики и исследуют для расшифровки нашей истории. На три миллиарда букв в обычных неродственных геномах приходится около трех миллионов различий. Если на том или ином участке генома плотность различий повышена, значит, этот участок генома принадлежал более далекому общему предку, потому что мутации в геноме накапливаются примерно с одинаковой скоростью. Следовательно, плотность различий служит своего рода биологическим стоп-кадром, фиксирующим время, прошедшее от того или иного ключевого события.

Первые чудеса исторической генетики открыли на базе изучения митохондриальной ДНК. Это крошечная часть всего генома – одна двухсоттысячная часть, – которая наследуется только от матери к дочери, к внучке и т. д. В 1987 году Алан Уилсон с коллегами отсеквенировали митохондриальную ДНК (то есть прочитали ее последовательность) нескольких сотен людей со всего света. Сравнив мутации в этих ДНК, команде Уилсона удалось для людей в выборке построить генеалогическое дерево по материнской линии. И вот что они обнаружили: мутации самой древней ветви этого дерева, то есть отделившейся от общего ствола раньше всех, выявляются только у людей, живущих южнее Сахары. Отсюда они предположили, что предки современного человечества жили в Африке. Зато все неафриканское человечество происходит от ветви, отошедшей от общего ствола позже всех^2. Эти выводы стали важной частью теории об африканских предках современных людей. В ней великолепным образом соединились данные археологии, генетики и морфологии скелетов, которые все вместе говорят о том, что предки современных людей жили в Африке несколько сотен тысяч лет назад. Зная скорость накопления мутаций, Уилсон с коллегами подсчитали, что последний общий предок всех линий, а точнее, общая прародительница, “митохондриальная Ева”, жила где-то 200 тысяч лет назад^3. Согласно наиболее правдоподобным новейшим уточнениям, эта цифра составляет 160 тысяч лет, но нельзя забывать, что и она, как и все другие генетические датировки, неточна, потому что реальная скорость появления мутаций у человека остается в известной степени неопределенной 4 .

Эти цифры очень порадовали – существование столь недавнего общего предка позволяло сбросить со счетов мультирегиональную гипотезу, согласно которой теперешнее человечество, населяющее различные части Африки и Евразии, унаследовало многие черты от Homo erectus, расселившихся по всему миру очень давно, около 1,8 млн лет назад. Homo erectus – это вид людей, у которых мозг на треть меньше нашего и которые производили простые грубые каменные орудия. В рамках мультирегиональной гипотезы предполагается, что потомки Homo erectus эволюционировали параллельно в Африке и Евразии, дав начало популяциям, существующим на этих территориях и поныне. И если она верна, то митохондриальные последовательности ныне живущих людей должны были разойтись те самые 2 млн лет назад, когда люди Homo erectus распространились по миру. Но генетические данные не укладывались в эту гипотезу. И то, что все современные люди имеют общую митохондриальную прародительницу с датировками в десять раз моложе, означает, что нынешнее человечество происходит от африканских предков, покинувших Африку гораздо позже.

Если обратиться к антропологическим данным, то сценарий будет выглядеть следующим образом. Самые ранние скелетные остатки “анатомически современного” человека – то есть с признаками, попадающими в диапазон изменчивости сегодняшнего человечества, и в особенности это касается выпуклого свода черепной коробки – датируются приблизительно 200–300 тысячами лет назад, и все они из Африки^5. Если опираться на достоверные данные, за пределами Африки на Ближнем Востоке анатомически современный человек появился не раньше 100 тысяч лет назад, и до отметки в 50 тысяч лет следы его присутствия очень и очень редки^6. Резкая смена типов каменных орудий тоже указывает на рубеж 50 тысяч лет, когда происходили какие-то исключительные изменения. Этот рубеж маркирует в Западной Евразии наступление верхнего палеолита, как его называют археологи, а в Африке соответствующий рубеж именуется поздним каменным веком. После этого перехода технологии производства каменных орудий стали совсем другими, и они менялись каждые несколько тысяч лет, что несравнимо с прежним черепашьим темпом. От того времени осталось гораздо больше артефактов, раскрывающих духовную и культурную жизнь людей: бусины из страусиной скорлупы, полированные каменные браслеты, краски для тела из рыжей охры (это оксид железа) и первое в мире изобразительное искусство[3]. Древнейшая известная статуэтка датируется возрастом 40 тысяч лет – это вырезанный из мамонтового бивня “человек-лев”, найденный в пещере Холенштайн-Штадель в Германии^7. А 30-тысячелетние рисунки доледниковых животных на стенах пещеры Шове во Франции и сегодня считаются примером выдающегося искусства.

Резкое ускорение в смене картин жизни, которое мы видим в археологической летописи моложе 50 тысяч лет, отражено и в популяционной истории. Населявшие Европу неандертальцы, которых считают “архаичными” (архаичными в том смысле, что признаки их морфологии не попадают в диапазон изменчивости современных людей), после этого рубежа вымерли, сдав свои последние оборонительные позиции в Западной Европе где-то 41–39 тысяч лет назад, примерно через 8 тысячелетий после прихода туда современных людей^8. Смена популяций произошла повсюду в Евразии, а также в Южной Африке – там, судя по имеющимся данным, люди оставляли обжитые территории, на их месте появлялись носители культур позднего каменного века^9.

Напрашивается логичное объяснение, что причиной всех этих изменений стало расселение популяций линий современных людей, среди чьих предков была и “митохондриальная Ева”. Они практиковали изготовление новых сложных изделий, и они же по большей части замещали прежнее население повсюду, куда бы ни пришли^9.

Манящий образ генетического переключателя

Когда в 80–90-х обнаружилось, что генетика может в какой-то степени рассудить конкурирующие гипотезы о происхождении человека, то сразу появились радужные надежды, что именно в рамках генетики можно получить простые ответы на все вопросы. Некоторым даже казалось, что генетика способна на нечто большее, чем просто дать фрагмент доказательств в пользу гипотезы расселения современного человека из Африки и с Ближнего Востока 50 тысяч лет назад. А может, вообще причиной расселения людей из Африки стали изменения в генах? Тогда получится объяснение ускорения хода археологической летописи, простое и красивое, записанное всего четырьмя буквами в ДНК.

Ричард Клейн стал тем антропологом, который и выдвинул эту идею: поведенческие инновации, отличающие нас от наших предков, могут объясняться неким генетическим изменением. Он говорил, что революция позднего каменного века в Африке или позднепалеолитическая в Евразии – а это около 50 тысяч лет назад, – когда богато проявились признаки поведения современного человека[4], связана с распространением одной мутации, повлиявшей на работу мозга, отсюда и новые орудийные технологии, и сложное поведение.

Согласно клейновской теории, такая мутация должна была стать триггером для становления определенного полезного признака, такого как символический язык. Клейн полагал, что современное поведение появилось только после этой мутации, а до того люди были к нему просто не способны. В подтверждение этой теории можно привести примеры по другим видам, когда небольшое число генетических изменений приводит к ярким адаптациям: так, мексиканскому дикому растению теосинте с маленькими колосками потребовалось всего пять мутаций, чтобы стать той кукурузой с огромными початками, которую мы видим на полках сегодняшних супермаркетов^10.

Едва появившись, теория Клейна тут же подверглась принципиальной критике. Среди серьезных оппонентов отмечу Салли Макбрерти и Элисон Брукс, показавших, что каждый из признаков, которые у Клейна характеризуют отличительное для современных людей поведение, появился в Африке или на Ближнем Востоке на десятки тысяч лет раньше перехода к верхнему палеолиту (или позднему каменному веку)11. Но даже если и так и никакой из признаков нельзя считать новым, Клейн все же подчеркнул кое-что очень важное. Признаки современного поведения после рубежа в 50 тысяч лет становятся многочисленными и неоспоримыми, что поднимает вопрос о вкладе биологии в эту революцию.

В период всеобщей веры во всесилие генетики, будто она способна дать простые ответы на великие загадки, появляется Сванте Пэабо. Он начал свою работу в лаборатории Алана Уилсона, когда там только-только открыли “митохондриальную Еву”, а потом, став изобретателем почти всех приемов, подготовивших революцию древней ДНК, прочитал геном неандертальца. В 2002 году Пэабо с коллегами исследовали мутации в гене FOXP2 в линиях людей и шимпанзе и обнаружили две мутации, различающие их. В итоге решили, что вот они, кандидаты на роль триггера крупных изменений, произошедших 50 тысяч лет назад. За год до того медики выяснили, что мутации в этом гене приводят к нарушениям речи – пациенты не могут справиться со сложным языком и грамматическими правилами, хотя другие когнитивные функции у них в норме^12. А Пэабо со своей группой показал, что белок, кодируемый FOXP2, очень консервативен: на протяжении сотни миллионов лет эволюции, разделяющей мышей и шимпанзе, этот ген оставался неизменным. Но в человеческой линии после ее размежевания с линией шимпанзе появилось сразу две мутации в этом гене, что означает ускорение его эволюции именно в человеческой линии^13. Позже в лаборатории Пэабо была выращена мышь со встроенным работающим человеческим вариантом гена FOXP2. Мышь была во всех отношениях обычной, но только пищала по-особенному, а это согласуется с тем, что данный ген влияет на звуковую функцию^14. Конечно, две мутации не могли вызвать все те изменения, которые происходили 50 тысяч лет назад, потому что неандертальцы тоже несут эти две мутации^15, но группа Пэабо выявила и третью мутацию, определяющую, когда и в каких клетках ген FOXP2 будет синтезировать свой белок. И эта третья мутация есть у всех ныне живущих людей, но отсутствует у неандертальцев, так что именно она и стала претендовать на роль эволюционного игрока в процессе становления современного человека после его отделения от неандертальцев сотни тысяч лет назад^16.

Так или иначе, вне зависимости от функции FOXP2 у современных людей, именно поиском генетической базы становления современного человека Пэабо обосновывал работы по секвенированию геномов древних людей^17. В серии статей, вышедших между 2010 и 2013 годами, где разбирались прочтения полных древних геномов, в том числе и неандертальских, Пэабо указал сотню тысяч участков ДНК, по которым все современные люди отличаются от неандертальцев^18. И в этом списке мутаций наверняка прячутся какие-то очень важные, но мы еще не умеем как следует в них разбираться, что еще раз подчеркивает нашу общую проблему – в вопросах чтения генома мы пока сущие дети. И если мы уже научились расшифровывать отдельные слова – мы знаем, как последовательность “букв” ДНК преобразуется в белки, – то смысл целых предложений пока нам неведом.

Открою печальную правду: примеры мутаций, подобных FOXP2, то есть частота которых увеличилась только у современного человека и функция которых известна, можно по пальцам пересчитать. И в каждом из таких случаев знания добывались в упорной многолетней битве, аспиранты и специалисты выводили с помощью генной инженерии мышей и рыбок… Так что потребуется что-то вроде эволюционного Манхэттенского проекта, чтобы проверить функцию каждой мутации, отличающей нас от неандертальцев. Мы, как представители своего вида, просто обязаны запустить такой Манхэттенский проект по эволюционной биологии человека. Но даже если мы его запустим и выполним, результаты, как я предвижу, будут настолько сложны – ведь человеческое в нас складывается из очень и очень многих отдельных генетических изменений, – что мало кто сможет понять их суть. По моему мнению, на уровне молекулярных механизмов вряд ли найдется когда-нибудь логически красивое и эмоционально удовлетворительное объяснение поведенческим новшествам современных людей.

Пускай изучение одного-двух участков генома не может дать содержательного объяснения эволюции поведения современного человека, но вот что удивительно: достижения геномной революции позволили осветить другую часть проблемы – историческую. Анализируя весь геном целиком – не только митохондриальную ДНК или Y-хромосому, которые дают нам короткие временные отрезки, но всю историю предков, записанную в геноме, – мы начали набрасывать новую картину нашего пути к тем нам, которыми мы теперь стали. Она строится на миграциях человека, и в этой книге мы рассмотрим, как перемешивались популяции.

Сотня тысяч Адамов и Ев

В 1987 году журналист Роджер Льюин окрестил общего предка по женской линии (прародительницу) всех живущих сегодня людей “митохондриальной Евой”, и это наименование сразу стало ассоциироваться с историей творения: вот она, женщина, наша общая праматерь, чьи потомки расселились по всему свету^19. “Митохондриальная Ева” захватила воображение буквально всех, это наименование используется сейчас не только в обиходе, но и многими учеными, обозначая общего предка людей по материнской линии. Но оно больше сбивает с толку, чем помогает что-то понять. Кажется, будто наша ДНК унаследована от каких-то двух конкретных индивидов, и чтобы узнать нашу историю, достаточно проследить изменения в женской линии и в мужской линии; первая представлена митохондриальной ДНК, а вторая Y-хромосомой. В рамках этой вдохновляющей возможности в 2005 году Национальное географическое общество запустило “Генографический проект”: были собраны образцы мтДНК и Y-хромосом у миллиона людей из самых разных этнических групп. Но проект устарел, даже не начавшись. Он был скорее познавательно-развлекательным, а научных результатов дал не так много. С самого начала было ясно, что информация о человеческом прошлом, которую можно извлечь из мтДНК и Y-хромосомы, уже по большей части разобрана и гораздо более интересные сюжеты скрываются в целых геномах.

На самом деле в геномах записана история самых разных предков – десятков тысяч независимых генеалогических линий, а не только тех, которые прослеживаются по мтДНК и Y-хромосоме. Чтобы это понять, нужно хорошо себе представлять, что геном за пределами мтДНК – это не одна нераздельная последовательность, передающаяся в поколениях от конкретного предка, а последовательность мозаичная. В клетке сорок шесть мозаичных кусочков – это хромосомы, сорок шесть физически обособленных длинных цепочек. Геном состоит из 23 хромосом, а так как у человека два генома, от папы и от мамы, то общее число хромосом получается сорок шесть.

Но и сама хромосома состоит из мозаики еще более мелких кусочков. Представим, что в женской хромосоме, попавшей в яйцеклетку, одна треть, скажем, принадлежала отцу женщины, а две трети – ее матери, и это результат переплетения материнской и отцовской копий данной хромосомы в яичниках женщины. Когда в яичниках формируется яйцо, то в среднем происходит сорок пять подобных перетасовок, а у мужчин при образовании спермы – двадцать шесть перетасовок, так что в сумме на поколение приходится семьдесят одна перетасовка^20. А когда мы углубляемся в прошлое от какого-то конкретного генома, то с каждым поколением число возможных перетасовок в нем будет многократно увеличиваться, и этот геном будет слагаться из все большего числа перетасованных фрагментов предковых геномов.

Все это означает, что наши геномы хранят информацию от великого множества предков. Геном любого человека составляют 47 цепочек ДНК, представляющих хромосомы от мамы и от папы плюс материнская митохондриальная последовательность. Отодвинемся на поколение в прошлое – теперь в этом геноме будут 47 фрагментов хромосом от мамы и папы и 71 фрагмент от их мам и пап, то есть около 118 разных фрагментов. Если отойти еще на одно поколение в прошлое, то в геноме окажется уже 189 разных фрагментов (47 плюс 71 плюс следующие 71), переданных от четырех прабабушек и прадедушек. Смотрим в прошлое дальше – и добавляемое в поколении число предковых фрагментов ДНК быстро увеличивается, но число предков обгоняет его за счет того, что предыдущих прародителей всегда двое. Скажем, десять поколений предков дадут 757 фрагментов, а число самих предков будет 1024 – значит, среди них наверняка окажется сотня-другая предков, от которых в конкретном геноме вообще не осталось никакой ДНК. А если отступить на двадцать поколений в прошлое, то число предков окажется в тысячу раз больше числа предковых фрагментов ДНК в нашем конкретном геноме, поэтому очевидно, что подавляющая часть реально существовавших предков любого человека не оставила в его геноме никаких фрагментов своих ДНК.

Эти цифры показывают: генеалогическая история, реконструированная по историческим свидетельствам, совсем не то же самое, что история генетического наследия. Так, Библия или хроники королевских фамилий содержат записи, кто родил кого на протяжении десятков поколений. Но, даже имея подобные точные сведения, можно утверждать почти наверняка, что королева Елизавета II английская не унаследовала никакой ДНК от Вильгельма Завоевателя, который пришел в Англию в 1066 году и, как считается, был праотцом Елизаветы в 24-м поколении^21. Это вовсе не означает, что у нее нет ДНК от столь далеких предков; мы должны это понимать в том смысле, что лишь 1751 из всех ее 16 777 216 генеалогических предков 24-х поколений оставили королеве свою ДНК. А это настолько ничтожная доля, что единственное, что могло поставить Вильгельма в ряд Елизаветиных генетических предков, – это тысячекратное пересечение его генеалогических потомков, что выглядит маловероятным даже с учетом высокого уровня инбридинга в английской королевской семье.

Чем дальше от нас поколение, тем больше в нашем геноме будет рассеяно предковых фрагментов, от все большего и большего числа предков. Заглянем на 50 тысяч лет в прошлое – и увидим в нашем геноме более сотни тысяч фрагментов предковой ДНК, а это больше, чем людей в любой из живших тогда популяций. Так что мы унаследовали ДНК от практически всех членов тогдашней популяции, имевших на тот момент приличное число отпрысков.

Рис. 4. С каждым поколением назад в прошлое число моих (и ваших) предков удваивается. При этом приходящее от них в каждом поколении число новых фрагментов ДНК увеличивается только на 71. Это означает, что среди моих предков восемь или больше поколений назад найдутся такие, кто не оставил мне никакого ДНК-наследия. А если уйти на 15 поколений назад, то вероятность того, что каждый мой предок передал мне толику своей ДНК, окажется исчезающе мала.

Однако есть некоторый временной предел, дальше которого невозможно продвинуться, сравнивая геномы. Если мы будем прослеживать тот или иной фрагмент ДНК поколение за поколением в прошлое, то в какой-то момент упремся в такую точку, начиная с которой все окажутся потомками одного предка, и сравнение ныне живущих людей ничего не говорит о времени дальше (древнее) этой точки. Астрофизик назвал бы такую ситуацию черной дырой: действительно, дальше этого общего предка никакая информация не может просочиться. Для митохондриальной ДНК такая черная дыра находится примерно 160 тысяч лет назад, это датировка “митохондриальной Евы”. А черная дыра для подавляющей части остального генома – где-то между пятью и шестью миллионами лет назад, так что эта часть дает информацию о временах существенно более древних, чем мтДНК^22. А за ними все темно.

Как мы теперь можем прослеживать в прошлое многочисленные линии в геноме – это просто фантастика. Когда я думаю о геноме, то моему внутреннему взору представляется не какая-то материя здесь и сейчас, а нечто из глубокого прошлого, гобелен из разноцветных ниток, которые суть цепочки ДНК, передающиеся от родителей к детям, внукам и праправнукам, исчезающие где-то в глубине времен. Эти нити перевиваются между собой, охватывая целые родственные пучки даже большего числа предков и неся информацию о размерах и структуре каждой из популяций. Так, к примеру, когда афроамериканец говорит, что у него 80 % западноафриканских кровей и 20 % европейских, то это нужно понимать так, что 80 % всех его индивидуальных нитей уходят в Западную Африку, а 20 отправляются в Европу 500 лет назад, еще до европейского колониализма и соответствующей волны миграций и появления полукровок. Но и это всего лишь часть правды, как несколько кадров, выхваченных из фильма о прошлом. Если смотреть шире, то 100 тысяч лет назад большая часть и афроамериканских предков, и вообще всех нас жила в Африке.

История, которая сложилась из геномных тысяч

В 2001 году был впервые отсеквенирован человеческий геном. Это подразумевает, что удалось прочитать большую часть составляющих его химических букв. Из них около 70 % принадлежали одному человеку, афроамериканцу^23, но некоторая доля пришла и от других людей. В 2006 году в продажу поступили роботы, уменьшившие затраты на полногеномное прочтение в десятки тысяч раз, а потом и в сотни тысяч, так что стало экономически доступно геномное картирование множества людей. И их можно было сравнивать целиком, а не только некоторые отдельные кусочки генома, как, скажем, митохондриальную ДНК. А раз не отдельные кусочки, а много разных, то можно проследить судьбу десятков тысяч предковых линий. С этой точки наука о нашем прошлом круто изменилась. Ученые смогли получить на порядки больше данных и на их основе оценить, насколько результаты по мтДНК и Y-хромосоме сопоставимы с заключениями по всему геному.

В 2011 года Хен Ли и Ричард Дурбин пришли к заключению, что в геноме каждого человека содержится информация о множестве его предков, и это не просто умозрительная гипотеза, а реальность. В своих рассуждениях Ли и Дурбин взяли за основу тот факт, что геном индивида сложен из двух половинок – материнской и отцовской. Значит, можно подсчитать число мутаций, отличающих геном матери от генома отца, что дает возможность оценить время существования общего предка для каждого фрагмента родительских геномов. Потом, зная диапазон этих датировок – то есть времени существования сотни тысяч “фрагментарных” Адамов и Ев, – Ли и Дурбин определили размер предковых популяций в разные моменты прошлого. В маленькой популяции будет увеличена вероятность, что два случайно выбранных генома являются производными одного и того же генома, то есть у них общий родитель^24. А в большой популяции эта вероятность существенно ниже. Поэтому те моменты прошлого, когда численность популяций снижалась, должны характеризоваться непропорционально высокой долей участков ДНК с признаками общих родителей. В стихотворении Уолта Уитмена “Песня о себе” есть такие строки: “По-твоему, я противоречу себе? Ну что же, значит, я противоречу себе. (Я широк, я вмещаю в себе множество разных людей)”[5]. Уитмен такими словами мог вполне говорить об эксперименте Ли и Дурбина, о том, что каждый человек несет в себе историю целой популяции, историю множества разных своих предков, отображенную в геноме.

Что оказалось неожиданным в работе Ли и Дурбина, так это свидетельства долгого периода низкой численности неафриканской популяции, наступившего после разделения африканской и неафриканской части человечества. Этот период в десятки тысяч лет отслеживается по высокой доле общих предков^25. Замечу, что само общее для неафриканских ДНК-фрагментов “бутылочное горлышко” – имеется в виду низкое число предков, от которых произошло гигантское по численности сегодняшнее неафриканское население, – не стало такой уж неожиданностью. Однако до этой работы не было никаких данных о его продолжительности. Представлялось вероятным, что группка людей, пересекших Сахару и оказавшихся в Северной Африке, а оттуда переместившихся в Азию, начала наращивать численность уже через несколько поколений. Но результаты Ли и Дурбина никак не укладываются в гипотезу о неудержимой экспансии современного человека и в Африке, и за ее пределами около 50 тысяч лет назад. Наша история, по-видимому, не так прямолинейна, как сюжет о доминантах, которых, где бы они ни появились, ждал немедленный успех.

Рис. 5

Как мы отказались от простых объяснений, посмотрев на дело с “полногеномной” стороны

И вот, получив возможность посмотреть по-новому на биологию человека сквозь призму полных геномов (вот как мощно продвинулись технологии последних десятилетий!), мы начали реконструировать популяционную историю людей в немыслимых прежде подробностях. В результате открылась картина, совсем не похожая на тот простой сюжет, который читался по митохондриальной ДНК. Не похожа она оказалась и на те выдумки с одной-двумя мутациями, которые якобы обеспечили всесветное распространение узнаваемого современного поведения человека, обозначившее переход к позднему каменному веку в Африке или верхнему палеолиту в Евразии (насколько можно судить по археологии этих территорий).

В 2016 году мы с коллегами адаптировали метод Ли и Дур бина^26 к своей задаче: мы сравнили людей со всего мира с популяцией, в которой осталась наибольшая доля наследия от самой древней линии современных людей, то есть той, которая ответвилась от общего ствола ныне живущих людей раньше всех. Речь идет о бушменах (или, по-другому, сан), популяции охотников-собирателей Южной Африки. Как и во многих других исследованиях на эту тему^27, мы нашли^28, что их отделение началось около 200 тысяч лет назад и завершилось более сотни тысяч лет назад. Такой вывод следует из того, что плотность мутаций, отделяющих геномы бушменов от генома представителей любого другого небушмена, единообразно высока. Это означает, что у бушменов с остальным человечеством нашлось совсем немного общих предков в интервале последней сотни тысяч лет. Пожалуй, столь же глубокое отделение от общего ствола хорошо заметно у групп пигмеев, населяющих центральноафриканские леса. Такое размежевание человеческих популяций, по крайней мере некоторых, настолько древнее, что становится трудно принять гипотезу единственной мутации, круто поменявшей человеческое поведение на современное где-то незадолго до позднего каменного века (верхнего палеолита). А раз временные рамки данной ключевой мутации, повлиявшей на поведение, должны попасть в интервал этого перехода, то у одной части человечества эта мутация будет иметь повышенную частоту – как раз там, где мутация появилась, – а у другой части человечества, той, что отделилась раньше, она должна быть редкой. Но при этом все живущие сейчас люди одинаково владеют понятийным языком и совершенствуют свои культуры в своеобычном человеческом ключе.

Второе препятствие, не позволяющее встать на сторону генетического переключателя, выявляется, когда мы пытаемся по методу Ли и Дурбина отыскать в последовательности ДНК такие участки, которые имеют общую для всех предковую форму в интервале непосредственно перед верхним палеолитом или поздним каменным веком. Казалось бы, лучший кандидат на эту роль – ген FOXP2, как мы поняли из предыдущих исследований. Однако мы выяснили, что ранний предковый вариант этого гена, общий для всех ныне живущих людей, существовал более миллиона лет назад^29.

И то же самое со всеми остальными генами – нам не удалось выявить такого участка последовательности (без учета митохондриальной ДНК и Y-хромосомы), для которого предковый для всех сегодняшних людей вариант существовал бы позже 320 тысяч лет назад. А это время – много раньше, чем требуется по гипотезе Клейна. Если бы Клейн был прав, то нашлись бы места в геноме, для которых общая предковая форма разделилась на ветви в интервале последней сотни тысяч лет. Но по-видимому, таких мест в нашем геноме просто нет.

Наши результаты не вычеркивают полностью гипотезу о точечном ключевом изменении. В геноме имеется небольшая часть с хитрыми фрагментами, которые трудно изучать, и мы их исключили из анализа. Но если бы то самое ключевое изменение существовало, оно бы уже проявилось из любого секретного места. Временной масштаб генетических инноваций человека и популяционной дифференциации гораздо больше, чем можно было предполагать по митохондриальной ДНК и другим, дореволюционным, генетическим данным. Если мы собираемся искать в геноме подсказки для разгадки специфики человеческой природы, то вряд ли дело ограничится одной-двумя прямыми мутациями.

Полногеномный подход, ставший возможным после технологической революции 2000-х, очень быстро привел к пониманию, что нужно расставаться также и с клейновским упрощенным представлением об эволюции человека, – это не просто отбор, работающий с несколькими генами. После опубликования баз данных по полным геномам многие генетики (и я вместе с ними) начали разрабатывать методы поиска мутаций, находящихся под действием отбора^30. Сначала мы искали то, что попроще, – примеры отдельных мутаций, на которые естественный отбор действовал очень мощно. Такие варианты нашлись: например, мутации, позволившие переваривать коровье молоко во взрослом возрасте, или вызвавшие потемнение либо посветление кожи для адаптации к местному климату, или обеспечивающие устойчивость к малярийным паразитам. И мы, взявшись всем миром, вполне успешно справились с задачей, выявив подобные мутации. Такие мутации, едва появившись, быстро увеличили свою частоту, потому на большой выборке людей удается найти общего недавнего предка с данной мутацией, тогда как у другой части популяций, во всем остальном сходной, этой мутации нет. Подобные события оставляют глубокие метины в картине геномной изменчивости, и их без особого труда можно обнаружить.

Молли Пржеворски и ее коллеги несколько умерили восторг от раскопок этой золотой жилы. Их работа сосредоточилась на вопросе, какие опознавательные знаки может оставить в геноме естественный отбор. И в 2006 году они продемонстрировали, что метод сканирования геномов ныне живущих людей пропускает почти все такие знаки, просто из-за того, что для их обнаружения не хватает статистической мощности данных, и что при сканировании геномов одни типы отбора видны лучше, чем другие^31. Затем в 2011 году под руководством Пржеворски было выполнено исследование, показавшее, что, по-видимому, лишь небольшая часть эволюции человека включала сильный естественный отбор новых полезных мутаций, прежде не имевшихся в человеческой популяции^32. Поэтому те красивые примеры, которые легко удалось найти, такие как способность переваривать коровье молоко во взрослом возрасте, – это исключения^33.

Если отбросить идею об отборе, мощно действовавшем на единичные мутационные изменения и в результате быстро увеличившем их частоту, то какова была доминанта отбора в человеческой популяции? Для ответа на этот вопрос важный ориентир дало изучение человеческого роста. Генетики, занятые в медицине, в 2010 году собрали данные по геномам 180 тысяч человек с измеренным ростом. Они выделили 180 независимых генетических характеристик (вариантов), присущих, как правило, невысоким людям. А это означало, что данные генетические варианты или те, что находятся близко от них в последовательности ДНК, играют первостепенную роль в итоговом снижении роста. В 2012 году исследование было продолжено: в отличие от Северной Европы, в популяции Южной Европы в этих 180 позициях чаще были именно те варианты, что соответствуют невысокому росту, и различия оказались столь очевидны, что объяснить их мог только естественный отбор – после расхождения южных и северных европейцев он либо уменьшил рост на юге, либо увеличил рост на севере^34. А еще больше об этой истории мы узнали в 2015 году из исследования Иэна Мэтьесона и его коллег, работавших в моей лаборатории с древней ДНК. Мы построили последовательности ДНК 230 древних европейцев на основе образцов их костей и зубов. Анализ этих последовательностей вполне допускал действие естественного отбора на мутации, уменьшавшие рост фермеров, освоивших Южную Европу 8 тысяч лет назад, либо увеличивавшие рост предков североевропейцев, населявших степи Восточной Европы более пяти тысяч лет назад^35. Если в Южной Европе малорослые люди обладали какими-то преимуществами перед высокими или, напротив, в Северной Европе высокорослые – перед невеличками, то это неизбежно увеличивало число их потомков, а следовательно, частота мутаций неуклонно и однонаправленно менялась, пока в среднем не устанавливались новые значения роста.

А пока разбирались с ростом, велся поиск и других примеров действия естественного отбора на сложные признаки у человека. В 2016 году было опубликовано исследование нескольких тысяч геномов ныне живущих британцев, где доказывалось действие отбора на такие признаки, как высокий рост, светлые волосы, голубые глаза, крупная голова у младенцев, широкие бедра у женщин, более поздний ростовой скачок у юношей и более позднее наступление половой зрелости у женщин^36.

Эти примеры показывают, как можно очень действенно использовать полногеномные данные, позволяющие рассматривать одновременно тысячи независимых нуклеотидных позиций, в обход так называемого предела Пржеворски (той границы, которую определила Молли Пржеворски): нужно принять в расчет то обстоятельство, что один и тот же биологический результат достигается за счет срабатывания большого числа разных генетических вариантов на многих позициях на ДНК. Такую информацию мы можем получить, используя прием “полногеномного поиска ассоциаций”. В рамках подобных исследований после 2005 года удалось собрать данные – и генетические, и по ряду морфологических и физиологических признаков – одного миллиона людей. В этом массиве данных определились более 10 тысяч отдельных мутаций, ассоциированных (то есть имеющих повышенную частоту) с теми или иными признаками, в частности с ростом^37 . Насколько ценны подобные исследования для понимания человеческого здоровья и заболеваний, пока непонятно, потому что, как правило, эффекты конкретных мутаций, выявляемых по таким ассоциациям, совсем невелики и малополезны для предсказания, кто заболеет, а кто нет^38. Но при этом часто упускается из вида вот что: поиск полногеномных ассоциаций является мощным средством для изучения эволюционных изменений человека. Мы можем проверить, в каком направлении сдвигаются частоты мутаций, ассоциированных с тем или иным биологическим признаком: если в одном и том же, то это и будет свидетельство действия отбора на данный признак.

По мере разворачивания исследований по поиску полногеномных ассоциаций стали накапливаться данные о вариабельности когнитивных и поведенческих признаков^39; эти работы, подобно изучению роста, открыли возможность посмотреть, насколько сдвиг к современному поведению обусловлен действием естественного отбора. Для нас это новая надежда проникнуть в генетическую тайну современного человеческого поведения, так волновавшую Клейна, – тайну резкого изменения человеческого поведения, о которой нам говорит археологическая летопись верхнего палеолита и позднего каменного века.

Но даже если выяснится, что новые когнитивные способности человека установились в результате комбинированного действия естественного отбора на множественные мутации, то все равно сценарий будет сильно отличаться от клейновского генетического переключателя. Генетические изменения никак не были творческой силой, вдруг развернувшей современное поведение; эти изменения происходили в ответ на воздействия извне. Не следует думать, что раз не случилось необходимых мутаций, то человек и не мог выработать новых, не существовавших ранее, биологических способностей. Генетический рецепт изготовления нового, верхнепалеолитического, поведения другой, и он не столь уж загадочен. Нужные для него мутации уже имелись, их было множество, под давлением меняющихся природных обстоятельств и развития понятийного языка естественный отбор способствовал увеличению их частоты в популяции. А это, в свою очередь, меняло жизненный уклад и восприятие различных инноваций, и так в самоускоряющемся режиме. И если это верно и современный человек с его поведением сформировался в результате увеличения частот мутаций, обеспечивших биологическую и поведенческую адаптацию при переходе к новым условиям верхнего палеолита и позднего каменного века, то все равно, опираясь на все наши знания о природе естественного отбора в популяциях людей и о генетическом кодировании многих биологических признаков, трудно говорить о появлении мутаций, запустивших последующие великие изменения. Двигаясь в направлении поиска нескольких ключевых мутаций, появившихся незадолго до перехода к верхнему палеолиту и позднему каменному веку, мы вряд ли сможем удовлетворительно объяснить, кто же мы такие.

Кто же мы такие? Геномные ключи к ответу

Первыми, кто нацелился на изучение человеческой эволюции со всем мощным арсеналом геномных методов, были молекулярные биологи. Тут, вероятно, сыграло роль их профессиональное “подсознание”, равно как и их прошлые успехи с редукционистским подходом к разгадыванию великих тайн жизни, таких как генетический код. Ими двигала надежда с помощью генетики увидеть биологическую природу отличия человека от животных. Их восторженные чаяния разделяли и археологи, и публика. Конечно, такая исследовательская программа сама по себе очень важна, но она только-только начинается, ведь ответ о природе различий не может быть простым.

В действительности геномная революция дала сверхуспешный результат в другой области: не в объяснении сущности человеческой природы, а в понимании человеческих миграций. За последние несколько лет в вихре геномной революции, которому древняя ДНК придала гиперускорение, были открыты такие взаимосвязи между человеческими популяциями, каких прежде никто и представить не мог. Нам явилась история, совсем не похожая на затверженное в школе, на то, что было принято в нашем культурном обиходе. Нас на каждом шагу ждали сюрпризы: массовое перемешивание разошедшихся популяций, полное вытеснение популяций и экспансии, разделение древних популяций на группы, но совсем не на те, которые мы видим сегодня. Это история о том, как формировалось наше человеческое племя, какими оно двигалось бесчисленными и невообразимыми историческими маршрутами.

Глава 2

Встреча с неандертальцами

Встречи неандертальцев и сапиенсов

Сейчас существует одна только группа людей – современный человек, и мы принадлежим именно к ней. Она на планете единственная. Мы победили или истребили остальные группы людей, это произошло по большей части в период около и после 50 тысяч лет назад, когда современный человек выдвинулся в Евразию; в это же время в Африке, по всей вероятности, тоже происходили крупные перемещения человеческих племен. Нашими ближайшими родичами на сегодняшний день являются человекообразные обезьяны: шимпанзе, бонобо, гориллы. Никто из них не может делать сложные орудия и использовать понятийный язык. А 40 тысяч лет назад мир населяло множество групп архаичных людей, отличных от нас физически, но при этом прямоходящих и обладающих многими нашими способностями. И вот вопрос – на него археология не может ответить, а ДНК как раз может: как эти архаические группы связаны с людьми?

Ни для одной из тех ранних групп этот вопрос не стоит столь остро, как для неандертальцев. 400 тысяч лет назад территорию Европы населяли эти крупные люди, мозг у них был в среднем немного больше, чем у современных. Первый экземпляр неандертальца, благодаря которому они и получили свое наименование, был найден в 1856 году шахтерами в известняковом карьере в долине реки Неандер (на немецком долина звучит как “таль”). Долгое время шли споры, что это за останки – уродливого человека, предка людей или совсем другой, отличной от нашей, человеческой линии. Неандертальцы стали первыми архаичными людьми, которых признали специалисты. В книге “Происхождение человека” 1871 года Чарльз Дарвин утверждал, что человек подобен другим животным в том смысле, что является продуктом эволюции^1. И хотя сам Дарвин не оценил важность находки неандертальских останков, но в конечном итоге в неандертальцах стали видеть более близких родственников современного человека по сравнению с нынешними человекообразными обезьянами; в этом заключалось одно из доказательств дарвиновской теории: ведь в прошлом такие популяции должны были существовать.

За последующие 150 лет обнаружили множество других скелетов неандертальцев. Стало понятно, что неандертальцы сформировались в Европе на базе еще более архаичных людей. В обиходной культуре они заслужили репутацию грубых животных, несравнимых с человеком, хотя в действительности это далеко не так. Обиходно-упрощенное представление о неандертальцах сложилось во многом под впечатлением сгорбленной реконструкции, сделанной в 1911 году по неандертальскому скелету из Ла-Шапель-о-Сен во Франции. Но из того, что нам сейчас известно, следует, что неандертальцы, существовавшие 100 тысяч лет назад, имели столь же сложное поведение, как и наши предки, анатомически современные люди.

И неандертальцы, и анатомически современные люди изготавливали каменные орудия с помощью техник, получивших название “индустрия леваллуа”; она требовала развитых когнитивных способностей и праворукости в той же степени, как и технологии производства орудий верхнего палеолита и позднего каменного века 50 тысяч лет назад. Технологии леваллуа представляли собой вот что: от заранее подготовленного каменного ядрища, не имеющего ничего общего с готовым изделием, нужно было аккуратно откалывать тонкие кусочки; очевидно, что мастер должен был держать в уме образ законченного орудия и последовательно шаг за шагом превращать камень в намеченное изделие.

В пользу развитых когнитивных способностей неандертальцев свидетельствует также и то, что они заботились о немощных и стариках. В пещере Шанидар в Ираке нашли девять скелетов неандертальцев, все с явными следами намеренного захоронения; один из девяти погребенных – старик, наполовину слепой, с высохшей рукой, и для него единственным способом дожить до преклонных лет была добрая помощь и забота друзей и семьи^2. Неандертальцы отдавали должное и символизму, о чем говорят находки украшений, сделанных из когтей орла (это пещера Крапина в Хорватии, с датировками 130 тысяч лет назад^3), а также выложенные каменные круги (в пещере Брюникель во Франции, возраст около 180 тысяч лет^4).

Но, несмотря на эти сходные черты, неандертальцы и современные люди все же очень различались. В одной статье 1950-х годов как-то написали, что на неандертальца в нью-йоркском метро не обратили бы никакого внимания, будь он отмыт как следует и одет по-современному^5. Но на самом деле обратили бы, потому что он сильно выделялся бы выступающими надбровными дугами и впечатляющим мускулистым телом. Неандертальцы отличаются от современных людей гораздо больше, чем любые два нынешних человека друг от друга.

Идея о возможных столкновениях неандертальцев и современных людей очень вдохновляла писателей. Так, в книге Уильяма Голдинга “Наследники” (1955) группу неандертальцев преследуют современные люди и убивают всех, кроме одного ребенка, которого забирают себе^6. Джин Ауэл в 1980 году написала книгу “Клан пещерного медведя”. В ней рассказывается о девочке-кроманьонке, воспитанной неандертальцами; вся интрига в том, как может быть устроено взаимодействие двух высокоразвитых, но совершенно чуждых друг другу групп людей^7.

Рис. 6. Немногим позже 400 тысяч лет назад неандертальцы доминировали в Западной Евразии и постепенно двигались на восток до самого Алтая. Не позднее 120 тысяч лет назад они пережили пришествие людей современного типа. Затем, чуть менее 60 тысяч лет назад, современные люди вновь хлынули из Африки в Евразию. И вскоре неандертальцы исчезли с лица земли.

Современные люди и неандертальцы встречались – тому существуют надежные научные доказательства. Среди прямых свидетельств можно назвать данные по Западной Европе, где неандертальцы жили до 39 тысяч лет назад^8. Современные люди появились там по меньшей мере на несколько тысячелетий раньше; в частности, на территории Южной Италии, в районе Фумане, каменные орудия неандертальского типа сменились на типичные для современных людей около 44 тысяч лет назад. А в Юго-Западной Европе характерные для современного человека орудия так называемого шательперронского типа найдены вместе с останками неандертальцев, возраст которых определен интервалом 44–39 тысяч лет. Это означает, что неандертальцы либо переняли технологии современных людей, либо обменивались с ними. Правда, не все археологи согласны с такой интерпретацией, и вопрос, кто мастерил шательперронские орудия – неандертальцы или современные люди, – остается предметом текущих дискуссий^9.

Неандертальцы и современные люди встречались не только на территории Европы, но определенно и на Ближнем Востоке. Около 70 тысяч лет назад сильная и успешная группа неандертальцев продвинулась из Европы в Центральную Азию, дойдя до Алтая и Дальнего Востока. Ближний Восток был населен современными людьми уже 130–100 тысяч лет назад, что следует из датировок останков в пещере Схул на горе Кармель в Израиле и в пещере Кафзех в Галилее^10. Позже в этот район пришли неандертальцы: в пещере Кебара на горе Кармель найден скелет неандертальца возрастом 60–48 тысяч лет^11. Вопреки ожиданиям, что современные люди всегда и всюду должны вытеснять неандертальцев, здесь получилось по-другому – неандертальцы выдвинулись со своих родных территорий (европейских), да так мощно, что современным людям пришлось уйти с Ближнего Востока. Но где-то 60 тысяч лет назад современные люди все же вернулись и заняли там доминирующие позиции. Теперь уже проиграли неандертальцы: они исчезли не только в этом районе, но в итоге и во всей Евразии. Так что на Ближнем Востоке неандертальцы и современные люди могли встретиться по крайней мере дважды: когда 100 тысяч лет назад там оседло жили ранние современные люди и до них добралась разрастающаяся популяция неандертальцев, и 60–50 тысяч лет назад, когда современные люди туда вернулись и вытеснили неандертальцев.

Скрещивались люди из этих двух групп или нет? Были неандертальцы среди непосредственных предков современных людей или не были? По скелетным остаткам видны некоторые признаки гибридизации. Например, такие скелеты, промежуточные между современными людьми и неандертальцами, найдены в пещере Оасе в Румынии, их описал Эрик Тринкаус^12. Но сходство признаков может порой говорить о приспособлении к сходной среде, а не о родстве. Поэтому по археологической и скелетной летописи нельзя определить близость неандертальцев к нам. Тут нужны геномы.

Неандертальская ДНК

В ранних исследованиях древней ДНК ученых интересовала практически исключительно митохондриальная ДНК. И тому было две причины. Во-первых, в каждой клетке имеется около тысячи копий мтДНК, что по сравнению с двумя копиями остального генома сильно увеличивает вероятность ее обнаружить. Во-вторых, высокая плотность информации в мтДНК: какой бы фрагмент мтДНК ни взять, в нем будет относительно больше различий, чем в подавляющем большинстве фрагментов остального генома, а значит, по нему можно получить более точные измерения времени генетического разделения последовательностей, которые удавалось реконструировать. Сравнение мтДНК неандертальцев и современных людей подтверждало, что они имели более позднего общего предка по материнской линии, чем считалось до того^13. На сегодня датировки оценены интервалом 470–360 тысяч лет назад^14. Также эти данные свидетельствуют о глубоких различиях между нами и неандертальцами. Неандертальская мтДНК по своей изменчивости выходит за пределы изменчивости мтДНК сегодняшних людей, и наша с ними общая прародительница в несколько раз древнее, чем “митохондриальная Ева”15.

Неандертальская мтДНК никак не подтверждает гипотезу о скрещивании современных людей и неандертальцев при их гипотетических встречах, но при этом не исключает такой возможности, оставляя вероятность, что в геноме неафриканского нынешнего населения присутствует до 25 % неандертальской ДНК^16.

Можно понять, почему нам так сложно утверждать что-то о неандертальском наследии в нашем геноме на основании только мтДНК. Предположим, что скрещивание было и у неафриканского населения имеется заметная часть неандертальской ДНК, но мтДНК могла попасть к нам лишь от женщин-носительниц, при этом из всех матерей лишь немногие, жившие в те далекие времена, имели шанс донести до нас свою ДНК. А если добавить, что из тех счастливых матерей большая часть принадлежала к сапиенсам, то картина нашей сегодняшней мтДНК никого удивить не должна. Так что мтДНК на этот счет не слишком показательна. Однако долгое время в научных кругах принято было считать, что современные люди и неандертальцы не скрещивались… пока группа Сванте Пэабо не прочитала полный геном неандертальца и тем самым не открыла возможность увидеть историю всех предков, а не только по “женской” линии.

Мощный рывок в секвенировании неандертальского генома стал возможен благодаря гигантскому скачку в технологиях изучения палео-ДНК, произошедшему спустя десятилетие после прочтения митохондриального генома неандертальца.

До 2010 года основной упор в работах по древней ДНК делался на ПЦР, полимеразную цепную реакцию. Она предполагает выбор целевого фрагмента генома, когда с помощью синтезированных коротких, примерно двадцатибуквенных, кусочков ДНК, комплементарных к обоим концам целевого фрагмента, его можно выделить из общей массы экстрагированной ДНК. А затем много раз размножить с помощью определенных ферментов. Иными словами, из всего генома нужно выделить крошечную часть и сделать ее самой массовой последовательностью в образце. Этот метод отбрасывает большую часть генома (нецелевую часть), хотя и вычленяет интересующий участок.

Новый подход был кардинально другим. Он предполагал секвенирование всей ДНК, какая найдется в образце, вне зависимости от того, из какой она части генома, и без всякого предварительного целевого выбора. Это стало возможно благодаря зверской мощности новых машин, которые с 2006 по 2010 год снизили стоимость секвенирования в тысячу раз. Далее данные такого безвыборочного секвенирования анализируются с помощью компьютерных программ, и прочитанные кусочки складываются в практически целый геном, или же в зависимости от задачи можно сложить конкретные гены.

Команде Пэабо пришлось преодолеть великое множество трудностей при разработке этого подхода. Для начала необходимо было найти кости, из которых ДНК экстрагировалась бы в нужном количестве. Антропологи часто работают с фоссилиями (окаменелостями) – костями, минерализованными до состояния камня. Но из таких окаменелостей никакая ДНК не выделяется. Поэтому Пэабо искал материал, не до конца минерализованный, где оставалось немного органики, включая и хорошо сохранившиеся цепочки ДНК. Положим, такой “золотой образец” найден, но в нем помимо сохранившейся собственной ДНК будет еще и ДНК микробов и грибов, поселившихся в костях после смерти индивида, так что следующий шаг – как-то обойти проблему микробных загрязнений. А ведь эти загрязнения и составляют подавляющую часть ДНК в древних образцах. И наконец, необходимо учитывать и загрязнения, пришедшие от самих исследователей – археологов или молекулярных биологов, державших в руках образцы и реактивы и оставивших в них следы собственных ДНК.

Вообще загрязнения – серьезная проблема при изучении древней человеческой ДНК. Эти загрязнения могут запутать исследователя, ведь кость-то человеческая, а тот, кто подержал в руках окаменелую кость, является пусть и очень дальним, но все же родственником тому древнему человеку. Как правило, из хорошо сохранившейся неандертальской кости выделяются фрагменты длиной около сорока букв, а плотность различий между человеческой и неандертальской ДНК составляет примерно одно различие на шестьсот букв, так что порой невозможно сказать, кому принадлежит конкретный сорокабуквенный кусочек – древнему человеку или тому, кто подержал кость в руках. И загрязнения снова и снова сбивают исследователей с толку. Так, в 2006 году Пэабо со своей группой в качестве подготовки в полногеномному секвенированию неандертальца отсеквенировал на пробу около миллиона букв ДНК из его генома^17. И большая часть полученной последовательности оказалась современным загрязнением, что поставило под сомнение дальнейшую интерпретацию результатов^18.

Сейчас применяются различные методы снижения риска загрязнений при исследовании древней ДНК, они уже были в ходу и в 2006 году, но после этого значительно усовершенствовались, вобрав набор крайних мер гигиенической предосторожности. К 2010 году команда Пэабо успешно отсеквенировала неандертальский геном без загрязнений, и для этого с каждым образцом они работали в “чистой комнате”, устроенной по образу чистых помещений в производстве микрочипов в компьютерной индустрии. В таком помещении на потолке ультрафиолетовая (УФ) лампа наподобие тех, что имеются в операционных, которая включается, как только оттуда выходит исследователь; ультрафиолет превращает ДНК в форму, которую невозможно отсеквенировать. Естественно, при этом разрушается и древняя ДНК, находящаяся на поверхности образца, но ученые высверливают образцы, беря пробы из-под поверхности, а там ДНК не разрушена. Воздух в помещении очищен ультрафильтрацией, убирающей мельчайшие частички пыли – меньше одной тысячной толщины волоса, – ведь и на пыли может быть ДНК. А чтобы защитить помещение от проникновения ДНК извне, воздух принудительно гонится наружу из помещения, а не наоборот.

В таком помещении три комнаты. В первой исследователь облачается в специальный чистый костюм, перчатки и маску. Во второй образец кости, предназначенный для взятия пробы, отправляется в камеру с высоким УФ-излучением, чтобы преобразовать поверхностные ДНК-загрязнения в нечитаемую форму. Затем исследователь с помощью зубного бура высверливает из костного образца от десятков до сотен миллиграммов материала, собирая его в алюминиевую фольгу, предварительно обработанную УФ, и ссыпает оттуда в пробирку, естественно тоже обработанную УФ. В третьей камере порошок погружается в жидкость с веществами, растворяющими кости и белки, а потом этот раствор пропускается через чистый песок (оксид кремния); при правильных условиях оксид кремния связывает молекулы ДНК, а остальные вещества, мешающие реакциям секвенирования, удаляются.

После этого полученные фрагменты ДНК преобразуют для секвенирования. Для этого сначала удаляют поврежденные концы фрагментов: за десятки тысяч лет “хранения” под землей цепочки с концов сильно разрушаются. Потом в качестве меры для распознания загрязнений к уже очищенным концам прицепляют специально синтезированные последовательности букв, своего рода химический штрихкод древних фрагментов – этот метод был опробован в 2006 году группой Пэабо. Любое загрязнение, появившееся в образце после присоединения такого штрихкода, можно будет отличить от древних фрагментов. И наконец, к одному из концов ДНК присоединяют молекулы-адаптеры, и они позволяют запустить секвенирование на тех самых новых машинах, что сделали этот процесс в десятки тысяч раз дешевле.

Лучше всего ДНК сохранилась, как выяснилось, в трех неандертальских образцах из пещеры Виндия в высокогорной Хорватии – это остатки костей рук и ног, датированных примерно 40 тысячами лет. Отсеквенировав экстракты ДНК из них, группа Пэабо выяснила, что подавляющая часть этой ДНК принадлежит поселившимся в костях бактериям и грибам. Однако после сравнения миллионов фрагментов с геномами шимпанзе и человека Пэабо в тоннах пустой “молекулярной” породы удалось найти золото. Референсные геномы человека и шимпанзе послужили своего рода картинкой на коробке с пазлом, подсказкой, как собирать крошечные отсеквенированные кусочки неандертальской ДНК в одну цепь. В итоге в тех костях оказалось около 4 % древней ДНК неандертальцев.

И когда в 2007 году Пэабо понял, что смог бы в принципе отсеквенировать полный геном неандертальца, он собрал международную команду специалистов, которая как раз и должна была работать с данными секвенирования. Вот так я и мой старший научный наставник, математик Ник Паттерсон, попали в этот проект. Пэабо пригласил нас, потому что в предыдущие пять лет мы зарекомендовали себя новаторами в области изучения популяционных перемешиваний. Я много раз ездил в Германию, немало сделал для обработки и анализа данных, доказавших скрещивание между неандертальцами и какими-то ранними современными людьми.

Как неандертальцы породнились с неафриканским населением

В том неандертальском геноме, который мы прочитали, содержалось, к сожалению, великое множество ошибок. Откуда мы это знали? Из того факта, что, судя по прочтенным данным, в неандертальской линии накопилось в несколько раз больше мутаций, чем в линии современных людей после их отделения от общего предка. А так как скорость накопления мутаций примерно постоянная и неандертальские кости имеют солидный возраст, то есть неандертальцы ближе к общему предку, чем нынешние люди, большинство выявленных неандертальских отличий не могут быть настоящими, на самом деле мутаций должно быть меньше. По полученным оценкам, в неандертальском геноме на каждые две сотни прочтенных ДНК-букв приходилась одна ошибка. Может показаться, что это не очень много, но такое количество ошибок существенно превышает действительную мутационную разницу между неандертальцами и современными людьми, и большая часть выявленных различий порождена методическими огрехами. Как поступить в этом случае? Решено было выбрать для анализа только те позиции в геноме, в которых у людей нынешних популяций имеются отличия. И тогда ошибка в 0,5 % (1 из 200 нуклеотидов) вполне допустима, она не влияет на интерпретацию результатов. С упором на такие позиции мы разработали математический тест, измеряющий степень отличия неандертальского генома от той или иной человеческой популяции – будут ли отличия одинаковыми или разными?

Наш подход назывался “тест четырех популяций”, и он стал основным рабочим инструментом в задаче сравнения любых популяций. На входе в каждом из четырех геномов – например, два современных, неандертальский и шимпанзе – берется одна конкретная позиция, и в ней читаются буквы ДНК. Нужно обращать внимание на те позиции, где в одной из двух популяций современных людей произошла мутация (то есть один из вариантов архаический, как у шимпанзе, а другой с мутацией), а у неандертальцев в этой позиции имеется та же самая мутация; это будет означать, что мутация произошла до окончательного разделения современных людей и неандертальцев. И после выяснить, на какую из двух популяций неандертальцы больше похожи по своим мутациям. Если обе современные популяции унаследовали свои мутации от предковой группы, отделившейся до разделения линий людей и неандертальцев, то нет никаких оснований считать, что в этих двух популяциях мутации распределены неравномерно, то есть что неандертальцы должны быть больше похожи на одну из этих популяций; как раз наоборот, неандертальцы должны быть одинаково похожи на обе популяции. Но если неандертальцы и одна из двух популяций современных людей скрещивались, то потомки этой “гибридной” популяции должны иметь больше общих мутаций с неандертальцами.

Рис. 7. С помощью теста четырех популяций мы можем оценить, насколько вероятно, что две популяции являются наследницами одной предковой популяции. Возьмем, к примеру, мутацию Т, которая произошла у предка неандертальцев, и потому в ДНК шимпанзе ее нет. В геноме европейцев таких мутаций – общих с неандертальцами – на 9 % больше, чем у африканцев, что говорит о том, что в истории неандертальцев были скрещивания с предками европейцев.

И когда мы проверили нынешние популяции людей, то обнаружилось, что неандертальцы в равной мере похожи на европейцев, азиатов и новогвинейцев, но меньше похожи на африканское население к югу от Сахары (сюда входят совсем разные группы из Западной Африки и бушмены, охотники-собиратели Южной Африки), чем на все неафриканское население. Разница выглядела небольшой, но вероятность, что это различие случайно, равнялась одной квадриллионной. И каким бы образом мы ни обсчитывали данные, результат оставался именно таким. Эта разница должна была появиться, если неандертальцы скрещивались с предками неафриканского населения, но не с предками африканцев.

Как мы не верили в собственные результаты

Полученный вывод нас не устраивал, потому что он противоречил научным представлениям того времени – представлениям, которых строго придерживалось большинство членов нашей команды. Пэабо после аспирантуры работал в той лаборатории, где в 1987 году было доказано, что древнейшее разделение человеческих митохондриальных линий произошло в Африке, а это решительное свидетельство в пользу африканского происхождения современных людей. Сам Пэабо в 1997 году показал, что неандертальская мтДНК далеко отстоит от диапазона изменчивости современной человеческой мтДНК, тем самым укрепив гипотезу чисто африканского происхождения современных людей^19.

И я тоже, когда вошел в проект “Геном неандертальца”, испытывал сильное предубеждение против идеи о возможном скрещивании неандертальцев и современных людей. Мой руководитель в аспирантуре Дэвид Гольдстейн учился у Луки Кавалли-Сфорца, для которого концепция “из Африки” являлась основной моделью человеческой эволюции, и я напрямую унаследовал эти взгляды. С моей точки зрения, известные генетические данные настолько однозначно говорили в пользу сюжета “из Африки”, что я с легким сердцем мог поставить на самую строгую его версию, без каких бы то ни было скрещиваний с неандертальцами.

Исходя из этих взглядов, мы все сильно сомневались в обнаруженных нами же доказательствах скрещивания с неандертальцами. Поэтому, чтобы понять, где мы ошиблись с доказательствами, мы применили серию очень жестких тестов. Мы проверили, насколько полученный результат зависит от методики секвенирования, и для этого использовали две очень разных технологии. Но разницы не обнаружили. Проверили возможность, что найденное доказательство на самом деле является следствием большого числа ошибок в древней ДНК, затрагивающих, как известно, одни буквы ДНК чаще, чем другие. Но какой бы тип мутаций мы ни брали, доказательство оставалось на месте. Потом мы посмотрели, не мог ли полученный результат быть следствием загрязнения неандертальского образца современной ДНК. Несмотря на все старания не допустить лабораторных загрязнений, с образцами в принципе такое могло случиться, хотя оценка уровня современных загрязнений, которую мы все же получили, была настолько низкой, что никак не могла стать причиной выявленной закономерности. К тому же если бы такие загрязнения все же повлияли на общую картину, то она не имела бы ничего общего с той, что мы видели. Загрязнения, случись они в образце, были бы европейскими, потому что только европейцы работали с неандертальскими костями с самого их открытия. Но неандертальская ДНК была ближе и к европейской, и к азиатской, и к новогвинейской, а это три совершенно разные популяции.

Мы все равно сомневались, гадали, о чем таком еще не вспомнили, что могло бы объяснить найденную закономерность. А потом в 2009 году я поехал на конференцию в Мичиганский университет, где встретил Расмуса Нильсена; у него в работе были геномы людей со всего мира. Известно, что у африканцев в большей части генома вариабельность выше, чем у неафриканцев, и африканские генетические линии расходятся глубже во времени, как, например, в случае с мтДНК. Но Нильсен нашел в геноме такие редкие участки, где вариабельность у неафриканцев была выше, а не ниже, потому что эти участки отделились от общего ствола современных людей раньше и прямиком отошли к неафриканцам. Эти участки могли быть унаследованы от архаичных людей, которые скрещивались с неафриканцами. Нильсен присоединился к нашей команде, он должен был сравнить те самые редкие участки с нашими данными по неандертальцам. Взяв 12 таких участков, он обнаружил, что 10 из них близки к неандертальским последовательностям. 10 из 12 – это слишком много для простой случайности. Так что большая часть нильсеновских вариабельных участков была, похоже, унаследована от неандертальцев.

Рис. 8. Когда в организме человека идет развитие яйцеклеток или спермиев, то в них в итоге оказывается только одна из каждой пары хромосом (у человека 23 пары), и именно ее он передаст следующим поколениям. Хромосомы в половых клетках индивида являются соединенной нарезкой из тех, что достались ему/ей от матери и отца (см. рис. на другой странице). Это означает, что кусочки неандертальской ДНК в геноме современных людей становились все мельче и мельче по мере удаления от времени смешения (показаны реальные данные по хромосоме 12).

Потом мы получили оценку времени, когда неандертальская ДНК оказалась в составе неафриканской ДНК. Для этого мы представили, как шла рекомбинация – процесс, происходящий в ходе созревания яйцеклеток и сперматозоидов, предполагающий взаимоперестановку крупных фрагментов родительской ДНК и создание по-новому перетасованной последовательности, которая уже и передается детям. Представим, к примеру, первое гибридное поколение: женщину, мать которой была неандерталкой, а отец – представителем современных людей. В клетках ее тела каждая пара хромосом представлена одной целой неандертальской и одной целой современной хромосомой. Но в ее яйцеклетках при этом содержится 23 перетасованных хромосомы. И каждая из этих хромосом может иметь одну половину неандертальскую, а вторую – современную. Далее предположим, что эта женщина сошлась с современным мужчиной, их потомки передали смешанные гены в следующие поколения современных людей, а те в следующие. И с каждым новым поколением фрагменты неандертальской ДНК нарезались все мельче и мельче – рекомбинация срабатывает подобно ножу в кухонном комбайне, нарезая родительскую ДНК и перемешивая ее кусочки в случайных комбинациях на хромосоме. И вот, измеряя типичную длину кусочков неандертальской ДНК у нынешних людей – а мы выбрали эти кусочки по тому критерию, что у неандертальцев и неафриканцев они одни, а у африканцев другие, – можно узнать, сколько прошло поколений с момента вхождения неандертальской ДНК в геном предков нынешних людей.

Используя такой подход, мы выяснили, что неандертальский генетический материал (по крайней мере, некоторая его часть) был получен современными людьми где-то в интервале 86–37 тысяч лет назад^20. После этого мы уточнили оценки времени смешения, а для этого включили в работу образцы древней ДНК современного человека из Сибири, жившего, согласно радиоуглеродным датировкам, 45 тысяч лет назад. У этого сибиряка фрагменты неандертальского происхождения были в среднем в семь раз длиннее, чем у нынешних людей, а это подтверждает, что он жил существенно ближе ко времени гибридизации с неандертальцами. Сибирский материал позволяет сузить диапазон датировки данного события гибридизации: 54–49 тысяч лет назад^21.

Но в 2012 году мы еще не доказали, что в выявленном событии гибридизации участвовали именно неандертальцы. Ведь оно могло быть и с другими архаичными людьми, не обязательно неандертальцами, как указывал Грэм Куп, и это был, пожалуй, самый серьезный для нас вопрос^22. Найденные закономерности могли быть результатом встреч современных людей с неизвестными пока архаичными людьми, связанными дальним родством не только с нами, но и с неандертальцами.

А через год мы смогли вывести из игры сценарий Купа. Тут помогли данные, полученные в лаборатории Пэабо из неандертальских костей, найденных в Южной Сибири: возраст этих костей составлял по меньшей мере 50 тысяч лет (радиоуглеродное датирование дает лишь нижний предел, так что действительный возраст может быть существенно старше)23. И по этому сибирскому геному нам удалось получить в сорок раз больше данных, чем для хорватского неандертальца. А с такими данными мы смогли с помощью перекрестного сравнения фрагментов последовательности отредактировать ошибки. В результате геном прочитался даже с меньшим уровнем ошибок, чем геномы нынешних людей. По этому высококачественному прочтению мы определили, насколько родственны неандертальцы и современные люди: в расчетах мы опирались на число мутаций, произошедших со времени разделения их линий. Мы не нашли фрагментов генома (или их было совсем мало), которые бы свидетельствовали об общих предках неандертальцев с современными африканцами (из районов южнее Сахары) в интервале последнего полумиллиона лет. Но с неафриканцами такие фрагменты нашлись – и их общий с неандертальцами предок существовал в интервале последней сотни тысяч лет. Это попадает во временные рамки укоренения неандертальцев в Западной Евразии. Значит, современные люди скрещивались именно с неандертальцами, а не с какими-то отдаленно родственными группами.

Гибридизация на Ближнем Востоке

Итак, сколько же генетического наследия неандертальцев имеется у сегодняшних неафриканцев? У нас получилось, что в их геноме содержится 1,5–2,1 % ДНК неандертальского происхождения^24, при этом у восточных азиатов эти цифры немного выше, чем у европейцев, и это несмотря на тот факт, что родиной неандертальцев была Европа^25. Частично это объясняется, как мы теперь знаем, разбавлением. Древняя ДНК европейцев, живших ранее 9 тысяч лет назад, говорит о том, что у местного дофермерского населения количество неандертальской ДНК было таким же, как у современных восточноазиатов^26. А потом в популяцию европейцев вливался генетический материал людей, отделившихся от всех неафриканцев до смешения с неандертальцами (о той ранней линии, открытой с помощью анализа древней ДНК, будет рассказано во второй части книги). Расселение фермеров, несущих наследие этой ранней ветви, разбавило неандертальскую ДНК у европейцев, но не у азиатов^27.

Если брать в расчет только археологическую летопись, то кажется вполне естественным, что скрещивание неандертальцев и современных людей происходило в Европе, ведь неандертальцы появились именно там. Но так ли это? Была ли Европа тем местом, где происходила основная гибридизация, оставившая свой след в геноме современных людей? По генетическим данным можно сказать, насколько родственны люди, но люди – существа подвижные и могут в течение своей жизни мигрировать даже пешком на тысячи километров, так что генетические закономерности не обязательно говорят о месте скрещиваний носителей ДНК. И если исследования последних лет что-то и показали про локализацию скрещиваний, так это то, что географическое распределение сегодняшних носителей ДНК зачастую вводит в заблуждение относительно местожительства их предков.

Тем не менее мы имеем право строить правдоподобные предположения о географии тех событий. Следы гибридизации выявлены не только у европейцев, но и у восточноазиатов и новогвинейцев. Если брать всю Евразию, то Европа оказывается глухим тупиком, а не магистральным путем, так что волне мигрантов, катившейся на восток, незачем было туда сворачивать. Поэтому задумаемся: где неандертальцы и современные люди могли встретиться и смешаться, так что их потомки оказались и в Восточной Азии, и в Новой Гвинее, и в Европе? Археологи показали, что на Ближнем Востоке неандертальцы и современные люди попеременно заселяли одну и ту же территорию, занимая на ней доминирующую позицию, и это происходило по крайней мере дважды в промежутке от 130 до 50 тысяч лет назад. Так почему бы не предположить, что именно там они и встречались в это время? С позиций смешения на Ближнем Востоке сходное неандертальское наследие у европейцев и восточноазиатов выглядит вполне логично.

И вообще, было ли в Европе скрещивание с неандертальцами? В 2014 году Пэабо со своей группой отсеквенировали ДНК из скелета, найденного в пещере Пештера-ку-Оасе в Румынии. Этот скелет Эрик Тринкаус считал гибридом между неандертальцем и современным человеком: череп по своим признакам подходил и к одному, и к другому^28. Как мы установили в ходе анализа генома этого индивида, жившего около 40 тысяч лет назад (по радиоуглеродному датированию), у него 6–9 % составляло неандертальское наследие. Что гораздо больше тех 2 %, которые характерны для нынешних неафриканцев^29. Некоторые неандертальские последовательности в его ДНК тянутся на треть длины хромосомы, непрерывные, не разбитые рекомбинацией, а это так много, что мы с уверенностью можем утверждать: в генеалогическое дерево индивида из Оасе неандертальцы включились всего за шесть поколений до того. И вряд ли здесь дело в современном загрязнении – оно бы разбавило, а не увеличило неандертальское наследие. Кроме того, оно бы распределилось по геному случайным образом, так же случайно меняя все неандертальские фрагменты, а не сработало бы исключительно на их удлинение. А длинные неандертальские фрагменты прекрасно видны и просто на глаз, если наложить геном из Оасе с характерными неандертальскими мутациями (позициями, более сходными с последовательностями неандертальцев, чем современных людей) на современный геном. Тут даже статистика не нужна, все доказывает сама картинка.

Анализ генома из Оасе с его признаками недавней гибридизации указывал, что современные люди и неандертальцы смешивались в Европе, на родине неандертальцев. Но что это была за популяция, родная для того гибридного человека? От нее сегодня, вероятно, не осталось никаких потомков. Потому что геном из Оасе, как мы выяснили, к европейцам не ближе, чем к восточноазиатам. А это означает, что группа, к которой он принадлежал, была своего рода эволюционным тупиком – эти первопроходцы прибыли в Европу, пережили короткий период расцвета, во время которого скрещивались с местным неандертальским населением, а затем вымерли. Таким образом, человек из Оасе представляет серьезное доказательство гибридизации с неандертальцами на территории Европы, но при этом ничем не помогает решить, откуда родом сегодняшнее неандертальское наследие, из Европы или нет. Пока что наиболее логичным кажется предположение о ближневосточном происхождении неандертальского наследия.

Археологические данные о первых “современных” европейцах хорошо согласуются с выводом об эволюционно тупиковой ветви людей из Оасе. Каменные орудия, которые люди Оасе производили, стилистически весьма разнообразны, но, как и сама группа, представляют собой тупиковый путь, в том смысле, что эти стили быстро, через несколько тысяч лет, бесследно исчезают из археологической летописи. Однако нам известен так называемый протоориньякский технологический стиль, а он, как считается, произошел от более ранней ахмарской индустрии на Ближнем Востоке. Эта протоориньякская технология существовала и позже 39 тысяч лет назад, трансформировавшись, по всей вероятности, в ориньякскую индустрию, первую широко распространенную индустрию современных людей в Европе^30. Такая картина хронологии индустрий понятна, если предположить, что производители ориньякских орудий происходили из другой волны мигрантов, чем остальные ранние переселенцы, например люди из Оасе. Этот сценарий объясняет, почему люди из Оасе скрещивались с европейскими неандертальцами, но при этом неандертальское наследие у сегодняшних европейцев – не европейского происхождения.

Две группы на границе совместимости

Невысокая доля неандертальского наследия у нынешних людей может объясняться в числе прочего и пониженной плодовитостью гибридов. Такую мысль впервые высказал Лоран Экскофье: из своих исследований он знал, что если популяция животных или растений вселяется на новую территорию, которую уже занимают их возможные партнеры для скрещиваний, то даже невысокая доля гибридных пар даст высокий уровень примеси в потомках, гораздо больший, чем те 2 %, которые выявляются для сегодняшних неафриканцев. Экскофье считал: единственное, что могло настолько понизить присутствие неандертальского материала в генофонде разрастающейся популяции современного человека, это в пятьдесят раз большее число чистокровных потомков от скрещиваний современных людей, чем полукровок от браков современных людей и живущих с ними неандертальцев^31. И он полагал, что такая существенная разница объясняется пониженной плодовитостью полукровок по сравнению с чистокровными современными людьми.

Меня его аргументы не убеждали. Я предпочитал думать, что гибридные скрещивания ограничивались просто по каким-то социальным причинам. И сегодня многие группы людей стараются держаться наособицу, соблюдая культурные, религиозные и кастовые границы. Почему с современными людьми и неандертальцами дела должны были обстоять иначе?

Но в идеях Экскофье заключалась важная истина. Мы и другие исследователи это поняли, когда стали анализировать и картировать оставшиеся у современных людей фрагменты неандертальского генома. Над этой задачей работал Шрирам Санкарараман из моей лаборатории: он выполнил поиск мутаций, имевшихся в секвенированном неандертальском геноме, но отсутствующих или редких у южных африканцев. Затем с помощью выстраивания цепочек с такими мутациями нам удалось выявить неандертальские фрагменты, значительную их часть, во всех неафриканских популяциях. А после мы посмотрели, как в современных геномах распределены эти фрагменты: стало ясно, что очень и очень неравномерно. То есть влияние гибридного скрещивания затронуло разные части генома очень по-разному. Средняя доля неандертальской ДНК у неафриканцев составляет примерно 2 %, но в разных участках эта величина сильно варьирует. В более чем половине генома неандертальское наследие вообще ни у кого не выявляется. А в некоторых особых участках генома присутствует более 50 % неандертальской последовательности ДНК^32.

Главную подсказку, помогающую понять эту картину, дало изучение тех участков неафриканского генома, где неандертальские кусочки редки. По аналогии с митохондриальным геномом мы полагали, что присутствие или отсутствие неандертальских фрагментов определяется случайностью. Однако очень маловероятно, что в значительную часть генома, выполняющую ту или иную биологическую функцию, неандертальские фрагменты все время “случайно” не попадают, если только тут не вступает в игру естественный отбор, вычищая эти фрагменты.

И мы обнаружили именно это – следы систематического удаления неандертальских фрагментов, и, что примечательно, эти следы вычищения очевидны в двух частях генома, имеющих отношение, как мы знаем, к плодовитости гибридов.

Первое из этих мест с урезанным неандертальским наследием находится на Х-хромосоме, одной из двух половых хромосом. Это напомнило мне результаты нашей с Ником Паттерсоном работы, касающейся разделения предков шимпанзе и человека, опубликованной несколькими годами раньше^33. В каждой популяции на каждые три копии Х-хромосомы приходится по четыре копии любой другой хромосомы (потому что у женщин две копии Х-хромосомы, а у мужчин только одна, тогда как для подавляющего большинства всех других хромосом у мужчин и женщин имеется по две копии). Это означает, что в каждой генерации две наугад взятые Х-хромосомы будут иметь общего родителя с вероятностью 4: 3 по отношению к любой другой паре хромосом. Отсюда следует, что ожидаемое время, прошедшее от общего предка до пары выбранных нами Х-хромосом, составит три четверти времени, оцененного для остального генома. Однако реальные последовательности дают величину, равную половине времени или даже меньше^34. В нашем исследовании по популяциям шимпанзе и человека мы не выявили никаких сюжетов, способных объяснить такие закономерности: ни меньшую межпопуляционную миграционную подвижность женщин по сравнению с мужчинами, ни большую изменчивость по числу потомков у женщин по сравнению с мужчинами, ни экспансию популяций или, наоборот, их сокращение. Но один сюжет все же подошел: все становится объяснимо, если общая предковая популяция человека и шимпанзе разделилась, а затем вновь объединилась, дав впоследствии предков человека и предков шимпанзе.

Как получается, что гибридизация приводит к столь малой генетической вариабельности Х-хромосомы по сравнению с остальным геномом? У различных видов животного царства, как мы знаем, если есть две достаточно давно разобщенные популяции, то их гибридное потомство будет иметь пониженную плодовитость. Для млекопитающих, к которым относимся и мы, пониженная плодовитость больше свойственна мужчинам, а генетические элементы, ответственные за это, расположены на Х-хромосоме^35. Поэтому если две популяции настолько разобщены, что их потомство будет иметь низкую плодовитость, но они еще способны скрещиваться и производить гибридов, то естественный отбор будет действовать против них, нацелившись на элементы, снижающие плодовитость. И лучше всего это будет видно по Х-хромосоме, потому что именно на ней сосредоточены гены, определяющие бесплодность. В результате естественный отбор будет поддерживать на Х-хромосоме участки ДНК той группы, которая доминировала по численности в смешанной популяции. Из-за этого Х-хромосома в смешанной популяции будет практически нацело состоять из ДНК доминирующей по численности группы. Отсюда и непропорционально низкий уровень различий Х-хромосомы у гибридной популяции и одной из “родительских” популяций (а именно доминантной). Такое объяснение согласуется с генетической картиной у человека и шимпанзе.

Предложенное рассуждение выглядит несколько надуманным, но оно тем не менее подкрепляется данными по домовым мышам – по гибридам западноевропейской и восточноевропейской популяций, живущим на территории, которая протягивается по Центральной Европе полосой с севера на юг примерно вдоль линии железного занавеса времен холодной войны. У этих гибридов по сравнению с западноевропейской популяцией плотность мутаций выше, потому что они несут ДНК не только западноевропейских мышей, но и мышей Восточной Европы, генетически более разнообразных, чем их западные соседи. При этом плотность мутаций в Х-хромосоме гибридов сильно снижена, потому что в их Х-хромосоме очень мало ДНК от восточноевропейской популяции, так как восточный вариант Х-хромосомы сопряжен с бесплодностью гибридных самцов^36.

После 2006 года, когда мы опубликовали статью о гибридной природе предков шимпанзе и человека, появились, хотим мы того или нет, новые подтверждения этому главному событию древнего смешения, имевшему место в эволюционной истории шимпанзе и человека. В 2012 году Миккель Шируп и Томас Майлунд с коллегами разработали новый, опирающийся на данные генетики метод, чтобы оценить, насколько внезапно разделились предки двух ныне живущих видов. Этот метод использовал тот же принцип, что у Ли и Дурбина^37, как это было описано в главе 1. И когда его применили для анализа времени разделения шимпанзе и их дальних родичей бонобо, то получили подтверждение очень быстрого размежевания, что вполне согласуется с гипотезой, что данные виды появились в результате разделения популяции большой рекой (Конго), которая образовалась сравнительно быстро 1–2 миллиона лет назад. Но когда тем же методом проверили человека и шимпанзе, то все получилось по-другому. Их разделению, как выяснилось, предшествовал долгий период генетического обмена, пока шел процесс дифференцировки популяций – именно это и ожидается при гибридизации^38.

Но еще более важные доказательства были опубликованы Ширупом и Майлундом в 2015 году. Вместе со своими коллегами они показали, что те участки на Х-хромосоме неафриканцев, откуда отбором удалялись неандертальские фрагменты, в большой мере совпадают с участками повышенного сходства у человека и шимпанзе^39. Вполне ожидаемая картина, если принять, что мутации, снижающие плодовитость, сконцентрированы не просто на Х-хромосоме, а в конкретных ее местах, и именно в них естественный отбор, работающий против гибридных самцов с низкой плодовитостью, оставляет минимум чужеродного наследия. Таким образом, вычищение неандертальской ДНК из “современной” Х-хромосомы выглядит наглядным доказательством низкой плодовитости гибридных самцов.

Рис. 9

Мы выявили и вторую линию доказательств, говорящую о бесплодности мужчин-полукровок от смешения неандертальцев и современных людей, никак не связанную с Х-хромосомами. Если у гибридного мужчины наблюдается пониженная плодовитость, то за это должны отвечать те гены, которые особенно активны в тканях половой системы, и именно с ними может быть связана ее дисфункция. Следствием из такой гипотезы – мне эту мысль высказал эволюционист Дэйвен Пресгрейвс после нашей беседы об Х-хромосомном доказательстве – будет то, что в генах, наиболее активно работающих в мужских гаметах в семенниках, неандертальского наследия должно оказаться меньше, чем в среднем по генам, активным в других тканях. Мы проверили идею Пресгрейвса на реальных данных, и она в точности подтвердилась^40.

Но проблемы с неандертальским наследием касаются не только пониженной плодовитости, как это видно по неандертальской ДНК, вычищенной из Х-хромосомы и из участков с генами, ответственными за мужскую плодовитость. Такой же пониженный уровень неандертальского наследия виден и в большом числе других генов (в действительности неандертальского наследия больше в так называемой мусорной ДНК с урезанными биологическими функциями). Яснее всего это проявилось при исследовании геномов пятидесяти древних евразийцев, хронологически распределенных в интервале последних 45 тысяч лет. В этом исследовании 2016 года^41 мы показали, что неандертальское наследие уменьшалось постепенно, от 6–3 % в самых древних образцах до сегодняшних 2 % в более молодых, и это связано с действием естественного отбора против неандертальской ДНК.

Большая часть ареала неандертальцев приходится на территорию, где во время ледниковых периодов популяции важных для них растений и животных испытывали серьезный стресс – для живших в тропической Африке предков современных людей такая проблема не стояла особенно остро. По своей численности популяции современных людей были больше, чем популяции неандертальцев, что следует из вчетверо меньшего разнообразия неандертальского генома. Малая численность не слишком способствует генетическому здоровью, потому что в каждом поколении случаются колебания частоты мутаций и этого порой достаточно, чтобы те или иные мутации распространились в популяции, даже несмотря на отчаянную работу естественного отбора, стремящегося снизить их частоту^42. И потому за полмиллиона лет после разделения неандертальской и сапиенсной линий в геномах неандертальцев накопились мутации, оказавшиеся вредными, как это выяснилось позже при гибридизации неандертальцев и современных людей.

И эти “проблемные” мутации в неандертальском геноме резко отличаются от тех, что пришли с более поздними примесями от разнообразных групп современных людей: у последних нет никаких признаков вредности. Например, мы проанализировали геномы 30 тысяч афроамериканцев и не нашли свидетельств негативного действия ни африканского, ни европейского наследия^43. Объяснить это можно, во-первых, тем, что время разделения западных африканцев и европейцев было в тридцать раз короче, чем время разъединения неандертальцев и современных людей, а значит, у последней пары было в тридцать раз больше времени, чтобы сформировалась биологическая несовместимость. Во-вторых, как следует из данных по многим видам, когда между популяциями складывается репродуктивная несовместимость, то это часто бывает из-за взаимодействия между парой генов из разных частей генома. А раз так, то чем больше мутаций, тем больше вероятность неудачного сочетания пары: уровень репродуктивной несовместимости будет расти как квадрат числа мутационных различий, а значит, как квадрат времени от момента разобщения популяций. Поэтому в популяции, разделенной в десять раз дольше, будет в сто раз больший уровень генетической несовместимости. В свете этих рассуждений отсутствие репродуктивной изоляции между сегодняшними популяциями людей не вызывает удивления.

Тезис, антитезис и синтез

Начиная с XVIII столетия важным положением в философии континентальной Европы стало представление о смене доктрин в диалектическом ключе, когда столкновение двух противоборствующих взглядов приводит к синтезу^44. Диалектика начинается с “тезиса”, за ней следует “антитезис”. Прогресс достигается разрешением, или “синтезом”, который видит проблему в другой плоскости по сравнению с обоими конфликтующими взглядами.

Именно так и получилось с нашими представлениями о происхождении современных людей. Долгое время большинство антропологов придерживались концепции мультирегионализма, согласно которой в каждом регионе мира современные люди происходили от группы архаичных людей, населявших данную географическую область. В рамках этой концепции полагали, что европейцы произошли по большей части от неандертальцев, восточноазиаты – от жителей Восточной Евразии, обитавших там более миллиона лет назад, а африканцы – наследники архаичного населения Африки. С этих позиций биологическая разница между нынешними человеческими популяциями коренится очень глубоко в прошлом.

А потом появился и антитезис мультирегионализму: гипотеза “из Африки”. В рамках этих взглядов современные люди развивались не из местных архаичных групп в каждом отдельном регионе. Все они произошли от сравнительно недавних – возрастом около 50 тысяч лет – мигрантов из Африки или с Ближнего Востока. Относительно молодые датировки “митохондриальной Евы”, если их сравнить с существенно более древним временем разделения с неандертальской мтДНК, служат лучшим подтверждением гипотезы “из Африки”. В противоположность мультирегионализму данная гипотеза подчеркивает относительно недавнее происхождение различий между нынешними популяциями людей по сравнению с миллионами лет человеческой “скелетной” летописи.

Но все же и гипотеза “из Африки” не совсем правдива. И мы приходим к синтезу, который базируется на данных древней ДНК, свидетельствующей о генном потоке от неандертальцев к современным людям. Этот синтез предлагает теорию “в основном из Африки”, указывающую в числе прочего на важные стороны культуры тех людей, которые должны были близко знать неандертальцев. Теперь мы ясно понимаем, что современные неафриканцы произошли от набиравшей численность группы мигрантов, покинувших Африку, но при этом и межвидовое смешение тоже имело место. Поэтому нам нужно как-то иначе представлять себе наших предков и тех архаичных людей, которых они встречали. Неандертальцы были очень похожи на нас, больше, чем мы можем вообразить, и их поведение, вероятно, тоже было во многом человеческим, с теми типичными чертами, которые мы приписываем современному человеку. Между ними должен был происходить и культурный обмен – романы Уильяма Голдинга и Джин Ауэл рисовали его в верном свете. Мы также знаем, что от неандертальцев неафриканскому населению передалось и нечто биологически ценное, в частности гены, полезные для адаптации к различным природным условиям Евразии, – к этой теме я вернусь в следующей главе.

Проект “Геном неандертальца” завершился, а я все еще нахожусь под впечатлением от всех наших неожиданных открытий. Мы доказали – и в этом мы были первыми, – что неандертальцы скрещивались с современными людьми, но меня все равно в кошмарных снах преследует страх, что мы где-то ошиблись. Результаты тем не менее железно убедительны: везде мы находим доказательства скрещивания с неандертальцами. В нашей работе с генетическими материалами постоянно открывается все больше и больше интереснейших подробностей влияния неандертальского наследия на сегодняшнее человечество и его геном.

Нашу мысль направляет генетическая летопись. Вместо того чтобы подтверждать то или иное научное предположение, генетика выдает сюрпризы. Мы узнали, что гибриды неандертальцев и современных людей жили на территории Европы и по всей Евразии и что многие гибридные популяции в конце концов бесследно исчезли, но другие выжили, породив огромное число сегодняшних людей. Мы узнали, когда примерно разделились линии неандертальцев и сапиенсов. Мы также узнали, что к моменту воссоединения эти две линии уже настолько далеко разошлись, что были на самой границе биологической совместимости. Отсюда возникает вопрос: были ли неандертальцы единственной архаичной группой, с которой скрещивались современные люди? А может, в нашей истории были и другие подобные события?

Глава 3

Древняя ДНК открывает шлюзы

Сюрприз с востока

В 2012 году в Южной Сибири, в горах Алтая, в Денисовой пещере, названной по имени жившего там отшельника Дионисия, российские археологи выкопали малюсенькую косточку. Эта косточка принадлежала ребенку, что видно по неокостеневшим ростовым пластинам. Датировать ее трудно, потому что для радиоуглеродного анализа в ней слишком мало материала, а слои пещерного грунта, в которых она найдена, перемешаны: вместе с этой косточкой найдены и артефакты возрастом и меньше 30 тысяч лет, и больше 50 тысяч. Руководитель раскопок Анатолий Деревянко утверждал, что данная фаланга пальца принадлежала современному человеку, что и было написано на этикетке образца. Но может, все же эта косточка принадлежала неандертальцу, ведь рядом с Денисовой пещерой были найдены остатки неандертальцев?1 Деревянко послал часть косточки в Германию, в лабораторию Сванте Пэабо.

В лаборатории Пэабо работу с образцами из Денисовой пещеры возглавил Йоханнес Краузе, ему удалось выделить из косточки митохондриальную ДНК^2. Выделенная последовательность оказалась не похожей ни на какую из 10 тысяч прочтенных современных последовательностей, ни на семь неандертальских последовательностей, имевшихся к тому времени. В неандертальской мтДНК определилось около двухсот мутаций, отличающих ее от мтДНК нынешних людей. А в новой прочтенной последовательности нашлось около четырехсот мутаций, которых нет ни у неандертальцев, ни у нынешних людей. С учетом скорости накопления мутаций неандертальская мтДНК отделилась от мтДНК современных людей где-то между 470 и 360 тысячами лет назад^3. А число мутационных отличий в мтДНК денисовской косточки дало оценку времени разделения от 800 тысяч до миллиона лет назад. Это значит, что косточка фаланги могла принадлежать представителю какой-то таинственной группы архаичных людей^4.

Но что это за группа, никто не знал. Ни скелетов, ни каменных орудий того или иного типа – никаких подсказок. Вот для неандертальцев такие подсказки имелись – были и скелеты, и орудия, – именно археологические данные подвигли на секвенирование неандертальских геномов. А с этой новой архаической группой все вышло наоборот – сначала объявились генетические данные.

От генома к окаменелостям

Я впервые услышал об этой неведомой архаичной группе людей в 2010 году, когда приехал в Германию, в Лейпциг, в лабораторию Сванте Пэабо. С 2007-го, когда я присоединился к консорциуму, собранному Пэабо для прочтения генома неандертальца, я бывал там каждый год. И вот тогда, в 2010-м, Сванте пригласил меня в пивной дворик выпить пива и рассказал о новой митохондриальной последовательности, которую они обнаружили. Чудесным образом та денисовская косточка содержала ДНК фантастической сохранности, самой лучшей из всех, что нам встречалась. Сванте Пэабо протестировал десятки неандертальских образцов, и в них обычно имелось совсем мало “приматоподобной” ДНК, до 4 %, а в том пальчике процент доходил до 70. Поэтому из него можно было получить не только мтДНК, но и данные по всему геному, более полные, чем для неандертальцев, и команда Пэабо уже даже выполнила эту работу. Пэабо спросил, не подключусь ли я к анализу данных. Предложение Пэабо поработать с денисовскими последовательностями стало для моей научной карьеры величайшей удачей.

Судя по митохондриальному геному, эта косточка принадлежала представителю популяции, отделившейся от предкового ствола современных людей и неандертальцев еще до того, как разошлись эти две линии. Но мтДНК несет информацию только о женской линии, крошечную часть всей информации от тысяч всех предковых линий, сложившихся в индивидуальный геном. Поэтому для выяснения настоящей истории индивида гораздо полезнее изучить все эти тысячи предковых линий. С денисовской косточкой так и вышло – полный геном обрисовал совсем другую картину, чем митохондриальный.

Первое, что показал полный геном денисовцев, – это что денисовцы и неандертальцы связаны теснее, чем каждая из этих групп с современными людьми (митохондриальная ДНК говорила совсем иное^5). По нашим уточненным оценкам выходило, что предковые популяции неандертальцев и денисовцев разделились от 470 до 380 тысяч лет назад, а разделение их общей линии с линией современных людей произошло 770–550 тысяч лет назад^6. Эта консенсусная оценка по всему геному и та, что получена только по мтДНК, не обязательно противоречат друг другу, ведь датировка расхождения того или иного фрагмента ДНК показывает точку на временной оси, когда произошло разделение, но для каких-то фрагментов эта точка может сдвигаться к большей древности. Однако, имея полный геном, мы из тысяч фрагментов можем выбрать такие, в которых плотность мутаций меньше, чем в других, а значит, их общий предок жил ближе всего ко времени окончательного разделения популяций. Таким образом мы узнаём, когда популяции окончательно разошлись. Из наших оценок следует, что денисовцы были близкой родней неандертальцам, но все же сильно от них отличались: их линия отделилась от популяции предков неандертальцев еще до того, как сформировались признаки неандертальцев, видимые по ископаемой летописи.

Мы много спорили, как назвать этих новых людей, и решили в итоге дать им обычное, нелатинское, имя “денисовцы” – раз неандертальцы получили свое имя по долине Неандер, где их нашли, то пусть и денисовцев называют по месту их первой находки, по Денисовой пещере. Некоторые из наших коллег, желавшие продвинуть новое видовое наименование, к примеру Homo altaiensis, расстроились. Сейчас наименование Homo altaiensis – по названию Алтайских гор, где расположена Денисова пещера, – стоит на этикетках в музейной экспозиции, посвященной открытию в Денисовой пещере. Но мы, генетики, не слишком настроены использовать видовые наименования. Так, по поводу таксономического статуса неандертальцев уже давно ведутся жесточайшие споры: одни исследователи считают их отдельным видом людей Homo neanderthalensis, а другие – частью сапиентной линии Homo sapiens neanderthalensis. Разделение двух этих видов часто основано на утверждении, что они практически не скрещивались^7. Но теперь мы знаем, что неандертальцы вполне успешно скрещивались с современными людьми, и на самом деле не раз и не два, а многажды, что сводит на нет аргумент о нескрещиваемости и склоняет к решению о несамостоятельности видов. Наши данные говорят о том, что денисовцы были близки к неандертальцам, а так как мы не знаем, стоит ли считать неандертальцев отдельным видом, то и про денисовцев мы тоже этого знать не можем. В отношении вымерших форм людей решающим аргументом, заслуживают ли они звания отдельного вида или нет, традиционно считаются признаки скелетов, а от денисовцев осталось чрезвычайно мало костных материалов, и это еще больше призывает к осторожности в суждениях.

Те костные материалы, которые все же имелись, были на редкость интригующими. Деревянко и его группа послали Пэабо пару коренных зубов (моляров) из той же Денисовой пещеры, и из них была выделена митохондриальная ДНК, близкая к мтДНК из косточки пальца. Но зубы эти были гигантскими, выходящими далеко за рамки размерного диапазона рода Homo. Считалось, что крупные моляры являются биологической адаптацией к потреблению грубой необработанной растительной пищи. До денисовцев из близких к нам приматов подобными крупными зубами отличались в первую очередь растительноядные австралопитеки, к ним относится знаменитая Люси, чей скелет возрастом более трех миллионов лет нашли в долине реки Аваш в Эфиопии. Люси и ее родичи не использовали орудий, и ее мозг, если соотнести его размер с ее невысоким ростом, лишь ненамного превышал мозг шимпанзе, но зато ходила она выпрямившись. Таким образом, даже столь небольшая информация о скелете денисовцев показывает, что они сильно отличались и от неандертальцев, и от современных людей.

Гибридизация – это правило

Имея на руках полный геном денисовцев, мы проверили, насколько они родственны ряду ныне живущих человеческих популяций. И тут нас поджидал большой сюрприз.

Денисовцы оказались чуть ближе к новогвинейцам, чем к любой другой популяции людей сегодняшней Евразии, а значит, предки новогвинейцев скрещивались с денисовцами. При этом от Новой Гвинеи до Денисовой пещеры 9 тысяч километров, не говоря уже о море, отделяющем Новую Гвинею от материка. Климат Новой Гвинеи в основном тропический, и трудно найти условия, менее похожие на суровые сибирские зимы, так что дело и не в адаптации: очень маловероятно, что люди, адаптированные к одним условиям, будут процветать совсем в других.

Поэтому, скептически настроенные к собственным результатам, мы начали искать альтернативные объяснения. Например, что сотни тысяч лет назад предки современных людей были подразделены на несколько популяций, одна из которых была связана с денисовцами и одновременно составила существенную долю в новогвинейском геноме, большую, чем в геномах других сегодняшних популяций. Такой сценарий предполагает, что генетическое сходство новогвинейцев и денисовцев должно порождаться очень древними сегментами ДНК, включенными в геном новогвинейцев сотни тысяч лет назад. Однако, измерив длину архаичных фрагментов в новогвинейском геноме, мы выяснили: те, что связаны с денисовцами, на 12 % длиннее, чем связанные с неандертальцами. Следовательно, денисовские фрагменты вошли в состав новогвинейского генома в среднем позже, чем неандертальские^8.

Как только архаичная популяция смешивается с современной, полученная от архаичных людей порция ДНК начинает дробиться в ходе рекомбинации, перемежаясь с современной ДНК; этот процесс дает одну-две перестановки на хромосому за поколение. По длине неандертальских фрагментов, как мы говорили в главе 2, можно получить оценку времени гибридизации с современными людьми – получается где-то 54–49 тысяч лет назад^9. Учитывая, насколько в геноме новогвинейцев денисовские фрагменты длиннее неандертальских, мы смогли вывести, что гибридизация предков новогвинейцев и денисовцев происходила 49–44 тысячи лет назад^10.

Какая доля сегодняшнего новогвинейского генома происходит от денисовцев? Наши оценки составили 3–6 %: они основаны на том, насколько мощнее архаичная составляющая в новогвинейском геноме по сравнению с остальными неафриканскими геномами. В эти проценты не входят 2 % неандертальского наследия, это совсем другая архаика. Вместе они дают новогвинейскому геному 5–8 % генетического вклада архаичных людей. Из всех ныне живущих популяций такая доля архаики самая высокая.

Рис. 10. Примерная пропорция неандертальской и денисовской примеси в сегодняшних популяциях людей. Она показана как доля от наибольшего значения, определенного для всех изученных нынешних групп. На сегодняшний день денисовская примесь сосредоточена в основном в популяциях, живущих к востоку от линии Гексли, глубоководной впадины, отделявшей материковую Азию от Австралии и Новой Гвинеи еще в ледниковые времена во время низкого стояния моря.

Анализ данных по денисовцам показал, что гибридизация между архаичными людьми и современными, двигавшимися из Африки и с Ближнего Востока, не была случайным событием. Сейчас прочитаны ДНК двух архаичных популяций – неандертальцев и прежде неизвестных денисовцев, – и в обоих случаях данные указывают на гибридизацию между ними и современными людьми. Не удивлюсь, если и в следующей неизвестной популяции мы, прочитав ДНК, обнаружим и другие события гибридизации.

Через линию Гексли

Сибирь и Новая Гвинея разделены большим расстоянием, где же могли перемешаться денисовцы и предки новогвинейцев?

Поначалу мы решили, что это произошло где-то в материковой Азии, возможно, на территории Индии или Центральной Азии, которые лежали на пути мигрантов из Африки к Новой Гвинее. В этом случае пониженная доля денисовской примеси в популяциях Южной и Восточной Азии объясняется более поздними вливаниями из разросшейся популяции, не имевшей денисовских генов, – представители этой волны вытеснили носителей денисовского наследия. И из этой поздней волны сегодняшним новогвинейцам мало что досталось, отсюда и сравнительно высокая денисовская доля в нынешней Новой Гвинее.

На первый взгляд такая гипотеза подтверждается географией распределения денисовской примеси. Мы собрали образцы ДНК у представителей популяций островов Юго-Западной Пацифики, из Восточной Азии, Южной Азии и Австралии и оценили, сколько у них денисовской ДНК. Самая большая доля примеси выявилась у туземного населения островов Юго-Восточной Азии, особенно на Филиппинах, крупных островах Новой Гвинеи, и в Австралии (туземной я называю ту часть популяции, которая укоренилась до популяционных перемещений, связанных с распространением фермерства)11. И все эти территории расположены к востоку от линии Гексли, естественной границы, отделяющей Новую Гвинею, Австралию и Филиппины от Западной Индонезии и материковой Азии. Эту линию еще в XIX веке определил британский натуралист Альфред Рассел Уоллес, а его современник Томас Генри Гексли подправил ее таким образом, чтобы четче обозначить различия в животном мире по обе стороны от нее. К примеру, она более или менее отделяет плацентарных животных на западе от сумчатых на востоке. Линия Гексли идет вдоль глубоководных впадин, представлявших географические барьеры для наземных животных и растений, – так было даже во время ледниковых периодов, когда уровень моря был более чем на сотню метров ниже современного. Примечательно, что 50 тысяч лет назад или несколько позже сапиенсы смогли пересечь этот рубеж. Смогли, да – но это было совсем не просто. К современным людям с денисовской примесью, освоившим острова к востоку от линии Гексли (предкам теперешних новогвинейцев, австралийцев и филиппинцев, тех, у кого мы обнаружили самую высокую долю денисовского наследия), другие мигранты из Азии так и не смогли добраться. Тот же барьер защищал островитян от вторжения, причем это относится не только к людям, но и к островным животным.

Однако при более внимательном разборе стало ясно, что столь простое объяснение – гибридизация в сердце континентальной Азии, – возможно, не такое складное, как казалось на первый взгляд. В популяциях к востоку от линии Гексли денисовская примесь и вправду значительная, но к западу от нее ситуация выглядит иначе. Особенно подозрительно, что охотники-собиратели Андаманских островов, расположенных между Индией и Суматрой, а также жители Малаккского полуострова, материковой оконечности Юго-Восточной Азии, не имеют никаких признаков повышенной доли денисовского наследия, хотя их предковые линии генетически не менее разнообразны, чем у предков аборигенов Новой Гвинеи и Австралии. Также не нашлось никаких признаков повышенного денисовского наследия у человека из пещеры Тяньюань близ Пекина в Китае, а его возраст примерно 40 тысяч лет (геном тяньюаньца отсеквенировали в лаборатории Пэабо в 2013 году^12). Если бы гибридизация происходила в континентальной Азии и современные люди с денисовским наследием расселились потом по всем направлениям, то сегодняшнее население этих мест, а также древние жители Восточной Азии (особенно они!) должны были бы иметь денисовскую часть не меньшую, чем теперешние новогвинейцы. Но этого не наблюдается.

Самое простое объяснение высокой доли денисовского наследия на островах юго-восточной оконечности Азии и в Новой Гвинее и Австралии – гибридизация где-то в районе этих островов, на самих островах или на материковой части Юго-Восточной Азии, но в обоих случаях это, по-видимому, был тропический регион, очень удаленный от Денисовой пещеры. Когда я в 2011 году делал об этом доклад, антрополог Ёсуке Кайфу мне заметил, что гипотезу гибридизации близ островов трудно принять, так как она не сообразуется с отсутствием здесь археологических артефактов, указывающих на людей с крупным мозгом, родственных неандертальцам или современным людям. Он также указал, что и скелетов таких людей в тех местах тоже не найдено. И я стал склоняться к мысли, что наиболее вероятное место гибридизации – территория Южного Китая либо юго-восток материковой Азии. Из тех областей известны ископаемые остатки людей, в частности из местонахождения Дали в провинции Шэньси на севере Центрального Китая, а также из Северо-Восточного Китая (провинции Ляонин, местонахождение Цзиньюшань) и из Маба в провинции Гуандун Юго-Восточного Китая – все они датируются примерно 200 тысячами лет и более или менее соответствуют вероятным денисовцам. Есть и архаичные люди из долины реки Нармада в Центральной Индии, их датировки где-то около 75 тысяч лет назад. По законам Китая и Индии вывозить костные материалы за границу очень сложно, но сейчас в Китае организованы лаборатории мирового уровня как раз для изучения древней ДНК, начинается их организация и в Индии. Так что ДНК из китайских и индийских образцов может открыть удивительные вещи.

Встречайте австрало-денисовцев

Неандертальцы, которые скрещивались с предками внеафриканских сапиенсов, были близкой родней тех неандертальцев, чью ДНК мы выделили из древних неандертальских костей. Но вот денисовцы, которые скрещивались с предками новогвинейцев, были совсем не близки к сибирским денисовцам. Мы это поняли, когда подсчитали, каково различие (сколько различающихся букв ДНК) между нынешними новогвинейцами и австралийцами, с одной стороны, и сибирскими денисовцами – с другой, и по этой разнице оценили, когда данные линии разошлись от общей предковой популяции. Получилось, что если учитывать весь геном, то время расхождения попадает в интервал между 400 и 280 тысячами лет назад^13. А это значит, что точка расхождения предков денисовцев и неандертальцев всего лишь в полтора раза дальше от нас, чем расхождение линий денисовцев – той, что привела к сибирским денисовцам, и той, что оставила свою ДНК новогвинейцам.

Если эти линии денисовцев настолько неродственны друг другу, то они, скорее всего, были приспособлены к разным условиям, что может объяснять, как они выживали в столь несходных климатах. Учитывая чрезвычайное генетическое разнообразие денисовцев – ведь их популяции имели гораздо больше времени на дивергенцию, чем нынешние группы людей, – имеет смысл рассматривать их как широкую категорию: одна их ветвь дала предков архаичных людей, смешавшихся с новогвинейцами, а другая преобразовалась в сибирских денисовцев. Скорее всего, были и другие популяции денисовцев, которые нам пока не попадались. Возможно, и неандертальцев следует объединять с обширной группой денисовцев.

Мы никогда не предлагали специального наименования для денисовской ветви, которая гибридизовалась с теми современными людьми, что двигались к островам от побережья Юго-Восточной Азии, но мне по душе называть их австрало-денисовцами. В этом названии подчеркивается их вероятное южное распространение. Антрополог Крис Стрингер предпочитает именовать их сунда-денисовцами по географическому названию шельфа, соединяющего большую часть индонезийских островов с континентальной Юго-Восточной Азией^14. Но что, если гибридизация происходила не там, а в Юго-Восточной Азии, на территории Китая или Индии? Тогда название Стрингера окажется не совсем верным.

Очень симпатично выглядит идея, что австрало-денисовцы, денисовцы и неандертальцы произошли от популяций Homo erectus, которые первыми расселились за пределами Африки, а современные люди являлись наследниками эректусов, оставшихся в Африке, – но эта идея неверна. Самые древние скелетные остатки эректусов за пределами Африки обнаружены в местонахождении Дманиси в Грузии, и их возраст 1,8 миллиона лет. Кроме них известны еще и находки на острове Ява в Индонезии, почти с теми же датировками. Если бы первая внеафриканская экспансия Homo erectus породила денисовцев и неандертальцев, тогда время расхождения этих групп с современными людьми было бы по меньшей мере таким же древним, как те неафриканские находки, а это слишком большой возраст по сравнению с генетическими оценками. Они дают интервал расхождения 770–550 тысяч лет назад, а совсем не 1,8 миллиона.

Однако у нас есть подходящий по геологическому возрасту кандидат: много моложе внеафриканских мигрантов Homo erectus и где-то рядом с первыми мигрантами Homo sapiens. Его скелет с крупным черепом был найден в 1907 году близ Гейдельберга в Германии и датирован шестью сотнями тысяч лет^15. Он практически наверняка является представителем вида, предкового для современных людей и неандертальцев^16, а скорее всего, и для денисовцев. К Homo heidelbergensis часто относят западноевразийские и африканские формы, но не восточноевразийские. Однако генетические данные по австрало-денисовцам показывают, что линия Homo heidelbergensis могла присутствовать в Восточной Евразии, хотя и очень давно. Это одно из важных следствий открытия денисовцев – Восточная Евразия была центральной ареной человеческой эволюции, а вовсе не ее боковым выходом, как думается западной публике.

Итак, у нас на сегодняшний день имеются полногеномные данные по четырем очень разным человеческим популяциям, чьи представители обладали крупным мозгом и жили позже 70 тысяч лет назад. Это популяции современных людей, неандертальцев, сибирских денисовцев и австрало-денисовцев. К ним следует добавить маленьких людей с острова Флорес в Индонезийском архипелаге, так называемых хоббитов; они, вероятно, были потомками ранних эректусов, попавших на остров более 700 тысяч лет назад и оказавшихся в островной изоляции^17. Пять групп людей, а с ними наверняка еще множество неоткрытых популяций того времени, разделены сотнями тысяч лет эволюции. А это существенно дольше, чем время расхождения наименее родственных сегодняшних популяций, к примеру бушменских охотников-собирателей и любых других. 70 тысяч лет назад мир населяли очень разные формы людей, и мы мало-помалу набираем данные по их геномам, получая возможность заглянуть в те времена, когда человечество было гораздо разнообразнее, чем сегодня.

Что за польза современным людям от архаичной гибридизации?

Какая биологическая польза была современным людям от скрещиваний с денисовцами? Самая высокая доля денисовского наследия, как мы узнали, в нынешних популяциях Новой Гвинеи и Австралии, а также у тех, кому они передали свои гены^18. Но, накопив еще данных и использовав более чувствительные методы их анализа, мы увидели, что денисовские фрагменты присутствуют даже в азиатских популяциях, хоть и в существенно меньшей пропорции^19. И именно эта “континентальная” часть помогла понять биологическую роль денисовского наследия.

Количество денисовских фрагментов в геномах восточных азиатов составляет примерно четверть от того, что мы видим у новогвинейцев, – всего это будет около 0,2 % генома восточных азиатов и несколько выше (до 0,3–0,6 %) у некоторых южноазиатов^20. Мы пока не смогли определить, является ли азиатское и островное денисовское наследие производной одной или разных архаичных популяций. Если совсем разных, то мы можем выявить и другие примеры гибридизации архаичных и современных людей. Но как бы то ни было, денисовская гибридизация оказалась биологически ценной.

Одно из интереснейших открытий последних лет касается мутации в гене, работающем в эритроцитах (красных кровяных клетках). Данная мутация позволяет людям жить в низкокислородных условиях тибетских высокогорий. Расмус Нильсен с коллегами показали, что сегмент ДНК с этой мутацией больше походит на аналогичный сегмент у сибирского денисовца, чем у неандертальца или сегодняшнего африканца^21. Отсюда следует, что какие-то из денисовских людей, населявших Центральную Азию, могли приобрести адаптацию к высокогорьям, а предки тибетцев унаследовали ее после скрещивания с денисовцами. Судя по археологическим данным, первые жители появились на Тибетском высокогорном плато примерно 11 тысяч лет назад. Поначалу они основывали сезонные поселения и лишь 3,6 тысячи лет назад начали вести оседлый образ жизни с опорой на сельское хозяйство^22. Очень возможно, что именно после этого времени частота мутации стала увеличиваться, но проверить это можно лишь исследованиями ДНК древних тибетцев.

Подобно денисовской гибридизации, скрещивание с неандертальцами тоже способствовало адаптации современных людей к новым условиям. Вместе с другими исследователями мы показали, что у сегодняшних европейцев и восточноазиатов в генах, связанных с функционированием белков кератинов, гораздо больше неандертальского, чем в других группах генов^23. А это значит, что естественный отбор сохранил у неафриканцев неандертальский вариант функционирования “кератиновых” генов; так произошло, возможно, из-за того, что кератин является основной составляющей кожи и волос, а они обеспечивают защиту от холода в тех суровых местах, где в итоге оказались современные люди и где неандертальцы уже успели освоиться.

Суперархаичные люди

Так как денисовцы и неандертальцы ближе друг к другу, чем к современным людям, то можно допустить, что они будут равноудалены от тех сегодняшних популяций, где нет наследия этих архаичных людей, то есть от населения Африки к югу от Сахары. Но мы обнаружили, что южноафриканцы все же чуточку ближе к неандертальцам, чем к денисовцам^24. В качестве объяснения можно предположить еще одно событие гибридизации, о котором у нас нет никаких сведений. Но это единственное объяснение наблюдаемой картины: денисовцы должны были скрещиваться с какой-то неизвестной, но очень архаичной популяцией, отделившейся от популяции общих предков современных людей, неандертальцев и денисовцев задолго до их расхождения; при этом ни у неандертальцев, ни у современных африканцев практически нет генетических примесей от этой архаичной группы.

Как можно увидеть архаичный вклад в денисовский геном? По тем позициям в геноме, где у всех африканцев одна и та же ДНК-буква, а у неандертальцев данная “буква” будет появляться чаще, чем у денисовцев. А так как мы знаем, что в человеческой популяции на распространение до стопроцентной частоты той или иной нейтральной (не под отбором) мутации уходит не менее миллиона лет, то панафриканское распространение мутаций говорит об их исключительной древности. Поэтому единственное, что объясняет отсутствие таких мутаций у денисовцев, – это если предки денисовцев скрещивались с популяцией, отделившейся от общего ствола денисовцев – неандертальцев – современных людей до того, как распространились эти панафриканские мутации.

Взяв панафриканские мутации и оценив, насколько чаще они встречаются у неандертальцев, чем у денисовцев, мы вычислили время разделения линии, ведущей к современным людям, и неизвестной архаичной популяции, давшей денисовцам свою ДНК. Получился интервал от 1,4 до 0,9 миллиона лет. Также выяснилось, что в денисовском наследии по меньшей мере 3–6 % от того генома. Датировки имеют широкие рамки, потому что информация о скорости мутирования у человека очень неполна. Однако даже с такой неточной информацией мы можем оценить относительное время расхождения сравнительно надежно: мы вполне уверенно говорим, что эта неизвестная человеческая популяция отделилась от общего ствола в два раза раньше, чем разделились денисовцы, неандертальцы и современные люди. Я для себя называю эту группу людей “суперархаичными”, потому что они отделились от общей популяции еще раньше денисовцев. Это нечто вроде популяции-призрака, популяции, которую в чистом виде мы не знаем, но чье присутствие определяется по генетическим признакам у более поздних людей.

Евразия – плацдарм человеческой эволюции

По археологическим данным вкупе с генетическими мы можем уверенно судить о четырех крупных линиях людей, архаичных и современных, существовавших раздельно на протяжении последних двух миллионов лет.

Как показывают скелетные материалы, первое массовое расселение людей из Африки произошло не позже 1,8 миллиона лет назад, и с ним в Евразию попали эректусы (Homo erectus). Как свидетельствуют данные генетики, следующее после эректусов ответвление от ствола, ведущего к современным людям, произошло в интервале 1,4–0,9 миллиона лет назад, это та суперархаичная группа, о которой мы узнали по гибридизации с предками денисовцев. Она, вполне возможно, оставила свое наследие в денисовской мтДНК – ведь денисовская мтДНК очень сильно отличается от мтДНК неандертальцев и сапиенсов. На тот момент истории все четыре рассматриваемые группы – современные люди, неандертальцы, денисовцы и та архаичная ветка – существовали еще как единая предковая популяция. Генетика дает информацию и о третьем крупном ветвлении, по датировкам, попадающим в интервал 770–550 тысяч лет назад: в это время предки современных людей отделились от денисовцев и неандертальцев; вслед за тем, где-то 470–380 тысяч лет назад, ветви денисовцев и неандертальцев разошлись.

Приведенные генетические датировки зависят от оценок скоростей мутирования и будут меняться по мере уточнения этих скоростей. Можно легко попасть впросак, пытаясь тонко совместить генетические датировки с археологической летописью, потому что, как только появляются уточненные скорости мутирования, датировки сдвигаются, и вся придуманная конструкция рушится. Однако порядок указанных ветвлений и обособленность популяций прекрасно определяются только по генетике, без участия археологии.

Обычно предполагается, что все четыре линии имеют отношение к волне африканских мигрантов в Евразию. Но так ли это на самом деле?

Откуда мы знаем, что современные люди разошлись по всему миру из Африки? Из того факта, что наиболее генетически удаленные варианты ныне живущих людей представлены у африканских охотников-собирателей (таких как бушмены из южной части материка и пигмеи из Центральной Африки). Самые древние скелетные остатки с анатомическими признаками современных людей также происходят из Африки и имеют возраст 300 тысяч лет. Однако генетические сравнения по материалам нынешних популяций, указывающие на африканское происхождение современных людей, говорят лишь о популяции, становление которой пришлось на последнюю пару сотен тысяч лет, то есть на время диверсификации нынешнего человечества. Но с появлением данных по древней ДНК приходится искать объяснение тому обстоятельству, что три из четырех самых древних человеческих линий известны по евразийским образцам ДНК: неандертальцы, денисовцы и суперархаичная группа, оставившая сибирским денисовцам свое генетическое наследие.

Евразийский перекос отчасти объясняется тем, что ученые называют “влиянием смещения” (ascertainment bias): практически все исследования древней ДНК ведутся в Евразии на основе местных образцов, но не африканских. Поэтому естественно, что именно в Евразии выявляются новые человеческие линии. Будь у нас столько же древних образцов ДНК из Африки, мы бы, вполне возможно, и там обнаружили древние линии, такие, что ответвились от неандертало-современного ствола еще раньше, чем суперархаичная группа.

С другой стороны, это может объясняться и без всяких смещений, а просто тем, что предковая популяция современных людей, неандертальцев и денисовцев жила в Евразии, продолжив линию тех Homo erectus, которые вышли из Африки. Такой сценарий предполагает, что была более поздняя миграция из Евразии обратно в Африку и, таким образом, получилась популяция родоначальников современных людей. В этой гипотезе привлекательна экономичность: в ней для объяснения общей картины требуется на одну миграцию меньше. Получается так: суперархаичная популяция и популяция предков современных людей, денисовцев и неандертальцев могли сформироваться в Евразии, тогда не требуется двух миграций из Африки, а нужна только одна миграция в Африку, чтобы у популяции предков современных людей появилось общее наследие с архаичными группами.

Экономичность сама по себе не является доказательством правдоподобия. Для нас важнее то, что множественность линий и примесей в популяциях людей заставляет переосмысливать гипотезу африканского эпицентра человеческой эволюции, гипотезу, которая многим кажется непреложным фактом. Скелетная летопись безоговорочно указывает, что до отметки в два миллиона лет Африка играла главную роль в эволюции человека, и это известно с открытия прямоходящих обезьян, обитавших в Африке за миллионы лет до Homo. Мы также знаем, что именно в Африке шло становление анатомических признаков современных людей: об этом говорят африканские находки скелетов современной морфологии с датировками около 300 тысяч лет назад и данные генетики с признаками расселения современных людей из Африки и с Ближнего Востока примерно 50 тысяч лет назад. Но что было в промежутке между двумя миллионами и тремястами тысячами лет назад? Скелетные остатки из Африки, попадающие в этот временной интервал, по большей части похожи на современных людей не больше, чем синхронные образцы из Евразии^25. За последние два десятилетия мнение на этот счет склонилось к “африканской” гипотезе: считалось, что раз люди развивались в Африке до двух миллионов лет назад и после 300 тысяч лет назад, то и посередине они оставались и эволюционировали там же. Но Евразия – обширнейший и богатый суперконтинент, так почему бы не предположить – а у нас нет для этого серьезных препятствий, – что эволюционная линия, ведущая к современным людям, на важном этапе своего становления могла существовать в Евразии, а потом вернуться в Африку?

Рис. 11. Могли ли предки современных людей в течение сотен тысяч лет жить не в Африке? Принятые модели помещают эволюцию человеческих линий только в Африку. Чтобы такие модели объяснили имеющиеся скелетные и генетические данные, требуется допустить по крайней мере четыре миграционных волны из Африки. Но если наши предки жили не в Африке от примерно 1,8 млн лет назад и до 300 тысяч лет назад, то в этом случае нужны только три миграции.

На самом деле предположение о существенном евразийском этапе в эволюции современных людей, построенное на данных генетики, согласуется с теорией, продвигаемой Марией Мартинон-Торрес и Робином Деннелом^26. Их мнение не разделяется большинством археологов и антропологов, но отношение к нему уважительное. Они считают, что люди, представленные остатками из Атапуэрки в Испании (которых они называют Homo antecessor) возрастом около миллиона лет, имеют в своем строении смесь признаков, указывающую на их предковое положение по отношению к неандертальцам и современным людям. Для популяции с такими характеристиками миллион лет назад в Евразии – это слишком много. В этот период времени предковая популяция – чьи потомки, выдвинувшись из Африки, породили неандертальцев, – еще обитала в Африке. Мартинон-Торрес и Деннел, собрав археологические данные по каменным орудиям, обосновали возможность непрерывной летописи евразийцев за последние 1,4 миллиона лет и до времени последнего общего предка современных людей и неандертальцев (это около 800 тысяч лет назад). После расхождения этих линий одна группа мигрировала обратно в Африку и со временем трансформировалась в современных людей^27. Гипотеза Мартинон-Торрес и Деннела приобретает больший вес в свете новых генетических данных.

Концепция “из Африки” отчасти привлекает упрощенностью представлений о колыбели человечества – пусть Африка, в особенности Восточная Африка, будет местом формирования человеческого разнообразия и инноваций, а остальной мир назначается эволюционно инертным восприемником. Но есть ли у нас в действительности надежные основания полагать, что все ключевые события происходили в одном и том же регионе? Генетические данные показывают, что многие архаичные группы людей населяли Евразию, а некоторые из них скрещивались с современными людьми. Следовательно, мы должны задать себе вопрос: почему миграция обязательно направлена из Африки в Евразию? Возможно, в обратном направлении она тоже шла.

Древнейшая ДНК

В начале 2014 года Маттиас Мейер, Сванте Пэабо и их коллеги из Лейпцига отсеквенировали митохондриальную ДНК Homo heidelbergensis возрастом 400 тысяч лет, удревнив таким образом летопись ДНК примерно вчетверо^28. Образцы были взяты из костей двадцати восьми гейдельбержцев, найденных в тринадцатиметровой шахте в пещерной системе Сима-де-лос-Уэсос в Испании. В скелетах из Сима-де-лос-Уэсос имеются признаки ранних неандертальцев, по этому археологи-первооткрыватели интерпретировали их как ветвь, отошедшую от предков современных людей и ведущую к неандертальцам. Спустя два года Мейер и Пэабо отсеквенировали и полный геном гейдельбержцев из Сима-де-лос-Уэсос^29. Их анализ подтвердил, что эти люди принадлежали к неандертальской линии, но, помимо этого, они оказались ближе к неандертальцам, чем к денисовцам. Для нас это прямое указание, что предки неандертальцев эволюционировали в Европе уже 400 тысяч лет назад и что разделение с денисовцами в это время уже шло полным ходом.

Однако данные по гейдельбержцам из Симы неоднозначны. Их митохондриальный геном ближе к денисовскому, чем к неандертальскому, но при этом полногеномные данные указывают на более тесное родство с неандертальцами^30. И если бы была только эта несостыковка, то ее – ладно уж! – можно было бы посчитать результатом статистических ошибок и флуктуаций. Но несостыковок две: вторая – митохондриальный геном сибирского денисовца отличается и от современного, и от неандертальского митохондриальных геномов в два раза больше, чем они друг от друга, и при этом денисовский полный геном ближе к неандертальскому^31. Случайное совпадение здесь настолько маловероятно, что приходится подозревать за ним гораздо более древний сюжет.

Вероятно, что суперархаичная группа – та, что скрещивалась с денисовцами, – была очень важной частью евразийской истории человечества, даже более важной, чем нам представлялось прежде. Может быть, 1,4–0,9 миллиона лет назад эта группа, разделившись с линией, ведущей к современным людям, расселилась по всей Евразии и дала начало популяциям с различными вариантами мтДНК, близкими к тем, что найдены у денисовцев и людей из Симы. Спустя изрядный срок, на полпути к нашему времени, от “современного” ствола отделилась еще одна линия (предки неандертальцев и денисовцев) и расселилась в Евразии. Эта группа смешалась с суперархаичной группой, внеся основную долю наследия в геном западных популяций, давших неандертальцев, и меньшую, но все равно заметную долю – в геном восточных популяций, которые стали предками денисовцев. Такой сценарий объясняет давно и далеко разошедшиеся митохондриальные линии у двух популяций. А также одно мое необычное наблюдение, еще не опубликованное. Оно касается изменчивости, сформировавшейся после времени существования общего генетического предка современных людей, денисовцев и неандертальцев: я не обнаружил в этой изменчивости никаких признаков суперархаичной популяции, которая бы вносила вклад в денисовцев, а в неандертельцев – нет. Зато есть такая, от которой имеется вклад и у денисовцев, и у неандертальцев, причем у денисовцев он побольше.

Йоханнес Краузе вместе с коллегами предложил альтернативную гипотезу. Согласно их мнению, несколько сотен тысяч лет назад ранние современные люди мигрировали из Африки и смешивались с людьми, сходными с гейдельбержцами из Сима-де-лос-Уэсос, замещая их митохондриальную ДНК и частично их ядерную ДНК; в результате получалась смешанная популяция, которая и сформировала истинных неандертальцев^32. Выглядит, пожалуй, сложновато, но на самом деле эта гипотеза объясняет множество разрозненных фактов, а не только большую близость митохондриального генома неандертальцев к современным людям, чем к людям из Симы и сибирским денисовцам. В нее укладывается тот факт, что оценки возраста общего предка современных людей и неандертальцев по митохондриальным геномам (470–360 тысяч лет)33 удивительным образом больше приближены к современности, чем датировки разделения этих линий по полногеномным данным (770–500 тысяч лет назад)34. Также, исходя из этой гипотезы, легко понять, почему и неандертальцы, и современные люди использовали сложные технологии среднего каменного века, хотя самые ранние свидетельства данных технологий на сотни тысяч лет позже определенного по генетике времени разделения неандертальцев и современных людей^35. И наконец, эту гипотезу дополнительно подтверждают исследования Сержи Кастеллано и Адама Сипеля, доказывающие, что у предков неандертальцев присутствовало до 2 % примеси от ранней линии современных людей^36. И если Краузе прав, то это могла быть линия, которая и дала митохондриальную ДНК, обнаруженную у всех неандертальцев.

Как бы то ни было, совершенно очевидно, что перед нами широкое поле для исследований. Когда 1,8 миллиона лет назад (и до 50 тысяч лет назад) из Африки стали выдвигаться многочисленные популяции людей, для Евразии настали беспокойные времена. Популяции мигрантов делились на сестринские группы, эволюционировали, снова смешивались друг с другом и с вновь прибывшими переселенцами. Большая часть этих групп исчезла из летописи, по крайней мере в своем исконном выражении. Из данных археологии и по скелетам нам было известно, что в Евразии до миграции современных людей из Африки существовали разнообразные формы людей. Но до прочтения древней ДНК мы не представляли, что как арена человеческой эволюции Евразия не уступала Африке. На этом фоне выглядят упреждающими острые дебаты о возможности скрещивания неандертальцев и современных людей в Западной Евразии, когда они там встретились, – а дебаты эти теперь разрешились определенно в пользу скрещивания, оставившего свой след в геномах миллиардов сегодняшних людей. Европа – это, в сущности, полуостров, оконечность Евразии, весьма скромная по размерам. И мы знаем, что на широчайших просторах Евразии существовали как минимум три популяции, разделенные сотнями тысяч лет эволюции: сибирские денисовцы, австрало-денисовцы и неандертальцы. С учетом высокого разнообразия денисовцев и неандертальцев эти три популяции можно рассматривать как общую группу высокоразвитых архаичных людей с рыхлыми родственными связями.

Древняя ДНК позволяет нам заглянуть в далекое прошлое и критически оценить бытующие о нем представления. И если публикация первого прочтенного генома неандертальца в 2010 году открыла шлюзы и хлынул поток новых знаний о прошлом, то прочтение денисовского генома и вслед за ним других древних геномов просто прорвало плотину, в водовороте новых открытий стали рушиться прежние устоявшиеся модели. А ведь это только начало.

Часть вторая

Как мы сюда попали

Глава 4

Призраки человечества

Открытие древних жителей Северной Евразии

Описывая разнообразие жизни, эволюционный биолог сразу прибегает к метафоре некоего дерева. Вот как писал Чарльз Дарвин, зачинатель эволюционной дисциплины: “Родство всех существ одного класса иногда изображают в форме большого дерева… Зеленые ветви с распускающимися почками представляют существующие виды… Разветвления ствола, делящиеся на своих концах сначала на большие ветви, а затем на более и более мелкие веточки, были сами когда-то, когда дерево еще было молодо, побегами, усеянными почками”[6]1. Существующие популяции людей вырастают из популяций ушедших времен, а те ответвляются от общего африканского ствола. Если эта метафора верно отражает реальность, то у любой сегодняшней группы в любой момент ее истории должна быть точка схождения к единой предковой популяции. Ключевой момент “древесной метафоры” таков, что, если уж популяция ответвилась от ствола, она уже не обращается вспять, не срастается обратно.

Когда на нас с наступлением геномной революции обрушилась лавина новых данных, стало понятно, насколько несостоятельна “древесная” метафора, когда дело касается связей между популяциями современных людей. Ник Паттерсон, мой ближайший научный соратник и специалист по прикладной математике, решил проверить, насколько точно модель дерева отражает реальные связи между популяциями, и для этого предложил несколько контрольных тестов. Главный из них – тест четырех популяций. Как я описывал в первой части, он ориентируется на те позиции в геноме, в которых у индивидов имеются различия; таких позиций сотни тысяч. Например, там, где у одних стоит аденин (напомню, что это одна из четырех нуклеиновых кислот, или “букв”, ДНК), у других может быть гуанин, и это мутация, которая имела место когда-то в прошлом. Если четыре популяции выстраиваются в дерево, то частоты мутаций у них должны быть связаны простыми соотношениями^2.

Проще всего проверить модель дерева с помощью оценки частот мутаций в геномах двух популяций, которые предположительно отделились от единой ветви. Если верна модель дерева, то от момента разветвления частоты мутаций в этих двух популяциях будут дрейфовать случайным образом, и при этом независимо от другой пары популяций, отделившихся от общего ствола раньше. Если же модель дерева не соответствует реальности, то между частотами мутаций обнаружится корреляция, указывающая на вероятное сращивание между ветвями. Тест четырех популяций стал ключевым в доказательстве более тесной связи неандертальцев с неафриканцами, чем с африканцами, а отсюда вытекает и скрещивание неандертальцев с неафриканцами^3. Однако это лишь одно из многих открытий, сделанных с помощью теста четырех популяций.

Первое значительное открытие с использованием теста четырех популяций – а в моей лаборатории с ним работали очень интенсивно – касалось происхождения индейцев: принятая тогда гипотеза рассматривала индейцев и восточноазиатов как “сестринские” группы, берущие начало от общей линии, отделившейся ранее от популяции, куда помимо них входили предки и европейцев, и центрально- и южноафриканцев. Взяв набор мутаций, отсутствующий у африканской группы, мы с удивлением увидели, что по ним европейцы ближе к индейцам, чем к восточноазиатам. Тут естественно было бы предположить самую тривиальную вещь: европейская часть у индейцев объясняется смешением с европейскими мигрантами последних пяти столетий. Но ту же картину мы выявили во всех популяциях индейцев, откуда у нас были образцы ДНК, и даже у тех, кто наверняка не имел контактов с европейцами. Также не подтверждается данными гипотеза, что индейцы и европейцы выросли из общей предковой популяции, отделившейся от восточноазиатского ствола. Что-то не согласовывалось с самым существом модели дерева.

Свой вариант объяснения мы описали в статье: где-то в древней истории индейцев имел место, по-видимому, эпизод смешения с линиями с европейским и с восточноазиатским родством, и происходило данное гипотетическое событие до того, как популяция с примесным наследием пересекла Берингийский мост из Азии в Америку. Рукопись той статьи Ancient Mixture in the Ancestry of Native Americans[7] мы подали в журнал в 2009 году. Она была принята с некоторыми несущественными замечаниями, но дело обернулось так, что мы не опубликовали ее.

Уже когда мы вычищали рукопись для подачи финальной версии, Паттерсон вдруг наткнулся на нечто еще более чудесное, и сразу стало понятно, что мы ухватили лишь часть всей истории^4. Чтобы рассказать об этом, мне нужно описать еще один статистический тест, бывший у нас в ходу, – тест трех популяций. Он оценивает гибридность какой-то одной выбранной – тестируемой – популяции. Если тестируемая популяция является смесью двух других, взятых из возможного набора кандидатов (например, афроамериканцы будут смесью европейцев и западных африканцев), то частоты мутаций в этой популяции будут промежуточными между этими двумя. А если смешения не было, то частоты мутаций промежуточными не будут, для этого нет никаких причин. Таким образом, в сценарии смешения и в сценарии без смешения количественное распределение мутаций будет различаться.

И вот мы применили данный тест к разным человеческим популяциям. Когда тестируемой популяцией мы ставили северных европейцев, то получали негативную статистику. То есть предки северных европейцев являлись гибридной популяцией. Из пятидесяти мировых популяций мы перепробовали все возможные пары популяций-кандидатов, которые могли принять участие в той гибридизации; выяснилось, что самый сильный сигнал смешения получается, если одной из популяций-кандидатов выступают южные европейцы, в особенности жители Сардинии, а вторая популяция-кандидат – индейцы. Именно индейцы, если они выступают одним из кандидатов в паре, дают сильный негативный сдвиг в статистике, они, а не восточноазиаты, сибиряки или папуасы Новой Гвинеи, у которых этот сдвиг явно слабее. Это нужно понимать таким образом, что люди из Северной Европы, такие как французы, произошли от смешанной популяции, одна часть которой имела больше родственного с нынешними индейцами, чем с другими нынешними популяциями.

Как совместить результаты тестов четырех и трех популяций? Мы предположили, что 15 тысяч лет назад или более в Северной Евразии существовала предковая популяция, не имеющая прямого отношения к сегодняшнему населению данного региона. Некоторая ее часть двинулась к востоку через Сибирь, оставив свое наследие мигрантам, пересекшим Берингийский мост и давших начало индейцам. Другие отправились к западу и смешались с европейцами. И это объясняет, почему сигнал смешения у европейцев усиливается, когда в качестве суррогатной популяции-родоначальницы берем индейцев, и ослабляется, когда суррогатными прародичами выступают коренные сибиряки, которые, по всей вероятности, произошли от более молодой, послеледниковой линии мигрантов из южных частей Восточной Азии.

Рис. 12

Эту гипотетическую новую популяцию мы назвали “древние северные евразийцы”. Когда мы “вычисляли” эту популяцию, она еще была фантомом – выведенная на кончике статистического пера, существовавшая когда-то, но теперь от нее в беспримесном виде ничего не осталось. Если бы древние северные евразийцы жили сегодня, то их наверняка выделили бы в особую “расу”, потому что, насколько можно судить по генетике, они отличались от всех тогдашних евразийцев не меньше, чем сегодняшние “западные евразийцы”, “индейцы” и “восточноазиаты” отличаются друг от друга. И хотя древние северные евразийцы не оставили после себя чистую линию потомков, они были исключительно успешными. Если мы сложим все их генетическое наследие, оставленное ныне живущим людям, то получим в сумме миллионы человеческих геномов. В целом более половины мирового человечества имеют в своих геномах от 5 до 40 % от тех древних северных евразийцев.

Пример с древними северными евразийцами показывает, что если модель дерева неплохо описывает взаимосвязь между видами – ведь виды редко скрещиваются, и, соответственно, ветви редко срастаются после разделения^5, – то в случае человеческих популяций аналогия с деревом становится опасной. Геномная революция научила нас, что даже далеко разошедшиеся популяции постоянно скрещивались^6. И нужно видеть в эволюционной истории не дерево, а витую шпалеру, где перекладины расходятся, перевиваются вновь, и так до самого глубокого прошлого^7.

Призрак найден

В конце 2013 года Эске Виллерслев вместе с коллегами опубликовали результаты прочтения полного генома из костных образцов мальчика, жившего около 24 тысяч лет назад^8 на юге Центральной Сибири на территории сегодняшнего местечка Мальтá. Геном из Мальты обнаруживает тесные связи с европейцами и индейцами и гораздо менее явные – с сибиряками, населяющими сейчас этот регион; а мы как раз это и предсказывали для популяции-призрака древних северных евразийцев. Этот геном стал теперь эталонным для древних северных евразийцев. У палеонтологов при описании в научных статьях нового вида принято выбирать типовой – эталонный – экземпляр, вот так и здесь – эталон из Мальты.

С геномом из Мальты остальные кусочки пазла становятся на место. Теперь отпала необходимость использовать нынешние популяции для реконструкции событий прошлого. Потому что этот геном представляет образец, как бы взятый прямо из популяции-призрака, и мы можем работать с ним так, словно изучаем текущие события. Пример генома из Мальты наилучшим образом демонстрирует мощные возможности древней ДНК для исторической реконструкции, по сравнению с которыми данные по современным популяциям дают лишь бледную тень истории.

Как показал анализ этого генома, у индейцев до трети генетического наследия происходит от древних северных евразийцев, а две трети – от восточных азиатов. И это та самая треть, которая обеспечивает более высокое сходство европейцев с индейцами, чем с восточноазиатами. В нашей неопубликованной работе говорилось, что индейцы являются потомками смешанной популяции восточноазиатов и западных евразийцев, что было верно, но описывало лишь часть всего сюжета. Статью поглотил водоворот открытий в стремительно набирающей обороты дисциплине древней ДНК. То, что удалось Виллерслеву и его команде, далеко превосходило наши возможности с данными по современным популяциям. Виллерслев с коллегами не только доказали, что индейцы произошли от смешанной популяции (чего мы сделать не сумели, потому что не могли исключить альтернативные объяснения), но и обрисовали более масштабную историю, и гибридизация вошла в нее законной частью.

Большинство ученых прохладно относились к идее, что ныне живущие крупные популяции людей насквозь перемешаны. И до геномной революции я был на стороне этого большинства. Я считал, что генетические кластеры сегодняшних популяций отражают расхождение ветвей в глубоком прошлом. Но на самом деле сегодняшние крупные кластеры сами по себе являются результатом смешения очень разных популяций, существовавших в прошлом. Какую бы популяцию мы ни брали – восточноазиатов, южноазиатов, западных африканцев, южных африканцев, – везде при исследовании вырисовывается именно такая картина перемешивания. Не было никогда стволовой популяции-родоначальницы в человеческом прошлом. Всегда было какое-то смешение.

Призрак с Ближнего Востока

В моей лаборатории в течение 2013 года Иосиф Лазаридис сражался с результатами одного исследования, которые было никак не понять без древней ДНК.

У Лазаридиса – а он работал с тестом четырех популяций – популяции нынешних восточноазиатов, европейцев и древних европейских охотников-собирателей, живших в дофермерскую эпоху около 8 тысяч лет назад, никак не выстраивались в “древесную” схему. Зато у него выходило, что сегодняшние восточноазиаты генетически в среднем больше связаны с предками древних охотников-собирателей Европы, чем с предками сегодняшних европейцев. Согласно уже проведенному на тот момент анализу древней ДНК, в сегодняшних европейцах имеется часть наследия от фермеров-мигрантов с Ближнего Востока, а они, как я полагал, произошли от той же родоначальной популяции, что и предки европейских охотников-собирателей. А Лазаридис понял, что предки первых европейских фермеров и предки европейских охотников-собирателей – это не одно и то же. Для объяснения нужно было искать что-то посложнее.

Лазаридис предложил две альтернативных версии. Первая: предки древних восточноазиатов и древних европейских охотников-собирателей смешивались, отсюда и генетическая общность. Между Европой и Восточной Азией нет особо непроходимых географических барьеров, поэтому принципиальная возможность для смешения была. Второе объяснение предполагало, что ранние европейские фермеры получили часть генетического наследия от популяции, некогда отделившейся от обширного евразийского населения, и это наследие впоследствии передали нынешним европейцам. В таком случае восточноазиаты будут меньше схожи с сегодняшними европейцами, чем с дофермерскими охотниками-собирателями.

И когда прочитали геном из Мальты, Лазаридис сразу решил задачу^9. Он провел тест четырех популяций с использованием генома из Мальты. Как выяснилось, люди из Мальты и дофермерские охотники-собиратели были наследниками единой популяции, сформировавшейся после отделения и от восточноазиатов, и от южноафриканцев. И эти данные хорошо выстроились в простое дерево. Но когда древних европейских охотников-собирателей Лазаридис заменял на нынешних европейцев или на ранних европейских фермеров, то все дерево разваливалось. Нынешние европейцы и жители Ближнего Востока представляют собой смешанные группы: у них имеется наследие вариабельной евразийской линии, ответвившейся от общей линии “Мальта плюс европейские охотники-собиратели плюс восточноазиаты”, и ответвление произошло до того, как эти три популяции разошлись.

Лазаридис назвал эту сборную линию “базальные евразийцы”, подчеркнув древнейшее ветвление в общей картине радиации неафриканских линий. Базальные евразийцы – это еще одна популяция-призрак, причем если смотреть с точки зрения геномов, оставленных ныне живущим потомкам, то она не менее важна, чем древние северные евразийцы. Судя по степени отклонения статистики от нуля в тесте четырех популяций (а ноль получается, когда данные соответствуют модели дерева без перемешивания), наследие базальных евразийцев составляет до четверти геномов сегодняшних европейцев и жителей Ближнего Востока. Оно также весомо присутствует в геномах иранцев и индийцев.

Пока ни у кого нет образцов древней ДНК базальных евразийцев. Такая находка стала бы святым Граалем для исследователей древней ДНК, примерно как обнаружение древних северных евразийцев – до открытия генома из Мальты. Но мы знаем, что они существовали. И даже без их древней ДНК мы можем судить о них по тем фрагментам генома, которые они передали по наследству, а такие образцы у нас определенно имеются.

Одна из удивительных черт базальных евразийцев по сравнению с другими линиями, вошедшими в генофонд сегодняшнего неафриканского человечества, – это ничтожное количество или вовсе отсутствие неандертальской примеси. В 2016 году мы анализировали древнюю ДНК из образцов с Ближнего Востока и показали, что 14–10 тысяч лет назад люди этого региона имели около 50 % наследия базальных евразийцев, что примерно в два раза больше, чем у сегодняшних европейцев. Изобразив на графике пропорцию неандертальского наследия против пропорции наследия базальных европейцев, мы увидели, что чем меньше в образце от базальных евразийцев, тем больше в нем от неандертальцев. У неафриканцев с нулевой примесью базальных евразийцев оказалось в два раза больше неандертальской примеси, чем у индивида с 50 % от базальных евразийцев. Если продолжить эту зависимость, то у стопроцентного базального евразийца неандертальской примеси не будет вовсе^10. Поэтому гибридизация с неандертальцами, как бы ее ни датировали, происходила, по всей видимости, уже после отделения базальных евразийцев от других линий неафриканского человечества.

Здесь подошла бы, например, такая гипотеза: базальные евразийцы были потомками второй волны мигрантов современных людей, двигавшихся на север от Сахары значительно позже тех, что смешивались с неандертальцами. Но эта гипотеза неверна, потому что популяция базальных евразийцев существенную часть своей истории прошла вместе с другими неафриканскими линиями, стартовав вместе с ними от единой небольшой популяции, покинувшей пределы Африки более 50 тысяч лет назад. Влияние базальных евразийцев на геномы древних популяций становится отчетливо заметно, когда сравниваются две группы людей, живших 10 тысяч лет назад на территориях современных Ирана и Израиля. В каждой из них примерно половину генома составляет наследие базальных евразийцев^11, хотя генетика говорит о том, что эти две группы были к тому моменту разъединены в течение десятков тысяч лет^12. Можно, следовательно, предположить, что в древности на Ближнем Востоке сосуществовали очень различные ветви базальных евразийцев, между которыми не было генетического обмена вплоть до наступления эпохи фермерства. Базальные евразийцы оказались крупным и отчетливо видимым источником генетической вариабельности человечества – так и бывает, когда имеется множество субпопуляций, тем или иным образом изолированных в течение продолжительного времени.

Где могли жить базальные евразийцы, чтобы изолированность от других неафриканцев сохранялась десятки тысяч лет? Древней ДНК у нас нет, так что нам остается лишь рассуждать. Может быть, они населяли Северную Африку, туда трудно добраться с юга, так как для этого нужно преодолеть пустыню Сахару, при этом Северная Африка по экологии относительно схожа с Западной Евразией. Нынешние люди из Северной Африки унаследовали большую часть своего генома от западноевразийских мигрантов, так что вычленить из общего западноевразийского сигнала более древний очень трудно^13. Но археологи нашли древние культуры, которые в принципе можно соотнести с базальными евразийцами. Мы знаем, что долину Нила люди населяли постоянно, начиная с того момента, когда предки сегодняшних евразийцев разошлись со своими ближайшими родичами в Южной Африке.

О родине базальных евразийцев можно в какой-то мере судить по натуфийцам, жившим на юго-западе Ближнего Востока около 14 тысяч лет назад^14. Они были первыми оседлыми жителями региона: несмотря на образ жизни охотников-собирателей, натуфийцы предпочитали постоянные жилища перемещениям с места на место в поисках пищи. Они строили внушительные каменные сооружения и активно собирали дикие растения, но только будущие насельники стали настоящими фермерами. По признакам черепа и каменным орудиям, бывшим у натуфийцев в ходу, они походили на североафриканские племена того периода, отсюда можно предположить, что они пришли на Ближний Восток из Северной Африки^15. В 2016 году в моей лаборатории был прочтен древний геном шести натуфийцев с территории Израиля, и мы выяснили, что в нем, как и в геноме охотников-собирателей с территории Ирана, самая высокая доля наследия базальных евразийцев^16. Но по данным древней ДНК невозможно указать, где жили предки натуфийцев, потому что у нас нет образцов древней ДНК по существовавшим в то время популяциям Северной Африки, Аравии и юго-восточной части Ближнего Востока. И даже если генетическая связь между натуфийцами и североафриканцами будет установлена, все равно нужно будет как-то объяснять равновысокую пропорцию наследия базальных евразийцев у древних охотников-собирателей и фермеров с иранской и кавказской территорий.

Призраки ранних европейцев

Если смотреть на открытия фантомных популяций древних северных евразийцев и базальных евразийцев, может сложиться впечатление, что древняя ДНК и не обязательна, ведь получилось же обнаружить эти фантомы только по ныне живущим популяциям. Но статистические предсказания работают лишь до определенного предела. По данным современных популяций трудно двинуться дальше событий последней гибридизации. А кроме того, по геномам потомков невозможно указать местожительство предков, потому что люди исключительно мобильны. Но если имеется ДНК самих популяций-призраков, то можно продолжить их линию еще дальше в прошлое и увидеть призраков еще более древних, каких не выявить на основе только лишь сегодняшней ДНК. Именно так и было, когда отсеквенировали геном из Мальты. До того мы основывались на одной лишь статистике, но потом, получив этот геном, мы смогли открыть отдаленных во времени базальных евразийцев^17.

В 2016 году ящик Пандоры приоткрылся еще шире, и нам явилась целая толпа древних призраков. В моей лаборатории были собраны полные геномы из 51 образца древних современных людей из Евразии с датировками от 45 до 7 тысяч лет назад^18. Этот временной интервал охватывает весь период последнего ледникового максимума (то есть 25–19 тысяч лет назад), когда ледники, покрывавшие территории северных и средних широт Европы, оттеснили людей на южные полуострова. Об этих временах можно было судить лишь по отрывочным генетическим материалам, и картина выходила статичная и невыразительная. Так было до нашего исследования. Но после, когда мы получили новые данные, картина коренным образом поменялась – открылась непрерывная череда трансформаций, замещений, миграций, скрещиваний, происходивших в популяциях на протяжении всего этого времени.

Рис. 13. Современные люди мигрировали из Африки и с Ближнего Востока и распространились по всей Евразии (1). Около 39 тысяч лет назад одна из групп уже сформировала линию европейских охотников-собирателей, населявших этот регион непрерывно более 20 тысяч лет (2). Наконец восточная ветвь этой популяции несколькими группами двинулась к западу (3), заместив обитавших там людей, а их самих из северных территорий оттеснили к югу надвигающиеся ледники (показано их максимальное распространение) (4); эта популяция просуществовала здесь десятки тысяч лет, при этом установлена ее генетическая связь с индивидом из Западной Европы (его возраст 35 тысяч лет). Во время последующего потепления волна мигрантов с юго-востока не только видоизменила популяцию Западной Европы, но и выровняла популяции Европы и Ближнего Востока. В одном из местонахождений – в пещерах Гойе в Бельгии – видно, как на протяжении 20 тысяч лет сменяют друг друга ориньякская, граветтская и магдаленская культуры, а соответствующие этим культурам образцы древней ДНК показывают все описанные события в популяциях.

При анализе древней ДНК ее обычно сравнивают с нынешними образцами, пытаясь ретроспективным образом сориентироваться в прошлом. Но когда тот же ретроспективный прием моя сотрудница Цяомэй Фу попыталась применить к древним европейским охотникам-собирателям, то ничего внятного не получила. Люди, живущие на этих территориях сегодня, имеют мало общего с теми, кто жил там в те далекие времена. И Фу была вынуждена сопоставлять полученные по древним людям данные лишь между собой. Для начала она сравнила всех древних индивидов. Их удалось разгруппировать по четырем кластерам, учитывая и генетическое сходство, и близость археологических датировок. И теперь ей нужно было разобраться со взаимосвязью между кластерами. Было также несколько образцов, которые не подходили ни к одному из кластеров, в особенности это касалось самых древних образцов из выборки.

И когда все это было проделано, Фу смогла указать пять ключевых событий, происходивших на протяжении первых 35 тысяч лет истории людей в Западной Евразии.

Событие номер один – распространение современных людей в Западной Евразии. Материалы по ним представлены двумя самыми древними образцами: первый – это кость ноги, датированная 45 тысячами лет, найденная на выветрелом речном берегу в Западной Сибири^19, второй – нижняя челюсть из пещеры в Румынии, ее возраст 40 тысяч лет^20. По генетике оба образца связаны с более поздними охотниками-собирателями Европы не теснее, чем с нынешними восточноазиатами. А это означает, что они представляли первую успешную популяцию в этом регионе, но ее потомки практически начисто исчезли. Существование этой пионерной популяции отчетливо демонстрирует, что прошлое не идет прямым ходом к настоящему. В человеческой истории сплошные тупики, люди, когда-то в прошлом жившие в том или ином месте, совершенно необязательно окажутся предками нынешнего местного населения. 39 тысяч лет назад или около того в районе современного Неаполя в Италии произошло колоссальное извержение вулкана: по оценкам, в атмосферу было выброшено примерно три кубических километра вулканической пыли, и эта пыль распространилась по всей Европе, образовав прослой, разделивший археологические слои до и после извержения^21. Выше этого прослоя никаких остатков неандертальцев или их орудий не найдено, так что можно предположить, что неандертальцы не справились с природным стрессом, вызванным многолетней вулканической зимой, и одновременно с напором современных людей, и в итоге вымерли. Но в водовороте кризиса сгинули не только неандертальцы. От большинства археологических культур современных людей, известных ниже прослоя вулканического пепла, выше его не осталось ничего. Так что и многие популяции современных людей исчезли точно так же, как и синхронные с ними неандертальцы^22.

Событие номер два предполагало распространение линий, давших начало всем охотникам-собирателям Европы. Тест четырех популяций, выполненный Фу, показал, что оба образца – и из Восточной Европы (с территории европейской России, возраст 37 тысяч лет)23, и из Западной Европы (с территории Бельгии, возраст 35 тысяч лет) – представляют популяцию, оставившую свое наследие всем последующим европейцам, включая и ныне живущих^24. Кроме того, с помощью того же теста четырех популяций Фу выяснила, что все бывшие в работе европейские образцы, датированные от 37 до 14 тысяч лет назад, происходят из общей предковой популяции-основательницы, которая не смешивалась ни с какими внеевропейскими популяциями. Судя по археологическим данным, 39 тысяч лет назад после извержения вулкана в Европе распространилась так называемая ориньякская культура, которая сменила все разнообразные предшествующие технологии изготовления орудий. Таким образом, и генетические, и археологические данные говорят о множественных независимых миграциях в Европу ранних современных групп, некоторые из которых вымерли, и их место заняла гомогенная популяция со своей собственной культурой.

Потом появились люди, носители граветтской технологии, доминировавшей в Европе между 33 и 22 тысячами лет назад. Их приход маркирует событие номер три. Эти люди оставили после себя множество артефактов, включая роскошные женские статуэтки, музыкальные инструменты, феноменальную пещерную живопись. В отличие от предшествующих ориньякцев с их характерными каменными технологиями, мастера граветтских орудий гораздо серьезнее относились к погребению своих умерших, поэтому и скелетных остатков этого периода гораздо больше, чем из ориньяка. У нас были образцы ДНК граветтского времени из Бельгии, Италии, Франции, Германии и Чехии. Генетически все они оказались единообразны, несмотря на широкий географический разброс. По результатам тестов, проведенных Фу, это была единая для них всех предковая популяция европейских охотников-собирателей, к ней принадлежал и индивид из далекой Восточной Европы, возрастом 37 тысяч лет. Эти охотники-собиратели расселялись на запад, замещая группы ориньякцев с соответствующей каменной индустрией (материал по ориньякцам у нас был с территории Бельгии с датировкой 35 тысяч лет назад). Таким образом, переход к граветт скому технологическому стилю был вызван распространением новых людей.

Событие номер четыре обнаруживается при анализе скелета с территории современной Испании: его возраст около 19 тысяч лет, и это один из ранних индивидов, относящихся к магдаленской культуре, распространение которой связано с продолжительной пятитысячелетней миграцией из теплых южных областей на север, на территории Франции и Германии, миграцией вслед за отступающим ледником. И снова мы видим согласие между археологическими культурами и генетическими данными, указывающими на распространение по Центральной Европе людей, не являвшихся наследниками прежнего, граветтского, населения этих мест. И тут нас ожидал сюрприз: большая часть наследия носителей магдаленской культуры сопоставляется с линией, представленной индивидом ориньякской культуры с территории Бельгии, возрастом 35 тысяч лет, той культуры, которую в свое время вытеснили вселенцы с граветтскими технологиями и генетикой, близкой к другим граветтским популяциям восточноевропейского происхождения. Перед нами еще одна популяция-призрак, оставившая свою примесь в последующих группах. Ориньякская линия не вымерла, часть ее, вероятно, пережила трудные времена в каком-то географическом кармане, скорее всего в Западной Европе, и в конце ледникового периода стала восстанавливаться.

Первое серьезное потепление после последнего ледникового периода произошло около 14 тысяч лет назад. Эта климатическая флуктуация именуется потеплением Бёллинг-Аллерёд[8]. Согласно геологическим реконструкциям, в то время альпийский ледовый барьер простирался до современной Ниццы на побережье Средиземного моря, разделяя Восточную и Западную Европу, пока наконец не растаял около 10 тысяч лет назад^25. Тест четырех популяций на древней ДНК примерно эту картину и показывает. Позже 14 тысяч лет назад по Европе распространилась популяция охотников-собирателей, заместив носителей предыдущей магдаленской культуры, чей генотип не совпадал с генотипом новых вселенцев. Все те, кто населял Европу в период между 37 и 14 тысячами лет назад, были, по всей видимости, потомками предковой популяции, отделившейся некогда от общей ближневосточной популяции, наследники которой и сегодня живут на Ближнем Востоке. Но у более поздних западно-европейских охотников-собирателей, живших позже 14 тысяч лет назад, родство с сегодняшними жителями Ближнего Востока увеличилось. Откуда ясно, что в это время произошло крупное переселение с Ближнего Востока в Европу.

У нас пока нет данных по древней ДНК, относящихся к периоду до 14 тысяч лет назад, из Юго-Восточной Европы и с Ближнего Востока. Поэтому мы можем только предположить, как выглядели передвижения народов в то время. После таяния альпийского ледового барьера на всей европейской территории стали доминировать те, кто переждал ледниковое время в южных областях^26. Возможно, эта же группа людей распространилась на восток до Анатолии, а их потомки достигли Ближнего Востока за 5 тысяч лет до того, как первые фермеры, двигаясь в обратном направлении, принесли свое наследие обратно в Европу.

Как складывался геном сегодняшних западных евразийцев

Западная Евразия – это регион, охватывающий Европу, Ближний Восток и большую часть Центральной Азии, но сегодняшнее население этих обширных территорий генетически очень однообразно. Физическое сходство людей Западной Евразии отмечали еще в XVIII веке, выделив их тогда в группу “европеоидов”, которая противопоставлялась восточноазиатским “монголоидам”, североафриканскому населению (“негроидам”) и “австралоидам”, занимающим территории Австралии и Новой Гвинеи. Но с 2000 года, с введением в обиход информации по полным геномам, стал возможен более содержательный – по сравнению с физическими признаками – путь группировки нынешнего человечества.

На первый взгляд полногеномные данные согласуются с некоторыми из старых категорий. Обычно для оценки генетического сходства делают так: берут квадрат разницы между частотами каждой мутации в двух популяциях, а затем усредняют полученные значения по тысячам независимых мутаций, и получается точное численное выражение различий. Если таким способом измерить разницу между группами западных евразийцев, то она в обычном случае будет в семь раз меньше, чем между любой из них и восточноазиатами. Частоты мутаций всех западных евразийцев, от атлантического фасада Европы до степей Центральной Азии, расположатся на графике[9] ровной полосой. Следующая сравнительно ровная полоса соответствует Восточной Азии. А между этими полосами – скачок в частотах^27.

Как же на базе прошлого сформировалась сегодняшняя структура популяций? В 2016 году мы вместе с другими лабораториями, работающими с древней ДНК, выяснили, что этот процесс подстегнуло распространение производителей пищевых продуктов. Начало фермерства связывают с территориями Юго-Восточной Турции и Северной Сирии, где в период 12–11 тысяч лет назад местные охотники-собиратели стали одомашнивать различные виды растений и животных. Это пшеница, ячмень, рожь, горох, коровы, свиньи, овцы, они и по сей день служат основой рациона западных евразийцев. Позже 9 тысяч лет назад фермерство распространилось до территории Западной Греции и приблизительно тогда же двинулось на восток, достигнув долины Инда в теперешнем Пакистане. В Европе фермерские хозяйства вырастали вдоль побережья Средиземного моря до территории Испании, а на север – по берегу Дуная до Германии, добравшись на севере до Скандинавии и на западе до Британских островов (это самые дальние точки, где фермерство экономически оправданно).

До 2016 года трудно было оценить, насколько археологическая летопись связана с переселением людей с Ближнего Востока, потому что в теплом климате – а это и есть климат Ближнего Востока – ускоряется разрушение ДНК, так что отсеквенировать полные геномы никак не удавалось. Но тут как нельзя кстати пришлись два новых метода, которые в корне изменили ситуацию. Один, предложенный Маттиасом Мейером, давал возможность обогащать именно человеческие ДНК, присутствующие в древнем образце^28. Из-за этого стоимость анализа древней ДНК уменьшилась в тысячу раз, и в работу пошли образцы с низким содержанием ДНК, прежде недоступные для анализа. Затем мы вместе с Мейером отладили этот новый метод для секвенирования сразу большого числа образцов^29. Второй прорыв в этом направлении был связан с одной из костей скелета, а именно с каменистой костью, входящей в состав внутреннего уха: как выяснилось, ДНК в ней сохраняется гораздо лучше, чем в других костях. В миллиграмме порошка каменистой кости содержится в сто раз больше ДНК, чем в такой же навеске из других костей. Основным источником ДНК в ней, как показал антрополог из Дублина Рон Пинхази, является так называемая улитка – спирально закрученный орган слуха^30. Так что, взяв образцы каменистой кости, мы смогли прочитать древнюю ДНК из материалов тропического Ближнего Востока.

В совместной с Пинхази работе мы получили ДНК из 44 образцов древнего Ближнего Востока, охватив большую часть территории зарождения фермерства^31. Результаты показали, что в начале распространения фермерства структура популяции Западной Евразии была не столь однородной, как сегодня. Фермеры западных предгорий Ирана, которые первыми одомашнили коз, генетически происходили от предшествовавших им местных охотников-собирателей. Также унаследовали генетику местных натуфийских охотников-собирателей и первые фермеры территорий Израиля и Иордании. При этом обе группы ранних фермеров сильно отличались друг от друга. Совместно с другой исследовательской группой^32 нам удалось выяснить, что ранние западные фермеры (это территория Плодородного полумесяца, включая Левант и Анатолию) генетически отличались от своих современников на востоке (иранские территории) настолько же сильно, как сегодняшние европейцы и восточноазиаты. Распространение фермерства на Ближнем Востоке двигалось не столько за счет расселения людей, как это происходило в Европе, сколько за счет распространения схожих идей среди генетически несхожих групп.

Работа команды Иосифа Лазаридиса показала, что 10 тысяч лет назад на Ближнем Востоке существовали очень разнородные группировки людей, и эта разнородность есть часть пестрой картины населения на обширной территории Западной Евразии. Анализируя наши данные по Ближнему Востоку, он выяснил, что в те времена Западную Евразию населяли четыре основных популяции: фермеры Плодородного полумесяца, фермеры Ирана, охотники-собиратели Западной Европы и охотники-собиратели Восточной Европы. Эти популяции отличались друг от друга настолько же сильно, как нынешние европейцы от восточноазиатов. Так что если бы какой-то ученый решил выводить сегодняшние расы из предковых форм, то куда бы он дел эти четыре “расы”, существовавшие 10 тысяч лет назад? От них сегодня в чистом виде ничего не осталось.

Освоив революционную технологию хозяйствования на основе одомашненных растений и животных, позволившую прокормить существенно более многочисленную популяцию, чем охота и собирательство, ранние фермеры Ближнего Востока начали выдвигаться со своих мест, смешиваясь с соседями. Так что, вместо того чтобы вытеснять и замещать соседей, приводя их к вымиранию, как это было во время прежних миграционных экспансий охотников-собирателей в Европе, ближневосточные мигранты оставили свой вклад всем последующим популяциям. Фермеры, населявшие территории современной Турции, пришли в Европу. Фермеры с территорий Израиля и Иордании распространились по Восточной Африке, оставив свое наследие нынешнему населению Эфиопии. Фермеры, жившие на территории Ирана, оказались в Индии, а также в степях к северу от Черного и Каспийского морей. Смешиваясь в тех степях с местным населением, пришельцы налаживали новую экономику, основанную на скотоводстве; так сельскохозяйственная революция распространилась в те части мира, где не выживали одомашненные растения. Группы, представляющие разные типы хозяйствования, смешивались друг с другом, а 5 тысяч лет назад этот процесс сильно ускорился благодаря технологическим достижениям бронзового века. И все это привело к тому, что к бронзовому веку высокая генетическая структурированность западноевразийской популяции сгладилась до нынешнего почти гомогенного состояния. Здесь мы видим прекрасный пример, как технологии, в данном случае одомашнивание, привели к выравниванию не только культурному, но и генетическому. Так что в этом смысле индустриальная революция и сегодняшняя информационная революция не уникальны для истории нашего вида.

Живое представление о сращивании очень разнородных популяций дает сегодняшний типичный облик северного европейца: голубые глаза, светлая кожа, светлые волосы. Но, судя по данным древней ДНК, 8 тысяч лет назад западноевропейский охотник-собиратель имел голубые глаза, но темную кожу и темные волосы, сегодня такое сочетание встречается нечасто^33. У первых европейских фермеров кожа была светлой, но волосы и глаза – темными, поэтому, вероятнее всего, светлая кожа нынешних европейцев получена от мигрантов-фермеров^34. Самый ранний пример классической европейской мутации светлых волос известен по образцу ДНК человека из Байкальского региона Восточной Сибири, жившего 17 тысяч лет назад, представителя древних северных евразийцев^35. Распространение сотен миллионов копий этой мутации среди нынешнего населения Центральной и Западной Европы свидетельствует об интенсивной миграции носителей генов древних северных евразийцев; об этом событии будет рассказано в следующей главе^36.

Критическое обсуждение рас, поднятое учеными прошлого, никогда не становилось особенно острым, для этого не хватало надежно установленных фактов, и, что удивительно, именно революция древней ДНК, показав существование древних популяций-призраков и их смешения, подтолкнула эту дискуссию^37. Стало ясно, что генетические границы в Западной Евразии в период от 10 до 4 тысяч лет назад проходили совсем не там, где сегодня, так что “расовая” классификация не отражает никаких фундаментальных биологических общностей. Сегодняшние подразделения, уходящие корнями в непрерывную череду миграций и перемешиваний, – это явление совсем недавнего порядка. В свете всех революционных открытий по древней ДНК надо полагать, что смешения будут продолжаться. Смешение – наша базовая особенность, и мы должны принять это, хотим мы того или нет.

Глава 5

Как сложилась современная Европа

Странная Сардиния

В 2009 году Йоахим Бергер со своими коллегами секвенировал митохондриальную ДНК древних охотников-собирателей и ранних фермеров из Европы^1. Хотя митохондриальная ДНК в сотни тысяч раз короче остального генома, но и в ней хватает изменчивости для разделения выборки людей на отчетливые типы. Оказалось, что почти все охотники-собиратели имеют один и тот же тип митохондриальной ДНК. А вот у сменивших их фермеров данный тип ДНК встречен всего в нескольких процентах образцов, не больше, их митохондриальная ДНК ближе к сегодняшним жителям Южной Европы и Ближнего Востока. Очевидно, что ранние фермеры не являлись наследниками местного населения Европы, а пришли откуда-то еще.

Но все же митохондриальная ДНК – это совсем ничтожная часть генома, последовавшие полногеномные исследования дали неожиданные результаты. В 2012 году команде генетиков удалось отсеквенировать геном Ледяного человека, естественной мумии, найденной в 1991 году в Альпах, возраст ее примерно 5300 лет^2. Лед сохранил и тело, и все принадлежности этого человека, получился как будто мгновенный кадр исключительно развитой культуры, существовавшей за тысячи лет до появления письменности. Кожу Ледяного человека покрывали десятки татуировок. Носил он сплетенный из травы плащ и мастерски сшитую обувь. При нем был медный топор и набор для разжигания огня. Он был застрелен, о чем говорят торчащий из плеча наконечник стрелы и порванная артерия, но прежде чем упасть и умереть, он как-то добрел по горной тропе до вершины. Вырос этот человек в долине неподалеку, о чем говорят сходные соотношения изотопов стронция, свинца и кислорода в эмали его зубов и в окружающих осадочных породах, откуда они естественным образом попадали в воду и растения^3. Но генетические данные утверждают, что ближайшие родичи этого человека вовсе не сегодняшние обитатели альпийских долин. Ближе всего к нему оказалось нынешнее население Сардинии, острова в Средиземном море.

Рис. 14а. Археология и лингвистика дают представление о глубоких преобразованиях в человеческой культуре. Археология показывает, что от 11 500 до 5500 лет назад сельское хозяйство распространилось от Ближнего Востока до северных пределов Европы, изменив всю экономику этого региона.

Странный сюжет с населением Сардинии продолжал развиваться. В том же году, когда опубликовали геном Ледяного человека, команда из Университета Упсалы – Понтус Скоглунд и Маттиас Якобссон с коллегами – отсеквенировала четыре генома индивидов, живших 5 тысяч лет назад на территории Швеции^4. До этого исследования считалось, что охотники-собиратели из тех мест произошли не от предшествовавших им местных охотников-собирателей Северной Европы (включая и Швецию), а были потомками фермеров, перенявших образ жизни с эксплуатацией богатых местных рыбных ресурсов Балтики. Но древняя ДНК опровергла эти предположения. Фермеры и охотники-собиратели по своей генетике были не просто непохожи друг на друга, а различались столь же сильно, как сегодняшние европейцы и восточноазиаты. Причем фермеры опять же отчаянно напоминали сардинцев.

Рис. 14б. Почти все европейские языки входят в индоевропейскую языковую семью, происхождение которой связывается с общим предковым языком, существовавшим около 6500 лет назад. (На карте показано распространение индоевропейских языков в доримское время.)

Для объяснения результатов Скоглунд и Якобссон предложили новую модель: фермеры, потомки ближневосточных популяций, расселялись в Европу, но во время миграции мало смешивались с местными охотниками-собирателями. Эта модель прямо противопоставлялась общепринятой на тот момент концепции Луки Кавалли-Сфорца, полагавшей, что фермеры, двигаясь по направлению к Европе, взаимодействовали и перемешивались с местными охотниками-собирателями^5. В новую модель укладывалась не только поразительная генетическая разница между фермерами и охотниками-собирателями, населявшими территорию Швеции 10 тысяч лет назад, но и генетическое сходство между древними фермерами и нынешними сардинцами. По-видимому, последние являются потомками миграционной волны фермеров, добравшихся до острова около 8 тысяч лет назад и заместивших по большей части местных охотников-собирателей. Запертые на своем острове, потомки прибывших фермеров испытали малое влияние последующих демографических событий, изменивших облик населения континентальной Европы. Так или иначе, новая модель объяснила генетический состав большинства европейцев, населявших этот регион до 5 тысяч лет назад. Скоглунд и Якобссон шагнули еще дальше, предположив, что из этих двух источников – фермеров и охотников-собирателей – сложился генофонд ныне живущих европейцев. Но тут они упустили нечто чрезвычайно важное.

Тучи над горизонтом

В 2012 году казалось, что вопрос о происхождении нынешних европейцев в принципе решен. Но был один факт, который нарушал складную картину.

В тот год Ник Паттерсон опубликовал весьма сложные результаты теста трех популяций. Как говорилось в прошлой главе, они затрагивали вопрос, почему частоты мутаций нынешних северных европейцев занимают промежуточное положение между индейцами и южными европейцами. Паттерсон предположил, что объяснить это можно существованием популяции-призрака – древних северных евразийцев, более 15 тысяч лет назад населявших обширные территории Северной Евразии и оставивших свое генетическое наследие и северным европейцам, и мигрантам, преодолевшим Берингийский мост и освоившим обе Америки^6. А через год Эске Виллерслев со своей командой получил образец древней ДНК из Сибири, соответствующий предсказанным древним северным евразийцам, и это был человек из Мальты, живший 24 тысячи лет назад^7.

Как можно согласовать вклад древних северных евразийцев, выявленный у нынешних европейцев, с их двухсоставным геномом – одна часть от местных охотников-собирателей, другая от пришедших из Анатолии фермеров, и обе части напрямую просматриваются при анализе древней ДНК? Эти последние данные подтвердились еще надежнее, когда мы добавили материалы по ДНК охотников-собирателей и фермеров, живших 8–5 тысяч лет назад. Все указывало на модель двухстороннего смешения без наследия древних северных евразийцев^8. Должно было случиться нечто важное в более поздние времена: наследие древних северных евразийцев должно было внедриться с новым потоком мигрантов и придать Европе новый “генетический” облик.

В 2014–2015 годах специалисты по древней ДНК, и в особенности моя лаборатория, проанализировали более двух сотен геномов древних европейцев с территорий Германии, Испании, Венгрии, из степей Восточной Европы, а также геномы ранних фермеров Анатолии^9. И вот Иосиф Лазаридис из моей лаборатории, сравнив все эти данные, смог понять, как в последние 5 тысяч лет в Европу попало наследие древних северных евразийцев.

Сначала мы использовали метод главных компонент: он помогает выделить комбинации мутаций, частоты которых наиболее четко группируют образцы в выборке. У нас были данные с таким высочайшим разрешением, что мы смогли найти около 600 тысяч вариабельных позиций в геноме – в 10 тысяч раз больше, чем у Кавалли-Сфорца при подготовке книги в 1994 году^10. И если Кавалли-Сфорца постарался расположить данные генетической вариабельности на карте мира, то мы смогли сделать еще интереснее. Каждую точку мы расположили на графике для двух главных компонент, построив в итоге график почти по восьми сотням точек ныне живущих западных евразийцев. На этом графике четко выделились две параллельные полосы точек: левая часть вмещала почти всех европейцев, правая – ближневосточное население, а между ними – очевидный промежуток. Теперь поместим на этот график древние образцы – и мы увидим, как смещалось древнее наследие. Перед нашими глазами разворачиваются 8 тысяч лет европейской истории: как в кино, кадр за кадром, из разных популяций, имеющих сначала мало генетического сходства с сегодняшними европейцами, в итоге получаются европейцы^11.

Рис. 15. На этом графике показаны результаты статистического анализа генетической изменчивости ныне живущих людей (серые точки) и древних западных евразийцев (черные точки и пустые кружки) и ее главные градиенты. 10 тысяч лет назад Западную Евразию населяли четыре популяции, отличавшиеся друг от друга не меньше, чем сегодняшние европейцы от восточноазиатов. В интервале 9–5 тысяч лет назад фермеры из Западной Анатолии и Европы представляли собой смесь западноевропейских охотников-собирателей (А), фермеров из Леванта (С) и иранских фермеров (D). Скотоводы же северных причерноморских и прикаспийских степей – смесь восточноевропейских охотников-собирателей (В) и иранских фермеров (D). А в бронзовом веке эти смешанные популяции продолжали перемешиваться, формируя группы с генетическим наследием, похожим на сегодняшнее.

Сначала пришли охотники-собиратели, которые и сами, как описано в предыдущей главе, являлись продуктом серии популяционных трансформаций в предыдущие 35 тысяч лет; самым недавним событием их истории была массированная экспансия людей из Юго-Восточной Европы около 14 тысяч лет назад, заместившая предшествовавшую популяцию^12. Если взять ось градиента различий между Европой и Ближним Востоком на плоскости главных компонент, то европейские охотники-собиратели того периода располагаются заметно выше массива точек по нынешним европейцам. Иными словами, они внесли свой генетический вклад в наследие сегодняшних европейцев, но не сегодняшнего населения Ближнего Востока.

Потом прибыли первые фермеры, занявшие территории Германии, Испании, Венгрии и Анатолии от 8800 до 4500 лет назад. Эти древние фермеры были генетически схожи с нынешними жителями Сардинии. А это означает, что поток мигрантов, вероятно, из Анатолии достиг Греции, затем докатился до Иберии на западе и Германии на севере, при этом сохранив в чистом виде 90 % изначального генома: ясно, что с местными охотниками-собирателями мигранты смешивались в минимальной степени. Дальнейшие исследования, однако, показали, что реальная картина несколько сложнее. Как выяснилось, фермеры, населявшие Пелопоннес в Южной Греции около 6 тысяч лет назад, могли вобрать часть своего наследия из еще одной популяции в Анатолии, той, которую составили потомки с большой долей иранского наследия, а у северозападных анатолийцев, родоначальников остальных европейских фермеров, иранского было существенно меньше^13. На Пелопоннесе и на близком к нему острове Крит осели первые европейские фермеры, в их обиходе еще не было гончарных изделий^14. Наши исследования древней ДНК подтверждают такую идею и позволяют предположить, что эта популяция просуществовала несколько тысяч лет.

Вслед за этими событиями, как нам удалось выяснить, от 6 до 4,5 тысячи лет назад в популяциях фермеров произошли изменения. У поздних фермеров различим 20-процентный сдвиг в сторону наследия охотников-собирателей, которого не наблюдалось у фермеров ранних. Следовательно, с опозданием примерно на две тысячи лет началось генетическое смешение между коренными жителями и новыми поселенцами^15.

Как могли сосуществовать культуры фермеров и охотников-собирателей? Ответ в какой-то степени дает культура воронковидных кубков, появившаяся после 6,3 тысячи лет назад; она названа по характерным декорированным глиняным сосудам в погребениях. Эта культура получила развитие на территориях, тянущихся полосой в несколько сотен километров вдоль побережья Балтийского моря. Первая волна фермеров туда не докатилась, вероятно, потому, что тяжелые почвы севера не годились для их приемов ведения хозяйства. Под защитой своей негостеприимной для земледельцев природы и при богатом изобилии местной рыбы и дичи охотники-собиратели за тысячу лет сумели воспринять кое-какие полезные предложения фермерства. От южных соседей они переняли разведение домашних животных, а позже и культурных растений, но при этом сохранили многие элементы своего прежнего хозяйствования. Эти люди сооружали мегалиты – коллективные гробницы из гигантских камней, таких тяжелых, что только дюжина человек вместе могла сдвинуть их. Археолог Колин Ренфрю предположил, что мегалиты могли отбивать границу между пришедшими южными фермерами и охотниками-собирателями, как раз обратившимися к фермерству: что-то вроде застолбить свою территорию или отмежевать людей одной культуры от другой^16. Генетика, похоже, говорит именно об этом: она однозначно указывает на приток новых мигрантов в смешанную популяцию. Между 6 и 5 тысячами лет назад большая часть северного генофонда заместилась генофондом фермеров, и в результате получилась популяция, в генетическом плане представлявшая собой смесь небольшого наследия охотников-собирателей и крупного привноса от анатолийских фермеров. В цивилизационном отношении слияние местных с новопоселенцами породило культуру воронковидных кубков (но с элементами бытования охотников-собирателей) и многие ее синхронные европейские варианты.

В Европе установилось новое равновесие. Охотники-собиратели в чистом виде исчезали, оставаясь лишь на изолированных территориях, таких как острова Южной Швеции. А в Юго-Восточной Европе оседлые фермеры основали иерархические общества, самые развитые из существовавших до того. Они следовали ритуалам, где, как показала археолог Мария Гимбутас, главную роль играли женщины; эти ритуалы не имели ничего общего с насквозь мужскими ритуалами будущих времен^17. В далекой Британии тем временем взялись за тяжелое строительство гигантского мегалита, величайшего сооружения из всех известных человечеству: каменные глыбы Стоунхенджа стали местом паломничества, со всех концов Британии туда стекались товары. Строители Стоунхенджа и им подобные возводили величественные храмы в честь своих богов и гробницы для своих мертвых и не могли знать, что через несколько сотен лет их потомки уйдут из тех мест и их земля зарастет. Удивительно, но 5 тысяч лет назад, как нам говорит древняя ДНК, непосредственные предки сегодняшних северных европейцев еще не прибыли на место.

Волна с востока

На 8 тысяч километров, от Центральной Европы до Китая, тянутся степи. Археологические данные говорят, что до 5 тысяч лет назад люди в степях селились только вдоль речных долин, потому что для развития землепашества здесь слишком мало осадков, а для животноводства не хватало колодцев. Европейская часть степей стала родиной целого букета разнородных культур, каждая со своим гончарным стилем, и каждая располагалась вокруг своих водных источников^18.

Пять тысяч лет назад вся эта картина изменилась – появилась ямная культура, чья экономика строилась на разведении крупного рогатого скота и овец. Эта пастушеская культура возникла на базе предшествующих степных хозяйств, но использовала природные ресурсы гораздо эффективнее. “Ямники” расселились очень широко – от Венгрии в Европе до предгорий Алтая в Центральной Азии, заместив во многих областях эклектичные местные культуры и приведя их жизненный уклад к общему знаменателю.

Одним из изобретений, подтолкнувших расселение ямников, стало колесо. Место его происхождения неизвестно, потому что, едва появившись (по-видимому, за несколько столетий до ямной культуры), оно разошлось по Евразии подобно лесному пожару. Судя по всему, ямники переняли повозку на колесах у своих южных соседей, народа майкопской культуры, распространенной в Кавказском регионе между Черным морем и Каспийским. Для майкопцев, как и для других евразийских культур, колесо было в высшей степени полезно. Но для степняков – еще полезнее, важнее его ничего и не было, потому что на его основе возник совершенно новый тип культуры и хозяйствования. Ямники впрягли животных в повозку, нагрузили их водой и всяким скарбом и отправились осваивать степные просторы, где прежде никто никогда не жил. А потом подоспело еще одно новшество – лошади, одомашненные восточными степняками, и на них верхом можно было пасти стада гораздо эффективнее, чем пешком, – и вот ямная культура стала по-настоящему продуктивной^19.

Для большинства археологов, специалистов по степным народам, очевидны глубокие культурные преобразования, связанные с ямниками. Когда началось интенсивное освоение степных земель, практически полностью исчезли постоянные поселения: все сооружения, оставшиеся от ямников, – это огромные земляные погребальные курганы. Зачастую людей хоронили в курганах вместе с лошадьми и повозками, что подчеркивало значимость лошадей в их жизненном укладе. Лошади и колеса изменили экономику настолько сильно, что люди отказались от жизни в поселениях. Они предпочли жизнь в движении, пересели в кибитки, старинную версию наших жилых фургонов.

До мощного притока данных по древней ДНК в 2015 году археологи и представить не могли, что вызванные распространением ямников генетические изменения окажутся столь же крутыми, как и археологические. Даже археолог Дэвид Энтони, главный апологет идеи о культурно-преобразовательной роли ямников в истории Евразии, не осмелился бы предположить, что дело тут в массовой миграции. Он считал, что распространение ямной культуры шло за счет подражания и внедрения новых верований^20.

Но генетика неумолима. Наш анализ ДНК ямников – его провел Иосиф Лазаридис – показал, что они были носителями генетических комбинаций, отсутствовавших в те времена в Европе. И это оказался именно тот набор, который нужно было добавить в генофонды европейских охотников-собирателей и ранних фермеров, чтобы получить наследственный ансамбль, которым обладает сегодняшний европеец^21. Также по древней ДНК ямников мы смогли узнать, как сформировались они сами. Мы увидели вот что: в течение периода от 7 до 5 тысяч лет назад степь заселяли популяции, пришедшие с юга, насколько можно судить по генетическому сходству с сегодняшним населением – из Армении и из Ирана; в сложившейся в итоге этнокультурной общности эти два генетических источника представлены поровну^22. Можно уверенно предположить, что миграция шла через Кавказский перешеек между Черным и Каспийским морем. Как было показано Вольфгангом Хааком и Йоханнесом Краузе, в популяциях Северного Кавказа того времени обнаружено именно это наследие, которое продержалось вплоть до майкопской культуры, предшествовавшей ямной.

Если вспомнить, какое культурное влияние майкопцы оказали на ямников, то не должно удивлять и генетическое наследие, которое этот народ и предшествующее кавказское население оставили ямникам. Последние переняли от майкопцев не только технологии перевозок, но и сооружение курганов, характерную черту степных культур на протяжении тысячелетий, – первыми курганы стали строить майкопцы. Понятно также и появление у майкопцев генетического наследия из Армении и Ирана, ведь майкопские предметы обихода несут множественные элементы шумерской цивилизации из Южной Месопотамии, которая торговала с севером и выменивала необходимые ей металлы, – об этом говорят предметы из шумерского Урука, найденные в поселениях древних северных кавказцев^23. Так или иначе, но люди с юга оказали на северян сильное демографическое влияние, а уж когда на их основе сформировалась ямная культура, то ее потомки разошлись по всем направлениям^24.

Степь приходит в Центральную Европу

Пять тысяч лет назад степняки только-только начали осваивать Центральную Европу, где в это время обитали потомки фермеров из Анатолии, пришедших сюда около 9 тысяч лет назад и вобравших небольшую часть генетического наследия от смешения с местными охотниками-собирателями. У ямников в далекой Восточной Европе генетическая структура иная – она представляет в равных долях две предковых линии: иранскую и охотников-собирателей из Восточной Европы. Та популяция ямников, которая включает геномы и европейских фермеров, и степных групп, еще не сформировалась.

В Центральную Европу степные гены принесли люди, принадлежавшие древней культуре “шнуровой керамики”, названной так по характерному гончарному стилю, когда на мягкой глине узорно отпечатываются веревочки. Появилась эта культура около 4900 лет назад, а затем распространилась очень широко от территории Швейцарии до европейской России. Данные по древней ДНК показывают, что в Европе первыми носителями генетического ансамбля, похожего на нынешний европейский, были представители именно этой культуры^25. Мы вместе с Ником Паттерсоном и Иосифом Лазаридисом разработали новый статистический метод, с помощью которого смогли продемонстрировать происхождение людей из погребений со шнуровой керамикой на территории Германии. На три четверти они были наследниками ямников, а на треть потомками фермеров, прежде населявших эти места. Степное наследие прижилось – мы обнаруживали его во всех образцах последующих культур, не говоря уже о нынешних европейцах.

Таким образом, генетические исследования смогли разрешить давний археологический спор о связи культуры шнуровой керамики и ямной культуры. Между ними имеется множество замечательных параллелей, таких как сооружение крупных насыпных погребений, активное использование лошадей и пастушество, строго ориентированное на мужчин общество, прославляющее насилие, как это видно по огромным боевым топорам в некоторых погребениях. Но и отличия между ними очень значительны: совершенно разные типы керамики, при этом важные элементы шнуровой керамики носят следы влияния предшествовавших гончарных стилей Европы. Однако генетика доказывает, что культуры шнуровой керамики и ямная связаны именно миграциями людей. Гончары шнуровой керамики являлись, по крайней мере с точки зрения генетики, западным крылом расселения ямников.

Все эти исследования о людях шнуровой культуры, оказавшихся наследниками миграции степняков в Центральную Европу, не только коснулись чисто научных дискуссий, но и получили политический и исторический резонанс. В начале XX столетия немецкий археолог Густаф Коссинна одним из первых высказал в наиболее явном виде гипотезу о том, что по сходным стилям утвари и предметов обихода можно очертить географические пределы тех или иных культур прошлого. Он развил эту идею, предположив, что у археологически сходных культур должны быть одни и те же носители. И далее выдвинул концепцию, согласно которой по распространению материальной культуры можно отследить пути древних миграций. Этот подход он назвал siedlungsarchäologische Methode, то есть “метод археологии поселений”. На основе перекрытия географического распространения культуры шнуровой керамики и немецкого языка Коссинна посчитал, что у истоков сегодняшнего немецкого языка и самих немцев находится народ культуры шнуровой керамики. В своем труде Die deutsche Ostmark, ein Heimatboden der Germanen (“Окраина Восточной Германии: родина германцев”) он утверждал, что раз культура шнуровой керамики включает территории Польши, Чехословакии и запада России, то немцы в силу происхождения имеют моральное право считать эти регионы своими^26.

Идеи Коссинны были подхвачены нацистами, и хотя сам он умер в 1931 году, до их прихода к власти, его школа послужила основой нацистской пропаганды и оправданием претензий на восточные территории^27. Его гипотеза, что археологическая летопись объясняется в первую очередь миграциями, сыграла нацистам на руку, потому что поддерживала их расистское мировоззрение – нетрудно представить, что в основе миграций лежит врожденное биологическое превосходство одних людей над другими. После Второй мировой войны археологи, выступая против политизации их дисциплины, попытались разобраться в аргументах Коссинны и его адептов: они продемонстрировали ряд примеров, когда изменения в материальной культуре происходили за счет местных инноваций и имитации, а не в силу притока мигрантов. Они призвали к исключительной осторожности, когда речь идет об объяснении событий археологической летописи миграциями. На сегодняшний день среди археологов принято, что миграции – это одно из многих возможных объяснений культурных трансформаций. Но многие археологи придерживаются нуль-гипотезы, что если имеется крупный культурный сдвиг в том или ином регионе, то он, скорее всего, отражает обмен идеями или имитацию, и совсем необязательно – перемещения людей^28.

И вот мы, ничтоже сумняшеся, обсуждаем миграцию и шнуровую культуру – зазвонили сразу все тревожные колокольчики, потому что Коссинна и нацисты пытались обосновать с помощью миграций природу немецкой нации^29. Когда мы в 2015 году готовили финальный вариант рукописи для подачи в журнал, один наш немецкий соавтор-археолог, предоставивший скелетный материал, разослал всем соавторам такое письмо: “Мы обязаны (!) избегать… сравнения с так называемым методом археологии поселений Густафа Коссинны!” И вместе с некоторыми другими соавторами он отписался от авторства статьи еще до того, как мы поправили текст, подчеркнув разницу между идеями Коссинны и нашими открытиями. Мы указали, что культура шнуровой керамики пришла с востока и что прародиной людей этой культуры Центральная Европа не является.

Археолог В. Гордон Чайлд, современник Коссинны, в 1920-х годах предложил свою гипотезу распространения культуры шнуровой керамики мигрантами с востока^30. Хотя гипотеза была верная, в начале Второй мировой войны она оказалась не в чести: у зарождающегося нацизма она вызывала жесткую реакцию, принявшую форму крайнего неприятия любых заявлений о миграциях^31. Но наша работа по генетическим связям ямной культуры и культуры шнуровой керамики продемонстрировала всепобеждающую мощь метода древней ДНК. С его помощью доказываются движения древних народов, а в данном случае он показал и масштабы замещения одних народов другими – масштабы, каких ни один современный археолог, даже самый отчаянный приверженец исторических миграций, не осмелился бы предположить. Связь между генетическим наследием степняков и носителями археологической культуры шнуровой керамики с ее могилами и характерной утварью – теперь не просто гипотеза. Это доказанный факт.

Как получилось, что немногочисленные степные пастухи смогли заместить плотное фермерское население Центральной и Западной Европы? К примеру, археолог Питер Белвуд утверждал, что на популяцию фермеров в Европе, когда она уже стала устойчивой и многочисленной, другим вселенцам трудно было как-то повлиять, потому что число их было ничтожно по сравнению с укоренившимися фермерами^32. Вспомним аналогичный пример с британским или азиатским (великие моголы) вторжениями в Индию. Обе оккупации контролировали индийские территории сотни лет, но в сегодняшних индийцах след от них исключительно невелик. При этом древняя ДНК решительно указывает на крупное популяционное замещение в Европе, происходившее после 4500 лет назад.

Так как же было дело со степняками – как им удалось оставить свое наследие в чужом многонаселенном регионе? Один из возможных ответов: фермеры-поселенцы заняли не все доступные экономические ниши в Центральной Европе, оставив место для новой экспансии. Оценить размер популяций по археологическим данным непросто, но все же оценки имеются, и они указывают на численность в сто раз меньшую, чем сейчас, или даже еще меньше, что означает менее эффективное фермерство, без пестицидов и удобрений, без высокопродуктивных сортов, а также высокую детскую смертность^33. Когда в Центральной Европе появились люди культуры шнуровой керамики, эти места представляли собой девственные леса с лоскутками возделанных пашен. Но затем, как показывает пыльцевая летопись с территории Дании и из других регионов, значительная часть ландшафтов Северной Европы была преобразована из лесных в луговые, поэтому можно допустить, что вновь прибывшие люди вырубали леса, подгоняя ландшафты под более привычные для себя степи, то есть свою нишу они создавали себе сами. До них местное население этого никогда не делало^34.

Есть и другое объяснение, почему степное наследие закрепилось в Европе. И без древней ДНК его никто бы даже обсуждать не стал. Эске Виллерслев и Симон Расмуссен вместе с археологом Кристианом Кристиансеном решили поискать в древней ДНК из зубов следы различных патогенов; для этого они взяли 101 образец из Европы и из степи^35. В семи образцах они обнаружили ДНК Yersinia pestis, чумной палочки, возбудителя Черной смерти, выкосившей семь веков назад около трети населения Европы, Индии и Китая. Если на зубах обнаруживаются следы чумы, то человек практически без всяких сомнений умер именно от этой болезни. В самом раннем геноме чумной палочки, который они отсеквенировали, отсутствовали ключевые гены, необходимые для распространения болезни через вшей, а именно так передается бубонная чума. Но при этом в бактериальных геномах имелись гены легочной чумы, которая распространяется при чихании и кашле, примерно как грипп. И раз в случайной выборке погребений оказался такой высокий процент умерших от чумы, следует предположить, что степь[10] была эндемичным очагом заболевания.

Можно представить, что степняки болели чумой и постепенно приобрели иммунитет, а затем принесли болезнь в Центральную Европу, где ее подхватили иммунологически восприимчивые фермеры. Число фермеров резко пошло вниз, расчищая путь для экспансии народа культуры шнуровой керамики. Могло ли так быть? Если да, то это горькая ирония. Одной из главных причин сокращения численности индейцев после 1492 года стало распространение инфекций, принесенных европейцами. Сами они за тысячи лет соседства со своими одомашненными животными успели построить иммунную защиту против этих инфекций, а вот у индейцев, не слишком преуспевших в одомашнивании, устойчивость оказалась гораздо ниже. И может быть, 5 тысяч лет назад североевропейских фермеров, как и индейцев, победила инфекция, а точнее, чума, которая пришла с востока, вымостив путь для распространения степного наследия по Европе.

Как заполонили Британию

Степная волна прокатилась по Центральной Европе и не остановилась, а продолжала закручиваться. Примерно через два века после укоренения культуры шнуровой керамики в Центральной Европе (то есть 4700 лет назад) там чрезвычайно быстро распространилась новая культура, так называемая культура колоколовидных кубков. Она пришла, скорее всего, со стороны нынешней Иберии и названа по характерной форме сосудов для питья – в виде колокола, – получивших широкое распространение в Западной Европе вместе с другими предметами быта, такими как декоративные пуговицы и нарукавники лучников. О перемещениях людей и предметов можно судить по изотопному составу различных элементов (стронция, свинца, кислорода и других) в ископаемых остатках и артефактах, потому что изотопные соотношения в каждом конкретном месте мира имеют свои характерные величины. Так вот, с помощью изотопных соотношений в зубных образцах археологи определили, что люди культуры колоколовидных кубков могли уходить от места своего рождения на сотни километров^36. В Британии эта культура стала доминировать около 4500 лет назад.

И снова главный нерешенный вопрос культуры колоколовидных кубков: как она распространялась? Передачей идей или с приходом новых людей? В начале XX столетия, когда стало очевидным мощное влияние этой культуры, сложился романтический образ “народа чаш”, который принес новую культуру и, вероятно, кельтские языки – эхо националистической горячки того времени. Но, как и с культурой шнуровой керамики, после Второй мировой войны эти идеи вышли из моды.

В 2017 году в моей лаборатории удалось собрать полные геномы более двух сотен индивидов со всей Европы, относящихся к культуре колоколовидных кубков^37. С этими данными работал молодой специалист Иньиго Олальде, и он показал, что индивидуумы колоколовидных кубков из Иберии по своей генетике ничем особым не отличались от более ранних людей тех же мест, но из погребений другого типа, не похожих на принятые в культуре колоколовидных кубков. Однако в Центральной Европе с людьми культуры кубков все оказалось иначе: в их геномах доминировало степное наследие, а примесь, схожая с иберийскими культурными “единоверцами”, составляла ничтожно малую долю, если вообще была. Поэтому история с культурой колоколовидных кубков оказалась не такой, как с пришедшей с востока шнуровидной керамикой. На ранних этапах культура кубков распространялась по Европе за счет насаждения идей, а не миграции людей.

Но вслед за распространением в Центральной Европе новых идей пришел черед и новых иммигрантов. В Британии до появления там культуры колоколовидных кубков не было никаких следов степного наследия, хотя мы анализировали много десятков образцов. Но после появления этой культуры 45 веков назад все образцы – тоже много десятков – содержали изрядную долю степного наследия, однако никакой иберийской ДНК. По доле степной ДНК британские образцы мало чем отличались от образцов по ту сторону Ла-Манша из погребений в традиции колоколовидных кубков. Генетическое влияние тогдашних пришельцев с континента сказывалось на жителях Британских островов еще очень долго. Все найденные в Британии и Ирландии^38 скелетные остатки бронзового века, последовавшего за периодом кубков, содержат около 10 % наследия первых британских фермеров, а 90 % – от народа кубков, населявшего территории Нидерландов. Что это, как не замещение одного народа другим, не менее резкое, чем распространение людей культуры шнуровой керамики.

Рис. 16. Распространение культуры колоколовидных кубков по территориям Испании, Португалии и Центральной Европы шло за счет продвижения идей, а не людей, что видно по различной генетической изменчивости носителей этой традиции. Но на Британских островах появление этой культуры было связано с массовой миграцией. Это видно по тому, что популяция строителей Стоунхенджа, несущая наследие ямников, была на 90 % замещена людьми из континентальной Европы со своим характерным наследием.

Выходит, развенчанный миф о “народе чаш” был для Британии правильным, хоть и неверно интерпретировал распространение культуры колоколовидных кубков по Европе. Вот так с помощью древней ДНК мы начали различать детальную картину смены доисторических культур. Некоторые археологи, вдохновленные результатами исследований древней ДНК, пустились в рассуждения, что культура колоколовидных кубков несла, вероятно, древнюю религию, послужившую идеологическим посредником для объединения и проникновения степного наследия в Центральную и Западную Европу. В одном из венгерских местонахождений культуры кубков мы обнаруживаем прямое подтверждение, что она была открыта людям самого разного происхождения: там найдено множество скелетов, погребенных в традициях этой культуры, и их ДНК представляет полный спектр степного наследия – от нуля до 75 % (столько же, сколько у людей шнуровой керамики).

Что же помогло народу, жившему по традициям культуры кубков, так быстро занять Северную Европу, оттеснив уже прижившиеся там высокоразвитые общества? На взгляд археолога, культура колоколовидных кубков выглядит совершенно иначе, чем культура шнуровой керамики, а та, в свою очередь, резко отличается от ямной культуры. Но все три при этом мощно участвовали в движении степного наследия с востока на запад и, может быть, несмотря на явную разницу в материальном оформлении, имели кое-что общее в идеологии.

Археологи и другие специалисты с недоверием относятся к идее культурного обмена между людьми, разделенными сотнями километров. Но факты есть факты. Раньше, до генетических открытий, любые заявления об общем новом мировоззрении у столь различных общностей, как ямники, “народ чаш” и люди традиции шнуровой керамики, можно было смело отбрасывать как излишне надуманные. Но теперь мы узнали, что эти общности были связаны крупными миграциями и некоторые из них поглощали предыдущие культуры, вызывая глубокие социальные преобразования. Нам нужно как следует присмотреться к распространению языков, прямо отражающему продвижение культур. И то, что почти все европейцы говорят на близкородственных языках, доказывает быстрое насаждение новой культуры на всей территории Европы. Что, если и распространение общего языка происходило из-за расселения людей, которое мы увидели по древней ДНК?

Происхождение индоевропейских языков

Одна из больших загадок доисторического времени – это происхождение индоевропейских языков, группы родственных языков, на которых сегодня говорят почти по всей Европе, в Армении, Иране, Северной Индии, но не на Ближнем Востоке, где индоевропейские языки на протяжении последних 5 тысяч лет существовали только на периферии, и мы это знаем, потому что именно на Ближнем Востоке изобрели письменность.

Одним из первых подметил сходство индоевропейских языков Уильям Джонс, служивший судьей в Калькутте в Британской Индии. В школе он выучил латынь и греческий, затем освоил санскрит, язык священных индуистских текстов. В 1786 году он записал: “Независимо от того, насколько древен санскрит, он обладает удивительной структурой. Он более совершенен, чем греческий язык, более богат, чем латинский, и более изыскан, чем каждый из них, и в то же время он носит столь близкое сходство с этими двумя языками как в корнях глаголов, так и в грамматических формах, что оно вряд ли может быть случайностью; это сходство так велико, что ни один филолог, который занялся бы исследованием этих языков, не смог бы не поверить тому, что они произошли из общего источника, которого уже не существует”39,[11]. В течение двух столетий ученые ломают головы, как на такой огромной территории сложились столь похожие языки.

В 1987 году Колин Ренфрю предложил обобщающую теорию, призванную объяснить теперешнее распространение индоевропейских языков. В своей книге Archaeology and Language: The Puzzle of Indo-European Origins (“Археология и язык: загадка индоевропейского происхождения”) он предположил, что единообразие языков на обширных евразийских территориях можно объяснить одним-единственным событием – расселением анатолийских фермеров 9 тысяч лет назад^40. Аргументацию он построил на том, что фермерство давало анатолийцам экономическое преимущество и оно помогло им расселиться по всей Европе. Антропологические исследования неизменно указывают, что язык в небольших сообществах меняется при крупных миграционных вливаниях, поэтому столь масштабное явление, как распространение индоевропейских языков, вряд ли было вызвано чем-то иным, кроме как массовой миграцией^41. У Ренфрю и его последователей не было никаких археологических данных о более поздних миграциях в Европу, а анатолийцы выступали как уже сложившаяся популяция с высокой плотностью, так что не было нужды придумывать еще какую-то предприимчивую группу мигрантов. И вот вердикт Ренфрю: индоевропейские языки пришли в Европу вместе с фермерством 42 .

С учетом имевшихся на тот момент фактов логика Ренфрю была очень убедительной. Но вот появилась информация по древней ДНК, она продемонстрировала массовое перемещение людей культуры шнуровой керамики в Центральную Европу, и гипотеза о распространении индоевропейских языков с миграцией фермеров из Анатолии рассыпалась. Ведь рассуждения Ренфрю основывались главным образом на убеждении, что после укоренения фермеров в Европе никаких демографических вливаний, настолько крупных, чтобы повлиять на язык, происходить не могло, – вполне убедительная анатолийская гипотеза, нашедшая множество сторонников. Но на всякую хитрую теорию найдется свой болт, так и здесь – данные говорят, что ямники оказали на Европу сильное демографическое влияние; совершенно очевидно, что они и близкородственные им группы стали самым важным источником генетической изменчивости в сегодняшней Северной Европе. Следовательно, именно экспансия ямников могла способствовать распространению новых языков по Европе. В пользу этого предположения – что многие или даже все индоевропейские языки принесены ямной культурой – говорит повсеместное укоренение индоевропейских языков в Европе в последние несколько тысяч лет, а также сравнительно недавнее время миграции ямников, более позднее по сравнению с расселением фермеров^43.

Анатолийской гипотезе индоевропейских языков противопоставляется степная гипотеза: последняя утверждает, что распространение языков шло с севера Понто-Каспийской области (между Черным и Каспийским морями). Главный аргумент этой гипотезы (до появления данных по генетике) был сформулирован Дэвидом Энтони, показавшим, что общий словарь большинства индоевропейских языков вряд ли сложился много раньше 6 тысячелетий назад. Энтони обосновал свою гипотезу тем фактом, что все современные ветви индоевропейских языков, за исключением рано отделившихся вымерших анатолийских вариантов (например, древнего хеттского), включают обширный набор слов, обозначающих повозки, колеса, оси, упряжь. Он увидел в этом сходстве доказательство, что все сегодняшние индоевропейские языки от Индии на востоке до Атлантического побережья на западе происходят от праязыка, на котором говорили древние кочевники в кибитках. Популяция этих кочевников существовала, по-видимому, не раньше 6 тысяч лет назад, так как мы знаем из археологии, что колесо и повозка стали массовыми именно тогда^44. И эти данные не позволяют принять гипотезу об анатолийской фермерской экспансии, происходившей 9–8 тысяч лет назад. Очевидным кандидатом в распространители индоевропейских языков становится ямная культура: она зависела от колесно-транспортной технологии и сформировалась как раз 5 тысяч лет назад.

Для Индии даже больше, чем для Европы, созвучна гипотеза о крупной миграции степных пастухов, сменивших земледельческие популяции и тем самым предопределивших распространение нового языка. Если Индию защищают от степи высокие горы Афганистана, то в Европе такого барьера нет. И все же степняки-скотоводы проникли и в Индию. Как мы увидим в следующей главе, почти каждый индиец несет равное наследие двух далеко разошедшихся предковых популяций, одна из которых не менее чем наполовину представляет прямых потомков ямников.

Несмотря на то что генетические исследования решительно склоняют чашу весов в пользу того или иного варианта степной гипотезы, они пока не могут прояснить вопрос о родине исходных индоевропейских языков, то есть указать место, где на них говорили до быстрой экспансии ямников. В анатолийских языках, характерных для хеттского государства и соседних культур (известных по записям на глиняных табличках, сделанных 4 тысячи лет назад), нет полного набора слов для обозначения колес и повозок, имеющегося во всех живых индоевропейских языках. У анатолийцев того периода, судя по их древней ДНК, не было никаких следов степного наследия, хотя аргументация эта косвенная, так как геномы хеттов, производителей глиняных табличек, пока не опубликованы. Я бы предположил, что наиболее вероятной родиной первых носителей индоевропейского языка был Кавказ, или, может быть, территории современного Ирана или Армении, потому что древняя ДНК того населения соответствует гипотетическому народу-прародителю и древних анатолийцев, и ямников. Если этот сценарий оправдан, то такая гипотетическая популяция должна была отправить часть своих мигрантов в степь – там они смешались в равной пропорции с местными охотниками-собирателями и, как описано выше, сформировали народ ямной культуры, – а другая часть направилась в Анатолию, где ее потомки впоследствии говорили на хеттском и схожих языках.

Стороннему человеку может показаться неожиданным, что исследования ДНК настолько решительно вмешиваются в споры о языке. Естественно, по ДНК нельзя заключить, на каком языке говорили люди. Но что генетика может сделать, так это проследить человеческие миграции. Если люди перемещаются, значит, имеет место и культурный контакт – другими словами, по миграциям можно представить потенциальные пути распространения культур и языка. И таким образом, анатолийская гипотеза лишилась своего главного аргумента, а наиболее принятая версия степной гипотезы – что индоевропейские языки, включая и древние анатолийские, зародились в степи – изрядно трансформировалась. ДНК сработала как главная ось нового синтеза генетики, археологии и лингвистики, ставшего на место отживших концепций.

Один из главных уроков революции древней ДНК состоит в том, что почти всегда открываются какие-то новые человеческие миграции, не соответствующие бытовавшим прежде историческим моделям, что лишний раз демонстрирует, насколько мало мы знали о перемещениях народов, о формировании популяций до изобретения этой новой технологии. Возьмем концепцию чистых индоевропейцев, по-другому, чистых “арийцев”, которая с XIX века подогревала националистические чувства европейцев^45. Кто такие истинные арийцы – кельты, или тевтонцы, или еще какие-то группы? На волне этой дискуссии вырос нацистский расизм. Генетические данные, как неприятно это ни выглядит, частично поддерживают подобные взгляды, ведь получается, что распространение множества индоевропейских языков обеспечила одна генетически четкая группа. Но те же генетические данные показывают несостоятельность ранних положений о чистоте родоначальных групп. Где бы ни жили праносители индоевропейских языков, в Восточной Европе или на Ближнем Востоке, ямники, распространившие индоевропейские языки по широчайшим территориям нашей планеты, сами были смешанной группой. И люди традиций шнуровой керамики тоже были смешанной группой, и северо-западные европейцы, “народ чаш”, тоже были смешанной группой. Древняя ДНК установила, что крупные миграции и смешения между очень разнородными популяциями были главной формирующей силой древнейшей человеческой истории. Так что идеологии, взывающие к мифической чистоте наций, разлетаются перед лицом железных научных фактов.

Глава 6

Столкновение, сотворившее Индию

Падение индуистской цивилизации

В “Ригведе”, самом древнем традиционном тексте индуизма, бог войны Индра скачет на своих врагов, нечистых даса, на конной колеснице, разрушает их крепость (называемую пура) и освобождает земли и воды для своих людей ариев, или, по-другому, арийцев^1.

“Ригведа”, составленная на древнем санскрите между 4 и 3 тысячами лет назад, в течение двух тысячелетий передавалась изустно и лишь после этого была записана; это напоминает нам историю с “Илиадой” и “Одиссеей” – изначально их сложили на каком-то индоевропейском языке, а спустя несколько столетий записали на греческом^2. “Ригведа” является удивительным окном в прошлое, сквозь которое можно взглянуть на индоевропейскую культуру времен, близких к периоду расхождения индоевропейских языков из общего праязыка. Но спросим: какое отношение имеет “Ригведа” к реальным событиям? Кто такие даса, кто такие арии и где те крепости-пуры?

В 1920–1930-е годы всех чрезвычайно вдохновляла идея, что археология может пролить свет на эти вопросы. В тот период археологические экспедиции открыли остатки древних цивилизаций, обнесенные стенами города Хараппа, Мохенджо-Даро и другие в Пенджабе и Синде, датированные периодом от 4500 до 3800 лет назад. Эти города и поселения рассыпались по долине Инда на территории современного Пакистана и отчасти Индии, под защитой их стен проживали десятки тысяч человек^3. Может быть, это и есть те самые крепости-пуры из “Ригведы”?

Города в долине Инда по периметру окружали стены, а внутри по сетке располагались постройки, в том числе внушительные хранилища для зерна, выращенного поблизости на пахотных землях речной поймы. Здесь жили искусные мастера, работавшие по золоту, меди, умелые гончары и резчики по дереву и раковинам. Люди активно занимались торговлей и коммерцией, как это видно по найденным каменным гирькам и измерительным лекалам, а их торговые партнеры находились в Афганистане, Месопотамии и даже в Африке^4. Они использовали резные печати с изображениями животных и людей. На этих печатях имеются различные символы, значение которых пока не расшифровано^5.

Со времени первых раскопок многое в цивилизации долины Инда, в том числе письменность, так и осталось неразгаданным. И самая большая тайна – закат этой цивилизации. Около 3800 лет назад поселения в долине Инда были заброшены, а центр жизни сместился в долину Ганга^6. Именно тогда и была составлена на древнем (ведийском) санскрите “Ригведа”. Ведийский санскрит является предковым для большинства языков сегодняшней Северной Индии, которые за тысячу лет до написания “Ригведы” сформировались на базе иранских языков. А те, в свою очередь, связаны косвенным родством с европейскими языками, так что все они вместе составляют индоевропейскую языковую семью. Религия “Ригведы” с ее пантеоном божеств, управляющих природой и обществом, обнаруживает несомненное сходство с мифологией других частей индоевропейской Евразии, включая Иран, Грецию, Скандинавию, что лишний раз подтверждает активные культурные связи на обширных евразийских территориях в ту эпоху^7.

Выдвигалось предположение, что упадок цивилизации долины Инда был спровоцирован появлением чужаков-мигрантов с севера и востока, так называемых индоариев, говорящих на индоевропейском языке. В “Ригведе” написано, что оккупанты прибыли на колесницах, запряженных лошадьми. А мы знаем из археологических данных, что цивилизация долины Инда была долошадной. Никаких следов лошадей и никаких следов тележного передвижения в местонахождениях не обнаружено, хотя имеются глиняные фигурки, изображающие повозки с впряженными быками^8. Лошади и колесницы со спицевыми колесами были оружием массового поражения в Евразии бронзового века. Возможно, индоарийцы, владевшие этими военными технологиями, привели к краху цивилизации в долине Инда.

После раскопок в Хараппе за концепцию “арийского вторжения” ухватились и европейские, и индийские националисты, поэтому теперь трудно обсуждать ее в научном ключе. Европейские расисты, включая и нацистов, склонялись к мысли об оккупации Индии белокожими североевропейскими воинами, взявшими верх над темнокожими индусами и насадившими у них иерархическую общественную систему, запрещавшую межгрупповые браки. Для нацистов распространение индоевропейских языков, связывающих воедино Европу и Индию и обходящих стороной Ближний Восток, родину евреев, служило свидетельством древнего завоевательного движения из родных мест на новые территории, замещения и порабощения народов в занятых странах. Нацисты усматривали в этих событиях пример для подражания^9. Некоторые из них родиной индоариев считали Северо-Восточную Европу, в том числе Германию. Они даже взяли на вооружение некоторые черты ведической мифологии, именуя себя арийцами, как персонажей “Ригведы”, переняли традиционный индуистский символ доброй удачи – свастику^10.

Интерес нацистов к теме миграций и распространения индоевропейских языков создал в Европе серьезные трудности для содержательного научного обсуждения переноса индоевропейских языков с потоком переселенцев^11. С другой – индийской – стороны, все тоже выглядит не слава богу, потому что если падение цивилизации долины Инда произошло по вине оккупантов с индоевропейской лексикой, то и с важными элементами южноазиатской культуры могла быть похожая история – они могли сформироваться где-то еще.

Однако гипотеза о массовой миграции с севера не пришлась по душе специалистам не только из-за ее политизации, но и потому, что стала понятной сложная природа культурных сдвигов, видимая по археологической летописи, – дело оказалось не только в массовых миграциях. А кроме того, практически нет археологических свидетельств таких миграций. Нет и явных прослоев пепла, которые относились бы к периоду около 3800 лет назад – такие могли бы говорить о пожарах и грабежах в индийских городах. Если что и есть, так это признаки постепенного упадка городов: на протяжении десятилетий люди покидали города, природа вокруг деградировала. Однако отсутствие археологических доказательств не означает, что все происходило без вмешательства внешних побудительных сил. Около 1600–1500 лет назад под давлением германской экспансии пришла в упадок Западная Римская империя: когда вестготы и вандалы взяли под контроль римские провинции и высосали их досуха, за этим последовал политический и экономический обвал империи. При этом археологических свидетельств разрушения римских городов в тот период времени на удивление немного, и если бы не было подробных описаний, мы бы, возможно, и не догадывались обо всех этих драматических событиях^12. Может быть, и в опустевшей долине Инда мы встретились с той же проблемой – археологам трудно выявлять внезапные события. Те картины, что проступают из археологических данных, могут скрывать за собой кратковременные, быстрые события, послужившие стимулом видимых изменений.

Что к этой картине может добавить генетика? Она не может рассказать про конец цивилизации долины Инда, но в ее власти ответить, имело ли место смешение людей с разным историческим наследием. И хотя примеси сами по себе не являются доказательством миграций, но генетические признаки смешения указывают на глубокие демографические преобразования и, следовательно, на возможный культурный обмен, по времени примерно совпадающий с падением Хараппы.

Территория столкновений

Гималайские горы сформировались около 10 миллионов лет назад в результате столкновения Евразии и Индийской континентальной плиты, двигавшейся на север по Индийскому океану. Так же и сегодняшняя Индия – она оказалась производным от столкновения разных культур и разных народов.

Возьмем фермерство. Индийский субконтинент является на сегодня мировой хлебной житницей – он кормит четверть мирового населения. И 50 тысяч лет назад он тоже был одним из великих центров становления современного человечества. Но при этом фермерство изобрели не в Индии. Индийское сельское хозяйство рождено столкновением двух аграрных систем Евразии. Согласно археологическим данным, к примеру, из местонахождения Мехргарх на западной окраине долины Инда в Пакистане ближневосточные озимые культуры, пшеница и овес, пришли в долину Инда позже 9 тысяч лет назад^13. 5 тысяч лет назад местные фермеры смогли адаптировать эти культуры к муссонному климату с летними дождями, и тогда они распространились по всему полуострову^14. Китайские сорта риса и пшена, пригодные для выращивания в муссонном климате с летними дождями, тоже попали в Индию около 5 тысяч лет назад. Так в Индии впервые столкнулись китайская и ближневосточная системы сельскохозяйственных культур.

Следующее столкновение – это язык. Языки Северной Индии (а это индоевропейские языки) близки к языкам Ирана и Европы. Дравидийские языки, на которых говорят на юге Индии, похожи на языки Южной Азии и ни на какие другие. Есть также сино-тибетские языки, свойственные группам, населяющим горное обрамление Северной Индии. Есть и австроазиатские языки, на которых говорят небольшие обособленные племена в Центральной и Восточной Индии, родственные камбоджийскому и вьетнамскому, – они, как считается, сформировались на базе языков первых рисоводов, освоивших Южную и частично Юго-Восточную Азию. В “Ригведе” есть слова, заимствованные из дравидийских и австрозиатских языков, – лингвисты их могут выделить, потому что они не типичны для индоевропейских языков; отсюда следует, что дравидийские и австроазиатские языки имели хождение в Индии уже как минимум 3 или 4 тысячи лет назад^15.

По своей внешности индийцы очень разнородны, что дает наглядное представление об их смешанной природе. Если пройтись по улице вдоль торговых прилавков в любом индийском городе, тут же становится ясно, насколько разнообразен этот народ. Оттенки кожи меняются от темных до совсем светлых. У некоторых черты лица европейские, у других напоминают китайские. Сразу начинаешь думать, что это разнообразие отражает смешение людей в какой-то исторический период и что их наследие намешано в разных пропорциях в сегодняшних группах индийцев. Но нужно помнить, что внешние признаки легко переоценить, ведь они, как известно, отражают влияние среды и диеты.

Первые работы по генетике индийцев дали на первый взгляд противоречивые результаты. Их митохондриальная ДНК (напомню, она наследуется строго по материнской линии) по большей части уникальна для Индийского субконтинента. Она близка лишь с одним из основных типов мтДНК за пределами Индии, но при этом их общий предок существовал десятки тысяч лет назад^16. Это означает, что предки индийцев (по материнской линии) в течение очень долгого времени существовали на полуострове Индостан изолированно, не смешиваясь с соседними западными, восточными или северными популяциями. Зато заметная доля Y-хромосомы, передаваемой от отца к сыну, демонстрирует близкое родство индийцев с западными евразийцами: с европейцами, центральноазиатами и жителями Ближнего Востока, а это уже указывает на смешение^17.

Некоторые историки, глядя на путаные генетические результаты, опустили руки и решили вовсе не брать в расчет генетические данные. Ситуацию усугубляло и то, что генетики плохо разбирались в археологии, антропологии и лингвистике – фундаментальных для изучения ранней истории человечества науках, – а потому допускали элементарные промахи и, обобщая факты из этих дисциплин, пускались в давно развенчанные ошибочные рассуждения. Однако выпускать из виду генетику попросту нелепо. Мы, генетики, может, и были налетевшими на готовое варварами, но игнорировать варваров всегда неразумно. У нас имелся доступ к принципиально новым данным, и с их помощью можно было попробовать подступиться к самому неподатливому вопросу: кто же те древние люди?

Жители крошечных Андаманских островов

Мой исследовательский интерес к ранней истории Индии начался с книги и письма.

Книга называлась “История и география человеческих генов”, это главный труд Луки Кавалли-Сфорца. В ней он упоминает негритосов, населяющих Андаманские острова, расположенные в Бенгальском заливе в сотнях километров от материка. Андаманские острова были надежно изолированы глубоким морем на протяжении всей долгой истории расселения современных людей по Евразии, хотя уединенность самого крупного из островов – Большого Андамана – за последние несколько столетий постоянно нарушалась: британцы основали на острове тюрьму и колонию для заключенных. На одном из островов, Северном Сентинеле, живет одно из последних в мире неконтактных племен – несколько сотен человек, использующих каменные орудия. Индийское правительство запрещает внешние контакты с ними, так что эти люди “не от мира сего” расстреливали из луков вертолеты с гуманитарной помощью, посланной после цунами в Индийском океане в 2004 году. Андаманцы говорят на таких странных языках, что среди существующих евразийских языков не нашлось ни одного даже отдаленно родственного с ними. По внешнему виду андаманцы тоже сильно отличаются от соседних народов: они более стройные, с мелкокурчавыми волосами. В одном из разделов своей книги Кавалли-Сфорца рассуждает, что андаманцы могли быть потомками ранней экспансии современных людей из Африки, может, даже более ранней, чем экспансия 50 тысяч лет назад, давшая толчок к заселению всей внеафриканской территории.

В 2007 году, прочитав эту книгу, мы с коллегами написали письмо Лалджи Сингху и Кумарасами Тхангараджу из Центра клеточной и молекулярной биологии в Хайдарабаде в Индии. За несколько лет до того Сингх и Тхангарадж опубликовали исследование митохондриальной ДНК жителей Андаманских островов^18. Оно показало, что люди с Малого Андамана отделились от евразийцев десятки тысяч лет назад. И я спросил в письме, есть ли возможность изучить полные геномы андаманцев для более ясного представления этой истории.

Рис. 17а. На севере Индии говорят в основном на индоевропейских языках, и, соответственно, там высока доля западноевразийского наследия. На юге страны в хождении дравидийские языки, там доля западноевразийского наследия понижена. Многие группы на севере и востоке говорят на синотибетских языках. В центральной и восточной частях страны некоторые обособленные племена используют австроазиатские языки.

Сингх и Тхангарадж очень обрадовались такой возможности и быстро уверили меня, что будет правильно расширить картину, включив данные по различным материковым группам индийцев. Они открыли нам доступ к собранной ими огромной коллекции ДНК. В морозильниках Центра в Хайдарабаде хранились образцы, представляющие фантастически разнообразное население Индии. Когда я последний раз проведывал эту коллекцию, там было более 18 тысяч индивидуальных образцов из трехсот с лишним группировок. Чтобы ее собрать, студенты со всей Индии объезжали сотни поселений и брали анализы крови у тех, чьи бабушки и дедушки были родом из этих же мест. Из этой коллекции мы выбрали 25 групп как можно более разнообразных и по географии, и по культуре, и по лингвистике. В нашей выборке присутствовали группы высокого и низкого социального статуса по индийской кастовой системе, а также ряд племен, существующих вне кастовой системы.

Рис. 17б. Анализ главных компонент показывает, что генетическая изменчивость большинства групп Юго-Восточной Азии образует постепенный ряд в координатах пропорции наследия, где на одном – северном – конце оказываются носители индоевропейских языков, на другом – южном – дравидийские носители.

Через несколько месяцев Тхангарадж приехал ко мне в лабораторию в Бостон и привез уникальные и драгоценнейшие образцы ДНК. Мы их решили исследовать методом микрочипирования однонуклеотидных замен (SNP). Эту технологию незадолго до того разработали в США, и в Индии она была еще недоступна. Поэтому Тхангарадж смог получить разрешение на вывоз образцов ДНК (по индийским государственным законам, если исследование биологических материалов можно провести внутри страны, то их вывоз запрещен).

SNP-микрочип содержит тысячи микропикселей, в каждом из которых сидит искусственно синтезированный кусочек ДНК из интересного для исследования места генома. Микрочип инкубируется с образцом ДНК исследуемого генома, и когда микрочип в конце промывают, то участки генома, соединенные с искусственными кусочками и потому связанные с субстратом прочнее, не вымываются. Оценивая относительную прочность связи исследуемой ДНК с искусственной “наживкой”, можно определить (а это делает камера, снимающая флуоресцентные метки на исходных образцах), какие генетические варианты содержатся в конкретном образце. С помощью SNP-микрочипирования мы исследовали много сотен тысяч позиций в геноме, по которым люди отличаются друг от друга, – в каждой из этих позиций у них стоят разные нуклеотиды. По этим вариабельным позициям можно определить, кто с кем теснее связан. Эта технология гораздо дешевле, чем полногеномное секвенирование, потому что можно направить все внимание только на значимые для исследования позиции, именно на те, по которым у людей есть различия и, следовательно, они дают максимум информации по истории популяций.

Чтобы получить общее представление о связях образцов друг с другом, мы применили статистический прием – метод главных компонент, описанный в предыдущем разделе об истории западноевразийской популяции. Метод главных компонент основан на поиске комбинаций однонуклеотидных замен в ДНК, наиболее четко отделяющих одну группу людей от другой. Выложив на координатную плоскость полученные значения по индийским группам, мы увидели, что все они расположились вдоль одной линии. На самом конце линии, далеко от других точек, оказались западные евразийцы – европейцы, центральноазиаты, индивиды с Ближнего Востока, которых мы включили в рассмотрение специально для сравнения. Мы назвали неевразийскую часть линии “индийский клин”: градиент изменчивости среди индийских групп, который на графике направлен, как стрела, к западным евразийцам^19.

Данный градиент изменчивости, выявленный на плоскости главных компонент, может быть обусловлен несколькими, совершенно различными, историческими событиями. Однако, глядя на эту недвусмысленную “стрелу”, мы предположили, что многие нынешние индийские группы могут быть смешанными и в них в разных пропорциях присутствует западноевразийское наследие и наследие еще от какой-то очень непохожей популяции. На графике дальше всего от западных евразийцев расположились южные группы индийцев, говорящих на дравидийских языках, поэтому мы построили модель, согласно которой нынешние индийцы сформированы за счет смешения двух предковых популяций. А потом проверили ее на наших данных.

Для проверки мы придумали новые методы. Те самые методы, которые были использованы в 2010 году для выявления скрещивания между неандертальцами и современными людьми^20, – но изначально они были разработаны для изучения истории индийских популяций.

Сначала мы протестировали гипотезу, где европейцы и индийцы произошли от общей предковой популяции, которая еще раньше отделилась от предков восточноазиатов (восточноазиатов представляли китайцы хань). Мы определили все буквы ДНК, по которым различаются геномы индийцев и европейцев, а потом оценили, насколько часто у китайцев встречаются европейский или индийский варианты. И получили ответ: у китайцев явно больше “индийских” букв ДНК, чем европейских. Теперь можно было отбросить идею, что европейцы и индийцы произошли от общей гомогенной предковой популяции, отделившейся от пракитайцев.

Альтернативная гипотеза, которую мы рассмотрели, предполагала, что китайцы и индийцы произошли от общей предковой популяции, отделившейся от ствола европейцев. Но и этот сценарий не подтвердился: европейские группы теснее связаны со всеми индийцами, чем со всеми китайцами.

Мы обнаружили, что частоты генетических мутаций, усредненные по всем группам индийцев, имеют промежуточное значение между европейцами и восточноазиатами. Единственное, что могло объяснить такую картину, – это смешение древних популяций, одна из которых имеет отношение к европейцам, центральноазиатам и людям Ближнего Востока, а другая связана отдаленным родством с восточноазиатами.

На начальных этапах мы называли первую популяцию “западными евразийцами”, подчеркивая широкий территориальный охват включенных популяций – и Европа, и Ближний Восток, и Центральная Азия, между которыми различий по частоте мутаций было не так уж много. Масштаб этих различий на порядок меньше, чем между европейцами и народами Восточной Азии. В свете этого было удивительно заметить, что одна из двух популяций, имевших отношение к генетическому наследию нынешних индийцев, сгруппировалась с западными евразийцами. Для нас это выглядело как восточный предел распространения западноевразийского наследия, где западные евразийцы смешивались с совсем непохожими на них людьми. Мы могли видеть, что та “непохожая” популяция теснее связана с сегодняшними восточноазиатами, например с китайцами, но все равно они должны были разделиться десятки тысяч лет назад. Эта группа походила на рано отделившуюся линию, вклад которой остался лишь в геномах нынешних южноазиатских популяций, и, в общем, больше нигде.

Поняв, что смешение имело место, мы стали искать, у кого из нынешних групп индийцев этого смешанного наследия поменьше, то есть кто избежал смешения. Во всех группах континентальной Индии западноевразийское наследие присутствовало. Зато его не было у жителей с Малого Андамана. Андаманцы, долго существовавшие в изоляции, оказались наследниками той древней группы, которой родственны восточноазиаты и которая оставила наследие южноазиатам. Сотня туземцев с Малого Андамана (столько их осталось согласно последней переписи) послужили ключом к пониманию истории индийских народов.

Схождение востока и запада

Самым напряженным временем моей научной жизни стали двадцать четыре часа, которые мы с Ником Паттерсоном в октябре 2008 года провели в Хайдарабаде с Сингхом и Тхангараджем, обсуждая наши первые результаты.

Наша встреча 28 октября была решающей. Сингх и Тхангарадж, казалось, собирались закрыть весь проект. Перед встречей мы прислали им резюме результатов, и там было сказано, что сегодняшние индийцы представляют собой смешение двух различных предковых популяций, одна из которых “западные евразийцы”. У Сингха и Тхангараджа сразу возникли возражения против этого названия, потому что, как они считали, это означало массовую миграцию западных евразийцев в Индию. Они справедливо указали, что наши результаты не являются прямым доказательством для такого заключения. И даже выдвинули предположение, что миграция могла идти в другом направлении, из Индии на Ближний Восток и Европу. Согласно их собственным работам по митохондриальной ДНК, подавляющая часть митохондриальных линий современного населения Индии существует уже много десятков тысячелетий^21. И они не желали участвовать в проекте, который утверждал бы внедрение в Индию западных евразийцев, по крайней мере, без внятного объяснения разногласий между полногеномными и митохондриальными данными. Кроме того, они полагали, что заключение о миграции западных евразийцев будет политической бомбой. Они не говорили о политике прямо, но эти обертона явственно звучали в обсуждении преобразующего влияния чужаков извне на весь субконтинент.

Для описания взаимосвязи между западными евразийцами и индийцами Сингх и Тхангарадж предложили термин “генетическая общность”. Под этой формулировкой может подразумеваться происхождение от общей предковой популяции. Но наши генетические изыскания указывали, что имело место смешение, реальное и очень значимое, что две совершенно разные популяции оставили свой вклад во всех группах современных индийцев, а их термин допускал, что никакого смешения могло и не быть. Мы намертво застряли. Временами мне казалось, что из-за каких-то политических нюансов мы не можем двигать дальше нашу науку.

Был вечер, вокруг нашего корпуса вовсю праздновали Дивали, один из главных праздников в Индии: взрывались огнями фейерверки, мальчишки поджигали бенгальские огоньки и бросали их под колеса движущихся грузовиков, а мы с Паттерсоном заперлись в его кабинете в институте у Сингха и Тхангараджа и пытались понять, что делать с проектом. До нас постепенно доходило, какой культурный резонанс будут иметь наши открытия. Поэтому мы занялись поиском подходящих формулировок, с одной стороны, научно корректных, с другой – не ранящих чувства индийцев.

На следующий день мы собрались в кабинете у Сингха. Сели и вместе придумали новые названия древним группам индийцев. Мы написали, что нынешнее население Индии происходит от смешения двух разнородных популяций – “предков северных индийцев” (Ancestral North Indians, ANI) и “предков южных индийцев” (Ancestral South Indians, ASI). До смешения эти предковые популяции были столь же различны, как сегодняшние европейцы и восточноазиаты. ANI родственны европейцам, центральноазиатам и населению Ближнего Востока, а также жителям Кавказа, но никаких указаний на родину ANI или их миграции мы не дали. ASI произошли от какой-то популяции, не связанной ни с какой нынешней группой за пределами Индии. Мы показали, как в Индии перемешались ANI и ASI: теперь каждый житель континентальной Индии несет оба наследия, правда, в разных пропорциях: одно из них родственно западным евразийцам, а второе ближе к восточноазиатам и населению Южной Азии. Так что никто в Индии не может претендовать на генетическую чистоту.

Предки, власть и гендерное доминирование

Найдя это решение, мы начали рассчитывать долю западноевразийского наследия в каждой группе индийцев.

Мы оценивали степень сходства в группах с западными евразийцами, с одной стороны, а с другой – с геномом жителя Малого Андамана. Главными фигурантами здесь выступали андаманцы, потому что они, хоть и отдаленно, но были связаны с ASI, а с западными евразийцами, чья примесь обнаруживалась у всех материковых индийцев, никаких связей не нашлось. Поэтому андаманцев можно было рассматривать в качестве группы для сравнения. Затем мы повторили расчеты, но только заменили индийцев кавказцами. Таким способом мы получили представление о фоновой величине сходства, которое должно быть, если геном связан родством только с западными евразийцами. Сопоставляя цифры по индийцам с фоновым значением, можно было ответить на вопрос, насколько далеко каждая из индийских групп отстоит от гипотетического чисто западноевразийского наследия. И отсюда высчитывается пропорция западноевразийского наследия в группах индийцев.

Выполнив эти расчеты, а также и другие с большим числом групп индийцев, мы выяснили, что доля западноевропейского наследия варьирует от 20 % (это самое низкое значение) до 80 % (самое высокое)22. Вот и объяснение “индийского клина”, который мы увидели на плоскости главных компонент: это постепенный сдвиг величины западноевразийского наследия. Нет ни одной группы, не затронутой смешением, ни у самых высокородных каст, ни у самых худородных, ни даже у племен, существующих вне кастовой системы.

По доле примеси можно реконструировать некоторые события прошлого. Взять хотя бы языки – генетические данные указывают, на каких языках могли говорить древние ANI и ASI. В группах индийцев, говорящих на индоевропейских языках, больше наследия ANI, чем у носителей дравидийских языков, у которых, соответственно, повышена доля ASI. Мы отсюда заключили, что среди ANI, по всей видимости, были распространены индоевропейские языки, а среди ASI – дравидийские.

По генетическим данным мы смогли судить и о социальном статусе ANI и ASI: в среднем более высокий у первых и более низкий у вторых. У нас получилось, что в группах с традиционно более высоким социальным статусом, определяемым по системе каст, повышена доля ANI, а у низкокастовых групп больше ASI, и эта закономерность выполняется даже на территории одного и того же штата, где все группы говорят на одном языке^23. Например, у браминов, касты священнослужителей, доля ANI увеличена по сравнению с представителями других каст, среди которых они живут и с которыми говорят на одном языке. И хотя есть группы, которые выбиваются из общей картины, скажем, хорошо задокументированные случаи повышения социального статуса целой касты^24, но статистически выводы очень надежны: смешение ANI и ASI происходило в контексте социального расслоения.

Генетические данные по современным индийцам также приоткрывают историю социального неравенства мужчин и женщин. Если посмотреть на Y-хромосому, то окажется, что 20–40 % индийцев и 30–50 % восточных европейцев (естественно, мужчин) имеют Y-хромосому определенного типа, который произошел, судя по плотности мутаций, от единого предка, жившего 6300–4800 лет назад^25. А митохондриальная ДНК, которая передается по женской линии, напротив, имеет сугубо индийское происхождение. Значит, она практически целиком, даже у северных групп, пришла, по-видимому, от представительниц ASI. Единственным возможным объяснением может быть миграция западных евразийцев в Индию в бронзовом веке или позже. Мужчины, несущие тот конкретный тип Y-хромосомы, показали себя исключительно успешными самцами, оставив множество потомков, а вот женщины-иммигрантки внесли более скромный вклад.

Рассогласованные картины наследия по Y-хромосомам и митохондриальной ДНК сначала ставили историков в тупик^26. Но здесь можно предположить, что большая часть наследия ANI получена от мужчин. Подобная картина половой генетической асимметрии подозрительно знакома. Вспомним афроамериканцев. У них примерно 20 % европейского наследия, и три четверти его пришло с мужской стороны^27. Вспомним латиноамериканцев в Колумбии. У них 80 % европейского наследия, и соотношение мужского и женского вклада еще менее сбалансированно, перевес мужского пятьдесят к одному^28. В третьей части я буду рассматривать, что это означает в свете отношений между популяциями, между мужчинами и женщинами, но общим знаменателем остается то, что мужчины из более властных и влиятельных групп обычно берут себе женщин из менее влиятельных. И знаете, если по генетическим данным можно выявить настолько важные сведения о прошлом, это очень отрадно.

Смешение популяций на закате Хараппы

Чтобы понять, как в контекст индийской истории встраиваются наши открытия о смешении популяций, хорошо бы знать не только сам факт смешения, но и когда оно происходило.

Мы обсуждали, например, такую возможность: смешение стало следствием крупных перемещений людей в конце последнего ледникового периода, то есть примерно 14 тысяч лет назад. Климат тогда начал улучшаться, пустыни превращались в пригодные для жизни земли, происходило множество других природных сдвигов, и в итоге люди мигрировали по всей Евразии в самых разных направлениях.

Другая возможность – движение фермеров с Ближнего Востока в Южную Азию, объясняющее появление ближневосточного сельского хозяйства в долине Инда позже 9 тысяч лет назад.

Третья возможность предусматривала смешение в последние 4 тысячи лет и ассоциировалась с распространением индоевропейских языков, бытующих сейчас и в Индии, и в Европе. Это объяснение затрагивает события, описанные в “Ригведе”. Но даже если смешение происходило позже 4 тысяч лет назад, то очень возможно, что смешивались популяции, давно укоренившиеся в Индии, одна из которых прибыла из Западной Евразии за несколько столетий или даже тысячелетий до того, но до поры не смешивалась с ASI.

Все три возможности так или иначе включают миграцию из Западной Евразии в Индию. Сингх и Тхангарадж для объяснения связи между западноевропейскими популяциями и ANI продвигали идею об обратной миграции из Индии далеко на запад, до самой Европы, но я сам всегда считал, что данные указывают на миграцию в другом направлении – в Южную Азию с севера или запада. Ведь у сегодняшних западных евразийцев нет следов наследия ASI, да и окраинное географическое положение Индии на фоне всех территорий, где распространено западноевразийское наследие, тоже вполне показательно. Поэтому нужно было датировать смешение, тогда у нас появится больше конкретики.

Датировать это смешение – совсем не простая задача, и, решая ее, мы разработали серию новых методов. В основе этих методов лежало следующее соображение. В первом поколении полукровок соединятся хромосомы ANI и ASI в чистом виде. С каждым последующим поколением будут составляться комбинации отцовской и материнской хромосом, и в последовательном ряду потомков фрагменты ANI и ASI будут дробиться на более мелкие кусочки; в каждом поколении происходит один-два новых разрыва и перетасовки. Поэтому, оценивая среднюю длину фрагментов ANI или ASI у нынешних индийцев, можно подсчитать, сколько поколений потребовалось для текущего размера нарезки. И с этими хронологическими подсчетами успешно справилась Прия Мурджани, дипломница из моей лаборатории^29.

Результаты показали, что во всех группах индийцев из нашего исследования смешение имело место 4–2 тысячи лет назад, при этом у носителей индоевропейских языков смешение в среднем более недавнее, чем у дравидийских групп. Нас очень удивило, что самая древняя датировка оказалась именно у дравидийцев. Мы ожидали, что датировки будут самые древние на севере, населенном группами, говорящими на индоевропейских языках, – по идее, именно там и должно было начаться смешение. Но потом мы поняли, что древнейшее смешение на юге среди дравидийских групп тоже имеет смысл, потому что современная локализация не обязательно такая же, как в прошлом. Представим, что первая волна смешения происходила на севере примерно 4 тысячи лет назад, а затем были другие экспансии через северную границу, и с каждой следующей волной происходило новое смешение оседлого местного населения с людьми с западноевразийским наследием. На протяжении тысячелетий потомки от первого смешения в Северной Индии смешивались с южными соседями или сами уходили в южные районы Индии, и в итоге датировки южных индийцев отражают в большой мере то первое смешение. Поздние волны смешения западных евразийцев с индийцами на севере дали в среднем более близкие к современности датировки, чем у южных индийцев.

А если посмотреть на данные ДНК еще внимательнее, то идея о множественных волнах вселения находит подтверждение. У северных индийцев между короткими фрагментами ANI бывают вставлены сравнительно длинные, это отвечает относительно недавнему смешению с людьми, не имеющими примеси ASI^30.

Обратим внимание: все закономерности, которые мы выявили, согласуются с гипотезой, что все популяционные смешения в Индии, связанные с ANI и ASI, происходили в течение последних 4 тысяч лет, а значит, популяционная структура до 4 тысяч лет назад была совсем другой, чем сейчас. Тогда существовали ясно очерченные популяции, а потом все они решительно перемешались, не оставив в стороне ни одну группу.

Итак, в интервале 4–3 тысячи лет назад – как раз когда цивилизация долины Инда пришла в упадок и была написана “Ригведа” – происходило смешение прежде разделенных популяций. И в сегодняшней Индии люди из разных языковых групп и из разных социальных слоев имеют различную долю наследия ANI. Это наследие, как выясняется, представляет по большей части мужской вклад, а не женский. И это как раз то, что должно было получиться, если 4 тысячи лет назад носители индоевропейских языков взяли верх в политическом и социальном смысле над сословно стратифицированным местным населением, и в итоге облеченные властью мужчины находили себе наложниц среди бесправных групп.

Древность каст

Как же получилось, что генетические следы столь далеких событий не затерлись со временем и остались различимыми после многотысячелетней истории?

Одна из главных отличительных черт индийской социальной структуры – это касты. Система каст диктует людям, на ком они могут жениться (или за кого выйти замуж), какие у них права и роль в обществе. Репрессивную природу каст подчеркивают различные религии – джайнизм, буддизм, сикхизм; каждая из них призывает отказаться от кастовой системы. Ислам в Индии прижился столь успешно в том числе и из-за обещанного спасения: низкоранговые касты массово обращались к новой религии заправил из империи Великих Моголов. Провозглашение демократической Индии в 1947 году привело к отмене кастовой системы, но она продолжает работать, когда дело касается социального общения или женитьбы.

Социологическое определение касты позволяет ее членам взаимодействовать с другими кастами, выполняющими предписанные экономические роли, на деловом уровне, но запрещает межкастовые браки, размежевывая членов касты со всеми прочими. Евреи Северо-Восточной Европы (чьим потомком являюсь я сам) до “еврейской эмансипации”, начавшейся в конце XVIII века, в любом месте, даже в бескастовых в целом обществах, составляли свою касту. И тогда, и сейчас религиозные евреи отграничивают себя от остального общества соблюдением особой диеты (правила кашрута), ношением особой одежды, манипуляциями с телом (обрезание у мужчин), а также строгостями в отношении браков с иноверцами.

Касты в Индии имеют двухуровневую организацию, так называемые варны и джати^31. Варны делят все общество как минимум по четырем группам: самый верхний ранг занимают священнослужители (брамины) и воины (кшатрии); средний ранг имеют купцы, фермеры и крестьяне (вайшья), а на низшей ступени стоят разнорабочие (шудра). Кроме них есть шандалы, или далиты (“зарегистрированные касты”), это люди вне каст или неприкасаемые, они считались настолько низкими, что изгонялись из любого общества. И наконец, индийское законодательство учитывает “зарегистрированные племена” – так называют группы, не исповедующие ни индуизм, ни мусульманство или христианство. Кастовая система является важной частью индийского общества, она подробно описана в священных текстах (“Ведах”), составленных после “Ригведы”.

Система джати, которую за пределами Индии мало кто понимает как следует, включает как минимум 4600 (а по некоторым сведениям, 40 тысяч) эндогамных групп^32. Каждая джати приписана к определенному рангу варны, однако строгие и сложные правила не допускают браков с людьми других джати, даже из одной и той же варны. Из истории известно, что иногда джати всей группой, целиком, переходила из одного ранга варны в другой. Например, джати гуджар (по ним назван штат на северо-западе Индии – Гуджарат) в зависимости от локализации в стране имеет разные ранги. Это означает, что в разных регионах гуджары с успехом поднимали уровень своей джати в иерархии варна^33.

По вопросу, как соотносятся между собой варны и джати, ведутся бесконечные споры. Согласно одной гипотезе, предложенной Иравати Карве, тысячи лет назад индийцы жили обособленными племенными группами и не смешивались, примерно как живут сегодня племенные группы в других частях мира^34. Затем политическая элита (священники, цари, торговцы) удобно поставили себя над всеми племенами, создав социальное разделение, при котором племена входили в общество в качестве трудящегося населения, они составляли, соответственно, низы общества, как шудры или далиты. Племенное деление срослось с социальной стратификацией, и получились ранние джати. В конце концов структура джати внедрилась в высшие иерархические уровни, поэтому сегодня есть и высокоранговые джати, и низкоранговые. Древние племена сохранили границы своих групп за счет системы каст и правил эндогамии.

Другая гипотеза утверждает, что правила эндогамии не такие уж и древние. Сама кастовая система, безусловно, древняя, потому что она описана еще в “Законах Ману”, индуистском тексте, составленном через несколько столетий после “Ригведы”. “Законы Ману” описывают с тонкими подробностями социальную иерархическую систему варна и вместе с ней бесчисленные группы джати. Таким образом, вся система устанавливается на религиозную основу и принимает вид естественного порядка жизни. Однако, на взгляд критически настроенных историков, главный из которых антрополог Николас Диркс, в Древней Индии не практиковалась строгая эндогамия, она в большой степени была привнесена британским колониализмом^35. Как показали Диркс с коллегами, британское правление с самого начала (а это XVIII столетие) в целях эффективного контроля усиливало кастовую систему, потому что колонистам нужно было организовать новый кастовый “выдел” для самих себя. Для этого колонисты усилили институт каст в тех местах Индии, где он не играл важной роли, и выработали единые кастовые правила для различных регионов. С учетом всего этого Диркс предположил, что нынешние законы эндогамии в их сегодняшней строгости, вероятно, не такие древние, как кажется.

Мы решили выяснить, есть ли в группировках джати какая-то генетическая составляющая, и для этого стали анализировать и сравнивать частоту мутаций в каждой из имеющихся у нас выборок джати^36. И обнаружили, что величина различий по меньшей мере второе больше, чем между группами европейцев, разделенных аналогичными географическими расстояниями. Не получалось объяснить полученную картину ни за счет разницы в наследии ANI, ни за счет особенностей местоположения джати на территории Индии, ни за счет социального статуса. В выборках, сгруппированных по любому из этих критериев, генетическая разница между парами джати все равно заметно превышала аналогичную разницу в Европе.

Найденные закономерности позволили предположить, что многие сегодняшние группы в Индии некогда прошли через популяционные “бутылочные горлышки”. Бутылочным горлышком называют ситуацию, когда сравнительно небольшое число индивидов оставляет множество продолжателей рода и у них, в свою очередь, тоже рождается множество потомков, но при этом вся группа остается генетически изолированной от других групп за счет социальных или географических барьеров. Из хороших примеров бутылочных горлышек среди европейских популяций можно вспомнить финнов, чье наследие сложилось около 2 тысяч лет назад, евреев-ашкеназов (изрядная доля их наследия сформировалась примерно 6 столетий назад), религиозные группы амишей и гаттеритов, перебравшихся в итоге в Северную Америку (их история началась 300 лет назад). В каждом из этих случаев в ряду поколений наращивалась частота тех редких мутаций, которые имелись у родоначальников с высоким уровнем репродукции^37.

Мы стали искать характерные признаки бутылочных горлышек в индийских группировках – и нашли их: у членов каждой группы обнаружились одинаковые длинные фрагменты последовательностей ДНК. Присутствие подобных длинных фрагментов можно объяснить, только если два индивида унаследовали данный фрагмент от одного и того же носителя, жившего в интервале последних нескольких тысяч лет. А если посмотреть на среднюю длину общих фрагментов, то можно оценить поточнее, когда жил этот предок-носитель, потому что фрагменты дробятся во время рекомбинации хромосом с известной и относительно постоянной скоростью в пересчете на поколение.

Полученные данные по генетике обрисовали очень ясную картину. Примерно треть индийских групп прошли через бутылочные горлышки столь же жесткие, как у амишей или ашкеназов. Позже мы подтвердили это заключение на большом материале, собранном в ходе совместных работ с Тхангараджем, – в результате у нас имелись образцы по 250 джати со всей Индии^38.

Многие бутылочные горлышки индийских групп оказались исключительно древними. Одно из таких выявлено в южном штате Андхра-Прадеш у касты комати, насчитывающей около 5 миллионов человек; эта каста среднего ранга, относимая к вайшья. Датировки бутылочного горлышка, которые мы получили для этой касты из оценок среднего размера общих для касты фрагментов, дали сроки от 3 до 2 тысяч лет назад.

Эти датировки поразительны: они означают, что после прохождения бутылочного горлышка предки современных комати в течение всех этих тысячелетий соблюдали строгую эндогамию, не допуская сколько-нибудь значительной примеси других групп. Даже однопроцентная посторонняя примесь в каждой генерации затерла бы сигнал бутылочного горлышка. При этом у предков комати не было никакой географической изоляции. Они жили бок о бок с другими группами в густонаселенной области Индии. Однако, несмотря на тесное соседство, они с помощью жесткой эндогамии и правил групповой самоидентификации ухитрялись из поколения в поколение поддерживать социальную и культурную изоляцию.

Комати в этом смысле не уникальны. У трети всех изученных джати картина примерно такая же, так что в Индии тысячи групп существовали сходным образом. Наверное, мы даже недооценили ту долю индийского общества, где с очень давнего времени практикуется эндогамия. Ведь чтобы выявился сигнал бутылочного горлышка, у группы должно быть небольшое число основателей. Потому что если число родоначальников велико, то даже со строгой эндогамией мы этот сигнал с помощью статистики не поймаем. Никакого влияния колониализма изобретать не потребовалось – институт эндогамии, встроенный в индийскую кастовую систему, играл исключительно важную роль не только в современном мире, но и на протяжении тысячелетий.

Вся эта “индийская эпопея” оказала на меня огромное влияние. Когда я только начинал работать с индийскими материалами, я смотрел на них глазами ашкеназа, члена одной из древних каст Западной Евразии. Мне всегда было чуточку неловко из-за своего еврейства, но я не очень понимал, с чего бы это. По мере продвижения индийских исследований это понимание становилось все яснее. Мне никуда не деться от того, что я еврей. Я вырос в семье, где главным приоритетом была открытость всему миру, но мои родители были воспитаны среди людей, бежавших из Европы от репрессий, что заставляло их держаться своей религиозной и этнической индивидуальности. Дома в нашей семье соблюдались правила кашрута (еврейской диеты) – думаю, отчасти из-за того, что родители надеялись таким образом создать более комфортные условия жизни для своих родителей, – девять лет я ходил в еврейскую школу и много летних каникул провел в Иерусалиме. Я перенял от своих родителей, бабушек и дедушек, двоюродных братьев и сестер сильное ощущение инакости – чувство, что наша группа особенная, – а вместе с ним и понимание, что я очень всех подведу, если женюсь на нееврейке (я знаю, что и мои братья и сестры испытывали то же самое). Понятно, что мое опасение расстроить свою семью не идет ни в какое сравнение со стыдом, гонениями и жестокостью, какие ожидают индуса, взявшего брачного партнера не из своих. Со своей собственной “еврейской” позиции я глубоко сопереживал всем Ромео и Джульеттам, чья любовь на протяжении тысячелетий индийской истории перечеркивалась кастовыми правилами. Еврейское прошлое помогло мне понять даже не головой, а всем своим существом, как этот институт мог успешно поддерживаться столь долгое время.

Наши исследования показали, что генетические различия между индийскими джати во многих случаях не надуманные, а самые настоящие, и все благодаря долгой истории эндогамных отношений на территории Индии. Когда мы вспоминаем Индию, первое, что приходит на ум, – это ее гигантская популяция, более 1,3 миллиарда человек; так считают и иностранцы, и сами индийцы. Но с позиций генетики такое представление неверно описывает реальное положение дел. Китайцы – тоже очень большая популяция. Они свободно перемешивались в течение многих тысяч лет. А вот у индийцев, напротив, едва ли найдется демографически крупная группа, и генетический контраст между индийскими джати, пусть даже живущими по соседству в одной деревне, будет в два-три раза больше, чем между северными и южными европейцами^39. На самом деле индийское население состоит из огромного числа маленьких популяций.

Генетика, история и здоровье индийцев

Такие группы, как ашкеназы, финны, гаттериты, амиши, население региона Сагеней – Лак-Сен-Жак во французской Канаде, – то есть популяции европейского происхождения, прошедшие через очень узкие бутылочные горлышки, – служат предметом бесконечных и плодотворных медицинских изысканий. Из-за бутылочных горлышек в этих популяциях заметно увеличена частота опасных редких мутаций, привнесенных через геномы основателей. Если у человека только одна копия такой редкой мутации (то есть она унаследована только от одного из родителей), то ее вредное действие никак не проявляется. В таком случае говорят, что ее влияние рецессивно: чтобы проявилась болезнь, нужны обе копии, и если в геноме копий две – по одной от каждого родителя, – это может оказаться летальным. После прохождения бутылочного горлышка частота таких редких мутаций увеличивается, а значит, возрастает вероятность наследования двух копий мутации от обоих родителей. Так, у ашкеназов повышен риск болезни Тея – Сакса, вызывающей дегенерацию мозга и смерть в течение первых лет жизни. Одна из моих двоюродных сестер родилась с синдромом Цельвегера, типичной болезнью ашкеназов, и прожила лишь несколько месяцев, а одна из кузин моей мамы тоже умерла в юном возрасте от синдрома Райли – Дея (или, по-другому, семейной вегетативной дисфункции), еще одной ашкеназской напасти. Сейчас в популяциях европейского происхождения с выраженным, как у ашкеназов, эффектом основателя известны сотни таких болезней, и для каждой определены гены-участники. Они помогают понять глубокую причину заболевания и в некоторых случаях предложить лекарственные препараты, уравновешивающие действие дефектных генов.

В Индии с ее огромным населением очень многие люди принадлежат к группам, прошедшим узкие бутылочные горлышки: примерно треть индийских джати представляет именно такие “узкогорлые” сообщества, и даже более узкогорлые, чем ашкеназы или финны. Поэтому, изучая генетические дисфункции людей той или иной индийской группы, можно выявить факторы риска для тысяч болезней. И хотя планомерных массовых исследований еще не проводилось, некоторые показательные примеры уже имеются. Так, известно, что у комати повышен риск продолжительного мышечного паралича в ответ на релаксанты, которые дают пациентам перед операциями. Поэтому врачи в Индии знают, что если пациент из группы комати, то лучше не давать ему эти релаксанты. А причиной такого синдрома у комати является недостаток белка бутирилхолинэстеразы. Почему так? Генетики показали, что дело здесь в рецессивной мутации, присутствующей у 20 % комати. Это гораздо чаще, чем в других группах индийцев, и, скорее всего, данную мутацию комати унаследовали от одного из основателей группы^40. При частоте в 20 % две копии мутантного гена встречаются вместе у 4 % комати, и в результате носители двух мутантных копий дают ужасную реакцию на анестезию.

Как показывает пример с комати, исследование истории индийских групп обещает множество открытий и в биологии, тем более что выявление редких вредных генов при современных технологиях сильно подешевело. Все, что требуется, – это доступ к материалам даже по небольшому числу пациентов из группировок джати с последующим секвенированием их геномов. Генетическими методами можно определить, какие из тысяч джати проходили бутылочные горлышки. А врачи и медсестры на местах могут сказать, какие болезни чаще встречаются у той или иной группы. Местные акушеры, принявшие тысячи родов, безусловно, хорошо знают нарушения и заболевания, более характерные для одних групп, чем для других. Этой информации в принципе достаточно для исследования, и всё, что нужно сделать, – взять образцы крови для генетического анализа. Если их собрать, то генетикам останется только определить гены, связанные с конкретными заболеваниями.

Медицинские исследования на индийском материале, направленные на выявление редких вредных рецессивных мутаций, сулят множество возможностей, потому что в Индии браки нередко заключаются по сговору. Как бы мне ни претили любые брачные ограничения, нужно признать, что в Индии браки по сговору очень распространены, примерно как в среде ортодоксальных евреев. Именно таким образом и вышли замуж некоторые из моих двоюродных сестер, поддерживающих ашкеназские традиции. В 1983 году ребе Иосиф Экштейн, сам ортодоксальный ашкеназ, организовал генетическое тестирование. Он решил это сделать после того, как четверо его детей умерли от синдрома Тея – Сакса. В результате тестирования многие болезни у ашкеназов, спровоцированные рецессивными мутациями, теперь почти сошли на нет^41. В еврейских религиозных школах США и Израиля почти все подростки проходят генетическое тестирование, и у них, таким образом, выявляются редкие рецессивные мутации, вызывающие заболевания. Если подросток оказывается носителем определенных мутаций, то ему никогда не подберут пару с такими же мутациями. В Индии можно ввести такую же практику, ведь тут речь идет не о нескольких сотнях тысяч человек, а о многих миллионах индийского населения.

Повесть о двух субконтинентах: исторические параллели Индии и Европы

До 2016 года в генетических исследованиях в Индии основной упор делался на соотношение наследия ANI и ASI: в каких пропорциях смешивались эти две популяции и как в результате получилось гигантское разнообразие существующих эндогамных групп.

Но в 2016 году направление исследований резко изменилось. Случилось это, когда несколько лабораторий опубликовали первые полностью прочтенные геномы самых ранних фермеров, живших 11–8 тысяч лет назад на территории Израиля, Иордании, Анатолии и Ирана^42. Изучая данные по ранним земледельцам Ближнего Востока, мы выяснили, что у нынешних европейцев обнаруживается тесное генетическое родство с анатолийскими фермерами, что согласуется с гипотезой о миграции фермеров из Анатолии в Европу 9 тысяч лет назад или позже. Нынешнее население Индии при этом больше сходно с древними фермерами на территории Ирана, а значит, расселение ближневосточных жителей шло на восток к долине Инда, и это стало важным звеном формирования индийской популяции^43. Но помимо этого, как выяснилось, население сегодняшней Индии имеет сродство и с древними степняками-скотоводами. И как же совместить расселение ближневосточных земледельцев и свидетельства степного влияния? Ситуация несколько напоминает европейскую, ту, с которой мы мучились, пока не выяснилось, что сегодняшние европейцы не просто смесь местных охотников-собирателей с пришлыми ближневосточными земледельцами, а к ним еще пристраивается третья крупная группа, имеющая степное происхождение.

Чтобы вникнуть в суть дела, Иосиф Лазаридис из моей лаборатории написал математическую программу, в которой смоделировал нынешние индийские группировки в виде суммы трех слагаемых – популяции, генетически схожие с жителями Малого Андамана, с древними земледельцами иранских территорий и с древними степняками. И такая модель соответствовала сегодняшнему положению в индийских группах: каждая включала все три компоненты^44. Ник Паттерсон сопоставил данные по 150 нынешним индийским группировкам и на их основе предложил общую модель, позволявшую оценить вклад этих трех предковых популяций в генофонд современных индийцев.

Работая с моделью, Паттерсон вывел, какой должна быть гипотетическая популяция с чистым наследием ANI, то есть вообще без примеси андаманцев: она будет представлять коктейль из наследий иранских земледельцев и степняков. Но когда он то же самое проделал для гипотетически чистых ASI, то есть моделировал популяцию с нулевым родством с ямниками, то опять получил микс с иранскими земледельцами (вторым слагаемым было родство с андаманцами).

Рис. 18. И в Южной Азии, и в Европе выявляются две последовательные волны миграций. Первая миграция шла около 9 тысяч лет назад с Ближнего Востока (1); это были фермеры, которые смешивались с местным населением охотников-собирателей. Вторую волну около 5 тысяч лет назад составили пастухи-скотоводы, возможно говорившие на индоевропейских языках; они смешивались с оседлыми земледельцами, чьи территории захлестнула эта вторая волна. Получились смеси из уже смешанных групп, и их генетическое наследие выразилось в виде двух градиентов – один в Европе, другой в Индии.

Все очень удивились. Раз и ANI, и ASI несут значительный груз иранского родства, значит, мы ошибались в своем изначальном предположении, будто одна из двух предковых популяций индийского клина не имела западноевразийского наследия. На самом деле выходило, что наследники иранских фермеров оказали двойное влияние на население Индии: и со стороны ANI, и со стороны ASI.

Паттерсон предложил новую версию нашей рабочей модели индийской истории^45. Пусть ANI состоят наполовину из степняков, связанных отдаленным родством с ямниками, а вторую половину представляют люди с наследием иранских фермеров; этих последних степняки инкорпорировали в ходе экспансии на юг. А ASI тоже будут смешением: на 25 % – это земледельцы, пришедшие из Ирана, а остальные 75 % – местные, южноазиатские охотники-собиратели. Так что генетическое наследие ASI вряд ли пришло от исконных охотников-собирателей этих территорий, скорее оно принадлежало носителям ближневосточной сельскохозяйственной традиции, распространивших ее по всей Южной Азии. А так как ASI тесно скоррелировано с дравидийскими языками, весьма вероятно, что вместе с формированием ASI шло и распространение дравидийских языков.

Эти результаты раскрывают замечательные параллели в древней истории двух сходных по площади субконтинентов Евразии – Европы и Индии. 9 тысяч лет назад в оба региона приходили мигранты с Ближнего Востока, ключевой земледельческой области: в Европу из Анатолии, а в Индию из Ирана. 9–4 тысячи лет назад они принесли совершенно новый тип хозяйствования и, вступая в браки с местными охотниками-собирателями, уже обжившими эти места, сформировали новую, смешанную, общность. Затем и тот и другой субконтинент принял еще одну волну мигрантов из степи. Это были пастухи-ямники, говорившие на индоевропейских языках. Новые вселенцы стали смешиваться с оседлыми земледельцами, через чьи территории шла миграция: так в Европе сформировалась популяция культуры шнуровой керамики, а в Индии – популяция носителей ANI. Обе популяции со смешанным наследием степняков и фермеров вступали в браки с населением на местах, и, таким образом, на обоих субконтинентах получились свои градиенты генетического наследия, которые выявляются у сегодняшних жителей этих регионов.

Как показывают генетические данные, степную часть наследия и в Европу, и в Индию привнесли ямники, и они же, вероятнее всего, распространили там индоевропейские языки. Что интересно, проведенные Паттерсоном исследования истории индийских популяций дали этому дополнительное подтверждение. Его модель “индийского клина” в своей основе построена на идее простого смешения двух предковых популяций ANI и ASI. Но когда он начал проверять каждую группу по отдельности, насколько она укладывается в его модель, то выявилось шесть групп, у которых соотношение степняки / иранские фермеры было сильно сдвинуто в сторону степняков против ожидаемого модельного. И все эти шесть групп входили в варну браминов, выполняющих в обществе роль священнослужителей и хранителей традиционных древних текстов на санскрите (санскрит относится к индоевропейским языкам). А при этом на долю браминов приходилось лишь 10 % всей изученной Паттерсоном выборки. Напрашивается вывод, что сами носители ANI, которые смешивались с ASI, не были гомогенной массой, а, напротив, представляли набор социально разграниченных общностей со своим характерным наследственным соотношением степняков и иранских фермеров. Хранители языковых и культурных индоевропейских традиций имели повышенную долю степного наследия и в силу строгостей кастовой системы сохраняли из поколения в поколение и свою социальную роль, и своеобразие своего генетического наследия. Таким образом, даже спустя тысячелетия древняя структурированность ANI просматривается в сегодняшних браминах. Мы также видим здесь еще одно подтверждение степной гипотезы: не только языки, но и индоевропейские культурные традиции, духовными хранителями которых на протяжении тысячелетий были брамины, распространялись народом степного происхождения.

По сравнению с Европой картина перемещений индийских народов менее четкая, потому что нет данных по древней ДНК из Южной Азии. Остается великой загадкой, кто были те люди из долины Инда, населявшие эти места и часть Северной Индии 45–38 веков назад и оказавшиеся на перекрестье всех древних переселений. Пока у нас нет генетических данных по представителям этой цивилизации, но над задачей работает немало специалистов, включая и нашу лабораторию. На одном из лабораторных совещаний в 2015 году наши аналитики заключили пари о генетических корнях цивилизации долины Инда, и спорщики придерживались весьма различных взглядов. Обсуждались три главных возможности. Согласно первой, те люди представляли собой чистых потомков иранских фермеров и говорили на раннем дравидийском языке. Вторая возможность, что они были ASI, то есть уже смешанной группой иранских фермеров и южноазиатских охотников-собирателей; смешанная группа, скорее всего, тоже использовала дравидийские языки. А третья возможность – это ANI: тот народ уже имел и степное генетическое наследие, и наследие иранских фермеров, и разговаривали они на индоевропейском языке. Следствия из этих гипотез будут очень разными, но, как бы то ни было, древняя ДНК поможет разгадать великие тайны истории Индии – и эту, и многие другие.

Глава 7

В поисках индейских[12]предков

Истории о происхождении

Рассказывая историю своего происхождения, люди племени суруи в Амазонии говорят, что есть бог Палоп и он сначала сотворил себе брата по имени Палоп Лерегу, а уж после него и людей. Бог Палоп дал индейским племенам гамаки и орнаменты и велел делать татуировки на теле, пирсинг на губах, а белым людям ничего такого не дал. Палоп изобрел языки – для каждого племени свой – и расселил племена по земле^1.

Эту историю записали антропологи, которые пытались разобраться в культуре суруи. Подобно прочим историям о происхождении, для ученых она выглядела мифом и представляла интерес лишь с социологической точки зрения. Ведь мы, ученые, предлагаем свои истории о происхождении. И считаем их важнее, потому что они проверены научными методами и построены на внушительном фактическом материале. Но и нам не помешает известное смирение. В 2012 году я вел проект, утверждавший, что все индейцы к югу от Мезоамерики, включая и суруи, происходят от единой предковой популяции, которая 15 тысяч лет назад начала двигаться от ледникового края на юг^2. Я был настолько уверен в этой теории – а она, между прочим, соответствовала археологическим данным, – что даже использовал термин “первые американцы”, подчеркнув таким образом их “родоначальную” природу. Тремя годами позже я понял, что ошибался. Суруи и некоторые из их соседей вобрали наследие иной американской популяции-основательницы, и мы пока не знаем, откуда она родом и когда прибыла на Американский континент^3.

Единственное, на чем вообще сходятся ученые, изучающие историю Нового Света, так это на ее краткости: она просто мгновение ока по сравнению с исключительно долгой историей жизни людей в Африке и Евразии. Дело тут в географии: люди поздно прибыли в Америку, потому что она отделена от Евразии обширными холодными и скудными просторами Сибири, а затем еще и океанами на западе и востоке. Пришлось дожидаться последних ледниковых времен, когда появились люди с соответствующими навыками для жизни в таких условиях, и с этими навыками они добрались до северо-восточного угла Сибири, выжили там и смогли по Берингийскому сухопутному мосту (в то время уровень моря понизился) перейти на территорию Аляски. Оказавшись там, мигранты освоились, но двигаться наземными маршрутами к югу им мешала стена из соединившихся ледников, покрывавших километровым слоем территорию Канады.

Как заселялись Америки? Прежде считали, что двери в американский рай открылись всего 13 тысяч лет назад. И данные по растениям и животным, и радиоуглеродные датировки ледниковых отложений указывали, что именно тогда лед растаял, появился проход в ледниках, а ведь требовалось еще немало времени, чтобы на голых камнях, глине и ледниковых наносах начала появляться растительность^4. Когда ученые рассказывали про “открывшийся во льду проход”, то выглядело это как американская версия библейской истории Исхода евреев из Египта – как они перешли Красное море по открывшемуся сухому коридору. А те, кто прошел через этот ледовый проход, обосновались на североамериканских Великих равнинах. Перед пришельцами расстилались просторы, обильные дичью, никогда не встречавшей охотника. За тысячу лет люди продвинулись до Огненной Земли, то есть до самой оконечности Южной Америки, их богатое меню включало бизонов, мамонтов и мастодонтов.

Очень многие ученые и сегодня разделяют убеждение, что человек прибыл в Америку, тогда совсем безлюдную, из Азии. Эту идею высказал иезуит-натуралист Хосе де Акоста в 1590 году. Он полагал, что люди вряд ли добрались до Америки через Великий океан, скорее они перешли в Новый Свет из Старого посуху, по арктической земле, тогда еще не нанесенной на карты^5. Идея получила серьезную поддержку после кругосветного путешествия капитана Кука, увидевшего, насколько неширок Берингов пролив. В 1920–1930-х годах подоспели свидетельства присутствия человека в умеренной зоне Америки в самом конце ледникового периода: тогда были открыты местонахождения Кловис и Фолсом в Нью-Мехико с их артефактами и каменными орудиями, включая и наконечники копий, вперемешку с костями вымерших мамонтов – самая настоящая горячая улика. Наконечники копий, подобные кловисским, были потом найдены в сотнях местонахождений по всей Северной Америке, иногда даже застрявшими в костях скелетов бизонов и мамонтов. С позиций быстрого заселения пустых территорий (мигранты двигались в условиях человеческого вакуума) очень понятно сходство в технологиях на таких широких площадях, в особенности по сравнению с разнообразием каменных технологий, которое за этим последовало. Доступные геологические данные указывали, что проход между ледниками открылся как раз вместе с появлением в археологической летописи индустрии кловис, так что все складывалось один к одному. Получалось, что люди, владеющие технологиями кловис, были первыми, кто продвинулся южнее ледовых щитов, они и стали предками всех сегодняшних индейцев – очень естественное суждение.

“Кловисские первопроходцы”, прошедшие ледяным коридором и населившие пустой континент, – такой была принятая модель доисторического американского населения. Она воспитала у археологов недоверие к любым заявлениям о докловисских культурах^6. Она повлияла на изыскания лингвистов, утверждавших, что многие индейские языки происходят от общего корня^7. И митохондриальная ДНК, доступная на тот момент, вполне уверенно говорила об общем происхождении и последующей радиации подавляющего большинства нынешних индейских групп, хотя по тем данным, взятым отдельно от всего остального, невозможно было указать, когда происходило это центробежное движение – до или во время расселения людей кловис^8.

Но в 1997 году концепция “кловисских первопроходцев” серьезно пошатнулась. Это было связано с раскопками (и последующей яркой публикацией) в местонахождении Монте-Верде в Чили, где обнаружились кости мастодонтов, остатки деревянных конструкций, веревочек с узлами, древних очагов и каменных орудий, и все это по стилю совершенно не походило на кловисские технологии в Северной Америке^9. Радиоуглеродные датировки некоторых артефактов из Монте-Верде давали возраст 14 тысяч лет назад, то есть до времени открытия ледового коридора за тысячи километров на севере. В тот же год в Монте-Верде приехала группа скептически настроенных археологов, которые до того в пух и прах раскритиковали докловисские притязания, и хотя поначалу они не верили в столь древний возраст находок, но в конце поездки их сомнения полностью развеялись. За их признанием последовали и другие заявления о докловисских американцах, живших до открытия ледового коридора. К наиболее убедительным из них можно отнести Пэйсли, пещерное местонахождение в Орегоне на северо-западе США. Там датировка проводилась по остаткам экскрементов в ненарушенной последовательности почвенных слоев, из них же получены образцы древней человеческой митохондриальной ДНК^10.

Как же могли люди оказаться южнее ледника до открытия ледового коридора? Ведь во время ледникового максимума ледники вдавались в море и тянулись вдоль западного побережья Канады на тысячу километров, а это серьезный барьер для миграции. Однако в 1990-х годах, когда геологи и археологи получили датировки времени отступления ледника, выяснилось, что часть побережья освободилась ото льда еще 16 тысяч лет назад. На побережье не найдено никаких археологических местонахождений этого времени, потому что с тех пор уровень моря поднялся на сотню метров и вода поглотила все, что было тогда поблизости от линии берега. А это означает, что отсутствие археологических свидетельств того времени не есть доказательство отсутствия поселений на берегу. И если верна гипотеза прибрежного маршрута, то люди именно в то время или немного позже (но все равно они успевали “вовремя” попасть в Монте-Верде) могли пройти по свободной ото льда прибрежной полосе и, преодолевая на плотах или лодках ледовые заслоны, оказаться к югу от ледника еще до открытия внутреннего ледового коридора.

Работы по древней ДНК теперь показали, насколько ошибочной была теория “кловисских первопроходцев” – она совершенно упускала из виду целую ветвь глубокой истории индейского населения. В 2014 году Эске Виллерслев с коллегами опубликовали полный геном детского скелета, найденного в Монтане: археологический контекст находки соответствовал культуре кловис, а радиоуглеродный возраст был чуть моложе 13 тысяч лет^11. Анализ этого генома показал определенную связь с той же предковой популяцией, что дала начало многим нынешним группам индейцев. А еще он показал, что к тому времени популяции индейцев генетически уже давно разошлись на отдельные ветви. В кловисском ребенке преобладала одна из тех ветвей: львиная доля наследия оказалась тесно связана с индейцами Мезоамерики и Южной Америки. В оставшейся части выявилось родство с индейцами, живущими сейчас в Восточной и Центральной Канаде. Объяснить это можно только одним способом: если существовала какая-то популяция до кловисской и именно она дала начало большинству групп индейцев.

Не верим западной науке

Исследования древней ДНК, подобные тому, что было выполнено по кловисскому ребенку, помогают разобраться в противоречивой истории индейских групп. Но отношение нынешних потомков тех древних индейских групп к этим исследованиям далеко не радужное. Ведь в течение пяти веков они наблюдали, как люди европейских кровей со своей наукой в руках эксплуатировали коренное население Америк. Какое уж тут доверие к западной науке и ученым? Так что наши генетические изыскания оказались в трудной ситуации.

Когда в 1492 году на материке объявились европейцы, популяции индейцев резко сократились: сказались и принесенные европейцами болезни, и военные кампании, и экономический и политический захват местных природных богатств, и обращение индейского населения в христианство. Историю пишут победители, и в Америке это выразилось особенно полно, потому что историю составляли по мотивам походов конкистадоров, а индейцы до прихода европейцев, за исключением мезоамериканских племен, и письменности-то не знали. А те книги, что были, испанцы сожгли в Мехико, так что исконная индейская литература, можно сказать, сгорела синим пламенем. Да и с устной традицией не все было гладко. Менялся язык, людей обращали в христианство, преследовали местные традиции, и в результате статус индейской культуры оказался рангом ниже, чем европейской.

Современная геномика предлагает свои способы реконструкции прошлого. Афроамериканцы – еще одна популяция с украденным прошлым, их предки были некогда увезены из Африки и проданы в рабство. Теперь афроамериканцы вовсю используют генетику для поиска своих корней. Но если афроамериканца, как правило, действительно интересует собственная генетическая история, то совет племени у индейцев порой относится к этой теме враждебно. Они обычно опасаются, что генетические исследования индейской истории – это еще одна попытка европейцев втолковать им, кто есть кто. Раньше так и было: например, всех крестили или отправляли учиться на западный манер, и все это привело к потере культуры индейцев. Среди племен укрепилось убеждение, что западные ученые изучают те вопросы, которые интересны им лично, и их нисколько не волнует, насколько эти вопросы интересны самим индейцам.

Одним из ярких примеров такого неприятного взаимодействия было генетическое исследование индейцев каритиана в Амазонии. В 1996 году врачи получили образцы крови каритиана взамен на обещание медицинской помощи участникам исследования. Но никакой помощи племя так и не дождалось. Раздосадованные этой ситуацией, каритиана оказались в числе первых, кто начал протестовать против включения данных по их племени в международный Проект по изучению генетического разнообразия человечества (Human Genome Diversity Project), и их действия очень эффективно остановили финансирование всего проекта. Забавно получилось, потому что в дальнейших исследованиях родственных отношений индейцев с другими популяциями данные по каритиана использовались чаще, чем по всем остальным племенам. И образцы, вошедшие в последующие обширные исследования, были собраны не в том злополучном 1996 году, а раньше, в 1987 году, и тогда участников как раз информировали о целях исследования, и участие в исследовании было строго добровольным^12. А уже после ученые выказали небрежение к интересам каритиана, бросившее тень на все изучение генетики этой популяции.

Еще один урок неприятия генетических исследований преподали индейцы племени хавасупаи, живущие в районе Гранд-Каньона на юго-западе США. В 1989 году ученые из Государственного университета Аризоны собрали анализы крови у представителей этого племени, сообщив, что пытаются выяснить причины высокой заболеваемости диабетом II типа у хавасупаи. Люди подписали бумаги о добровольном участии в изучении “причин поведенческих/ медицинских расстройств”, однако документы были сформулированы таким образом, что позволяли весьма широкие смысловые трактовки. Впоследствии аризонские специалисты передавали образцы многим другим исследовательским группам, занимавшимся самыми разными проектами, от шизофрении до древней истории хавасупаи. Представители племени возмущались, утверждая, что все это совсем не похоже на те цели, которые были оговорены с добровольцами и под которыми те подписались, и даже если в соглашении напечатано нечто иное, то все равно добровольцам ясно дали понять при подписании бумаг, что образцы нужны именно для изучения диабета. Споры привели к судебному разбирательству, образцы крови были возвращены, а университет обязали заплатить компенсацию в 700 тысяч долларов^13.

Недоверие к генетическим исследованиям нашло отражение даже в племенных законах. В 2002 году навахо (а они, как и многие другие племена индейцев, обладают, согласно договору, частичной политической независимостью в США) приняли мораторий на генетические исследования, запрещающий членам племени участвовать в них, будь то исследования по медицине или по истории. В кратком виде суть дела изложена в подготовленном от имени народа навахо документе, а для университетских исследователей, планирующих свою работу, особо подчеркиваются некоторые моменты. В документе сказано: “Племя строго запрещает тестирование геномов. Навахов создала богиня Эстсанатлехи, Матерь перемен, так что навахи знают о своем происхождении”14.

Я узнал о моратории навахо в 2012 году, когда готовил финальную версию рукописи о генетической изменчивости среди различных индейских групп. Получив благоприятные отзывы на рукопись, я попросил всех соавторов, участвовавших в работе со своими образцами, еще раз проверить, что написано в соглашениях: там должно быть оговорено исследование популяционной истории; кроме того, годятся только образцы, полученные при личном участии соавтора работы. В результате пришлось отказаться от данных по трем популяциям, включая и навахо. Все три популяции были из Штатов, так что понятно, откуда взялась охватившая американских ученых тревога по поводу генетического изучения индейцев. На рабочем совещании, посвященном исследованиям генетики индейцев, куда я поехал в 2013 году, многие специалисты старались держаться в стороне, потому что, как они пояснили, из-за всех этих инцидентов с каритиана, хавасупаи, навахо и с другими племенами они лучше остерегутся затевать какие-либо работы по индейской тематике (включая и изучение болезней).

Неудивительно, что в таких обстоятельствах ученые, занятые генетикой индейских племен, оказались в растерянности. Да, европейцы и африканцы принесли опустошение в индейские племена, и я это хорошо понимаю и ясно вижу в любых данных, которые попадали ко мне и моим коллегам. Но чего я не могу понять и увидеть хоть какое-то подтверждение – так это как молекулярные исследования любого толка, включая и генетику (а расцвет этих дисциплин начался после Второй мировой войны), могут навредить каким-нибудь группам, пусть прежде и ущемленным в правах. Мы, естественно, имеем немало хорошо документированных примеров, когда биологический материал использовался в целях, о которых исходные носители даже не подозревали, и речь идет не только об индейцах. Например, раковые клетки, взятые из образцов Генриетты Лакс, чернокожей американки из Балтимора, были переданы после ее смерти в тысячи лабораторий, теперь эта клеточная культура стала во всем мире основой изучения рака^15. Но ни сама Генриетта, ни ее родственники не подписывали никаких соглашений. Так или иначе, у современной генетики своя правда: сегодняшние исследования генетической изменчивости, и не только индейцев, но и других групп, таких как бушмены, евреи, европейские цыгане, племена и индийские касты, позволяют понять причины многих болезней и найти способы их лечения, разрушают устоявшиеся представления о расах, на которых держалась расовая дискриминация. Мне думается, что на мне, как и на каждом генетике, лежит ответственность: не только уважать права тех, кто не желает участвовать в генетических исследованиях, но и наглядно и четко показать людям ценность таких исследований.

Особенно обидно было изымать из нашего исследования данные по навахо, потому что именно они сопровождались соглашениями, составленными по всем правилам. Специалист, который их предоставил, сам собирал образцы в 1993 году в ходе проведения акции “день ДНК”, организованной колледжем Дине в землях навахо, так что в этом случае не было никаких передач через третьи руки. Во время проведения акции наш коллега просил людей о добровольном участии, говорил, что их материалы станут частью большого исследования истории популяций, а конкретнее – что в исследовании “особое внимание будет уделено идее о близком родстве и единстве происхождения всех людей”. И люди навахо согласились на участие, подписав бумаги. Однако все эти индивидуальные решения были перечеркнуты принятым девятью годами позже общим для племени мораторием.

И чьи же пожелания нам следовало уважать: желания студентов колледжей или желания членов совета племени? В данном случае мы решили избежать недоразумений, пойдя навстречу нашему коллеге – он был настолько обеспокоен, что попросил изъять его данные из работы. Мне это решение было не по душе. Я бы лучше встал на сторону личных желаний людей, решивших дать образцы для изучения своей истории. Но я понимал, что в разных культурах свои точки зрения. Среди этических толкователей и руководителей племен бытует мнение, что если исследование касается племени в целом, то соглашение должно быть одобрено советом племени, а не лично каждым участником^16. В этой связи ряд международных проектов по генетической изменчивости населения вдобавок к индивидуальным договорам озаботился подписанием бумаг на общих советах^17. И те очень немногие специалисты, что все еще продолжают изучение генетического разнообразия индейцев, при подготовке плана работ стараются заручиться поддержкой племенных вождей, а иногда даже получить их письменное согласие, хотя по закону ничего такого не требуется.

Вопрос об этической стороне генетических исследований носит общий характер. Когда я изучаю геном отдельного человека, то получаю информацию не только об этом конкретном человеке, но и о его семье и предках. А еще обо всем сообществе – о других потомках тех же родоначальников. Тогда перед кем я несу ответственность? Перед ближайшими родственниками, перед всеми дальними родственниками, перед всей популяцией, перед всем нашим видом? Если принять крайнюю позицию, что для участия в исследованиях каждому нужно сперва проконсультироваться, то все генетические проекты, включая и медицинские, станут невыполнимыми. У небольших лабораторий вроде моей просто не хватит времени и ресурсов на ведение предварительных переговоров с каждым племенем, которое в принципе может быть заинтересовано в работе.

На мой взгляд, научное сообщество должно принять какую-то промежуточную позицию, чтобы не нужно было получать отдельное разрешение от каждого племени. Но с другой стороны, учитывая недоверие племенных властей, оправданное долгой историей потребительского отношения к индейцам, мы, ученые, занимающиеся историей индейских народов, должны разъяснять смысл своей работы, убеждать людей, что мы на стороне коренных народов Америки. Нужно, естественно, разрабатывать конкретные детали подобных договоренностей, но, по моему убеждению, мы никогда не сможем найти решение, которое удовлетворит всех. И все равно решение искать нужно, потому что мы, ученые, столкнулись сейчас с ситуацией, когда многие из нас не осмеливаются даже приступить к изучению генетической вариабельности индейских народов, во-первых, из-за боязни социальной критики, во-вторых, из-за слишком долгих проволочек с рекомендованными для таких исследований соглашениями с руководством племен. И в результате вся область исследований генетики индейских народов оказалась в глубокой яме, проектов ведется существенно меньше, чем хотелось бы всем, кроме тех, кто настроен против науки вообще.

Страсти вокруг костей

Изучение популяционной истории по данным древней ДНК в основном гораздо менее социально нагружено, чем исследования по ныне живущим людям. Но и здесь имеется трудность: в 1990 году Конгресс США принял акт о защите погребений индейцев и репатриации (Native American Graves Protection and Repatria tion Act, NAGPRA). Это постановление обязало все учреждения, получающие государственное финансирование, вступить в переговоры с индейскими племенами и предложить им вернуть культурные артефакты, включая и костные остатки из погребений, если будет доказана принадлежность этих материалов к тому или иному племени. А это означало, что скелетные материалы уходят в племена и исчезает возможность работать со многими из имевшихся образцов. NAGPRA оказал огромное влияние на археологию, потому что перечеркнул работы по датированию остатков, относящихся к последней тысяче лет, а именно для этого интервала можно строго доказать культурные связи между индейскими племенами. При этом для таких древних остатков, как Кенневикский человек (его возраст 8500 лет), найденный на территории штата Вашингтон в 1996 году, культурные связи выявить чрезвычайно трудно.

Кенневикский скелет затребовали пять индейских племен, утверждая, что это их предок, но когда дело дошло до суда, то доказать научно они ничего не смогли, а следовательно, кости не подпадали под действие акта NAGPRA и остались доступными для изучения. Чтобы выиграть это дело, ученые сделали упор на морфологию скелета, продемонстрировав близкое сходство с признаками нынешних популяций тихоокеанских островов и островных дуг азиатской Пацифики^18. И вот в 2015 году Эске Виллерслев с коллегами отсеквенировали древнюю ДНК из этих костей и показали, что выводы по морфологическому сходству были ошибочны^19. Кенневикский человек оказался родом из той же крупной предковой популяции, что и большинство нынешних индейцев.

Когда есть морфологические данные и данные по древней ДНК, то последние всегда одерживают верх. Причина тут простая. В морфологическом анализе учитывается какой-нибудь десяток признаков, годных для анализа индивидуальной изменчивости, и потому на принадлежность к той или иной популяции он указывает лишь очень приблизительно. А генетический анализ строится на тысячах независимых вариабельных позиций, позволяя с высокой точностью приписать индивидов к определенной популяции. Так что по единичным морфологическим признакам отдельный образец (Кенневикского человека, к примеру) нельзя уверенно соотнести ни с предками индейцев, ни с предками жителей Западной Пацифики. А генетика это позволяет.

Хотя по генетике получалось, что Кенневикский человек имеет отношение к предковой популяции индейцев, но насколько он близок к индейским племенам штата Вашингтон, заявившим на него права, ясности не было. В статье геном Кенневикского человека сопоставили с геномом колвиллского племени, одного из пяти утверждавших права на родство, и сравнение позволило сделать вывод о прямой связи между колвиллскими индейцами и кенневикскими останками. Однако кроме колвиллского племени, живущего в штате Вашингтон, есть еще племена, населяющие 48 штатов южнее Вашингтона, и при внимательном изучении деталей статьи оказывается, что кенневикский геном не обязательно ближе к колвиллскому, чем к любому другому до самой Южной Америки^20. Кроме того, колвиллские образцы оказались недоступны для независимой научной экспертизы, в частности, их не дали по запросу моей лаборатории, несмотря на то, что в том журнале условием публикации статьи был свободный обмен данными.

Подобное пристрастное толкование результатов характерно не только для случая с Кенневикским человеком. В 2017 году проводилось исследование скелетных остатков, найденных на острове близ тихоокеанского побережья Канады. Как утверждалось в работе, эти остатки возрастом около 10 300 лет свидетельствуют, что все это время в данном регионе присутствовало одно и то же племя индейцев^21. Но опять же, если как следует разобраться в опубликованном материале, то становится понятно, что данные остатки к местному населению не ближе, чем к индейцам Южной Америки.

И это всего лишь два примера, как в публикациях по древней ДНК все чаще звучат безосновательные заявления о прямом наследии тех или иных групп населения и древних останков, при этом дело не ограничивается индейцами. У ученых, работающих с коренными народами, имеется для этого сильный мотив – подобные заявления открывают доступ к первичному материалу. В обычном случае нормальный научный процесс отбрасывает не подкрепленные как следует выводы, а здесь вся процедура идет вкривь. А если члены исследовательской команды вовлечены в работу по собственной истории и заинтересованы в определенных выводах, то они склонны приукрашивать свои открытия. При этом сторонние ученые, опасаясь ответной реакции, не слишком усердно указывают на огрехи таких работ.

Спорное дело Кенневикского человека, решавшееся в судебном порядке, сильно накалило отношения между учеными и племенами индейцев. В результате изучение индейской истории осложнилось еще больше. Я разговаривал на эту тему с археологами, антропологами, директорами музеев, занимающихся ранней историей индейцев, и у меня сложилось впечатление, что, возвращая научно значимые материалы, многие из них испытывали глубокое чувство потери; они, естественно, знают, что большая часть коллекций собрана сомнительными способами, в ходе отчуждения индейских исконных территорий, но все равно было бы лучше оставить их в ведении музеев^22. На другой чаше этих весов оказывается чувство потери у индейцев, когда тревожат кости их мертвецов. Для поиска точки равновесия многие музеи пригласили на работу “инспекторов NAGPRA”, в чьи обязанности входило определение культурных артефактов и скелетных остатков, соотносимых с конкретными индейскими племенами, контакт с представителями этих племен и достижение договоренностей относительно возврата указанных единиц хранения. И хотя инспектора NAGPRA, с которыми я общался, старались следовать букве закона и выполняли свою задачу на высоком профессиональном уровне, но они явно стремились не заходить дальше необходимого. Им очень не по себе, когда приходится возвращать индейцам музейные материалы без должных научных доказательств, как это произошло с кенневикскими останками.

Что с этим делать, придумал генетик Эске Виллерслев, и не только в отношении кенневикских останков, но и вообще для любого ДНК-материала. Виллерслев чудесным и неожиданным способом наладил сотрудничество с местными племенами. И пусть некоторые из музейной и археологической братии не слишком одобряют его решение, Виллерслев понял, что в делах с археологическими останками интересы племен и генетиков в некотором роде сходятся, потому что с помощью исследований ДНК можно добиться права на их получение. Так вышло, в частности, в работе по образцам волос австралийского аборигена, жившего примерно 100 лет назад^23, и по кловисскому скелету возрастом 13 тысяч лет^24, и по кенневикскому скелету с датировкой 8500 лет^25. Все три раза Виллерслев, когда к нему попадал материал, ехал в племена сам, в обход официальных процедур, установленных NAGPRA.

И хотя многим в антропологических кругах не совсем по душе, что Виллерслев действует не по правилам и обращается напрямую в племена, но эти методы в некоторых отношениях оказались весьма действенными. К примеру, когда Виллерслев работал с образцами волос австралийцев двухсотлетней давности, он связался непосредственно с группами аборигенов и в результате установил с ними добрые отношения, открывшие путь для еще более интересной научной работы по геномам современных аборигенов; эта работа была успешно выполнена группой Виллерслева и опубликована в 2016 году^26. Точно так же в США в ходе работ с кловисскими и кенневикскими остатками Виллерслев наладил отношения с группами индейцев, и в итоге они согласились поддержать изучение древней ДНК из других останков.

Показателен в этом смысле пример с костями из пещеры Духов (Spirit Cave) в Юте. Возраст их 11 тысяч лет. В 2000 году в Бюро по землепользованию обсуждался вопрос о передаче этих останков племени пайют-шошонов. По делу было вынесено отрицательное решение, потому что не нашлось никаких доказательств культурной или биологической связи с данным племенем. Племя потребовало пересмотра дела, и, таким образом, спорные кости оказались в правовом вакууме: все, что с ними можно было делать, это исследовать на предмет биологической связи с пайют-шошонами, и ничего больше. В октябре 2015 года после публикации статьи по Кенневику Виллерслев получил доступ к останкам из пещеры Духов, и через год он представил в Бюро отчет с результатами анализа их древней ДНК. В отчете было сказано, что данный индивид происходит из той же древней линии, что и современные индейские племена. И на основании отчета Бюро приняло решение передать племени эти древние кости^27.

Обсуждая со мной этот случай, один из чиновников NAGPRA выразил некоторое недоумение, поскольку налицо было явное отступление от прописанных на сей счет правил: ведь нужно было доказать, что останки ближе к пайют-шошонам, чем к любому иному племени, а Виллерслев этого как раз не доказал. Но когда я пересказал его опасения Виллерслеву, тот ответил, что правила NAGPRA не так уж и важны и что общественное мнение потихоньку меняется, просто законодательство за ним не поспевает. После на страницах научного журнала Nature обсуждалась судьба останков из пещеры Духов и передача их индейцам, и среди прочего было приведено высказывание антрополога Денниса О'Рурка, что здесь мы имеем пример, как можно привлечь индейцев к генетическим изысканиям – именно для споров о перезахоронении останков. Антрополог Ким Толбер в связи с этим случаем подчеркнул, что интересы племен и ученых не обязательно взаимоисключающие: “Из политических соображений племена не любят, когда им навязывают научные взгляды, но при этом они не имеют ничего против науки как таковой”28.

Так и получилось, что зашедшие в тупик отношения между племенами и учеными начали налаживаться: помогло именно решение Виллерслева использовать древнюю ДНК как средство ответить на запросы племен о принадлежности “ничейных” останков из музейных коллекций.

Есть еще и вторая точка схождения интересов генетиков и племен, где может использоваться древняя ДНК, пока не вполне проработанная, – это оценка размера популяций индейцев до 1492 года по генетической изменчивости древних образцов. Для индейских племен это очень важно, так как после прихода европейцев и последовавших за этим волн принесенных европейцами эпидемий численность племен уменьшилась десятикратно, и это привело к краху прежде стабильных сложных социумов. Европейцы утверждали, что размер индейских племен, встретившихся им по пути, невелик, на этом основании строилось моральное оправдание аннексии племенных территорий. Европейским колонистам было, таким образом, выгодно преуменьшать численность индейцев, заявляя, что до прихода европейцев у тех не было практически никакой цивилизации или развитых сообществ^29.

Я надеюсь, что когда люди глубже осознают все следствия геномной революции, то и индейские народы станут лучше понимать, как с помощью древней ДНК увидеть связь современных племен друг с другом и с древними предками. Это, конечно, не решит всех острых этических вопросов, но точно снизит напряженность и улучшит взаимопонимание – и даже взаимодействие – между учеными и индейскими племенами.

Генетические следы первых американцев

Первое исследование истории индейцев, выполненное по геномам, появилось в 2012 году: тогда в моей лаборатории изучили генетические данные 52 различных индейских популяций. Главным недостатком этой работы было отсутствие данных по нижним (южным) 48 штатам США, сказалось негативное отношение племен к каким бы то ни было генетическим исследованиям. Но, так или иначе, работа давала представление о генетическом разнообразии индейцев в большей части Северного полушария и предлагала новый взгляд на их прошлое^30.

У большинства исследованных индивидов обнаружилась пусть и небольшая, но все же заметная примесь африканцев и европейцев. Это приобретение последних пяти столетий, и оно отражает глубокие преобразования в геномах индейцев со времен появления европейских колонистов. Хотя в нашей выборке нашлись индивиды без всяких следов такой примеси, но в некоторых популяциях, особенно канадских, неиндейская примесь присутствовала неизменно. И что с ней делать? Мы все же намеревались учесть эти популяции в анализе. В итоге мы отфильтровали участки геномов с примесями и вычистили пять последних столетий из генетической истории, получив то, что было до европейского влияния.

Потом из имевшихся индейских популяций составили все возможные пары и применили тест четырех популяций. Нашей задачей было понять, найдутся ли среди индейских популяций какие-нибудь с повышенным сходством с евразийскими, например с китайцами хань (под сходством подразумеваются общие мутации). Для 47 из 52 сходство с азиатами оказалось одинаковым. А это означает, что все они – от южных племен в Мексике до восточноканадских групп – произошли от одной и той же линии. (Пять оставшихся популяций, все из Арктики или с северо-западного тихоокеанского побережья Аляски и Канады, обнаруживают признаки происхождения от различных предковых линий.) Таким образом, все широчайшее физическое разнообразие представителей индейских племен сформировалось в результате эволюции одной предковой линии евразийских мигрантов, а не параллельного развития разных линий. Мы назвали эту общую предковую популяцию “первыми американцами”.

Мы предположили, что эти “первые американцы” являлись потомками тех людей, которые начали расселяться на юг, преодолев ледовый щит, или по ледовому коридору, или вдоль побережья. По генетике пока нельзя точно выяснить, насколько велика была эта популяция и сколько времени она провела в странствиях. Но так или иначе, эта малочисленная популяция первопроходцев двигалась по безлюдным пространствам, быстро разрастаясь всюду, куда бы ни пришла.

Генетические данные в целом подтверждали эту гипотезу. Мы снова и снова проделывали тест четырех популяций, и неизменно выходило, что практически все индейские народы от севера Северной Америки до юга Южной Америки составляют ветви единого дерева, что резко отличается от картины связей евразийских популяций. Большинство индейских популяций представляли четкие веточки общего ствола без последующих переплетений (примесей). Порядок отделения этих веточек более или менее соответствует вектору с севера на юг, что согласуется с гипотезой, что предковая популяция двигалась в южном направлении, по ходу миграции оставляя за собой группы поселенцев, не покидавших с тех пор облюбованной территории. Самым ярким исключением, нарушавшим эту складную картину, был детский скелет, найденный в Монтане недалеко от канадской границы; его возраст менее 13 тысяч лет, и он ассоциирован с культурой кловис. Эти детские останки представляют линию, отличную от той, к которой относится современное индейское население Канады, что говорит о крупных перемещениях популяций, которые наверняка происходили в более поздние времена.

Идея о том, что популяции долгое время – в течение тысяч лет – оставались в пределах своей территории, нашла подтверждение в ряде регионов Северной и Южной Америки. Например, мы вместе с Ларсом Ферен-Шмитцем доказали это для перуанских индейцев на основе материалов по останкам перуанцев 9-тысячелетней давности. Все древние геномы из Перу, которые у нас были, оказались больше похожи друг на друга и на нынешних перуанцев, говорящих на кечуа или аймара, чем на любых других южноамериканских индейцев. И для останков из Южной Аргентины, чьи датировки составляют около 8 тысяч лет назад, у нас получились сходные результаты; и то же самое для южных бразильцев возрастом 10 тысяч лет. Те же выводы мы сделали в отношении индейцев с островов Британской Колумбии, оказавшихся, как выяснилось, частью оседлой популяции, непрерывно населявшей эти места на протяжении 6 тысячелетий, хотя эта островная популяция едва ли дотягивает до отметок в 10 тысяч лет^31. Так или иначе, все эти древние жители генетически теснее связаны с теперешним местным населением, чем с обитателями других, отдаленных, областей.

Геномная реабилитация Джозефа Гринберга

Миграции первых американцев, выявленные по генетике, помогли разрешить и одно лингвистическое противоречие. Еще в XVII веке было отмечено удивительное разнообразие индейских языков, в чем некоторые европейские миссионеры усматривали происки дьявола, посредством лингвистики мешавшего распространению среди индейцев истинной веры, ведь для обращения нужны объяснения на родном языке племени, а в следующем племени выученный язык становился бесполезным. Лингвист может тяготеть к “дробителям”, акцентирующим внимание на языковых различиях, или к “объединителям”, делающим упор на общие корни. Лайл Кэмпбелл, один из самых ярых дробителей, тысячу индейских языков подразделял на 200 языковых семей (группы связанных языков), распространенных в некоторых случаях по конкретным речным долинам^32. А среди крайних объединителей выделяется Джозеф Гринберг, считающий, что все индейские языки можно сгруппировать всего по трем семьям, в пределах которых прослеживаются глубокие связи. Гринберг утверждал, что эти три языковых семьи соотносятся с тремя волнами миграции из Азии.

Жестокие разногласия Кэмпбелла и Гринберга по поводу взаимосвязи индейских языков получили скандальную известность: Кэмпбеллу гринберговское трехчастное деление казалось столь неподобающим, что он в 1986 году призывал “вообще заткнуть” Гринберга^33. Строго говоря, две из трех семей принимались всеми – это эскимосско-алеутские языки, на которых говорят коренные жители Сибири, Аляски, Северной Канады и Гренландии, и языки на-дене, распространенные среди некоторых индейских племен вдоль тихоокеанского побережья Северной Америки, материковой части Северной Канады и на юго-западе США.

Но третья языковая семья, америндская, в которую Гринберг включил 90 % всех индейских языков, как раз и вызвала возмущенное недоумение лингвистов. Гринберг в своих построениях использовал метод подсчета общих слов: он брал несколько сотен слов из языка и подсчитывал, сколько из них встретится в разных других языках, и на этом основании оценивал близость языков. Для него высокий уровень сходства в тех или иных языках указывал на общность их происхождения. Он утверждал, что первые американцы, селившиеся к югу от ледяного щита, говорили на протоамериндском. На базе своих расчетов он отнес всех говорящих не на на-дене или эскимосско-алеутских языках к единой языковой группе и заключил, что лингвистические данные указывают на три волны миграции из Азии. А если бы была еще одна волна, то она породила бы еще один набор языков.

На Гринберга обрушилась яростная критика. Ему говорили, что набор использованных в анализе слов слишком мал для установления общности. Ему вменяли, что он неверно определял общие корни в словах. Когда речь идет о времени древнее нескольких тысяч лет, то определить общность слов дело весьма непростое, потому что слова меняются очень быстро, а Гринберг утверждал, что определил общность слов на интервалах в два раза больших.

Но здравое зерно в идеях Гринберга все же было. Америндская языковая семья, которую он выделил, практически полностью совпадала с группой, определенной по генетике, то есть с первыми американцами. На основании сходства языков он указывал близкородственные кластеры популяций, и эти кластеры (те, для которых имелись данные) подтверждались генетикой. Нынешняя этническая раздробленность[13] индейских языков также соответствует сюжету с происхождением большинства народов от единой мигрантной популяции. Всякий, взглянув на карту распространения языков в Америках, сразу увидит, насколько она отличается от евразийской и африканской: в первых будут десятки языковых семей, соответствующих каждая своей маленькой территории, тогда как в Евразии и Африке это будут крупные пятна распространения всего четырех языковых семей – индоевропейской, австронезийской, сино-тибетской и банту. Такие крупные языковые области отражают историю массовых миграций и замещения одних народов другими. Похоже на то, что первые американцы распространились настолько быстро, что языки новопоселенцев формировались как коротенькие параллельные зубья на общей основе, примерно как грабли; при этом все зубья отходят от основы более или менее синхронно, как раз во время раннего заселения Америк^34. Таким образом, и генетические, и лингвистические данные соответствуют сценарию, в котором популяции, раз поселившись на своей территории – а это происходило, по всей видимости, вскоре после прихода мигрантов на континент, – жили на ней безотлучно до сегодняшнего времени. Следовательно, после начальной стадии расселения популяции нечасто замещали одна другую, совсем не так, как это было в Евразии и Африке.

Рис. 20. На этом упрощенном дереве показаны три кластера индейских популяций, которые на основе лингвистических данных обрисовал Гринберг. Кластеры соответствуют трем разным притокам мигрантов в Америки; однако Гринберг не знал о высокой доле генетического наследия группы первых американцев у представителей двух других языковых кластеров: около 90 % у на-дене и около 60 % у эскимосско-алеутских народов.

Действительно, данные генетики по большому счету подтверждают общую идею Гринберга, но в ней отсутствует один важный мотив. Носители эскимосско-алеутских языков и языков на-дене отличаются по генетике от остальных индейцев, потому что они имеют наследие “собственных” мигрантов из Азии. Но все же в их генах присутствует значительная доля наследия первых американцев: около 60 % у говорящих на эскимосско-алеутских языках и до 90 % у некоторых групп носителей на-дене^35. Поэтому если Гринберговы три языковых семьи соответствуют трем древним популяциям, то из них только популяция первых американцев внесла существенный демографический вклад во все нынешние популяции Америк.

Популяция Y

Следующая карта из генетической колоды стала полнейшим сюрпризом, по крайней мере для нас, генетиков.

У антропологов, изучающих внешние скелетные признаки, давно сложилось впечатление, что некоторые скелетные остатки возрастом более 10 тысяч лет не похожи на предков индейцев, какими их в принципе можно представить. Самым ярким примером такого рода служит Лусия, скелет из Лапа-Вермельи в Бразилии, найденный в 1975 году, возрастом 11 500 лет. Многие отмечают, что чертами лица она больше напоминает коренное население Австралии или Новой Гвинеи, чем древних или современных азиатов либо индейцев. Из-за этого загадочного несоответствия выдвигалось предположение, что Лусия – представитель какой-то доиндейской группы. Антрополог Вальтер Невес выявил десятки останков из Мезоамерики и Южной Америки с внешностью, как он их назвал, “палеоамериканцев”. Под номером первым у него идет коллекция из 55 черепов возрастом 10 или более тысяч лет из доисторической мусорной кучи в Лагоа-Санта в Бразилии^36.

Все рассуждения на эту тему неубедительны. Морфологические признаки весьма изменчивы и зависят от диеты и условий среды, а ведь на популяции прибывших в Америку людей стал действовать отбор, накапливались случайные изменения, что со временем вполне могло сказаться на внешних признаках. Хорошим уроком в этом смысле и серьезным предостережением стал опыт изучения Кенневикского человека: по внешним признакам он похож на жителей тихоокеанских островов, но по генетике близок к единой предковой популяции индейцев. По морфологии нельзя с уверенностью судить о связях между популяциями^37. Многие пустились критиковать Невеса, утверждая, что его выводы статистически недостоверны, что он, чтобы подтвердить свою “палеоамериканскую” идею, нарочно выбирал, какие местонахождения включать в анализ, а какие – неподходящие – выпустить, а такой подход для строгой науки неуместен.

Рис. 21. Несмотря на огромные расстояния, популяции Амазонии обнаруживают более тесное родство с австралийцами, новогвинейцами и андаманцами, чем с другими евразийцами. Вероятно, это объясняется ранним выдвижением в Америку представителей предковой популяции, от которой сейчас в Северо-Восточной Азии не осталось ничего.

Так или иначе, Понтус Скоглунд решил изучить генетические данные по индейцам более скрупулезно, надеясь отыскать следы еще каких-нибудь предков, кроме уже известных “первых американцев”. Логика у него была простая. Если до “первых американцев” на континенте жили люди, то “первые американцы” должны были с ними смешиваться, и генетический сигнал от этого древнего смешения можно, по идее, выявить с помощью статистики.

Скоглунд собрал все данные по индейцам и тестом четырех популяций сравнил все пары групп предположительного “первоамериканского” происхождения со всеми возможными парами неамериканских популяций, которые антропологи так или иначе рассматривали в связи с происхождением индейцев, включая и коренных жителей Австралазии, то есть андаманцев, новогвинейцев и австралийцев. В итоге он выявил две группы индейцев, обе из амазонской Бразилии, у которых родство с народами Австралазии оказалось выше, чем с любыми другими популяциями. Спустя некоторое время, уже в моей лаборатории в качестве молодого специалиста, Скоглунд обнаружил, что и в других популяциях индейцев из бассейна Амазонки имеется тот же достоверный генетический сигнал, правда, более слабый. По его оценкам, доля древнего наследия из Австралазии очень скромная, от 1 до 6 %, а остальная часть относится к наследию “первых американцев”38.

Поначалу и мне, и Скоглунду эти результаты казались не слишком правдоподобными, но статистические доказательства неумолимо укреплялись. На множестве независимо собранных данных мы раз за разом видели все ту же картину. Мы показали, что она не может быть результатом недавних миграций из азиатских популяций: хоть амазонские народы и обнаруживают относительно тесную связь (по сравнению со связью с восточноазиатами) с коренными популяциями Австралии, Новой Гвинеи и Андаманских островов, но со всеми близки в равной мере. Также в концепцию недавних миграций никак не встраивались генетические данные по полинезийским миграциям через Тихий океан к Америкам. Такие миграции даже наверняка происходили в течение последних двух тысяч лет, когда полинезийцы совершенствовали технологии трансокеанического мореходства, однако ничего общего у индейцев с полинезийцами, судя по нашим генетическим данным, не обнаруживается. Все действительно складывается таким образом, что древние мигранты на Американский континент теснее связаны с современными австралийцами, новогвинейцами и андаманцами, чем с сибиряками. Так мы пришли к выводу, что нашли свидетельство одной из популяций-призраков, которых в чистом виде больше не существует. Мы назвали ее популяцией Y, от слова ypykuéra, что на языке тупи означает “предок”; на языке тупи говорят индейские группы с наибольшей долей того древнего наследия.

Носители языковой семьи тупи включают суруи, авторов мифа о происхождении, с которого начинается эта глава. Они живут в бразильском штате Рондония и насчитывают около 1400 человек^39. До 1960-х годов они существовали относительно обособленно, и только когда через их территории стали прокладывать дороги, они установили официальные отношения с правительством. С тех пор они защищают свои земли от вырубок, берут под надзор кофейные плантации, выявляют незаконных лесорубов и бурильщиков. Они сумели сформировать свое представительство в организации по правам коренных народов в США, участвуют в обсуждении консервации углеродных квот на выбросы парниковых газов в тропических лесах, которые они охраняют.

Еще на языке тупи разговаривают каритиана, у которых тоже выявлен высокий процент наследия Y. Они уже упоминались в этой главе – одними из первых они начали выступать против генетических исследований индейцев, в их случае роль сыграло так и не выполненное обещание улучшить медицинское обслуживание в обмен на переданные в 1996 году образцы ДНК. Их около трех сотен, и живут они тоже в Рондонии. У нас имелись свои образцы, не те, что были неблаговидно собраны в 1996 году, а полученные в 1987 году с соблюдением всех процедур информирования, соответствующих принятым в то время этическим нормам. Я надеюсь, что люди каритиана порадуются, узнав о наших результатах, рассказывающих об их особенном происхождении, и поймут все выгоды участия в научных исследованиях^40.

Следующая популяция с высокой долей наследия Y – это шаванте. Они говорят не на тупи, а на языке ге, представляющем другую языковую группу. Их примерно 18 тысяч, и их местожительство – штат Мату-Гросу, расположенный на Бразильском плоскогорье. Их туда переселили принудительно, природа их собственной земли деградировала, а исконный образ жизни сходит на нет под влиянием проектов развития^41.

Среди людей Мезоамерики и Южной Америки к западу от Анд наследие популяции Y совсем ничтожно или его нет. Также мы не обнаружили его следов в геноме представителя кловисской культуры – ребенка из местонахождения на севере США, возрастом почти 13 тысяч лет, а также в геноме нынешних носителей алгонкинского языка в Канаде. Так что географическое положение популяции Y ограничивается Амазонией, что только подкрепляет доказательства ее древности. Ведь подобное расположение – в труднодоступном районе, сильно отдаленном от Берингийского прохода из Азии, – как раз и ожидаемо, если представить, как некогда многочисленную пионерную популяцию оттеснили в ходе следующей экспансии. Такое мы уже видели в распространении некоторых других языковых семей, например, таа, жу, кхое-квади, на которых говорят бушмены и кхое в Южной Африке: эти языковые анклавы окружены со всех сторон океаном носителей других языков.

Примечательно, что самый значительный сигнал присутствия древней линии относится к бразильским группам, откуда родом Лусия и останки из Лагоа-Санта. Это действительно здорово, но данное совпадение вовсе не доказывает, что эта древняя линия и представляет гипотетических невесовских “палеоамериканцев” с их характерной морфологией. Невес вместе с другими учеными утверждал, что палеоамериканскую внешность имели не только древние бразильцы, но и мексиканцы, как древние, так и сравнительно недавние. Но мы не нашли никакого сигнала присутствия популяции Y в Мексике. Помимо того, группе Эске Виллерслева удалось получить образцы ДНК представителей двух индейских племен, у которых, по мнению Невеса, в скелетах имелись характерные признаки “палеоамериканцев”. Речь идет о перику из Байя на севере Калифорнийского полуострова в Мексике и огнеземельцах с южной оконечности Южной Америки. В обеих группах следов популяции Y нет^42.

И как нам тогда интерпретировать полученную генетическую картину? Из археологии мы знаем, что, вероятно, еще до открытия ледового коридора люди оказались на Американском континенте где-то к югу от ледового щита; следы их присутствия видны в археологических местонахождениях Монте-Верде и Пэйсли. Но интенсивное заселение территорий началось после открытия ледового коридора людьми кловис. А генетические данные указывают на два эпизода заселения Америки двумя разными группами мигрантов, двигавшихся из Азии – вероятно, в разное время и разными маршрутами. Если популяция Y распространилась по Южной Америке еще до “первых американцев”, то, похоже, пришедшие вслед “первые американцы” заняли всю ее территорию, заместив Y повсюду или полностью, или, как в Амазонии, частично. В Амазонии из-за малодоступных во всех смыслах условий среды популяция Y имела больше шансов сохраниться, чем где бы то ни было. Амазонские чащи притормозили расселение “первых американцев”, и в итоге эти новые мигранты успели смешаться с местным населением, а не просто смести его целиком.

Австралазиатское наследие у нынешних суруи совсем невелико, в количественном отношении примерно такое же, как неандертальская доля у неафриканского населения, но было бы глупо недооценивать его значение. На самом деле влияние популяции Y на население Амазонии может быть выше, чем те 2 %. Предки популяции Y должны были пересечь гигантские территории Сибири и Северной Америки, где обосновались предки “первых американцев”. Очень вероятно, что к началу освоения Южной Америки люди популяции Y уже в большой степени с этими предками смешались. А если это так, то южноазиатское наследие – лишь один из “маркировочных красителей” для популяции Y, наподобие тяжелых металлов, которые вводят пациентам в вену при исследовании кровеносных сосудов на томографе. Наша оценка в 2 % у суруи сделана с учетом предположения об отсутствии смешения популяции Y с какими бы то ни было встреченными народами на всем протяжении пути через Северо-Восточную Азию и Америку. А если мы это условие снимем, позволив смешение с предками “первых американцев”, то доля наследия Y у суруи подскочит до 85 %, сохраняя при этом статистический сигнал родства с австралазиатами.

Пусть реальность где-то посередине, но все равно история расселения “первых американцев” по девственным территориям видится теперь глубоко неверной. Нужно начать переосмысливать заселение Америки в контексте экспансии той базовой популяции. История и временные рамки популяции Y прояснятся, когда станут доступными образцы древней ДНК из скелетных остатков с ее наследием.

После “первых американцев”

Яркие перспективы генетических исследований связаны с возможностью узнать не только о глубоком прошлом индейских народов, но и о более близких к нам временах, а также о путях формирования сегодняшних популяций.

Первейший тому пример – исследование происхождения носителей языков на-дене, населяющих тихоокеанское побережье Канады и США на юг до Аризоны. Все лингвисты безусловно соглашаются, что эти языки берут начало от одного корня и разошлись не более нескольких тысяч лет назад и что их распространение по Северо-Западной Америке обусловлено, по крайней мере частично, миграциями. Мощный импульс эти идеи получили в работе лингвиста Эдварда Вайды 2008 года. Он привел документальные доказательства глубоких связей между языками на-дене и енисейской языковой семьей в Центральной Сибири. Когда-то на енисейских языках говорили многие народы, теперь же в бытовом обращении остался только кетский язык^43. Отсюда следует, что, несмотря на гигантские расстояния, носители на-дене в Америках произошли от сравнительно недавних азиатских мигрантов.

Что к этому может добавить генетика? В исследовании 2012 года мы показали, что люди племени чипевайан, говорящего на на-дене, имеют в своем генофонде редкий гаплотип, мало где встреченный у других индейцев. В этом видится доказательство гипотезы о позднейшей миграции из Азии^44. По нашим оценкам, доля этого наследия у чипевайанов составляет не более 10 %, но оно обязательно присутствует в каждом образце. Было бы неплохо понять, как использовать этот отчетливый чипевайанский маячок наследия в качестве своеобразного “маркировочного красителя” для выявления древних связей между носителями на-дене и людьми археологических культур, из останков которых можно выделить ДНК.

В 2010 году Эске Виллерслев с коллегами опубликовали полногеномный анализ образцов волос замороженной мумии саккакской культуры Гренландии – ее возраст примерно 4 тысячи лет^45. Анализ показал, что этот человек принадлежал популяции, в которой были отчетливо смешаны “первые американцы” и появившиеся затем в Арктике эскимо-алеуты. В 2014 году команда Виллерслева на основе расширенных данных по нескольким останкам уже смело рассуждала о “палеоэскимосах”, предшественниках эскимо-алеутов^46. Изученные индивиды были так или иначе родственны, потому авторы посчитали, что они представляют миграцию из Азии, отдельную и от всех предшествующих, и от последующих. По их мнению, 15 столетий назад после появления эскимо-алеутов со своими языками палеоэскимосы вымерли, не оставив потомков.

В 2012 году на базе данных по саккакскому человеку мы проверяли гипотезу об обособленности палеоэскимосской миграции в Америку. К нашему удивлению, никаких статистических подтверждений ей не нашлось. И даже наоборот: в наших тестах отчетливо проступала возможность, что саккакский человек имел наследие тех же предков, что и говорящие на на-дене чипевайаны – правда, в других пропорциях. Мы знаем, что у сегодняшних носителей на-дене лишь 10 % генома унаследовано от поздней азиатской миграции, и если сравнение проводить методом кластеризации[14], как делал Виллерслев, то эти 10 % себя не покажут, поэтому легко понять, почему Виллерслев упустил связь саккакского индивида с носителями на-дене. Мы предположили, что и на-дене, и саккак имеют наследие одной и той же миграции из Азии в Америку.

В 2017 году мы вместе с Павлом Флегонтовым и Штефаном Шиффельсом подтвердили, что линия палеоэскимосов не вымерла полностью, она продолжилась в геномах на-дене^47. Изучая сходство по редким мутациям представителей различных сибирских и индейских групп, мы сумели доказать, что у древнего человека из Саккака и современных на-дене имелись относительно недавние общие предки. В действительности предположение о полном вымирании ветви палеоэскимосов после прихода “первых американцев” не просто неверно, как я указал в статье 2012 года, а глубоко неверно^48. Правильно будет рассматривать происхождение носителей эскимосско-алеутских языков с позиций смешения палеоэскимосов и “первых американцев”. Иными словами, палеоэскимосы вовсе не вымерли, их наследие осталось и у носителей на-дене, и у носителей эскимосско-алеутских языков.

Наша статья 2017 года дала новый, обобщающий взгляд на историю далеких предков населения Америк. Кроме популяции Y, было предположительно всего две предковых линии: одна – это “первые американцы”, а другая – та, что 5 тысяч лет назад принесла с собой на новый материк небольшие каменные орудия и первые луки, дав начало палеоэскимосам^49. Мы это поняли, построив математическую модель, в которую прекрасно укладываются имеющиеся данные по индейским народам: эта модель представляет индейские популяции как смесь двух предковых популяций, по-разному привязанных к азиатам (примесь популяции Y и соответствующие амазонские племена не учитывались). В результате такого смешения получаются три популяции-основательницы, мигрировавшие из Азии в Америку и ассоциированные, соответственно, с эскимосско-алеутскими языками, на-дене и всеми остальными.

Еще одно удивительное “индейское” открытие относится к чукчам, народу Северо-Западной Сибири. Чукотский язык никак не связан ни с каким индейским языком, тем не менее у чукчей мы обнаружили до 40 % наследия “первых американцев”, которые попали к ним в результате обратного дрейфа генов из Америки в Азию^50. На это очень хочется возразить – а многие, привыкшие рассуждать о миграциях как об одностороннем движении, так и думают, – что дело наверняка в том, что чукчи являются ближайшими азиатскими родственниками “первых американцев”. И я тоже так считал, пока в течение года осмысливал полученные результаты, пытаясь и так и эдак совместить их с данными по разнообразным индейским группам. Но генетические данные ясно указывали, что сходство чукчей и “первых американцев” все же построено на обратной миграции, потому что чукчи оказались близки лишь к некоторым индейским популяциям, а не ко всем одинаково. Объяснить это можно только тем, что какая-то группа “первых американцев” откочевала обратно в Азию намного позже начала их расселения и диверсификации. Могло быть так, что носители эскимосско-алеутских языков обосновались поначалу в Северной Америке, постоянно смешиваясь там с местными племенами индейцев (у эскимосских народов около половины генома имеет индейское происхождение). Затем они начали двигаться через Арктику обратно в Сибирь, экспортируя при этом и свой успешный образ жизни, и свое наследие: его они оставили не только чукчам, но и носителям эскимосско-алеутских языков. Такой откат в Азию “первых американцев” очень трудно доказать на основе археологических данных, а на основе генетики вполне возможно: как раз на подобные сюрпризы генетика и рассчитана.

Третий пример, раскрывающий возможности генетики в данной области, касается распространения сельского хозяйства из Северной Мексики в юго-западные области Северной Америки. В этих регионах разговаривают на юто-ацтекских языках – это широко распространенная языковая семья, которую лингвисты традиционно направляют с севера на юг, потому что на фоне общности языков есть и общие названия некоторых растений, произрастающих лишь на севере юто-ацтекского языкового ареала. Однако другие специалисты полагают, что языки распространялись от мексиканских территорий с юга на север вслед за продвижением “кукурузного” земледелия. Люди и языки, как считают некоторые специалисты, а в наиболее категоричной форме – археолог Питер Белвуд, двигаются вслед за смещением сельского хозяйства^51. Эту идею можно в принципе проверить, по крайней мере частично, с помощью сравнения древней ДНК людей, живших до и после появления кукурузы в том или ином регионе, а также сравнения с ДНК теперешнего местного населения. Мы начали эту тему, и из данных по древней ДНК уже стали проступать кое-какие подсказки. Если смотреть на древнюю ДНК кукурузы, то становится ясно, что она появилась около 4 тысяч лет назад во внутренних горных районах юго-запада США, затем примерно 2 тысячи лет назад эту первую культуру заменила другая, имеющая прибрежно-равнинное происхождение^52. Перед нами замечательный пример, показывающий, что и растения имеют собственную историю миграций и возвратных скрещиваний, хотя в случае с культурными растениями миграции и скрещивания приобретают, если позволите, особый драматизм, поскольку человек подвергает их искусственному отбору. Теперь подошла очередь изучения и древней ДНК людей из тех регионов, так что для нас решение задачи о распространении новых людей вместе с новыми растениями – это всего лишь вопрос времени.

Хочется, конечно, помечтать о более планомерных подобных исследованиях. Генетика современной и древней ДНК позволяет видеть, как по ходу миграций выстраивались связи между индейскими культурами, как распространялись языки и сопутствующие технологии. Многие из этих сюжетов были затерты и потеряны из-за европейской эксплуатации, истребившей коренные народы вместе с их культурами. Генетика дает возможность переоткрыть потерянные истории, и есть надежда не только понять, но и залечить прошлое.

Глава 8

Генетические корни восточных азиатов

Южный путь закрыт

Восточная Азия – это обширный регион, объемлющий Китай, Японию и Юго-Восточную Азию, один из великих театров человеческой эволюции. Там проживает более трети мирового человечества и примерно такая же доля глобального разнообразия языков. Там изобрели керамику, и случилось это не менее 19 тысячелетий назад^1. Отсюда около 15 тысячелетий назад стартовало заселение Америк. В Восточной Азии независимо от Европы и очень давно – около 9 тысяч лет назад – придумали сельское хозяйство.

Восточная Азия стала домом для человека по крайней мере 1,7 миллиона лет назад – таков возраст самых ранних найденных в Китае скелетных остатков Homo erectus^2. Самым ранним скелетам из Индонезии примерно столько же^3. Что касается анатомически современных архаичных людей, которые начали появляться в африканской ископаемой летописи 300 тысяч лет назад^4, то приблизительно тогда же архаичные люди стали заселять и Восточную Азию, но только по скелетным признакам они не походили на своих африканских современников. Судя по генетическим данным, не позже 50 тысяч лет назад на этой территоррии денисовцы скрещивались с предками австралийцев и новогвинейцев. А археологические и скелетные материалы говорят о присутствии примерно в это же время на острове Флорес в Индонезии “хоббитов” – невысоких людей, ростом около метра5,[15].

Вопрос о вкладе архаичных людей Восточной Азии в генетику нынешнего человечества является предметом неутихающих дебатов. И китайские, и западные генетики соглашаются, что сегодняшнее неафриканское человечество – это потомки той волны расселения, которая происходила где-то в районе 50 тысяч лет назад и которая заместила предшествующие группы людей^6. Но с другой стороны, как указывают некоторые китайские археологи, и по скелетным признакам, и по стилям каменных орудий между людьми, существовавшими до и после этого рубежа, усматривается фактическое сходство. Отсюда возникает вопрос о степени преемственности^7. Сейчас, на момент написания этой книги, наши знания об истории восточноазиатских популяций весьма скромны по сравнению с тем, что нам уже известно о Западной Евразии: лишь 5 % опубликованной информации по древней ДНК относится к Восточной Азии. Такой разрыв объясняется тем, что технологии изучения древней ДНК изобрели в Европе, передавать же образцы из Китая и Японии в Европу запрещено соответствующими законодательствами, и потом, восточноазиатские ученые предпочитают сами работать со своими образцами. Так или иначе, революция древней ДНК пока обошла этот регион стороной.

Если историю западных регионов писать крупными мазками, то похоже, что 50 тысяч лет назад или около того современные люди начали производить сложные орудия верхнепалеолитического типа, то есть узкие каменные лезвия, оббитые из заготовок по новым технологиям. Раньше всего такие орудия начали изготавливать на Ближнем Востоке, оттуда передовые технологии быстро распространились по Европе и Северной Евразии. Естественно предположить, что раз эти технологии показали себя настолько успешными, то и в Восточной Азии они тоже должны были прижиться. Но произошло совсем не так.

Археология говорит нам, что Восток в этом смысле не похож на Запад. Около 40 тысяч лет назад на обширных пространствах от Китая до Индии, судя по археологическим находкам, имела место резкая смена поведенческих признаков: здесь и сложные костяные орудия, и бусины из ракушек, и перфорированные зубцы для декорирования тела, и самая ранняя пещерная живопись – все это связано с приходом современного человека^8. А в Австралии археологам известны стоянки современного человека, датированные сроком около 47 тысяч лет^9, что примерно соответствует возрасту самого раннего присутствия современных людей в Европе^10. Очевидно, современный человек прибыл в Австралию примерно в то же время, когда и в Европу. Но вот что странно – первые современные люди в центральной и южной части Восточной Азии, а также в Австралии не использовали верхнепалеолитические каменные орудия. У них в ходу были другие технологии, похожие на те, что применялись в Африке ранними современными людьми за десятки тысяч лет до этого^11.

Под впечатлением от этих фактов археологи Марта Мирасон Лар и Роберт Фоули предложили гипотезу о “южном пути”: первые люди могли добраться до Австралии из Африки и с Ближнего Востока еще до становления верхнепалеолитической орудийной технологии. Согласно этой гипотезе, мигранты покинули Африку намного раньше 50 тысяч лет назад и продвигались вдоль побережья Индийского океана, оставляя за собой потомков, чье наследие сегодня проявляется у жителей Австралии, Новой Гвинеи, Филиппин, Малайзии и Андаманских островов^12. Антрополог Катерина Харвати и ее коллеги продемонстрировали сходство в скелетных признаках австралийских аборигенов и африканцев – в этом они видели подтверждение данной гипотезе^13.

В гипотезе “южного пути” содержится не только и не столько утверждение, что современные люди обживали внеафриканские территории задолго до 50 тысяч лет назад, в этом как раз мало кто из серьезных ученых сомневается^14. Например, есть данные по анатомически современным людям из пещер Схул и Кафзех на территории нынешнего Израиля с датировками 130–100 тысяч лет^15. Есть каменные орудия из Джебель-Файя возрастом 130 тысяч лет, похожие на более или менее синхронные орудия из Северо-Восточной Африки, – следовательно, современные люди могли в те ранние времена пересечь Красное море и добраться до Аравии^16. Есть и кое-какие генетические данные по неандертальцам, где видны один-два процента, полученных от скрещивания с современными людьми, но не с теми, что составляют линию нынешних людей, а с какими-то другими, начавшими свою отдельную историю 200 тысяч лет назад; такая картина ожидаема, если популяции, родственные людям из Схул и Кафзех, смешивались с предками неандертальцев^17. И хотя многие генетики, включая и меня, занимают пока выжидательную позицию относительного того раннего скрещивания с неандертальцами – непонятно, было оно или нет, – но всем ясно, что современные люди оказались в Азии до той безоговорочной миграции, которая происходила 50 тысяч лет назад и составила основу всего нынешнего неафриканского человечества. Так что гипотеза “южного пути” не о реальности более ранней экспансии современного человека, а о степени ее влияния на нынешнее человечество.

В 2011 году Эске Виллерслев провел исследование, вроде бы показавшее, будто та ранняя экспансия действительно имела определенное влияние^18. Команда Эске, работавшая по методу теста четырех популяций, заключила, что у европейцев больше общих мутаций с восточноазиатами, чем с австралийскими аборигенами, а как раз так и должно быть, если линия “южного пути” оставила свое наследие австралийцам. Составив модель миграций с учетом “южного пути”, они получили, что генетический сигнал австралийских аборигенов может быть производной линии современных людей, которая отделилась от предковой линии нынешних европейцев в два раза раньше, чем нынешние европейцы разделились с предками восточноазиатов, а конкретнее так: первое разделение произошло от 75 до 62 тысяч лет назад, второе 38–25 тысяч лет назад.

Проблему с этим анализом создают 3–6 неучтенных процентов архаичной денисовской примеси у австралийских аборигенов^19. Из-за того, что денисовцы сильно отличаются от современных людей, их примесь может создать впечатление, что у европейцев больше общих мутаций с китайцами, чем с австралийцами. Именно этим и объясняются полученные результаты. И если принять в расчет денисовскую примесь, как это было сделано в моей лаборатории, то у европейцев оказывается на круг столько же общих мутаций с китайцами, как и с австралийцами, так что и китайцы, и австралийцы произошли от гомогенной популяции, отделившейся от линии европейцев^20. Таким образом, букет линий неафриканского человечества сформировался в течение исключительно короткого временного отрезка, начавшись веткой к западным и восточным евразийцам и закончившись ответвлением предков австралийских аборигенов от материковых восточных азиатов. Все эти популяционные побеги пошли в рост уже после скрещивания неандертальцев с предками неафриканского человечества 55–49 тысяч лет назад, но еще до смешения денисовцев с предками австралийцев, которое по времени, если судить по генетике, на 12 % ближе к современности, чем неандертальский эпизод^21.

Рис. 22. Два основных разветвления, которые укладываются в короткий интервал в 5000 лет между эпизодами смешения с неандертальцами и денисовцами.

Столь быстрая последовательность ветвлений в течение короткого временного интервала – между неандертальским и денисовским эпизодами гибридизации – свидетельствует о том, что, оказавшись в Евразии, современные люди со своими передовыми технологиями и образом жизни легко освоили новую среду обитания, заместив прежнее местное население. При такой стремительности расселения трудно представить, что местные люди оказывали вновь прибывшим сопротивление, а ведь они безусловно существовали на территории Евразии в течение почти двух миллионов лет и, если вспомнить про скрещивание денисовцев с современными людьми, в тот интересный период точно там жили. Даже если ранние современные люди оказались в Восточной Азии, следуя “южным маршрутом”, их тоже смело волной новых мигрантов, так что их доля в генетике нынешнего населения совсем крошечная^22. Как и в Западной Евразии, прибытие современного человека в Восточную Азию из Африки и с Ближнего Востока было сродни стиранию записей с доски: записанное долой, и новые люди начинают существование с чистого листа. Старые популяции в Евразии деградировали, и их место заняли пришельцы, с легкостью обжившие евразийские ландшафты. И не осталось сколько-нибудь заметных следов от ранних популяций в генетике нынешних восточноазиатов^23.

Итак, если все наследие современных людей у сегодняшних восточноазиатов и австралийцев происходит от общей популяции, общей в том числе и для западных евразийцев, то как объяснить отсутствие у южноазиатов и австралийцев верхнепалеолитических технологий, которые тесно связаны с распространением современных людей на Ближний Восток и в Европу?

Самые ранние находки характерных верхнепалеолитических двусторонних длинных лезвий относятся к интервалу между 50 и 46 тысячами лет назад^24. Но по генетике получается, что разделение линий, ведущих к западным евразийцам и восточным азиатам, происходило раньше: как мы уже обсудили, оно почти наверняка имело место за несколько тысяч лет до скрещивания современных людей с неандертальцами (54–49 тысяч лет назад). Так что линии западных евразийцев и восточноазиатов могли разойтись еще до массового развития верхнепалеолитических технологий, а географическое распределение этих технологий, по-видимому, отражает распространение популяции, где их изобрели.

Существует определенное подтверждение идеи о более позднем становлении верхнепалеолитической технологии, уже после расхождения ветвей восточноазиатов и западных евразийцев. Вот древние северные евразийцы: их линию начинают выводить от времени 24 тысячи лет назад, это время существования мальчика из Мальты в Сибири^25; данная линия ведет к западным евразийцам. Но, что всегда удивляло генетиков, почему не к восточным азиатам? Ведь географически архаичные северные евразийцы к ним ближе. Однако в свете географического распространения верхнепалеолитических орудий, ассоциированных и с западными евразийцами, и с северными евразийцами, и с северными азиатами, данная несостыковка приобретает смысл. Общая картина распространения генетического наследия и технологий складывается именно так, как должно быть, если верхнепалеолитическая индустрия достигла расцвета в популяции, существовавшей до разделения линий древних северных и западных евразийцев, но после отделения линии восточноазиатов.

Какой бы ни была причина отсутствия верхнепалеолитических орудий в Восточной Азии, из успешного продвижения современного человека по этим территориям и полного замещения резидентных популяций, таких как денисовцы, совершенно ясно, что сами по себе новые технологии не были обязательным элементом безудержного распространения современного человека по Евразии 50 тысяч лет назад. Было какое-то более важное свойство, чем технологии нового образца (технологии – лишь одна из сторон изобретательной и приспособительной мощи этого свойства), и именно оно способствовало повсеместному расселению современного человека, в том числе и к восточным пределам.

У истоков современной Восточной Азии

Генетические данные по восточным азиатам были впервые опубликованы в 2009 году и включали информацию по почти двум тысячам индивидов из 75 популяций^26. Авторы работы обратили внимание в первую очередь на повышенное разнообразие южноазиатов по сравнению с северными. Они интерпретировали свой результат с позиций модели “одной волны”: если люди, покинув Африку, распространялись потом от Юго-Восточной Азии в северном направлении к китайским территориям и дальше, то генетическое разнообразие должно беднеть по мере продвижения и отпочковывания передовых отрядов мигрантов, что и проявилось в разнице генетического разнообразия на юге и на севере^27. Но мы теперь знаем, что эта модель имеет определенные ограничения. Например, в Европе происходили множественные замещения популяций и различные смешения, а судя по древней ДНК, нынешний рисунок разнообразия в Западной Евразии дает искаженную картину первых миграций современных людей по этим территориям^28. Так что модель продвижения с юга на север Восточной Азии и соответствующей постепенной потери разнообразия на самом деле глубоко ошибочна.

В 2015 году в мою лабораторию прибыл Чуаньчао Ван и привез с собой сокровище: полногеномные данные по 400 китайцам из 40 различных популяций. В исследованиях ДНК редко присутствовала информация по Китаю, потому что в Китае законодательно ограничен вывоз биологических материалов. Поэтому Ван с коллегами провел всю генетическую работу в Китае, а нам привез данные в электронном виде. Следующие полтора года мы анализировали эти данные, присовокупив к ним информацию по восточноазиатским народам с Дальнего Востока России, собранную силами моей лаборатории. И в результате у нас сложилось новое видение популяционной истории Восточной Азии и происхождения ее сегодняшних народов^29 .

Методом главных компонент мы сгруппировали предков подавляющего большинства сегодняшних восточноазиатов в три кластера.

Первый кластер собирается вокруг народов, населяющих бассейн Амура (приграничные области Северо-Восточного Китая и России). Сюда вошли образцы ДНК, полученные нами и другими лабораториями от населения региона. Данный регион, как четко видно из их анализа, уже более 8 тысяч лет заселен генетически единообразными группами^30.

Второй кластер составляют жители Тибетского нагорья, обширной территории к северу от Гималаев, расположенной выше самых высоких Европейских Альп.

Третий кластер – это Юго-Восточная Азия, в наиболее явном виде он представлен коренным населением островов Хайнань и Тайвань, удаленных от материкового Китая.

Все три кластера мы сопоставили с нынешними индейцами, андаманцами и новогвинейцами, применив тест четырех популяций: так мы надеялись смоделировать возможные связи между этими группами. Индейцы, андаманцы и новогвинейцы существовали изолированно от восточных азиатов, по крайней мере с последнего ледникового периода, так что их связи с восточноазиатами будут точно относиться к более ранним временам, то есть могут использоваться примерно как древняя ДНК.

Наш анализ наиболее полно соответствовал той модели популяционной истории, в которой наследие современных людей в континентальной Восточной Азии представляет собой смесь – в разных пропорциях – двух линий, очень давно отделившихся друг от друга. Их представители распространялись по всем направлениям, смешивались друг с другом и с некоторыми местными популяцими, и все это сформировало ландшафт человеческого разнообразия Восточной Азии.

Популяции-призраки из долин Янцзы и Хуанхэ

Китай – это одно из немногих мест на планете, где возникло свое земледелие. Археология говорит, что оно зародилось здесь 9 тысячелетий назад. В ту эпоху в Северном Китае началась обработка лессовых отложений в пойме Хуанхэ, где фермеры выращивали просо и другие культуры. Примерно в то же время на юге, вокруг реки Янцзы, возделывались другие культуры, в частности рис^31. Сельское хозяйство реки Янцзы распространялось в двух направлениях: по суше к Вьетнаму и Таиланду, добравшись до этих территорий примерно 5 тысяч лет назад, и по морю, прибыв в итоге на Тайвань более или менее в то же время. В Индии и Центральной Азии китайская аграрная система впервые столкнулась с ближневосточной. Картина распространения языков также указывает на вероятные миграции народов. Нынешние языки континентальной Восточной Азии насчитывают по меньшей мере 11 семей: сино-тибетскую, тай-кадайскую, австронезийскую, австроазиатскую, мяо-яо, японскую, индоевропейскую, монгольскую, тюркскую, тунгусскую и корейскую. Питер Белвуд считал, что первые шесть соотносятся с экспансией восточноазиатских земледельцев, насаждавших по мере продвижения и свою хозяйственную систему, и свои языки 32 .

Что тут может добавить генетика? Естественно, информации по генетике восточноазиатов много меньше, чем по западным евразийцам или даже коренным американцам, потому что из Китая запрещено экспортировать скелетный материал. Тем не менее из своих мизерных данных по древней ДНК и ограниченной картине изменчивости современной восточноазиатской ДНК Чуаньчао Ван выжал все возможное.

Мы выяснили, что у многих популяций Юго-Восточной Азии и Тайваня генетическое наследие полностью или почти полностью происходит из единой гомогенной предковой группы. Ареал каждой из этих популяций строго перекрывается с рисоводческими зонами, формирование которых шло из долины Янцзы, поэтому на ум сразу приходит идея, что данные популяции являются потомками изобретателей рисоводства. У нас пока нет древней ДНК тех первых рисоводов, но я бы поставил на то, что они будут отвечать нашей реконструированной “популяции-призраку реки Янцзы”: так мы назвали популяцию, наследие которой доминирует у подавляющего большинства нынешнего населения Юго-Восточной Азии.

Но что касается народа хань – самого многочисленного на планете, численность хань согласно переписи составляет 1,2 миллиарда человек, – то его происхождение не связано напрямую с “популяцией-призраком реки Янцзы”. Существенная доля наследия хань идет от другой ветви восточноазиатов, далеко отстоящей от первой. Больше всего от этой второй ветви обнаружилось в геномах северных хань, что в целом согласуется с работой 2009 года, показавшей, что генетические различия у хань постепенно увеличиваются с севера на юг^33. Если принять, что распространение шло с севера, то по этим данным можно представить, как мигранты по мере продвижения смешивались с местным населением, а исторические сведения именно таковы^34.

Откуда может быть родом этот второй тип наследия? Основываясь на исторических документах, можно утверждать, что хань, объединившие Китай в 202 году до н. э., ведут свое происхождение от племен хуаси, которые в свое время вышли из ранних племен, населявших долину Хуанхэ в Северном Китае. Долина Хуанхэ – это вторая область зарождения китайского земледелия, отсюда примерно 36 столетий назад оно распространилось на восток, на Тибетское нагорье^35. Так как хань и тибетцы связаны единой языковой семьей – сино-тибетской, – было бы естественно задаться вопросом, нет ли у них видимых признаков общего генетического наследия.

Построив модель ранней истории восточноазиатских популяций, Ван выявил некую древнюю популяцию, которая больше не существует в чистом виде: она мощно проявляется в наследии хань и тибетцев, но зато отсутствует у большинства южноазиатских групп. С учетом данных археологии, лингвистики и генетики мы назвали ее “популяция-призрак реки Хуанхэ”, предположив, что именно эта северная популяция стала зачинательницей местного земледелия и по мере его становления распространила сино-тибетские языки. Нужна древняя ДНК первых земледельцев из этого района, и тогда наше предположение можно будет проверить. Если древняя ДНК станет доступной для анализа, то в истории Восточной Азии наверняка откроется многое такое, чего нельзя понять из данных по современным геномам, ведь в них картина глубокой истории замазана многими слоями последующих миграций и смешений.

Внушительные примеси с восточноазиатской периферии

Вот на Великой Китайской равнине сформировались две основные земледельческие культуры – популяции-призраки в долинах Янцзы и Хуанхэ – и начали расселяться по всем направлениям, смешиваясь, куда бы ни пришли, с местным населением, осевшим в этих местах еще тысячу лет назад.

Население Тибетского нагорья служит одним из примеров этой экспансии. В геномах тибетцев две трети составляет наследие той же предковой популяции-призрака из долины Хуанхэ, что и у хань (с этой популяцией на Тибет пришло земледелие). Оставшаяся треть происходит, вероятно, от ранней ветви восточноазиатов, которая соотносится с местными тибетскими охотниками-собирателями^36.

Другой пример – японцы. В течение многих десятков тысяч лет на Японском архипелаге хозяйничали в основном охотники-собиратели, но около 23 столетий назад сюда с материка пришло земледелие; оно ассоциировано с археологической культурой, явственно схожей с синхронными культурами Корейского полуострова. Генетика подтвердила, что распространение сельского хозяйства на острова архипелага шло за счет миграции. Наруя Сайтоу с коллегами выяснили, что нынешние японцы представляют смесь двух предковых, чисто восточноазиатских популяций, разделившихся еще в глубокой древности: 80 % от древних фермеров, связанных родством с корейцами, и 20 % от охотников-собирателей, имеющих отношение к сегодняшним айнам^37, живущим на самом севере Японского архипелага. Этот вывод был подтвержден с помощью моделирования. По длине тех сегментов в ДНК, которые достались нынешним японцам от древних фермеров, мы с Сайтоу рассчитали, как давно произошло это смешение: оказалось, около 16 столетий назад^38. А это существенно позже, чем прибытие первых фермеров на острова, то есть понадобились сотни лет, чтобы преодолеть сегрегацию между местными охотниками-собирателями и прибывшими на острова фермерами. Наши оценки совпадают по времени с периодом кофун, когда страна впервые объединилась под общим управлением, запустив, вероятно, процесс гомогенизации населения (гомогенность характерна для большей части сегодняшней Японии).

Рис. 23. 50–10 тысяч лет назад группы охотников-собирателей становились многочисленными и разнообразными и распространялись к северо-востоку в направлении Америки, а также к юго-востоку – к Австралии. К 11-му тысячелетию до н. э. эти две ветви изначальной радиации (одна закрепилась в северной долине Хуанхэ, другая – в долине Янцзы) независимо развили земледелие, а затем 5 тысяч лет назад стали расселяться по всем направлениям. Их смычка на территории Китая сформировала градиент северного и южного наследия, который можно увидеть в геномах нынешних хань.

Исследователи истории Юго-Восточной Азии имеют в своем арсенале и древнюю ДНК. В 2017 году в моей лаборатории выделили ДНК из скелетных останков людей из местонахождения Ман-Бак во Вьетнаме возрастом почти 4 тысячи лет. В этом местонахождении в погребениях рядом расположены скелеты с различной морфологией. Есть такие, которые по наружным признакам тяготеют к морфологии скелетов древних земледельцев из долины Янцзы и современных восточноазиатов, а есть и похожие на прежних местных охотников-собирателей^39. Марк Липсон из моей лаборатории показал, что все вьетнамские образцы, которые мы анализировали, по генетике являются смесью двух рано разделившихся линий – восточноазиатской и “популяции-призрака реки Янцзы”, причем доля последней у некоторых людей из Ман-Бак заметно повышена, а у других, наоборот, понижена. У основной группы индивидов из Ман-Бак пропорция этих двух линий примерно та же, что и в отдельных группировках нынешних носителей австроазиатских языков. Полученные результаты согласуются с предположением, что австроазиатские языки распространялись за счет продвижения рисоводов из Южного Китая и по ходу миграции происходило смешение с местными охотниками-собирателями^40. Даже и сегодня крупные популяции носителей австроазиатских языков в Камбодже и Вьетнаме имеют заметную, хотя и меньшую, долю наследия охотников-собирателей.

Генетическое влияние расселения популяций, говоривших на австроазиатских языках, не ограничивается сегодняшним ареалом этих языков. Так, как выяснил Липсон уже в другой своей работе, в Западной Индонезии, где преобладают австронезийские языки, существенная часть генетического наследия происходит от той же линии, что и у носителей австроазиатских языков на материке^41. На основе своих результатов Липсон предположил, что в Индонезию первыми, должно быть, пришли люди, говорившие на австроазиатских языках, а вслед за ними появились австронезийские носители уже со своим генетическим наследием. С такого ракурса становится понятным наблюдение лингвистов Александра Аделаара и Роджера Бленча, что в словаре жителей Борнео, в целом австронезийском, встречаются заимствования из австроазиатских языков^42. С другой стороны, результаты Липсона можно объяснить иначе: например, фермеры, говорившие на австронезийских языках, попали в Западную Индонезию непрямым маршрутом, смешавшись по пути с местными австроазиатскими популяциями.

Самым ярким примером продвижения фермеров из сердца Восточной Азии на периферию является австронезийская экспансия. На сегодняшний день на австронезийских языках разговаривают в обширной области, включающей сотни удаленных тихоокеанских островов. Общая картина, которая складывается из археологических, лингвистических и генетических данных, показывает, что примерно 5 тысяч лет назад материковое земледелие выдвинулось на Тайвань, где сейчас имеет хождение самая древняя ветвь австронезийских языков. Эти фермеры распространились дальше на юг, 4 тысячи лет назад достигнув Филиппин, а затем продолжили южный вояж, добрались до большого острова Новой Гвинеи, а также до множества более мелких островов к востоку от него^43. К тому времени, как они отправились прочь от берегов Тайваня, у них уже были, вероятно, каноэ с боковыми балансирами, бревнами по бортам, обеспечивающими устойчивость лодки на высоких волнах, – на таких лодках уже можно было пускаться в открытое море. Около 33 столетий назад на востоке Новой Гвинеи появились мастера особой керамики, называемой лапита, а вскоре после этого они распространились дальше по островам Пацифики, быстро достигнув острова Вануату, находящегося в 3 тысячах километров от Новой Гвинеи. Чтобы оттуда добраться до западных Полинезийских островов, включая Тонга и Самоа, у них ушло всего несколько столетий. Затем, взяв долгую паузу, 12 столетий назад эти люди оказались на последних пригодных для жизни островах – на Новой Зеландии и Гавайях, а через три столетия и на острове Пасхи. Австронезийская экспансия на запад была не менее впечатляющей: не позже 13 столетий назад люди добрались до Мадагаскара, расположенного в 9 тысячах километров на запад от Филиппин. Все это объясняет, почему практически по всей Индонезии и на Мадагаскаре люди говорят на австронезийских языках^44.

Марку Липсону удалось выявить генетический “лакмус”, позволяющий проследить австронезийскую экспансию, то есть тип генетического наследия, имеющийся у тех, кто сегодня говорит на австронезийских языках. Он обнаружил, что у всех у них в геномах имеется хотя бы часть наследия популяции, которая ближе к коренным тайваньцам, чем к любым другим восточным азиатам. А значит, подтверждается теория об экспансии из Тайваня^45.

В примере с австронезийской экспансией удачно переплетаются археологические, лингвистические и генетические сюжеты, но, несмотря на это, некоторым археологам очень не нравится идея, что мастера лапита, заселившие юго-западные острова Тихого океана, были чистыми потомками тайваньских земледельцев^46. Как эти мигранты ухитрились освоить огромные территории Новой Гвинеи, где уже 40 тысяч лет жили люди, и при этом с ними практически не смешались? Данный сценарий кажется невозможным в свете того, что сегодня все тихоокеанские островитяне к востоку от Новой Гвинеи имеют от 25 до 90 % наследия папуасов^47. А ведь по господствующему мнению, формирование археологической культуры лапита приходится на период интенсивного обмена между фермерами, ведущими происхождение из китайского земледельческого очага (через Тайвань), и новогвинейцами. И как это согласуется?

В 2016 году на помощь снова пришла древняя ДНК, опровергнув доминировавшую в генетических публикациях теорию. ДНК очень плохо сохраняется в тропическом климате вообще и в климатических условиях Юго-Восточной Пацифики в частности. Но, как упоминалось выше, обходной путь был найден, когда Рон Пинхази с коллегами предложили выделять ДНК из каменистой кости внутреннего уха, где сохраняется иногда в сто раз больше ДНК, чем в других костях. Именно это помогло получить пригодную для работы ДНК из юго-восточных образцов^48. Мы долго бились над задачей экстрагирования древней ДНК из материалов Океании, пока не добрались до образцов каменистой кости, и тут удача оказалась на нашей стороне^49.

Нам удалось получить ДНК из останков древних людей, принадлежавших культуре керамики лапита на тихоокеанских островах Вануату и Тонга; возраст останков 3–2,5 тысячи лет. Оказалось, что у них доля папуасского наследия не то что небольшая, а ее просто нет (или же она неразличимо крошечная)50. А это значит, что крупномасштабная миграция из Новой Гвинеи на острова Океании происходила позже. По времени она должна была начаться не позднее 2400 лет назад, потому что все образцы с Вануату, которые датируются этим интервалом и ближе к современности, имеют уже до 90 % папуасского наследия^51. Остается загадкой, почему мигранты новой папуасской волны настолько полно заместили прежних жителей, потомков гончаров лапита, оставив при этом в обиходе их язык. Но так говорит генетика. И только она может себе такое позволить, потому что судит о крупных перемещениях людей на основе четких фактов. Генетика дала доказательство совмещения двух очень различных групп, и вот мяч снова на стороне археологов – теперь их очередь объяснить природу и влияние всех этих миграций.

А древняя ДНК из Юго-Западной Пацифики продолжала преподносить сюрпризы. Материалы с Вануату анализировали в двух независимых лабораториях – в нашей и у Йоханнеса Краузе, и в обеих пришли к неожиданному выводу: папуасское наследие в этих образцах ближе к нынешним жителям островов Бисмарка, чем к населению Соломоновых островов, хотя Соломоновы острова лежат как раз на пути от Новой Гвинеи к Вануату^52. Мы также выяснили, что папуасское наследие далеких полинезийцев вряд ли пришло из того же источника, что и на Вануату. Так что, скорее всего, была не одна волна мореходов-мигрантов, и даже не две, а целых три таких морских “исхода” в открытый океан. Первые мореходы принесли восточноазиатское наследие и культуру лапита, за ними следовали по меньшей мере две миграции с двумя типами папуасских геномов. Таким образом, вместо простого сюжета мы получили сложносочиненную историю расселения людей в Океании.

Есть ли надежда реконструировать подробности этих миграций? Надежда есть всегда. Мы составляли свою, все более и более четкую историческую фабулу, для этого у нас имелась древняя ДНК из региона. Также нам помогло то, что в силу своей изолированности некоторые популяции тихоокеанских островов имеют упрощенный вариант демографической истории по сравнению с материковыми сюжетами, а такие “изолированные” сюжеты легче реконструировать. Как только у нас появится больше полногеномных данных по нынешним и древним популяциям, картина перемещений людей по обширному азиатскому региону станет яснее и конкретнее.

Но на текущий момент популяционная история континентальной Восточной Азии видится нечетко и неполно. Исключительно мощная экспансия хань последних двух тысячелетий добавила внушительную примесь к уже имевшейся сложной комбинации популяционных наложений: многотысячелетней истории фермеров этого региона, расцветов и падений народов каменного века, медного века, железного века. А это означает, что выводы, сделанные на основе изменчивости сегодняшнего населения, нужно воспринимать с большой осторожностью.

Рис. 24. Древняя ДНК показывает, что на островах Новой Гвинеи первые люди оказались около 50 тысяч лет назад и что у первопоселенцев островов Юго-Западной Пацифики не было папуасского наследия, столь обычного у сегодняшнего населения этого региона. Эти первые островитяне имели наследие исключительно восточноазиатского типа (второй рисунок), но более поздние мигрантные потоки принесли папуасское наследие (третий рисунок).

Но пока я пишу эти строки, тайфун революции древней ДНК обрушивается на Восточную Азию. В Китае организуются отлично оснащенные лаборатории, чья задача – изучить десятилетиями копившиеся коллекции скелетного материала. Исследование этих древних образцов поможет понять, как люди различных восточноазиатских культур связаны друг с другом и с нынешними восточноазиатскими народами. Поэтому очень скоро мы станем понимать глубокую, с послеледниковых времен, историю взаимосвязей и миграций народов этого региона столь же ясно, как европейскую историю.

При этом невозможно предугадать, что откроет нам изучение древней ДНК из Восточной Азии. Мы начали уже приблизительно понимать, что и как происходило в Европе, но ориентироваться на европейские пути не имеет смысла, потому что на временном отрезке последних 10 тысяч лет Европа для Восточной Азии представляла периферию передового экономического и технологического развития, а узловым регионом всяческих трансформаций был Китай, где, например, изобрели свое земледелие. Не приходится сомневаться, что изучение древней восточноазиатской ДНК покажет нечто замечательное. И хотя мы не знаем, что это будут за открытия, они, со всей очевидностью, перевернут наше представление об истории народов самой густонаселенной части мира.

Глава 9

Африка снова включается в историю человечества

Новый взгляд на нашу африканскую прародину

Когда мы все уверились, что Африка играла в истории людей центральную роль, то, как ни парадоксально, перестали обращать внимание на последние 50 тысяч лет ее истории. Изучение раннего периода – до 50 тысяч лет назад – двигалось общим желанием понять природу великого скачка к современному человеческому поведению, того самого, который знаменует переход от среднего к позднему каменному веку в африканской археологической летописи, а вне Африки – от среднего палеолита к верхнему. Но что происходило в Африке после этого перехода, ученых уже не слишком интересует. В обиходе ситуация выглядит примерно так: “мы ушли из Африки”, как будто главные герои истории современного человечества – раз! – и переместились в Евразию. Возникает впечатление (ошибочное!), что, когда Африка дала начало будущим неафриканцам, на этом ее история и закончилась, а те, кто остался на континенте, – это не более чем замершие тени прошлого, исключенные из основной сюжетной линии и неизменные на протяжении последних 50 тысяч лет.

В этом смысле поражает контраст между богатством информации о последних 50 тысячелетиях в Евразии и скудостью синхронной информации по Африке. Так, по Европе, откуда происходит львиная доля археологических материалов, задокументированы в деталях серии культурных трансформаций: от неандертальцев к преориньякцам, от них к ориньякцам, к граветтской культуре, к людям мезолитической культуры, затем к фермерам каменной индустрии, бронзовой и железной. Пропасть между нашим пониманием доисторической Евразии и доисторической Африки расширилась еще больше с наступлением революции древней ДНК, ведь материалы по древней ДНК в непропорциональном объеме евразийские, и в особенности европейские.

Но если копнуть поглубже, то, как показывают все изыскания на эту тему, “оставленные в африканском тылу” африканцы изменились ничуть не меньше, чем потомки ушедших выселенцев. И основная причина нашей неосведомленности об истории современных африканцев – это просто отсутствие исследований. Последние несколько десятков тысяч лет человеческой истории Африки составляют важную часть повести о нашем виде. Как ни странно, массированные исследования по проблеме происхождения нашего вида, высветившие главную роль Африки в первых актах, сослужили ей дурную службу, потому что отвлекли внимание от ее сегодняшнего населения – что оно собой представляет и как оно сложилось. А эти вопросы можно решать с помощью современной и древней ДНК.

Давнее смешение, давшее современного человека

В 2012 году Сара Тишкофф с коллегами изучали присутствие архаичных примесей в геномах современных африканцев; при этом ученые не имели доступа к архаичным геномам вроде неандертальских и денисовских, позволивших установить факт смешения архаичных и современных людей в Евразии^1.

Специалисты из группы Сары Тишкофф отсеквенировали геномы представителей нескольких наиболее разнообразных африканских популяций, а потом в полученных данных попытались выявить признаки гибридизации с архаичными людьми. Предполагалось, что это должны быть относительно протяженные отрезки ДНК с высокой плотностью мутаций – выше, чем в остальных участках генома. Подобная картина гипотетически может получиться при недавней гибридизации популяции с другой группой, изолированной до сравнительно недавнего времени^2. Когда такой подход применили к сегодняшним неафриканским популяциям, то те кусочки ДНК, которые отличались по изменчивости, оказались почти нацело неандертальского происхождения. И в африканских геномах, которые изучала команда Тишкофф, тоже выявились подобные выбивающиеся из общего ряда фрагменты, но вовсе не от неандертальцев унаследованные. В африканских геномах нет ничего или крайне мало от неандертальцев, а следовательно, выявленная примесь происходила от каких-то таинственных архаичных африканских людей – популяции-призрака, чьи геномы еще никогда не секвенировали.

Какое родство у этой архаичной популяции-призрака с нынешними африканцами? Этот вопрос поставили перед собой Джеффри Уолл и Майкл Хаммер, взявшись изучать тот же тип генетической изменчивости^3. Они рассчитали, что та архаичная популяция отделилась от линии предков нынешнего африканского человечества 700 тысяч лет назад, а примерно 35 тысяч лет назад снова смешалась с нею, и в результате около двух процентов ДНК геномов сегодняшних африканцев составляет эта древняя примесь. Мы, однако, должны к этим процентам и датировкам относиться с осторожностью, потому что они определялись на ограниченном материале и потому что скорость мутирования у людей определяется весьма неточно.

Но выведенная возможность архаичной примеси в южноафриканских популяциях очень впечатляет, особенно если учесть, что в Западной Африке известны ископаемые люди с архаичными признаками и их датировка составляет не более 11 тысяч лет, то есть до сравнительно недавнего времени в Африке наряду с современными людьми сосуществовала и архаичная публика^4. Здесь просматриваются богатые возможности для смешения расселяющихся современных людей с древними группами, примерно как это происходило в Евразии.

Если расчеты Уолла и Хаммера близки к истине и вклад архаичных линий составляет лишь 2 %, то этот генетический довесок имеет весьма скромное биологическое влияние, сопоставимое с влиянием неандертальской и денисовской примесей на нынешних неафриканцев. Но вдруг в еще более далекой африканской истории были и другие крупные перемешивания? Мы не можем исключить такой возможности. Лучше всего такие примеси выявляются по частоте мутаций, как это стало понятно на материале популяций Южной Африки.

Представим, что у человека появилась мутация. Она исключительно редкая, поскольку есть лишь у одного человека. В череде поколений частота этой мутации будет случайным образом скакать то вверх, то вниз в зависимости от числа потомков, которым она досталась. Большинство мутаций никогда не достигает значительной частоты, потому что изначально небольшое число носителей может в какой-то генерации вовсе не оставить потомства, и тогда частота данной мутации становится равной нулю, мутация сходит со сцены.

Но в популяцию постоянно закачиваются новые мутации, очевидно, поначалу редкие, и это приводит к тому, что частых (распространенных) мутаций должно быть меньше, чем редких. Соотношение частых и редких мутаций (под мутациями имеются в виду вариабельные позиции в геноме) подчиняется универсальному обратному закону: число мутаций, частота которых 10 % (которые имеются у 10 % индивидов в выборке), в два раза больше, чем тех, частота которых 20 %, а тех, в свою очередь, в два раза больше, чем с частотой 40 %.

Мой коллега Ник Паттерсон взялся проверить, как этот закон выполняется на мутациях в геномах большой выборки людей йоруба в Нигерии; он ограничился теми мутациями, которые имеются и в геномах у йоруба, и в геномах неандертальцев^5. Идея с привлечением неандертальцев на редкость уместна – ведь эти мутации почти наверняка были (и имели высокую частоту встречаемости) уже в популяции общих предков людей и неандертальцев, а следовательно, и у их потомков тоже. С математической точки зрения, наше ожидание, что эти мутации должны были иметь высокую частоту встречаемости у предков йоруба, в точности уравновешивается обратным законом, так что в итоге получается, что эти мутации у йоруба должны быть равномерно распределены по всем частотам.

Но реальные данные показали иную картину. В последовательностях ДНК йоруба по результатам Паттерсона обнаруживаются два краевых максимума: на интервалах с высокой и низкой частотой доля “общих с неандертальцами” мутаций повышена, и нет никакого равномерного их распределения по всем частотам. Подобное U-образное распределение мутаций должно получаться, если имело место древнее смешение. После разделения двух популяций в каждой из них частота каждой мутации флуктуирует случайным образом. При этом некоторые мутации достигают частоты 0 % (утрачиваются), другие – 100 % (фиксируются), однако в двух популяциях такая судьба постигнет разные мутации: если в одной популяции мутация случайно достигла частоты 0 (или 100), то в другой популяции она этого, скорее всего, не сделала. И когда наши две популяции смешиваются снова, то мутации, которые в первой популяции достигли экстремальных частот, а во второй нет, в смешанной популяции окажутся где-то посередине в качестве обычных вариабельных позиций. Это должно привести к появлению двух пиков на графике распределения мутаций по частотам. Первый пик соответствует мутациям, которые в одной популяции зафиксировались, а во второй нет. Второй пик соответствует мутациям, которые приблизились к 100-процентной частоте во второй популяции, но не в первой. Частота таких мутаций в смешанной популяции (то есть положение двух пиков на графике) будет определяться той пропорцией, в которой смешались две предковые популяции. Как раз это Паттерсон и обнаружил, пояснив, что результаты укладываются в схему смешения двух популяций в равных долях.

Паттерсон на модели проверил также гипотезу, что наследниками данного смешения являются только йоруба, а неафриканское человечество не является. Но эта гипотеза не подтвердилась. Получилось, напротив, что неафриканцы вместе с самыми далеко отстоящими ветвями, такими как бушмены, все без исключения оказались потомками данной смешанной популяции. Так что хотя Паттерсон начал с западных африканцев, но событие смешения, которое он выявил, относилось не только к ним. Оно, по-видимому, сказалось на наследии всего сегодняшнего человечества. По времени это смешение должно было произойти близко ко времени, когда в скелетной летописи появились признаки современного человека, то есть около 300 тысяч лет назад^6.

Заключение Паттерсона перекликается с работой Хен Ли и Ричарда Дурбина о размере предковой популяции, выведенной из характеристик единственного генома (об этой работе говорилось в первой части)7. Напомню, что сравнивались две родительские последовательности, полученные потомком соответственно от матери и от отца. В результате выяснилось, что те участки, которые попали в геном 400–150 тысяч лет назад, меньше представлены в современных геномах, чем должны быть при постоянстве размера популяции^8. Одно из возможных объяснений состоит в том, что предковая популяция всех современных людей была исключительно велика на этом временном интервале, поэтому вероятность, что в двух случайно выбранных сегодняшних геномах будет наследие одного конкретного предка того времени, понижена (иными словами, в каждой генерации множество возможных предков). Но есть и другое объяснение: предковая популяция была не единой и гомогенной группой с равномерным свободным перемешиванием, а подразделялась на множество разнообразных группировок. Тогда линии, ведущие к современным людям, могли принадлежать частями к разным разделенным и изолированным группировкам. В такой ситуации картина частот мутаций по Паттерсону как раз и проявится. Что касается реконструированных временных рамок, то они соотносятся с интервалом, когда в скелетах совмещались архаичные и современные признаки. Взять, к примеру, недавно найденные в южноафриканской пещере человеческие скелеты, отнесенные к новому виду Homo naledi: у них сравнительно современное строение тела, но мозг маленький, меньше современного диапазона; датировки Homo naledi попадают между 340 и 230 тысячами лет назад^9.

Есть и третье доказательство реальности древнего смешения. Обычно считается, что бушмены, ведущие образ жизни охотников-собирателей, являются наследниками особой линии, отделившейся от основного человеческого ствола раньше всех, еще до разделения остальных африканцев на отдельные ветви^10. А это бы значило, что у бушменов и любой из неафриканских популяций равное число общих мутаций. Но у Понтуса Скоглунда из моей лаборатории результат получился иным. А именно что у бушменов больше общих мутаций с охотниками-собирателями из Центральной и Восточной Африки, чем с западноафриканскими популяциями, такими как нигерийские йоруба^11. Картина вполне логична, если популяции Западной Африки вобрали больше наследия от одной из давно отделившихся групп, чем все остальные. По-видимому, все сегодняшние люди являются смесью двух глубоко различных предковых групп, во всех есть та или иная доля ДНК от обеих, но при этом западным африканцам досталось от одной из них больше всех.

Рис. 25. Формировавшиеся в глубокой древности родственные связи между нынешними африканскими популяциями совсем не простые. Один из вариантов этих связей, который выводится из генетических закономерностей, предполагает раннее – от 300 до 200 тысячелетий назад – разделение линий современного человека в Африке; какая-то из отделившихся ветвей представлена в наибольшей степени у сегодняшних западных африканцев. Время разделения соответствует расхождению восточной и южной ветви популяций охотников-собирателей. Экспансия современных людей в период перехода к позднему каменному веку или к верхнему палеолиту, то есть позже 50 тысяч лет назад, могла снова соединить все африканские популяции.

Такие результаты позволяют предположить, что в Африке задолго до рубежа в 50 тысяч лет назад, то есть до появления симптомов современного поведения в археологической летописи, произошло крупное популяционное смешение. Этот эпизод гибридизации никак нельзя причислить к скромным по эффекту событиям, подобным 2 % неандертальской добавки у неафриканцев или такому же по размеру довеску от архаичной популяции-призрака, выведенной Уоллом и Хаммером. Потому что это не примесь, а настоящая смесь примерно в равных – 50 на 50 – долях. И нельзя сказать, какой из источников считать современным, а какой архаичным. Возможно, никакой из них не был современным, и никакой – архаичным. Может, само смешение и явилось той квинтэссенцией, которая породила современного человека: соединенные и по-новому перетасованные биологические черты двух популяций дали преимущество новообразованной общности людей.

Как сельское хозяйство спрятало прошлое Африки

С какой стороны приступать к исследованию африканского прошлого, того, которое стало разворачиваться уже после становления современного человека и его расселения за пределы Африки и Ближнего Востока, то есть позже 50 тысяч лет назад? Информации на этот счет немало, так как африканские последовательности ДНК обычно на треть более разнообразны, чем любые неафриканские. Это удивительное разнообразие свойственно не только каждой отдельной африканской популяции, но и всему африканскому человечеству, а все потому, что некоторые африканские популяции существовали изолированно от остальных в четыре раза дольше, чем любые взятые наугад пары внеафриканских популяций. Проявляется это, если, например, сравнить число разнящихся мутаций у любых индивидов в парах африканских популяций (к примеру, бушменов из Южной Африки и йоруба из Западной Африки) и в парах любых неафриканских популяций – даже минимальная разница между африканскими индивидами будет выше, чем между неафриканцами^12.

Но изучать это разнообразие исключительно трудно, потому что все древние вариации – а они и в самом деле имеются в геномах нынешних людей – здорово перемешаны. Близко к современности, то есть в последние несколько тысяч лет, имели место четыре крупные экспансии, связанные с продвижением сельского хозяйства и маркированные распространением языковых групп^13. Все это создало хороший генетический микс. В нем утонуло африканское прошлое, ведь экспансии двигали народы на многие тысячи километров от места происхождения, новые пришельцы замещали или перемешивались с местными группами, которые прежде тоже были широко расселены. В этом смысле изучение африканских популяций мало отличается от соответствующих евразийских историй, в Евразии население тоже многажды обновлялось.

Самое сильное влияние на африканское население относится к сельскохозяйственной экспансии банту-говорящего народа^14. Археологические факты повествуют, как шло распространение новой культуры: оно стартовало примерно 4 тысячи лет назад с запада Центральной Африки, где сейчас приграничный район Нигерии и Камеруна^15. Около 25 столетий назад эта культура достигла области озера Виктория на востоке Африки, принеся технологию железных орудий^16, а 17 столетий назад докатилась и до Южной Африки^17. В результате подавляющее большинство народов Восточной, Центральной и Южной Африки говорят на языках банту, а самое высокое языковое разнообразие приходится на сегодняшний Камерун. Это согласуется с гипотезой о существовании в районе Камеруна языка протобанту, который вместе с культурой, зародившейся там 4 тысячи лет назад, стал распространяться во все стороны^18. Банту входит в более крупное объединение, так называемую нигеро-кордофанийскую языковую семью[16], вобравшую большинство языков Западной Африки^19. Здесь, вероятно, кроется объяснение, почему рисунок генетической изменчивости (то есть частотное распределение конкретных мутаций) в группах из Нигерии и Замбии имеет больше сходства, чем в группах из Германии и Италии, хотя первая пара разделена большим расстоянием, чем вторая.

Рис. 26. Вследствие экспансии банту в последние 4 тысячи лет на сегодняшний день западноафриканское наследие доминирует в Восточной и Южной Африке.

Сейчас разработаны сверхчувствительные генетические методы, позволяющие на интервале в несколько последних тысяч лет выявлять наличие общего предка у пары индивидов. С помощью такого метода удалось проследить географический маршрут экспансии банту. Генетическая изменчивость носителей банту на востоке Африки больше схожа с картиной изменчивости в Малави к югу от центральноафриканских тропических лесов, чем с изменчивостью популяции Камеруна^20. Это означает, что основная ветвь экспансии сначала двинулась на юг, а уж потом в восточные области, взяв восточный курс уже из южных форпостов. Данная схема противоречит принятой ранее теории о прямой восточной экспансии из Камеруна, которая до получения генетических данных казалась вполне обоснованной.

Другая мощная сельскохозяйственная экспансия соотносится с распространением нило-сахарских языков, на которых говорят от Мали до Танзании. Многие популяции, говорящие на этих языках, занимаются скотоводством, поэтому эту языковую экспансию рассматривают в контексте распространения скотоводства и земледелия в засушливые зоны Сахеля (саванновые полосы к югу от Сахары), когда 5 тысяч лет назад Сахара стала расширяться. Нилотские языки – одна из крупных ветвей нило-сахарских языков, их используют скотоводы долины Нила и Восточной Африки, в том числе масаи и динка. Судя по генетике, пастухи, говорившие на нилотских языках, попадая на территории местных земледельцев, не обязательно занимали социально подчиненное положение. Так, в земледельческой группе луо из Западной Кении (к которой принадлежал отец Барака Обамы) говорят на нилотском языке. Ученый из Кении, Джордж Айодо, работавший в моей лаборатории, сам луо по национальности, выяснил, что профиль генетической изменчивости у луо очень похож на таковой у носителей банту. Объясняется это, по-видимому, тем, что банту-говорящие восточноафриканские земледельцы переняли нилотский язык у высокостатусных соседей-скотоводов^21.

Есть в Африке еще одна группа языков – афроазиатских, – чье происхождение совсем неясно. Сейчас они наиболее разнообразны в Эфиопии, так что идея о северо-восточном центре происхождения этой группы приобретает дополнительный вес^22. Но афроазиатские языки включают еще и ближневосточную ветвь: арабский, иврит и древний аккадский. С этими языками связана интродукция ячменя, пшеницы и других культур ближневосточного земледелия на северо-восток Африки^23, что происходило около 7 тысяч лет назад^24. Тут очень вовремя появились данные по древней ДНК – по ним начинают проступать документальные свидетельства о миграциях людей между Северной Африкой и Ближним Востоком, а вместе с ними перемещались языки, обычаи и зерновые культуры. В 2016–2017 годах из моей лаборатории вышли две работы, в которых разбиралась генетическая общность многочисленных восточноафриканских групп, включая носителей и афроазиатских, и других языков. Выяснилось, что их общее наследие в значительной мере происходит от ближневосточной популяции, существовавшей примерно 10 тысяч лет назад^25. Также мы нашли хорошее подтверждение еще одному потоку мигрантов из Западной Евразии в Восточную Африку, на сей раз связанных с иранскими фермерами бронзового века, что вполне понятно, учитывая мощные ближневосточные миграционные импульсы того периода. Эта часть ближневосточного наследия широко представлена у нынешних народов Сомали и Эфиопии, говорящих на кушитской ветви (в ранге подсемьи) афроазиатских языков. Так что по генетике вырисовываются две крупных миграционных волны, двигавшиеся с севера на юг как раз во время расползания и диверсификации афроазиатских языков. При этом не нашлось никаких генетических признаков популяций Черной Африки (области к югу от Сахары) в геномах у египтян или жителей Ближнего Востока и Египта, живших до Средних веков^26. По генам, естественно, никак не определишь, на каком языке человек разговаривал, так что генетика сама по себе не является доказательством той или иной гипотезы о центре зарождения афроазиатских языков, будь то Черная Африка, Северная Африка, Аравия или Ближний Восток. Но при этом у генетиков нет сомнений, что по крайней мере некоторые афроазиатские языки принесли фермеры с Ближнего Востока. Другой вопрос: на каком языке говорили в Африке до них?

Четвертая сельскохозяйственная экспансия в Африку маркируется языками кхое-квади на юге континента. Подобно койсанским языкам охотников-собирателей Южной Африки – жу (!кунг) и таа (къхонг) – кхое-квади используют щелкающие звуки. Основываясь на сходстве пастушеского словаря, предполагается, что южноафриканские языки кхое-квади были принесены скотоводами из восточных областей примерно 18 столетий назад, а щелкающие звуки новопоселенцы могли воспринять от местных жителей^27. Генетические данные согласуются с этой гипотезой: нынешние носители кхое-квади имеют значительную долю наследия восточноафриканцев. Сравнив долю эфиопского наследия в геномах носителей кхое-квади и койсанских языков жу и таа, Джозеф Пикрелл (из моей лаборатории) в 2012 году пришел к выводу, что у кхое-квади оно непропорционально высокое. И что это, если не результат миграции с севера?28 По размеру фрагментов ДНК восточноафриканского происхождения в геномах кхое-квади можно рассчитать время этого генетического смешения; оно примерно соответствует прибытию в южные области 8–9 тысяч лет назад некоей гипотетической популяции скотоводов и последующей паузе перед полным перемешиванием ее с местной популяцией. В этих восточноафриканских фрагментах Пикрелл обнаружил вставки, сходные по своей специфике скорее с ближневосточной популяцией, чем с какой бы то ни было другой. Судя по длине вставок, они попали в геном около трех тысяч лет назад. Как раз в это время в эфиопских областях шло смешивание людей западноевразийского происхождения с народами, несущими наследие Черной Африки^29. Так что и эта деталь подтверждает восточноафриканское происхождение кхое-квади.

В 2017 году древняя ДНК подтвердила восточноафриканскую гипотезу. Понтус Скоглунд анализировал древнюю ДНК из скелетов, датированных возрастом приблизительно 31 столетие назад. Это были останки девочки-младенца из Танзании в экваториальной Восточной Африке и двенадцатилетнего подростка из Западно-Капской провинции в ЮАР. Оба были найдены в погребениях с артефактами и костями животных, указывающих на скотоводческие группы^30. Танзанийская девочка, как оказалось, происходила из той гипотетической популяции-призрака, предсказанной нами с Пикреллом: из группы с большой долей наследия древних восточноазиатских охотников-собирателей и оставшейся долей с западноевразийской спецификой. И с этой популяцией практически наверняка связано распространение скотоводства из ближневосточных регионов на север Африки и дальше, южнее Сахары. В древней ДНК девочки из Танзании одна треть была от той пастушеской популяции, а две трети от местных групп, близких по генетике к сегодняшним бушменам. А у двенадцатилетнего подростка из Южной Африки геном представлял смесь, такую же, как у скотоводов, говорящих на кхое-квади. Так что все указывает на то, что и ранние языки кхое-квади, и пастушеское хозяйствование, и восточноафриканское генетическое наследие – все перемещалось в южном направлении с миграциями людей.

Перед нами ландшафт биологического и культурного разнообразия сегодняшней Африки, сформированный в ходе сельскохозяйственных экспансий последних нескольких тысячелетий, – он фантастичен. Но в то же время за этой фантастичностью трудно увидеть и понять общую картину событий. В ловушку сегодняшнего впечатляющего разнообразия раз за разом попадают и лингвисты, и археологи – словом, все, кто приступает к изучению Африки; эффект только усиливается, когда перед глазами проходит вереница удивительно непохожих друг на друга африканских лиц, ведь Африка обычно представляется нам совсем другой. Начинаешь думать, что глубокое прошлое Африки не понять, не объяснив всё-всё это разнообразие. И забываешь при этом, что большая часть популяционной структуры сегодняшней Африки сложилась под влиянием сельскохозяйственных экспансий последних нескольких тысяч лет. Поэтому, сосредоточившись на описании гипнотического африканского разнообразия, упускаешь из вида более масштабную, дальнюю, перспективу формирования африканского населения. Так что это разнообразие, как и происхождение современных людей, оказывает Африке в каком-то смысле дурную услугу. Нужно перестать описывать это пестрое верхнее покрывало, снять его совсем – и в этом нам поможет древняя ДНК.

Ищем древних африканских охотников-собирателей

Что за люди жили в Африке до эпохи производительного хозяйства, радикально преобразившего человеческий ландшафт континента? Если основываться на теперешнем африканском разнообразии, то искать ответ на этот вопрос очень и очень непросто. Здесь во введении я рассказал, как Лука Кавалли-Сфорца в 1960 году поставил на то, что по генетической изменчивости сегодняшнего населения можно реконструировать далекую историю популяций^31. Но это пари он проиграл, потому что, как выяснилось из исследований древней ДНК, миграции и вымирания популяций были обычнейшим явлением, так что в подавляющем большинстве случаев даже с помощью самой изощренной статистики невозможно по современной канве восстановить картину прошлых демографических событий.

Думаю, читателя не удивит путь, позволивший преодолеть эту преграду. Этот путь – изучение полногеномных данных по древней ДНК в совокупности с данными по нынешним изолированным группам африканцев. Изолированным и в культурном, и в генетическом отношении. К ним относятся, в частности, пигмеи Центральной Африки, бушмены с южной оконечности Африки и хадза из Танзании – всё это носители “щелкающих” языков, кардинально отличающихся от окружающих их языков банту. По генетике группы со щелкающими языками тоже представляют четкий отдельный кластер. Некоторые из этих популяций содержат линии наследия, даже близко несхожие с наследием их соседей, то есть давно с ними разошедшиеся. Мы можем взять генетические данные по этим популяциям и по результатам сравнения постараться вывести события, находящиеся за пределами того, что доступно при анализе ДНК африканских популяций.

До недавнего времени было чрезвычайно трудно добыть древнюю ДНК из образцов с большинства африканских территорий. Дело в африканском климате, влажном и жарком, – в таких условиях ДНК очень быстро разрушается. Но в 2015 году революция древней ДНК докатилась наконец и до Африки: тут помогло увеличение эффективности методов выделения ДНК, а также открытие, что в некоторых костях ДНК сохраняется существенно лучше, чем в других.

Самый первый африканский образец, из которого удалось выделить пригодную для прочтения ДНК, поступил из высокогорной пещеры в Эфиопии, где возраст вмещающих скелетные остатки слоев составлял 45 столетий^32. Этот древний индивид оказался родственен одной из сегодняшних эфиопских групп, ари, притом что с другими эфиопскими группами его генетическое родство заметно меньше. В сегодняшней Эфиопии жизнь людей подчиняется правилам изощренной кастовой системы, в рамках которой практикуются строгие ограничения браков между людьми с различными традиционными функциями^33. Группа ари включает три подгруппы – агрономы, кузнецы и гончары, и все они отличаются по генетике и друг от друга, и от других не-ари^34. Так как те 4500-летние останки похожи по генетическим признакам на ари, становится ясно, что все это время особого перемешивания внутри региона не было, а, напротив, сохранялись строгие местные барьеры, затруднявшие свободную циркуляцию генов. Лучшего примера эндогамии я не знаю – даже в Индии, насколько известно, эндогамия уходит не дальше двух тысячелетий в прошлое^35.

Сюрпризы древней ДНК на этом не заканчиваются. В 2017 году Понтус Скоглунд работал с образцами 16 индивидов из Африки: останками охотников-собирателей и скотоводов с территории ЮАР с датировками от 21 до 12 столетий назад, а также охотников-собирателей из района Малави возрастом 81 и 25 столетий; вдобавок были еще останки охотников-собирателей, фермеров и скотоводов из Танзании и Кении, живших от 3100 до 400 лет назад 36 . Все они относительно недавние по сравнению с древнейшими евразийскими образцами ДНК, однако и они дают возможность заглянуть в те африканские времена, когда производительное хозяйство еще не трансформировало популяционную структуру Африки.

Неожиданно для нас из анализа древней ДНК проступили контуры популяции-призрака, доминировавшей в восточной части Черной Африки, а затем практически стертой приходом аграриев^37. Мы назвали ее “восточноафриканские фуражиры”[17]: ее наследие целиком вошло в два древних генома охотников-собирателей из Эфиопии и Кении (они имелись в нашей базе данных). Также значительная часть этого наследия обнаружилась у нынешних хадза из Танзании, число которых в настоящее время едва достигает тысячи. Кроме того, выяснилось, что восточноафриканские фуражиры имеют больше родственного с нынешними неафриканцами, чем с любыми сегодняшними группами Черной Африки. Логично предположить, что предки этой популяции-призрака могли существовать во время перехода от среднего к позднему каменному веку, то есть с них могло начаться движение из Африки в Евразию 50 тысяч лет назад. Так что популяция восточноафриканских фуражиров, возможно, играла весьма знаменательную роль в нашей истории.

Сами по себе фуражиры Восточной Африки тоже не были равномерно перемешаны. Мы это знаем потому, что наши данные по восточноафриканским фуражирам разгруппировались в три кластера, представляющих разные субпопуляции. Первая – древние кенийцы и эфиопцы, вторая – древние собиратели Занзибарского архипелага и Малави, а третья – нынешние хадза^38. На основе имевшихся данных, рассыпанных по времени и пространству, мы не могли реконструировать время размежевания этих субпопуляций. Но, судя по повсеместному присутствию людей в данном регионе и значительной временной протяженности их существования в одних и тех же местах, было бы неудивительно, если бы различия между субпопуляциями начали формироваться очень давно, десятки тысяч лет назад. Есть и другой пример подобного размежевания. В 2012 году в моей, а также и в других лабораториях изучали популяцию, которую я про себя именовал “южноафриканскими фуражирами”. Эта линия отстоит от восточноафриканских фуражиров настолько же, насколько и любая другая из сегодняшних человеческих групп. Так вот, эти южноафриканские фуражиры подразделяются на две отчетливые субпопуляции, разошедшиеся по крайней мере 20 тысяч лет назад^39. В Восточной Африке условия обитания человека не менее разнообразны, чем в Южной, поэтому здесь, наверное, можно ожидать столь же древнего, а может, и более древнего разделения на подгруппы.

Результаты Понтуса Скоглунда преподнесли нам еще один сюрприз. В некоторых образцах древних африканских собирателей обнаружилось наследие и южноафриканских, и восточноафриканских фуражиров. На сегодняшний день наследие линий южноафриканских фуражиров можно обнаружить лишь у населения самой южной части Африки, говорящего на “щелкающих” языках, а в полном объеме оно присутствует только у бушменов. При этом геномы древних охотников-собирателей Южной Африки представлены целиком линией южноафриканских фуражиров.

Рис. 27. Южноафриканский тип наследия сейчас в полном объеме присутствует лишь у бушменов из Южной Африки (F), но раньше он был распространен и в Восточной Африке, по крайней мере на территории Танзании. Восточноафриканский тип наследия, тот, что составляет геномы хадза в Танзании (С), раньше тоже был распространен существенно шире.

Сам термин “южноафриканские фуражиры”, как свидетельствуют наши древние образцы, может неверно указывать на место зарождения популяции. У нас есть два образца возрастом около 14 столетий, найденные на островах Занзибар и Пемба к востоку от берегов Танзании. Острова эти входят в островную гряду, которая в процессе повышения уровня моря отделилась от материка около 10 тысяч лет назад и, по-видимому, стала тогда изолированным домом для потомков охотников-собирателей Восточной Африки^40. В двух упомянутых образцах геномы представляли смесь наследий: треть принадлежала южноафриканским фуражирам, а остальные две трети – восточноафриканским фуражирам^41. В другой серии – 7 образцов из трех местонахождений в Малави – соотношение наследий оказалось обратным: треть восточноафриканского, две трети южноафриканского. Эта серия с юга Центральной Африки датируется между 81 и 25 столетиями назад и представляет выборку большой гомогенной популяции с характерной смесью наследий. Похоже, что южноафриканские фуражиры в прошлом были распространены на обширных территориях африканского континета, поэтому очень трудно понять, где именно сформировалась эта популяция.

Древняя ДНК преподала нам урок: история нынешней Африки уходит корнями в ушедшие популяции, в то, как они подразделялись и смешивались еще до прихода сельского хозяйства. Мы видим, что история африканского человечества сложна на всех временных срезах и на всех уровнях. Так и должно быть, учитывая колоссальные территории и разнообразие ландшафтов Африки и саму древность африканского человечества. Революция древней ДНК только начинает поглядывать на этот континент. В ближайшее время он полностью включится в революционный процесс, оттуда потечет все больше и больше данных из самых разных местонахождений и самых разных временных слоев. И эти данные наверняка изменят и прояснят наши представления о глубоком африканском прошлом.

Что еще нужно для понимания африканского прошлого

Сложность африканской популяционной структуры замечательно видна в картинах естественного отбора населения континента. Возьмем пример с серповидно-клеточной анемией: при этой болезни из-за мутации меняется структура гемоглобина, одного из белков крови, больше всех других молекул контролирующего транспорт кислорода по телу. Люди с западноафриканским наследием ДНК имеют высокий риск этого заболевания. Под давлением естественного отбора мутация серповидно-клеточной анемии достигла значительной частоты среди населения Западной (например, в Сенегале), Западно-Центральной (в частности, в Нигерии) и Центральной Африки (откуда мутация с экспансией банту распространилась по Восточной и Южной Африке). Эта мутация, если она имеется лишь в одной копии, то есть унаследована только от одного из родителей, защищает от малярии – поэтому она и достигла такой высокой частоты в тех регионах. Малярия там настолько опасна, что для популяции в целом оказывается важнее выигрыш выживания, который она дает 20-ти процентам носителей одной копии мутантного гена, чем ранняя смерть (без лечения) от серповидно-клеточной анемии одного процента носителей двух копий этой мутации. Но, что замечательно, данная мутация появилась независимо в трех регионах (западном, западно-центральном и центральном). Мы это знаем, потому что она располагается на разных участках последовательности ДНК. Неподготовленного человека это удивит, потому что раз мутация такая полезная для носителей, то, лишь появившись, она должна была бы, подгоняемая естественным отбором, быстро распространиться по обширной малярийной зоне Африки при условии даже очень редкого скрещивания с соседями^42. Такую же картину мы видим для мутации лактазного гена, позволяющей переваривать коровье молоко во взрослом возрасте. Генетический базис для лактазной персистенции у северных африканцев и фульбе из Западной Африки отличается от такового у масаев Судана и Кении: тут совершенно разные мутации, хотя и в одном гене^43.

Согласно заключению Питера Ральфа и Грэма Купа, скорость миграции людей по этим регионам была чрезвычайно низкой (что верно даже для областей Черной Африки, удаленных друг от друга не более чем на две тысячи километров). Иначе как бы успели независимо возникнуть мутации и серповидно-клеточной анемии, и лактазной персистенции? Поэтому здесь наиболее эффективным способом распространить полезные мутации оказалось скорее их изобретение, чем импорт из других популяций^44. В Африке за последние несколько тысяч лет из-за ограниченной скорости перемешивания некоторых популяций сложилась особая популяционная структура – Ральф и Куп назвали ее “сотообразной”. Этот термин пришел из математики, и обозначает он поверхность, плотно уложенную плитками; иными словами, это генетически гомогенные площади, разделенные четкими границами. Примерно такая картина и должна получиться, если процесс генетического выравнивания за счет взаимоперемешивания соседей конкурирует с процессом появления новых полезных генетических вариантов в каждой из групп. В этом случае размеры областей распространения конкретных мутаций серповидно-клеточной анемии и лактазной персистенции будут отражать скорость генетического обмена между соседними популяциями, какой она была в последние несколько тысяч лет.

Мы преодолели лишь начальные этапы постижения африканской демографической истории, но уже ясно, насколько она сложна: тут и дробление крупных популяционных линий, таких как восточно- и южноафриканские фуражиры, имевшее место далеко в прошлом, тут и многослойные перемешивания, которые перекрыты сравнительно недавними смешениями, вызванными распространением сельского хозяйства. Собрав побольше образцов древней ДНК, мы сможем лучше осмыслить диапазон вариабельности в африканских популяциях последних нескольких десятков тысячелетий и на этой основе построить содержательную модель популяционной структуры.

При этом нет никаких сомнений, что модель эволюционного дерева африканского человечества, как, впрочем, и любого другого региона, нежизнеспособна – откуда бы мы ни брали древнюю ДНК, нигде нет такого, что веточки народов, отделившиеся некогда от общего ствола, до сих пор живут и здравствуют. Вместо этого мы видим картину множественных циклов с популяционным размежеванием и обратным смешением. Кроме того, мы можем быть уверены, что данные древней африканской ДНК опровергнут многие из устоявшихся гипотез, как это происходит с исследованиями других регионов. Что же до того, как новое представление о популяционной сложности приложить к жизни, а также к переосмыслению себя как вида, – этому посвящена следующая часть книги.

Часть третья

Геномный прорыв

Глава 10

Геномика неравенства

Великое смешение

Американский плавильный котел начал кипеть с самого момента прибытия на континент Христофора Колумба в 1492 году. В нем оказались европейские колонисты, их черные рабы и индейское население Америк, на протяжении десятков тысяч лет до того изолированные друг от друга. Не прошло и нескольких лет, как началось смешение, породившее новые популяции, которые насчитывают сегодня сотни миллионов человек.

Мартин Кортес, el Mestizo, был одним из первых представителей этой популяции. Он родился в период военной кампании, начавшейся в 1519 году, когда его отец Эрнан Кортес с пятью сотнями солдат покорил правившую в Мексике империю инков. Его мать Малинче оказалась в числе двадцати пленниц, подаренных испанцам после битвы, и стала переводчицей, а затем и любовницей Эрнана Кортеса. Испанцы быстро подхватили слово “метис”, обозначавшее людей со смешанной европейской и индейской родословной, появившихся от подобных союзов. Слово “метис” происходит от испанского mestizaje, то есть гибрид, смесь разных расовых типов. Для поддержания своего статуса в социальной иерархии испанцы и португальцы стали насаждать кастовую систему, в которой люди целиком “белого” происхождения, в особенности рожденные в Европе, занимали верхнюю ступень, а те, у кого имелась неевропейская примесь, получали более низкий статус. Эта система обрушилась под грузом демографической неизбежности смешения: за несколько столетий люди с чисто европейской родословной оказались в крошечном меньшинстве или вовсе исчезли. Помимо того, стало совершенно нецелесообразно ограничивать власть только людьми европейских кровей. Так, движения за независимость XIX и XX столетий в Южной и Центральной Америке превратили смешанную кровь в предмет гордости. А для жителей Мехико это и вовсе критерий национальной самоидентификации^1.

Миграции африканцев в Америку после 1492 года по объему примерно совпадают с европейской миграцией. На круг по оценкам получается примерно 12 миллионов черных рабов, перевезенных насильно в тесных корабельных трюмах и затем проданных на торгах^2. Работорговцы Испании, Португалии, Франции, Британии, Соединенных Штатов нажили на торговле рабами целые состояния, удовлетворяя потребность колонистов в рабочей силе. Африканские рабы трудились на серебряных приисках Перу и Мексики, на плантациях сахарного тростника, а потом и табака и хлопка. Африканцы оказались менее восприимчивы к болезням Старого Света, чем индейцы, и их было легче принудить к работе, чем коренное население Америк, ведь они были далеко от дома и жили в обществе, не говорившем на их языке. Оторванные от своих культурных ориентиров, рабы не могли ни организоваться толком, ни оказать сопротивление. Большинство было продано в Южную Америку или страны Карибского бассейна, где они работали до самой смерти. От 5 до 10 % из них оказались на территориях, ставших потом США. Согласно первой переписи, сделанной португальскими торговцами в 1526 году, темпы ввоза рабов в Новый Свет увеличивались, достигнув постоянной отметки в 75 тысяч человек в год. Так все и продолжалось, пока рабство законодательно не отменили – в британских колониях в 1807 году, в Соединенных Штатах в 1808-м, а в Бразилии в 1850-м.

Сегодня сотни миллионов американцев несут в себе африканское наследие. Самый высокий процент таких людей в Бразилии, в странах Карибского бассейна и в США. Это смешение трех очень разных популяций – европейской, индейской и черной африканской – продолжается в Америке и поныне. Даже в США, где американцы европейских кровей все еще в большинстве, афроамериканцы и латино составляют примерно треть населения. Практически у всех американцев из смешанных популяций имеется изрядная доля от предков, живших менее двадцати поколений назад на других континентах. Небольшая часть белых американцев имеет крупные фрагменты африканских или индейских геномов, доставшиеся им от тех, кто успешно внедрил свое наследие в белое большинство^3.

В фантастическом романе Энтони Пирса Race Against Time 1973 года описано будущее, в котором смешение народов, запущенное европейскими колонистами, приводит к неизбежной конечной точке и к 2300 году все люди принадлежат к “стандартной” популяции^4. Остается лишь шесть чистокровных людей: пара европейцев, пара чернокожих и пара китайцев. Эти чистокровные особи выращены в человеческих зоопарках приемными родителями и должны скреститься с единственным оставшимся индивидом своего рода для поддержания человеческого разнообразия, которое у “стандартных” считается источником невосполнимых ценных биологических свойств, находящихся на грани исчезновения. Исходной посылкой романа было то, что столетия после 1492 года стали для нашего вида особенным временем – временем грандиозного выравнивания, когда трансокеанические путешествия соединили прежде изолированные популяции, чьи предки существовали в течение десятков или даже сотен тысяч лет, никак друг с другом не знаясь.

Но эта посылка ошибочна. Геномная революция показала, что если смотреть на временную развертку в прошлое, то нынешнее время ничем особым не примечательно. Смешения далеко разошедшихся групп происходили в нашем прошлом снова и снова, выравнивая не менее разные популяции, чем европейцы, африканцы и индейцы. При этом центральным мотивом смешения были союзы мужчин из одной популяции, обладающих социальной властью, с женщинами из другой популяции.

Отцы-основатели

Вскоре после Конституционного конвента 1787 года Томас Джефферсон, будущий президент США, вступил в связь со своей рабыней Салли Хемингс. Джефферсон владел огромной плантацией в Виргинии, штате, где 40 % населения составляли рабы^5. У афроамериканки Салли трое из четырех бабушек и дедушек были европейцами. Но мать ее матери, то есть бабушка по материнской линии, была потомком африканских рабов, а по законам Виргинии статус раба наследовался от матери. У Джефферсона и Хемингс родилось шестеро детей^6.

Об этой связи Джефферсона, величайшего американского просветителя, мыслителя, автора Декларации независимости США, много спорили, утверждая, что он бы не допустил незаконных семейных отношений. Однако исследование 1998 года показало четкое сходство Y-хромосомы мужских потомков Истона Хемингса Джефферсона, младшего сына Салли, и Y-хромосомы мужской линии, идущей от брата отца Джефферсона^7. Конечно, это генетическое сходство можно объяснить и тем, что отцом тех детей был некий родственник Джефферсона, а не он сам. Но никаких исторических свидетельств этому нет, а вот обратному – связи Джефферсона с Хемингс – как раз есть: это вполне надежные записи, сделанные в XIX веке Мэдисоном Хемингсом, другим сыном Салли. Так что исследование, проведенное в 2000 году Фондом Томаса Джефферсона, заключает, что вся эта внебрачная история, по всей видимости, правдива^8.

Согласно записям Мэдисона Хемингса, его мать имела возможность получить свободу, потому что присоединилась к Джефферсону во Франции, где рабство было запрещено, но она предпочла поехать с ним в Америку рабыней, оговорив условие, что ее дети когда-нибудь станут свободными. Хемингс было лет 14–16, когда во Франции завязались их отношения, то есть она была на тридцать лет моложе Джефферсона, поэтому зависела от него. К тому же она приходилась сводной сестрой Марте Рандольф, жене Джефферсона, умершей при трудных родах несколькими годами раньше, – отец Марты имел тайную связь с матерью Салли Хемингс^9.

Ученые пытаются подсчитать, насколько широко были распространены в США подобные семьи. Смешанные союзы зачастую не регистрировались, а кем записывать детей от таких союзов – в каждом штате решали по-своему. Здесь может помочь генетика, так как по ДНК можно в принципе обрисовать процесс появления смешанного сообщества в США. И хотя никто еще не изучал ДНК из погребений афроамериканцев, но есть исследования генетики нынешней афроамериканской популяции. В 2001 году Марк Шрайвер провел анализ мутаций, которые кардинально различаются по частоте у европейцев и у западных африканцев (он работал с образцами афроамериканцев из Южной Каролины). По частоте этих мутаций Шрайвер с коллегами пытались выяснить, какой вклад достался афроамериканцам от предков, живших в Европе несколько десятков поколений назад^10. Самая высокая доля (18 %) обнаружена у жителей Колумбии, столицы штата, – в сравнении с городами других штатов это нижняя граница диапазона. На побережье Южной Каролины, включая и порт работорговли Чарлстон, европейский вклад составляет 12 % и меньше, что, по мнению авторов, объясняется постоянным притоком черных рабов со своим генетическим наследием. А самая низкая оценка европейских генов выявилась у жителей островов Си-Айлендс – 4 %. Вероятно, это связано с долгой исторической изоляцией селившихся здесь рабов. Интересно, что изоляция проявилась и в языке, на котором говорят островитяне: они единственные афроамериканцы, у которых в ходу язык галла с африканской грамматикой. В Y-хромосомах и в митохондриальной ДНК, как выяснилось после проведенного сравнения, частоты “европейских” и “африканских” мутаций существенно различаются. И получается, что европейское наследие в основном исходит от мужчин, а африканское – от женщин, что отражает социальное неравенство в смешанных парах: свободный мужчина и рабыня^11.

Ситуация в Южной Каролине представляет микрокосм в макрокосме Соединенных Штатов. Вместе с Катаржиной Брик из компании 23andMe по тестированию персональных геномов мы проанализировали более пяти тысяч геномов людей, считающих себя афроамериканцами. И обнаружили, что в среднем у них 27 % европейской примеси, а в Х-хромосоме ее лишь 23 %12. По доле наследия в Х-хромосоме по сравнению с другими хромосомами можно судить о разнице в правилах жизни мужчин и женщин во время смешения популяций, так как в генофонд от женщин поступает две трети всех Х-хромосом, а других хромосом – поровну от мужчин и от женщин. Поэтому история женского населения оказывает большее влияние на Х-хромосому, чем на все остальные. Основываясь на этом, Брик рассчитала, сколько (а точнее, какое соотношение) европейских прародителей и прародительниц требовалось, чтобы получилась наблюдаемая разница европейского наследия в Х-хромосоме и в аутосомах у афроамериканцев – вышло 38 % мужчин и 10 %

женщин с европейскими генами. Когда я обсуждал эти результаты с социологом Орландо Паттерсоном, он сказал, что доля европейского наследия у афроамериканцев, доставшаяся от мужчин, – она отличается от соотношения 1:1, и это называется “половой сдвиг” – в период рабства должна была быть гораздо выше. В середине XX столетия под давлением движения за гражданские права культурные течения развернули “половой сдвиг” в обратную сторону, и теперь больше пар, в которых черный мужчина и белая женщина. Так что если у нас будут образцы ДНК из скелетов столетней давности, то мы можем ожидать даже более значительного “полового сдвига”.

Судя по генетическим закономерностям, схема отношений Томаса Джефферсона с Салли Хемингс тиражировалась бессчетное число раз другими парами. Об этой истории мы знаем, потому что она произошла сравнительно недавно и потому что в ней участвовали известные люди, но у нас есть все основания считать половой сдвиг ключевым свойством нашего вида. Геномная революция дала возможность измерить половой сдвиг для тех временных интервалов, для каких нет никаких записей и регистрационных книг. Таким образом, мы начали понимать, как неравенство формировало человечество в далеком прошлом.

Геномный след неравенства

Так уж все устроено в биологии людей, что один мужчина может иметь гораздо больше детей, чем одна женщина. Женщина сначала в течение девяти месяцев вынашивает ребенка, а потом несколько лет ухаживает за ним и только после этого может родить следующего малыша^13. А мужчины могут наплодить множество потомков, вкладываясь в каждого по минимуму. И эффект этой биологической разницы усиливается социальными факторами, поскольку во многих обществах предполагается, что мужчины не должны проводить с детьми много времени. Получается, влияние на генофонд облеченных властью мужчин должно быть больше, чем могущественных женщин, если судить по их генетическому вкладу в следующие поколения. Что мы и видим по генетической картине.

Мужчины сильно различаются по числу потомков – у одних очень много отпрысков, у других мало, – а значит, можно поискать в прошлом геномные признаки этого различия и отсюда выяснить степень социального неравенства во всем обществе, а не только между мужчинами и женщинами. Яркий пример подобного неравенства, видного по числу мужских потомков, дает империя Чингисхана, простиравшаяся от Китая до Каспийского моря. Преемники Чингисхана, в том числе его сыновья и внуки, после его смерти в 1227 году еще больше расширили границы монгольской империи – на востоке до Кореи, на западе до Центральной Европы и до Тибета на юге. Монголы наладили систему станций со свежими конями в стратегически важных местах, позволявшую быстро передавать информацию по колоссальной, протяженностью 8 тысяч километров, территории. В таком интегрированном виде монгольская империя просуществовала недолго: например, Юаньская династия, которую они насадили в Китае, пала в 1368 году. Но в период своего расцвета империя монголов оказала колоссальное влияние на генетику евразийского населения^14.

В работе 2003 года Кристофер Тайлер-Смит с коллегами показали, что сравнительно небольшое число правящих мужчин монгольского периода внесли непомерный вклад в геномы миллиардов сегодняшних восточных евразийцев^15. Опираясь на анализ Y-хромосом, они вывели, что в “монгольское” время жил некий мужчина, чье прямое мужское потомство на сегодняшний момент исчисляется миллионами, населяющими территорию в бывших границах монгольской оккупации. Данные говорят, что около 8 % мужского населения в бывших владениях монголов имеют своеобразную последовательность Y-хромосомы – или же отличающуюся от нее несколькими мутациями. Тайлер-Смит назвал это явление “звездным кластером”, желая подчеркнуть, что начало ему положил всего один плодовитый мужчина; по его оценкам, основанным на числе накопленных в Y-хромосомной линии мутаций, время жизни зачинателя данной линии приходилось на период от 13 до 7 столетий назад. Чингисхан вписывается в эти рамки, так что можно допустить, что именно он был обладателем столь удачливой Y-хромосомы.

Звездные кластеры не ограничиваются Азией. Генетик Дэниел Брэдли с коллегами обнаружили у населения Ирландии особый Y-хромосомный тип с числом нынешних носителей от двух до трех миллионов. Данный тип берет начало от предка, жившего около 1500 лет назад^16. Особенно часто он встречается у людей с фамилиями из династии О'Нил[18] (что означает буквально “сын Нила”, или Ниалла) – это потомки одной из наиболее могущественных королевских семей средневековой Ирландии, а конкретнее, Ниалла Девяти Заложников, легендарного воителя раннего периода ирландского Средневековья. И если Ниалл действительно существовал, то он вполне мог быть зачинателем данной Y-хромосомной когорты.

Звездные кластеры захватывают воображение, потому что они связаны, порой спекулятивно, со знаменитыми историческими фигурами. Но, что важнее, звездные кластеры рассказывают об изменениях в социальной структуре, происходивших некогда в прошлом, и узнать о них каким-то иным путем очень трудно. Это та область знаний, где анализ Y-хромосом и митохондриальной ДНК может быть информативным даже без всего остального генома. Возьмем, к примеру, вечный спор историков о роли личности в истории, то есть о степени влияния на исторические события отдельного человека, чьи действия непропорционально сказываются на последующих поколениях. Анализ звездных кластеров дает объективную информацию о значимости правящих личностей в условиях крайнего неравенства в разные моменты истории человечества.

Было проведено два исследования – одним руководил Тоомас Кивисилд, а другим Марк Стоункинг, – в которых сравнивались звездные кластеры по Y-хромосоме и митохондриальной ДНК. Вот что было сделано: в парах индивидуальных последовательностей ДНК подсчитывалась разница в числе мутаций, причем отдельно в мужских Y-хромосомах и в женских митохондриальных ДНК; далее для каждой пары по числу накопленных мутаций оценено время существования их общего предка. И в результате обе группы пришли к замечательному выводу^17.

У них получилось множество точек существования прародителей и прародительниц для каждой пары в сегодняшней популяции людей. Большинство прародительниц с очень малой вероятностью жили в интервале последних 10 тысяч лет, после того как многие регионы мира перешли к сельскому хозяйству. Так и должно быть, если в то время популяция была большой. Однако с Y-хромосомой все вышло по-другому. У восточноазиатов, европейцев, жителей Ближнего Востока и североафриканцев было найдено множество звездных кластеров с общими предками, существовавшими где-то около 5 тысяч лет назад^18.

Пять тысяч лет назад – как раз во время сгущения звездных кластеров – в Евразии происходила так называемая революция вторичного производства (термин предложил Эндрю Шеррат), когда люди начали использовать одомашненных животных не только как источник мяса, но и разными другими способами: как тягловую силу для повозок, для вспашки, для производства молока и шерстяных тканей^19. Примерно в это же время наступил бронзовый век – люди стали более мобильны благодаря одомашниванию лошади, изобретению колеса и колесных повозок; они приступили к добыче редких металлов, таких как медь и олово, необходимых для выплавки бронзы, которые импортировались на сотни или даже тысячи километров от разработок. А по распределению мутаций в Y-хромосомах можно предполагать, что в это время резко возросло неравенство: в генетике отразился процесс невероятной концентрации силы в руках небольшой части общества – процесс, запущенный новой экономикой. В тот период стоявшие у власти мужчины повлияли на последующие популяции больше, чем все прежние вожди; некоторые из властителей оставили свое ДНК-наследство даже большему числу нынешних потомков, чем Чингисхан.

С использованием древней ДНК вкупе с археологией мы начинаем выстраивать содержательную картину того неравенства. Около 5 тысяч лет назад на севере от Черного и Каспийского морей стала подниматься ямная культура, опиравшаяся, как мы обсуждали во второй части, на преимущества конного и колесного передвижения для освоения – впервые! – ресурсов степей^20. Ямники и их потомки, судя по генетическим данным, исключительно успешно заместили и фермеров Северной Европы, и охотников-собирателей Центральной Азии на востоке^21.

Археолог Мария Гимбутас считает, что для сообщества ямников были характерны высочайшая стратификация и гендерный сдвиг. После ямников остались огромные курганы, из них большинство (80 %) заключают останки мужчин, часто с признаками тяжелых ранений, похороненные с устрашающими металлическими кинжалами и боевыми топорами^22. По мнению Гимбутас, с прибытием ямников в Европу отношения между полами коренным образом изменились. Это совпадает с падением “старой Европы”, где порядки были мирные, без особых признаков насилия, и где женщины играли в общественной жизни немаловажную роль, о чем говорят повсеместно находимые статуэтки Венеры. В реконструкциях Гимбутас “старую Европу” стерло мужецентристское общество, что видно не только по археологии, но и по мужецентристской мифологии греков, скандинавов, индусов, то есть индоевропейских культур, пришедших с ямниками^23.

Рис 28 а. За последние 50 тысяч лет человеческие популяции невероятно разрослись. Это видно по реконструкциям генеалогических “деревьев”, сделанным на основании мтДНК, где общие прародительницы в недавнем прошлом весьма редки, что говорит о большом размере популяции.

Нужно с осторожностью относиться к любым попыткам обрисовать живую картину человеческих культур дописьменных эпох. Тем не менее, опираясь на древнюю ДНК, можно вполне уверенно говорить, что в обществе ямников власть находилась в руках небольшого числа знатных мужчин. Ямники привнесли всего несколько вариантов Y-хромосомы, а значит, и число их первых носителей было ограничено, но зато они чрезвычайно успешно распространили свои гены. Что же до митохондриальной ДНК, то тут от ямников осталось больше разнообразия^24. Потомки ямников или их близкие родичи распространили свои варианты Y-хромосомы и по Европе, и по Индии, где таких вариантов не было до бронзового века, так что демографическое влияние их экспансии огромно^25.

Рис. 28 б. По Y-хромосоме у многих есть общие предки в районе 5 тысяч лет назад. Это был закат бронзового века – время первых высокостратифицированных обществ, когда отдельным мужчинам удавалось захватить большое количество ресурсов и произвести необычайно многочисленное потомство.

Ясно, что экспансия ямников не отличалась дружелюбием, – неслучайно пропорция степных вариантов Y-хромомсом у сегодняшних западных европейцев^26 и индийцев^27 существенно выше, чем степное наследие в остальной части генома. Откуда этот перевес в мужской части степного наследия? От тех мужчин-степняков, которые, обладая политической или социальной властью, имели конкурентное брачное преимущество перед местными мужчинами. Самый показательный в этом смысле пример из известных мне – иберийские ямники, населявшие юго-запад Европы 45–40 столетий назад. В двух независимых лабораториях – у Дэвида Брэдли и у меня – прочитали ДНК из иберийских образцов того периода^28. У нас получилось, что около 30 % местного иберийского наследия было замещено наследием степняков. Но не для Y-хромосомы! По нашим данным, у 90 % мужчин с признаками какого бы то ни было ямного наследия – именно “степной” вариант Y-хромосомы, прежде отсутствовавший у иберийцев. Так что тут сработали жесткая иерархия и неравенство, принесенные экспансией из степи.

Выявление звездных кластеров базируется на анализе Y-хромосом и митохондриальной ДНК. А что добавляет полногеномный анализ? Если по полногеномным данным рассчитать размер сельскохозяйственных популяций за последние 10 тысяч лет, то мы увидим постепенный рост – и никакого бутылочного горлышка во временных окрестностях бронзового века, хотя его можно было бы ожидать, ориентируясь на усреднение по Y-хромосомам и митохондриальной ДНК^29. Так что Y-хромосома в этом смысле никак не является репрезентативной частью генома, поскольку определенные варианты Y-хромосомы передаются следующим поколениям чаще, успешнее, чем другие. В принципе, это можно было бы объяснить естественным отбором: скажем, некоторые варианты Y-хромосомы дают носителям какое-то биологическое преимущество, например, увеличивают плодовитость. Но между тем одну и ту же синхронную генетическую картину мы видим в разных местах по всему миру, и формируется она как раз во время становления социально стратифицированных обществ – нет, для естественного отбора слишком маловероятно несколько раз независимо создать наборы полезных мутаций. На мой взгляд, более правдоподобно объяснять эту генетическую картину социальными изменениями, при которых в руках немногих знатных мужчин сосредоточилось столько власти, что они не только получили доступ к большому числу женщин, но и могли передавать набранный социальный престиж своим сыновьям и внукам, и те с гарантией оказывались в выигрышном положении. В результате от поколения к поколению копии их Y-хромосом все множились и множились, углубляя свой генетический след, который очень красноречиво рассказывает о прошлых сообществах.

Вполне возможно, что в тот период отдельные женщины тоже становились очень могущественными, больше чем когда бы то ни было. Но для женщины, даже обладающей большой властью, биологически невозможно родить множество детей, так что генетический след неравенства проще проследить на мужской линии.

Половой сдвиг в смешанной популяции

Есть множество путей соединения популяций: оккупация, миграция на чужую родину, совместная демографическая экспансия на одну и ту же территорию, торговля и культурный обмен. В принципе, популяции могут смешиваться на равных, скажем, за счет мирного перемещения на одну и ту же территорию равнообеспеченных ресурсами людей. Но гораздо чаще бывает асимметрия в отношениях, и она отражается в брачных союзах женщин из одной популяции и мужчин из другой. Мы видели это на примере истории афроамериканцев или истории ямников. По-разному записанные в геноме истории мужчин и женщин позволяют изучать подобные смешения и делать выводы о культурных взаимодействиях, происходивших давным-давно.

Некоторые из видимых в геномах половых сдвигов действительно очень древние. Возьмем, например, неафриканское население – любой анализ геномов показывает популяционное бутылочное горлышко возрастом немногим старше 50 тысяч лет (это значит, что небольшое число тогдашних потомков породили целое сегодняшнее человечество). В 2009 году я работал вместе с Алоном Кейнаном, молодым специалистом из моей лаборатории; мы сравнивали изменчивость аутосом и Х-хромосомы, одной из двух половых хромосом, более крупной. К нашему удивлению, ее изменчивость оказалась много ниже, чем если бы мужчины и женщины в равной мере участвовали в формировании генофонда неафриканцев. При этом нет никаких сомнений, что для предковой группы неафриканцев сценарий с увеличенным мужским вкладом не проходит, ведь тогда вариабельность Х-хромосомы должна была бы быть выше. Но мы нашли один сценарий, который объясняет найденное соотношение изменчивости у мужчин и женщин: после ответвления предковой популяции-основательницы неафриканцев в нее влились мужчины из других групп. Так как у мужчин на каждые две копии любой аутосомы приходится только одна копия Х-хромосомы, то повторное добавление в популяцию мужчин будет раз за разом уменьшать изменчивость Х-хромосом (имеется в виду в целом по популяции) по сравнению с изменчивостью аутосомной части^30.

Для этой гипотезы нашлось некоторое подтверждение по материалам популяций пигмеев из Центральной Африки и окружающих их банту-говорящих группировок. Когда несколько тысячелетий назад земледельцы банту начали распространяться из западной части Центральной Африки, они оказали глубокое влияние на коренные популяции охотников-собирателей тропических лесов; об этом свидетельствует как лингвистика – нет пигмеев, говорящих не на банту, – так и генетика: все пигмеи несут наследие банту. Сегодня сплошь и рядом дети мужчин-банту и женщин-пигмеев воспитываются в сообществах пигмеев^31. Волны генетических потоков от банту к пигмеям очень похожи на сценарий, предложенный мной и Кейнаном для предковой популяции неафриканцев. Как эти волны иммиграций отразились на генетике пигмеев? Как и следовало ожидать, в виде пониженной изменчивости Х-хромосомы по сравнению с остальным геномом^32. Возможно, та пониженная вариабельность Х-хромосомы, которую мы увидели у общих предков неафриканцев, представляет аналогичный случай.

Свидетельства полового сдвига при смешении популяций становятся общим местом в популяционной генетике. Так, у афроамериканцев явно превалирует вклад мужчин-европейцев, но в Южной и Центральной Америке сдвиг в сторону мужчин-европейцев поистине огромен, настолько обычны были союзы, подобные Эрнану Кортесу с Малинче. Андрес Руис-Линарес с коллегами, изучая генетику населения Антиохии, одной из областей Колумбии, которая в XVI–XIX веках находилась в относительной изоляции от остального мира, задокументировал удивительную картину: 94 % мужчин несут Y-хромосому европейского типа, при этом митохондриальная ДНК у них на 90 % индейская^33. Эти цифры как нельзя лучше отражают, что социальный выбор работал против местных мужчин. Так как практически все мужское наследие пришло от европейских мужчин, а все женское наследие от “скво”, то первое, что наивно приходит в голову: видимо, у жителей Антиохии половина наследия европейская, а половина индейская. Но это неверно. На самом деле около 80 % в их полном геномном наследии происходит из Европы^34. Объяснение тут такое: в течение многих поколений Антиохию наводняли мужчины-иммигранты. Первые прибывшие европейцы сходились с индейскими женщинами; за ними приезжали все новые и новые мужчины. С каждой новой волной мигрантов-мужчин пропорция европейского наследия увеличивалась во всех частях генома, за исключением митохондриальной ДНК, ведь она достается только от женщин, которых среди мигрантов было совсем немного.

При смешении народов Индии, которое происходило 4–2 тысячи лет назад и привело к формированию сегодняшнего населения страны, в генетическом наследии получился сильный половой сдвиг^35. Как мы обсуждали во второй части, эндогамные группы индийцев с традиционно высоким статусом имеют в среднем больше западноевразийского наследия, чем низкостатусные группы^36. И этот эффект подчеркнут резким половым сдвигом, потому что митохондриальная ДНК больше тяготеет к местным вариантам, а Y-хромосома – к западноевразийским^37. Из этих данных проступает история: мужчины западноевропейского происхождения занимали высокое положение в кастовой системе и позволяли себе заключать союзы с низкоранговыми женщинами. Поэтому нынешняя структура населения Индии есть результат быстрого соединения социально неравных популяций.

ДНК может в одночасье опровергнуть гипотезы из других областей знаний. А вот пример, когда к опровержению бытовавших взглядов добавилось и неожиданное открытие, касающееся полового сдвига в смешанной популяции. На сегодняшний день почти вся популяция тихоокеанских островов несет некоторое наследие восточноазиатского происхождения. Как описано во второй части, это наследие пришло от предковой популяции Тайваня, научившейся ходить по морю на дальние расстояния. С этим изобретением они распространили своих людей, язык и гены по всем островам Пацифики. Но у населения Океании есть еще и папуасское наследие, имеющее отношение к местным охотникам-собирателям Новой Гвинеи. Следуя логике представлений о доминировании в популяции мужчин-завоевателей и их смешении с местными женщинами, был проведен анализ Y-хромосом и митохондриальной ДНК у населения островов. Как выяснилось, большую часть восточноазиатского наследия принесли в Океанию не мужчины, а женщины^38.

Согласно одному из объяснений, в ранних обществах островитян имущество переходило по женской линии, а свободные от имущества мужчины плавали между островами^39. Но можно предположить влияние и другого фактора. Как было показано в моей лаборатории (об этом см. во второй части), первые тихоокеанские мореходы имели ничтожно мало папуасского наследия^40. А последующие волны миграции с запада на восток несли популяции смешанного происхождения с папуасским и восточноазиатским наследием, что объясняет повсеместное, включая и дальние острова, присутствие папуасских генов. И если мужчины поздних мигрантных потоков имели социальное преимущество перед местными оседлыми мужами, то они должны были соединять свое в основном папуасское наследие с женским, в основном восточноазиатским.

Пример с островитянами Тихого океана ясно показывает, что генетический анализ половых сдвигов не обязательно удовлетворяет ожидания антропологов. Учитывая революционные возможности геномики опровергать классические теории, мы больше не должны приступать к решению задач с готовыми предположениями. Чтобы понять, как мы получились именно такими, какие есть, нам нужно подходить к собственному прошлому со смирением и открытым сознанием, готовыми изменить свое мнение в свете твердых фактов.

Будущее генетических исследований неравенства

Сейчас наши методы работы с генетическими данными при изучении полового сдвига в истории человечества ужасающе примитивны. Многие исследования базируются всего на двух геномных отрывках – на Y-хромосоме и митохондриальной ДНК, но они отражают лишь малую часть наших генеалогических деревьев. А если мы хотим углубиться в историю половых сдвигов древнее 10 тысяч лет, то эти два куска генома становятся практически бесполезными, потому что общих предков у всей мировой популяции на такой исторической глубине оказывается уже совсем мало как среди праотцев, так и среди прародительниц, так что ни о какой статистике для оценки половых сдвигов речь не идет.

Поэтому исследования половых сдвигов в смешанных популяциях должны использовать всю мощь полногеномного анализа. Тогда можно будет сравнивать тысячи независимых генеалогий по Х-хромосоме с десятками тысяч независимых генеалогий остального генома. Сравнение полногеномной изменчивости должно, в принципе, давать гораздо лучшее статистическое разрешение, но, как показали некоторые исследования, точность оценок даже по нему пока удручает, поскольку на Х-хромосому больше, чем на все остальные, действует естественный отбор, что только усложняет интерпретацию результатов. Поэтому во многих ключевых эпизодах нашей давней истории, таких как смешение степных пастухов и европейских земледельцев или смешение неандертальцев и денисовцев с современными людьми, теоретически мог иметь место половой сдвиг, но выявить его путем сравнения Х-хромосомы с остальным геномом пока представляется очень трудным^41. Однако наши текущие трудности с точностью оценок полового сдвига носят скорее методический характер и связаны с ограниченными возможностями современных статистических приемов. А новые статистические приемы не заставят себя долго ждать, и тогда мы в полной мере воспользуемся преимуществами сравнения Х-хромосомы с полногеномными данными. Надеюсь, что с этими новыми методами вкупе с материалами по древней ДНК из тех эпох, когда шли смешения, мы сможем изучать природу неравенства в нашем глубоком прошлом с нового, генетического, ракурса.

Весьма впечатляют генетические свидетельства существования неравенства в прошлом – и между мужчинами и женщинами, и между людьми знатными и незнатными, – ведь они из прошлого, безусловно, тянутся в настоящее. Можно, конечно, говорить, что неравенство есть часть человеческой природы и потому мы должны просто принять его. Но я думаю, что мы получили как раз противоположный урок. Мы постоянно сражаемся с собственными демонами – социальными и поведенческими установками, которые зиждятся на нашей биологии. Эта благородная поведенческая черта доступна нашему виду Homo sapiens, и с ее помощью мы уже достигли решительных успехов и побед. И то, что неравенство существует с незапамятных времен, должно настроить нас на еще более активную борьбу и стимулировать в наше время, сегодня, вести себя чуточку лучше.

Глава 11

Геномика рас и национальностей

Пугало биологических различий

Начиная свою научную карьеру в 2003 году, я был уверен, что через изучение истории смешения западных африканцев и европейцев в Америке можно будет обнаружить те факторы риска (генетические), которые обуславливают несоразмерность уровня некоторых заболеваний у афроамериканцев и белых американцев. Это, в частности, относится к раку простаты, который у афроамериканцев встречается в 1, 7 раза чаще^1 . Данные различия невозможно объяснить разницей в рационе или средовыми параметрами в популяциях, так что предположение о генетических факторах кажется вполне здравым.

Афроамериканцы несут в своих геномах около 80 % наследия черных рабов, привезенных в Северную Америку в период с XVI по XIX век. Возьмем большую выборку афроамериканцев. В ней можно определить долю африканского наследия – это та часть общих предковых фрагментов генома, которая 500 лет назад находилась в Западной Африке. В каждом фрагменте генома доля этого африканского наследия будет близка к среднему значению. Но если генетические варианты, коррелирующие с раком простаты (иначе – факторы риска), чаще встречаются у афроамериканцев, то очень может быть, что у заболевших факторы риска тяготеют к африканскому наследию, то есть чаще встречаются именно на участках последовательности с африканскими фрагментами. И эту гипотезу можно положить в основу поиска генов, связанных с заболеванием.

Чтобы воплотить идею в жизнь, я создал специальную биологическую лабораторию. Мы искали такие мутации, которые отличаются по частоте у западных африканцев и европейцев. Вместе с коллегами мы разработали методы, которые позволяли использовать информацию по этим мутациям для выявления участков индивидуальных геномов, пришедших от западноафриканских или от европейских предков^2. А затем с помощью этих методов мы исследовали факторы риска различных заболеваний: рака простаты, миомы матки, почечной недостаточности, рассеянного склероза, заболеваний крови и диабета II типа.

В 2006 году мы исследовали выборку 1597 афроамериканцев с диагнозом рака простаты и в их геномах выявили один участок с повышенным уровнем африканского наследия (на 2,8 % выше среднего по геному)3. Вероятность случайного совпадения такого уровня составляла один к десяти миллионам. А когда мы пригляделись к этому участку повнимательнее, то выяснили, что он содержит семь независимых факторов риска рака простаты и все они встречаются у западных африканцев чаще, чем у европейцев^4. Наше исследование полностью объяснило повышение уровня заболеваемости у афроамериканцев по сравнению с белыми американцами. Подтверждается это тем, что у тех афроамериканцев, у которых этот конкретный участок генома имеет европейскую последовательность, заболеваемость раком простаты такая же, как у среднего европейца^5.

В 2008 году я делал доклад на эту тему на конференции по диспропорциональным этническим заболеваниям в США. В этом докладе я хотел выразить свой восторг от перспектив нового подхода и свою убежденность, что он поможет выявлять факторы риска и других заболеваний. Но одна антропологиня из зала забросала меня сердитыми комментариями, что я, мол, заигрываю с расистами, раз пытаюсь выявить биологическую разницу (то есть разные сегменты ДНК) между “западными африканцами” и “европейцами”. Ее комментарии подхватили и другие слушатели из аудитории, а затем примерно то же самое мне пришлось выслушивать и на других конференциях. Как-то раз специалист по биоэтике, слушавший мой доклад на сходную тему, посоветовал называть предковые популяции афроамериканцев “кластером А” и “кластером Б”. Я ответил, что нечестно утаивать историческую модель, на которой строится вся работа. И каждая цифра, каждый элемент работы говорили, что реальная историческая модель – это неотъемлемая часть исследования и что она содержательна с научной точки зрения, потому что позволяет точно определить, какие фрагменты пришли от предков, живших двадцать поколений назад в Западной Африке, а какие – от предков-европейцев еще до эпохи колоний и работорговли. Также мне было очевидно, что с помощью данного подхода можно выявить реальные факторы риска заболеваний с популяционной диспропорцией, а значит, и наметить реальные способы улучшить здоровье людей.

На конференциях я столкнулся вовсе не с какими-то экстремистами, а просто с четко выраженной господствующей общественной позицией, что изучение биологической разницы в человеческих популяциях опасно. В 1942 году антрополог Эшли Монтегю написал труд “Самый опасный миф человека: ошибочность расы” (Man's Most Dangerous Myth: The Fallacy of Race), где доказывал, что раса является социальным концептом, а не биологической реальностью, задав тон всем последующим биологическим и антропологическим дискуссиям на эту тему, не исключая и сегодняшние^6. Классический пример, всегда цитируемый в таких разговорах, – несостоятельность термина “черный”. В США черными называют, как правило, людей, у которых в роду выходцы из Черной Африки, даже если кожа у них светлого оттенка, а африканских кровей самая малая толика. В Англии “черным” зовется всякий, кто имеет темную кожу и африканских предков. В Бразилии тоже свой вариант: “черным” будет лишь тот, у кого целиком африканское происхождение. И если даже с понятием “черный” столько путаницы, то о каком биологическом содержании термина “раса” может идти речь?

С 1972 года генетики подключились к антропологам, добавив свои аргументы в доктрину об отсутствии значимых биологических различий между человеческими популяциями. В тот год Ричард Левонтин опубликовал результаты изучения изменчивости белков крови^7. Он разбил популяции на семь “расовых” групп: западные евразийцы, африканцы, восточноазиаты, южноазиаты, индейцы, народы Океании, австралийские аборигены – и рассмотрел изменчивость по белкам крови между группами и внутри групп. Он обнаружил, что в пределах групп сосредоточено 85 % всей изменчивости, а на межгрупповые различия остается лишь 15 %. И сделал вывод: “Расы и популяции очень похожи друг на друга, при этом подавляющая часть изменчивости приходится на межиндивидуальные различия. Подразделение на расы не имеет социальной ценности, к тому же оно пагубно для социальных и межличностных отношений. Так как принятая расовая классификация не имеет, по всей видимости, ни генетического, ни таксономического содержания, то ничто больше не оправдывает использование этого понятия”.

Рассуждая в этом ключе, биологи и антропологи пришли в результате к согласию, что между крупными популяциями людей нет таких серьезных различий, на основе которых можно было бы строить концепцию “биологической расы”.

Однако это решение со временем превратилось – причем без дополнительных проверок – в догму о такой ничтожности различий между популяциями, что на практике их можно и нужно игнорировать и, более того, по возможности избегать любых их исследований. Ничего удивительного, что некоторым антропологам и социологам генетические работы по выявлению различий, пусть задуманные без всякого злого умысла, казались неблаговидными. Они опасались, что найденные различия могут послужить для утверждения расовых категорий, а их, наоборот, нужно опровергать. Для них любая подобная работа должна вести на скользкую дорожку псевдонаучных заявлений о биологических отклонениях, которыми в прошлом оправдывали работорговлю, движение евгеники за стерилизацию инвалидов как биологических уродов, убийство шести миллионов евреев нацистами.

В контексте этих опасений – а реакция на них исключительно острая – политолог Жаклин Стивенс предложила не позволять обсуждение данной темы даже по электронной почте и чтобы США “законодательно запретили своим служащим и грантополучателям… публикацию в любом виде, вплоть до внутренних циркуляров и ссылок на другие источники, заявлений о доказанно или мнимо наследуемых генетических вариациях, касающихся рас, народов, национальностей или других категорий населения, если только эти вариации не подтверждаются надежной статистикой и если их описание не принесет пользу общественному здоровью, каковые решения отдать специальному комитету, куда заявления по соответствующей теме должны отсылаться на утверждение”8.

Словарь наследия

Но, нравится нам это или нет, геномную революцию не остановить. Невозможно, имея на руках ее результаты, придерживаться той догмы, которая утвердилась в последней половине прошлого столетия. Потому что эти результаты ясно указывают на значительные различия между популяциями.

Первое серьезное столкновение между геномной революцией и антропологической догмой произошло в 2002 году, когда Марк Фельдман с коллегами показали, что если взять достаточно большое число вариабельных позиций в человеческом геноме – а они сами анализировали 377 позиций в геномах американского населения, – то подавляющее число индивидуальных образцов сгруппируется по расовым категориям, имеющим хождение в Америке: “африканцы”, “европейцы”, “восточноазиаты”, “народы Океании”, “индейцы”9. Хотя у Фельдмана в целом получилось примерно то же, что и у Левонтина: изменчивость между кластерами меньше, чем внутри кластеров, – но у него кластеры определялись набором мутаций, а не отдельными мутациями, как у Левонтина.

Ученые отреагировали быстро. Среди них – Сванте Пэабо, тот самый, который восемь лет спустя возглавит прочтение полных геномов древних неандертальцев и денисовцев. Пэабо вступил в дебаты как один из основателей Института эволюционной антропологии общества Макса Планка, открытого в 1997 году в Лейпциге. Перед институтом стояла задача вернуть Германии ведущую роль в этой области знаний, потерянную после Второй мировой войны из-за той решительной поддержки, которую антропологи оказали нацистским расовым воззрениям.

Пэабо очень серьезно относился к моральной ответственности, возлагаемой на него должностью директора немецкого института антропологии, и для него вопрос стоял скорее так: может быть, реальная структура человеческих популяций лучше описывается по Франку Ливингстону – “рас не существует, существуют только клинья градиентов”? То есть генетическая изменчивость характеризуется постепенными географическими градиентами, отражающими скрещивания между соседними группами^10. И так как в исследовании Фельдмана образцы не являлись случайной выборкой мировой популяции, то нужно было проверить, насколько резка между ними географическая граница. Чтобы понять, как может сработать неслучайность выборки, возьмем, к примеру, население США, а оно исключительно разнообразно, однако генетические хиатусы (разрывы) в изменчивости между афроамериканцами, восточноазиатами и европейцами окажутся больше, чем если сравнивать изменчивость населения в их родных местах. А все потому, что иммигранты представляют лишь подмножество общей изменчивости своих популяций. Вспомним, например, что в США большая часть африканского наследия происходит всего из нескольких групп западных африканцев^11, а большая часть европейского наследия – из Северной Европы. И Пэабо продемонстрировал, что подобная неслучайная выборка может порождать эффект фельдамановской кластеризации. Однако в последующих работах выяснилось, что неслучайностью выборки невозможно объяснить популяционную структуру во всем ее объеме, потому что те же группировки появляются и при более равномерном по географии подборе образцов^12.

В 2003 году последовала новая волна дискуссий. Началась она с публикации статьи Нила Риша, который отстаивал позицию пользы расовых группировок в медицинских исследованиях, и не только в контексте социоэкономических или культурных различий, но и в контексте генетических различий, сопряженных с заболеваниями, а значит, с точностью их диагностирования и лечения^13. Риша убедили в этом примеры с серповидно-клеточной анемией, встречающейся среди афроамериканцев гораздо чаще, чем среди остального населения США. Он видел, что врач с большей вероятностью начнет подозревать серповидно-клеточную анемию, если пациент афроамериканец.

Эту позицию поддержало Управление США по надзору за качеством пищевых продуктов и лекарственных препаратов, дав в 2005 году добро на выпуск BiDil, двухкомпонентного лекарства от сердечной недостаточности у афроамериканцев; этот препарат, как было показано, лучше действует на афроамериканских пациентов, чем на европейских. Другую сторону дебатов взял Дэвид Голдстейн, предположив, что расовые категории США настолько плохо предсказывают биологические свойства, что в долгосрочной перспективе они обесценятся^14. Вместе с коллегами он показал, что частоты генетических вариантов, предопределяющих тяжелые побочные эффекты от лекарств, практически не связаны с расовыми категориями (категории соответствовали принятым в переписи населения США). Расовые категории, как признавалось в заключении, могут быть приняты в расчет в настоящее время, но только в силу крайней неполноты наших сегодняшних знаний, в будущем же их место займет выявление индивидуальных мутаций у каждого пациента. Выбор лечения на основе расовых категорий просто отомрет.

На фоне всех этих споров стали появляться работы, схожие по тематике с моей. В них главный интерес составляли методы изучения происхождения популяций, причем, что важно, не столько с упором на общих предков, сколько на предковые сегменты генома. По этому поводу антрополог Дюана Фулвайли написала, что развитие “методологии примесей”, как она это назвала, и слов, которыми генетики вроде меня описывают феномен “наследия”, указывает на возврат к идеям биологических рас^15. На ее вкус, то, как генетики в США используют слова вокруг понятия “наследие”, очень похоже на лингвистическую карту традиционных расовых категорий, и якобы генетики изобрели набор собственных эвфемизмов, чтобы им не мешали обсуждать запретные темы. Эту веру в нарочно изобретенные эвфемизмы разделяло и другое крыло политического спектра. На конференции в Колд-Спринг-Харбор, куда я приехал в 2010 году, журналист Николас Уэйд выразил свое возмущение нашим термином “наследие”, съязвив, что “раса – это очень хорошее и понятное слово”.

Но “наследие” не эвфемизм и совсем не синоним “расы”. Этот термин появился, когда без него уже никак нельзя было обойтись, когда наконец были разработаны методы выявления генетических различий между людьми и настало время обсуждать эти различия на точном научном языке. Уже невозможно отрицать, что между популяциями имеются нетривиальные различия по множеству генетических признаков и для их описания не подходит словарь, привязанный к расам: слишком он аморфный и слишком исторически нагружен. Если мы, генетики, его примем, то неизбежно окажемся в гуще текущих дебатов, увязнув между двумя недоказуемыми позициями. С одной стороны споров стоят те, кто верит, что биологической базы различий между популяциями нет и что природа различий коренится в узколобой предубежденности людей. С другой стороны выдвигается идея, что даже если различия и есть, то они настолько незначительны, что для общественного здоровья будет лучше постараться их затушевать и вообще не замечать. Но пришло время отказаться от этой надуманной гипнотической дихотомии и посмотреть, что же в действительности говорит сам геном.

Реальная биологическая разница

Мне вовсе не безразлично, что открытиями генетики о различиях между популяциями можно при неверном истолковании оправдывать расизм. Но именно из-за этого сочувствия меня тревожит, что те, кто отрицает существование широкого спектра популяционных различий, ставят себя в невыгодную позицию и им точно придется отступить под напором научных данных. За последнюю пару десятилетий большинство популяционных генетиков предпочитали обходить стороной антропологические догмы. Когда нас спрашивали о возможности биологических различий между популяциями, мы обычно напускали математического туману, вспоминали выкладки Ричарда Левонтина об индивидуальной изменчивости, которая в шесть раз больше, чем изменчивость между популяциями. Указывали, что мутации, лежащие в основе ясных морфологических различий (здесь классический пример – цвет кожи), исключительно редки, на самом деле нужно смотреть на частоты мутаций (полиморфизмов) в популяциях, а они как раз различаются довольно мало^16. Но все эти корректные формулировки призваны лишь прикрыть существование заметных межпопуляционных различий (речь идет о средних для популяции значениях) биологических признаков.

Давайте поразмышляем, почему генетики не должны больше ни молчаливо поддерживать антропологов, ни склоняться к идее, будто межпопуляционные различия столь ничтожны, что их можно и вовсе не замечать. Возьмем хотя бы “геномных блогеров”. С тех пор как началась геномная революция, интернет заполонили обсуждения статей о человеческой вариабельности, появились блогеры, способные неплохо анализировать данные, выложенные в открытый доступ. В отличие от ученых, геномные блогеры склонялись к реальной картине – Разиб Хан 17 и Диенекис Пондикос 18 выкладывали посты о разнице в средних показателях отдельных признаков, таких как внешность или спортивные таланты. А опубликованный Eurogenes горячий пост о распространении индоевропейских языков древними людьми собрал тысячу комментариев^19 – тема, между прочим, как мы обсуждали во второй части, чрезвычайно деликатная, потому что сюжеты об экспансии носителей индоевропейских языков служили основой националистическим мифам^20, подобно тому как это случилось в нацистской Германии^21. Деятельность геномных блогеров строится отчасти на убеждении, что ученые, когда дело доходит до споров о биологических различиях между популяциями, нарушают высокие принципы интеллектуальной честности. Блогеры с удовольствием указывают на расхождения между политкорректными заявлениями ученых (обычно о неразличимости признаков в разных популяциях) и их публикациями, показывающими, что наука движется совсем в другом направлении.

О каких реальных отличиях нам известно? Мы не можем отрицать наличие значительных генетических отличий между популяциями, и касаются они факторов, определяющих не только цвет кожи, но и конституцию тела, способность переваривать крахмал и лактозу, способность легко дышать на большой высоте, восприимчивость к определенным болезням. И это только самое начало. Я думаю, что ограниченное число подобных различий связано с отсутствием исследований, опирающихся на достаточно мощную статистику для их выявления. Ведь для большинства вариаций, как указал Левонтин, изменчивость внутри популяций гораздо выше, чем между популяциями. А это означает, что в любой популяции есть индивиды с крайне низкими или крайне высокими показателями большинства признаков. Но при этом вполне могут существовать и тонкие различия между средними значениями признаков.

Уязвимость догмы становится теперь со всех сторон очевидной. В 2016 году я слушал лекцию о расах и генетике в Музее археологии и этнографии Пибоди в Гарварде, читал ее биолог Джозеф Грейвз-младший. Он сравнивал пять мутаций, отвечающих за цвет кожи, – ясно, что их частоты в разных популяциях различаются очень сильно, – с более чем десятью тысячами активных генов в мозге. Согласно аргументации Грейвза, действие мутаций в генах, работающих в мозге, в отличие от генов пигментации, должно усредниться просто из-за их количества, ведь некоторые мутации сдвигают поведенческие и когнитивные признаки в одну сторону, а другие – в противоположную. Но такой аргумент не проходит, потому что естественный отбор, если уж популяции разделились (изолировались), будет действовать на них неодинаково, сдвигая в результате именно среднее значение признаков вне зависимости от генетического содержания признака – моногенного или полигенного. Это и в самом деле так: известно, что отбор в равной мере затрагивает признаки и с малым числом ключевых полиморфизмов (мутаций), как, например, цвет кожи, и с большим числом важных полиморфизмов – к ним, скорее всего, относятся поведение и когнитивные способности^22. Пожалуй, на сегодняшний день наилучшим примером признака, обслуживаемого множеством мутаций, является рост. Как показали исследования сотен тысяч людей, рост определяется тысячами вариабельных позиций в геноме. В 2012 году Джоэл Хиршхорн проанализировал влияние естественного отбора на рост, заключив, что именно естественный отбор привел к более низкому (в среднем) росту южных европейцев по сравнению с северными^23. Помимо роста есть и другие примеры. Так, Джонатан Притчард, работавший с генетическими образцами британцев, показал, что последние две тысячи лет или около того естественный отбор действовал на многие генетические варианты, например связанные с укрупнением головы у новорожденных, с увеличением среднего размера бедер у женщин (возможно, чтобы при родах подладиться под более крупную головку ребенка)24.

Возникает соблазн возразить, что одно дело морфология тела, а когнитивные способности и поведение – совсем другое. Но это возражение тоже можно вычеркнуть. Вспомним, что очень часто, когда человек участвует в генетических исследованиях тех или иных болезней, он или она сначала заполняет анкету: рост, вес, образование… И если на большой выборке посмотреть, сколько лет человек потратил на учебу, и совместить с данными по индивидуальным геномам, то найдутся генетические вариации, сопряженные с уровнем образования. Дэниел Бенджамин с коллегами так и сделали: имея выборку в 400 тысяч европейцев, они выявили 74 генетические вариации, которые наивероятнейшим образом встречаются у людей с повышенным уровнем образования, тогда как у людей с пониженным уровнем (то есть укороченным периодом обучения) эти варианты редки. На этот результат не влияет гетерогенность исходной выборки^25. Бенджамин также продемонстрировал, что по генетике можно предсказать продолжительность учебы, и результаты предсказаний вполне заслуживают внимания, даже если учесть, что социальные факторы в среднем сильнее влияют на этот поведенческий признак, чем генетика. В этой работе была даже выведена формула генетического предиктора продолжительности образования для популяции с европейским наследием[19]. Данная формула работает вот с какой точностью: верхние 5 % индивидов из распределения по продолжительности учебы (то есть одна двадцатая выборки) окончат 12-летнее образование с 96-процентной вероятностью, а нижние 5 % распределения – с 37-процентной^26.

Каким образом эти генетические вариации связаны с продолжительностью учебы? Обычно думают, что от них напрямую зависят академические способности, но это, по-видимому, не так. Исследование, проведенное на сотне тысяч исландцев, показало, что те же самые генетические вариации связаны с более поздним возрастом первых родов у женщин, причем этот эффект более выражен, чем влияние на продолжительность учебы. Так что очень может быть, что влияние выявленных генетических вариантов опосредованное: скажем, отодвигая время рождения ребенка, они освобождают время для завершения учебы^27. И это нам урок, что когда мы видим какие-то биологические (генетические) признаки, связанные с поведением, эта связь может срабатывать совсем иначе, чем мы себе наивно воображаем.

Пока еще не выяснено, как различаются частоты “учебных” мутаций в разных популяциях. Но уже известен один печальный факт: у пожилых исландцев по сравнению с молодыми систематически повышены частоты этих мутаций (а следовательно, генетически предсказанный уровень образования)28. В исследовании исландской выборки, выполненном под руководством Августина Конга, авторы пришли к выводу, что данная закономерность объясняется естественным отбором, действовавшим в последние сто лет против людей с высокими предикторами образования, по-видимому, потому, что они запаздывали с рождением детей по сравнению с более ранним возрастом деторождения у индивидов с низкими предикторами образования. Учитывая, что под влиянием отбора генетическая база, обуславливающая уровень образования индивидов одной конкретной популяции, заметно изменилась за последние сто лет, весьма вероятно, что она различается и между популяциями.

Никто при этом не знает, как влияют европейские генетические варианты “учебы” на этот признак в других неевропейских популяциях или в популяциях с иной социальной структурой. И все-таки есть вероятность, что если определенные мутации работают в одной популяции, то они сходным образом сработают и в другой, пусть и со сдвигом из-за иного социального контекста. Признак продолжительности учебы, скорее всего, лишь верхушка айсберга поведенческих признаков, так или иначе контролируемых генетически. За работой Бенджамина последовали и другие открытия генетических предикторов поведенческих признаков^29, среди них исследование генетических вариантов, связанных с умственными способностями: на выборке 70 тысяч человек выявили мутации в двадцати генах, сопряженных с успешностью выполнения тестов на интеллект^30.

Для желающих оспорить существование биологической разницы между популяциями, дающей видимые различия в плане способностей или склонностей, самым естественным аргументом будет ее ничтожность. Действительно, пусть межпопуляционные различия по генетически детерминированным признакам, поведенческим и когнитивным, существуют. Но с момента отделения человеческих популяций от общих предковых корней прошло так мало времени, что количественно эта разница в признаках не успела набраться и к настоящему она очень мала. Отсюда мы неизбежно возвращаемся к заключению Левонтина о высокой средней внутрипопуляционной изменчивости и малой межпопуляционной. Однако здесь данный аргумент не годится. Ведь некоторые неафриканские популяции ответвились от общих корней около 50 тысяч лет назад, а некоторые африканские популяции Черной Африки – около 200 тысячелетий назад, и этот временной интервал никак нельзя считать “небольшим” в контексте человеческой эволюции. Ведь если за последнюю пару тысяч лет успели заметно измениться такие признаки, как рост и окружность головы новорожденных^31, не стоит ставить на то, что в других признаках, в том числе поведенческих и когнитивных, средние значения остались прежними. Даже если мы пока не знаем, что это за признаки и насколько они изменились, хорошо бы подготовить научное сообщество и публику к самой идее и научиться воспринимать реальность межпопуляционных различий, вместо того чтобы прятать голову в песок, притворяясь, будто ничего такого нет. Нам, ученым, непозволительно теперь закрывать глаза на существование межпопуляционных различий, замалчивать их как в своих внутренних обсуждениях, так и в публичных выступлениях. Такой подход стал уже, пожалуй, вредным. Если мы будем намеренно воздерживаться от обсуждения реальных обстоятельств, касающихся межпопуляционных различий, то в образовавшийся вакуум хлынет псевдонаучный поток, что гораздо хуже, чем открытая дискуссия по любому фактическому результату.

Что показывает геномная революция

Если мы хотим решать вопрос о биологических категориях, которые так или иначе соотносились бы с известными социальными расовыми категориями, то нам нужно обращаться к геномной революции: она дает совершенно новую информацию, о которой и не мечтали прежние исследователи – генетики и антропологи, начинавшие первый несмелый поиск ответов. Информации настолько много, что она, раздвигая рамки текущих дебатов, освобождает путь интеллектуальному прогрессу.

До 2012 года информацию по генетике человека все еще рассматривали в категориях “восточных азиатов”, “европейцев”, “западных африканцев”, “индейцев”, “австралоазиатов”, и это казалось в общем оправданным, так как каждая из этих популяций в течение десятков тысяч лет существовала относительно изолированно и без смешения с другими. В 2002 году в работе Марка Фельдмана выявились кластеры, более или менее совпадающие с этими категориями, в соответствии с ними была построена модель, вполне прилично описывающая распределение изменчивости между мировыми популяциями (за несколькими исключениями)32. Фельдман с коллегами опубликовали и другие модели, показывающие, как могла сформироваться именно такая структура популяционной изменчивости. Они полагали, что современные люди примерно 50 тысяч лет назад распространялись из Африки и с Ближнего Востока, оставляя за собой популяции потомков; эти популяции отпочковывали свои дочерние популяции, при этом нынешние популяции тех или иных регионов произошли напрямую от первых прибывших туда групп мигрантов^33. Их модель “серии основателей” существенно сложнее тех, на которые опирались теоретики биологических рас в XVII веке, но они сходятся в том, что популяции, раз сформировавшись в конкретном географическом районе, существовали потом, не смешиваясь друг с другом.

Открытия древней ДНК показали полнейшую несостоятельность модели “серии основателей”. Мы уже хорошо понимаем, что сегодняшняя структура популяций мало похожа на существовавшую тысячи лет назад^34. И даже наоборот, нынешние мировые популяции – это смесь высокоразличных популяций, которые больше не существуют в чистом виде. Вспомним, к примеру, древних северных евразийцев, оставивших в геномах нынешних европейцев и индейцев заметную долю своего наследия^35. Или многочисленные древние популяции Ближнего Востока, отличные друг от друга не меньше, чем нынешние европейцы и китайцы^36. Большинство сегодняшних популяций не являются монопольными наследниками тех, кто жил на их месте 10 тысяч лет назад.

Тем, кто полагает, что истинная природа популяционных различий коренится в принятых расовых категориях, следует хорошенько задуматься над открытиями, касающимися структуры людского населения: это предупреждение, что все не так, как нам казалось. Не стоит доверять собственным инстинктам относительно межпопуляционных биологических различий, ведь наши гипотезы могут в одночасье измениться, как это произошло с прошлой приблизительной схемой происхождения ранних людей: ее просто стерло лавиной неожиданных открытий по древней ДНК. Пока маловато материалов для проведения убедительных исследований когнитивных признаков, но необходимая методология уже подтягивается. Так что, как только в мировом сообществе появятся высококвалифицированные исследования на эту тему – а они, будьте уверены, не заставят себя ждать, – отрицать генетическую подоплеку различий станет уже невозможно. Нужно быть готовыми к таким исследованиям, реагировать на их появление со всей ответственностью, но наверняка они будут содержать удивительные заключения.

К сожалению, сейчас появились на сцене ученые и писатели, утверждающие, что межпопуляционные различия (имеется в виду – по средним показателям) не только существуют, но и совпадают, как им представляется, с традиционными расовыми категориями.

Не так давно эту позицию активно выразил журналист из New York Times Николас Уэйд, опубликовав в 2014 году книгу “Неудобное наследство: гены, расы и человеческая история” (A Troublesome Inheritance: Genes, Race and Human History)37. В книге красной нитью проходит мысль, что ученые держатся заодно, поддерживая догмы и вместе с тем пытаясь показать себя этакой группой вольнодумцев (Уэйд пишет про научные подлоги, описывает проект “Геном человека” как сплоченное разбазаривание народных денег, нападает на исследования по полногеномным ассоциациям для поиска факторов риска различных заболеваний). Есть в книге и рассуждение на тему рас, тоже в духе научного заговора, мол, антропологи и генетики вступили в политкорректный альянс, чтобы правда о серьезных межпопуляционных различиях не просочилась наружу, а правда на самом деле – это классические расы. С одной стороны, в заявлениях Уэйда содержится доля истины: научное сообщество старается соответствовать нежизнеспособным догмам. Но с другой стороны, его “правда” – никакая не правда: бессмысленно утверждать, что имеющиеся различия между популяциями сопоставимы с классическими расовыми категориями. В книге Уэйда содержательные утверждения перемешаны с чистыми спекуляциями, и все выдается в одинаково авторитетном тоне, поэтому неискушенный читатель, местами встречая убедительную аргументацию, легко принимает на веру и безосновательные заявления. И, что еще хуже, в отличие от своих предыдущих статей, где вольнодумные мысли давались цитатами творческих и эрудированных ученых, здесь Уэйд не приводит своим измышлениям никакой экспертной поддержки со стороны генетиков^38. Прославляя тех, кто составляет оппозицию порочной догме, он ошибочно считает, что и правду нужно искать в идеях, ей противоположных.

Примером рассуждений, занимающих у Уэйда почетное место, может служить работа 2006 года Грегори Кокрэна, Джейсона Харди и Генри Харпендинга об ашкеназах: эти авторы предположили, что повышенный коэффициент интеллекта (IQ) у ашкеназских евреев (более одного стандартного отклонения от мирового среднего) и непропорциональная доля евреев среди нобелевских лауреатов (в сто раз больше мирового среднего) объясняются естественным отбором, действовавшим на протяжении тысячелетней истории, когда ашкеназы занимались ростовщичеством, требовавшим умения писать и считать^39. Авторы также указывали на высокий риск заболеваний Тея – Сакса и Гоше у ашкеназов, а эти болезни вызываются мутациями, контролирующими запасание жиров в клетках мозга. Следовательно, частота этих мутаций, повышающих умственные способности, могла увеличиться под действием естественного отбора (авторы решили, что указанные мутации, присутствуя в одной копии, могут давать преимущество, а болезнь развивается, если соединяются две копии). Но ведь с высокой вероятностью распространением данных мутаций ашкеназы обязаны злому случаю – бутылочному горлышку, через которое их популяция прошла в Средние века, оставив в наследство нынешним потомкам те самые злосчастные мутации небольшого числа основателей^40. Несмотря на это, Уэйд приветствует работу, потому что в ней наверняка правда. Что касается Харпендинга, задокументированы его безосновательные рассуждения о биологической разнице между популяциями. Есть запись его доклада на конференции “Сохранение западной цивилизации” 2009 года. Он утверждал, что у населения Черной Африки (южнее Сахары) нет мотивации к работе, без особой нужды они не берутся за дело. “Я никогда не замечал, чтобы у африканца из этого региона было какое-либо хобби” – так он говорил, а дальше развивал мысль, что у местных жителей естественный отбор не поддерживал мотивацию к тяжелому труду, в отличие от некоторых евразийцев, вынужденных тяжело работать в природных условиях последних тысячелетий^41.

Уэйд также разбирал книгу “Прощай, нищета” (А Farewell to Alms) экономиста Грегори Кларка о том, почему индустриальная революция стартовала именно в Британии, а не где-то еще. Кларк видел причину в том, что в течение пяти столетий до индустриальной революции повышалась рождаемость среди богатой части британцев по сравнению с бедной частью общества. По мнению Кларка, это способствовало распространению человеческих черт, благоприятных для становления капитализма: индивидуализма, терпимости, желания упорно и долго работать^42. Кларк отмечал, что невозможно разграничить культурное и генетическое насаждение данных признаков в череде поколений, но Уэйд тем не менее воспринял это так, будто генетика наверняка играла ключевую роль.

Я уделил некоторое внимание разбору ошибок Уэйда, потому что, на мой взгляд, важно понимать: пусть есть отжившая догма и пусть многие ученые, объединившись, упрямо ее придерживаются, но это вовсе не означает, что верна неортодоксальная “ересь”. А Уэйд именно это и имеет в виду. Он пишет: “Каждая крупная цивилизация формировала общественные институты, соответствующие обстоятельствам и требованиям выживания своей цивилизации. Пусть эти институты насквозь пропитаны культурными традициями, все равно они покоятся на прочном фундаменте генетически обусловленного человеческого поведения. И если такие институты существуют и упрочиваются на протяжении многих поколений, то не это ли признак работы определенного набора генетических вариаций, контролирующего социальное поведение людей”43. У Уйэда в неявном виде между строк читается предположение, что в бытующих расистских идеях о различиях между народами есть зерно истины.

Уэйд не единственный, кто уверен, что знает правду о межпопуляционных различиях. На конференции в 2010 году “ДНК, гены и история человечества”, где я впервые встретил Уэйда, случилась и еще одна знаменательная встреча. Я сидел на своем месте и вдруг услышал за спиной какой-то шорох, обернулся и увидел Джеймса Уотсона, того самого, который вместе с другими расшифровал в 1953 году структуру ДНК. До недавнего времени Уотсон возглавлял лабораторию Колд-Спринг-Харбор, где и проводилась конференция. За сто лет до того лаборатория была центром евгеники в США, там шла подготовка к работам по селекции человека, для чего хранились описания наборов признаков многих людей, и она лоббировала законы – и такие были приняты во многих штатах – о стерилизации индивидов, признанных дефективными, ведь интуитивно ясно, что если этого не сделать, то человеческий генофонд деградирует. В таком историческом ракурсе забавно смотрится история с выходом Уотсона на пенсию. Он вынужден был снять с себя полномочия главы Колд-Спринг-Харбор, после того как в британской Sunday Times напечатали интервью с ним, где он сказал: “У меня определенно мало оптимизма относительно будущего Африки”, добавив, что “вся наша социальная политика строится на том, что африканцы по умственным способностям не отличаются от нас, хотя тесты утверждают, что это не совсем так”44. (У генетиков нет подтверждений этому заявлению.) И вот Уотсон, наклонившись ко мне и сидящей рядом специалистке по генетике Бет Шапиро, тихонько произнес: “И когда же вы собираетесь объяснить мне, почему вы, евреи, умнее всех других?” А потом продолжил, что, мол, евреи и индийские брамины – это главные умники, потому что у них тысячелетиями отбирались гены “учености”. Разговор перешел на шепот: индийцы все, по его опыту, склонны к холопству, потому что сидели под английскими колонистами и потому что, как он думает, эта черта сформировалась отбором в условиях кастовой системы. Дальше он высказался о восточноазиатских студентах, что все они более или менее конформисты, потому что в древнекитайском обществе преимущество при отборе получали соглашатели.

Нельзя не восхищаться легендарными открытиями Уотсона, перевернувшими все тогдашние взгляды. Склонность к вольнодумству, наверное, помогла ему добиться успеха в науке. Но в тот момент с нами разговаривал пожилой человек, восьмидесяти двух лет, его интеллектуальная мощь иссякла, оставив лишь желание излагать и излагать собственное мнение, лишенное веских оснований, – не такой была его работа по ДНК.

Меня бросает в дрожь, когда я вспоминаю Уотсона у меня за спиной, Уэйда и всех их предшественников. История науки доказывает снова и снова, как опасно доверять инстинктам, как легко сбиться с пути, уверившись в той или иной иллюзии, оставив за собой единоличное право на истину. Вспомним, что Солнце вращается вокруг Земли, вспомним, что люди отделились от ветви человекообразных обезьян десятки миллионов лет назад, вспомним, что структура нынешнего человечества сформировалась 50 тысяч лет назад (хотя на самом деле она есть результат перемешивания разных линий в последние пять тысячелетий), – все эти и другие ошибочные воззрения пусть служат нам поучительным уроком, что нельзя слишком доверять инстинктивным знаниям и стереотипным убеждениям, которых вокруг сколько угодно. Если уж и верить во что-то по-серьезному, то лишь в то, что наше чутье нас наверняка обманет. Не убежденность в различиях между популяциями делает Уотсона, Уэйда и Харпендинга расистами, а легкость, с какой они переходят от факта отрицания учеными этих различий, на деле реальных, к заявлениям, не имеющим никаких научных обоснований^45. У них выходит, что они-то сами знают, что это за различия, – давно установленные людьми типажи. И тут они с гарантией ошибаются.

Сейчас мы не знаем, какова природа или вектор генетически обусловленных межпопуляционных различий. Интересным примером может служить сверхувеличенная доля наследия западных африканцев среди знаменитых спринтеров. На Олимпиаде 1980 года все финалисты мужской стометровки были из Европы и Америки, и у всех в недавней генеалогии имелись выходцы из Западной Африки^46. Когда это явление пытаются объяснить генетикой, говорят, как правило, что средние показатели спринтерских способностей западных африканцев сдвинулись естественным отбором. Сдвинулись в среднем на чуточку, почти незаметно, но если посмотреть на самые крайние значения распределения, то разница окажется весьма заметной. Скажем, сдвиг среднего в сторону увеличения на 0,8 стандартных отклонений у западных африканцев приведет к тому, что в высшей элите (то есть среди тех, кто бегает быстрее, чем 99,9999999 % остальных людей) окажется в сто раз больше бегунов из Западной Африки, чем из Европы. Но возможно и другое объяснение. И оно с такой же точностью объясняет увеличение доли западноафриканских спортсменов. Этот эффект достигается простым увеличением разнообразия спринтерских способностей у людей с западноафриканским наследием. То есть увеличивается доля людей и с крайне высокими, и с крайне низкими способностями^47. Вспомним, что у западных африканцев генетическая вариабельность, как известно, на 33 % выше, чем у европейцев, и тогда подсчитаем, какое это даст превышение в крайней части распределения (то есть попадающих в 0,00000001 % самых быстрых). Как выясняется, получится то самое стократное преимущество западных африканцев перед европейцами^48. Чем бы ни объяснялись олимпийские достижения в беге у западных африканцев, но если у них повышена генетически обусловленная изменчивость по многим признакам, включая и когнитивные, то должна увеличиться и пропорция людей с наивысшими и наинизшими показателями этих признаков.

Как нам подготовиться к грядущим открытиям в этой области? Мы должны понимать, что вскоре будет показано, насколько поведение и умственные способности зависят от генетической вариабельности, и что обязательно выявится разница и по средним межпопуляционным значениям, и по размаху изменчивости внутри популяций. Пусть мы пока не знаем, что это за разница и каков ее масштаб, но к моменту открытий у нас уже должны быть на вооружении новые представления, чтобы принять их адекватно и не прятаться от них, отрицая самое существование различий. Нельзя оказаться беззащитными перед лицом неизбежных открытий.

Геномная революция предоставляет удобную возможность принизить значимость межпопуляционных различий – раз популяции то и дело перемешивались, то и различия становятся бессодержательными. Но не будем поддаваться такому соблазну. Выберем двух случайных людей и посмотрим на их общих предков: выяснится, что линии этих двоих разошлись от общих предков очень давно, так давно, что биологических различий уже набралось изрядное количество. Так что заметную разницу между популяциями мы обнаружим с совершенной неизбежностью, важно, чтобы это никоим образом не влияло на наше поведение. Именно это и будет правильным. В социальном плане мы должны каждому предоставить равные права вне зависимости от каких бы то ни было различий. Если мы приучим себя относиться ко всем окружающим с равным уважением, какими бы способностями они ни обладали, то легко примем и различия между популяциями, в среднем даже меньшие, чем внутри своей популяции.

Помимо очевидной необходимости равноправия, нужно помнить об огромном разнообразии человеческих черт, и здесь мы говорим не только об умственных и поведенческих способностях, но и о спортивных талантах, ремесленнических дарованиях, социальных качествах, умении понимать и сочувствовать. Разнообразие черт столь велико, что у каждого человека найдется способность, в которой он наверняка превзойдет остальных, и не важно, из какого он народа и какие там средние по популяции показатели. При должном упорстве и правильно подобранных условиях большинство людей может добиться высоких показателей практически в любом деле, даже если генетически у человека низкая по сравнению с другими предрасположенность к нему. Единственно разумное, что мы можем делать при таком огромном разнообразии человеческих способностей и при возможности добиться успеха, несмотря на низкую генетическую предрасположенность, – это относиться к каждому человеку и к каждому народу как к носителю исключительных способностей, давая каждому шанс добиться успеха. И что нам за дело до того, какой у него усредненный набор генетически обусловленных признаков?

Для меня самого очень поучителен пример биологической разницы между мужчинами и женщинами. Эта разница гораздо глубже, чем между человеческими популяциями, она формировалась в ходе эволюции и адаптаций более ста миллионов лет. Мужчины и женщины различаются огромным куском генетического материала: у мужчин есть Y-хромосома, которая вовсе отсутствует у женщин, а у женщин, в отличие от мужчин, есть вторая Х-хромосома. Большинство людей согласны признать глубокую биологическую разницу между мужчинами и женщинами, которая выражается и в средних размерах, и в физической силе, и в характере, и в поведении, даже если оставить в стороне вопрос о степени влияния социальных ожиданий и воспитания (например, многие профессиональные ниши, в которых сегодня заняты женщины, сто лет назад были заняты в основном мужчинами). Сегодня мы, и мужчины, и женщины, стремимся уважать существующие биологические различия, но вместе с тем предоставлять мужчинам и женщинам равные возможности в любом деле. Очень трудно соблюдать это равенство, если все время помнить о неустранимых биологических различиях, но даже и тогда их нельзя отрицать, их нужно принять и учиться находить достойную позицию в этой ситуации.

Что по-настоящему ужасно в расизме, так это то, что о людях судят исходя из каких-то групповых стереотипов, хотя когда речь идет о конкретном человеке, то стереотипный ярлык практически всегда вводит в заблуждение. Фразы типа “раз ты черный, то наверняка музыкальный” или “ты еврей, значит, должен быть умным” однозначно вредны. У каждого есть свои сильные и слабые стороны, и судить о человеке нужно именно исходя из этого. Представьте, что вы тренер по легкой атлетике, к вам приходит юный проситель или просительница и уговаривает разрешить участвовать в забеге на сто метров; стометровка – как раз тот вид спорта, где, возможно, помогает выигрывать западноафриканское наследие. Но хороший тренер даже не вспомнит о расе в этот момент. Он просто поставит новичка на беговую дорожку и проверит результат по секундомеру. Большинство ситуаций как раз таковы.

Новая основа понимания наций

Геномная революция является мощнейшим инструментом для переосмысления природы как индивидуальных, так и национальных различий – то есть понимания, кто же мы такие в этом мире. Она лучше подходит для продвижения новых взглядов, чем для укрепления старых, далеко не всегда верных.

Чтобы проиллюстрировать это высказывание о старых стереотипах и новых веяниях в понимании наций, давайте вспомним, как открытия череды смешений свели на нет практически все аргументы “биологического” национализма. Нацизм, к примеру, основывался на идее расы чистых арийцев, носителей индоевропейского языка, чьи глубокие корни якобы уходят в историю германского народа с его культурой шнуровой керамики. От этой идеологии камня на камне не осталось, когда выяснилось, что родоначальники той культуры пришли из русской степи с волной массовой миграции, – а ведь немецкие националисты даже не рассматривали русских как источник арийской крови^49. Или взять идеологию хиндутва, согласно которой вклад в индийскую культуру со стороны любых мигрантов, кроме южноазиатских, был минимальным: на деле оказалось, что половина наследия индийцев происходит от череды мигрантов с территорий Ирана и евразийской степи, докатившихся до Индии около 5 тысяч лет назад^50. Та же история с тутси и хуту в Руанде (и Бурунди): тутси полагают, что, в отличие от хуту, они произошли от фермеров Западной Евразии. И это полная чушь, хотя и послужила одним из доводов в оправдание геноцида51,[20]. Сейчас мы уже поняли, что практически каждая из нынешних групп населения есть продукт смешения популяций, происходившего от тысяч до десятков тысяч лет назад. Смешение лежит в основе человеческой природы, и ни одна популяция не является – и не может являться – “чистой расой”.

Популяризаторы быстро поняли, какие новые сюжеты на эту тему дает геномная революция. В авангарде оказались афроамериканцы. Во время эпохи работорговли африканцев насильно отрывали от их культуры, и в результате через несколько поколений они уже не помнили ни религии предков, ни языка, ни традиций – все это ушло. В 1976 году появился роман Алекса Хейли “Корни”, в котором посредством литературных приемов – описанием одиссеи черного раба Кунта Кинте и его потомков – исследуется тема возврата к потерянным корням^52. А гарвардский профессор литературы Генри Льюис Гейтс-младший сыграл на теме поиска африканских корней с помощью генетики. Сначала был его телесериал “Американские лица” (Faces of Americans), потом сериал “Найди свои корни” (Finding Your Root), где он, в частности, рассказывая о виолончелисте Йо Йо Ма, проследившем свою генеалогию до Китая XIII века, подчеркнул, что ему, афроамериканцу Гейтсу, никогда не испыть тех же чувств, потому что его наследие утеряно навсегда; тем не менее он проиллюстрировал, какую содержательную информацию дает афроамериканцам генетика даже при сильно урезанных генеалогических записях^53.

Получила развитие новая отрасль, так называемое индивидуальное геномное наследие, нацеленное на выявление генетического прошлого конкретных людей. В ней используются возможности геномной революции для составления новых генеалогических сюжетов и сравнения историй конкретных заказчиков с имеющимися в базах данных. То, что делал Гейтс в своих программах – перед глазами зрителей разворачивал истории знаменитостей параллельно по генеалогическим записям и по ДНК, – помогло людям понять, что они, как и герои телесюжетов, могут с помощью генетики увидеть собственную историю, которую никак иначе не раскрыть. Некоторые передачи показывали возможности выявления древних родственных связей: так, в одной серии у двух приглашенных гостей нашлись общие предки в последние несколько столетий. В других рассказывалось, что с помощью генетических тестов определяется, где жили предки конкретного человека, причем не просто как тот или иной континент, а более узко – как область в пределах континента.

Что до меня, белого американца, несущего тяжелую неизбывную память насильственного стирания культурного наследия многих других людей, то я чувствую, что каждый, и в особенности афроамериканец или индеец, имеет право попробовать отыскать утерянные кусочки своей семейной мозаики с помощью генетических данных. Однако нельзя забывать, что при персональном геномном тестировании предлагаются лишь интерпретации результатов, а интерпретации могут быть ошибочными, и к тому же, как это бывает в науке, к каждой ориентировочной интерпретации обычно прилагается определенная степень сомнений, а она редко включается в тот результат, который выдается заказчику.

Яркий тому пример – это распространение индустрии, связанной с наследием афроамериканцев. Одна из компаний так и называется – “Африканские предки” (African Ancestry). Анализируя Y-хромосому или митохондриальную ДНК клиента, она выдает информацию о племенах Западной Африки и странах, где его или ее варианты больше всего распространены. Но очень легко переоценить содержание этих результатов, так как частоты и Y-хромосом, и мтДНК довольно выровнены по всей Западной Африке, поэтому определения предковых племен будут весьма ненадежными. Представьте, к примеру, что среди народа хауса какой-то вариант Y-хромосомы имеет чуть более высокую частоту, чем у живущих по соседству йоруба, менде, фульбе и бени. И вот мужчина-заказчик получает отчет, где сказано, что его Y-хромосома наиболее распространена у хауса^54. Но очень может быть, и даже наверняка так и есть, что его реальный предок был не из хауса, потому что в Западной Африке множество племен и все они внесли в генофонд афроамериканцев примерно поровну, причем доля каждого в общем итоге очень невелика^55. Однако заказчик, получивший такой отчет, зачастую уверен, что теперь знает свое происхождение. Вот как описывал это чувство популяционный генетик Рик Китлз, один из основателей Afri can Ancestry: “Мои прародительницы (предки по женской линии) происходят из Северной Нигерии, земли племени хауса. И я отправился в Нигерию, разговаривал с тамошними людьми, узнавал про культуру и традиции хауса. Я стал лучше понимать, кто я такой”56. Конечно, полногеномное тестирование дает большее разрешение, чем тесты по Y-хромосомам и мтДНК, но, к сожалению, осуществить высокоточный анализ пока трудно: и методы обработки полногеномных данных несовершенны, и не хватает данных по западноафриканским популяциям. Потому понадобится еще немало исследовательских усилий, чтобы получать сколько-нибудь надежные заключения.

Есть и другой источник неопределенности в вопросе о наследии афроамериканцев – это громадные культурные пертурбации, произошедшие со времен работорговли. Они практически начисто стерли различия в наследии между нынешними афроамериканцами. Африканцев из одной части континента продавали и перепродавали, они смешивались с людьми из других частей континента, и так за несколько поколений огромное культурное и племенное разнообразие сошло на нет до фактически неразличимого уровня. Мы увидели это выравнивание, когда в 2012 году вместе с Касией Брик работали с геномными данными 15 тысяч афроамериканцев из Чикаго, Нью-Йорка, Сан-Франциско, Миссисипи, Северной Каролины и Си-Айлендс близ побережья Южной Каролины (работа не опубликована). Мы полагали, что так как существовали определенные налаженные маршруты работорговцев из нескольких конкретных регионов Западной Африки в США, возможно, эта неравномерность проявится и в сегодняшних популяциях афроамериканцев^57. Предположение выглядело вполне осмысленным. Действительно, в Новый Орлеан приходили корабли французских работорговцев, в Балтимор, Саванну и Чарлстон – британские. И во все четыре основных порта корабли работорговцев шли из разных точек Африки. Но мы не смогли обнаружить никакой разницы в наследии почти всех сегодняшних афро аме ри кан цев, настолько капитально перемешались предковые группы западных африканцев. Только у островитян Си-Айлендс мы выявили тесную связь с конкретным населением в Африке, а именно с жителями Сьерра-Леоне – оттуда и пришел язык галла с африканской грамматикой, на котором говорят на Си-Айлендс. Поэтому, чтобы отследить африканские корни, нужна древняя ДНК первого поколения черных рабов^58.

Есть и другая проблема с тестированием индивидуального наследия, и касается она не только афроамериканцев. Ее более общий характер создается финансовыми стимулами: компании в этой индустрии должны выдавать заказчику нечто похожее на содержательный отчет. Даже наиболее ответственные исследовательские группы не избежали этой ловушки. Например, компания по генетическому тестированию 23andMe с 2011 по 2015 год оценивала, какая доля неандертальского наследия содержится в тестируемом геноме, а дальше заказчик мог сам сравнить эту долю со средним значением (2 %) у неафриканцев^59. Измерения делались крайне неточно, поэтому бывало, что в отчетах цифры отличались от среднего на несколько процентов, хотя на самом деле вариабельность по неандертальскому наследию составляет десятые доли процента^60. Ко мне приходили люди с подобными отчетами и радостно сообщали, что они попали в самый топ по неандертальскому наследию. Однако в реальности это означает, что неандертальских генов у них, может быть, больше, чем у других, а это “может быть” оценивается вероятностью едва выше случайной. Я разговаривал на эту тему с членами команды 23andMe и даже написал об этом в 2014 году научную статью^61. Позже 23andMe убрала из своих отчетов сомнительные утверждения. Но при этом в отчетах выдается информация о числе неандертальских мутаций, выраженном в баллах^62. А баллы столь же мало говорят о том, насколько неандертальское наследие конкретного заказчика отличается от среднего по популяции.

В персональных отчетах есть и более сильные стороны, особенно когда речь идет об отслеживании генеалогий. Для многих такая информация очень важна, если бумажные записи молчат. Например, когда приемный ребенок ищет биологических родителей. Или человек пытается отыскать членов своей семьи.

Но, по моему мнению, этот подход не слишком хорош. Приступая к написанию книги, я обдумывал, не протестировать ли мне собственный геном в какой-нибудь компании, или, может, даже и самому провести тестирование в собственной лаборатории, а потом описать результаты, как делают многие журналисты, пишущие на тему тестирования индивидуального наследия. Но мне это, в общем, неинтересно. Та группа, к которой я принадлежу – евреи-ашкеназы, – уже исследована-переисследована. Я уверен, что мой геном будет примерно тот же, что и у всех представителей популяции. Лучше протестирую на эти деньги кого-нибудь, чья группа еще недоисследована. К тому же я опасаюсь попасть в интеллектуальную ловушку самотестирования. Я как-то с подозрением отношусь к ученым, которые проявляют повышенный интерес к собственному клану или культуре. Чересчур повышенный. У меня в лаборатории работают исследователи со всего мира, и я всегда уговариваю их (порой безуспешно) брать проекты, не связанные с людьми их собственной группы. По мне, так попытки познать окружающий мир через собственный геном и его связи с семьей или кланом отдают местечковостью и выглядят как-то мелковато.

А ведь геномная революция показала нам прекрасный путь осознания собственной природы: нужно все время помнить о замечательном разнообразии человеческого мира – так есть и сейчас, так было и в прошлом. Для меня важнее всего понять, как отдельный человек связан со всем миром, этим и двигался мой интерес к истории, географии и биологии. Забавно, что для меня, человека далекого от какой бы то ни было религии, ответ нашелся в Библии; именно на библейском примере я понял, как геномная революция поможет решить эту экзистенциальную проблему.

Каждый год на Пасху евреи собираются вокруг праздничного стола и вспоминают историю Исхода евреев из Египта. Этот праздник очень важен для евреев, потому что напоминает им, где их место в мире, и учит, как нужно себя вести. История Исхода на редкость успешна, если оценивать ее с тех позиций, что она на протяжении тысячелетий сохраняла самоидентификацию малочисленной группы евреев, живших в чужих землях.

История исхода начинается с патриархов Израиля: первое поколение – Авраам и Сара, второе поколение – Исаак и Ребекка, третье – Иаков, Лия, Рахиль, Валла и Зелфа, а четвертое поколение – это двенадцать сыновей Иакова (двенадцать колен Израилевых) и одна дочь Дина. И все это отодвинуто настолько далеко в прошлое, что вряд ли найдутся генетически содержательные связи с сегодняшними людьми. С ними, с множеством и множеством последующих поколений, перекличка идет в буквальном смысле через Иосифа, одного из сыновей Иакова. Братья продали его в рабство в Египет, но он смог достичь там высокого положения. Когда настал голод, родные Иосифа перебрались в Египет, и там, несмотря на прошлое злодеяние братьев, Иосиф принял их с радостью. Прошло четыреста лет, потомки их умножались в экспоненциальном режиме и выросли в целую нацию. Их стало шесть тысяч мужчин, способных носить оружие, а с женщинами и детьми еще больше. Под предводительством Моисея они разорвали рабские узы и ушли, скитались десятки лет и создавали собственные законы. А затем вернулись на землю обетованную, землю своих предков.

Читая историю Исхода, евреи чувствуют, каким образом их народ – миллионы людей – связаны друг с другом и со своим прошлым. Через эту историю они представляют все эти миллионы единоверцев своими прямыми родственниками и, соответственно, относятся к ним с равным уважением и вниманием, даже если родственных связей прямо не просматривается. Таким образом, они обходят ловушку ограниченного осмысления мира через фокус собственной небольшой семьи, где они выросли.

Мне самому очень помогает представление о множественности взаимосвязей между популяциями, каждая из которых вносит свой кусочек в геном. Иначе можно просто утонуть в бесконечных миллиардах человечества. История внутренне похожа на сюжет Исхода, потому что многочисленные смешения, ключевой фактор нашей истории, открытый в последние годы в ходе геномной революции, связывают нас всех воедино, и эта связь не исчезнет и в будущем. Памятуя о тех дальних связях, я ощущаю себя евреем, даже не являясь на самом деле потомком библейских патриархов или праматерей. Я также ощущаю себя американцем, хотя не являюсь потомком коренных американцев или первых европейских и африканских поселенцев. Я говорю по-английски, а мои предки сто лет назад говорили на другом языке. Мои интеллектуальные корни уходят в традиции европейской эпохи Просвещения, хотя мои прямые предки не имели к нему никакого отношения. Так что наши непосредственные предки не так уж и важны. Геномная революция снабдила нас общей историей, и если мы вглядимся в нее пристальнее, то увидим путь в обход жестокостей расизма и национализма, поймем, что все мы в равной мере зачислены в общее человеческое наследие.

Глава 12

Будущее древней ДНК

Вторая научная революция в археологии

Первая научная революция в археологии началась в 1949 году, когда химик Уиллард Либби сделал поворотное открытие, навсегда изменившее археологию и одиннадцатью годами позже принесшее ему Нобелевскую премию^1. Он начал датировать древние органические остатки по соотношению атомов углерода с четырнадцатью нуклонами (протоны плюс нейтроны) против обычных тринадцати и двенадцати нуклонов. По этому соотношению можно измерить, когда органический углерод поступил в пищевую цепь. Углерод-14 на нашей планете образуется в основном в результате бомбардировки верхних слоев атмосферы космическими лучами, и его уровень поддерживается на более или менее постоянном уровне – одна часть углерода-14 на триллион частей углерода-12 и 13. В процессе фотосинтеза растения забирают углерод из атмосферы, преобразуя его в сахара. И дальше сахара превращаются во все остальные органические молекулы живого. После смерти организма углерод-14 начинает распадаться до азота-14: половина его количества распадается за 5730 лет. А это означает, что пропорция углерода-14 в органике снижается известным и закономерным образом и его можно измерить и определить время, когда углерод поступил в организм. Так можно измерять время в пределах интервала последних 50 тысяч лет (более древняя доля С-14 уже меньше разрешающей способности измерительных приборов).

Радиоуглеродное датирование коренным образом изменило археологию, сделав доступным определение реального возраста материалов, тогда как раньше можно было определить лишь взаимное расположение слоев[21]. И крупные открытия в археологии не заставили себя ждать. В книге Колина Ренфрю “Когда цивилизаций еще не было: радиоуглеродное датирование и доисторическая Европа” (Before Civilisation, the Radiocarbon Revolution and Prehistoric Europe) описывается, как радиоуглеродное датирование вывело человеческое прошлое далеко за границу известных тогда времен и как из-за этого пришлось отказаться от бытовавшей тогда концепции, что все инновации импортировались в доисторическую Европу с Ближнего Востока^2. Фермерство и письмо и вправду прибыли с Ближнего Востока, но вот родиной изобретений в металлургии и монументальном строительстве (вроде мегалитов типа Стоунхенджа) оказались вовсе не Египет и не Греция. Множество подобных открытий, основанных на точном датировании древних остатков, подняли новую волну интереса к местным культурам по всему миру.

Радиоуглеродное датирование проникло во все сферы археологическй науки, это видно хотя бы по количеству лабораторий – их не меньше сотни, – предоставляющих такие услуги, или по тому, что один из основных навыков археолога, который он постигает на начальных курсах учебы, – это как интерпретировать радиоуглеродные датировки. И даже мера “археологического” времени изменилась с приходом радиоуглеродного датирования. Древние китайцы измеряли время сменой императоров, римляне начинали отсчет времени с мифического дня основания Рима, у евреев счет ведется со дня библейского сотворения мира. В современном мире каждый ориентируется во времени относительно предположительного дня рождения Иисуса. А для археологов время – это число лет радиоуглеродного распада до настоящего момента, причем под “настоящим моментом” подразумевается 1950 год, когда Уиллард Либби разработал радиоуглеродное датирование.

Приняв на вооруженние радиоуглеродное датирование, археология после 1960-х годов перестала быть гуманитарной дисциплиной. Она пододвинулась ближе к естественным наукам, где приняты высокие стандарты доказательности для выдвигаемых гипотез^3. С того времени в археологию пришло множество методов, в частности, флотация (с ее помощью из грунта выделяют мелкие древние остатки, зернышки растений, например), хронология по изотопным соотношениям других элементов, помимо углерода. Последнее позволяет определить, какие типы питания и пищи преобладали в рационе древних людей и животных, как далеко они перемещались в течение своей жизни. У современных археологов богатейший методический арсенал, и они могут проводить немыслимые прежде анализы, делать заключения гораздо более надежные, чем их предшественники.

Можно, конечно, и древнюю ДНК рассматривать как одну из новых научных методологий, пришедших вслед за радиоуглеродным датированием, но это означало бы сильно ее недооценивать. Возьмем миграции народов: до древней ДНК археологи судили о них по слабым изменениям скелетных признаков и по найденным артефактам, а эти данные редко поддаются однозначной интерпретации. Теперь же, прочитав последовательности ДНК древних людей, археологи получают детальную картину существовавших связей между популяциями.

Революционность метода оценивается еще и по количеству неожиданных открытий, сделанных на его основе.

В этом смысле древняя ДНК даже более революционна, чем любая прежняя технология, включая и радиоуглеродное датирование. Более близкой аналогией будет изобретение оптического микроскопа в XVII веке, явившее свету целый новый мир, мир микроорганизмов и клеток, о котором до того никто даже не думал. Когда новый метод открывает просторы не исследованного дотоле мира, то все, что там видишь, – неожиданно, все – открытие. Именно так происходит с древней ДНК. Мы теперь можем решать, как толковать археологическую летопись – в миграции ли дело или в культурной коммуникации. Снова и снова мы получаем неожиданные и впечатляющие открытия.

ДНК-атлас древнего человечества

До настоящего момента революция древней ДНК фокусировалась в основном на Европе. Из 551 опубликованного до 2017 года полного древнего генома почти 90 % происходили из Западной Евразии. Отчасти так получилось потому, что технологии анализа древней ДНК изобрели в Европе, отчасти потому, что европейским археологам лучше известны собственные владения, чем чьи-то еще, так что именно с их территорий материал собирался дольше и тщательнее. Однако революция древней ДНК ширится, она уже коснулась истории населения за пределами Западной Евразии – замечательные открытия относятся к заселению Америк^4 и дальних островов Тихого океана^5. Со всеми последними усовершенствованиями методик^6 теперь можно читать древнюю ДНК из местонахождений теплого и даже тропического климата. Поэтому я не сомневаюсь, что в следующее десятилетие мы получим данные по Центральной, Южной и Восточной Азии, а также по Африке и все они будут в равной мере удивительными. Итогом этих усилий станет атлас ДНК древнего человечества, собранный по хорошо представленным во времени и пространстве материалам. Этот атлас по своей значимости для человечества встанет, я думаю, на одну доску с первыми географическими картами нашей планеты, которые появились в XV веке, а затем постоянно совершенствовались до XIX века. Ясно, что атлас не ответит на все вопросы, касающиеся истории человечества, но он придаст структуру историческим знаниям, составит отправную точку, с которой мы будем начинать анализ новых местонахождений.

По мере создания атласа нас практически наверняка захлестнет волна крупных открытий. Большая часть изученных образцов древней ДНК имеет возраст древнее 4 тысяч лет, а интервал моложе 4 тысяч лет едва затронут исследованиями. При этом мы знаем, что этот период – время становления стратифицированного сообщества, империй, распространения письменности – был исключительно насыщен событиями. Данные по древней ДНК из Западной Евразии сейчас напоминают скоростное шоссе в состоянии ремонта, уходящее в никуда и пока не соединяющее популяции прошлого с настоящими. Но если добавить ДНК из более близкого к нам периода, это существенно прояснит сложенную другими дисциплинами историческую картину.

Чтобы перекинуть этот четырехтысячелетний мост из настоящего к древнейшим временам, мало просто собрать побольше данных по ДНК недостающего интервала. Нужно еще доработать статистические методы ее исследования, потому что имеющиеся пригодны лишь для древнейших времен. В особенности это касается теста четырех популяций, основанного на оценке пропорции наследий сильно разошедшихся популяций, когда пропорции наследий работают как различимые вешки, как маркировочные красители. Но европейское население – главная арена революции древней ДНК – 4 тысячи лет назад уже было как следует перемешано и похоже по своему наследию на нынешнее^7. Например, в Англии 45 столетий назад и позже, как мы знаем, жили люди культуры широкогорлых колоколовидных кубков, и у них в наследии было намешано примерно то же, что и у современных британцев^8. Однако из этого не следует, что нынешние британцы являются потомками “народа чаш”. В действительности население Британии менялось с приходом на острова все новых и новых волн мигрантов, при этом все мигранты несли то же наследие “народа чаш”. И чтобы выявлять поздние мигрантные события, необходимы более чувствительные методы статистики.

Такие методы сейчас появляются: специалисты по статистической генетике как раз разрабатывают новый класс приемов для отслеживания смешений и миграций у популяций с очень сходным ансамблем древнего наследия. Секрет в том, что упор делается не на общее историческое прошлое, а на общее настоящее. Когда имеется достаточно большая выборка, мы можем в парах индивидов выявить сегменты генома, приобретенные от общих предков не более сорока поколений назад. А значит, мы поймем, что происходило в человеческой истории в этих временных рамках (примерно тысяча лет)9. Пока выборка древней ДНК небольшая, этот метод не слишком полезен, потому что пары индивидов с крупными одинаковыми кусками ДНК – исключительная редкость. Но с увеличением числа прочтенных древних геномов вырастет в квадрате и число возможных пар. Если сохранятся сегодняшние темпы добавления новых данных по древней ДНК, то в следующие несколько лет каждая лаборатория, оснащенная подобно моей, сможет ожидаемо выдавать тысячи полностью прочтенных древних геномов в год. И тогда мы получим подробные хроники истории человечества за последнее тысячелетие.

Как мощно может работать эта методика, демонстрирует пример исследования 2015 года “Люди Британских островов”. В ходе проекта было собрано более двух тысяч биологических образцов нынешних британцев, чьи бабушки и дедушки родились в одном округе (то есть в пределах 80 километров друг от друга)10. Исследование показало, что британское население по общим меркам очень гомогенно. То есть генетические различия (оцененные классическими приемами) между двумя любыми популяциями Британии в 100 раз меньше, чем между популяциями европейцев и восточноазиатов. Однако, несмотря на гомогенность, авторы смогли разделить британское население на 17 отчетливых кластеров именно по повышенному уровню недавнего родства. Расположив эти кластеры на карте, они получили замечательное генетическое структурирование. Оно хорошо просматривается, несмотря на то, что в течение последнего тысячелетия люди постоянно перемещались из одной деревни в другую, что как нельзя более способствовало перемешиванию. Границы кластеров совпадают с границей между Девоном и Корнуоллом на юго-западе, с Оркнейскими островами на севере от побережья Шотландии. Крупный кластер покрывает Ирландское море, отражая миграцию шотландских протестантов в Северную Ирландию в течение последних нескольких столетий. В Северной Ирландии расположены два отчетливых, мало перекрывающихся кластера – это группы католиков и протестантов, разделенные религией и сотнями лет ненависти из-за британского правления. И если с современными образцами получились такие неплохие результаты, то с древними образцами должно получиться еще лучше. У меня в лаборатории уже имеются данные ДНК более трехсот древних бриттов. Стоит их присовокупить к материалам по современным британцам (а они доступны благодаря проекту “Люди Британских островов”), и у нас будет тот самый мостик между прошлым и настоящим, пусть и на маленьком участке мира.

Работы с большой выборкой древней ДНК выглядят многообещающе и для оценки численности человеческой популяции в разные моменты прошлого. Для дописьменных эпох эта задача чрезвычайно трудна из-за отсутствия надежных данных. Но она тем не менее важна для понимания не только эволюции и истории, но и экономики и экологии. В популяции в сотни миллионов человек (как у сегодняшних хань) у случайно выбранной пары вряд ли найдутся общие сегменты ДНК, попавшие в геномы в последние сорок поколений, потому что в пределах этого периода выбранная пара наследует свою ДНК от совершенно разных предков. А теперь возьмем компактную популяцию (скажем, население Андаманских островов, составляющее по последней переписи меньше сотни человек): любая пара окажется более или менее близкими родственниками, и это будет видно по множеству общих фрагментов ДНК. Измеряя подобным же образом степень родства в парах англичан, ученые выяснили, что население Англии в последние несколько столетий насчитывало в среднем много миллионов^11. А сейчас мы с Пьером Паламарой на основе этой методики продемонстрировали, что ранние фермеры Анатолии 8 тысяч лет назад были частью крупной популяции, более многочисленной, чем синхронные им охотники-собиратели юга Швеции, что, в принципе, ожидаемо, потому что сельское хозяйство может прокормить большее население. Я более чем уверен, что примерение этого подхода к древней ДНК даст полноценное представление об изменении численности популяций во времени.

Какие открытия в биологии человека обещает древняя ДНК

В области биологии человека древняя ДНК сулит не меньше открытий, чем в области человеческих миграций и смешений. Правда, если древняя ДНК уже проявила себя как мощный инструмент исследования популяционных сдвигов, то в сфере знаний о биологии человека она несколько поотстала. Ведь здесь необходимо отслеживать изменения частот мутаций во времени, а для этого требуются сотни образцов. На сегодняшний день выборка древней ДНК совсем невелика: единичные образцы на ту или иную культуру или цивилизацию. Именно в этом и кроется основная причина отставания. А если (или, лучше, когда) у нас появятся полногеномные данные тысячи европейских фермеров, живших сразу после неолитической аграрной революции? Тогда мы сможем посмотреть, как действовал на них естественный отбор, затем изучим, как отбор действовал на современных европейцев, и сравним результаты. Из сравнения станет понятно, насколько скорость и природа адаптаций изменились при переходе к сельскому хозяйству. Может быть, мы поймем, насколько темп естественного отбора замедлился в последнее столетие из-за достижений медицины, позволившей людям с неблагоприятными генетическими комбинациями выживать, заводить семью и оставлять потомство. Примеры подобных дефектов включают слабое зрение, которое можно полностью компенсировать очками, бесплодие, которое выправляется медицинским вмешательством, когнитивные проблемы, которые контролируются медикаментозно или с помощью психотерапии. Быть может, выведение всех этих признаков из-под действия естественного отбора приводит к накоплению в популяции ответственных за них мутаций^12.

Действительно, по древней ДНК можно оценить темпы сдвига частот биологически значимых мутаций и на этой основе отследить эволюцию тех или иных важных признаков. Однако это далеко не все, что может предложить древняя ДНК. Она дает недоступный прежде инструмент для познания фундаментальных принципов действия естественного отбора. Один из важнейших вопросов в эволюции человека – это как идет адаптация: крупными скачками в единичных позициях в геноме (единичные мутации), как в случае пигментации кожи, или же за счет мелких сдвигов в частотах большого числа мутаций, как, например, в регуляции роста^13. Очень важно понять соотношение двух этих возможностей, но, опираясь лишь на информацию, которую дает мгновенный срез времени, то есть на современность, сделать это весьма непросто. А с древней ДНК трудность оказывается преодолимой, ведь мы сможем выйти за пределы одного временного кадра.

Также крайне интересно изучать с помощью древней ДНК эволюцию патогенов человека. Когда анализируешь ДНК из древних останков, то иногда попадаются и ДНК микроорганизмов, которые были в крови умершего и с большой вероятностью послужили причиной смерти. Таким путем была выявлена древняя ДНК чумной палочки Yersinia pestis и доказано, что именно она вызывала эпидемии Черной смерти в XIV–XVII веках^14, Юстинианову чуму в Римской империи в VI–VIII веках^15, а также эндемичную чуму в евразийской степи пятитысячелетней давности, унесшую около 7 % населения (именно в такой доле степных погребений обнаружен данный патоген)16. Также по ДНК древних патогенов удалось отследить происхождение и историю проказы^17, туберкулеза^18, а для растений – историю паразитов, вызвавших Ирландский картофельный голод^19. Из образцов древней ДНК, в особенности из фекалий и зубного налета, мы постоянно получаем информацию о внутреннем микробиоме, а значит, узнаем, что за пищу ели наши предки^20. Но мы только-только начинаем разработки этой новой золотой жилы.

Укрощение революционной мощи древней ДНК

Революция ДНК разворачивается с невероятной, головокружительной скоростью. Технологии, которые сейчас в ходу и служат основой множества текущих публикаций, через несколько лет уже будут забыты. Специалистов по древней ДНК становится все больше, к примеру, моя лаборатория подготовила трех специалистов, уже открывших собственные лаборатории по анализу древней ДНК. Основная тенденция сейчас – узкая специализация. Первые исследователи в этой области большую часть времени проводили в дальних поездках, общаясь с археологами и местными властями, и возвращались в лабораторию с драгоценными образцами, которые подвергались молекулярному анализу. Так что экспедиции в разные экзотические места и лихорадочные поиски нужных костей были главным звеном научной деятельности. Второе поколение исследователей древней ДНК подхватило эту модель. Но другие, в том числе и я, тратят на поездки меньше времени, а больше сидят в лаборатории, совершенствуя лабораторные протоколы и методы статистической обработки данных, полученных от археологов и антропологов на равной партнерской основе.

Среди лабораторий по древней ДНК тоже начинается специализация. На текущий момент у всех нас, занятых в области древней ДНК, есть прекрасная возможность работать с образцами со всего мира и из различных временных интервалов. В этом смысле мы похожи на Роберта Гука, описавшего в книге “Микрография” невероятное множество чудесных крошечных форм, которые он увидел под микроскопом, или на исследователей конца XVIII века, доплывших до самых отдаленных уголков земного шара. Сейчас имеется лишь приблизительное представление об исторической, лингвистической, археологической основе тех вопросов, с которыми мы сталкиваемся в работе, но, чтобы идти вперед, нужно каждую тему понимать глубже, спрашивать конкретнее. Думаю, в следующие два десятилетия специалисты по древней ДНК появятся в каждой крупной организации, серьезно занимающейся археологией и антропологией, а может, даже историей и биологией. Эти эксперты будут работать по узким областям, например Юго-Восточной Азии или Северному Китаю, и перестанут перескакивать от Китая к Америке и от Европы к Африке, как это происходит у нас сейчас.

А когда дело дойдет до организации сервисных лабораторий по древней ДНК вроде тех, что работают по определению радиоуглеродных датировок, то там точно специализация окажется очень к месту, а может, даже оформится в особую профессию. В таких лабораториях будет производиться скрининг образцов, чтение полногеномных последовательностей, а затем результаты будут сводиться в отчеты, которые сможет понять неспециалист, по примеру нынешних отчетов в коммерческих лабораториях по индивидуальному геномному тестированию. В таких отчетах наверняка будут указываться вид, пол, родственные связи индивида, а также как этот новый образец соотносится с опубликованными ранее. Обладателю образцов будет предоставлен электронный отчет с данными, которые он сможет использовать дальше любым способом по желанию. И все это не должно превышать двойной стоимости радиоуглеродного датирования.

Подобные сервисные лаборатории не останутся без дела, но исследователя, способного анализировать данные, никто полностью не заменит. Если археолог изучает древнюю популяцию с привлечением ДНК, то он, как правило, сталкивается с запутанными тонкостями, в которых трудно разобраться без помощи эксперта по геномике, так что такой партнер обязательно понадобится. Получение информации по полу, видовой принадлежности, родственным связям и наследию наверняка станет рутинной процедурой в работе с древней ДНК. Но более содержательные научные вопросы, которые можно решить с помощью древней ДНК, например, как смешивались и мигрировали древние популяции, как действовал естественный отбор, вряд ли окажутся в компетенции сервисных лабораторий, так что даже бесполезно их задавать.

Мне кажется, лучше всего организовывать такие лаборатории по модели лабораторий радиоуглеродного датирования. Возьмем, к примеру, оксфордскую лабораторию по радиоуглеродному датированию (Radiocarbon Accelerator Unit). Там за деньги анализируется очень большое число образцов, у них идет по конвейеру поток анализов, и, таким образом, каждый анализ в среднем получается дешевле, быстрее и качественнее, чем если бы каждый из ученых делал это сам для своих задач. То есть каждый ученый может прекрасно прицепиться к локомотиву радиоуглеродного датирования и попасть на передовую науки, как, например, это проделал Томас Хайэм, работавший с археологической летописью неандертальцев в Европе. Он показал, что, когда в той или иной области Европы появлялись современные люди, неандертальцы быстро, в течение следующих нескольких тысячелетий, оттуда исчезали^21. По той же организационной схеме, как я понял во время стажировки в Массачусетском технологическом институте, работал и один из нескольких центров секвенирования, выполнивший львиную долю работы по проекту “Геном человека”, которую оплачивали по контрактам Национальные институты здравоохранения США. Эрик Лэндер, мой научный руководитель, возглавлял этот центр и использовал все его преимущества для решения интересных ему научных вопросов. Мне такая модель очень по душе: построить конвейер, а затем с его помощью тщательно исследовать прошлое.

Из уважения к древним костям

Когда мне было семь лет, мама впервые повезла нас со старшим братом и младшей сестрой в Иерусалим. Мы провели там лето, а потом и следующее. Жили у дедушки – у него была квартира в бедном, очень религиозном районе, где ходили мужчины в длинных черных лапсердаках и женщины в скромных многослойных платьях и обязательных косыночках на голове. Мальчишки с утра до вечера находились в религиозных школах, но по пятницам перед шаббатом их отпускали пораньше, в полдень, и многие тогда шли на политические демонстрации. Протестующие во время акций поджигали мусорные баки и кидались камнями в полицейских. Помню, я смотрел на бегущих мальчишек, как они прижимали к лицу тряпки, как у них текли слезы от слезоточивого газа, который полиция использовала для разгона демонстрантов.

Некоторые демонстрации были направлены против раскопок в Городе Давида, сползающем вниз по южному склону Храмовой горы под стенами Старого Иерусалима, где три тысячи лет назад шумела столица Иудеи. Протестующие выражали недовольство тем, что раскопки могут потревожить еврейские могилы – такая опасность неизменно преследует любые раскопки в Израиле. Любое нарушение целостности могилы, случайное или с научными целями, выглядит для религиозного иудея надругательством.

Что такие демонстранты могут подумать про мою лабораторию, где я каждый божий день перемалываю в порошок кости десятков древних людей? Может, их не заботят кости неизраильтян, но для меня вопрос выходит за границы Израиля, он стоит шире, и я, вскрывая могилы и забирая образцы из древних скелетов, все больше размышляю об этом. А вдруг те, чьи кости мы берем для исследований, не желали такого обращения со своими останками?

На это специалисты по древней ДНК и археологи обычно говорят, что останки, попадающие в лаборатории, настолько отдалены от нас во времени, что никаких связей ни с нынешними людьми, ни с нынешними культурами просто нет. Такой ответ закреплен законодательным актом США о защите и репатриации погребений, в котором установлено, что останки должны быть возвращены племени, если доказана биологическая или культурная связь с нынешними людьми. Теперь, однако, стандарты сдвинулись, как это видно из наглядных примеров: и скелет Кенневикского человека возрастом 8,5 тысячи лет, и останки из пещеры Духов (Spitit Cave) с датировками около 10 600 лет назад были возвращены племенам без достаточных на то научных оснований, доказывающих связь с конкретными нынешними племенами^22. А если подойти к современности еще ближе, то и вопрос об обращении с древними костями станет еще важнее, еще острее. Ведь это не просто кости, это останки реальных людей, и мы своим исследовательским вмешательством грубо нарушаем их целостность.

В 2016 году я решил поговорить об этом с раввином, благо это был мой дядюшка по матери. Он придерживается ортодоксального иудаизма, а это означает, что он следует всем замысловатым правилам Талмуда. Но он при этом всегда стоял за сближение ортодоксального иудаизма с современным миром, насколько это возможно при соблюдении жестких религиозных рамок (движение называется “Окрытые ортодоксы”; например, недавно дядюшка устроил религиозный семинар по обучению женщин-раввинов, а раньше в еврейском сообществе невозможно было вообразить женщину в этой роли). Так что я надеялся, что и к моему вопросу он отнесется непредвзято. Я рассказал ему, что в лаборатории мы работаем с костями древних людей, перемалываем их в порошок, а может, многие из тех древних людей не желали бы такого обращения, и я ощущаю какую-то недодуманность в своих действиях… Он, естественно, разволновался, попросил время на размышления. А потом пришел с готовым суждением – так поступают раввины, когда нужно дать наставление для ситуаций необычных, для которых нет стандартных решений. Он сказал, что могилы должны оставаться неприкосновенными, но есть смягчающие обстоятельства, разрешающие подобные действия: например, если эти действия будут укреплять понимание между людьми, разрушать существующие между ними барьеры.

Изучение человеческой изменчивости не всегда олицетворяло силы добра. В нацистской Германии такого специалиста по генетике, как я, могли засадить за анализ наследия и соответствующее разделение людей на группы, будь такое возможно в 1930-е годы. Но в наше время древняя ДНК практически не оставила места для расистских или националистических интерпретаций. Даже наоборот: стремление к правде, какой бы она ни была, взрывает стереотипы, разрушает устоявшиеся предубеждения, высвечивает такие связи между людьми, о которых никто не подозревал. Я с огромным оптимизмом смотрю на общее движение в этой области: и наши работы, и работы моих коллег неизменно способствуют взаимопониманию людей, и мы изо всех сил стараемся двигаться в этом направлении, и ради давно умерших, и ради ныне живущих, чьи образцы мы со всем почтением изучаем. И в этом я вижу наше назначение – пустить в жизнь науку о древней ДНК, которая со своими феноменальными возможностями поможет и генетикам, и археологам, да и всем нам понять, кто же мы такие.

Пояснения к иллюстрациям

Источники карт: все карты сделаны с использованием ресурса Natural Earth (http://www.naturalearthdata.com/).

Рисунок 1. Контуры на панели 1а взяты из: L. L. Cavalli-Sforza, P. Menozzi, A. Piazza “Demic Expansions and Human Evolution”, Science 259 (1993): 639–646. Контуры на панели 1б являются интерполяцией численных оценок с илл. 3 в книге: W. Haak et al. “Massive Migration from the Steppe Was a Source for Indo-European Languages in Europe”, Nature 522 (2015): 207–211. Интерполяция выполнена с использованием программы POPSutilities.R из работы: F. Jay et al. “Forecasting Changes in Population Genetic Structure of Alpine Plants in Response to Global Warming, Molecular Ecology (2012): 2354–2368 с параметрами, обоснованными в работе: O. François “Running Structure-like Population Genetic Analyses with R”, June 2016, http:// membres-timc.imag.fr/Olivier.Francois/tutoRstructure.pdf.

Рисунок 2. График показывает данные по 3748 образцам, находящимся во внутренней базе данных моей лаборатории к ноябрю 2017 года; после этого момента данные не добавлялись.

Рисунок 4. Число генеалогических предков, которые внесли свою часть в наследие конкретного сегодняшнего человека, получено с помощью модельных симуляций Грэмом Купом, и результаты переданы автору. Методика симуляций описана в работе: G. Coop “How Many Genetic Ancestors Do I Have”, gcbias blog, November 11, 2013, https://gcbias.org/2013/11/11/how-does-your-number-of-genetic-ancestors-grow-back-over-time/.

Рисунок 5. По числу мутаций, различающихся в сегменте геномов, полученных от отца и от матери, можно оценить, как далеко во времени отстоит общий предок, давший отцу и матери этот конкретный сегмент. Панель 2 показывает оценки времени существования последнего общего предка 250 геномных пар неафриканцев (сплошная линия) и 44 геномные пары индивидов южнее Сахары; для каждой пары время усреднялось по сегментам геномов, с одинаковым сдвигом рамки. Данные оценки опубликованы в: S. Mallick et al. “The Simons Genome Diversity Project: 300 Genomes from 142 Diverse Populations”, Nature 538 (2016): 201–206. Панель 3 показывает максимальные оценки для каждого сегмента 229 геномных пар, данные из той же публикации.

Рисунок 6. Примерное распространение неандертальцев, как показано на илл. 1 в: J. Krause et al. “Neanderthals in Central Asia and Siberia”, Nature 449 (2007): 902–904.

Рисунок 7. Расчет общих мутаций основан на сравнении французов, южноафриканцев и неандертальцев в таблице S48 в: Supplementary Online Materials, R. E. Green et al. “A Draft Sequence of the Neandertal Genome”, Science 328 (2010): 710–722.

Рисунок 8. Иллюстрация выполнена по илл. 2 в: Q. Fu et al. “An Early Modern Human from Romania with a Recent Neanderthal Ancestor”, Nature 524 (2015): 216–219.

Рисунок 9. Иллюстрация выполнена по данным илл. 2. в: Q. Fu et al. “The Genetic History of Ice Age Europe”, Nature 534 (2016): 200–205.

Рисунок 10. Эта круговая диаграмма построена по колонкам AJ и AK в Supplementary Table 2 из: S. Mallick et al. “The Simons Genome Diversity Project: 300 Genomes from 142 Diverse Populations”, Nature 538 (2016): 201–206. Каждая популяция отображается как усреднение по выборке индивидов. Пропорция архаичного наследия посчитана как доля от его максимального значения из всех популяций. Значения меньше 0,03 приравнены к 0, а больше 0,97 – к 1. Из всех проанализированных популяций показаны 47, таким образом, подчеркнуто географическое покрытие и уменьшен визуальный шум.

Рисунок 13. Иллюстрация миграций в Европе дана по: Q. Fu et al. “The Genetic History of Ice Age Europe”, Nature 534 (2016): 200–205. Распространение льда наложено на карту в соответствии с прорисовками в: “Extent of Ice Sheets in Europe”, Map. Encyclopaedia Britannica Online, https://www.britannica.com/place/Scandinavian-Ice-Sheet?oasmId=54573.

Рисунок 14. Панель (а) дана по илл 4. из: Extended Data в W. Haak et al. “Massive Migration from the Steppe Was a Source for Indo-European Lan guages in Europe”, Nature 522 (2015): 207–211. Панель (б) и врезка на рисунке представлена с разрешения: D. W. Anthony и D. Ringe: Fig. 1 и Fig. 2, “The Indo-European Homeland from Linguistic and Archaeological Perspec tives,” Annual Review of Linguistics 1 (2015): 199–219.

Рисунок 15. Графики на всех трех панелях построены на основе анализа главных компонент по илл. 1b в: I. Lazaridis et al. “Genetic Origins of the Minoans and Mycenaeans”, Nature 548 (2017): 214–218.

Рисунок 16. Круговая диаграмма построена по 180 образцам индивидов, принадлежащих к культуре колоколовидных кубков, чью ДНК удалось прочитать с достаточным разрешением для определения уровня степного наследия. Индивидуальные образцы сгруппированы по странам, где они были найдены. Данные взяты из ревизованной версии: I. Olalde et al. “The Beaker Phenom enon and the Genomic Transformation of Northwest Europe”, bioRxiv (2017): doi.org/10.1101/135962.

Рисунок 17. Контуры ареала южноазиатской языковой семьи на панели (а) взяты из: A Historical Atlas of South Asia, ed. Joseph E. Schwartzberg (Oxford: Oxford University Press, 1992). График на панели (б) построен по методу главных компонент в: D. Reich et al. “Reconstruct ing Indian Population History”, Nature 461 (2009): 489–494; Fig. 3. По осям x и y приблизительно выравниваются географические и генетические позиции.

Рисунок 18. Изображение географического распространения земледельческих культур пшеницы и ячменя и соответствующие датировки любезно предоставлены Дорианом Фуллером. Контуры западной половины карты даны в соответствии с илл. 2 в: F. Silva, M. Vander Linden “Amplitude of Travelling Front as Inferred From 14C Pre dicts Levels of Genetic Admixture Among European Early Farmers”, Scientific Reports 7 (2017): 11985.

Рисунок 19. Положение североамериканского ледового щита и береговой линии дано в соответствии с: A. S. Dyke “An Outline of North American Deglaciation with Emphasis on Central and Northern Canada”, Quaternary Glaciations – Extent and Chronology, Part II: North America, ed. J ürgen Ehlers and Philip L. Gibbard (Amsterdam: Elsevier, 2004), p. 373–422, конкретные страницы 380–383. Контуры евразийского ледового щита – в соответствии с илл. 4 в: H. Patton et al. “Deglaciation of the Eurasian Ice Sheet Complex”, Quaternary Science Reviews 169 (2017): 148–172. Южноамериканский ледник и береговая линия взяты из илл. 5.1 в: D. J. Meltzer “The Origins, Antiquity and Dispersal of the First Americans”, The Human Past, 4th Edition, ed. Chris Scarre (London: Thames and Hudson, expected early 2018), 149–171. Древняя береговая линия Сибири интерполирована.

Рисунок 20. Здесь соединена информация с илл. 2 в: D. Reich et al. “Reconstructing Native American Population History”, Nature 488 (2012): 370–374 и илл. 5 в: P. Flegontov et al. “Paleo-Eskimo Genetic Legacy Across North America”, bioRxiv (2017): doi. org/10.1101.203018.

Рисунок 21. Рисунок построен по данным илл. 1 в: P. Skoglund et al. “Genetic Evidence for Two Founding Populations of the Americas”, Nature 525 (2015): 104–108.

Рисунок 23. Вероятные маршруты миграций ранних носителей тай-кадайских, австроазиатских и австронезийских языков показаны в соответствии с илл. 2 в: J. Diamond, P. Bellwood “Farmers and Their Languages: The First Expansions”, Science 300 (2003): 597–603.

Рисунок 24. Древняя береговая линия на панели 1 аппроксимирована в соответствии с картой в: A. Coo per, C. Stringer “Did the Denisovans Cross Wallace's Line?” Science 342 (2013): 321–323.

Рисунок 25. Иллюстрация дана по илл. 3D в: P. Skoglund et al. “Reconstructi ng Prehistoric African Population Structure”, Cell 171 (2017): 59–71.

Рисунок 26. Контуры африканских языковых семей даны по: M. C. Campbell, J. B. Hirbo, J. P. Townsend, S. A. Tishkoff “The Peo pling of the African Continent and the Diaspora into the New World”, Curr ent Opinion in Genetics and Development 29 (2014): 120–132, Fig. 3. Возможные пути миграций народов, ассоциированных с экспансией банту, показаны в соответствии с: Campbell et al. “The Peopling of the African Continent”, а также с учетом мнения Скотта Макичерна и результатов последующего генетического анализа, указывающего на малый вклад в наследие банту-говорящих восточноафриканцев от мигрантов, двигавшихся на север от тропических дождевых лесов (G. B. Busby et al. “Admixture into and Within Sub-Saharan Africa”, eLife 5 (2016): e15266; E. Patin et al. “Dispersals and Genetic Adaptation of Bantu-Speaking Pop ulations in Africa and North America”, Science 356 (2017): 543–546).

Рисунок 27. Здесь объединены данные с илл. 2B и 2C в: P. Skoglund et al. “Reconstructing Prehistoric African Population Structure”, Cell 171 (2017): 59–71.

Рисунок 28. Приведен с разрешения по: M. Karmin et al. “A Recent Bottleneck of Y Chromosome Diversity Coincides with a Global Change in Culture”, Genome Research 25 (2015): 459–466, Fig. 2.

Примечания

Введение

1 L. L. Cavalli-Sforza, P. Menozzi, A. Piazza. The History and Geography of Human Genes (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994).

2 L. L. Cavalli-Sforza, F. Cavalli-Sforza. The Great Human Diasporas: The History of Diversity and Evolution (Reading, MA: Addison-Wesley, 1995).

3 N. A. Rosenberg et al. “Genetic Structure of Human Populations”, Science 298 (2002): 2381–2385.

4 P. Menozzi, A. Piazza, L. L. Cavalli-Sforza. “Synthetic Maps of Human Gene Frequencies in Europeans”, Science 201 (1978): 786–792; L. L. Cavalli-Sforza, P. Menozzi, A. Piazza. “Demic Expansions and Human Evolution”, Science 259 (1993): 639–646.

5 A. J. Ammerman, L. L. Cavalli-Sforza. The Neolithic Transition and the Genetics of Populations in Europe (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984).

6 J. Novembre, M. Stephens. “Interpreting Principal Component Analyses of Spatial Population Genetic Variation”, Nature Genetics 40 (2008): 646–649.

7 O. François et al. “Principal Component Analysis Under Population Genetic Models of Range Expansion and Admixture”, Molecular Biology and Evolution 27 (2010): 1257–68.

8 A. Keller et al. “New Insights into the Tyrolean Iceman’s Origin and Phenotype as Inferred by Whole-Genome Sequencing”, Nature Communications 3 (2012): 698; P. Skoglund et al. “Ori gins and Genetic Legacy of Neolithic Farmers and Hunter-Gatherers in Europe”, Science 336 (2012): 466–469; I. Lazaridis et al. “Ancient Human Genomes Suggest Three Ancestral Populations for Present-Day Europeans”, Nature 513 (2014): 409–13.

9 J. K. Pickrell, D. Reich. “Toward a New History and Geography of Human Genes Informed by Ancient DNA”, Trends in Genetics 30 (2014): 377–89.

10 R. E. Green et al. “A Draft Sequence of the Neandertal Genome”, Science 328 (2010): 710–722.

11 D. Reich et al. “Genetic History of an Archaic Hominin Group from Denisova Cave in Siberia”, Nature 468 (2010): 1053–1060.

12 M. Rasmussen et al. “Ancient Human Genome Sequence of an Extinct Palaeo-Eskimo”, Nature 463 (2010): 757–762.

13 W. Haak et al. “Massive Migration from the Steppe Was a Source for Indo-European Languages in Europe”, Nature 522 (2015): 207–211.

14 M. E. Allentoft et al. “Population Genomics of Bronze Age Eurasia”, Nature 522 (2015): 167–172.

15 I. Mathieson et al. “Genome-Wide Patterns of Selection in 230 Ancient Eurasians”, Nature 528 (2015): 499–503.

16 Q. Fu et al. “DNA Analysis of an Early Modern Human from Tianyuan Cave, China”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 110 (2013): 2223–2227.

17 H. Shang et al. “An Early Modern Human from Tianyuan Cave, Zhoukoudian, China”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 104 (2007): 6573–6578.

18 Haak et al. “Massive Migration”.

19 I. Lazaridis et al. “Genomic Insights into the Origin of Farming in the Ancient Near East”, Nature 536 (2016): 419–424.

20 P. Skoglund et al. “Genomic Insights into the Peopling of the Southwest Pacific”, Nature 538 (2016): 510–513.

21 Lazaridis et al. “Ancient Human Genomes”.

22 Pickrell, Reich. “Toward a New History”.

Глава 1. Как геном объясняет, кто мы такие

1 J. D. Watson and F. H. Crick. “Molecular Structure of Nucleic Acids; a Structure for Deoxyribose Nucleic Acid”, Nature 171 (1953): 737–738.

2 R. L. Cann, M. Stoneking, A. C. Wilson. “Mitochondrial DNA and Human Evolution”, Nature 325 (1987): 31–36.

3 Cann et al. “Mitochondrial DNA and Human Evolution”.

4 Q. Fu et al. “A Revised Timescale for Human Evolution Based on Ancient Mitochondrial Genomes”, Current Biology 23 (2013): 553–559.

5 D. E. Lieberman, B. M. McBratney, G. Krovitz. “The Evolution and Development of Cranial Form in Homo sapiens”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 99 (2002):1134– 39; Richter et al. “The Age of the Hominin Fossils from Jebel Irhoud, Morocco, and the Origins of the Middle Stone Age”, Nature 546 (2017): 293–296.

6 H. S. Groucutt et al. “Rethinking the Dispersal of Homo sapiens Out of Africa”, Evolutionary Anthropology 24 (2015): 149–164.

7 C.-J. Kind et al. “The Smile of the Lion Man: Recent Excavations in Stadel Cave (Baden-Württemberg, South-Western Germany) and the Restoration of the Famous Upper Palaeolithic Figurine”, Quartär 61 (2014): 129–145.

8 T. Higham et al. “The Timing and Spatiotemporal Patterning of Neanderthal Disappearance”, Nature 512 (2014): 306–309.

9 Richard G. Klein, Blake Edgar. The Dawn of Human Culture (New York: Wiley, 2002).

10 J. Doebley. “Mapping the Genes That Made Maize”, Trends in Genetics 8 (1992): 302–307.

11 S. McBrearty, A. S. Brooks. “The Revolution That Wasn’t: A New Interpretation of the Origin of Modern Human Behavior”, Journal of Human Evolution 39 (2000): 453–563.

12 C. S. L. Lai et al. “A Forkhead-Domain Gene Is Mutated in a Severe Speech and Language Disorder”, Nature 413 (2001): 519–523.

13 W. Enard et al. “Molecular Evolution of FOXP2, a Gene Involved in Speech and Language”, Nature 418 (2002): 869–872.

14 W. Enard et al. “A Humanized Version of FOXP2 Affects Cortico-Basal Ganglia Circuits in Mice”, Cell 137 (2009): 961–971.

15 J. Krause et al. “The Derived FOXP2 Variant of Modern Humans Was Shared with Neandertals”, Current Biology 17 (2007): 1908–1912.

16 T. Maricic et al. “A Recent Evolutionary Change Affects a Regulatory Element in the Human FOXP2 Gene”, Molecular Biology and Evolution 30 (2013): 844–852.

17 S. Pääbo. “The Human Condition – a Molecular Approach”, Cell 157 (2014): 216–226.

18 R. E. Green et al. “A Draft Sequence of the Neandertal Genome”, Science 328 (2010): 710–722; K. Prüfer et al. “The Complete Genome Sequence of a Neanderthal from the Altai Mountains”, Nature (2013): doi: 10.1038/nature 1288.

19 R. Lewin. “The Unmasking of Mitochondrial Eve”, Science 238 (1987): 24–26.

20 A. Kong et al. “A High-Resolution Recombination Map of the Human Genome”, Nature Genetics 31 (2002): 241–247.

21 “Descent of Elizabeth II from William I”, Familypedia, http:// familypedia wikia.com/wiki/Descent_of_Elizabeth_II_from_ William_I#Shorter_line_of_descent.

22 S. Mallick et al. “The Simons Genome Diversity Project: 300 Genomes from 142 Diverse Populations”, Nature 538 (2016): 201–206.

23 Green et al. “Draft Sequence”.

24 H. Li, R. Durbin. “Inference of Human Population History from Individual Whole-Genome Sequences”, Nature 475 (2011): 493–496.

25 Там же.

26 S. Schiffels, R. Durbin. “Inferring Human Population Size and Separation History from Multiple Genome Sequences”, Nature Genetics 46 (2014): 919–925.

27 Mallick et al. “Simons Genome Diversity Project”.

28 I. Gronau et al. “Bayesian Inference of Ancient Human Demography from Individual Genome Sequences”, Nature Genetics 43 (2011): 1031–1034.

29 Mallick et al. “Simons Genome Diversity Project”.

30 P. C. Sabeti et al. “Detecting Recent Positive Selection in the Human Genome from Haplotype Structure”, Nature 419 (2002): 832–837; B. F. Voight, S. Kudaravalli, X. Wen, J. K. Pritchard. “A Map of Recent Positive Selection in the Human Genome”, PLoS Biology 4 (2006): e72.

31 K. M. Teshima, G. Coop, M. Przeworski. “How Reliable Are Empirical Genomic Scans for Selective Sweeps?”, Genome Research 16 (2006): 702–712.

32 R. D. Hernandez et al. “Classic Selective Sweeps Were Rare in Recent Human Evolution”, Science 331 (2011): 920–924.

33 S. A. Tishkoff et al. “Convergent Adaptation of Human Lactase Persistence in Africa and Europe”, Nature Genetics 38 (2006): 31–40.

34 M. C. Turchin et al. “Evidence of Widespread Selection on Standing Variation in Europe at Height-Associated SNPs”, Nature Genetics 44 (2012): 1015–1019.

35 I. Mathieson et al. “Genome-Wide Patterns of Selection in 230 Ancient Eurasians”, Nature 528 (2015): 499–503.

36 Y. Field et al. “Detection of Human Adaptation During the Past 2000 Years”, Science 354 (2016): 760–764.

37 D. Welter et al. “The NHGRI GWAS Catalog, a Curated Resource of SNP-Trait Associations”, Nucleic Acids Research 42 (2014): D1001–1006.

38 D. B. Goldstein. “Common Genetic Variation and Human Traits”, New England Journal of Medicine 360 (2009): 1696–1698.

39 A. Okbay et al. “Genome-Wide Association Study Identifies 74 Loci Associated with Educational Attainment”, Nature 533 (2016): 539–542; M. T. Lo et al. “Genome-Wide Analyses for Personality Traits Identify Six Genomic Loci and Show Correlations with Psychiatric Disorders”, Nature Genetics 49 (2017): 152–156; G. Davies et al. “Genome-Wide Association Study of Cognitive Functions and Educational Attainment in UK Biobank (N=112 151)”, Molecular Psychiatry 21 (2016): 758–767.

Глава 2. Встреча с неандертальцами

1 Charles Darwin. The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex (London: John Murray, 1871).

2 Erik Trinkaus. The Shanidar Neanderthals (New York: Academic Press, 1983).

3 D. Radovcˇ i, A. O. Sršen, J. Radovcˇ ic´, D. W. Frayer. “Evidence for Neandertal Jewelry: Modified White-Tailed Eagle Claws at Krapina”, PLoS One 10 (2015): e0119802.

4 J. Jaubert et al. “Early Neanderthal Constructions Deep in Bruniquel Cave in Southwestern France”, Nature 534 (2016): 111–114.

5 W. L. Straus, A. J. E. Cave. “Pathology and the Posture of Neanderthal Man”, Quarterly Review of Biology 32 (1957): 348–363.

6 William Golding. The Inheritors (London: Faber and Faber, 1955).

7 Jean M. Auel. The Clan of the Cave Bear (New York: Crown, 1980).

8 T. Higham et al. “The Timing and Spatiotemporal Patterning of Neanderthal Disappearance”, Nature 512 (2014): 306–309.

9 T. Higham et al. “Chronology of the Grotte du Renne (France) and Implications for the Context of Ornaments and Human Remains Within the Châtelperronian”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 107 (2010): 20234–20239; O. Bar-Yosef, J.-G. Bordes. “Who Were the Makers of the Châtelperronian Culture?”, Journal of Human Evolution 59 (2010): 586–593.

10 R. Grün et al. “U-series and ESR Analyses of Bones and Teeth Relating to the Human Burials from Skhul”, Journal of Human Evolution 49 (2005): 316–334.

11 H. Valladas et al. “Thermo-Luminescence Dates for the Neanderthal Burial Site at Kebara in Israel”, Nature 330 (1987): 159–160.

12 E. Trinkaus et al. “An Early Modern Human from the Pe¸stera cu Oase, Romania”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 100 (2003): 11231–11236.

13 M. Krings et al. “Neandertal DNA Sequences and the Origin of Modern Humans”, Cell 90 (1997): 19–30.

14 C. Posth et al. “Deeply Divergent Archaic Mitochondrial Genome Provides Lower Time Boundary for African Gene Flow into Neanderthals”, Nature Communications 8 (2017): 16046.

15 Krings et al. “Neandertal DNA Sequences”.

16 M. Currat, L. Excoffier. “Modern Humans Did Not Admix with Neanderthals During Their Range Expansion into Europe”, PLoS Biology 2 (2004): e421; D. Serre et al. “No Evidence of Neandertal mtDNA Contribution to Early Modern Humans”, PLoS Biology 2 (2004): e57; M. Nordborg.“On the Probability of Neanderthal Ancestry”, American Journal of Human Genetics 63 (1998): 1237–1240.

17 R. E. Green et al. “Analysis of One Million Base Pairs of Neanderthal DNA”, Nature 444 (2006): 330–336.

18 J. D. Wall and S. K. Kim. “Inconsistencies in Neanderthal Genomic DNA Sequences”, PLoS Genetics 3 (2007): 1862–1866.

19 Krings et al. “Neandertal DNA Sequences”.

20 S. Sankararaman et al. “The Date of Interbreeding Between Neandertals and Modern Humans”, PLoS Genetics 8 (2012): e1002947.

21 P. Moorjani et al. “A Genetic Method for Dating Ancient Genomes Provides a Direct Estimate of Human Generation Interval in the Last 45,000 Years”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 113 (2016): 5652–5657.

22 G. Coop. “Thoughts On: The Date of Interbreeding Between Neandertals and Modern Humans”, Haldane’s Sieve, September 18, 2012, https://haldanessieve.org/2012/09/18/thoughts-on-neandertal-article/

23 K. Prüfer et al. “The Complete Genome Sequence of a Neanderthal from the Altai Mountains”, Nature (2013): doi: 10.1038/nature 12886.

24 Там же.

25 Там же; M. Meyer et al. “A High-Coverage Genome Sequence from an Archaic Denisovan Individual”, Science 338 (2012): 222–226; J. D. Wall et al. “Higher Levels of Neanderthal Ancestry in East Asians Than in Europeans”, Genetics 194 (2013): 199–209.

26 Q. Fu et al. “The Genetic History of Ice Age Europe”, Nature 534 (2016): 200–205.

27 I. Lazaridis et al. “Genomic Insights into the Origin of Farming in the Ancient Near East”, Nature 536 (2016): 419–424.

28 Trinkaus et al. “An Early Modern Human”.

29 “An Early Modern Human from Romania with a Recent Neanderthal Ancestor”, Nature 524 (2015): 216–219.

30 N. Teyssandier, F. Bon, and J.-G. Bordes. “Within Projectile Range: Some Thoughts on the Appearance of the Aurignacian in Europe”, Journal of Anthropological Research 66 (2010): 209–229; P. Mellars. “Archeology and the Dispersal of Modern Humans in Europe: Deconstructing the ‘Aurignacian’ ”, Evolutionary Anthropology 15 (2006): 167–182.

31 M. Currat, L. Excoffier. “Strong Reproductive Isolation Between Humans and Neanderthals Inferred from Observed Patterns of Introgression”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 108 (2011): 15129–15134.

32 S. Sankararaman et al. “The Genomic Landscape of Neanderthal Ancestry in Present-Day Humans”, Nature 507 (2014): 354–357; B. Vernot, J. M. Akey. “Resurrecting Surviving Neandertal Lineages from Modern Human Genomes”, Science 343 (2014): 1017–1021.

33 N. Patterson et al. “Genetic Evidence for Complex Speciation of Humans and Chimpanzees”, Nature 441 (2006): 1103–1108.

34 Там же; R. Burgess, Z. Yang. “Estimation of Hominoid Ancestral Population Sizes Under Bayesian Coalescent Models Incorporating Mutation Rate Variation and Sequencing Errors”, Molecular Biology and Evolution 25 (2008): 1975–1994.

35 J. A. Coyne and H. A. Orr. “Two Rules of Speciation”, in Speciation and Its Consequences, ed. Daniel Otte and John A. Endler (Sunderland, MA: Sinauer Associates, 1989), 180–207.

36 P. K. Tucker et al. “Abrupt Cline for Sex-Chromosomes in a Hybrid Zone Between Two Species of Mice”, Evolution 46 (1992): 1146–1163.

37 H. Li, R. Durbin. “Inference of Human Population History from Individual Whole-Genome Sequences”, Nature 475 (2011): 493–496.

38 T. Mailund et al. “A New Isolation with Migration Model Along Complete Genomes Infers Very Different Divergence Processes Among Closely Related Great Ape Species”, PLoS Genetics 8 (2012): e1003125.

39 J. Y. Dutheil et al. “Strong Selective Sweeps on the X Chromosome in the Human-Chimpanzee Ancestor Explain Its Low Divergence”, PLoS Genetics 11 (2015): e1005451.

40 Sankararaman et al. “Genomic Landscape”; B. Jégou et al. “Meiotic Genes Are Enriched in Regions of Reduced Archaic Ancestry”, Molecular Biology and Evolution 34 (2017): 1974–1980.

41 Q. Fu et al. “Ice Age Europe”.

42 I. Juric, S. Aeschbacher, G. Coop. “The Strength of Selection Against Neanderthal Introgression”, PLoS Genetics 12 (2016): e1006340; K. Harris, R. Nielsen. “The Genetic Cost of Neanderthal Introgression”, Genetics 203 (2016): 881–891.

43 G. Bhatia et al. “Genome-Wide Scan of 29, 141 African Americans Finds No Evidence of Directional Selection Since Admixture”, American Journal of Human Genetics 95 (2014): 437–444.

44 Johann G. Fichte. Grundlage der gesamten Wissenschaftslehre (Jena, Germany: Gabler, 1794).

Глава 3. Древняя ДНК открывает шлюзы

1 J. Krause et al. “Neanderthals in Central Asia and Siberia”, Nature 449 (2007): 902–904.

2 J. Krause et al. “The Complete Mitochondrial DNA Genome of an Unknown Hominin from Southern Siberia”, Nature 464 (2010): 894–897.

3 C. Posth et al. “Deeply Divergent Archaic Mitochondrial Genome Provides Lower Time Boundary for African Gene Flow into Neanderthals”, Nature Communications 8 (2017): 16046.

4 Krause et al. “Unknown Hominin”.

5 D. Reich et al. “Genetic History of an Archaic Hominin Group from Denisova Cave in Siberia”, Nature 468 (2010): 1053–1060.

6 K. Prüfer et al. “The Complete Genome Sequence of a Neanderthal from the Altai Mountains”, Nature (2013): doi: 10.1038/nature 12886.

7 Jerry A. Coyne, H. Allen Orr. Speciation (Sunderland, MA: Sinauer Associates, 2004).

8 S. Sankararaman, S. Mallick, N. Patterson, D. Reich. “The Combined Landscape of Denisovan and Neanderthal Ancestry in Present-Day Humans”, Current Biology 26 (2016): 1241–1247.

9 P. Moorjani et al. “A Genetic Method for Dating Ancient Genomes Provides a Direct Estimate of Human Generation Interval in the Last 45,000 Years”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 113 (2016): 5652–5657.

10 Sankararaman et al. “Combined Landscape”.

11 D. Reich et al. “Denisova Admixture and the First Modern Human Dispersals into Southeast Asia and Oceania”, American Journal of Human Genetics 89 (2011): 516–528.

12 Q. Fu et al. “DNA Analysis of an Early Modern Human from Tianyuan Cave, China”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 110 (2013): 2223–2227; M. Yang et al. “40,000-Year-Old Individual from Asia Provides Insight into Early Population Structure in Eurasia”, Current Biology 27 (2017): 3202–3208.

13 Prüfer et al. “Complete Genome”.

14 C. B. Stringer and I. Barnes. “Deciphering the Denisovans”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 112 (2015): 15542–15543.

15 G. A. Wagner et al. “Radiometric Dating of the Type-Site for Homo Heidelber-gensis at Mauer, Germany”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 107 (2010): 19726–19730.

16 C. Stringer. “The Status of Homo heidelbergensis (Schoetensack 1908)”, Evolutionary Anthropology 21 (2012): 101–107.

17 A. Brumm et al. “Age and Context of the Oldest Known Hominin Fossils from Flores”, Nature 534 (2016): 249–253.

18 Reich et al. “Denisova Admixture”.

19 Prüfer et al. “Complete Genome”.

20 Там же; Sankararaman et al. “Combined Landscape”.

21 E. Huerta-Sánchez et al. “Altitude Adaptation in Tibetans Caused by Introgression of Denisovan-like DNA”, Nature 512 (2014): 194–197.

22 F. H. Chen et al. “Agriculture Facilitated Permanent Human Occupation of the Tibetan Plateau After 3600 B.P.”, Science 347 (2015): 248–250.

23 S. Sankararaman et al. “The Genomic Landscape of Neanderthal Ancestry in PresentDay Humans”, Nature 507 (2014): 354–357; B. Vernot and J. M. Akey. “Resurrecting Surviving Neandertal Lineages from Modern Human Genomes”, Science 343 (2014): 1017–1021.

24 Prüfer et al. “Complete Genome”.

25 G. P. Rightmire. “Homo erectus and Middle Pleistocene Hominins: Brain Size, Skull Form, and Species Recognition”, Journal of Human Evolution 65 (2013): 223–252.

26 M. Martinón-Torres et al. “Dental Evidence on the Hominin Dispersals During the Pleistocene”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 104 (2007): 13279–13282; M. Martinón-Torres, R. Dennell, J. M. B. de Castro. “The Denisova Hominin Need Not Be an Out of Africa Story”, Journal of Human Evolution 60 (2011): 251–255; J. M. B. de Castro, M. Martinón-Torres. “A New Model for the Evolution of the Human Pleistocene Populations of Europe”, Quaternary International 295 (2013): 102–112.

27 De Castro, Martinón-Torres. “A New Model”.

28 J. L. Arsuaga et al. “Neandertal Roots: Cranial and Chronological Evidence from Sima de los Huesos”, Science 344 (2014): 1358–1363; M. Meyer et al. “A Mitochondrial Genome Sequence of a Hominin from Sima de los Huesos”, Nature 505 (2014): 403–406.

29 M. Meyer et al. “Nuclear DNA Sequences from the Middle Pleistocene Sima de los Huesos Hominins”, Nature 531 (2016): 504–507.

30 Meyer et al. “A Mitochondrial Genome”; Meyer et al. “Nuclear DNA Sequences”.

31 Krause et al. “Unknown Hominin”; Reich et al. “Genetic History”.

32 Posth et al. “Deeply Divergent Archaic”.

33 Там же.

34 Prüfer et al. “Complete Genome”.

35 S. McBrearty, A. S. Brooks. “The Revolution That Wasn’t: A New Interpretation of the Origin of Modern Human Behavior”, Journal of Human Evolution 39 (2000): 453–563.

36 M. Kuhlwilm et al. “Ancient Gene Flow from Early Modern Humans into Eastern Neanderthals”, Nature 530 (2016): 429–433.

Глава 4. Призраки человечества

1 Charles R. Darwin. On the Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life (London: John Murray, 1859).

2 C. Becquet et al. “Genetic Structure of Chimpanzee Populations”, PLoS Genetics 3 (2007): e66.

3 R. E. Green et al. “A Draft Sequence of the Neandertal Genome”, Science 328 (2010): 710–722.

4 N. J. Patterson et al. “Ancient Admixture in Human History”, Genetics 192 (2012): 1065–1093.

5 Ernst Mayr. Systematics and the Origin of Species from the Viewpoint of a Zoologist (New York: Columbia University Press, 1942).

6 J. K. Pickrell, D. Reich. “Toward a New History and Geography of Human Genes Informed by Ancient DNA”, Trends in Genetics 30 (2014): 377–389.

7 A. R. Templeton. “Biological Races in Humans”, Studies in History and Philosophy of Biological and Biomedical Science 44 (2013): 262–271.

8 M. Raghavan et al. “Upper Palaeolithic Siberian Genome Reveals Dual Ancestry of Native Americans”, Nature 505 (2014): 87–91.

9 I. Lazaridis et al. “Ancient Human Genomes Suggest Three Ancestral Populations for Present-Day Europeans”, Nature 513 (2014): 409–413.

10 I. Lazaridis et al. “Genomic Insights into the Origin of Farming in the Ancient Near East”, Nature 536 (2016): 419–424.

11 Там же.

12 F. Broushaki et al. “Early Neolithic Genomes from the Eastern Fertile Cres cent”, Science 353 (2016): 499–503; E. R. Jones et al. “Upper Palaeolithic Genomes Reveal Deep Roots of Modern Eurasians”, Nature Communications 6 (2015): 8912.

13 B. M. Henn et al. “Genomic Ancestry of North Africans Supports Back-to Africa Migrations”, PLoS Genetics 8 (2012): e1002397.

14 Lazaridis et al. “Genomic Insights”.

15 O. Bar-Yosef. “Pleistocene Connections Between Africa and Southwest Asia: An Archaeological Perspective”, African Archaeological Review 5 (1987): 29–38.

16 Lazaridis et al. “Genomic Insights”.

17 Lazaridis et al. “Ancient Human Genomes”.

18 Q. Fu et al. “The Genetic History of Ice Age Europe”, Nature 534 (2016): 200–205.

19 Q. Fu et al. “Genome Sequence of a 45,000-Year-Old Modern Human from Western Siberia”, Nature 514 (2014): 445–449.

20 Q. Fu et al. “An Early Modern Human from Romania with a Recent Neanderthal Ancestor”, Nature 524 (2015): 216–219.

21 F. G. Fedele, B. Giaccio, I. Hajdas. “Timescales and Cultural Process at 40,000 BP in the Light of the Campanian Ignimbrite Eruption, Western Eurasia”, Journal of Human Evolution 55 (2008): 834–857; A. Costa et al. “Quantifying Volcanic Ash Dispersal and Impact of the Campanian Ignimbrite Super-Eruption”, Geophysical Research Letters 39 (2012): L10310.

22 Fedele et al. “Timescales and Cultural Process”.

23 A. Seguin-Orlando et al. “Genomic Structure in Europeans Dating Back at Least 36,200 Years”, Science 346 (2014): 1113–1118.

24 Fu et al. “Ice Age Europe”.

25 Andreas Maier. The Central European Magdalenian: Regional Diversity and Inter-nal Variability (Dordrecht, The Netherlands: Springer, 2015).

26 Fu et al. “Ice Age Europe”.

27 N. A. Rosenberg et al. “Clines, Clusters, and the Effect of Study Design on the Inference of Human Population Structure”, PLoS Genetics 1 (2005): e70; G. Coop et al. “The Role of Geography in Human Adaptation”, PLoS Genetics 5 (2009): e1000500.

28 Q. Fu et al. “DNA Analysis of an Early Modern Human from Tianyuan Cave, China”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 110 (2013): 2223–2227.

29 Fu et al. “Recent Neanderthal Ancestor”; W. Haak et al. “Massive Migration from the Steppe Was a Source for Indo-European Languages in Europe”, Nature 522 (2015): 207–211.

30 R. Pinhasi et al. “Optimal Ancient DNA Yields from the Inner Ear Part of the Human Petrous Bone”, PLoS One 10 (2015): e0129102.

31 Lazaridis et al. “Genomic Insights”.

32 Там же; Broushaki et al. “Early Neolithic Genomes”.

33 I. Olalde et al. “Derived Immune and Ancestral Pigmentation Alleles in a 7,000YearOld Mesolithic European”, Nature 507 (2014): 225–228.

34 I. Mathieson et al. “Genome-Wide Patterns of Selection in 230 Ancient Eurasians”, Nature 528 (2015): 499–503.

35 I. Mathieson et al. “The Genomic History of Southeastern Europe”, bioRxiv (2017): doi.org/10.1101/135616.

36 Haak et al. “Massive Migration”; M. E. Allentoft et al. “Population Genomics of Bronze Age Eurasia”, Nature 522 (2015): 167–172.

37 Templeton. “Biological Races”.

Глава 5. Как сложилась современная Европа

1 B. Bramanti et al. “Genetic Discontinuity Between Local Hunter-Gatherers and Central Europe’s First Farmers”, Science 326 (2009): 137–40.

2 A. Keller et al. “New Insights into the Tyrolean Iceman’s Origin and Phenotype as Inferred by Whole-Genome Sequencing”, Nature Communications 3 (2012): 698.

3 W. Muller et al. “Origin and Migration of the Alpine Iceman”, Science 302 (2003): 862–866.

4 P. Skoglund et al. “Origins and Genetic Legacy of Neolithic Farmers and Hunter-Gatherers in Europe”, Science 336 (2012): 466–469.

5 Albert J. Ammerman, L. L. Cavalli-Sforza. The Neolithic Transition and the Genetics of Populations in Europe (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984).

6 N. J. Patterson et al. “Ancient Admixture in Human History”, Genetics 192 (2012): 1065–1093.

7 M. Raghavan et al. “Upper Palaeolithic Siberian Genome Reveals Dual Ancestry of Native Americans”, Nature (2013): doi: 10.1038/nature12736.

8 I. Lazaridis et al. “Ancient Human Genomes Suggest Three Ancestral Populations for Present-Day Europeans”, Nature 513 (2014): 409–413.

9 C. Gamba et al. “Genome Flux and Stasis in a Five Millennium Transect of European Prehistory”, Nature Communications 5 (2014): 5257; M. E. Allentoft et al. “Population Genomics of Bronze Age Eurasia”, Nature 522 (2015): 167–172; W. Haak et al. “Massive Migration from the Steppe Was a Source for Indo-European Languages in Europe”, Nature 522 (2015): 207–211; I. Mathieson et al. “Genome-Wide Patterns of Selection in 230 Ancient Eurasians”, Nature 528 (2015): 499–503.

10 L. L. Cavalli-Sforza, Paolo Menozzi, Alberto Piazza. The History and Geography of Human Genes (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994).

11 Haak et al. “Massive Migration”; Mathieson et al. “Genome-Wide Patterns”.

12 Q. Fu et al. “The Genetic History of Ice Age Europe”, Nature 534 (2016): 200–205.

13 I. Mathieson. “The Genomic History of Southeastern Europe”, bioRxiv (2017): doi.org/10.1101/135616.

14 K. Douka et al. “Dating Knossos and the Arrival of the Earliest Neolithic in the Southern Aegean”, Antiquity 91 (2017): 304–321.

15 Haak et al. “Massive Migration”; M. Lipson et al. “Parallel Palaeogenomic Transects Reveal Complex Genetic History of Early European Farmers”, Nature 551 (2017): 368–372.

16 Colin Renfrew. Before Civilization: The Radiocarbon Revolution and Prehistoric Europe (London: Jonathan Cape, 1973).

17 M. Gimbutas. The Prehistory of Eastern Europe, Part I: Mesolithic, Neolithic and Copper Age Cultures in Russia and the Baltic Area (American School of Prehistoric Research, Harvard University, Bulletin № 20) (Cambridge, MA: Peabody Museum, 1956).

18 David W. Anthony. The Horse, the Wheel, and Language: How Bronze-Age Riders from the Eurasian Steppes Shaped the Modern World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007).

19 Там же.

20 Там же.

21 Haak et al. “Massive Migration”.

22 Там же; I. Lazaridis et al. “Genomic Insights into the Origin of Farming in the Ancient Near East”, Nature 536 (2016): 419–424.

23 M. Ivanova. “Kaukasus Und Orient: Die Entstehung des ‘MaikopPhänomens’ im 4. Jahrtausend v. Chr”, Praehistorische Zeitschrift 87 (2012): 1–28.

24 Haak et al. “Massive Migration”; Allentoft et al. “Bronze Age Eurasia”.

25 Там же.

26 G. Kossinna. “Die Deutsche Ostmark: Ein Heimatboden der Germanen”, Berlin (1919).

27 B. Arnold. “The Past as Propaganda: Totalitarian Archaeology in Nazi Germany”, Antiquity 64 (1990): 464–478.

28 H. Härke. “The Debate on Migration and Identity in Europe”, Antiquity 78 (2004): 453–456.

29 V. Heyd. “Kossinna’s Smile”, Antiquity 91 (2017): 348–359; M. Van der Linden. “Population History in Third-Millennium BC Europe: Assessing the Contribution of Genetics”, World Archaeology 48 (2016): 714–728; N. N. Johannsen, G. Larson, D. J. Meltzer, M. Van der Linden. “A Composite Window into Human History”, Science 356 (2017): 1118–1120.

30 Vere Gordon Childe. The Aryans: A Study of Indo-European Origins (London and New York: K. Paul, Trench, Trubner and Co. and Alfred A. Knopf, 1926).

31 Härke. “Debate on Migration and Identity”.

32 P. Bellwood. First Migrants: Ancient Migration in Global Perspective (Chichester, West Sussex, UK / Malden, MA: Wiley-Blackwell, 2013).

33 C. McEvedy, R. Jones. Atlas of World Population History (Harmonds-worth, Middlesex, UK: Penguin, 1978).

34 K. Kristiansen. “The Bronze Age Expansion of Indo-European Languages: An Archaeological Model” in: Becoming European: The Transformation of Third Millennium Northern and Western Europe, ed. Christopher Prescott and Håkon Glørstad (Oxford: Oxbow Books, 2011), 165–181.

35 S. Rasmussen et al. “Early Divergent Strains of Yersinia pestis in Eurasia 5,000 Years Ago”, Cell 163 (2015): 571–582.

36 A. P. Fitzpatrick. The Amesbury Archer and the Boscombe Bowmen: Bell Beaker Burials at Boscombe Down, Amesbury, Wiltshire (Salisbury, UK: Wessex Archaeology Reports, 2011).

37 I. Olalde et al. “The Beaker Phenomenon and the Genomic Transformation of Northwest Europe”, bioRxiv (2017): doi. org/10.1101/135962.

38 L. M. Cassidy et al. “Neolithic and Bronze Age Migration to Ireland and Establishment of the Insular Atlantic Genome”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 113 (2016): 368–373.

39 C. Renfrew. Archaeology and Language: The Puzzle of Indo-European Origins (Cambridge: Cambridge University Press, 1997).

40 Там же.

41 P. Bellwood. “Human Migrations and the Histories of Major Language Families” in The Global Prehistory of Human Migration (Chichester, UK, and Malden, MA: Wiley-Blackwell, 2013), 87–95.

42 С. Renfrew. Archaeology and Language; P. Bellwood, First Farmers: The Origins of Agricultural Societies (Malden, MA: Blackwell, 2005).

43 Haak et al. “Massive Migration”; Allentoft et al. “Bronze Age Eurasia”.

44 D. W. Anthony, D. Ringe. “The Indo-European Homeland from Linguistic and Archaeological Perspectives”, Annual Review of Linguistics 1 (2015): 199–219.

45 L. Poliakov. The Aryan Myth: A History of Racist and Nationalist Ideas in Europe (New York: Basic Books, 1974).

Глава 6. Столкновение, сотворившее Индию

1 The Rigveda, trans. Stephanie W. Jamison and Joel P. Brereton (Oxford: Oxford University Press, 2014), hymns 1.33, 1.53, 2.12, 3.30, 3.34, 4.16, 4.28.

2 M. Witzel. “Early Indian History: Linguistic and Textual Parameters”, in The Indo-Aryans of Ancient South Asia: Language, Material Culture and Ethnicity, ed. George Erdosy (Berlin: Walter de Gruyter, 1995), 85–125.

3 Rita P. Wright. The Ancient Indus: Urbanism, Economy, and Society (Cambridge: Cambridge University Press, 2010); Gregory L. Possehl. The Indus Civilization: A Contemporary Perspective (Lanham, MD: AltaMira Press, 2002).

4 Там же.

5 A. Parpola. Deciphering the Indus Script (Cambridge: Cambridge University Press, 1994); S. Farmer, R. Sproat, M. Witzel. “The Collapse of the Indus-Script Thesis: The Myth of a Literate Harappan Civilization”, Electronic Journal of Vedic Studies 11 (2004): 19–57.

6 Richard H. Meadow, ed. Harappa Excavations 1986–1990: A Multidisciplinary Approach to Third Millennium Urbanism (Madison, WI: Prehistory Press, 1991); A. Lawler. “Indus Collapse: The End or the Beginning of an Asian Culture?”, Science 320 (2008): 1281–1283.

7 J. Puhvel. Comparative Mythology (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1987).

8 Wright. The Ancient Indus; Possehl. The Indus Civilization.

9 A. Rosenberg. The Myth of the Twentieth Century: An Evaluation of the Spiritual-Intellectual Confrontations of Our Age, trans. Vivian Bird (Torrance, CA: Noontide Press, 1982).

10 L. Poliakov. The Aryan Myth: A History of Racist and Nationalist Ideas in Europe (New York: Basic Books, 1974).

11 B. Arnold. “The Past as Propaganda: Totalitarian Archaeology in Nazi Germany”, Antiquity 64 (1990): 464–478.

12 B. Ward-Perkins. The Fall of Rome and the End of Civilization (Oxford: Oxford University Press, 2005).

13 P. Bellwood. First Farmers: The Origins of Agricultural Societies (Malden, MA: Blackwell, 2005).

14 Там же.

15 M. Witzel. “Substrate Languages in Old Indo-Aryan (Rigvedic, Middle and Late Vedic)”, Electronic Journal of Vedic Studies 5 (1999): 1–67.

16 K. Thangaraj et al. “Reconstructing the Origin of Andaman Islanders”, Science 308 (2005): 996; K. Thangaraj et al. “In situ Origin of Deep Rooting Lineages of Mitochondrial Macrohaplogroup ‘M’ in India”, BMC Genomics 7 (2006): 151.

17 R. S. Wells et al. “The Eurasian Heartland: A Continental Perspective on Y-chromosome Diversity”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 98 (2001): 10244–10249; M. Bamshad et al. “Genetic Evidence on the Origins of Indian Caste Populations”, Genome Research 11 (2001): 994–1004; I. Thanseem et al. “Genetic Affinities Among the Lower Castes and Tribal Groups of India: Inference from Y Chromosome and Mitochondrial DNA”, BMC Genetics 7 (2006): 42.

18 Thangaraj et al. “Andaman Islanders”.

19 D. Reich et al. “Reconstructing Indian Population History”, Nature 461 (2009): 489–494.

20 R. E. Green et al. “A Draft Sequence of the Neandertal Genome”, Science 328 (2010): 710–722.

21 Thangaraj et al. “Deep Rooting Lineages”.

22 Reich et al. “Reconstructing Indian Population History”; P. Moorjani et al. “Genetic Evidence for Recent Population Mixture in India”, American Journal of Human Genetics 93 (2013): 422–438.

23 Там же.

24 I. Karve. Hindu Society – An Interpretation (Pune, India: Deccan College Post Graduate and Research Institute, 1961).

25 P. A. Underhill et al. “The Phylogenetic and Geographic Structure of Y-Chromosome Haplogroup R1a”, European Journal of Human Genetics 23 (2015): 124–131.

26 S. Perur. “The Origins of Indians: What Our Genes Are Telling Us”, Fountain Ink, December 3, 2013, http://fountainink.in/?p=4669&all=1.

27 K. Bryc et al. “The Genetic Ancestry of African Americans, Latinos, and European Americans Across the United States”, American Journal of Human Genetics 96 (2015): 37–53.

28 L. G. Carvajal-Carmona et al. “Strong Amerind/White Sex Bias and a Possible Sephardic Contribution Among the Founders of a Population in Northwest Colombia”, American Journal of Human Genetics 67 (2000): 1287–1295; G. Bedoya et al. “Admixture Dynamics in Hispanics: A Shift in the Nuclear Genetic Ancestry of a South American Population Isolate”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 103 (2006): 7234–7239.

29 Moorjani et al. “Recent Population Mixture”.

30 Там же.

31 R. Thapar. Early India: From the Origins to AD 1300 (Berkeley: University of California Press, 2002); Karve. Hindu Society; Susan Bayly, Caste, Society and Politics in India from the Eighteenth Century to the Modern Age (Cambridge: Cambridge University Press, 1999); M. N. Srinivas. Caste in Modern India and Other Essays (Bombay: Asia Publishing House, 1962); L. Dumont. Homo Hierarchicus: The Caste System and Its Implications (Chicago: University of Chicago Press, 1980).

32 K. Suresh Singh. People of India: An Introduction (People of India National Series) (New Delhi: Oxford University Press, 2002); K. C. Malhotra, T. S. Vasulu. “Structure of Human Populations in India” in Human Population Genetics: A Centennial Tribute to J. B. S. Haldane, ed. P. P. Majumder (New York: Plenum Press, 1993), 207–234.

33 Karve. “Hindu Society”.

34 Там же.

35 N. B. Dirks. Castes of Mind: Colonialism and the Making of Modern India (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001); N. Boivin. “Anthropological, Historical, Archaeological and Genetic Perspectives on the Origins of Caste in South Asia” in The Evolution and History of Human Populations in South Asia, ed. M. D. Petraglia and B. Allchin (Dordrecht, The Netherlands: Springer, 2007), 341–362.

36 Reich et al. “Reconstructing Indian Population History”.

37 M. Arcos-Burgos, M. Muenke. “Genetics of Population Isolates”, Clinical Genetics 61 (2002): 233–247.

38 N. Nakatsuka et al. “The Promise of Discovering PopulationSpecific Disease-Associated Genes in South Asia”, Nature Genetics 49 (2017): 1403–1407.

39 Reich et al. “Reconstructing Indian Population History”.

40 I. Manoharan et al. “Naturally Occurring Mutation Leu307Pro of Human Butyrylcholinesterase in the Vysya Community of India”, Pharmacogenetics and Genomics 16 (2006): 461–468.

41 A. E. Raz. “Can Population-Based Carrier Screening Be Left to the Community?”, Journal of Genetic Counseling 18 (2009): 114–118.

42 I. Lazaridis et al. “Genomic Insights into the Origin of Farming in the Ancient Near East”, Nature 536 (2016): 419–424; F. Broushaki et al. “Early Neolithic Genomes from the Eastern Fertile Crescent”, Science 353 (2016): 499–503.

43 Там же.

44 Lazaridis et al. “Genomic Insights”.

45 Неопубликованные результаты из лаборатории Дэвида Райха.

Глава 7. В поисках предков индейцев

1 B. Mindlin. Unwritten Stories of the Suruí Indians of Rondônia (Austin: Institute of Latin American Studies; distributed by the University of Texas Press, 1995).

2 D. Reich et al. “Reconstructing Native American Population History”, Nature 488 (2012): 370–374.

3 P. Skoglund et al. “Genetic Evidence for Two Founding Populations of the Americas”, Nature 525 (2015): 104–108.

4 P. D. Heintzman et al. “Bison Phylogeography Constrains Dispersal and Viability of the Ice Free Corridor in Western Canada”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 113 (2016): 8057–8063; M. W. Pedersen et al. “Postglacial Viability and Colonization in North America’s Ice-Free Corridor”, Nature 537 (2016): 45–49.

5 J. Acosta. Historia Natural y Moral de las Indias: En que se Tratan las Cosas Notables del Cielo y Elementos, Metales, Plantas y Animales de Ellas y los Ritos, Ceremonias, Leyes y Gobierno y Guerras de los Indios (Seville: Juan de León, 1590).

6 D. J. Meltzer. First Peoples in a New World: Colonizing Ice Age America (Berkeley: University of California Press, 2009).

7 J. H. Greenberg, C. G. Turner II, S. L. Zegura. “The Settlement of the Americas: A Comparison of the Linguistic, Dental, and Genetic Evidence”, Current Anthropology 27 (1986): 477–497.

8 P. Forster, R. Harding, A. Torroni, H.-J. Bandelt. “Ori gin and Evolution of Native American mtDNA Variation: A Reappraisal”, American Journal of Human Genetics 59 (1996): 935–45; E. Tamm et al. “Beringian Standstill and Spread of Native American Founders”, PloS One 2 (2017): e829.

9 T. D. Dillehay et al. “Monte Verde: Seaweed, Food, Medicine, and the Peopling of South America”, Science 320 (2008): 784–786.

10 D. L. Jenkins et al. “Clovis Age Western Stemmed Projectile Points and Human Coprolites at the Paisley Caves”, Science 337 (2012): 223–228.

11 M. Rasmussen et al. “The Genome of a Late Pleistocene Human from a Clovis Burial Site in Western Montana”, Nature 506 (2014): 225–229.

12 Povos Indígenas No Brasil. “Karitiana: Biopiracy and the Unauthor-ized Collection of Biomedical Samples”, https://pib.socioambiental. org/en/povo/ karitiana/389.

13 N. A. Garrison, M. K. Cho. “Awareness and Acceptable Practices: IRB and Researcher Reflections on the Havasupai Lawsuit”, AJOB Primary Research 4 (2013): 55–63; A. Harmon. “Indian Tribe Wins Fight to Limit Research of Its DNA”, New York Times, April 21, 2010.

14 Ronald P. Maldonado. “Key Points for University Researchers When Considering a Research Project with the Navajo Nation”, http://nptao.arizona.edu/sites/nptao/files/navajonationkey- researchrequirements_0.pdf

15 R. Skloot. The Immortal Life of Henrietta Lacks (New York: Crown, 2010).

16 B. L. Shelton. “Consent and Consultation in Genetic Research on American Indians and Alaska Natives”, http://www.ipcb.org/publi- cations/briefing_papers/files/consent.html.

17 R. R. Sharp, M. W. Foster. “Involving Study Populations in the Review of Genetic Research”, Journal of Law, Medicine and Ethics 28 (2000): 41–51; International HapMap Consortium. “The International HapMap Project”, Nature 426 (2003): 789–796.

18 T. Egan. “Tribe Stops Study of Bones That Challenge History”, New York Times, September 30, 1996; D. W. Owsley, R. L. Jantz. Kennewick Man: The Scientific Investigation of an Ancient American Skeleton (College Station: Texas A&M University Press, 2014); D. J. Meltzer. “Kennewick Man: Coming to Closure”, Antiquity 348 (2015): 1485–1493.

19 M. Rasmussen et al. “The Ancestry and Affiliations of Kennewick Man”, Nature 523 (2015): 455–458.

20 Там же.

21 J. Lindo et al. “Ancient Individuals from the North American Northwest Coast Reveal 10,000 Years of Regional Genetic Continuity”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 114 (2017): 4093–4098.

22 S. J. Redman. Bone Rooms: From Scientific Racism to Human Prehistory in Museums (Cambridge, MA, and London: Harvard University Press, 2016).

23 M. Rasmussen et al. “An Aboriginal Australian Genome Reveals Separate Human Dispersals into Asia”, Science 334 (2011): 94–98.

24 Rasmussen et al. “Genome of a Late Pleistocene Human”.

25 Rasmussen et al. “Ancestry and Affiliations of Kennewick Man”.

26 A. S. Malaspinas et al. “A Genomic History of Aboriginal Australia”, Nature 538 (2016): 207–214.

27 E. Callaway. “Ancient Genome Delivers ‘Spirit Cave Mummy’ to US tribe”, Nature 540 (2016): 178–179.

28 Там же.

29 M. Livi-Bacci. “The Depopulation of Hispanic America After the Conquest”, Population and Development Review 32 (2006): 199–232; L. H. Morgan. Ancient Society; Or, Researches in the Lines of Human Progress from Savagery Through Barbarism to Civilization (Chicago: Charles H. Kerr, 1909).

30 Reich et al. “Reconstructing Native American Population History”.

31 Lindo et al. “Ancient Individuals”.

32 L. Campbell, M. Mithun. The Languages of Native America: Historical and Comparative Assessment (Austin: University of Texas Press, 1979).

33 L. Campbell. “Comment on Greenberg, Turner and Zegura”, Current Anthropology 27 (1986): 488.

34 P. Bellwood. First Migrants: Ancient Migration in Global Perspective (Chichester, West Sussex, UK / Malden, MA: Wiley-Blackwell, 2013).

35 Reich et al. “Reconstructing Native American Population History”.

36 W. A. Neves, M. Hubbe. “Cranial Morphology of Early Americans from Lagoa Santa, Brazil: Implications for the Settlement of the New World”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 102 (2005): 18309–18314.

37 Rasmussen et al. “Ancestry and Affiliations of Kennewick Man”.

38 P. Skoglund et al. “Genetic Evidence for Two Founding Populations of the Americas”, Nature 525 (2015): 104–108.

39 Povos Indígenas No Brasil. “Surui Paiter: Introduction”, https://pib.socioambiental.org/en/povo/surui-paiter; R. A. Butler. “Amazon Indians Use Google Earth, GPS to Protect Forest Home”, Mongabay: News and Inspiration from Nature’s Frontline, November 15, 2006, https://news.mongabay.com/2006/11/amazon-indians-use-googleearth-gps-to-protect-forest-home/

40 “Karitiana: Biopiracy and the Unauthorized Collection”.

41 Povos Indígenas No Brasil. “Xavante: Introduction”, https://pib.socioambiental.org/en/povo/xavante

42 M. Raghavan et al. “Genomic Evidence for the Pleistocene and Recent Population History of Native Americans”, Science 349 (2015): aab3884.

43 E. J. Vajda. “A Siberian Link with Na-Dene Languages”, in Anthropological Papers of the University of Alaska: New Series, ed. James M. Kari and Ben Austin Potter, 5 (2010): 33–99.

44 Reich et al. “Reconstructing Native American Population History”.

45 M. Rasmussen et al. “Ancient Human Genome Sequence of an Extinct Palaeo-Eskimo”, Nature 463 (2010): 757–762.

46 M. Raghavan et al. “The Genetic Prehistory of the New World Arctic”, Science 345 (2014): 1255832.

47 P. Flegontov et al. “Paleo-Eskimo Genetic Legacy Across North America”, bioRxiv (2017): doi.org/10.1101.203018.

48 Flegontov et al. “Paleo-Eskimo Genetic Legacy”.

49 T. M. Friesen. “Pan-Arctic Population Movements: The Early Paleo-Inuit and Thule Inuit Migrations” in: The Oxford Handbook of the Prehistoric Arctic, ed. T. Max Friesen and Owen K. Mason (New York: Oxford University Press, 2016), 673–692.

50 Reich et al. “Reconstructing Native American Population History”.

51 J. Diamond, P. Bellwood. “Farmers and Their Languages: The First Expansions”, Science 300 (2003): 597–603; P. Bellwood. First Farmers: The Origins of Agricultural Societies (Malden, MA: Blackwell, 2005).

52 R. R. da Fonseca et al. “The Origin and Evolution of Maize in the Southwestern United States”, Nature Plants 1 (2015): 14003.

Глава 8. Генетические корни восточных азиатов

1 X. H. Wu et al. “Early Pottery at 20,000 Years Ago in Xianrendong Cave, China”, Science 336 (2012): 1696–1700.

2 R. X. Zhu et al. “Early Evidence of the Genus Homo in East Asia”, Journal of Human Evolution 55 (2008): 1075–85.

3 C. C. Swisher III et al. “Age of the Earliest Known Hominids in Java, Indonesia”, Science 263 (1994): 1118–1121; P. Bellwood. First Islanders: Prehistory and Human Migration in Island Southeast Asia (Oxford: Wiley-Blackwell, 2017).

4 D. Richter et al. “The Age of the Hominin Fossils from Jebel Irhoud, Morocco, and the Origins of the Middle Stone Age”, Nature 546 (2017): 293–296; J. G. Fleagle, Z. Assefa, F. H. Brown, J. J. Shea. “Paleoanthropology of the Kibish Formation, Southern Ethiopia: Introduction”, Journal of Human Evolution 55 (2008): 360–365.

5 T. Sutikna et al. “Revised Stratigraphy and Chronology for Homo floresiensis at Liang Bua in Indonesia”, Nature 532 (2016): 366–369.

6 Y. Ke et al. “African Origin of Modern Humans in East Asia: A Tale of 12,000 Y Chromosomes”, Science 292 (2001): 1151–1153.

7 J. Qiu. “The Forgotten Continent: Fossil Finds in China Are Challenging Ideas About the Evolution of Modern Humans and Our Closest Relatives”, Nature 535 (2016): 218–220.

8 R. J. Rabett, P. J. Piper. “The Emergence of Bone Technologies at the End of the Pleistocene in Southeast Asia: Regional and Evolutionary Implications”, Cambridge Archaeological Journal 22 (2012): 37–56; M. C. Langley, C. Clarkson, S. Ulm. “From Small Holes to Grand Narratives: The Impact of Taphonomy and Sample Size on the Modernity Debate in Australia and New Guinea”, Journal of Human Evolution 61 (2011): 197–208; M. Aubert et al. “Pleistocene Cave Art from Sulawesi, Indonesia”, Nature 514 (2014): 223–227.

9 Langley, Clarkson, Ulm. “From Small Holes to Grand Narratives”; J. F. Connell, J. Allen. “The Process, Biotic Impact, and Global Implications of the Human Colonization of Sahul About 47,000 Years Ago”, Journal of Archaeological Science 56 (2015): 73–84.

10 J.-J. Hublin. “The Modern Human Colonization of Western Eurasia: When and Where?”, Quaternary Science Reviews 118 (2015): 194–210.

11 R. Foley, M. M. Lahr. “Mode 3 Technologies and the Evolu tion of Modern Humans”, Cambridge Archaeological Journal 7 (1997): 3–36.

12 M. M. Lahr, R. Foley. “Multiple Dispersals and Modern Human Origins”, Evolutionary Anthropology 3 (1994): 48–60.

13 H. Reyes-Centeno et al. “Testing Modern Human Out-ofAfrica Dispersal Models and Implications for Modern Human Origins”, Journal of Human Evolution 87 (2015): 95–106.

14 H. S. Groucutt et al. “Rethinking the Dispersal of Homo sapiens Out of Africa”, Evolutionary Anthropology 24 (2015): 149–164.

15 R. Grün et al. “U-series and ESR Analyses of Bones and Teeth Relating to the Human Burials from Skhul”, Journal of Human Evolution 49 (2005): 316–334.

16 S. J. Armitage et al. “The Southern Route ‘Out of Africa’: Evidence for an Early Expansion of Modern Humans into Arabia”, Science 331 (2011): 453–456; M. D. Petraglia. “Trailblazers Across Africa”, Nature 470 (2011): 50–51.

17 M. Kuhlwilm et al. “Ancient Gene Flow from Early Modern Humans into Eastern Neanderthals”, Nature 530 (2016): 429–433.

18 M. Rasmussen et al. “An Aboriginal Australian Genome Reveals Separate Human Dispersals into Asia”, Science 334 (2011): 94–98.

19 D. Reich et al. “Genetic History of an Archaic Hominin Group from Denisova Cave in Siberia”, Nature 468 (2010): 1053–1060;

M. Meyer et al. “A High-Coverage Genome Sequence from an Archaic Denisovan Individual”, Science 338 (2012): 222–226.

20 S. Mallick et al. “The Simons Genome Diversity Project: 300 Genomes from 142 Diverse Populations”, Nature 538 (2016): 201–206.

21 Q. Fu et al. “Genome Sequence of a 45,000-Year-Old Modern Human from Western Siberia”, Nature 514 (2014): 445–449; S. Sankararaman, S. Mallick, N. Patterson, D. Reich. “The Combined Landscape of Denisovan and Neanderthal Ancestry in PresentDay Humans”, Current Biology 26 (2016): 1241–1247; P. Moorjani et al. “ A Genetic Method for Dating Ancient Genomes Provides a Direct Estimate of Human Generation Interval in the Last 45,000 Years”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 113 (2016): 5652–5627.

22 Mallick et al. “Simons Genome Diversity Project”; M. Lipson, D. Reich. “A Working Model of the Deep Relationships of Diverse Modern Human Genetic Lineages Outside of Africa”, Molecular Biology and Evolution 34 (2017): 889–902.

23 Mallick et al. “Simons Genome Diversity Project”; A. S. Malaspinas et al. “A Genomic History of Aboriginal Australia”, Nature 538 (2016): 207–214; L. Pagani et al. “Genomic Analyses Inform on Migration Events During the Peopling of Eurasia”, Nature 538 (2016): 238–242.

24 Hublin. “Modern Human Colonization of Western Eurasia”.

25 M. Raghavan et al. “Upper Palaeolithic Siberian Genome Reveals Dual Ancestry of Native Americans”, Nature (2013): doi: 10.1038/nature12736.

26 Hugo Pan-Asian SNP Consortium. “Mapping Human Genetic Diversity in Asia”, Science 326 (2009): 1541–45.

27 S. Ramachandran et al. “Support from the Relationship of Genetic and Geographic Distance in Human Populations for a Serial Founder Effect Originating in Africa”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 102 (2005): 15942–15947; B. M. Henn, L. L. Cavalli-Sforza, M. W. Feldman. “The Great Human Expansion”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 109 (2012): 17758–17764.

28 J. K. Pickrell, D. Reich. “Toward a New History and Geography of Human Genes Informed by Ancient DNA”, Trends in Genetics 30 (2014): 377–389.

29 Неопубликованные данные лаборатории Дэвида Райха.

30 V. Siska et al. “Genome-Wide Data from Two Early Neolithic East Asian Individuals Dating to 7700 Years Ago”, Science Advances 3 (2017): e1601877.

31 P. Bellwood. First Farmers: The Origins of Agricultural Societies (Malden, MA: Blackwell, 2005).

32 J. Diamond, P. Bellwood. “Farmers and Their Languages: The First Expansions”, Science 300 (2003): 597–603.

33 S. Xu et al. “Genomic Dissection of Population Substructure of Han Chinese and Its Implication in Association Studies”, American Journal of Human Genetics 85 (2009): 762–774; J. M. Chen et al. “Genetic Structure of the Han Chinese Population Revealed by Genome-Wide SNP Variation”, American Journal of Human Genetics 85 (2009): 775–785.

34 B. Wen et al. “Genetic Evidence Supports Demic Diffusion of Han Culture”, Nature 431 (2004): 302–305.

35 F. H. Chen et al. “Agriculture Facilitated Permanent Human Occupation of the Tibetan Plateau After 3600 B.P.”, Science 347 (2015): 248–250.

36 Неопубликованные данные лаборатории Дэвида Райха.

37 T. A. Jinam et al. “Unique Characteristics of the Ainu Population in Northern Japan”, Journal of Human Genetics 60 (2015): 565–571.

38 Там же; P. R. Loh et al. “Inferring Admixture Histories of Human Populations Using Linkage Disequilibrium”, Genetics 193 (2013): 1233–1254.

39 Неопубликованные данные лаборатории Дэвида Райха; Bellwood, First Migrants.

40 Diamond, Bellwood. “Farmers and Their Languages”.

41 M. Lipson et al. “Reconstructing Austronesian Population History in Island Southeast Asia”, Nature Communications 5 (2014): 4689.

42 R. Blench. “Was There an Austroasiatic Presence in Island Southeast Asia Prior to the Austronesian Expansion?”, Bulletin of the Indo-Pacific Prehistory Association 30 (2010): 133–144.

43 Bellwood. First Migrants.

44 A. Crowther et al. “Ancient Crops Provide First Archaeological Signature of the Westward Austronesian Expansion”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 113 (2016): 6635–6640.

45 Lipson et al. “Reconstructing Austronesian Population History”.

46 A. Wollstein et al. “Demographic History of Oceania Inferred from Genome-Wide Data”, Current Biology 20 (2010): 1983–1992; M. Kayser. “The Human Genetic History of Oceania: Near and Remote Views of Dispersal”, Current Biology 20 (2010): R194–201; E. Matisoo-Smith. “Ancient DNA and the Human Settlement of the Pacific: A Review”, Journal of Human Evolution 79 (2015): 93– 104.

47 D. Reich et al. “Denisova Admixture and the First Modern Human Dispersals into Southeast Asia and Oceania”, American Journal of Human Genetics 89 (2011): 516–528; P. Skoglund et al. “Genomic Insights into the Peopling of the Southwest Pacific”, Nature 538 (2016): 510–513.

48 R. Pinhasi et al. “Optimal Ancient DNA Yields from the Inner Ear Part of the Human Petrous Bone”, PLoS One 10 (2015): e0129102.

49 Skoglund et al. “Genomic Insights”.

50 Там же.

51 Неопубликованные данные лабораторий Дэвида Райха и Йоханнеса Краузе.

52 Там же.

Глава 9. Африка снова включается в историю человечества

1 J. Lachance et al. “Evolutionary History and Adaptation from High-Coverage Whole-Genome Sequences of Diverse African Hunter-Gatherers”, Cell 150 (2012): 457–469.

2 V. Plagnol, J. D. Wall. “Possible Ancestral Structure in Human Populations”, PLoS Genetics 2 (2006): e105; J. D. Wall,

K. E. Lohmueller, V. Plagnol. “Detecting Ancient Admixture and Estimating Demographic Parameters in Multiple Human Populations”, Molecular Biology and Evolution 26 (2009): 1823–1827.

3 M. F. Hammer et al. “Genetic Evidence for Archaic Admix ture in Africa”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 108 (2011): 15123–15128.

4 K. Harvati et al. “The Later Stone Age Calvaria from Iwo Eleru, Nigeria: Morphology and Chronology”, PLoS One 6 (2011): e24024; I. Crevecoeur, A. Brooks, I. Ribot, E. Cornelissen, and P. Semal. “The Late Stone Age Human Remains from Ishango (Democratic Republic of Congo): New Insights on Late Pleistocene Modern Human Diversity in Africa”, American Journal of Physical Anthropology 96 (2016): 35–57.

5 Неопубликованные данные лаборатории Дэвида Райха.

6 D. Richter et al. “The Age of the Hominin Fossils from Jebel Irhoud, Morocco, and the Origins of the Middle Stone Age”, Nature 546 (2017): 293–296; J. G. Fleagle, Z. Assefa, F. H. Brown, J. J. Shea. “Paleoanthropology of the Kibish Formation, Southern Ethiopia: Introduction”, Journal of Human Evolution 55 (2008): 360–365.

7 H. Li and R. Durbin. “Inference of Human Population Histo ry from Individual Whole-Genome Sequences”, Nature 475 (2011): 493–496.

8 Li, Durbin. “Inference of Human Population History”; K. Prüfer et al. “The Complete Genome Sequence of a Neanderthal from the Altai Mountains”, Nature (2013): doi: 10.1038/nature12886.

9 P. H. Dirks et al. “The Age of Homo Naledi and Associated Sediments in the Rising Star Cave, South Africa”, eLife 6 (2017): e24231.

10 I. Gronau et al. “Bayesian Inference of Ancient Human Demography from Individual Genome Sequences”, Nature Genetics 43 (2011): 1031–1034.

11 P. Skoglund et al. “Reconstructing Prehistoric African Population Structure”, Cell 171 (2017): 5694.

12 S. Mallick et al. “The Simons Genome Diversity Project: 300 Genomes from 142 Diverse Populations”, Nature 538 (2016): 201–206; Gronau et al. “Bayesian Inference”.

13 S. A. Tishkoff et al. “The Genetic Structure and History of Africans and African Americans”, Science 324 (2009): 1035–1044.

14 C. J. Holden. “Bantu Language Trees Reflect the Spread of Farming Across Sub-Saharan Africa: A Maximum-Parsimony Analysis”, Proceedings of the Royal Society B – Biological Sciences 269 (2002): 793–799; P. de Maret. “Archaeologies of the Bantu Expansion”, in The Oxford Handbook of African Archaeology, ed. Peter Mitchell and Paul J. Lane (Oxford: Oxford University Press, 2013), 627–644.

15 K. Bostoen et al. “Middle to Late Holocene Paleoclima tic Change and the Early Bantu Expansion in the Rain Forests of Western Central Africa”, Current Anthropology 56 (2016): 354–384; K. Manning et al. “4,500-Year-Old Domesticated Pearl Millet (Pennisetum glaucum) from the Tilemsi Valley, Mali: New Insights into an Alternative Cereal Domestication Pathway”, Journal of Archaeological Science 38 (2011): 312–322.

16 D. Killick. “Cairo to Cape: The Spread of Metallurgy Through Eastern and Southern Africa”, Journal of World Prehistory 22 (2009): 399–414.

17 De Maret. “Archaeologies of the Bantu Expansion”.

18 Holden. “Bantu Language Trees”.

19 Bostoen et al. “Middle to Late Holocene”; Manning et al. “4,500-Year-Old”.

20 D. J. Lawson, G. Hellenthal, S. Myers, D. Falush. “Inference of Population Structure Using Dense Haplotype Data”, PLoS Genetics 8 (2012): e1002453; G. Hellenthal et al. “A Genetic Atlas of Human Admixture History”, Science 343 (2014): 747–751; C. de Filippo, K. Bostoen, M. Stoneking, B. Pakendorf. “Bringing Together Linguistic and Genetic Evidence to Test the Bantu Expansion”, Proceedings of the Royal Society B – Biological Sciences 279 (2012): 3256–3263; E. Patin et al. “Dispersals and Genetic Adaptation of Bantu-Speaking Populations in Africa and North America”, Science 356 (2017): 543–546; G. B. Busby et al. “Admixture Into and Within Sub-Saharan Africa”, eLife 5(2016): e15266.

21 Tishkoff et al. “Genetic Structure and History”; G. Ayodo et al. “Combining Evidence of Natural Selection with Association Analysis Increases Power to Detect Malaria-Resistance Variants”, American Journal of Human Genetics 81 (2007): 234–242.

22 C. Ehret. “Reconstructing Ancient Kinship in Africa”, in Ear ly Human Kinship: From Sex to Social Reproduction, ed. Nicholas J. Allen, Hilary Callan, Robin Dunbar, Wendy James (Malden, MA: Blackwell, 2008), 200–231; C. Ehret, S. O. Y. Keita, P. Newman. “The Origins of Afroasiatic”, Science 306 (2004): 1680–1681.

23 J. Diamond, P. Bellwood. “Farmers and Their Languages: The First Expansions”, Science 300 (2003): 597–603; P. Bellwood. “Response to Ehret et al. ‘The Origins of Afroasiatic,’ ” Science 306 (2004): 1681.

24 D. Q. Fuller, E. Hildebrand. “Domesticating Plants in Africa” in: The Oxford Handbook of African Archaeology, ed. Peter Mitchell, Paul J. Lane (Oxford: Oxford University Press, 2013), 507–526; M. Madella et al. “Microbotanical Evidence of Domestic Cereals in Africa 7000 Years Ago”, PLoS One 9 (2014): e110177.

25 I. Lazaridis et al. “Genomic Insights into the Origin of Farming in the Ancient Near East”, Nature 536 (2016): 419–424; Skoglund et al. “Reconstructing Prehistoric African Population Structure”.

26 Lazaridis et al. “Genomic Insights”; Skoglund et al. “Reconstructing Prehistoric African Population Structure”; V. J. Schuenemann et al. “Ancient Egyptian Mummy Genomes Suggest an Increase of Sub-Saharan African Ancestry in Post-Roman Periods”, Nature Communications 8 (2017): 15694.

27 T. Güldemann. “A Linguist’s View: Khoe-Kwadi Speakers as the Earliest Food-Producers of Southern Africa”, Southern African Humanities 20 (2008): 93–132.

28 J. K. Pickrell et al. “Ancient West Eurasian Ancestry in Southern and Eastern Africa”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 111 (2014): 2632–2637.

29 Pagani et al. “Ethiopian Genetic Diversity”.

30 Skoglund et al. “Reconstructing Prehistoric African Population Structure”.

31 L. L. Cavalli-Sforza, F. Cavalli-Sforza. The Great Human Diasporas: The History of Diversity and Evolution (Reading, MA: Addison-Wesley, 1995).

32 M. Gallego Llorente et al. “Ancient Ethiopian Genome Reveals Extensive Eurasian Admixture Throughout the African Continent”, Science 350 (2015): 820–822.

33 D. N. Levine. Greater Ethiopia: The Evolution of a Multiethnic Society (Chicago: University of Chicago Press, 2000).

34 L. Van Dorp et al. “Evidence for a Common Origin of Blacksmiths and Cultivators in the Ethiopian Ari Within the Last 4500 Years: Lessons for Clustering-Based Inference”, PLoS Genetics 11 (2015): e1005397.

35 D. Reich et al. “Reconstructing Indian Population History”, Nature 461 (2009): 489–494.

36 Skoglund et al. “Reconstructing Prehistoric African Population Structure”.

37 Там же.

38 Там же.

39 J. K. Pickrell et al. “The Genetic Prehistory of Southern Africa”, Nature Communications 3 (2012): 1143; C. M. Schlebusch et al. “Genomic Variation in Seven Khoe-San Groups Reveals Adaptation and Complex African History”, Science 338 (2012): 374–379; Mallick et al. “Simons Genome Diversity Project”.

40 M. E. Prendergast et al. “Continental Island Formation and the Archaeology of Defaunation on Zanzibar, Eastern Africa”, PLoS One 11 (2016): e0149565.

41 Skoglund et al. “Reconstructing Prehistoric African Population Structure”.

42 P. Ralph, G. Coop. “Parallel Adaptation: One or Many Waves of Advance of an Advantageous Allele?”, Genetics 186 (2010): 647–668.

43 S. A. Tishkoff et al. “Convergent Adaptation of Human Lactase Persistence in Africa and Europe”, Nature Genetics 39 (2007): 31–40.

44 Ralph, Coop. “Parallel Adaptation”.

Глава 10. Геномика неравенства

1 P. Wade. Race and Ethnicity in Latin America (London and New York: Pluto Press, 2010).

2 Trans-Atlantic Slave Trade Database, www.slavevoyages.org/assess- ment/ estimates

3 K. Bryc et al. “The Genetic Ancestry of African Americans, Latinos, and European Americans Across the United States”, American Journal of Human Genetics 96 (2015): 37–53.

4 А. Piers. Race Against Time (New York: Hawthorn Books, 1973).

5 Первая государственная перепись в 1790 г. зарегистрировала в Виргинии 292627 рабов-мужчин, а общее число мужчин в штате составляло 747610; данные с сайта www.nationalgeographic.org/ media/us-census-1790/

6 J. D. Rothman. Notorious in the Neighborhood: Sex and Families Across the Color Line in Virginia, 1787–1861 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003).

7 E. A. Foster et al. “Jefferson Fathered Slave’s Last Child”, Nature 396 (1998): 27–28.

8 “Statement on the TJMF Research Committee Report on Thomas Jefferson and Sally Hemings”, January 26, 2000, в свободном доступе на сайте https://www.monticello.org/sites/default/files/ inline-pdfs/jefferson-hemings_report.pdf

9 M. Hemings. “Life Among the Lowly, No. 1”, Pike County (Ohio) Republican, March 13, 1873.

10 E. J. Parra et al. “Ancestral Proportions and Admixture Dynamics in Geographically Defined African Americans Living in South Carolina”, American Journal of Physical Anthropology 114 (2001): 18–29.

11 Там же.

12 Bryc et al. “Genetic Ancestry”.

13 J. N. Fenner. “Cross-Cultural Estimation of the Human Generation Interval for Use in Genetics-Based Population Divergence Studies”, American Journal of Physical Anthropology 128 (2005): 415–423.

14 D. Morgan. The Mongols (Malden, MA, and Oxford: Blackwell, 2007).

15 T. Zerjal et al. “The Genetic Legacy of the Mongols”, American Journal of Human Genetics 72 (2003): 717–721.

16 L. T. Moore et al. “A Y-Chromosome Signature of Hegemony in Gaelic Ireland”, American Journal of Human Genetics 78 (2006): 334–338.

17 S. Lippold et al. “Human Paternal and Maternal Demographic Histories: Insights from High-Resolution Y Chromosome and mtDNA Sequences”, Investigative Genetics 5 (2014): 13; M. Karmin et al. “A Recent Bottleneck of Y Chromosome Diversity Coincides with a Global Change in Culture”, Genome Research 25 (2015): 459–466.

18 Там же.

19 A. Sherratt. “Plough and Pastoralism: Aspects of the Secondary Products Revolution”, in Pattern of the Past: Studies in Honour of David Clarke, ed. Ian Hodder, Glynn Isaac, Norman Hammond (Cambridge: Cambridge University Press, 1981), 261–306.

20 D. W. Anthony. The Horse, the Wheel, and Language: How BronzeAge Riders from the Eurasian Steppes Shaped the Modern World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007).

21 W. Haak et al. “Massive Migration from the Steppe Was a Source for Indo-European Languages in Europe”, Nature 522 (2015): 207–211; M. E. Allentoft et al. “Population Genomics of Bronze Age Eurasia”, Nature 522 (2015): 167–172.

22 E. Murphy, A. Khokhlov. “A Bioarchaeological Study of Prehistoric Populations from the Volga Region” in: A Bronze Age Landscape in the Russian Steppes: The Samara Valley Project, Monumenta Archaeologica 37, ed. David W. Anthony, Dorcas R. Brown, Aleksandr A. Khokhlov, Pavel V. Kuznetsov, Oleg D. Mochalov (Los Angeles: Cotsen Institute of Archaeology Press, 2016), 149–216.

23 M. Gimbutas. The Prehistory of Eastern Europe, Part I: Mesolithic, Neolithic and Copper Age Cultures in Russia and the Baltic Area (American School of Prehistoric Research, Harvard University, Bulletin No. 20) (Cambridge, MA: Peabody Museum, 1956).

24 Haak et al. “Massive Migration”.

25 R. S. Wells et al. “The Eurasian Heartland: A Continental Perspective on Y-Chromosome Diversity”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 98 (2001): 10244–10249.

26 R. Martiniano et al. “The Population Genomics of Archaeological Transition in West Iberia: Investigation of Ancient Substructure Using Imputation and Haplotype-Based Methods”, PLoS Genetics 13 (2017): e1006852.

27 M. Silva et al. “A Genetic Chronology for the Indian Subcontinent Points to Heavily Sex-Biased Dispersals”, BMC Evolutionary Biology 17 (2017): 88.

28 Martiniano et al. “West Iberia”; неопубликованные результаты лаборатории Дэвида Райха.

29 J. A. Tennessen et al. “Evolution and Functional Impact of Rare Coding Variation from Deep Sequencing of Human Exomes”, Science 337 (2012): 64–69.

30 A. Keinan, J. C. Mullikin, N. Patterson, D. Reich. “Accelerated Genetic Drift on Chromosome X During the Human Dispersal out of Africa”, Nature Genetics 41 (2009): 66–70; A. Keinan, D. Reich. “Can a Sex-Biased Human Demography Account for the Reduced Effective Population Size of Chromosome X in Non-Africans?”, Molecular Biology and Evolution 27 (2010): 2312–2321.

31 P. Verdu et al. “Sociocultural Behavior, Sex-Biased Admixture, and Effective Population Sizes in Central African Pygmies and NonPygmies”, Molecular Biology and Evolution 30 (2013): 918–937.

32 S. Mallick et al. “The Simons Genome Diversity Project: 300 Genomes from 142 Diverse Populations”, Nature 538 (2016): 201–206.

33 L. G. Carvajal-Carmona et al. “Strong Amerind/White Sex Bias and a Possible Sephardic Contribution Among the Founders of a Population in Northwest Colombia”, American Journal of Human Genetics 67 (2000): 1287–1295.

34 Bedoya et al. “Admixture Dynamics in Hispanics: A Shift in the Nuclear Genetic Ancestry of a South American Population Isolate”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 103 (2006): 7234–7239.

35 P. Moorjani et al. “Genetic Evidence for Recent Population Mixture in India”, American Journal of Human Genetics 93 (2013): 422–438.

36 M. Bamshad et al. “Genetic Evidence on the Origins of In dian Caste Populations”, Genome Research 11 (2001): 994–1004; D. Reich et al. “Reconstructing Indian Population History”, Nature 461 (2009): 489–944.

37 Bamshad et al. “Genetic Evidence”; I. Thanseem et al. “Genetic Affinities Among the Lower Castes and Tribal Groups of India: Inference from Y Chromosome and Mitochondrial DNA”, BMC Genetics 7 (2006): 42.

38 M. Kayser. “The Human Genetic History of Oceania: Near and Remote Views of Dispersal”, Current Biology 20 (2010): R194–201; P. Skoglund et al. “Genomic Insights into the Peopling of the Southwest Pacific”, Nature 538 (2016): 510–513.

39 F. M. Jordan, R. D. Gray, S. J. Greenhill, R. Mace. “Matrilocal Residence Is Ancestral in Austronesian Societies”, Proceedings of the Royal Society B – Biological Sciences 276 (2009): 1957–1964.

40 Skoglund et al. “Genomic Insights”.

41 I. Lazaridis, D. Reich. “Failure to Replicate a Genetic Signal for Sex Bias in the Steppe Migration into Central Europe”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 114 (2017): E3873–74.

Глава 11. Геномика рас и национальностей

1 Центр профилактики и контроля заболеваний: “Prostate Cancer Rates by Race and Ethnicity”, https://www.cdc.gov/cancer/prostate/ statistics/race.htm

2 N. Patterson et al. “Methods for High-Density Admixture Mapping of Disease Genes”, American Journal of Human Genetics 74 (2004): 979–1000; M. W. Smith et al. “A High-Density Admixture Map for Disease Gene Discovery in African Americans”, American Journal of Human Genetics 74 (2004): 1001–1013.

3 M. L. Freedman et al. “Admixture Mapping Identifies 8q24 as a Prostate Cancer Risk Locus in African-American Men”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 103 (2006): 14068–14073.

4 C. A. Haiman et al. “Multiple Regions within 8q24 Independently Affect Risk for Prostate Cancer”, Nature Genetics 39 (2007): 638–644.

5 Freedman et al. “Admixture Mapping Identifies 8q24”.

6 M. F. Ashley Montagu. Man’s Most Dangerous Myth: The Fallacy of Race (New York: Columbia University Press, 1942).

7 R. C. Lewontin. “The Apportionment of Human Diversity”, Evolutionary Biology 6 (1972): 381–398.

8 J. M. Stevens. “The Feasibility of Government Oversight for NIH-Funded Population Genetics Research”, in Revisiting Race in a Genomic Age (Studies in Medical Anthropology), ed. Barbara A. Koenig, Sandra Soo-Jin Lee, Sarah S. Richardson (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2008), 320–341; J. Stevens. “Racial Meanings and Scientific Methods: Policy Changes for NIH-Sponsored Publications Reporting Human Variation”, Journal of Health Policy, Politics and Law 28 (2003): 1033–1087.

9 N. A. Rosenberg et al. “Genetic Structure of Human Populations”, Science 298 (2002): 2381–2385.

10 D. Serre, S. Pääbo. “Evidence for Gradients of Human Gene tic Diversity Within and Among Continents”, Genome Research 14 (2004): 1679–1685; F. B. Livingstone. “On the Non-Existence of Human Races”, Current Anthropology 3 (1962): 279.

11 J. Dreyfuss. “Getting Closer to Our African Origins”, The Root, October 17, 2011, www.theroot.com/getting-closer-to-our-african- origins-1790866394

12 N. A. Rosenberg et al. “Clines, Clusters, and the Effect of Study Design on the Inference of Human Population Structure”, PLoS Genetics 1 (2005): e70.

13 E. G. Burchard et al. “The Importance of Race and Ethnic Background in Biomedical Research and Clinical Practice”, New England Journal of Medicine 348 (2003): 1170–75.

14 J. F. Wilson et al. “Population Genetic Structure of Variable Drug Response”, Nature Genetics 29 (2001): 265–269.

15 D. Fullwiley. “The Biologistical Construction of Race: ‘Admixture’ Technology and the New Genetic Medicine”, Social Studies of Science 38 (2008): 695–735.

16 Lewontin. “The Apportionment of Human Diversity”; A. R. Templeton. “Biological Races in Humans”, Studies in History and Philosophy of Biological and Biomedical Science 44 (2013): 262–271.

17 Razib Khan, www.razib.com/wordpress

18 Dienekes’ Anthropology Blog, dienekes.blogspot.com.

19 Eurogenes Blog, http://eurogenes.blogspot.com.

20 L. Poliakov. The Aryan Myth: A History of Racist and Nationalist Ideas in Europe (New York: Basic Books, 1974).

21 B. Arnold. “The Past as Propaganda: Totalitarian Archaeology in Nazi Germany”, Antiquity 64 (1990): 464–478.

22 J. K. Pritchard, J. K. Pickrell, G. Coop. “The Genetics of Human Adaptation: Hard Sweeps, Soft Sweeps, and Polygenic Adaptation”, Current Biology 20 (2010): R208–15; R. D. Hernandez et al. “Classic Selective Sweeps Were Rare in Recent Human Evolution”, Science 331 (2011): 920–924.

23 M. C. Turchin et al. “Evidence of Widespread Selection on Standing Variation in Europe at Height-Associated SNPs”, Nature Genetics 44 (2012): 1015–1019.

24 Y. Field et al. “Detection of Human Adaptation During the Past 2000 Years”, Science 354 (2016): 760–764.

25 A. Okbay et al. “Genome-Wide Association Study Identifies 74 Loci Associated with Educational Attainment”, Nature 533 (2016): 539–542.

26 В 2016 году Бенджамин с коллегами предложили модель, связывающую определенные генетические аллели и время, потраченное на образование. Используя эту модель, я подсчитал, сколько времени должны потрать на учебу верхние и нижние 5 % индивидов из модельного распределения (то есть те, кто по генетическим вариантам должен получить минимальное образование или, наоборот, максимальное). Для этого я провел следующие расчеты. (1) Время учебы в проанализированной Бенджамином выборке равно 14,3 ± 3,7 лет. Стандартное отклонение 3,7 года получается из указанной в работе величины отклонения в размерности неделя/аллель “0,014 – 0,048 стандартных отклонений на аллель (2,7–9,0 недель учебы)”. Эти значения дают от 188 (=9,0/0,048) до 193 (=2,7 / 0,014) недель. Так как в году 52 недели, отклонение составит 3,7 года. (2) Бенджамин с коллегами указывают, что генетическая модель объясняет 3,2 % дисперсии данного признака (время учебы). Это означает, что корреляция между ожидаемым и реальным значением равна √0,032 = 0,18. Это следует из математических моделей двумерного нормального распределения. (3) У индивида, попавшего по своим генетическим характеристикам в нижние 5 % (то есть более 1,64 стандартных отклонения левее среднего), вероятность проучиться больше 12 лет рассчитывается как число людей в этих 5 % распределения, соотнесенное с числом тех из них, кто учился больше 12 лет (то есть нужно взять площадь под кривой распределения левее 5 % распределения), а затем разделить на 0,05. Это дает вероятность 60 %. Ту же процедуру проделаем с верхними 5 % и получим вероятность 84 %. (4) Бенджамин предположил, что, имея достаточно большую выборку, можно будет с помощью генетических признаков объяснить 20 % дисперсии вместо 3,2 %. Выполним те же расчеты, но только с этими 20 % дисперсии. И получится, что вероятность получить 12-летнее образование и продолжить его у нижних 5 % составит 37 %, а у тех, кто попал в правый 5-процентный хвост распределения, – 96 %.

27 A. Kong et al. “Selection Against Variants in the Genome Associated with Educational Attainment”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 114 (2017): E727–732.

28 Kong et al. “Selection Against Variants”, estimate that the genetically predicted number of years of education has decreased by an estimated 0.1 standard deviations over the last century under the pressure of natural selection.

29 G. Davies et al. “Genome-Wide Association Study of Cognitive Functions and Educational Attainment in UK Biobank (N=112 151)”, Molecular Psychiatry 21 (2016): 758–767; M. T. Lo et al. “GenomeWide Analyses for Personality Traits Identify Six Genomic Loci and Show Correlations with Psychiatric Disorders”, Nature Genetics 49 (2017): 152–156.

30 S. Sniekers et al. “Genome-Wide Association Meta-Analysis of 78,308 Individuals Identifies New Loci and Genes Influencing Human Intelligence”, Nature Genetics 49 (2017): 1107–1112.

31 I. Mathieson et al. “Genome-wide Patterns of Selection in 230 Ancient Eurasians”, Nature 528 (2015): 499–503; Field et al. “Detection of Human Adaptation”.

32 N. A. Rosenberg et al. “Genetic Structure of Human Populations”, Science 298 (2002): 2381–2385.

33 S. Ramachandran et al. “Support from the Relationship of Genetic and Geographic Distance in Human Populations for a Serial Founder Effect Originating in Africa”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 102 (2005): 15942–15947; B. M. Henn, L. L. Cavalli-Sforza, M. W. Feldman. “The Great Human Expansion”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 109 (2012): 17758–17764.

34 J. K. Pickrell, D. Reich. “Toward a New History and Geography of Human Genes Informed by Ancient DNA”, Trends in Genetics 30 (2014): 377–389.

35 M. Raghavan et al. “Upper Palaeolithic Siberian Genome Reveals Dual Ancestry of Native Americans”, Nature (2013): doi: 10.1038/nature 12736.

36 I. Lazaridis et al. “Genomic Insights into the Origin of Farming in the Ancient Near East”, Nature 536 (2016): 419–424.

37 N. Wade. A Troublesome Inheritance: Genes, Race and Human History (New York: Penguin Press, 2014).

38 G. Coop et al. “A Troublesome Inheritance” (letters to the editor), New York Times, August 8, 2014.

39 G. Cochran, J. Hardy, H. Harpending. “Natural History of Ashkenazi Intelligence”, Journal of Biosocial Science 38 (2006): 659–693.

40 P. F. Palamara, T. Lencz, A. Darvasi, I. Pe’er. “Length Distributions of Identity by Descent Reveal Fine-Scale Demographic History”, American Journal of Human Genetics 91 (2012): 809–822; M. Slatkin. “A Population-Genetic Test of Founder Effects and Implications for Ashkenazi Jewish Diseases”, American Journal of Human Genetics 75 (2004): 282–293.

41 H. Harpending. “The Biology of Families and the Future of Civilization” (minute 38), Preserving Western Civilization, 2009 Conference, audio available at www.preservingwesternciv.com/audio/07 % 20Prof._Henry_Harpending – The_Biology_of_Families_and_the_ Future_of_Civilization.mp3 (2009).

42 G. Clark. “Genetically Capitalist? The Malthusian Era, Institutions and the Formation of Modern Preferences” (2007), www. econ.ucdavis.edu/faculty/gclark/papers/Capitalism%20Genes.pdf; G. Clark. A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007).

43 Wade. A Troublesome Inheritance.

44 C. Hunt-Grubbe. “The Elementary DNA of Dr. Watson”, The Sunday Times, October 14, 2017.

45 Coop et al. letters. New York Times.

46 D. Epstein. The Sports Gene: Inside the Science of Extraordinary Athletic Performance (New York: Current, 2013).

47 Там же.

48 Эти расчеты я проделал следующим образом. (1) 99,9999999-й процентиль распределения признака соотносится с 6 стандартными отклонениями от среднего, тогда как 99.99999-й процентиль ограничивается 5,2 стандартного отклонения. Значит, 0,8 стандартного отклонения в сто раз увеличивает число индивидов с данным признаком. (2) Я предположил, что 1,33-кратное увеличение генетической изменчивости в популяциях Черной Африки ассоциировано не только со случайными мутациями, но и с такими, которые формируют те или иные биологические признаки. Следовательно, увеличение стандартного отклонения будет равно √1,33=1,15 (здесь применяется формула из статьи: J. Berg, G. Coop. “A Population Genetic Signal of Polygenic Adaptation”, PLoS Genetics 10 (2014): e1004412). Таким образом, изменчивость, заключенная в пределах 6 стандартного отклонения у неафриканского населения, будет примерно такая же, как заключенная в рамки 5,2 (5,2=6/1,15) стандартного отклонения у африканцев Черной Африки, что и составит как раз то самое стократное увеличение в крайнем правом 0,00000001-м процентиле.

49 W. Haak et al. “Massive Migration from the Steppe Was a Source for Indo-European Languages in Europe”, Nature 522 (2015): 207–211; M. E. Allentoft et al. “Population Genomics of Bronze Age Eurasia”, Nature 522 (2015): 167–172.

50 D. Reich et al. “Reconstructing Indian Population History”, Nature 461 (2009): 489–494; Lazaridis et al. “Genomic Insights”.

51 M. F. Robinson. The Lost White Tribe: Explorers, Scientists, and the Theory That Changed a Continent (New York: Oxford University Press, 2016).

52 A. Haley. Roots: The Saga of an American Family (New York: Doubleday, 1976).

53 “Episode 4: (2010) Know Thyself ” (minute 17) in Faces of America with Henry Louis Gates Jr., http://www.pbs.org/wnet/facesofameri- ca/video/episode-4-know – thyself/237/

54 African Ancestry. “Frequently Asked Questions”, “About the Results”, question 3 (2016), http://www.africanancestry.com/faq/

55 Dreyfuss. “Getting Closer to Our African Origins”.

56 S. Sailer. “African Ancestry Inc. Traces DNA Roots”, United Press International, April 28, 2003, www.upi.com/inc/view.php?StoryID= 20030428-074922-7714r

57 Неопубликованные данные лаборатории Дэвида Райха.

58 H. Schroeder et al. “Genome-Wide Ancestry of 17th-Century Enslaved Africans from the Caribbean”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 112 (2015): 3669–3673.

59 R. E. Green et al. “A Draft Sequence of the Neanderthal Genome”, Science 328 (2010): 710–722.

60 E. Durand, 23andMe: “White Paper 23–05: Neanderthal Ancestry Estimator” (2011), https://23andme.https.internapcdn.net/res/pdf/ hXitekfSJe1lcIy7 – Q72XA_23-05_Neanderthal_Ancestry.pdf; S. Sankararaman et al. “The Genomic Landscape of Neanderthal Ancestry in Present-Day Humans”, Nature 507 (2014): 354–357.

61 Sankararaman et al. “Genomic Landscape”.

62 https://customercare.23andme.com/hc/en-us/articles/212873707Neanderthal-Report-Basics, #13514.

Глава 12. Будущее древней ДНК

1 J. R. Arnold, W. F. Libby. “Age Determinations by Radiocarbon Content – Checks with Samples of Known Age”, Science 110 (1949): 678–680.

2 C. Renfrew. Before Civilization: The Radiocarbon Revolution and Prehistoric Europe (London: Jonathan Cape, 1973).

3 L. R. Binford. In Pursuit of the Past: Decoding the Archaeological Record (Berkeley: University of California Press, 1983).

4 M. Rasmussen et al. “Ancient Human Genome Sequence of an Extinct Palaeo-Eskimo”, Nature 463 (2010): 757–762; M. Rasmussen et al. “The Genome of a Late Pleistocene Human from a Clovis Burial Site in Western Montana”, Nature 506 (2014): 225–229; M. Raghavan et al. “Upper Palaeolithic Siberian Genome Reveals Dual Ancestry of Native Americans”, Nature (2013): doi: 10.1038/nature 12736.

5 P. Skoglund et al. “Genomic Insights into the Peopling of the Southwest Pacific”, Nature 538 (2016): 510–513.

6 J. Dabney et al. “Complete Mitochondrial Genome Sequence of a Middle Pleistocene Cave Bear Reconstructed from Ultrashort DNA Fragments”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 110 (2013): 15758–15763; M. Meyer et al. “A High-Coverage Genome Sequence from an Archaic Denisovan Individual”, Science 338 (2012): 222–226; Q. Fu et al. “DNA Analysis of an Early Modern Human from Tianyuan Cave, China”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 110 (2013): 2223–2227; R. Pinhasi et al. “Optimal Ancient DNA Yields from the Inner Ear Part of the Human Petrous Bone”, PLoS One 10 (2015): e0129102.

7 I. Lazaridis et al. “Genomic Insights into the Origin of Farming in the Ancient Near East”, Nature 536 (2016): 419–424.

8 I. Olalde et al. “The Beaker Phenomenon and the Genomic Transformation of Northwest Europe”, bioRxiv (2017): doi. org/10.1101/135962.

9 P. F. Palamara, T. Lencz, A. Darvasi, I. Pe’er. “Length Distributions of Identity by Descent Reveal Fine-Scale Demographic History”, American Journal of Human Genetics 91 (2012): 809–822; D. J. Lawson, G. Hellenthal, S. Myers, D. Falush. “Inference of population structure using dense haplotype data”, PLoS Genetics 8 (2012): e1002453.

10 S. Leslie et al. “The Fine-Scale Genetic Structure of the British Population”, Nature 519 (2015): 309–314.

11 S. R. Browning and B. L. Browning. “Accurate Non-parametric Estimation of Recent Effective Population Size from Segments of Identity by Descent”, American Journal of Human Genetics 97 (2015): 404–418.

12 M. Lynch. “Rate, Molecular Spectrum, and Consequences of Human Mutation”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 107 (2010): 961–968; A. Kong et al. “Selection Against Variants in the Genome Associated with Educational Attainment”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 114 (2017): E727–732.

13 J. K. Pritchard, J. K. Pickrell, G. Coop. “The Genetics of Human Adaptation: Hard Sweeps, Soft Sweeps, and Polygenic Adaptation”, Current Biology 20 (2010): R208–215.

14 S. Haensch et al. “Distinct Clones of Yersinia pestis Caused the Black Death”, PLoS Pathogens 6 (2010): e1001134; K. I. Bos et al. “A Draft Genome of Yersinia pestis from Victims of the Black Death”, Nature 478 (2011): 506–510.

15 I. Wiechmann, G. Grupe. “Detection of Yersinia pestis DNA in Two Early Medieval Skeletal Finds from Aschheim (Upper Bavaria, 6th Century AD)”, American Journal of Physical Anthropology 126 (2005): 48–55; D. M. Wagner et al. “Yersinia pestis and the Plague of Justinian 541–543 AD: A Genomic Analysis”, Lancet Infectious Diseases 14 (2014): 319–326.

16 S. Rasmussen et al. “Early Divergent Strains of Yersinia pestis in Eurasia 5,000 Years Ago”, Cell 163 (2015): 571–582.

17 P. Singh et al. “Insight into the Evolution and Origin of Leprosy Bacilli from the Genome Sequence of Mycobacterium lepromatosis”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 112 (2015): 4459–4464.

18 K. I. Bos et al. “Pre-Columbian Mycobacterial Genomes Reveal Seals as a Source of New World Human Tuberculosis”, Nature 514 (2014): 494–497.

19 K. Yoshida et al. “The Rise and Fall of the Phytophthora infestans Lineage That Triggered the Irish Potato Famine”, eLife 2 (2013): e00731.

20 C. Warinner et al. “Pathogens and Host Immunity in the Ancient Human Oral Cavity”, Nature Genetics 46 (2014): 336–344.

21. T. Higham et al. “The Timing and Spatiotemporal Patterning of Neanderthal Disappearance”, Nature 512 (2014): 306–309.

22 E. Callaway. “Ancient Genome Delivers ‘Spirit Cave Mummy’ to US Tribe”, Nature 540 (2016): 178–179.

Примечания

1

Под термином “современные люди” автор подразумевает людей с современным анатомическим строением и поведением; в большинстве случаев имеются в виду сапиенсы, жившие менее 50 тысяч лет назад. Далее в данном переводе, чтобы избежать путаницы, человечество, существующее в настоящее время, называется нынешним, или сегодняшним, или иными синонимами. (Прим. перев.)

2

Втор. 34: 10.

3

В 2018 году уран-ториевым методом удалось заново датировать наскальные рисунки из трех пещер Юго-Восточной Испании (Ла-Пасьега, Мальтравиесо и Ардалес); датировки наиболее древних рисунков составили 65 тысяч лет. Это на 20 тысяч лет раньше любых кроманьонских рисунков. Эти и некоторые другие данные подтверждают, что символизм существовал у неандертальцев вне связи с символизмом современных людей. См.: Hoffmann et al., 2018, Science, 359, p. 912–915, Hoffmann et al., 2018, Science Adv., 4, eaar5255. (Прим. перев.)

4

Имеется в виду: сложные составные орудия, ритуальное поведение, включая погребения, символизм и искусство. (Прим. перев.)

5

Перевод К. Чуковского.

6

Ч. Дарвин. Происхождение видов. Гл. 4. Перевод под ред. Некрасова, издание АН СССР, 1939.

7

“Древняя примесь в генетическом наследии индейцев”.

8

В действительности это два разных потепления, разделенных периодом относительного похолодания, называемым “древний дриас”. (Прим. перев.)

9

Имеется в виду зависимость генетического сходства от географической дистанции между сравниваемыми популяциями. (Прим. перев.)

10

Здесь следует уточнить, что, так как выборка, в которой обнаружилась чумная палочка, включала образцы от Алтая до Эстонии, авторы оригинальной работы (Rasmussen et al., 2015) пишут об “эндемичном евразийском очаге”, а не о степном. (Прим. перев.)

11

Перевод В. А. Кочергина, 2001.

12

Автор везде употребляет политкорректное название индейцев native americans. В переводе здесь и далее будет употребляться принятое пока в России старое название “индейцы”. (Прим. перев.)

13

Автор здесь употребляет новый социополитический термин balkanization, подразумевающий переход от этнонационализма к этносепаратизму. (Прим. перев.)

14

Метод кластеризации выявляет максимальное сходство, упуская небольшие различия; тест четырех популяций ориентируется на различия. (Прим. перев.)

15

В 2019 году в Индонезии на соседнем острове Лусон обнаружили скелетные остатки еще одного вида малорослых людей Homo luzonensis; некоторые морфологические признаки указывают на их высокую архаичность. Détroit et al., 2019. (Прим. перев.)

16

Или макросемью. (Прим. перев.)

17

Термина “фуражиры” (foragers) в русскоязычной научной литературе нет, есть только термин, обозначающий соответствующий тип хозяйства – “присваивающее”. “Фуражиры” – это фактически синоним “охотников-собирателей”, но в отношении типа хозяйствования, а не образа жизни. (Прим. перев.)

18

В статье указываются несколько фамилий, составляющих потомков одной династии: O'Neill, O'Gallagher, O'Boyle, O'Doherty, Connor, Cannon, Bradley, O'Reilly, Flynn, McKee, Campbell, Devlin, Donnelly, Egan, Gormley, Hynes, McCaul, McGovern, McLoughlin, McManus, McMenamin, Molloy, O'Kane, O'Rourke, Quinn и O'Donnell; первую из этого списка фамилию упоминает автор книги. (Прим. перев.)

19

Формула позволяет рассчитать, сколько лет человек потратит на учебу, если известно, какие у него гены. (Прим. перев.)

20

В 1994 году в Руанде хуту, составлявшие тогда большинство в правительстве, убили от 400 до 700 тысяч тутси, это около 20 % населения страны. (Прим. перев.)

21

То есть определить относительный возраст события: происходило оно поз же, раньше или синхронно с другими событиями. (Прим. перев.)

Content

Дэвид Райх
Кто мы и как сюда попали. Древняя ДНК и новая наука о человеческом прошлом

Благодарности

Введение

Часть первая Ранняя история нашего вида

Глава 1 Как геном объясняет, кто мы такие

Глава 2 Встреча с неандертальцами

Глава 3 Древняя ДНК открывает шлюзы

Часть вторая Как мы сюда попали

Глава 4 Призраки человечества

Глава 5 Как сложилась современная Европа

Глава 6 Столкновение, сотворившее Индию

Глава 7 В поисках индейскихпредков

Глава 8 Генетические корни восточных азиатов

Глава 9 Африка снова включается в историю человечества

Часть третья Геномный прорыв

Глава 10 Геномика неравенства

Глава 11 Геномика рас и национальностей

Глава 12 Будущее древней ДНК

Пояснения к иллюстрациям

Примечания

Примечания