Авраам Б. Иегошуа

Дружественный огонь

אברהם ב. יהושע

אש ידידותית

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

© 2007 by Abraham B.Yehoshua

© ООО «Издательство К. Тублина»

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2018

© А. Веселов, оформление, 2018

* * *

Семье с любовью

Вторая свеча

1

«Ну вот, – сказал Яари, крепко обнимая свою жену, – здесь мы и расстанемся». И с необъяснимым чувством неясной вины вручил ей ее паспорт, предварительно убедившись, что все необходимое надежно нашло свое место внутри просторного пластикового конверта – билет стыковочного рейса, обратный билет до Израиля и сертификат медицинской страховки, к которому он прикрепил две таблетки на случай высокого давления. «Вот. Здесь собрано все необходимое тебе. Все в одном месте. Тебе остается только позаботиться, чтобы ничего не случилось с твоим паспортом». И снова он повторил жене то, что говорил много раньше – чтобы она не расслаблялась во время пересадки и не поддалась соблазну использовать эти несколько часов, чтобы заглянуть в город. «Не забудь, что это время ты будешь совершенно одна. Меня не будет рядом с тобой, а наш посол там уже больше не посол, и некому будет вызволять тебя из беды, если с тобой что-либо стрясется».

– Почему это со мной должно что-то стрястись? – протестующе сказала жена. – Я отлично помню, что город расположен совсем рядом с аэропортом. А у меня будет более шести часов до посадки в следующий самолет. Шесть часов!

– Начнем с того, что город вовсе не рядом с аэропортом. Это первое. А во-вторых, зачем нарываться на неприятности? Мы были там три года тому назад и видели все, что стоит там посмотреть. Нет, прошу тебя, не заставляй меня дергаться… мне и так не по себе из-за твоего путешествия. Ты сама плохо спала несколько последних ночей, а предстоящий полет будет достаточно долгим и, безусловно, утомительным. Найди то приятное местечко, которое нам так понравилось в прошлый раз, сними обувь и дай отдохнуть ногам, и спокойно посиди. Кстати, самое время просмотреть тот роман, который ты только что купила.

– «Приятное местечко»? О чем ты толкуешь? Отвратительная дыра. И ты хочешь, чтобы я, только для твоего спокойствия, проторчала там целых шесть часов? Почему?

– Потому что это Африка, Даниэла. Африка, а не Европа. Ничего определенного, устоявшегося, понятного. Ты запросто можешь там сбиться с пути, спутать направление, да просто заблудиться.

– Если я ничего не путаю, дороги показались мне тогда едва ли не пустыми… движения никакого не было.

– Тут ты права. Движение и в самом деле… как бы это сказать… не слишком, скажем, организовано. Я бы назвал его скорее хаотичным… сбиться с пути проще простого. Допустим – чисто гипотетически, что ты заблудилась… и что ты будешь делать? Вот почему я просто умоляю тебя… не прибавляй мне тревог… и без того все это путешествие достаточно печально и пугающе… и горестно само по себе.

– Да уж… тут ты прав.

– Я прав, потому что люблю тебя.

– Любишь? Любишь меня или любишь меня контролировать? Хорошо бы однажды выяснить это до конца.

– Контролируемая любовь, – сказал ее муж, с горькой улыбкой определяя итог своей супружеской жизни, одновременно обнимая жену. Через три года ей стукнет шестьдесят. С тех пор, когда чуть больше года тому назад умерла ее старшая сестра, давление Даниэлы резко поднялось, а сама она стала заметно более рассеянной и забывчивой, но присущая ей женственность продолжала привлекать, восхищать и возбуждать его ничуть не меньше, чем во времена их знакомства. Вчера, по случаю предстоящего путешествия, она коротко подстригла волосы, покрасила их в цвет, напоминающий янтарь, и сразу помолодела, – настолько, что при взгляде на нее он испытал глубокое удовлетворение, чем-то даже похожее на гордость…

И так они стояли, мужчина и его жена, неподалеку от выхода на посадку. Вечер Хануки[1]. Из середины стеклянной сферы, сверкая на фоне надвигающегося заката, огромная ханукия[2] освещала весь терминал всполохами первой свечи, как если бы из нее исходило не электрическое, а настоящее пламя.

– Так что, – надумал он вдруг продолжить, – ты ухитрилась обвести меня вокруг пальца. Мы не занимались любовью, и я не в состоянии расслабиться прежде, чем ты улетишь.

– Тихо… тихо… – она прижала палец к его губам, смущенно улыбаясь проходившему мимо служащему. – Вовсе не обязательно оповещать всех вокруг… нас могут услышать… но если быть честным, ты должен признать, что не слишком сильно отстаивал свои супружеские права в последнее время.

– Ох, как ты не права, – сказал муж с горечью, в бесполезной, похоже, попытке защитить свое постельное достоинство. – Я-то хотел… но для тебя это значило не слишком много. Так что не нужно перекладывать всю ответственность на меня. И не добавляй к оскорблению еще и несправедливость. Я прошу об одном – обещай мне, что ты не отправишься в город. Почему эти шесть часов ожидания значат для тебя так много?

Что вспыхнуло и мгновенно погасло в глазах путешественницы? Неужели обнаружившаяся связь между несостоявшимися любовными объятиями и пересадкой в аэропорту Найроби так удивила ее?

– Ну ладно, – уклончиво пообещала она. – Если это тебя так волнует… посмотрим… я постараюсь… только перестань искать любые поводы, чтобы поволноваться. Если я в ближайшие тридцать семь часов не потеряюсь, ты найдешь в себе силы дождаться меня, и за следующую неделю, обещаю – мы наверстаем то, что потеряли… Ты что, думаешь, я тоже ничем не встревожена? Не огорчена? Что мне не хотелось ласки? Да?

И, прежде чем он успел открыть рот для ответа, она одним рывком притянула его к себе, одарила невесомым поцелуем в лоб и исчезла в стеклянных дверях. Это всего лишь семь дней. Впервые за многие годы она покидала страну без него, так что он испытывал не только тревогу, но и своего рода гордость, восхищаясь тем, как она умела добиваться того, чего хотелось. Оба они три года назад посетили с фамильным визитом Африку, и все, что ее на этом пути ожидало, было ему хорошо известно, но ведь до тех пор, пока она не окажется глубокой ночью после двух перелетов в доме своего зятя в Морогоро, у нее будет более чем достаточно времени, чтобы в одиночестве предаться мечтам, туманным и безответственным.

Снаружи царила темнота. Багровый закат отражался в стеклянном куполе терминала, образуя оптический эффект. Снаружи это было похоже на некую феерию. Он испытывал угрызения совести от охватившего его желания, после того, как обнаружил оставленный ею на заднем сидении шарф. Что ж… в ее отсутствие перед ним все дороги открыты. Он совершенно свободен. Свободен от ежедневной рутины бытия. Никакого контроля. Он знает себя. Он… Но что означает ее поразительное заявление о том, что и ей присуще «желание ласки». Мысль об этом удвоила его сожаления об упущенных возможностях…

Несмотря на столь ранний час, не было никакого смысла в том, чтобы возвращаться домой, это было ему ясно. Тащиться по лестнице, залезать в огромную пустую кровать для краткого отдыха, который обязательно будет прерван визитом приходящей уборщицы, пришедшей лишь для того, чтобы освободить кухню от грязной посуды, если не найдется никакой другой работы по дому. В какой-то момент ему пришло в голову, что именно в этот час самое время нанести визит своему отцу, пусть даже филиппинцы будут от этого вовсе не в восторге, ибо его приход нарушит процедуру утреннего обмывания этого очень старого джентльмена. А посему он проворно миновал дом, в котором протекли его ранние годы, и устремился к центру города, на юг, где в одном из престижных кварталов находились его владения – фирма по инженерному дизайну, унаследованная им от отца.

Верхушки деревьев, мечущиеся под порывами утреннего ветра, почему-то напомнили ему о конверте, который лег на его стол несколько недель тому назад. А потому он изменил направление и поспешил на запад, к морю, где высилась возведенная недавно Башня Пинскера. Он нажал на кнопку дистанционного управления, открывающую въезд на подземную парковку, и аккуратно вполз в утробу огромного здания.

Тридцатиэтажная башня была полностью завершена в конце лета, но несмотря даже на такой ранний час, он разглядел несколько машин, застывших на размеченных местах мрачного подземелья, более всего похожего на пещеру. Что ж… продажа недвижимости – дело не быстрое и сопряжено со своими особенностями и претензиями, иногда напоминающими каприз – так, немногочисленное (пока) сообщество арендаторов нередко объединялось, выступая единым фронтом с каким-нибудь протестом – например, против реальных или кажущихся огрехов конструкции. Так, первые зимние штормы вызвали к жизни жалобы на невыносимый рев, свист, грохот в шахтах подъемников, спроектированных компанией Яари, которая, кроме всего прочего, отвечала за их функционирование и установку.

И в самом деле, как только он попробовал с силой открыть тяжелую противопожарную дверь, отделявшую сам гараж от посадочной площадки, его оглушил дикий вой – ощущение было такое, словно он внезапно очутился на поле битвы. На прошлой неделе один из инженеров их фирмы был послан исследовать подобный феномен. Вернувшись, он выглядел озадаченным. Происходил ли этот звук от песка, проникавшего в гараж с места парковки? Или он просачивался откуда-то с крыши? Был ли этот тревожащий свист результатом неких пороков в конструкции подъемников или противовесов – или он проникал в здание под воздействием каких-то внешних причин? Не исключено, что звук возникал при движении воздушных масс из одного пустующего помещения в другое. Несколькими днями ранее производитель лифтового оборудования счел необходимым послать в башню даму, считавшуюся в инженерном сообществе лучшим экспертом по вопросам, имеющим отношение к строительной акустике. Сама дама производила сильное впечатление. К сожалению, именно в этот момент зимние ветра на короткое время умерили свою ярость, и наступившая повсеместно тишина помешала даме – при всей ее, судя по всему, высокой акустической чувствительности – прийти к убедительному для неспециалистов мнению.

«Дети боятся заходить в лифт без сопровождения родителей, пугаясь воя и грохота разбушевавшихся стихий», – так жаловался глава домового комитета после возобновления зимних штормов. Раздобыв номер мобильного телефона Яари у секретарши строительной компании, он, набравшись храбрости, решил позвонить Яари напрямую. «Дети захлебываются от плача, – сообщил он Яари, – они буквально тонут в слезах, оказавшись в кабине лифта».

Тонут в слезах? Яари с трудом мог представить подобную картину, ибо имел собственных двоих внуков. Неужели ситуация столь ужасна? Яари не собирался ни отмахнуться от жалобы, ни увильнуть от ответственности. Он дорожил своей профессиональной репутацией и гордился тем, что знающие его люди верят в него. А потому решил, что если шум продолжится, он лично примет вызов неведомого противника и встретит его нападение с копьем наперевес. Лицом к лицу… Именно так.

И вот этим утром он это сделает. Сдержит данное самому себе слово. Собранный, настороженный, он стоял, не производя ни звука, и смотрел на четыре подъемника, четыре лифта, которые замерли на разных этажах башни, словно специально для того, чтобы дать ему возможность разгадать эту загадку – необъяснимое для инженера его уровня появление дикого завывания и свиста при самом обыкновенном и привычном ветре.

Лифты были неподвижны и тихи – какими им и надлежало быть. Подойдя поближе, он нажал на кнопку. Тот из них, что находился к нему ближе всего, вздрогнул, спустился к нему и открылся. Яари послал его на один этаж выше, затем нажал на кнопку еще раз, желая посмотреть, последует ли какая-либо реакция в более отдаленном лифте, или первый вернется обратно, полностью исполнив возложенную на него миссию. Да, контролирующая панель была запрограммирована совершенно правильно: дальняя кабина остановилась, а та, что была ближе, поплыла обратно. Никакого ненужного движения между этажами, никакого лишнего расхода энергии. Вот так.

Теперь он вошел в кабину лифта и специальным ключом замкнул общую систему управления, переключив ее на себя таким образом, что мог по своему желанию управлять движением кабины от этажа к этажу, в надежде обнаружить ту точку, в которой (через которую) ветер врывался внутрь. Он замер возле зеркала, расположенного на задней стенке, согнувшись и не шевелясь, сосредоточившись полностью на своих ощущениях, и по мере того как лифт неторопливо полз вверх, он вслушивался в завывание, доносившееся снаружи, из-за стен стальной пещеры. Внутри кабины, рычание, которое казалось доносившимся из-под земли, заглушалось столбом воздуха, переходя постепенно в кладбищенское безмолвие. И все-таки вопрос оставался без ответа: каким образом возникало это громовое неистовство? Каким образом, каким путем сжатый воздух попадал внутрь кабины лифта, казалось бы, совершенно изолированной от внешних шумовых воздействий? И еще одно: уверен ли он, Яари, инженер и владелец фирмы, в безопасности системы, может ли он исключить вероятность, что лифт вдруг откажется перенести его вниз. И что он вообще знает – знает по-настоящему – о том, что называется лифтом? Почему вдруг ему, инженеру, приходит в голову мысль о злобных духах? Возможно ли, что именно они непрошеными гостями врываются в кабину лифта? И какова его надежность? Он не знал. Для Яари, вопреки возражениям специалистов его фирмы, предпочитавших изделия, импортированные из Финляндии и Китая, важнейшей характеристикой которых была дешевизна, главным критерием была единственно достойная страна-производитель – Израиль.

Он настаивал на этом всегда и бился насмерть за свой приоритет.

Прежде чем распорядиться об остановке лифтов (этим должен был заниматься технический отдел) и послать рабочую бригаду для обследования шахтных стволов, он подумал, что сейчас самое время пригласить в башню не только элегантную специалистку по акустике, обладавшую, судя по всему, сверхчувствительным слухом, но также кого-нибудь со стороны – человека свежего, с творческими наклонностями, можно сказать, креативного и попросту толкового и рассудительного, способного понять и объяснить суть дела. Подсознательно, надо полагать, Яари имел в виду своего сына, который вошел в бизнес три года назад и продемонстрировал остроумие и изобретательность, которую так высоко ценил не только его отец, но и многочисленные сотрудники фирмы.

Он поднялся на последний этаж и, прежде чем выйти из кабины, снова восстановил соединение с главной системой управления. Здесь, на тридцатом этаже, царила поразительная тишина. По пластиковому футляру, предохранявшему от повреждений двери, можно было сделать вывод, что покупателя самого роскошного и дорогого пентхауса еще следовало дождаться. Он проник в машинное отделение напротив – к его удивлению ни грохота, ни свиста он не услышал – только тихий, даже приятный шелест заказанных в Европе тросов, начавших в эту минуту шевелиться – самые первые, очевидно, страдавшие бессонницей обитатели квартир покидали здание. Он бочком продвигался среди огромных двигателей и оказался в итоге на крошечном железном балкончике, против существования которого насмерть бились архитекторы башни – но и эту битву они проиграли, и теперь обслуживающий персонал в случае катастрофы имел некоторые шансы на спасение и место для укрытия даже при пожаре.

Лохматые грязные тучи окутали Тель-Авив. Башня Пинскера горделиво высилась между тихими, низкими строениями района, сложившегося в далеком прошлом; с высоты сегодняшнего дня можно было перекинуть мостик к небоскребам Нижнего города, сверкавшим на темном горизонте юго-востока.

Золотистые сполохи, видимые ныне на горизонте, вовсе не были вызваны игрой света, и пассажирский самолет, неторопливо набиравший высоту, был абсолютно реален. Нет, подумал Яари, взглянув на часы, это еще не ее самолет. Ничего не могло произойти… разве что задержка со взлетом… еще минут десять. И не было никакого смысла стоять на ветру эти долго тянувшиеся десять минут, дрожа от холода на крошечном пятачке железного балкона, парившего на стометровой высоте, не имея реальной возможности узнать, какой из взлетающих самолетов был ее.

Но любовь к жене буквально приковала его к балконному ограждению. Так или иначе, ее путешествие началось, и ничто не могло его остановить. Но Яари мог смотреть на нее издалека. В принципе, в эту минуту он мог лететь вместе с ней. Ему это было бы сделать не трудно. И ничто бы этому не помешало – быть сейчас рядом с ней. Но его удержала не только работа. Он понимал, что его присутствие отвлекало бы ее от цели путешествия и всего остального, связанного с потерей сестры, помощи ее осиротевшему мужу, сладостных воспоминаний детства, в которых он, Яари, не занимал никакого места. Знал он также и то, что если бы даже он сидел тихонько рядом с женой и зятем, не принимая в их разговоре абсолютно никакого участия, она чувствовала бы, ощущала, что ему неинтересно выслушивать обрывки давних историй, касающихся ее покойной сестры и даже ее самой, которые она надеялась получить от человека, знавшего ее ребенком в то далекое время, когда он был молодым, ожидавшим демобилизации солдатом, появившимся в их доме в качестве первого и последнего поклонника ее сестры.

Всем своим весом он навалился на железное ограждение. Будучи ветераном во всем, что касалось лифтов, признанным техническим экспертом, он не подвержен был страху перед головокружительной высотой. Тем большим было его недоумение, что же на самом деле происходило с ветром, который в эту минуту мокрыми секущими струями хлестал по его лицу.

2

Покинув зону дьюти-фри, она была поражена, услышав свое имя, доносившееся из громкоговорителя, тут же повторенное еще раз, что означало окончание регистрации и то, что кроме нее на этот рейс никто не опаздывал. «Что-то неладное, – мелькнуло у нее в голове, – произошло со временем». Ведь все, что она собиралась сделать, это купить несколько тюбиков губной помады, о которой попросила ее экономка, и когда она не смогла сразу найти нужное в косметическом отделе, она просто собралась уйти, но тут одна из пожилых продавщиц, почувствовав огорчение такой приятной дамы одного с нею возраста стала уговаривать ее приобрести помаду, пусть немного другого оттенка, но столь же дорогой марки и ничуть не худшего качества.

Что же, она и в самом деле отдавала себе отчет, что неумолимо проигрывала борьбу со временем, становясь с годами похожей на пожилую продавщицу косметики, чем-то напомнившую ей безвременно ушедшую и любимую сестру. Продавщице, с другой стороны, очень понравилась эта вежливая и немного сконфуженная дама. Ей, привыкшей к бесконечным и бесчисленным разговорам с учителями близлежащей школы, случайными собеседницами в кафе, в приемных врачей, в парикмахерских или салонах красоты, и – далеко не в последнюю очередь – в больших и маленьких магазинах, то и дело приходилось заводить кратковременную дружбу вот с такими, как эта покупательница, людьми, с которыми завязывался разговор о жизни. И она старалась подольститься к возможному клиенту или, в данном конкретном случае, клиентке так, чтобы та не только купила выбранный ею крем, но еще и добавила к первоначальной покупке – да, со значительной скидкой – новое, совершенно фантастическое средство, гарантировавшее, по уверению производителя, невероятное омоложение женщин, страдающих от сухости кожи.

К ней самой это отношения не имело, но, похоже, производитель не лгал, и что-то на самом деле моментально произошло с ее лицом, иначе с чего бы молодой стюард с такой поспешностью бросился к ней и едва ли не на руках пронес через посадочный контроль, собственноручно оторвав талон, буркнув на бегу, что сопровождает опоздавшего пассажира, а будучи остановлен, несмотря ни на что, знавшими его контролерами, прочитал в паспорте ее имя и фамилию и настоял, что обязан проводить эту элегантную даму до ее места в самолете, что он и сделал, через минуту вручив ее стоявшим в дверях стюардессам. При этом его рука лежала на ее талии – талии женщины, которая по возрасту могла бы быть его матерью. Сама она в этой ситуации ощущала себя сконфузившейся девушкой. Стюардесса взяла из ее рук небольшой дорожный чемодан, пристроила его на верхнюю багажную полку и знаком показала на ее место, которое, правда, было занято. Два слова – и из кресла у окна поднялся не без секундного колебания, молодой человек. «Мне показалось, что вы уже не придете… – начал он, – и если вам все равно, где сидеть…»

Она покраснела. Уступить свое место у окна?.. Она хотела сидеть на своем месте. И сидеть у окна. Несмотря на то, что частенько ей доводилось дремать в самолете или даже забывать, где она и что с ней, погрузившись в интересную книгу. И пусть уж совсем редко она, оказавшись у окна, разглядывала землю внизу и проплывающие мимо облака, наличие иллюминатора рядом важно было ей тем более, что в этот раз с ней не было мужа.

Тем временем все двери самолета закрылись, двигатели взвыли, и полет стал непреложным элементом реальности. Тень непонятной тревоги прошла по ее обычно спокойному лицу, образовав несколько морщинок и приподняв брови. Откуда появилась у нее эта неуверенность, это сомнение? Так ли необходимо было это путешествие? Поможет ли оно ей? Поможет ли ей Ирмиягу, муж ее сестры, воскресить ту боль, которая уже немного притупилась за прошедшие годы? Она не ждала от него утешения и не нуждалась в этом. Ее друзья и люди, которые любили ее, никогда не забывали при любом удобном случае оказать любую необходимую поддержку, не скупясь на внимание и нежность, да и собственная ее семья не жалела сил, чтобы поднять ее дух. Нет, не утешение было нужно ей. Наоборот. Она желала точных слов, забытых фактов (старых и новых), которые раздули бы, разожгли бы вновь ее не проходящую боль и скорбь по любимой старшей сестре, чья смерть унесла с собой огромный кусок ее собственной жизни. Да, именно этого она и хотела – вдохнуть силы в постигшее ее горе, в ее потерю, ибо поняла в какой-то момент, что трещина забвения в ее памяти с каждым годом покрывается все большей и большей коркой, окутывая ее целиком. А теперь ей предстояло провести несколько дней в обществе человека, которого она знала с самого детства, чьи любовь и преданность ее сестре были, без сомнения, не менее сильны, чем ее собственные.

Под непреклонным взглядом стюардессы она застегнула ремень, взяла предложенную ей газету, а затем обратилась с просьбой: если возможно, то после завершения рейса не могла бы стюардесса сохранить для нее некоторое количество израильских газет и журналов, обычно остающихся в салоне самолета? Ибо там, куда они прилетали, обитало немалое количество израильтян, ожидавших и с удовольствием их читавших.

3

Яари все еще стоял на крошечном балконе, дрожащий, зачарованный и загипнотизированный восходом солнца, все более и более расширявшейся полосой, раскрашивавшей алым горизонт, а вместе с ним и пассажирские самолеты, удалявшиеся от аэропорта один за другим и пролетавшие над морем в западном направлении – все, кроме одного, элегантно уклонявшегося к югу. Это ее, взволнованно подумал он, как если бы его жена сама вела воздушное судно, и он немного прищурился, пристальным взглядом провожая самолет, превращавшийся постепенно в точку, до тех пор, пока та была хоть сколько-нибудь различима. И только тогда он расслабился. Ну да. Его жена, безусловно, улетела – так же, как в свое время она, безусловно, прилетит. В целости и сохранности. И он покинул крошечный балкончик, закрыл машинное отделение и вызвал кабину лифта, которая должна была доставить его вниз, к парковке.

Она сама? Одна? Собственной персоной? Ирми, ее зять, был поражен, когда Яари по телефону сообщил ему о времени прибытия своей жены, совершавшей едва ли не кругосветное путешествие. «Совершенно одна?» – потрясенно повторял он без конца. «Именно так, одна, – столь же неизменно отвечал Яари, считая необходимым встать на защиту жены. – Одна, да, одна. Что? А почему бы ей так не сделать? Бесспорно, она это может – если ты считаешь… я уверен…»

Доносившийся из Дар-эс-Салама голос был теплым, родным, знакомым:

– Ну, раз так, – Яари различил неподдельную, не без лукавства, радость в этом голосе, – если все так, как ты говоришь, всего лишь на какие-то семь дней, мы постараемся, чтобы она смогла пережить эту неделю, несмотря на твое отсутствие. Но сможешь ли ты пережить это? Ты уверен, что сможешь прожить без нее все это время и не рванешь в последнюю минуту вслед за ней, чтобы не сойти с ума?

Что же… зять знал его очень хорошо – не исключено, что потому, что знал самого себя. За две недели до путешествия Яари никак не мог решить, может ли он разрешить Даниэле отправится в Африку в одиночку, пусть даже для того, чтобы навестить родных, старшего брата, уважаемого, процветающего и надежного человека, в течение жизненных лет претерпевшего немалое количество ударов судьбы. Яари, в отличие от своей семьи и друзей, не готов был бросать камень в человека, не дождавшегося предписанного Торой[3] конца тридцатидневного поминовения после смерти своей жены, а наоборот, отсидевшего лишь семь дней шивы[4] и поспешившего обратно, на свою работу ответственного советника по торговле в экономической миссии государства Израиль в Танзании. Через полгода после возвращения Ирми в Восточную Африку в Иерусалиме было принято решение – то ли по соображениям бюджетного характера, то ли по каким-либо еще – ликвидировать маленький офис, освободив от исполнения каких-либо обязанностей овдовевшего дипломата, у которого, за исключением охранника и двух местных вольнонаемных служащих, в подчинении никого не было. По правде говоря, не раз и не два сам Ирми в кругу родных и друзей подшучивал над бессмысленностью своего заведения, которое, как ему частенько казалось, сохранялось исключительно для того, чтобы дать ему работу, этакий запоздалый бонус для ветерана, честно проработавшего на административной ниве Министерства иностранных дел, увольнение которого, в конце концов, было отсрочено, поскольку нарушало один из параграфов закона, касавшегося увольнения лиц, потерявших детей во время военных действий, а Ирми потерял сына. Поэтому он безо всякой обиды или злопамятности принял упразднение своей предыдущей должности, тем более, что это произошло вскоре после смерти его жены. Казалось естественным, что после возвращения из Африки, и после того, как он предупредил о своем возвращении людей, арендовавших его пустовавшую квартиру в Иерусалиме, он позволил себе предпринять небольшое путешествие всей семьей, состоявшей теперь из дочери, ее мужа и его самого, в Соединенные Штаты, чтобы облегчить детям усилия по получению академической степени в американских университетах.

Но Америка новоиспеченному пенсионеру не понравилась, и длительность визита была значительно сокращена. Не прибегая к чужим советам – да и с кем он смог бы посоветоваться и зачем – и безо всяких колебаний и предосторожностей, он – не в первый уже раз – удивил родных и друзей, продлив на два года договор аренды своей квартиры в Иерусалиме, и возвратился в Африку – не на прежнее место работы, но на другое, в двухстах километрах к юго-западу, в Морогоро, в районе Сирийско-Африканского разлома, чтобы занять не слишком определенного свойства должность в команде, занимавшейся антропологическими изысканиями.

«А почему бы и нет?» – извиняющимся тоном пытался объяснить он, разговаривая из Дар-эс-Салама по телефону с родными о своем внезапном решении. И что за причина могла бы заставить его торопиться назад, в Израиль? Кто на самом деле ждал его там? Тем более, что родные обосновались в Тель-Авиве, а сам он должен был жить в Иерусалиме. Все они заняты своей работой, своими детьми, а сейчас уже и внуками, в то время как сам он был свободен словно птица, о карьере не тревожился, а жены больше не было. Он говорил, что уверен: вас ежедневно тревожат финансовые проблемы – не в том смысле, что у вас нет денег, наоборот – вы не знаете, как их лучше потратить, а я получаю лишь жалкую пенсию государственного служащего, поскольку вложил все пособие жертвам «дружественного огня» в поддержку наших вечных соискателей докторской степени. И вот теперь скажите мне, только честно, почему я должен отказываться от неожиданной возможности сохранить немного мелочи для надвигающийся старости, которая неминуемо превратит в руины мою плоть или мой дух? Разве я достоин меньшей заботы о самом себе, чем старший Яари, над которым круглосуточно хлопочет пара филиппинок, в то время как я, клянусь, вполне удовольствовался бы услугами одной, прилежной и преданной, которая катила бы меня и мою инвалидную коляску. Здесь, в Африке, жизнь обходится дешевле, а помощь археологам-изыскателям обеспечивает меня отдельным жилищем и питанием плюс к той, пусть даже просто смешной для вас, плате за административные услуги и чисто номинальную бухгалтерию. Кроме того, к этому добавляются еще и деньги за аренду квартиры, которые каждый месяц приходят мне из Иерусалима, и эта семья была столь любезна и заинтересована в продлении контракта, что обязалась – без всякого нажима с моей стороны – взять на свой счет оплату земельного налога. Нет, вы послушайте – они сменили всю старую кухонную мебель, заделали все трещины и выбоины в стенах и навели полный порядок во всех помещениях. Более того – они обещали пропылесосить все книжные полки и перебрать библиотеку. Ну, куда и зачем мне спешить? Есть ли хоть какие-то признаки того, что эта страна может исчезнуть, опасность того, что она куда-то убежит? Сдается мне, что время от времени ты, Яари, забываешь, что на несколько лет меня моложе, и у тебя найдется время для путешествий в новые места, а у меня уже никогда не будет шанса оказаться в других странах, даже в самой Африке, о которых я не имею представления. Ну, так что мне прикажете делать? Есть за мной какой-то должок? А как будет выглядеть человек вроде меня, уже перешагнувший семидесятилетний порог, если он откроет новую страницу во взаимоотношениях с женщинами в то время, когда не прошло еще года со времени потери самого близкого человека, – страницу, на которой будут отсутствовать слова «желания» и «страсти»? И кому же знать об этом лучше, чем тебе? А потому, дорогие мои Яари и Даниэла, проявите столь свойственное вам чувство ответственности и перестаньте волноваться. Я никуда не исчез. И не собираюсь этого делать. Но если вам кажется, что вы по мне соскучились настолько, что не можете более ждать, навестите меня хоть ненадолго, пусть даже вы были в этих местах три года назад, посетите хотя бы для того, чтобы убедиться: ничего здесь с той поры не изменилось, и ничего не появилось нового, на что стоило бы посмотреть.

«Он полностью имеет на это право, – таков был вердикт Яари, – и никто из нас не может быть ему судьей».

4

Ее сосед по креслу провалился в сон столь глубоко, что впору было испугаться – не умер ли он. Все, что он, по-видимому, недобрал в предыдущие часы – может быть, засидевшись в гостях, может быть, страдая предыдущие ночи бессонницей, или по какой-то другой причине, по которой не добирают сна столь молодые джентльмены, привели к тому, что голова его, свесившаяся набок, легла свинцовой тяжестью на плечо Даниэлы, подумавшей о том, как несправедливо, что ей (точнее ее плечу) приходится страдать по вине этого, едва не похитившего ее место у окна, мальчугана, который был на добрые три десятка лет моложе нее. «Он перепутал меня с кроватью, – подумала она не без ироничной горечи. – А ведь у меня уже двое внуков».

И, подумав о внуках, она почувствовала, что должна немедленно взглянуть на их мордашки. Что она и сделала, достав из сумки фото и сразу ощутив едва не потерянный покой. А вместе с ним вернулись к ней присущая всегда рассудительность и ясность мысли. И тогда покой исчез. Только в эту минуту она осознала всю ответственность, которую приняла на себя, решив совершить это путешествие в одиночку, без мужа, с его девизом «контролирующей любви», которая испортила ее, сводя к минимуму ее собственное представление о реальности, в которой – особенно во время путешествий – существовали такие вещи, как документы, арендованные автомобили, незнакомые дороги, неожиданно изменившиеся обстоятельства, дорожные чеки и гостиницы, так что и в самолетах, и в поездах, и в машинах она пребывала в полной безопасности и безмятежности, глядя со стороны, как ее муж по непонятной для нее причине волнуется из-за какой-то низменной чепухи – например, изменившегося вдруг курса иностранной валюты или иной встревожившей его информации. Она никогда не испытывала особого чувства благодарности к нему за его преданность и усердие, поскольку была совершенно уверена, что сам факт ее существования даже во время, когда она просто спала, служил мужу достаточной наградой за все, что он делал.

Но на этот раз его не было рядом и некому было на пути в Африку организовывать привычный комфорт. Ей хотелось, чтобы свинцовая тяжесть чужой головы исчезла с ее плеча. Но как это сделать? Проходившие то и дело мимо стюардессы не обращали никакого внимания на оскорбительно похрапывающего на ее плече юнца – во всяком случае, они не спешили ей на помощь, как если бы все разом взялись защищать этого нарушителя правил полета только потому, что она заставила наглеца вернуть ее законное место у окна. Будь муж с ней…

Но его не было. А был выбор либо разбудить этого нахала самой, либо примириться с тем, что он захватил ее территорию.

Она попробовала первое. Молодой человек, не открывая глаз, пробормотал что-то, отдаленно похожее на извинение, веки его дрогнули – затем только, чтобы сомкнуться еще плотнее, после чего голова снова заняла исходную позицию у нее на плече.

Вздохнув, она сложила газету и для надежности спрятала ее в сумку с покупками из дьюти-фри, поместив между упаковками губной помады и чудодейственного крема для сухой кожи, который, по уверению разговорчивой продавщицы, должен был волшебным образом преобразить ее лицо. Затем она извлекла на свет божий из своей сумки дорожный фотоальбом с фотографиями двух внуков, которых она с момента их появления холила и лелеяла, пеленала, восхищаясь ими, впрочем, как любая нормальная свежеиспеченная бабушка. Она подолгу не отводила глаз от каждой фотографии, вглядывалась в них так, словно расшифровывала некий экзотический текст. Старшая ее внучка в возрасте пяти лет была абсолютной копией матери, миловидной невестки Даниэлы, но глаза младенца редкого синего цвета так и светились удивлением и невинностью, ничем не напоминая отстраненного взгляда матери, устремленного в бесконечность. Чуть дольше вглядывалась она в фотографию внука, неутомимого двухлетнего малыша, любившего цепляться за руку отца или матери вне зависимости от того, сидел он в своем высоком стуле или прогуливался по парку. На кого он в будущем будет похож, сказать сейчас было трудно. Хрупкостью сложения, круглым личиком и формой век он напоминал своего отца, что не исключало и того, что со временем в нем проявятся черты ее мужа, – она сама не знала, хочет этого или нет. Раз за разом перебирала она фотографии, внимательно вглядывалась в них, пытаясь в чертах подрастающего поколения отыскать хоть какое-то сходство с ней самой. И вопреки наплывавшей на нее сонливости, она на протяжении всего полета не позволяла себе расслабиться и поддаться искушению закрыть на минуту глаза, не обращая внимания даже на странного, нарушавшего все правила поведения соседа-незнакомца. Спешить ей было некуда, и времени хватало, чтобы понять самой, что именно хочет она разглядеть и найти.

5

Лифт плавно начал движение вниз, опускаясь с тридцатого этажа, но, достигнув двадцать девятого, внезапно остановился и распахнул двери. Дама, одетая во что-то просторно-синтетическое, сдвинула набок наушники и с подозрением оглядела человека, в столь ранний час спускавшегося с самого верха. Некоторое время она продолжала прислушиваться к музыке, не спуская с неведомо откуда взявшегося незнакомца пронзительного взгляда, но, когда лифт приблизился к последней остановке, она не выдержала и сняла наушники с головы.

– Не пытайтесь убедить меня, что пентхаус продан, – раздраженно сказала она, как если бы покупка апартамента класса люкс, имей она возможность обладать им, была бы вершиной ее желаний. Но такой возможности у нее не было, что вызывало у нее во рту кислый привкус, говоривший о ее личном поражении, так ей, во всяком случае, казалось.

– Пентхаус? – Яари добродушно улыбнулся. – Я не знаю. Я ведь здесь не живу. Я добрался сюда только для того, чтобы понять, почему люди жалуются на ваши проблемы с ветром.

– Наши проблемы с ветром? – сказала дама, и голос ее потеплел сразу на несколько градусов, а взор прояснился. – Вот как! Тогда, быть может, вы в состоянии объяснить, что здесь происходит? Нас убеждали, что эта башня – не просто дом, а настоящее произведение искусства, торжество архитектуры… безупречность конструкций. Мы вбухали сюда кучу денег, но вместо этого при первом порыве ветра нам показалось, что мы попали на выступление оркестра в сумасшедшем доме. Этот дикий вой… вы слышали его?

– Разумеется.

Лифт закончил спуск, и они вышли на площадку. Грохотало еще сильнее.

Он пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, но воинственная квартиросъемщица вовсе не собиралась заканчивать разговор.

– Что все это значит? И, кстати, сами вы кто? Специалист по ветру?

– Вовсе нет. Но я был ответственным за установку этих лифтов.

– Тогда не объясните ли вы мне, в чем заключалась ошибка в ваших расчетах?

– В моих? Почему в моих? Это вполне могла быть ошибка кого-то другого. И если появилась проблема, то ее прежде всего надо исследовать, – сказал Яари, всем своим существом понимая, что энергичную даму волновало в эту минуту вовсе не теоретическое обоснование ветровой экспансии, но он сам и факт его появления здесь. Дама явно хотела знать, кто он на самом деле, как оказался на тридцатом этаже в этот ранний час у закрытых дверей фешенебельного пентхауса?

Понимая все это, он счел нужным на прощание добавить:

– Не волнуйтесь. Мы отыщем причину беспокойства, доставляемого ветрами. Обещаю. Все проблемы будут решены и взяты под контроль. Мои инженеры докопаются до дна…

И он удалился.

Но дама догнала его. Чем-то он задел ее, этот неброско, но элегантно одетый мужчина чуть за шестьдесят, в чьих коротко и по последней моде подстриженных волосах проблескивали серебряные нити. Взгляд его черных глаз светился уверенностью, его ветровка, совсем простая, вызывала у нее желание прикоснуться к нему. Просто потрогать…

– Мои инженеры, – повторила она за ним задиристо, что, похоже, вообще было свойственно ей. – И сколько всего у вас ваших инженеров?

– От десяти до двадцати, – не поддаваясь на провокацию вежливо ответил он, – в зависимости от того, как вы станете их считать.

И он исчез в тени гаража. И только тогда посмотрел на часы. Его жена к тому времени не успела даже покинуть территориальные воды Израиля, и наверняка его отправившаяся в свободное плавание любимая уже привлекла внимание посторонних.

6

Несмотря на то, что на этот раз рядом не было обычного телохранителя, ее мужа, оберегавшего столь ценимый ею покой (особенно в незнакомых для нее местах), ресницы Даниэлы опускались все ниже и ниже, дорожный фотоальбом скользил по коленям, пока не оказался на полу, а шум двигателей плотной пеленой отрезал от внешних раздражителей. И только нежный аромат свежей выпечки вернул ее в реальность; она открыла глаза и первым делом увидела молодого соседа в кресле рядом, который с энтузиазмом изрядно оголодавшего человека расправлялся со своим завтраком.

«Полный восторг» – вспомнила она любимую реплику мужа в подобных ситуациях. Он любил произносить эти два слова, к месту и не к месту, а она любила поддразнивать его, пока не стала употреблять это выражение так же часто, не всегда понимая, что именно хотела сказать, вот как в данную минуту, когда вдруг подумала, что не может понять, винит ли мужа за то, что он не настоял на полете вместе с нею, пусть даже она совершенно определенно выказала желание лететь одной, сделав вид, что не замечает его тоскливого взгляда, исполненного совершенно недвусмысленного желания, которое она вполне могла удовлетворить, но всего лишь пообещала сделать это по возвращении. Да, она вполне могла. В конце концов, это было ее право. Он хотел ее, более того, он попытался. И это она, она лишь виновата была в том, что он почувствовал себя униженным. Почему она отказала ему, несмотря на столь неприкрыто высказанную страсть – ведь ей ничего не мешало удовлетворить ее и сейчас, в зрелые годы, как это было и в ранней юности – никогда чистый секс не казался ей чем-то, обладающим повышенной ценностью. Да, ни тогда, ни сейчас, когда она, по собственному выражению, вступила в третью часть жизни, пускай даже она знала, что для ее мужа это было не так, и его любовь, подстегиваемая темпераментом, требовала телесной реализации много чаще, много чаще, чем это нужно было ей…

Она взглянула в иллюминатор. Пока она спала, тучи сбились в огромные горы, и при свете дня она отчетливо могла разглядеть бескрайнюю пустыню воды в пенящихся барханах волн. Где они летят? Это уже Африка? От прошлого визита в Африку три года назад в памяти ее остались лишь бесконечные просторы краснеющих под солнцем песков и африканцы, укутанные в цветные куски материи; они сопровождали приезжую пару, грациозно перебирая босыми ногами, и само движение их в пространстве напоминало некий древний ритуал.

Из окна квартиры, куда поселил ее зять в нарушение всех правил (это было строение, вплотную, стена к стене, примыкавшее к его офису), она тоже любила подолгу смотреть в окно, наблюдая за совсем незнакомой ей жизнью; квартира тоже произвела на нее самое благоприятное впечатление – и не только потому, что позволила ей сэкономить изрядную сумму, которую иначе пришлось бы заплатить за равный по удобствам номер в гостинице, но, главным образом, потому, что все отпущенное ей время она могла находиться в кругу родных, как если бы среди них, никуда не исчезая, находилась и ее сестра. Однажды она даже увидела ее, стоя ранним утром у окна: сестра покупала молоко и сыр у пышнотелой африканки, на голове которой пламенел роскошный цветастый тюрбан. У Даниэлы сердце едва не выскочило из груди, когда она узнала грациозный силуэт сестры и старую шерстяную шаль, наброшенную на плечи; она так хорошо помнила эту шаль по временам, проведенным в родительском доме.

Альбом с фотографиями ее внуков завершил свой путь с коленей к ногам ее соседа, который – разумеется, непреднамеренно – наступил на него. Она со всей присущей ей вежливостью попросила его поднять альбом; он поспешно сделал это, извинившись: он просто его не заметил. Стюардесса, которая приступила к уборке использованных подносов, спросила, не желает ли дама, все-таки, тоже позавтракать – и после минутного колебания она кивнула, решив не отказываться, сама не зная, почему. Но когда приподняла фольгу, прикрывавшую горячее блюдо, и положила в рот первый крошечный кусочек мяса, почувствовала позыв рвоты, поднимавшийся из самой глубины тела – точь-в-точь как давно, много лет назад, чувствовала подобные импульсы в самом начале беременности. Ее преисполненный желаниями, нетерпеливый и энергичный муж всегда был готов прикончить то, что она всегда оставляла в тарелке – даже когда она вполне в состоянии была бы справиться с порцией, она намеренно останавливала себя и оставляла ему пусть символическую, но долю, тем самым вознаграждая его за преданность и демонстрируя ему свою. Но на этот раз не было рядом никого, способного избавить ее от этой отвратительной еды. В замешательстве разглядывала она оставшиеся на откидном столике нож и вилку, покажется ли дружеским ее жест, если она предложит абсолютно незнакомому, но явно голодному человеку свою порцию, после того, как она попробовала пусть даже абсолютно микроскопический, но все же кусочек? В конце концов, решила она, будь она немного (много) моложе, этот (и не только этот) молодой человек, скорее всего, не отказался бы, возможно, просто из желания познакомиться с ней.

Она решилась и с искренней радушием протянула ему коробку с завтраком. Молодой человек покраснел. Он явно колебался, не зная, как поступить. Он, судя по всему, вырос в благополучной семье, в которой вряд ли предполагалось, что можно есть из чужой тарелки.

– Почему вы сами не хотите это съесть? Все так замечательно… вкусно.

– Пожалуйста, возьмите…

Она сказала это, стараясь, чтобы звучало строго, не оставляя молодому человеку времени на обдумывание, как сказала бы ему мать. А затем без лишних слов положила поднос ему на колени, пока находившаяся совсем близко стюардесса не сбросила все в свою тележку с остатками еды и грязной посуды.

Молодой путешественник был в затруднении. Но юношеский, испытывающий голодный спазм организм не оставлял ему выбора, он машинально, с застенчивой улыбкой, протирал салфеткой лежавшие на подносе Даниэлы пластмассовые одноразовые нож и вилку, которых минуту назад касались ее губы, а затем разом вонзил их в уже начавший остывать омлет. Его соседка одобрительно покивала, но удержала себя от представившейся возможности завязать легкий дружеский разговор, к которому что-то внутри нее подталкивало, и, преодолев это желание, собрала газеты, лежавшие грудой у нее на коленях и углубилась в них, то и дело переводя взгляд на картинки, а с картинок на текст.

7

Дверь, которая вела посетителей в офис, сейчас была распахнута – это означало лишь одно – кто-то (но кто?) ухитрился явиться в офис раньше него. Этим «кем-то» оказался его семидесятипятилетний бухгалтер, который бессчетное количество лет работал с его отцом. В эту минуту он, пребывая в полном одиночестве, с наслаждением потягивал кофе, похрустывая свежим круассаном. Год назад Яари спас его от увольнения в связи с наступлением пенсионного возраста, вернув ему возможность осмысленной, так сказать, деятельности, связанной, в основном, с наблюдением за биржевыми котировками. И теперь избежавший увольнения экс-пенсионер, не желавший никому уступить возможность первым приветствовать наступление нового рабочего дня, взял за правило раньше всех появляться в офисе, чтобы с чистой совестью отправиться домой после двенадцати. Яари не был уверен, что производительность старика оправдывала хотя бы половину той щедрой зарплаты, которой судьба увенчала его жизнь в наивысшей точке карьеры. Но поскольку служитель бухгалтерского учета и ревизии демонстрировал редкую в наше время преданность былому хозяину – отцу Яари, ставшему инвалидом, он до сих пор не жалел ни сил, ни времени, каждый вечер приходя, чтобы сыграть с Яари-старшим очередную партию в шахматы, и всячески, разве что не силой, удерживал того от неукротимого желания посетить в своем инвалидном кресле принадлежащий ему некогда офис. Яари-младшему было всего удобнее держать отставного ревизора в штате фирмы.

– Что это тебя вытащило из постели? – поинтересовался бессонный старик, стряхивая с брюк засахаренные крошки круассана и отправляя их в рот.

С деланной небрежной гордостью Яари рассказал о решении Даниэлы, вылетевшей этим ранним утром в Африку, повидаться со своим зятем.

– Это тот, который консул?

– Ну… на самом деле он – поверенный в делах… и все это осталось в прошлом. Через полгода после смерти его жены из-за финансовых проблем в министерстве были проведены сокращения… правда, вскоре они его вернули. Но он не остался в Иерусалиме, выбрал Африку, объясняя это тем, что жизнь там намного дешевле – обосновался там, устроился финансовым советником в компании, занимающейся археологическими раскопками… так, по его словам, он сможет прикопить немного деньжат… так сказать, на старость… тем более, что ему известно лучше, чем другим – в министерстве иностранных дел человек, вышедший на пенсию, все равно что покойник. Обратно не позовут никогда.

Но отставной бухгалтер отказывался принимать во внимание тонкие намеки своего работодателя. Он был человек простой и хотел узнать суть дела. В своей пенсионной неуязвимости он продолжал допытываться до сути происходящего.

– А что это они там в Африке копают?

Яари не знал. Вернее, не знал в точности. Что это за команда археологов, с которой связался его родственник, и что именно они хотят найти.

Когда его жена вернется (а до этого времени осталась одна всего неделя), она все ему расскажет. Уж она-то…

Глаза отставного служащего смотрели на него, не отрываясь, и в них Яари увидел подозрительность. Тот до сих пор относился к младшему сыну босса, как к студенту, который из любопытства заглянул в отцовскую контору после занятий в классе, узнав, что тут привезли новую модель электрической пишущей машинки, и он хотел бы ее увидеть.

– Вы с Даниэлой всегда путешествовали вместе. Что стряслось на этот раз, а, Яари? Ты всегда прямо-таки трясся за нее. Не боишься, что жена отправилась одна… и не куда-нибудь, а в Африку?

Отставной служащий был настойчив.

Яари стало немного не по себе. В тоне старика, в его пытливой дотошности было что-то панибратское. Но пока его отец поддерживал едва ли не фамильные отношения со старейшим своим сотрудником – одним из самых старых, – Яари считал возможным относиться к старику самым дружеским образом, а потому вежливо рассказал ему о причинах, заставивших его на этот раз нарушить заведенный им же порядок совместных путешествий с Даниэлой. Она воспользовалась наступившим праздником хануки, во время которого ее школа не работала… а что до него, то он просто не мог бросить все дела в офисе и составить ей компанию, особенно если принять во внимание, что именно в эти дни нужно будет принять ряд важных решений, касающихся заказов Министерства обороны. Кроме того, до конца еще не ясно, получит ли Моран освобождение от резервистской службы – в армии решение могут принять в любую минуту. Но важнее всего, что в Африке Даниэла, его жена, ни на минуту не останется совсем одна, без присмотра. Ее зять все время будет рядом, он сумеет уберечь ее от любых неудобств.

– А сколько лет этому вашему зятю? Семьдесят? Или больше?

– Ну… да. Что-то в этом роде.

По всему выходило, что отец Яари говорил об Ирми с печальной доброжелательностью или, говоря попросту, любил и жалел его. Что же касается отставного бухгалтера, то сам он встречал Ирми лишь единожды – на свадьбе Яари.

– На моей свадьбе? – изумился Яари. – Тридцать лет тому назад? Ты каким образом там оказался?

– Самым простым. Чему ты удивляешься? Все служащие фирмы были приглашены… все до одного. И я – среди них. Тебе кажется это странным?

С того торжества Яари запомнил самого высокого их гостей, который отплясывал без остановки всю ночь с двумя сестричками. Энергия из него просто била ключом… и так продолжалось, пока не случилось… пока все не разлетелось на куски.

Все это Яари пробормотал, а потом пошел в свой офис, который, словно съежившись, притулился к стене после недавнего расширения всех главных помещений, для чего пришлось ликвидировать две наружные двери и обрушить две перегородки, в результате чего получилось одно огромное, подходящее для любых парадных целей пространство. Потери понесли все. Все, кроме Яари, который буквально лег на амбразуру, но защитил и отстоял свой кабинет, в котором некогда сидел его отец. И не только поэтому; из окна кабинета открывался непередаваемо прекрасный вид на старый запущенный дворик, в центре которого неизвестно сколько лет горделиво высилось огромное, неустановленной породы дерево, по весне взрывавшееся гроздьями огненно-красных цветов.

Сейчас цветов не было, все облетели. Яари сидел в кресле, смотрел в окно и размышлял – не слишком ли рано, чтобы позвонить сыну и попросить его подскочить к башне по пути на работу, чтобы они вместе могли послушать эти чертовы завывания ветра. Та неуловимая, тонкая, но от этого не менее реальная связь, которая всегда существовала между ними, как отцом и сыном, как сотрудниками одной фирмы, точь-в-точь повторяла такую же связь между его отцом и самим Яари, но ситуация осложнялась тем, что в семье сына совсем недавно появился второй малыш – славный, но капризный мальчуган, который, к сожалению, требовал особого внимания и ухода, равно как и частого посещения докторов. Но поскольку его сын (как ему казалось) точно так же, как сам Яари, был огорчен решением матери отправиться в Африку в одиночку, он решил все же позвонить прямо сейчас, пока не передумал.

– Хей, хабиби[5], – сказал он, когда в трубке прозвучал заспанный голос сына. – Надеюсь, я тебя не разбудил. Я только хотел сообщить, что наша мама уже упорхнула от нас. Сейчас она летит… и так долетит до аэропорта в Найроби, где ей придется пересесть на внутренний рейс. А потому, так или иначе, у нас есть время, чтобы расслабиться. Это все. Надеюсь, что ничего плохого сегодня не случится, и это безумное предприятие пройдет гладко. Да, и вот еще что…

8

Незадолго до приземления стюардесса вручила ей толстенный пакет израильских газет. Даниэла смогла только воскликнуть «ах!» и поблагодарить высокую и красивую девушку в темно-синей униформе.

– С вашей стороны очень мило, что вы не забыли о моей просьбе… но почему пакет такой тяжелый? У нас в Израиле выходят всего три газеты…

– Этого я не знаю, – призналась стюардесса. – Я собрала все, что смогла. Вплоть до финансовых приложений, спортивных журналов и объявлений. Совершенно не представляю, что именно более всего интересует живущих в Африке израильтян, а к чему они равнодушны. Так что…

– Ничего… ничего… большое спасибо… я найду, что с ними делать.

На самом деле она вовсе этого не представляла. Но кто же выручил ее, придя в последнюю минуту на помощь? Да не кто иной, как проголодавшийся юный сосед, который сгреб тяжеленный пакет и ловко втиснул его в сумку на колесиках (подарок от компании Эль-Аль); более того, он докатил ее прямо до автобуса, уже давно ожидавшего последних пассажиров рейса, чтобы доставить их в терминал.

– Ну, вот, – шутливо заметил он, переводя дыхание, – вот я и рассчитался с вами за дополнительную порцию, без которой я, наверное, умер бы от голода.

А она, подхватив шутку и улыбаясь одними глазами, сказала в свою очередь, что никакое доброе деяние не пропадает даром, и что если бы она не поддержала вовремя его слабеющие силы, то у него не хватило бы их, чтобы докатить до автобуса не только тяжелую сумку, но и просто дойти до распахнувшихся дверей. После чего молодой человек позволил себе проявить интерес к целям путешествия этой вежливой и приятной, пусть даже чуть более пожилой, чем хотелось бы, попутчицы и она, нисколько не стесняясь и не чинясь, поведала ему о зяте, пребывавшем в свое время в должности поверенного в делах… Но она не успела ни единым словом упомянуть о смерти сестры, потому что в ту минуту, когда она готова была сделать это, кто-то громко выкрикнул ее имя из дальнего конца автобуса: «Госпожа… госпожа Даниэла… Учительница!!! Это вы? Не могу поверить! Это на самом деле вы? В Африке?»

Огромная рыжеволосая женщина, которую самый завзятый оптимист не посмел бы назвать юной, на самом деле была несколько лет тому назад ее ученицей. Успела ли она окончить школу прежде, чем вышла замуж? Так или иначе, это была она, и сейчас она прокладывала путь к Даниэле, раздвигая плотную толпу мощным плечом, не переставая восклицать: «Госпожа Даниэла! Боже мой! Вот так встреча!»

Вскоре она уже стояла рядом. Она прилетела в Найроби, ибо здесь находился теперь ее дом, в котором она жила со своим мужем, работавшим в большой строительной фирме. Но не было ни дня, торопливо убеждала она Даниэлу, за все эти годы не было ни дня, чтобы она не вспоминала самую любимую молодую преподавательницу английского, которая, не жалея сил, вбивала в них не только знание грамматики, но и любовь, всеобъемлющую любовь к этому, по ее мнению, самому важному из существующих языков.

– Вы не поверите, – тарахтела она, привлекая к Даниэле внимание всего автобуса, – вы не поверите как мы, девочки (и говоря это, она ни на миг не замечала, что выглядит нисколько не моложе Даниэлы), да, все девочки, как одна, клянусь, я знаю, что говорю, до сих пор вспоминаем, какое терпение и любовь вы проявляли, заставляя нас учить наизусть реплики и монологи из «Короля Лира». При том, что ни для одной из нас английский не был родным. О, это было нелегко… А что же теперь? Вы что, бросили преподавать английский?

– Я не бросила преподавать английский, – отвечала Даниэла с улыбкой. – И до сих пор работаю в той же самой школе. Не так уж я стара, как тебе кажется.

– Нет, нет. Боже сохрани! – восклицала толстуха, обнимая ее. – Вовсе не это я хотела сказать. Просто некоторые утверждают, что преподавание не способствует улучшению здоровья… особенно эти кондиционеры… они так сушат кожу… и вообще… но если у вас хватает еще энергии… и вы еще по-прежнему любите Шекспира… да благословит вас Господь!

Даниэла рассмеялась. Нет, школа та же, но что касается Шекспира… Шекспира больше нет. Отменен. Отправлен на пенсию. А вместо него много лет назад в программе появились американские авторы, пишущие короткие рассказы. На другом, не шекспировском языке. Так что она не занимается теперь натаскиванием учеников, желающих получить аттестат зрелости, а читает сказки малышам из начальных классов.

– Начальных классов?! Вы?! Но почему?

– Почему? Как бы это помягче сказать… Возникли некоторые проблемы с дисциплиной у старшеклассников…

– Проблемы с дисциплиной? У вас? – Бывшая ученица была изумлена. – Мы, – сказала она, – мы не просто обожали вас… мы вас даже боялись.

– Это правда, – со смехом подтвердила Даниэла, которая по временам ощущала этот пополам с любовью охватывающий ее школьный страх. – Но тут ничего уж не поделаешь. С того момента, как умерла моя старшая сестра, я стала чуть-чуть медленней… а, может быть, даже в какой-то мере даже рассеянной, и нашлись девочки, которые… скажем так, сумели этим воспользоваться.

На этот раз бывшая ученица была неподдельно огорчена.

– Это бывает, это временные неприятности, поверьте, – утешала она свою учительницу, которая вообще-то не нуждалась в утешении подобного рода. – Не сомневаюсь, что очень скоро вас опять пригласят преподавать в старших классах.

– Все может быть, – отвечала Даниэла, катя свой чемодан по направлению к терминалу, – Но в настоящее время я всем довольна. Учить малышей – это, все-таки, легче и отнимает меньше времени, чем исправлять огрехи старшеклассников… особенно перед выпускными.

Когда же экс-ученица, ставшая к настоящему времени молодой бабушкой, уразумела, что Даниэла движется не к выходу через паспортный контроль, а, скорее всего, к полутемному залу ожидания, где в самых разнообразных позах ждали дальнейших рейсов транзитники, к которым на целых шесть часов готова была присоединиться Даниэла, она со всем своим темпераментом обрушила на нее настоящее африканское гостеприимство. Что? Сидеть и ждать шесть часов? А если это будет семь? Или восемь? В то время как у них с мужем есть прекрасный дом, просторный и тихий, с огромной гостевой комнатой и со всеми европейскими удобствами. И пусть он находится на определенном расстоянии от центра города, никакой беды в этом нет, ее муж позаботится о том, чтобы их машина с личным шофером точно в срок доставила бы ее к самолету.

Даниэла колебалась. Звучало все это заманчиво. Она и в самом деле нуждалась в отдыхе, а предложение бывшей ученицы звучало вполне искренне и разумно. Но оставалось обещание, которое она дала мужу – не покидать аэропорт. И это останавливало ее. Если, не дай Бог, произойдет нечто такое… ну, хотя бы непредусмотренный перенос или даже отмена рейса, как сможет она оправдать нарушение обещания, пусть даже вырванного из нее силой в последнюю минуту? Что сможет сказать в свое оправдание Яари, который всегда, и особенно с момента смерти ее сестры, пекся о ее безопасности – чем дальше, тем сильнее…

Она смотрела на бывшую ученицу, которая отныне в ее памяти останется, в основном, из-за рыжих, почти красных волос. Ну, на самом деле, билось у нее в голове, почему бы не воспользоваться этой совершенно фантастической встречей, не отдохнуть? В конце концов – что в этом такого… что с ней может случиться? Это едва не первая, попавшаяся ей на пути дама, живущая здесь, в Найроби, уже много лет, и нет никаких оснований у нее, Даниэлы, не верить, что ее вовремя и со всеми удобствами доставят в аэропорт – доставят вовремя и прямо к вылету. Она бросила взгляд вниз, рассмотрев проход, ведущий из общего зала в пространство, отведенное для пассажиров, ожидающих пересадки. Она увидела множество людей, ожидающих объявления по радио – взрослых мужчин, женщин и детей – последних было больше всего. Африканские дети ничем не отличались от любых других – они кричали, бегали, прыгали, смеялись, дразнились, играли и плакали – в зависимости от возраста; они перепрыгивали через чемоданы, сумки, мешки, рюкзаки и коробки, а когда им это не удавалось – спотыкались, потирали ушибы и бежали к матерям, время от времени с грохотом переворачивая урны. Перспектива провести в этом бедламе шесть часов с каждой минутой представлялась Даниэле все менее заманчивой.

Но и аргументов, которые могли бы извинить за нарушенное обещание, она не видела. Знал ли Яари ее так же хорошо, как знала себя она? Видел ли он, что с ней делает время? Заметил ли ее возрастающую забывчивость, ее рассеянность, ее испуг? Случайно ли было то, что он с такой настойчивостью напоминал о том, что она может заблудиться? То, что она потеряла в дьюти-фри реальное представление о времени… он имел в виду и эту опасность?

Ей стало страшно. Да, она действительно захотела совершить это путешествие без него. Одна. И до последней минуты она не верила, что трепетавший над нею муж не настоит – вопреки всему – на том, чтобы сопровождать ее. Не потому ли чувствовала она какое-то раздражение и даже переходящую в злость досаду. Она ни в чем не виновата, но разве обещание, данное мужу под давлением и в самую последнюю минуту, не освобождало ее от обязательства сдержать свое слово, разве необходимо было воспринимать сказанное буквально?

Она посмотрела на бывшую ученицу, бросавшую нетерпеливые взгляды в сторону паспортного контроля. И приняла решение.

– Все в порядке, – сказала она. – Шесть часов ожидания не бог весть какой подарок. Но человек в силах перетерпеть и такое, верно? Мне вовсе не хочется заставлять твоего мужа заниматься моими делами. Сейчас я найду какой-нибудь тихий уголок и сяду там. Утром я успела купить в нашем аэропорту какой-то роман, и мне кажется, что сейчас самое время заняться им. Когда читаешь, время просто летит.

И с этими словами, к огромному разочарованию красноволосой дамы, она повернулась в сторону зоны транзитного ожидания и покатила туда свою поклажу, лавируя среди корзин и коробок других пассажиров, отыскивая взглядом то место, где три года назад она терпеливо ожидала объявления о посадке на израильский рейс, сидя рядом с мужем.

То давешнее кафе никуда не делось и было столь же малопривлекательным, как и тогда, с той лишь разницей, что сейчас освещение стало чуть лучше, да и количество столиков и стульев, несколько обновившихся, заметно возросло. Менее мрачными выглядели и стены, обклеенные рекламой и многоцветными постерами, восхваляющими достоинства местных ресторанов и гостиниц. Поначалу Даниэла огорчилась, не понимая, где же здесь найдет она вожделенный тихий уголок, но уже в следующее мгновение перехватила приглашающий жест официанта, выкатившего откуда-то столик.

– Спасибо, – сказала она. – Это то, что надо. Только, пожалуйста, найдите для меня местечко потише. Тихий уголок… Я намерена провести здесь целый день…

Сейчас она пожалела о том, что с такой поспешностью отказалась от завтрака в самолете, а потому первым делом заказала себе большой сэндвич и кофе. Затем раскрыла роман. Она купила его наугад, ничего не зная об авторе, равно как и о содержании. Просто ей понравилась обложка.

Кофе в большом картонном стакане был отличным. Хорошо бы, подумала Даниэла, чтобы и роман оказался не хуже. Она прочитала анонс на обложке. Автором книги была женщина и, как не трудно было догадаться, героиней – тоже.

Надо признаться, Даниэла находилась в сложных отношениях с женскими романами. Как правило, героини этих сочинений относились к себе без излишней любви, это чаще всего были сложные мечущиеся натуры, и обыкновенному читателю было трудно понять, чего они хотят. А не поняв этого, невозможно было решить – хорошо ли написана книга, и насколько талантлив автор – хотя, в конце концов, это не имело особого значения. Если же вдобавок интрига оказывалась малопривлекательной, то очень скоро время начинало тянуться… и тянуться, и тянуть…

Даниэла закрыла глаза. Для начала она прочитала обширный анонс на задней обложке книги. Издатель обещал будущим читателям романа необыкновенное, полное драматизма повествование, изложенное абсолютно новым способом – от конца к началу, тонко намекая на то, что трудности, с которыми читатель столкнется в начале, полностью будут вознаграждены абсолютно непредсказуемым финалом, где все будет поставлено с ног на голову. Это было, таким образом, совершенно безошибочно и честно – предупредить читателя. Чтение такого рода требует максимальной концентрации, и присутствие двух юных африканцев, стоявших, будто их приклеили, возле ее столика и не спускавших с нее глаз, вовсе не помогало сосредоточиться. Такое, вообще-то, случалась не впервые – в прошлый их визит народ тоже толпился возле столика, за которым сидела Даниэла, с той только разницей, что тогда рядом с ней находился ее муж, и ждать вылета в Израиль надо им было не шесть, а всего чуть больше полутора часов, на протяжении которых он не спускал с нее глаз и ловил каждое ее слово. Вот тогда время летело быстро. Она помнила, что, несмотря на предвкушение от неуклонно приближающегося возвращения домой, усиливающееся удовольствием от встречи с сестрой и зятем, о которых она помнила ежесекундно, душу ее переполняла печаль. Что-то (но что? что именно?) должно было подсказать ей, что расставание с сестрой на этот раз будет особенно долгим, но даже в страшном сне ей не могло привидеться, что не пройдет и двух лет, как внезапный инфаркт навсегда унесет эту жизнь, а зять вернется в Израиль даже не с погребальной урной вместо гроба, а с бумажным пакетом, в котором был пепел. «Ну и что, – отбивался он от ошеломленных родственников. – Из-за чего весь сыр-бор? Ведь главное, что ее нет. И не говорите мне, что хоть один из вас на самом деле верит в воскресение мертвых после смерти».

9

Яари элегантно перевоплотился из заботливого отца в строгого босса, допытывающегося у Морана, получил ли он разрешение на отсрочку от резервистской службы.

– Папа, да не волнуйся ты. Все будет тип-топ.

– Когда тебе надо было явиться на сборы? Когда они начнутся?

– Они уже начались. Вчера.

– И тебе дали увольнительную? Тебя официально отпустили?

– Никто не мог меня отпустить официально. Я просто не явился.

– Но почему ты просто не объяснил им, что на работе наступила сверхважная пора… критически важная… со множеством неотменяемых встреч и принимаемых решений?

– Им не нужны никакие объяснения. Они могут получить их у любого встречного… самое лучшее, что можно сделать – это просто молчать. Не высовываться. Исчезнуть. А на случай если они обнаружат мое отсутствие, меня прикроет адъютант.

– Кто?

– Один из моих друзей. Мы были вместе на резервистских сборах… и потом – на офицерских курсах. Мы вместе тренировались…

– Допустим. Но уж своему другу-адъютанту ты сказал?

– Нет. Если бы я сказал, он обязан был бы доложить об этом командиру батальона. Или даже просто приказать мне явиться в часть. И тогда мне пришлось бы игнорировать приказ, понимаешь? Как я, в общем-то, и сделал, не втягивая его. Я просто нигде не засвечивался. Исчез. И ни одна собака этого не заметила. У них достаточно и офицеров, и солдат.

– Что, и сейчас тоже?

– Всегда. Уверен.

– У нас в ближайшее время запланирована важная встреча в Министерстве обороны. Я уверен – упомяни ты Министерство обороны хотя бы вскользь, они сами отпустили бы тебя.

– Никого на свете не интересует твое Министерство обороны. Любое исчезновение объясняется потом самыми фантастическими причинами. Да перестань ты волноваться. Все будет, как надо. Ты хотел меня видеть? Ну вот, я с тобой.

– Ты знаешь ведь, что именно потому, что я не был уверен, отпустят ли тебя, я не смог сопровождать маму.

– А мне казалось, что она сама настояла на том, чтобы отправиться одной.

– Ну… и это тоже. Куда отправляют вашу часть?

– На Западный берег. Но не слишком глубоко.

– Так, может, стоит, все-таки, придумать какое-нибудь веское объяснение.

– Например?

– Что-нибудь с медицинской подкладкой… сбои в сознании… что-то, что стряслось с твоими родственниками.

– Папа, хватит! Я не собираюсь маскироваться под идиота. В этой армии происходит непрерывная смена состава… это и есть резервисты. Такие, как я. Она рассредоточена и, боюсь, бесцельна. И избыточна. Оглянись – куда ни посмотри, увидишь солдата. Везде и повсюду. Никому и в голову не придет, что меня нет.

– Но ты сам сказал, что этот адъютант, твой друг…

– Даже если он заметит – глазом не моргнет.

– Я… я поверю тебе на слово. Ты знаешь, как нужна мне твоя помощь в такие вот напряженные дни. Так что, когда поедешь, спустись в Нижний город, к Башне Пинскера и прислушайся к завыванию ветра. Жильцы кипят от злости, и я их понимаю. Я этим утром был там, рев такой, что я чуть не сошел с ума. У меня есть свои соображения насчет того, что там происходит, но я не скажу тебе ни слова, пока не услышу твое мнение. Кстати, ты не забыл, что в полдень у нас состоится встреча на новом месте?

– Я ничего не забыл.

– А теперь скажи мне, что там с Нади? Удалось его утихомирить ближе к ночи?

– Более или менее.

– Я имею в виду эту ночь.

– И эту тоже. Может быть, перед тем, как отправить его в подготовительный класс школы, я покажу его врачу. А ты не собираешься сегодня вечером заглянуть к нам и зажечь с детьми свечи?

– Не сегодня. Этим вечером я сделаю это с дедушкой. Я не видел его уже два дня. Прямо отсюда я поеду домой. За последние сутки я спал не больше трех часов. Но у нас будет уйма времени для того, чтобы зажечь свечи. До того, как наша мама вернется.

Через центральный вход инженеры и чертежники, техники и секретари непрерывной чередой возникали в кабинете Яари, и их компьютеры вспыхивали экранами один за другим. Вошедшие держали в руках большие кружки с горячим кофе и, согрев ладони, доставали из портфелей и папок свои наброски и чертежи, выкладывая их на рабочем столе Яари, в то время как все новые и новые лица появлялись и исчезали в дверном проеме, чаще всего просто чтобы поздороваться. Те же, которым было что рассказать или показать, говорили все разом, стараясь обратить на себя внимание начальства – так, как это происходило и происходит всегда и везде. Яари, который уже несколько лет, как отошел от непосредственного участия в проектировании, сохранил достаточный уровень квалификации, чтобы разбираться в современном проектировании лифтов, несмотря на шагнувший вперед за эти годы прогресс. Он быстро схватывал даже самые незначительные изменения в спецификации и ценности предлагаемых идей, поддерживая заслуженную годами работы репутацию справедливого и авторитетного судьи.

Светлело. Дождь с неба продолжал изливаться с мягким шелестом, но ветви старого дерева за окном уже не метались под порывами ветра. Утренняя буря потихоньку сходила не нет, и Яари подумал, что сын его, пожалуй, тщетно будет вслушиваться в музыкальные фиоритуры ветра.

Зазвонил телефон. Секретарша принесла утреннюю почту. Но мысли Яари были далеко от рабочего стола. Ибо думал он о своей любимой. Как там она? Вскоре должны были наступить долгие часы ожидания в аэропорту Найроби, и более всего он хотел бы обрести уверенность, что она будет верна данному ею слову и не отправится в город. Но он ощущал вину за то, что вынудил ее долгие шесть часов провести в переполненном и малопривлекательном ресторане. Хорошо, если ей удастся отыскать тихий уголок поближе к выходу на посадку…

И он мысленно воззвал к судьбе, чтобы там, в зале ожидания, нашлось такое место, уютное, но не слишком изолированное, где какая-нибудь добрая душа увидела бы его Даниэлу и прониклась желанием помочь ей, такой беспомощной без его опеки, соучастия и любви, вне зависимости от того, откуда бы эта добрая душа ни взялась – из Израиля, Европы или из самой Африки. Кто-то, кто сумел бы проникнуть в ее внутренний мир и уберечь его жену от непредсказуемой логики ее поступков.

10

Но она вовсе не пыталась отыскать укромный тихий уголок; вместо этого она постаралась поудобнее усесться в просторном кафетерии. Удобнее… Помогла ей в этом та самая добрая душа, о которой думал Яари, принявшая облик седовласого метрдотеля, который помог ей вместе с ее маленьким столиком переместиться в некое подобие ниши, и пока официант ходил за сэндвичем и кофе, она ухитрилась присмотреть неподалеку два освободившихся стула; присмотреть и завладеть ими. На один она положила чемодан на колесиках и сумку, а на другой – ноги, полностью вытянув их, чтобы колени снова приняли привычное положение. Когда она открыла чемодан, то испытала в первый момент сильнейшее искушение заняться израильскими газетами, но затем, преодолев соблазн, отдала предпочтение новому роману, купленному в киоске аэропорта.

И таким вот образом, среди шума и гама, среди чашек и блюдец, журчания малопонятных языков и наречий, ароматов кофе и подгорающего мяса началась схватка (или невольное знакомство?) немолодой уже, но вполне реальной любительницы чтения с выдуманной автором героиней романа, которую, подобно даме из романа Бальзака, можно было бы назвать «тридцатилетней женщиной», и которая с первых страниц повествования предавалась жалости к себе. В лихорадочном и довольно бессвязном монологе она попыталась заручиться читательской симпатией при помощи неких путанных обещаний. Но с чего бы это я, размышляла образованная наша путешественница, должна идентифицировать себя с этой бабой и заботиться о ее невзгодах, если автор сама не позаботилась о том, чтобы читатель хоть за что-нибудь смог проникнуться симпатией к созданному ею персонажу? Не испытывая подобной симпатии или хотя бы уважения к печатному слову, Даниэла просто перелистывала страницы, время от времени бросая взгляд на свои колени, расположившиеся так, словно хозяйка их не откинулась сейчас на обшарпанном стуле, а нежилась у себя дома на самом удобном в мире диване. В конце концов, она сбросила с ноги одну туфлю, за которой последовала вскоре и другая, и с удовольствием стала потирать одну о другую подошвы изящных маленьких ног.

Оконные проемы кафе-бара были узки и грязны, а свет, пробивавшийся сквозь них, был более чем скудным. Шум и запахи также не способствовали концентрации, но она уже приноровилась к этой крошечной оккупированной ею территории и приготовилась к долгому ожиданию. А кроме того, она могла в любую минуту воспользоваться гостеприимством бывшей ученицы, чей муж без всякого сомнения довез бы ее в аэропорт к нужному времени. Но тогда она вынуждена была бы непрерывно общаться со своей гостеприимной хозяйкой дома, выслушивать ее рассказы, благодарить ее, улыбаться и без конца демонстрировать свое восхищение. И пусть ей никогда не составляло труда поддерживать любой разговор, равно как и принимать с признательностью любое проявление доброты и даже подчеркнутое желание побаловать ее вниманием и заботой со стороны мало знакомых с нею людей – все равно она колебалась. Страдания, которые пришлось бы ей испытать, решись она нарушить обещание, данное мужу, отравило бы все удобства, полученные от этого шага, и свело бы на нет любое удовольствие.

Когда муж был рядом, она с легкостью могла согласиться или отвергнуть любую его идею, но сейчас, когда она оказалась одна, необходимость принятия решения буквально парализовала ее, вызывая чувство стыда.

Ну что же…

Она сняла очки и тщательно протерла их, размышляя об оставшихся до вылета часах. У меня нет выбора, думала она, я не властна над временем… так же, впрочем, как и оно надо мной. Несмотря на окружающий хаос, она чувствовала себя уверенно. А кроме того, она находилась рядом с дверями, открывавшимися для посадки. Вытащив паспорт, в котором находился посадочный талон, вложенный туда, разумеется, мужем, она принялась внимательно разглядывать кусочек картона, хмурясь и с напряжением сдвигая брови так, словно расшифровывала иероглифы, а затем заложила его в книгу, отмечая еще не прочитанную страницу, и вернула паспорт в сумочку. Затем тепло улыбнулась молодой паре, усевшейся поблизости – то был европеец, женатый на африканке. Они весело играли с малышом, представлявшим собой очаровательную смесь родительских генов. Разумеется, они отозвались на ее просьбу посторожить ее место, пока она ненадолго отлучится. И вот, обувшись и сжав в руке сумочку, она устремилась пыльным коридором к будочке, торгующей всякой всячиной, которую заприметила еще с предыдущего путешествия. Она была на том же, что и тогда, месте, разноцветная и живописная и, кто бы мог подумать, торговал в ней тот же продавец – старик с самой черной кожей на свете. Может быть, и он узнал ее – по тому, как радушно он ее приветствовал, наполняя вместительный кулек разнообразными сластями – крошечным печеньем, карамелью всех видов и форм и россыпью небольших шоколадок. После недолгих колебаний она добавила к покупке огромный леденец в форме попугая, обсыпанный крошками разноцветного сахара.

Попугай сидел на палочке.

В последнее время – там, дома, она пристрастилась к такой карамели, но Яари наложил на это ее увлечение решительное вето, из-за его, как он сказал, «абсолютной антисанитарии», которая ей, Даниэле (по его мнению) ничего, кроме вреда, принести не могла.

Наверное, он (как всегда) был прав, но в данную минуту она была счастлива.

Нагруженная сластями и не ощущая за собой никакой вины, она вернулась к своему столику и настояла на том, чтобы не только малыш, который был одного возраста с ее внуком, но и его родители отведали все, что она купила, а сама раскрыла на заложенной посадочным талоном странице роман и с нескрываемым чувством ненаказуемого грехопадения принялась облизывать замечательную и безусловно вредную для нее леденцовую птицу.

11

Тянулись часы, дождь продолжал падать, ветер крепчал. Позвонил Франциско и на своем аккуратном английском обратился к Яари за советом. Невзирая на бурю, отец настаивал на утренней прогулке.

Время от времени Яари и прежде был призываем в качестве судьи в спорах между Франциско и отцом, в большинстве случаев он становился на сторону отца, даже когда и ему самому желания старого джентльмена казались чересчур эксцентричными. У него не было оснований полагать, что болезнь, некогда поразившая старшего Яари и выражавшаяся в дрожании рук и ног, и замедлившая его походку, каким – либо образом затронула рассудок отца. И пусть приходилось признать, что под натиском болезни старый джентльмен изъяснялся чуть менее внятно, время от времени впадая в депрессию, Яари, всегда преклонявшийся перед отцом, чувствовал, что в сердцевине своего существа тот остается по-прежнему тверд, и, несмотря на круглосуточное пребывание в стенах дома, он нисколько не утратил чувства реальности.

– Все в порядке, – Яари-младший заверил Франциско. – Одень его потеплее, укутай в черное пончо и проверь, захватил ли он шарф и надел ли шляпу.

– Но… мистер Яари… дело в том, что шляпа куда-то делась…

– Тогда найди ему другую. И без нее никуда не выходи. Не то получится, как в прошлый раз. Он в результате простудится. Приладь сидение, которое я купил специально для его коляски, и не вози его по улицам. Найди хорошую площадку с навесом, где в случае чего вы могли бы укрыться от дождя. А если он немножко промокнет – не беда. Запах дождя ему всегда нравился. Он даже говорил, что именно так пахнет счастье.

– А ветер?

– Ветер он любит тоже.

– Я все понял. Не хотите ли сказать что-нибудь вашему папе?

– Не сейчас. Но ты скажи ему, что вечером я зайду, чтобы зажечь с ним свечу.

– Ханукальную свечу, да?

– Браво, Франциско. Приготовь ее. Пусть будет под рукой.

Донельзя озабоченный мыслями о жене, в далеком Найроби ожидавшей посадки на стыковочный рейс, Яари отменил одну из назначенных встреч и вышел наружу, чтобы встретить сына. Но когда он увидел, что дождь и не собирается утихнуть, более того, явно набирает силу, он решил сделать крюк и добраться до спортивной площадки неподалеку от родительского дома и посмотреть, как проходит утренняя прогулка упрямого родителя.

Сквозь лобовое стекло, очищаемое дворниками, он разглядел тонкую фигуру Франциско, закутанного с ног до головы – он медленно катил инвалидную коляску старшего Яари по направлению к спортплощадке. Преданный и добросовестный филиппинец, как было оговорено, не забыл про теплый шарф, равно как и про черное пончо, но на голове хозяина была не шляпа, а красный берет, сохранившийся со времени армейской службы Яари. Он подождал, пока кресло на колесах завершит разворот, и двинулся ему навстречу. Оттого, что старый его берет был старику велик и наползал на глаза, Яари не мог не восхититься неукротимым упрямцем и порадовался мысли, что старик доказывает и себе, и всем остальным, что всегда был и будет сильнее любого ветра и дождя.

12

Ни автор романа, ни главная героиня, созданная ею, не приложили достаточно усилий, чтобы пробудить симпатию Даниэлы. Она читала добросовестно, внимательно, не пропуская ни строчки, но так до сих пор и не получила ни малейшего представления о внутренней жизни персонажа, даже когда на двадцатой странице героиня нанесла грозный визит в дом своих родителей, намереваясь воскресить жалость к себе – и в себе – воспоминаниями о перенесенных в детстве горестях. Даниэла нашла это отвратительным, неестественным и притворным. Похоже, писательница не понимала и не представляла даже, что именно внутри семьи могут на равных существовать и злоба и любовь, которые начисто отсутствуют среди враждующих чужаков. Она положила ноги на чемодан, стоявший на полу с тех пор, как официант стащил у нее один из найденных ею стульев и отдал его кому-то из хлынувшей в кафетерий полноводной реки туристов. Она это стерпела. Но когда он вскоре вернулся, намереваясь поступить так же со вторым стулом, на котором лежала ее сумка, полагая, скорее всего, что эта белая старуха, за все время заказавшая только порцию кофе и сэндвич, считает это достаточным основанием для более обширных претензий, она не выдержала и, вернув ноги в туфли, покатила чемодан прямо к выходу на посадку, который находился в конце коридора.

Дверь к посадочному рукаву была закрыта, ни единого путешественника не было видно в маленькой безлюдной комнатке для ожидающих. До вылета еще три часа ожидания – перспектива, не внушающая оптимизма. Впервые с той минуты, как она решила совершить столь дальний перелет к своему зятю в Африку, она разозлилась на мужа за то, что он не настоял на совместном полете. Да, она знала, что его присутствие не вполне вписывалось в план тех мемориальных ритуалов, которыми она хотела бы почтить память покойной сестры. Но сейчас, в пустом пространстве перед запертой дверью, он был нужен, он был необходим ей. Как нужен он был все предыдущие годы… Она зависела от его присутствия и незаметно для себя привыкла, что он здесь, рядом, исполняет роль успокоительной таблетки. Что случилось с ним, почему он отпустил ее, при этом запретив покидать аэропорт?

Да, конечно, пройдет несколько часов и ее с радостью встретит зять, называвший ее всегда «маленькой сестричкой», однако в последнем телефонном разговоре голос его, как ей показалось, звучал как-то неуверенно – похоже, он не до конца понял цель ее визита и связанные с ним обязанности, которые она, Даниэла, возлагала на него. Более того, у нее вдруг зародилось подозрение, что он чего-то боится. Что же до нее самой, она находила резоны, объясняющие возвращение зятя на континент, где сфера его дипломатической деятельности теперь сводилась к нулю, весьма туманными. Было ли это на самом деле желанием подстраховать себя финансово в виду приближающейся (или уже наступившей) старости? И чем на самом деле он собирался там заниматься? Ему ведь было уже далеко за семьдесят, и она знала, что ее сестра, любившая его и доверявшая ему, была бы счастлива узнать, что кто-то из семьи возьмет на себя труд позаботиться о нем. И присмотрит…

Не только из-за голода и усталости, но, скорее всего, от скуки она машинально съела целую плитку шоколада, и во рту осталось противное послевкусие. Не следовало ей в самолете отдавать свой завтрак молодому человеку, как будто он был ее мужем. Предстоявший второй перелет был недолгим, а потому компания не предлагала пассажирам настоящую еду, так что не лучше ли сейчас подкрепиться горячим? Несколько минут – и она сделает это в кафетерии. Без проблем. А затем сможет растянуться на одной из скамей, окружавших закрытое до сих пор место отправления. Лицом к дверям. Конечно, все это не подобало делать взрослой женщине из обеспеченного круга – лежать, подобно бродяжке, на деревянной скамье аэропорта, но она была здесь одна, и если кого-нибудь заденет, что она расположилась вот так, она, конечно, сразу почувствует это и просто сядет.

Скамейка тверда, а у нее с собой нет ничего, что можно было бы подстелить. Что ж… тогда она вернется пока к чтению. Автор явно оказалась не в силах заинтересовать читателя внутренними страданиями героини, а потому (что предсказуемо) прибегала к описанию внешних неприятностей, начинала запутывать и усложнять сюжет. Внезапно возник некий секретный агент, надменный и крутой любовник, – прием, который должен был бы поддержать падающий читательский интерес, но, похоже, эта задача была новому персонажу не по плечу. Веки Даниэлы с каждой секундой наливались тяжестью, и она быстро заложила посадочным талоном последнюю недочитанную страницу, засунула книгу в сумку, из последних сил, не захлопнув, швырнула ее на пол, и неизвестно, что произошло раньше – содержимое ли сумки вывалилось наружу, или глаза Даниэлы сомкнулись в одолевшем ее сне.

Усталость, наконец, одолела одинокую женщину, вытянувшуюся вдоль скамьи рядом с местом посадки. Несмотря на некомфортабельные условия, сон ее был глубок и спокоен, и пассажиры, прибывавшие с каждым часом, не требовали, чтобы она прервала свой сон. Время от времени она слышала приглушенные голоса, говорившие на европейских языках, в привычное течение которых врывались странные африканские наречия, но это не заставляло ее открыть глаза, чтобы посмотреть, какого цвета – белого, черного или коричневого люди, окружавшие ее со всех сторон. Все они желали ей добра. Мягкая улыбка скользила по ее лицу. Муж, где-то далеко скучавший по ней, превратился в ее сновидении во множество мужей, абсолютно таких же, но чужих… и все равно очень, очень милых.

13

Издалека Яари увидел сына, который ожидал его у закрытых ворот стройплощадки. На нем был короткий, цвета хаки, бушлат, точно такой же, какой когда-то носил он сам, но только не полученный с воинского склада, а сшитый на заказ, на фабрике… Догадываясь, что сын не захватил с собой каску, он достал пару своих из багажника автомобиля; желтую протянул сыну, оставив себе старую, с камуфляжной раскраской. Свою он тут же надел. Отомкнув замки и открыв ворота, они быстро отправились на головной участок, где достраивающаяся часть здания еще не была окончательно завершена. Старший прораб, в обязанности которого входило сохранение в секрете окончания всех работ, радушно пожал им руки и повел их к шаткому желтому подъемнику, больше всего напоминавшему клетку для кур – командовали им двое суровых китайцев; поднималось это сооружение осторожно, с тихим повизгиванием и скрипом, прямо к серым балкам на самом верху, пока пассажиры сквозь проволочное ограждение всматривались, как мартышки, в завесу из дождя, затянувшего все до самого горизонта.

– Ты здесь не замерз? – спросил Морана подрядчик.

– Если не замерз мой отец, – улыбаясь ответил Моран, – неужели я…

Яари возразил: «Э, парень! Я – это я. А ты – это ты».

В этот момент кабина лифта без предупреждения остановилась, задрожав. Выйдя, они выбрались на бугристую площадку, усыпанную строительным мусором, и заглянули в темную бездну лифтовой шахты, в которой тот же строительный мусор перемежался змеившимися металлическими тросами и кабелями. Яари встал на колени и стал обследовать шахту, расспрашивая инспектора о трещинах и дырах.

– Я уже получил свою долю неприятностей от дрянной работы шахтостроителей, возводя небоскребы в западной части города, и если что, то я несу ответственность только за сами лифты, но не за шахты. Подобные вам владельцы недвижимости, как вы легко можете себе представить, всегда поддержат меня, если разговор пойдет о борьбе с вездесущим ветром.

Моран достал металлическую мерную ленту и вытянул ее по верху шахты. «Осторожно здесь, – крикнул ему отец, – держись подальше от края». Вспышка сладостного воспоминания вернула его вспять, на тридцать лет назад, к ночи, полной страсти, результатом которой и стал его сын. И что это была за реплика об «истинной страсти», что она имела в виду там, в аэропорту, когда они расставались. Была ли то несбывшаяся мечта женщины, уже, увы, немолодой, и скрытый вызов мужчине, который сражался за возможность предаться любви в дни, предшествующие ее отлету?

Моран еще немного удлинил ленту. Ему хотелось убедиться, что истинный размер шахты не соответствует тому, что было запланировано при проектировании, что, в свою очередь, было вызвано идеей поставить дополнительно еще один, пятый лифт, так сказать, персональный, для самых избранных посетителей пентхаузов – «люкс», при пользовании которым клиент или посетитель сохранял бы полную анонимность.

Яари поинтересовался у прораба, что он думает о подобном варианте. «Ведь если мы и сумеем установить этот пятый лифт, уложившись при этом в сметную стоимость четырех, что это будет за лифт? Маленький и тесный, в него поместится один человек – вот и все? Верно?»

– Верно, – согласился прораб. – Один. И, предпочтительно, не слишком толстый. Но ведь для заказчика размер этого «особого» лифта не так уж и важен. Главное – чтобы он был. И чтобы работал.

Просвет в облаках позволил солнечному лучу оказать помощь Морану, который, похоже, не был доволен результатами своих исследований. «Вы уже на четыре сантиметра урезали проектную ширину, – сказал он прорабу. – И если вы продолжите возводить эту шахту под таким углом, в конце концов она окажется на пятнадцать сантиметров короче. И куда в таком случае вы собираетесь втиснуть пятый подъемник?

Он громко щелкнул металлом измерительной ленты и убрал ее обратно в чехол, сунув все вместе в карман, после чего стряхнул строительную пыль с ладоней. Потеря нескольких сантиметров нисколько не огорчила Яари. «Мы все уладим», – заверил он сына и крикнул китайцу, загипнотизированно уставившемуся на море, чтобы тот открыл желтую кабину лифта и опустил их на землю. И в то время, как он окидывал взором неутомимо растущий город, Яари думал не о нем, а об одной путешественнице, находившейся очень далеко от него, несомненно уставшей, может быть, изможденной от бесконечно долгого ожидания в невзрачном помещении для транзитных пассажиров, на которое он сам ее обрек. Но его не оставляла надежда, что взгляд ее сияющих глаз, ее улыбка, словом, вся она, неизбежно привлекут чье-нибудь сочувственное внимание, которое поддержит и поможет ей.

14

Так оно и вышло. Едва лишь мягкая экваториальная мгла стала наползать на узкие бойницы окон, ее привело в себя шумное появление новых пассажиров, собравшихся лететь тем же рейсом. Стюард транзитного зала написал номер самолета и название рейса, а также номер выхода на посадку и наименование конечного пункта полета, используя для этих целей старинное, но проверенное средство: кусок мела и маленькую черную грифельную доску, после чего повесил произведение своего искусства на дверь, предназначенную для выхода. Даниэла использовала представившееся время для того, чтобы оценить (для себя) человеческие качества своих возможных попутчиков – как белых, так и черных, – стараясь запомнить и отметить тех, кто мог бы послужить надежной опорой в случае, если бы (все равно почему) ее зять не появился вовремя в аэропорту, оставив ее наедине с проблемой, как добраться и отыскать его в этом его Морогоро.

А пока она отправилась в дамскую комнату и принялась неторопливо и методично приводить в порядок свой макияж, не без интереса разглядывая свое отражение в зеркале, для которого определение «почти четкое» звучало бы невероятным комплиментом. Когда голос по репродуктору объявил о начале посадочной процедуры, она не стала тянуть (как обычно делала) время, чтобы дождаться, пока очередь станет возможно более короткой, но наоборот – с непривычной для себя быстротой покинула туалет, чтобы на этот раз оказаться в числе первых. И когда контролер попросил ее показать паспорт, она вручила его ему с полной готовностью.

Все было в порядке.

Кроме одного.

Посадочный талон отсутствовал.

Очередь послушно ждала, давая улыбающейся милой даме достаточно времени, чтобы та могла разобраться с паспортом и сумкой. Когда же первая попытка не увенчалась успехом, ее с необыкновенной важностью попросили постоять в стороне и поискать то, что ей было нужно, более тщательно. Бумажный талон на посадку. Она могла бы рассмеяться, но удержалась. Посадочный талон! Есть ли о чем говорить. Клочок бумаги! А нельзя ли просто обойтись без него?

Но оказалось, что нет. Нельзя. Это действительно лишь клочок бумаги. Но он необходим. Хотя бы потому, что именно в этом пункте контроля пока еще не установлен механизм, который, считав данные посадочного талона, выбрасывает его обратно в руки контролеру, а без этого только эти именно руки были единственной гарантией, способной подтвердить и удостоверить факт принадлежности пассажира к регистрационному списку улетающих именно этим рейсом. Особенно важна была бюрократическая, в общем-то, процедура, если объявлялся вдруг опоздавший почему-либо пассажир.

Еще несколько минут прошли в тщетной попытке отыскать то, что исчезло, пока служащая аэропорта в оранжевой униформе, которая очень шла к ее темной коже, не увела ее вежливо в сторону от все увеличивавшейся очереди, посоветовав еще раз – неважно который – просмотреть сумку. «Он найдется, – уверяла она растерянную пассажирку. – Посадочный талон? Найдется, можете мне поверить. С потерями всегда так – они находятся».

Даниэла была с этим согласна. Она даже улыбнулась этой приветливой и любезной женщине. Хотя сама она была в затруднении, близком к отчаянию, которое только усиливалось, стоило ей вспомнить о муже. Этого стоило ожидать! Он предупреждал ее – все документы надо держать вместе! Вот теперь он должен был бы порадоваться, что его тревожные предчувствия подтвердились – она растяпа, и он ни в чем не может на нее положиться. А ведь это его – и ничья больше – вина. Малейшие неприятности буквально парализовали ее, словно она была под анестезией, а все потому, что всю их совместную жизнь он оберегал ее, обращаясь с ней так, словно она была принцессой.

Но она не была ею!

Она отлично помнила прямоугольник посадочного талона. Она держала его в руках. Он стоял у нее перед глазами. Она не обращалась с ним с небрежностью или невнимательностью, она хорошо помнила, как он выглядел, какого он был цвета… так почему же он предал ее, исчезнув неведомо куда, оставив ее стоять одну в помещении для транзитных пассажиров?

Пассажиры один за другим проходили мимо нее, в том числе и дружная семейная пара, спешащая, скорее всего, на вечерний матч. Осуществление их давней мечты было совсем рядом – вечерний рейс был совсем недолгим. Автобус, который должен доставить их к самолету, ожил, зажглись фары, зафырчал мотор. Старший контролер спросил ее: «Вы уже сдали багаж?» Она заверила его – нет, нет. У нее нет никакого багажа. Только вот этот небольшой чемодан на колесиках. Она едет ненадолго, всего лишь короткий визит к родственникам. Неделя, не больше. И никакого багажа. Это все, что есть.

На какой-то момент в голове у нее мелькнула мысль добавить, что встречающий ее зять некоторое время тому назад занимал в правительстве важный министерский пост – может быть, из уважения к его, пусть даже прошлому статусу, они простят ей отсутствие посадочного талона… но уже в следующую секунду она отказалась от этой мысли. Это бесполезно.

И она не сказала ничего.

Это сильно облегчило задачу самолетной команды. Не надо было думать о том, как отыскать в грузовом отсеке один-единственный чемодан. Не надо было оформлять официально задержку рейса. Они могли теперь просто оставить нерасторопную пассажирку наедине с ее волнением и взлетать. Вот, чем все для нее обернулось. Ведь будь у нее еще чемодан, им пришлось бы закрыть глаза на отсутствие у нее посадочного талона и позволить занять место… но нет. Ирми уверил ее, Даниэлу, не тащить с собою лишнего груза – ибо погода у них (уверял он ее) просто превосходна, а если уж внезапно похолодает, то в доме есть свитер, который носила ее сестра, и ее же плащ.

Слезы подступили у нее к глазам, еще минута – и она бы разрыдалась. Но неожиданно исчезновение посадочного талона непонятным образом слилось воедино со смертью ее сестры.

Она поняла вдруг, что должна… нет обязана найти этот чертов талон. Она должна найти в себе силы, все, что остались, собрать воедино… и проснуться. И дело тут было уже не в ее муже, заботы которого парализовали ее волю к сопротивлению, и даже не мысли об умершей сестре. Речь шла о ней самой. Она должна победить свое оцепенение, вырваться, преодолеть ступор. Если она этого не сделает, ее полет в Африку лишается всякого смысла, ибо это будет означать, что она поддается разрушающим ее волю и тело боли и отчаянию. Если она не преодолеет лишающий ее сна морок, каким образом сможет она вызвать в памяти события далекого детства? Ее зять не выполнит эту работу вместо нее. В глубине души она знала, что зять был далеко не в восторге от ее прибытия, пусть даже всего на семь дней. И не потому только, что он не понимал причины ее прилета, но и потому, что опасался (а может и побаивался) острого ее ума и проницательности. Не исключала она также его опасения, что она слишком глубоко заинтересуется его делами. Поэтому, если явиться перед ним легковесной и безответственной попрыгуньей, он, подобно ее мужу, постарается убаюкать ее волю, загипнотизировать, заворожить и размягчить ласковой приветливостью до такой степени, что она потеряет только-только обретенную независимость – и ее ждет участь безвременно ушедшей сестры.

Вот почему она обязана была найти исчезнувший талон. Не расслабляться – приказала она себе. Собраться. Сконцентрироваться. Не может она позволить себе, подобно капризной школьнице, подойти к транзитной стойке и умоляюще просить перерегистрировать ее на какой-нибудь завтрашний рейс. Она возьмет себя в руки, стиснет кулаки, она не позволит проявленной к ней заботе и вниманию разрушить только-только обретенную ею независимость. Ей нужен только толчок злости. Нечто вроде мазохизма, ярости, подобной той, что испытывала героиня романа, который она тогда засовывала в чемодан и до этой минуты даже не вспоминала…

О героине романа.

Стоп!!!

Роман! Вот именно!

Теперь она знала. Посадочный талон вовсе не потерян. Он в книге, лежащей в чемодане, им она отметила то место, на котором прервала чтение. Это было место, страница, эпизод, в котором героиня, измученная и изнуренная своими страстями, выплескивала свою ненависть…

– Нет, нет, нет… одну минуту, – остановила она стюарда, который уже готов был захлопнуть дверь перед ее носом. – Одну минутку.

Опустившись на пол рядом с сумкой, она открыла ее. Ах, нет, тогда она открыла чемодан, и среди газет, за толстой их пачкой она нашла роман, в котором посадочный талон лежал целым и невредимым. Он взяла его в руки и автоматически запомнила страницу, а потом захлопнула роман. А чемодан закрыла.

– Мы найдем кого-нибудь, кто позаботится о вас, – успокоил ее контролер, отрывая перфорированный хвостик. – Но, как я вижу, вы вполне способны позаботиться о себе сама…

Поскольку теперь она оказалась последним пассажиром рейса, он решительно покатил ее чемодан к фыркающему автобусу – со стороны могло показаться, что чемодан движется сам по себе. Она была встречена с неподдельным энтузиазмом. Грохнули аплодисменты, кто-то уступил ей место, и она, поблагодарив, села, улыбаясь, и ни на минуту не забывая о паспорте, который держала в руке, то есть поступала так, как о том и просил ее муж. Из паспорта игриво выглядывал оставшийся кусок посадочного талона, который она не выпускала из вида, пусть даже через минуту-другую должна была снова вытащить его и предъявить стюардессе, давно ожидавшей отлетающих в дверях самолета.

15

Заходящее солнце, едва различимое меж тяжелых туч, отбрасывало серые тени по стенам офиса Яари. Но он не включал свет, еще плотнее откинувшись на спинку удобного кресла, закрыв глаза и погрузившись в размышления перед тем, как исполнить последние обязательства этого дня, начавшегося еще до восхода. Примерно в это время его отец обычно ужинал, но поскольку Яари тяжело было дожидаться, пока жена Франциско по имени Кинзи управится со своими обязанностями (она кормила старого джентльмена, используя для этого чайную ложечку), он предпочитал появляться в конце процедуры, когда нагрудная салфетка с отца уже была снята, а лицо его было начисто вытерто.

В офисе тихо. Благодаря празднику, рабочий день для женщин закончился в полдень, и не все мужчины, уходившие вместе с ними на обед, вернулись к своим рабочим столам. Несколько лет назад, когда отец не мог более скрывать предательское дрожание конечностей и вынужден был отойти от дел, Яари с помощью секундомера установил, кто из прогульщиков сколько рабочих часов пропустил, настояв, чтобы эта информация была официально зафиксирована, имена обнародованы, и возможность в любую минуту быть уволенным доведена до каждого служащего. Этого, считал Яари, вполне достаточно для поддержания служебного рвения.

И он был прав.

Иногда, поздним вечером, возвращаясь с Даниэлой домой после концерта (или из кино), он специально делал крюк в направлении офиса для того, чтобы показать ей мерцание компьютерных экранов, отражающихся в окнах.

– Послушай, Яари, – говорил по телефону Готлиб, владелец завода, выпускающего лифты. – Похоже, что ветер опять набирает силу. И как я тебе уже говорил этим утром, вне зависимости от того, хороша наша работа или не слишком хороша, я хотел бы, пусть даже для успокоения наших друзей, каждого поодиночке или всех вместе, скопом, заверить, что претензий к нам, как профессионалам, быть не может. А потому я решил прямо сейчас прислать к тебе специалиста, эксперта высшей пробы, но при одном условии – либо ты сам, либо кто-то из твоей фирмы будет ее сопровождать.

– Зачем тебе все это?

– Затем, что на месте, на строительной площадке, она сможет наилучшим образом объяснить тебе, как надо вести дела с квартиросъемщиками, и доказать им, что беспокоящие их шумы объясняются не твоим дизайном – и уж, конечно, не моими лифтами, но исключительно отвратительной работой строительной компании, устанавливающей лифты… ну и еще, быть может, просчетами архитекторов, спроектировавших противопожарные двери у входа в гараж. И мне вовсе не нужно слышать завываний, чтобы понять: ветер проникает в здание снизу, а не сверху – более точно тебе скажут и покажут мои инженеры. Так что, дружище, слушай, что я говорю, и не спи на ходу – завтра погода изменится, ветер утихнет, и если ты прохлопаешь этот шанс, то останешься в дураках, и никогда ничего не узнаешь. Возьми себя в руки и поговори с моей сотрудницей в ближайшие полчаса. Сам, лично – это лучше всего – или пошли своего сына. Она – редкая птица, одаренная, как редко бывает. Профессионал высшей пробы. Покорит тебя раз и навсегда и избавит от чувства вины… думаешь, я не уловил его этим утром? Так что можешь положиться на меня.

– Ты сказал «чувство вины». Никакого чувства вины нет. Но есть чувство ответственности.

– Не бойся. Она освободит тебя от чувства ответственности.

– Ты поешь, словно влюбился в нее. Откуда явилось нам такое чудо?

– Она в состоянии определить, что происходит в любой точке любого механизма. Исключительно за счет слуха. Это касается любых моторов и кабелей. Она чувствует повреждение задолго до того, как начинаются серьезные проблемы. С таким уникальным слухом она могла бы дирижировать симфоническим оркестром, объединенным с большим хором… вместо того, чтобы работать у нас в департаменте обслуживания.

– Она израильтянка?

– Целиком и полностью. Ребенком ее послали в какой-то музыкальный кибуц[6] в Галилее, где она прошла отличную практику среди тракторов, комбайнов и сеялок.

– А сколько ей?

– Не знаю… Тридцать… сорок… может, чуть больше. Тоненькая, маленькая. Но ладная такая, крепышка. И выносливая, как десантник Моссада[7]. Проскользнет в любое отверстие, просочится в любую трещину. Бесстрашный маленький чертенок.

– Ну, хватит. Годится. Я найду кого-нибудь, кто ее встретит на гаражной стоянке.

– Но лучше, если ты сам…

– Пас. Не могу. Филиппинцы моего папочки ждут меня, сжимая в руках ханукальные свечи.

– Как поживает твой доблестный старикан?

– Положение стабильно. Это диагноз.

– Передавай привет от меня. Ты ведь знаешь, как я – да и все остальные – уважаем и любим его.

– Это радует. Продолжайте его уважать и любить, поскольку он держится молодцом и намерен жить до ста двадцати…

– Уверен, что ему удастся… и тем не менее, дорогой мой Яари… разделайся с этими чертовыми делами… а потом мы с тобой закрутим такое… А не хочешь ли увидеться со мной прямо сейчас?

– Ну уж нет. На сегодня я наработался. Я поднялся в три часа ночи, чтобы отвезти жену в аэропорт!

– Куда это понесло ее в середине зимы?

– В Африку.

– Организованный тур?

– Нет. Она отправилась одна.

– Одна? В Африку? Ты никогда не говорил мне, что твоя жена такая авантюристка.

Яари хотел было объяснить давнему другу семьи, что Даниэла там не будет одна, но что-то удержало его. Авантюристка? Пусть так. Это придавало его жене ауру, которой та никогда не домогалась. А сам он в эту минуту вдруг подумал, что это правда.

16

Сама она в это время сидела, прислонясь к иллюминатору, словно это было супружеское плечо, и напряженно вглядывалась в проплывающий внизу мир. Самолет, которым она теперь летела, был винтовым, с пропеллером, однако новым, не слишком большим, что позволяло путешествовать под ровное, приятное жужжание, неспешно перемещаясь в чистом вечернем небе на незначительной высоте, так что она могла видеть не только изгибы реки и контуры небольших озер, но также огоньки домов там и тут, а то и костры палаточных кемпингов. Тот факт, что она не пропустила свой рейс, наполнял ее какой-то новой, непривычной для нее гордостью. Взглянув на себя со стороны, она осталась вполне довольна увиденным. Она достала паспорт и необходимые для туристической поездки документы и начала читать их один за одним, бережно переворачивая страницы, как если бы они составляли небольшой молитвенник.

В соседнем кресле разместился средних лет англичанин со слегка синюшным лицом, седовласый и упитанный, он требовал от стюардессы «полагающийся» ему третий стакан «скотча». Даниэле это ничуть не мешало. Полет совсем недолгий, а сосед выглядит достаточно солидным и почти трезвым; несколько раз она боковым зрением ловила на себе его оценивающие и, бесспорно, восхищенные взгляды. Ей это не было неприятно. Нет, не было. Ибо, несмотря на возраст, она была уверена, что ни на йоту не потеряла былого, чисто женского очарования. Обратись она к этому англичанину с любым, самым незначительным вопросом на своем превосходном английском, поощрив его тем самым на начало разговора, он потерял бы голову еще до того, как самолет совершит посадку. Но вместо этого она снова повернулась к окну. Внизу проплывала Африка, и именно она больше всего сейчас занимала мысли Даниэлы.

17

– Ветер усиливается, – сказал Яари, отрывая своего сына от компьютера. – Готлиб послал своего специалиста по акустике к Башне Пинскера для выяснения проблем с шумом, что должно освободить нас, и в еще большей степени его, от ответственности перед жильцами. Но он настаивает на том, чтобы один из нас встретил его сотрудницу и выслушал ее объяснения. Я уже по горло сыт всем этим: завываниями и ветром, а кроме того, я опаздываю к твоему деду, которому обещал, что зажгу с ним свечу, так что, хабиби, сделай мне одолжение – ее надо встретить у въезда в гараж, и мы заткнем рот жалобщикам и закроем это дело. Уже ни в какие ворота не лезет, когда какие-то люди, о которых я знаю только, что они купили квартиры, непрерывно терзают меня звонками на мобильник.

В просторной гостиной родительского дома, обращенного фасадом в парк, его отец, включив новостной Первый канал, сидел, подрагивая, в инвалидном кресле на колесах; сбоку от него примостился шестилетний Хиларио, сын обслуживавшего старика филиппинца. Мальчик объяснялся на иврите без акцента. У Хиларио была собственная маленькая ханукия, праздничный, с девятью отверстиями, подсвечник, сделанный из желтой глины, и три разноцветных свечи. Все это ожидало появления Яари – вместе с еще тремя свечами в большой старой ханукии.

Когда состояние здоровья его отца ухудшилось, Даниэла настояла, чтобы в помощь ему были наняты приглашенные с Филиппин специально обученные работники по уходу за престарелыми гражданами, самые лучшие, судя по рекомендациям. Сначала речь шла об одном филиппинце, но Даниэла удвоила цифру – по ее мнению надо было приглашать двоих и желательно, чтобы это была семейная пара, присутствие которой в доме создавало бы пусть несколько искусственную, но какую-никакую семейную атмосферу. «Это большой дом, – аргументировала она, – и в нем достаточно комнат, чтобы разместить еще нескольких человек – двух, трех, даже четырех. Поступив так, мы, заплатим немногим дороже, зато обретем мир и спокойствие, в котором мы заинтересованы больше всех».

И раз Даниэла так считала…

Но был ли этот дом вместителен на самом деле, спрашивал Яари самого себя чуть позже, когда посетил отца и увидел, насколько уменьшилось жизненное пространство по сравнению с тем, что сохранялось в памяти с детства. Уменьшилось все – и место, где можно было раньше побродить, и комната для игр, и плетеная мебель в кухне, специальное помещение для сушки выстиранного белья. Словом, все.

И тем не менее…

Приглашенная семейная пара, Франциско и Кензи, внешне более похожие на подростков, несколько месяцев назад ставшие родителями крошечной девочки, были в восторге. Ведь каждый из них получал свою индивидуальную, отдельную комнату, даже их сыну Хиларио, рожденному в Юго-Восточной Азии, досталась детская комната Яари. Мальчик недавно перешел в первый класс школы из детского садика, который некогда посещал сам Яари-младший. Маленький филиппинец оказался учеником сметливым, усердным и способным. Сейчас он сидел рядом с подрагивающим всем телом отцом Яари, сидел, демонстрируя собранность и готовность сыграть свою роль в древнем празднике зажигания свечей – хануке; он не спускал глаз с Яари, ожидая от него разрешения произнести положенные благословения, которые предшествовали зажиганию свечей в подсвечнике.

– Не переигрывай, – строго сказал ему Яари-младший и потянулся к маленькой голове малыша-филиппинца, чтобы снять с него праздничную кипу[8].

Но старый джентльмен остановил его:

– Что это с тобой? – пробурчал он. – В чем дело? Он ничего не нарушил, надев эту кипу. Никого не оскорбил. Просто накануне хануки к ним в класс пришла новая мора, учительница, преподававшая раньше в религиозной школе, и теперь эти дети знают о нашей религии много больше, чем в свое время узнали вы.

Яари давно уже понял, что отец знает досконально обо всех деталях, касающихся жизни и занятий Хиларио – много, много больше, чем знал о своих сыновьях, когда те были детьми. И удивляться тут было нечему – английский язык отца был более чем минимален, так что общаться с обслуживающими его помощниками приходилось с помощью их старшего сына, а в процессе общения волей-неволей он познавал внутренний мир своего маленького переводчика.

– Ну, славно, – по-английски сказал Яари. – Но из меня – просто дух вон, так я устал. Так что первым делом давайте покончим со свечами…

Старший Яари дал знак Франциско, чтобы тот выключил свет, и мерцающее пламя осветило мальчика. После чего уже Хиларио зажег шамаш[9], свечу, которую он сжимал в руке, а от нее – остальные две свечи, что-то при этом нашептывая, без единой ошибки – это были два традиционных благословения, произносившиеся в то время, когда от «дружественного огня» вспыхивали огоньки в его маленькой глиняной ханукии. Закончив эту часть дела, он протянул другой шамаш Яари. Но тот жестом велел ему продолжать церемонию, и ребенок, раскрасневшийся от удовольствия, стоя на цыпочках, повторил благословения, пока нетвердой детской рукой зажигал свечи в подсвечнике старого джентльмена. После чего повернулся к матери, сидевшей в углу с малышкой на руках, и получил от нее разрешение исполнить ханукальную песнь. К облегчению Яари, это была не «Маоз Цур[10]», которую он ненавидел, но древний ханукальный напев, мелодия которого звучала для уха много приятней, а поскольку ни Франциско, ни Кинзи не знали слов и были не слишком тверды в мелодии, у Яари не оставалось иного выхода, как поддержать мальчика, дополняя его исполнение собственными вариациями.

После того, как церемония закончилась, отец осведомился, благополучно ли Даниэла добралась до дома Ирмиягу. Двумя днями ранее она заходила к старику попрощаться и подробно рассказала ему о цели своего путешествия, а поскольку при этом он проявил к предприятию неподдельный интерес, непрерывно кивая во время рассказа (но вовсе не по причине болезни, а, скорее всего, понимая и соглашаясь с ее доводами), он принял близко к сердцу все ее горести, тревоги и опасения, и теперь беспокоился за судьбу любимой невестки, путешествующей в одиночку по неведомой Восточной Африке.

Яари посмотрел на часы. Между Израилем и Восточной Африкой не существует разницы в часовом поясе, при нормальном течении событий самолет преодолел уже большую часть пути и должен был приземлиться менее, чем через час.

– Но Ирмиягу, он уже больше не посол там… – подал голос отец.

– Он никогда и не был послом, он был всего лишь советником по торговле в крошечной экономической миссии, которую ликвидировали сразу же после смерти Шулы.

В мягком мерцающем свете шести свечей Яари увидел, как на глаза старика набежали слезы; потом они залили его лицо, щеки, дрожь во всем его теле стала сильнее, а руки просто вышли из-под контроля. Он отвел взгляд от сына и устремил его в угол комнаты. Яари повернул голову и увидел, что жена Франциско воспользовалась моментом, чтобы покормить младенца. Несмотря на естественную смуглость ее кожи, сумрак, наполнивший комнату, не в состоянии был скрыть красоту обнаженной груди, трепещущие отблески ханукальных свечей еще более подчеркивали ее пышное великолепие, явно волнуя душу старика.

Надо будет сделать замечание Франциско, подумал Яари. Он не должен разрешать жене столь явную демонстрацию своего телесного богатства, выставляя его напоказ перед глазами старого, но, безусловно, живого человека. Тем более, что она кормит, одевает и раздевает его… и все это вместе с открывшимися ему картинами юной плоти может чересчур взволновать отца, вызвав непредсказуемые, пусть и несбыточные, желания.

Однако настоящий момент никак не годился для разговоров на подобную тему, особенно в присутствии мальчика, завороженного великолепной картиной вспыхивающих огней, так что Яари счел за лучшее помочь отцу отвлечься от созерцания обнаженной груди его сиделки, чуть сдвинув с места колеса инвалидного кресла, переключив отцовское внимание на чисто технологические проблемы аэродинамики, на грохот и завывание ветра в шахтах Башни Пинскера, ветра, который врывался откуда-то снаружи, просачиваясь туда, где его не должно быть, путями, которые оставались для Яари непонятными и таинственными.

18

Время прибытия было объявлено, и стюардессы оживились, вернулись к своим обязанностям, разнося по рядам пакетики с орешками и печеньем. Но англичанин, приканчивающий уже пятый из «положенных ему трех» стаканов «скотча», вовсе не собирался расставаться с неповторимым вкусом шотландского виски, обменяв его на какую-то кислятину, которую ему предложили взамен, великодушным жестом адресовал ее молчаливой пассажирке, сидевшей рядом. И в те считанные минуты, что оставались до приземления, она не только приняла этот неожиданный дар, но и успела задать несколько вопросов, касавшихся климата и много другого, что могло ожидать ее на этой земле.

И оказалось, что пожилой англичанин не только восхищен всем, что связано с Морогоро, но и владеет поблизости небольшой фермой. Именно из-за любви к дикой природе он возвращается сюда ежегодно, поскольку абсолютно убежден, что его животные испытывают к нему ту же любовь, что и он к ним, и так же сильно скучают без него.

Но он никогда не слышал о какой-либо антропологической деятельности в этом районе. Сказать по правде, он никогда не проявлял интереса к раскопкам. Более того, ему показалось довольно странным, что такая милая и элегантная женщина может иметь что-то общее с охотниками за костями, которых интересуют доисторические первобытные существа, в то время как реальный, красочный и великолепный мир, окружающий нас, так и кишит нераскрытыми тайнами. И в то время, как шасси, без толчков опустившись на землю, уже катились, постепенно замедляя свой бег, она почувствовала необходимость исправить впечатление, которое – совершенно неправильное – могло сложиться у ее соседа и относительно истинных целей ее визита в Африку, и о ней самой. Что она и сделала. В результате англичанин, чья меланхолическая вежливость значительно усилилась в момент, когда он проводил взглядом пустой стакан из-под виски, уносимый стюардессой, полностью проникся сочувствием к ее потерям, горестям и невзгодам в связи с утратой любимой сестры и гибели, довольно бессмысленной, молодого солдата. Ей даже показалось, что он, этот джентльмен, буквально готов в нее влюбиться, и пока она отстегивала ремни кресла, протянул ей свою визитную карточку с фамилией и адресом своего владения «на случай, если леди соберется осчастливить его своим визитом». Даниэла приняла карточку – точно так же, как она приняла несколько раньше пакетик с печеньем, и, следуя наставлениям своего мужа, требовавшего, чтобы абсолютно все документы были собраны вместе, вложила кусок картона между страниц медицинской страховки, в свою очередь покоившейся в общем конверте. Продвигаясь в полумраке по проходу между креслами, ведущим к выходу, она с каждым шагом обретала все большую уверенность в себе и своей способности правильно ориентироваться в пространстве и времени, не забывая об опасности эрозии, потери этих качеств, главным из которых была способность вынести все превратности жизни без посторонней помощи. Именно поэтому она бесстрашно положила свой чемодан на колени совершенно пьяному англичанину, проворно водруженному двумя могучими африканцами в кресло на колесах, а сама на слабеющих ногах, спотыкаясь, старалась не отставать, чтобы вместе без лишних помех преодолеть выход из крошечного аэропорта.

Даже пройдя через паспортный контроль и окруженная толпой носильщиков и встречающих, она не выпускала из вида коляску и сумела боковым зрением заметить среди множества черных лиц, толпившихся позади ограждения, так и перед ним, отсутствие хотя бы одного белого. И все же обретенное ею чувство собственного достоинства не позволило ей впасть в панику или испытать страх; только легкая улыбка появилась на ее губах. Она абсолютно была уверена, что даже если ее визит обременителен для зятя и не приводит его в восторг, он никогда не позволил бы себе даже помыслить не появиться и не встретить женщину, которая с юных лет входила в ближайшее окружение его покойной жены. Ведь она всегда защищала их любовь, отдаваясь этому со всем пылом преданного сердца. Со своей стороны и он, всегда называвший ее «маленькой сестренкой», безотказно помогал ей делать домашние задания по арифметике и геометрии и считал себя обязанным в любое время дня и ночи доставлять ее домой в стареньком автомобиле ее отца после школьных занятий или студенческих вечеринок.

Но когда странная ее улыбка начинала переходить в маску, скрывавшую дикую панику, охватившую все ее существо, из самой середины толпы выплыл на поверхность некий спасительный знак, некий сигнал, принявший вид таблички с ее именем и номером рейса, начертанными знакомой рукой.

Но рука эта не принадлежала Ирмиягу, и табличкой размахивал вовсе не он. Неведомым спасителем и посланником оказалась очень высокая и тонкая женщина с лицом черным, как ночь. Она стояла, выпрямившись во весь свой немалый рост, с шеей, обмотанной красным шарфом, и в униформе. Отличительным ее признаком являлся белый халат, какие в больницах носят врачи и медицинские сестры. И когда Даниэла, замахав руками, привлекла ее внимание, выкрикнув для верности «да, да… я здесь», посланница доброй воли не замедлила устремиться к ней, пробиваясь сквозь толпу встречающих, которых привело сюда чистое любопытство, впрочем вполне объяснимое и повторяющееся в бесчисленных уголках нашей планеты, где есть деревенские аэродромы, к ним из неведомых далей подлетают самолеты с пассажирами, которым может понадобиться помощь грузчиков, маклеров, проводников или переводчиков.

Тоненькая, очень высокая женщина склонилась перед Даниэлой.

– Вы – миссис Яари, – не то спросила, не то констатировала она, выговаривая слова на простом и правильном английском с каким-то неопределенным акцентом, после чего представилась, – Сиджиин Куанг. Из Судана.

Медицинская сестра, прикомандированная к антропологической экспедиции, занятой раскопками. Сегодня в полдень она доставила пациента в местную больницу, где ее попросили задержаться до конца дня, чтобы встретить гостью, прилетающую из Израиля. Не удивительно, что после столь долгого ожидания, она торопилась вернуться. Расстояние между аэропортом и базовым лагерем экспедиции, занимавшейся раскопками, было не таким уж большим – каких-нибудь тридцать километров, но половина из них приходилась на бездорожье. Ее обрадовало сообщение, что у гостьи не было иного багажа, кроме умеренных размеров чемодана, при этом она благородно посоветовала Даниэле заночевать в местной гостинице, учитывая, что потом, на предстоявшем им пути, чем дальше, тем скромнее будут предоставляемые удобства. Но стремление Даниэлы как можно скорее добраться до цели было столь сильно, что она, не задумываясь, отвергла добрый совет проводницы: «За совет спасибо. Но вперед и вперед. Я готова».

На парковочной стоянке их уже поджидало средство передвижения – старый, весь в дырах и вмятинах автомобиль, заполненный внутри каким-то хламом неизвестного происхождения и назначения. Водителем оказалась все та же медсестра. Перед тем как включить двигатель, она вручила гостье огромный пакет, в котором был термос и необъятных размеров сэндвич – еда, присланная зятем для путешественницы. Сам факт отсутствия Ирми пока оставался необъясненным. Даниэла неторопливо развернула пакет (причем ей показалось, что завернуто все было в листы некой энциклопедии) и обнаружила внутри нечто вроде гигантской питы – коричневой и толстой, заполненной рублеными яйцами и баклажанами, обжаренными с луком.

Сиджиин Куанг, умело маневрируя меж автомобилей, хаотично размещенным по всей стоянке, присматривалась к пассажирке, которая в изумлении взирала на поражающий воображение сэндвич.

– Джереми сказал, что это именно то, что вы любите… Глаза Даниэлы сверкнули. Да, так оно и было. Они с сестрой всегда любили баклажаны. Быть может потому, что это были самые первые овощи, которые их мать, очень придирчивая иммигрантка, научилась готовить на Земле Израиля. Несмотря на чувство голода, не оставлявшее Даниэлу с той минуты, когда она отказалась от еды во время первого полета, и утолить которое не в состоянии были ни тот другой, сэндвич, ни сласти, съеденные в аэропорту пересадки, она предложила разделить эту питу с женщиной из Судана, отклонившей это предложение, так как содержимое пакета послано именно ей, Даниэле, и только ей, что было особо подчеркнуто человеком, испугавшимся лично приехать в аэропорт…

– Испугавшимся?

– Да. Не исключено, что он опасается других пассажиров из вашей страны.

– Израильтян?

– Да, израильтян.

– С чего бы ему вдруг их бояться?

– Я не знаю. Возможно, я ошибаюсь, – медсестра запнулась. – Но мне показалось, что он не хотел встретиться с кем-либо из своей страны. И не просто встретиться прямо сейчас, но и узнать о них что-либо. Не видеть, не слышать, не знать – ни вблизи, ни даже издалека.

– Ни даже издалека, – в изумлении повторила Даниэла, которую задели и ранили слова женщины, которая, несмотря на кажущуюся хрупкость, демонстрировала уверенность в обращении с неповоротливой и тяжелой машиной, движущейся в темноте по грязной дороге. – В чем дело? Что он имел в виду? И что бы это ни значило. Кстати, в моем самолете не было, кроме меня, ни одного израильтянина.

– Он не мог знать этого заранее, – сказала медсестра, и Даниэле показалось, что сказано это было со смешком…

Но здесь машину подбросило так, что сидевшая за рулем очень прямо суданка едва не пробила головой крышу. У гостьи тоже дернулась голова. Означало ли это согласие, или она просто кивнула? Во всяком случае, она не произнесла ни слова. По правде сказать, она прибыла издалека не только для того, чтобы вновь ощутить боль и вернуть то, что постепенно уходило из памяти, но, равным образом, чтобы понять, что же происходит с ее зятем. И вот теперь эта посланница дает ей в руки первую зацепку. Даниэла открутила крышку термоса, острожно отхлебнула теплого чая, предложив его медсестре, которая вновь отказалась на своем добросовестном английском: «Это все для вас, миссис Яари. Все-все. А я уже поела и попила. И для нас – и для меня, и для вас – будет лучше, если я сконцентрируюсь на вождении. Поскольку здешние дороги часто весьма обманчивы».

Сладкий чай освежил Даниэлу, и она нацедила себе вторую чашку, а за ней и третью. После чего начала понемногу вгрызаться в восхитительный сэндвич, а после того, как были съедены последние крошки – с большим, надо признать, удовольствием, – она получила разрешение, и даже более того – прямой совет закурить, чтобы удовлетворение от еды и питья было максимальным.

Даниэла вняла совету суданки, а вняв, разрешила себе затянуться ароматной сигаретой, первой их тех шести, которые она позволяла себе дома в течение дня. И только после того, как крошечный огонек сверкнул в ночи, она повернулась к Сиджиин Куанг и начала, очень тонко и бережно, свое расследование, стараясь, чтобы оно не походило на допрос.

19

По пути домой сквозь ветер и дождь, с лицом, серым от изматывающего дня, Яари позвонил сыну, желая узнать диагноз, поставленный специалисткой, бесчинствам ветра в Башне Пинскера. Интересовало его и то, какова оказалась эта дама-эксперт, которую так безудержно расхваливал ему Готлиб.

В голосе Морана звучали удивление и восторг.

– Он ничуть не преувеличивал. Ты упустил возможность познакомиться с волшебником и магом. Увидеть ее – словно побывать в цирке…

– И сколько ей лет?

– Сразу не скажешь. Полуженщина-полуребенок. На первый взгляд ей не дашь и двадцати, а приглядевшись, я сказал бы: сорок. Огромные глаза подростка. Блещет остроумием, пожалуй, даже слишком. Много лет работала в центральной мастерской, в Кфар Блюм, на севере…

– Ну и… – перебил его Яари, зевнув. – Каков ее вердикт в отношении ветра?

– Подожди минутку. Послушай… у нее невероятный слух. Сначала, представь себе, едва мы дошли до среднего лифта, она уже сразу сказала, что мы поменяли оригинальную изоляцию, заменив ее неизвестно чем – ты помнишь?

– Моран, я не помню ничего. Я встал сегодня в три ночи, а сейчас зажигал свечи с твоим дедом, и теперь выжат досуха. Скажи о главном – каким образом ветер проникает внутрь.

– Она утверждает, что шахты лифтов все в дырах и помяты, и все это, вместе с трещинами, создает непередаваемый акустический эффект – подобный тому, что возникает во флейте и кларнете. Она предлагает, чтобы в три часа поутру мы остановили все лифты, а сами поднялись на верх одного из них и оттуда попробовали определить местонахождение всех без исключения дыр и поврежденных участков по очереди. Всех дыр до одной. Ну, как тебе? Лихо?

– Ладно, – сказал Яари. – Очень хорошо. Я вижу, ты доволен. А теперь слушай меня. Забудь все, что ты сказал мне про дыры, флейты и кларнет. Потому что к нам это не имеет никакого отношения. Все, как мне кажется, дефекты кроются в стволе шахты, так что на нас не лежит никакой ответственности. И жильцы квартир со всеми претензиями должны обращаться в конструкторское бюро.

– Я не уверен, папа, что ты прав на все сто процентов. Готлиб был обязан убедиться, что шахты находятся в полном порядке, до того, как начать монтировку лифтов. А за эту часть работы отвечали именно мы. За установку. Так что наша доля ответственности…

– Стоп! А теперь, Моран, помолчи и послушай. Все, что касается шахт, находится вне нашей компетенции. Точка. И трещины и дыры могли возникнуть уже после того, как установка кабин была завершена.

– Она убеждена, что те звуки, которые она расслышала, вызваны старыми дефектами.

– Она уверена… она полагает… она говорит… Хабиби, притормози немного. Эта малышка, все-таки, не ангел с небес. Так что давай продолжим этот разговор завтра в офисе.

– Забито. А теперь – о маме. Что-нибудь слышно о ней?

– По моим расчетам, она еще летит. Если только я не ошибаюсь.

20

Но он ошибался. Что было удивительно. Поскольку любой, не витающий в облаках и практичный человек не мог не знать, что часовой пояс в Африке на час опережает израильское время, так что любимая женщина уже вовсе не в воздухе, а на твердой земле продвигается в тропическом мраке по пустынной и грязной горной дороге, причем жизнь ее находится в опытных руках интеллигентной женщины-водителя, которую она с живостью расспрашивает про историю ее жизни.

Во время кровавой гражданской войны в Южном Судане родственники и множество других представителей племени Сиджиин Куанг были вырезаны, поскольку цвет их кожи был более черным, чем у их убийц. Из всей большой семьи спаслась только она одна. Обязана этим она была наблюдателю из миссии ООН, прибывшему в Африку из Норвегии, такому же высокому, как она; он взял на себя хлопоты по ее реабилитации и обучению, которое она получила в его стране при условии, что, получив диплом медсестры, вернется, чтобы работать в полевом госпитале на суданско-кенийской границе, оказывая помощь соплеменникам, пострадавшим в ходе войны. Но госпиталь, на который возлагалось столько надежд, так и не был открыт, так что после возвращения дипломированной медсестре пришлось долго бродить вокруг Найроби в поисках работы, пока до нее не дошло известие, что ЮНЕСКО собирает антропологическую экспедицию – исключительно для африканских ученых, чьей целью было исследование – на основании их собственных методов – связей между человекообразной обезьяной и человеком.

Она обратилась к директору экспедиции, и танзаниец по имени Селоха Абу предложил ей работу в качестве медсестры в составе изыскательской группы.

– Уверена, что вы – христианка, – сказала Даниэла, совершенно захваченная рассказом собеседницы, равно как и деталями ее жизни.

Но Сиджиин Куанг не была ни христианкой, ни мусульманкой. То, что она исповедовала, было, скорее всего, анимизмом[11] (так, по крайней мере, считали адепты этого направления), в то время, как их противники употребляли слово мушрик[12], что в вольном переводе и при желании определить его, как общепринятый научный термин, звучало как «язычник».

– Язычник? – Израильтяне в избытке встречались с этим понятием, связывая его с интимными контактами, совершающимися в темноте и приписывающимися идолопоклонникам. – Язычники? Что это такое? Что это значит? О, это так интересно! – то и дело повторяла израильтянка. – Для нас, иудеев, идолопоклонники – это нечто, относящееся к древним легендам.

И женщина из Судана с несколько смущенной улыбкой и по возможности кратко объясняла принципы мировоззрения ее племени.

– Главное, – допытывалась Даниэла, – это что? Духи? Явления природы – такие, скажем, как ветер?

– Да. Сокрытый и священный дух деревьев и камней.

– И подобное проявление веры, – настойчиво допытывалась Даниэла, – что же, не противоречит рационализму, например, медицинской науке, которую вы изучали?

– Никакая вера не может помешать заботе о больных, – заявила суданка. – И менее других – анимизм, поскольку у каждого существа имеется свой персональный дух, соответствующий его пониманию жизни, а потому не нуждающийся в посредничестве ни попов, ни имамов.

– Поразительно…

Однако Даниэла не могла понять, как ее зять умудрился примкнуть к команде ученых-антропологов, созданной специально для африканцев, тем более, что он не был ни научным работником, ни врачом, а кроме того, являлся гражданином страны, далеко не во всем мире пользовавшейся любовью. Но по этому вопросу у суданки нашлось простое объяснение. Дабы избежать конфликтов в среде чрезвычайно чувствительных ко всевозможным деталям бытия африканцев, которые собрались для работы на раскопках со всех концов континента, было решено, что вопросами, связанными с финансированием и курированием расходов, должен заниматься белый человек, лучше – иностранец, а еще лучше – человек с опытом, знакомый и с регионом, и с местными особенностями. И когда овдовевший белый пенсионер, служивший некогда в Африке по линии министерства иностранных дел, предложил свой опыт по части управления финансами, он мгновенно завоевал сердце членов экспедиции, как человек надежный и объективный, способный противостоять внешним искушениям и соблазнам.

– Искушениям и соблазнам? В каком смысле?

– Соблазнам, способным подтолкнуть его к тому, чтобы не слишком разборчиво относиться к собственности, ему не принадлежащей, скажем так. Например, к денежным счетам, которые требуют честности и точности… Ну да скоро он сам объяснит вам это.

Теплый летний ветер врывался в окно автомобиля, наполняя его ароматами окружающей флоры. Страна была гористой, и машина то устремлялась вверх по склону, то скатывалась вниз к подножью возвышенностей, окружавших пик Морогоро, который периодически появлялся и снова исчезал из виду. Точно так же вела себя и луна, временами проглядывавшая сквозь тучи; ее свет отражался листьями буйной растительности, заполнявшей обе стороны дороги. Немного спустя, следуя небольшому дорожному указателю, машина свернула с асфальта, оказавшись на грязном проселке, который, тем не менее, был хорошо укатан и почти не имел рытвин, так что двигатель работал в прежнем, пусть и несколько надрывном ритме. Но тут Даниэла почувствовала, что столкнулась с некоей неудобной и не встречавшейся ей ранее проблемой. Огромный сэндвич, который она, так сказать, уважила в сочетании с несколькими чашками чая, потребовал освобождения. Задумайся она об этом заранее, она не отнеслась бы так легкомысленно к возможности воспользоваться туалетом в аэропорту. Но теперь выбора не было, и она обратилась к своей дружелюбной проводнице, попросив остановиться в месте, удобном как для машины, так и для пассажира, осведомившись заодно, не найдется ли под рукой ненужного клочка бумаги, в противном случае ей придется открывать чемодан.

– Тогда, не откладывая, начинайте прямо с чемодана, – сказала Сиджиин Куанг, рассмеявшись и в то же время нажимая на тормоза.

Тут же она предостерегла путешественницу от любой попытки отыскать уединенное место в зарослях, рискуя при этом вызвать к себе повышенный интерес со стороны различных мелких тварей.

– Вы можете сделать все свои дела прямо здесь, даже посередине дороги, – заверила она Даниэлу. – Смотрите сами – нет никакого движения, а если вдруг и появилась бы машина, то, уверяю, никто не обратил бы на вас внимания. И уж точно, не запомнил бы вас.

Но Даниэле никак не улыбалась перспектива предстать в непривычном для нее положении в лунном свете, пусть даже единственным зрителем подобной картины оказалась бы вот эта лицензированная медсестра, которая в эту минуту, выключив двигатель и фары, вылезла из машины, чтобы, во-первых, размять ноги, а во-вторых, покурить, что она и сделала, чиркнув зажигалкой перед чем-то похожим на длинную трубку, такую же тонкую и черную, как и ее хозяйка. После чего она прошла по дороге до поворота. И только тогда Даниэла, махнув рукой на предложение Сиджиин Куанг, преодолевая себя и пригнувшись, сделала несколько шагов по направлению к зарослям.

Под шорох африканской листвы и в сильном возбуждении она стянула с себя брюки. Волнение ее было оправдано. Ведь она была не просто неизвестной женщиной. Она была старшим преподавателем элитной школы, а кроме того – женой, образцовой матерью семейства и, наконец, бабушкой, перед которой возникла в памяти маленькая униженная девочка, которая на семейном пикнике возле пляжа на реке Яркон, купаясь во всеобщей любви своих дядюшек и тетушек, кузенов и кузин, внезапно утратила над собою контроль, после чего испачканные ею панталоны на долгие годы омрачили ее счастливое детство. Но ни ее мать, ни, тем более, ее отец так никогда и не узнали глубины ее горя и страданий, могла догадываться о них лишь старшая сестра, рванувшаяся, чтобы защитить заходящуюся в рыданиях малышку, вместе с которой добежала до воды и зарослей, разумеется, не похожих на вот эти, среди которых она сейчас сидела на корточках. Подмыв малышку и утешив ее ласковыми словами, сестра избавила ее от стыда, успокоила и развлекала до тех пор, пока маленькая Даниэла не рассмеялась.

И вот сейчас, с брюками, спущенными до коленей, в свете луны, чьи игры в прятки покрывали световой рябью листву окружающих Даниэлу деревьев, свободная от «контролирующей любви» мужа, которому и в голову сейчас не могло прийти, как далеко залетела стрела, выпущенная поздним вечером в аэропорту, она сдалась на милость победителя – той боли от потери горячо любимой старшей сестры, которая всегда знала, как нужно обустроить наиболее приемлемую и комфортную жизнь для своих близких, но так и не сумела сделать то же самое для себя.

Даниэла провела еще некоторое время на корточках, согнувшись, повторяя себе слова утешения. Затем поднялась, натянула брюки, поправила одежду, но не двинулась с места, пока не присмотрела несколько камней, которыми прикрыла то, что оставляла после себя.

Тишина вокруг была абсолютной. Выбравшись на грязную дорогу, израильтянка первым делом поняла, что не знает в каком направлении искать машину, в которой находился ее чемодан со всеми документами. Оставалась еще медсестра… и Даниэла громким голосом позвала ее, выкрикивая полное ее имя: «Сиджиин Куанг! Сиджиин Куанг! Сиджиин Куанг!!!» Да, трижды прокричала она имя рослой идолопоклонницы. И последовательница анимизма, которая в этот важный момент, вероятнее всего, возносила молитвы священным духам ветров, деревьев и гор, хлопоча об успешном завершении путешествия, включила автомобильные фары и нажала на клаксон, показав белой женщине обратную дорогу.

21

Поздним вечером Яари собрал все газеты, подсунутые ему под дверь, и включил свет в идеально чистой квартире. Не скрывая неподдельного изумления, разглядывал он перемены, произошедшие за время его отсутствия. Помогавшая им по хозяйству заслуженная экономка, которую Даниэла не только уважала, но и неподдельно ею восхищалась, давно уже получила карт-бланш на все, связанное с их домом, что на деле означало полную и неконтролируемую свободу, что, помимо уборки дома и приготовления пищи, часто заканчивалось прихотливой перестановкой мебели, письменного стола и шкафов, так что хозяева, вернувшись домой после рабочего дня, могли обнаружить, что огромное кресло переместилось в дальний угол гостиной, нижнее белье перебралось в импортный комод вместе с носками, а цветочный горшок, уже много лет мирно стоявший на подоконнике, оккупировал место в самой середине обеденного стола. Некоторые подобного рода перемещения были счастливо узаконены, другие – отвергнуты или изменены, но никакие действия честолюбивой и своевольной домработницы не наносили ущерба ее репутации и не комментировались. Никогда.

Сегодня в доме все было, как обычно. Разве что в ханукальном подсвечнике был счищен воск, наплывший за время, прошедшее со вчерашнего вечера, да еще домработница, перед тем как отправиться домой, поставила две свечи и шамаш для воссожжения сегодняшним вечером. Но у Яари не было намерений предаваться ритуальной активности в одиночку, да еще в полумраке, потому он добавил в ханукию еще одну свечу, а затем задвинул подсвечник в угол на кухне.

По количеству еды, еще не успевшей остыть на плите, он понял, что домработница не задумалась над тем, что всю последующую неделю в питании здесь будет нуждаться лишь один человек. Поэтому, поковыряв вилкой каждое из блюд, одновременно переключая телевизионные каналы, он убедился, что ни с одним самолетом в мире за сегодняшний день ничего плохого не случилось. Зять предупреждал его, что связь с базовым лагерем, где проводились раскопки, и остальным миром ведется через Дар-эс-Салам, но Яари был непреклонен: пусть даже так, но раз я направил к тебе женщину, которая за много лет впервые путешествует за границей в одиночку, женщину, ставшую еще более рассеянной и забывчивой после смерти сестры, я должен получать информацию о ней все двадцать четыре часа в сутки. И доносить до меня эту информацию должен если уж не ее голос, то тогда твой, а не твой – тогда, на худой конец, я должен получать емейл. Прямо в офис.

22

Они добрались до базового лагеря ровно в полночь. Располагалась экспедиция в строении колониального стиля, характерном для фермерских хозяйств начала прошлого века. Согласно закону о независимости Танзании, все европейцы были лишены своей собственности, и ферма была превращена в тренировочный лагерь для офицеров и государственных чиновников, опекаемых правительством. Но племенные конфликты и жестокие убийства не вдохновляли на длительное пребывание ни офицеров, ни чиновников, задачей которых являлось умиротворение и успокоение местного населения, однако ничто не указывало на выполнимость такой задачи. Мало-помалу сама идея и это место были заброшены и забыты на долгие годы, пока два африканских антрополога не открыли его заново и не обратились в ЮНЕСКО с просьбой о помощи для восстановления бывшей фермы в качестве базы для научных изысканий и проведения раскопок.

В темноте очертание здания казалось призраком колониального прошлого. Но на первом этаже где-то горел свет.

– Это кухня, где, без сомнения, он вас и ожидает, – сказала Сиджиин Куанг пассажирке, которая внезапно ощутила такую усталость, что не в силах была поднять даже маленький свой чемодан. Но суданка деловито собрала ее добро, лежавшее на заднем сидении, и повела прибывшую с визитом даму прямо к источнику света.

Если бы Шули могла себе только вообразить, как далеко придется забраться Даниэле, путешествуя в одиночку, чтобы почтить ее память, она была бы польщена и уж наверняка горда ею, хотя, несомненно, встревожилась бы тем, как сложатся отношения сестры с оставшимся в одиночестве вдовцом.

– А вот и он, – сказала медсестра, указывая на высокий силуэт человека, стоящего в проеме двери. – Сейчас он прибежит…

Но она ошиблась.

Вместо того, чтобы броситься навстречу свояченице, обнять ее и помочь закатить чемодан, Ирмиягу стоял и ждал у входа, пока обе женщины сами подойдут к нему. Только после этого он крепко обнял Даниэлу и нежно похлопал по спине чернокожую медсестру.

– Что случилось? – спросил он по-английски. – Я уже думал, что ты изменила решение и в последнюю минуту отменила полет.

– С чего бы это? Ты что, хотел, чтобы я передумала в последнюю минуту?

– Да нет… Ничего подобного я не хотел.

Он продолжал говорить по-английски, и Даниэле стало ясно, что делает он это из-за Сиджиин Куанг, которая, подобно статуе, замерла возле него, держа в руках вещи Даниэлы так, словно в них было нечто священное. Затем, точно искупая вину перед родственницей, совершившей в одиночку столь непростое путешествие, он снова обнял ее и взял в руки чемодан. В это мгновение она почувствовала, что от его тела исходит какой-то новый, резкий запах.

– Вода нагревается, – сказал он снова по-английски, на этот раз прозвучав грубовато. – Но если тебе хочется получить чашку-другую горячего чая перед тем, как лечь в постель – тогда шагай в кухню.

И вся троица отправилась в просторное помещение, в котором стоял немыслимого размера холодильник, плиты для жарки и выпечки, а также нечто, выглядевшее как древний бойлер – такие нагреватели использовались в незапамятные времена, чтобы готовить воду для ванны. Объемистые кастрюли и сковородки, черпаки и ложки, терка и ножи, – словом, все необходимое, чтобы в случае надобности наготовить еды на уйму гостей. Штабеля дров громоздились в углу, и дюжины пустых пластиковых коробок заполняли столы. Пока вновь прибывшая с изумлением оглядывала все это богатство, хозяин освободил суданку от груза, поблагодарил за помощь и, извинившись, пожелал доброй ночи.

– Я попросил ее купить для тебя новые простыни, так что тебе будет удобно и приятно в чистой постели.

Даниэла почувствовала, что краснеет. Она должна была воскликнуть: «Что? Зачем? Это совсем не нужно», но не могла произнести это, не рискуя обидеть его. Он хорошо знал, что в любом, самом временном пристанище, она, как и ее сестра, требовала максимально удобную и широкую кровать.

Пока он ставил чайник на плиту, она изучала его. Седые волосы, которые она помнила со времени последней их встречи, почти все выпали, и обнаженый череп, делавший его похожим на обритого по последней моде юнца, вселял в нее странную и необъяснимую тревогу.

– Я привезла тебе кипу газет из Израиля.

– Газет?

– А также кучу журналов и приложений… По моей просьбе стюардесса собирала их по всему самолету, и я набила ими полную сумку, так что тебе будет из чего выбирать.

Ироническая гримаса скользнула по его лицу. В глазах внезапно вспыхнули искры.

– Ну и где же они?

Несмотря на усталость, она склонилась над чемоданом и извлекла объемистый сверток. В какой-то момент ей показалось, что подарок этот вызывает у него отвращение, что возникает у человека при взгляде на скользкую, отвратительную рептилию, которую ему предлагают потрогать.

Затем он сгреб скатанный в рулон газетный ворох, шагнул к бойлеру, открыл дверцу, за которой метались языки краснеющего пламени, и одним движением сунул туда сверток и захлопнул дверцу.

– Подожди! – вскрикнула она. – Стоп!!!

– Там им и место, – он злобно улыбнулся свояченице, всем видом демонстрируя удовлетворение.

Она побледнела, но, как всегда, сумела удержаться в рамках приличия.

– Возможно, им там место. Но, мне кажется, прежде чем сжечь все это, ты мог бы меня предупредить.

– Зачем?

– Затем, хотя бы, что внутри свертка находились тюбики с губной помадой, которую я купила в дьюти-фри для своей домработницы.

– Слишком поздно, – в раздумье, но явно без малейших угрызений совести сказал зять Даниэлы. – Ничего не поделаешь. Пламя слишком сильное.

Даниэла почувствовала, как в ней поднимается злость. Злость и обида. Ведь в доме ее родителей Ирмиягу – и только он – с необыкновенной жадностью набрасывался на любую старую газету на иврите. Но гнев ее утих, когда она встретила его взгляд, полный дружелюбия и любви.

– Не сердись, сестренка. Ну что это за беда – куча старых газет, которые валяются повсюду. Вместо того, чтобы отправить их в мусорный ящик, я бросил их в огонь. А домработнице своей потерю губной помады ты компенсируешь чем-нибудь другим. Надеюсь, других подарков вроде этого ты мне не приготовила?

– Нет, – сказала она, чуть поморщившись, – нет. Больше ничего. Это все. Разве что только… свечи…

– Свечи? Зачем?

– Сейчас Ханука, разве ты забыл? Я думала, что мы… Может быть… мы вместе зажжем их на этой неделе… ведь для меня это один из самых моих любимых праздников…

– Так значит это и вправду Ханука! Клянусь, не знал. Уже давным-давно я порвал все связи с еврейским календарем. Этим вечером, например, сколько должно быть зажжено свечей?

– Праздник начался вчера. Значит, сегодня вечером загорится вторая.

– Вторая свеча? – Похоже, он был неподдельно изумлен тем, что свояченица додумалась привезти ханукальные свечи в Африку. – Ну и где же они? Давай на них посмотрим.

Какое-то время она колебалась, но затем достала коробку со свечами и протянула ему в странной надежде, что он согласится зажечь их прямо здесь, в середине ночи, чтобы облегчить ее внезапную тоску по мужу и детям. Но он снова все тем же быстрым и каким-то маниакальным движением руки открыл маленькую дверцу и присоединил коробку свечей к охваченным пламенем израильским газетам.

– Что с тобой происходит? – В гневе она вскочила на ноги… но внезапно застыла… как если бы перед ней был ее ученик, совершивший идиотский поступок.

– Ничего. Не сердись, Даниэла. Просто я решил покончить со всем этим…

– Покончить… с чем?

– Со всем этим дерьмом. Еврейским… израильским. И, пожалуйста, не мучай меня. В конце концов, ты ведь прилетела сюда не развлекаться. Ты страдаешь без Шулы, я страдаю без Шулы… Я тебе сочувствую. Посочувствуй же и ты мне. И не терзай…

– Я тебя… терзаю? Что ты имеешь в виду? – Она произнесла это тихо и уже больше не злилась, ощущая смутную вину перед этим огромным мужчиной с розовой лысой головой.

– Скоро ты поймешь, что я имею в виду. Я хочу покоя. Я не хочу ничего знать. Ничего и ни о ком. Не хочу знать даже, как зовут нашего премьер-министра.

– Но ты это знаешь…

– Не знаю и не желаю знать. И ты мне не говори. Я не желаю знать этого так же, как ты не знаешь, как зовут премьер-министра Танзании. Или Китая. Избавь меня от этого. Я начинаю думать, что ошибался, когда не настоял, чтобы Амоц прилетел вместе с тобой. А теперь я боюсь, что тебе будет скучно со мной здесь… так долго.

Сейчас, впервые, она рассвирепела.

– Мне не будет скучно, не волнуйся. И мой визит не будет долгим. Если тебе так тяжко дается мое пребывание здесь, я могу его сократить и уехать намного раньше. Занимайся своими делами. Я привезла с собой книгу, и мне ее хватит… если… тебе не взбредет в голову бросить ее в огонь.

– Если эта книга – для тебя, я к ней даже не прикоснусь. Обещаю.

– Эта медсестра… которая меня встретила… она меня предупреждала… Кстати, она на самом деле до сих пор язычница?

– Что означает «до сих пор»?

– Ты полагаешь, что она действительно верит в духов?

– А чем тебе это не нравится?

– Я этого не говорила. И вообще… она впечатляющая молодая женщина… есть в ней что-то аристократическое…

– Ты не можешь этого помнить, но до образования нашего государства на всех углах переулков и улиц в Иерусалиме стояли суданки вроде нее – очень высокие и очень темные, закутанные кто во что; они жарили восхитительные арахисовые орешки на крошечных жаровнях и продавали их в кульках, свернутых из газет. Но все это было до того, как ты появилась на свет.

– До того, как я родилась…

– Вся ее семья была убита в Южном Судане во время гражданской войны. Стоит ли после этого удивляться, что она выросла женщиной, достойной сострадания и нежности.

– Согласна. И она сказала, что ты не поехал меня встречать потому, что не хотел наткнуться на каких-нибудь израильтян. Почему ты решил, что в этом самолете прилетят израильтяне?

– В любом самолете, совершающем полет из одной точки земного шара в другую, непременно окажется как минимум один израильтянин.

– Я была единственной израильтянкой на весь самолет, которым прилетела сюда.

– Ты уверена?

– Уверена.

– А как насчет евреев?

– Евреев?

– Могло оказаться, что вместе с тобой в самолете летит еврей?

– Откуда мне знать?

– Ну а теперь вообрази, что я не хотел бы встретиться с ним тоже.

– Даже так?

– Даже так.

– Но почему? Ты не можешь простить им…

– Речь не идет о прощении. Но я прошу дать мне передышку. Мне уже семьдесят лет, и я заслужил право быть просто самим собой. Пусть это будет не окончательный разрыв с окружающим миром, пусть это будет временный уход от него, что-то вроде антракта в представлении; называй это, как хочешь. Но, на самом деле, я просто не хочу видеть людей, евреев в целом и израильтян в частности.

– А как насчет меня?

– Насчет тебя… – он пристально посмотрел на сестру своей покойной жены, посмотрел с нежностью, налил кипятка в ее чашку, зажег спичку и поднес подрагивающий огонек к сигарете, которую она сжимала между губ (абсолютно, совершенно последнюю, которую она позволяла себе выкуривать за день). – С тобою так. Разве у меня есть выбор? Ты всегда была и останешься моей «маленькой сестренкой», как я называл тебя с тех пор, как тебе исполнилось десять лет. И если ты проделала весь путь до Африки потому, что не можешь забыть о Шули, и хочешь оплакивать ее вместе со мной – это твое право, ибо лучше кого-либо на свете я знаю, как сильно ты любила ее, и как сильно она – тебя. Вот и все. И я прошу тебя лишь об одном – оплакивай ее, горюй по ней, страдай… Но воздержись от проповедей.

Третья свеча

1

В середине ночи небо над Тель-Авивом прояснилось, длилось это час или два, не больше, и луна, сбросив прикрывавшее ее серое покрывало, осветила мужа, перекатывающегося с места на место по территории супружеской постели, покинутой отсутствующей женой, пока, поборов сомнения, он окончательно не пришел в себя и не понял, что стоит на полу. Вот так. Конечно, Ирмиягу говорил ему, чтобы он не надеялся получить электронное подтверждение раньше следующего дня, но, поскольку он все равно не мог уснуть, проводя время среди мельтешащих телевизионных каналов, то с помощью и поддержкой слабо действующих на него снотворных таблеток периодически проваливался в дремоту, достоверно зная, что на текущий момент ни один самолет не потерпел аварии и не был захвачен, и пока кровоток передавал подобные послания его мозгу, он пытался – с помощью нескольких штрихов в блокноте, который всегда держал под рукой, – набросать схему, на основании которой секретный пятый лифт мог быть не только контролируем индивидуально, но и иметь перпендикулярные двери, а значит, втиснуться в юго-восточный угол шахты, не захватывая часть пространства четырех лифтов, уже установленных. Таким образом, предварительный набросок, проблеском мелькнувший в его памяти, был, скорее всего, данью прошлому его увлечению, сводившемуся к перелистыванию старых журналов. И точно так же, как много лет назад, когда он приучил себя к подобному режиму, позволявшему не беспокоить уснувшую жену, он работал сейчас при свете маленькой настольной лампы, свет которой смешивался со светом луны. Несмотря на возбуждение, вызванное технической идеей и верой в неведомо как появившийся в блокноте набросок, он все же счел необходимым приписать в конце страницы, под линиями эскиза: «Моран, взгляни! Это можно сделать? Это реально?»

2

Прозрачной летней ночью где-то южнее экватора та же луна, яркая и круглая, нисколько не мешала сну женщины, чье естественное спокойствие позволило ей игриво разметаться на кровати, приготовленной для нее хозяином, и застеленной специально по такому случаю новым постельным бельем. По многолетнему опыту Ирмиягу знал, что Даниэла, как и ее сестра, не соглашалась спать под старыми простынями, выстиранными в какой-нибудь сомнительной прачечной. И пусть он вовсе не приглашал ее с визитом, он сделал все, от него зависящее, чтобы белье на этой кровати было свежим – он сам проследил за тем, как оно было доставлено и застелено. Он никогда не забывал, как сестры любили радовать друг друга, и смерть Шулы не освобождала мужа от ее обязательств в отношении сестры, и как минимум обязывала его предоставить Даниэле свою комнату и кровать.

Этот, что ни говори, великодушный жест не беспокоил ее. Что такое – шесть ночей? Мгновение! С другой стороны, она была испугана тем, как он швырнул израильские газеты в огонь, а то, как он обошелся с ханукальными свечами, ее просто разозлило, пусть даже после этого он со смехом поклялся ей, что у него не было далеко идущих намерений сжигать все, что попадет под руку. После полуночи в огромной кухне, где она закурила свою самую, самую, самую последнюю сигарету (заимствованную из квоты завтрашнего дня), он попросил понять его правильно, понять, что его страсть критиковать все на свете, выступая судьей и вынося приговоры, испарилась давным-давно, и сейчас он жаждет лишь одного – свободы и уединения, хотя бы на время. И ей ли, взрослой женщине, знакомой с ним и с историей всей его жизни со времени ее собственного детства, не понять его?

Это она понимала. Не понимала она другого: почему его искренне прозвучавшие слова не принесли ей облегчения?

После того, как ночная чашка кофе была выпита, вымыта и заняла свое место над раковиной, он взял ее чемодан и сказал: «Ну все, время ложиться, давай, вставай и двинем наверх, и приготовься хорошенько выспаться, но прежде придется преодолеть семьдесят ступеней, поскольку лифта здесь не было и нет, так что твой Амоц несомненно был бы изумлен, что архитектор, который спроектировал здание между двумя мировыми войнами, пренебрег подобной возможностью. Все, что у нас есть – это круглая бетонная шахта рядом с лестничной клеткой. Сейчас она доверху заполнена старой мебелью, скопившейся там за долгие годы».

Может быть, здесь, на самом деле, не требовалось никакого лифта, ведь невысокие ступени, что вели наверх, позволяли подниматься без особых усилий. Сама комната была единственным условием, которое выговорил себе этот белый человек, примкнувший к сообществу африканцев, и в договоре с ним так и было записано – «личное жилище на последнем этаже с широким обзором окрестных пространств». Комната была небольшой, но опрятной, не то, что его студия в Иерусалиме, доверху заваленная книгами; здесь книг почти не было. Только на столе возвышалась небольшая стопка, состоявшая в основном из бумаг и толстых гроссбухов, которые удерживались водруженным на самый верх блестящим черепом.

– Не бойся, – поспешил сказать Ирмиягу, ухватив череп и постукивая по нему. – Это не человеческий. Более трех миллионов лет назад он принадлежал молодой человекообразной обезьяне; не исключено, что это был наш с тобой далекий предок. И, кроме того, он не настоящий, он реконструирован на основе единственного сохранившегося зуба мудрости. Но если ты допускаешь, что из-за него будешь плохо спать, я уберу его. Шули определенно отказалась бы от перспективы остаться с ним наедине на ночь.

Но сестра Шули не видела оснований для беспокойства или страха. С чего бы это ей пугаться черепа молодой обезьяны, покинувшей этот мир несколько миллионов лет тому назад? Разве не она, будучи еще ребенком, приносила родителям зеленоватых жаб с берегов Яркона, требуя, чтобы они поиграли с ними перед отходом ко сну? Не только она, но и Ирмиягу вспомнил об этом, а потому ухмыльнулся – уж больно смешно прыгали эти жабы в постели ее сестры. А может, он вспомнил о других ее проделках… В какой-то момент Даниэле показалось, что на самом деле зять был все же рад ее визиту. Да, признался он, печальный период после смерти Шули был причиной его неблагополучного поведения, его опрометчивого отъезда, когда время для него исчезло, а ощущение потери все тянулось и тянулось. Он покинул тогда страну до истечения похоронных тридцати дней, но не потому, что больше всего ему хотелось бежать куда глаза глядят, а из-за страха, что его долгое отсутствие станет для чиновников в Дар-эс-Саламе предлогом избавиться от дипломатического представительства, само существование которого было им и неудобно, и неприятно. Ирония судьбы оказалась в том, что, в конечном итоге, их желание было осуществлено силами министерства иностранных дел, находившегося в Иерусалиме: там решили немного сэкономить. А может быть (и это не раз приходило ему в голову), вся эта миссия изначально была создана как некая форма компенсации персонально для него – человека, потерявшего от «дружественного огня» единственного сына, который этим огнем был убит.

Она сидела на его кровати, слушая внимательно и стараясь – чтобы не обидеть его – скрыть, насколько устала. Но он уже взял себя в руки, и перед тем, как оставить ее наедине с ее усталостью, показал, как управляться с краном в душевой, с ироничной усмешкой пообещав, что в ее распоряжении будет столько горячей воды, сколько нужно, ибо бойлер на первом этаже будет гнать ее по трубам до тех пор, пока не превратится в пепел самая последняя из израильских газет, и не расплавится последняя свеча. Потом она встала под душ. Мылась она долго и с наслаждением, а затем забралась в постель и постаралась как можно скорее забыть о путешествии, предоставив все дальнейшее судьбе, раз той угодно было нести ее неведомо куда, одну, без мужа, который, как всегда, должен был быть рядом с ней, но которого рядом с ней не было. Расслабившись, она раскрыла книгу и прочитала еще одну страницу невразумительного повествования. Затем выключила свет и с присущим ей (весьма редким) талантом превращать заботы и страх в игру памяти и воображения, положила ладонь на губы, как это делает ребенок у материнской груди, и позволила себе в долгом, многочасовом, безмятежном сне забыть обо всем на свете.

На рассвете, когда ее зять прокрался в комнату на цыпочках, чтобы, задернув шторы, защитить ее от ослепительных солнечных лучей, она с благодарностью улыбнулась ему и с полнейшим доверием попросила от ее имени отправить по электронной почте послание мужу о благополучном прибытии, после чего повернулась на другой бок и снова сладко заснула.

3

Наутро в офисе Яари рад был обнаружить долгожданное послание. Сейчас, когда жена оказалась под опекой зятя, он мог на пять дней до ее возвращения перевести дух, расслабиться и вернуться к делам, не обремененный заботами о своей любимой. И ничто не мешало ему перенести в компьютер полуночные видения узкого углового лифта, который ухитрился бы втиснуться в ограниченное пространство, не посягая на права четверых собратьев. Но следовало приготовиться к яростному неприятию этой затеи со стороны других сотрудников, особенно одного – нахрапистого и речистого, способного внести в общие ряды проектировщиков раскол и смятение. Так что, решил он, первым делом надо поговорить с Мораном, поскольку критика с его стороны, какой бы жесткой ни была, останется между отцом и сыном.

Но Моран запаздывал. Не исключено, что это Нади, внук, снова лишил родителей возможности выспаться, а честь утихомиривать его, как обычно, выпала Морану, а не матери ребенка. Этот внук, двух лет отроду, несмотря на всю свою прелесть, вырастал маленьким буйным бандитом, и бабушка с дедушкой наперебой соревновались меж собой в неодобрении невестки, неутомимо занимавшейся поиском путей самореализации, что совершенно не оставляло времени для воспитания ребенка. Но, несмотря на непрекращающееся недовольство складывающейся ситуацией, им не приходило даже в голову вслух критиковать ни ее, ни Морана. Когда они впервые увидели невестку, она была застенчивой бледной девушкой, и никто на свете не мог бы разглядеть в ней ту красоту, что засияла позже. Но сейчас, после рождения второго ребенка, тело ее налилось, а каждая клеточка излучала восхищение и вожделение. Теперь она перешла на обувь на высоких каблуках, которая еще увеличивала рост, позволяя любоваться ее стройными ногами, а лицо, благодаря дорогой косметике, представляло собой произведение искусства, привлекая всеобщее внимание, где бы она ни появлялась. Дошло до того, что эта, проявившаяся столь брутально красота, стала смущать ее саму, и, более того, вредить ей. Ибо, помогая в поисках работы, которую она могла найти в любой момент, приучила ее к мысли, что так будет длиться вечно, что всегда мир будет в восторге от возможности быть к ее услугам, в чем бы эти услуги ни выражались.

Самоуверенность и привела к тому, что решение о переходе от одного занятия к другому можно принимать без оглядки на последствия и столько раз, сколько по капризу и бездумно придет ей в голову.

Тишина снаружи была серого цвета. Дождь и ветер утихли, но даже это обстоятельство не остановило упрямого представителя совета квартиросъемщиков Башни Пинскера от непрерывных звонков на мобильник Яари с требованиями, чтобы тот предпринял необходимые меры, способные устранить завывания ветра в лифте. Он все звонил и звонил, пока Яари не понял, что лимит его терпения полностью истощился. Но вступать в дебаты о пределах ответственности перед жильцами ему совершенно не хотелось, и он, собрав остатки политкорректной вежливости, осведомился у собеседника, может ли тот объяснить факт, что на большом дереве, стоящем уже много лет во дворе напротив его окна, в данную минуту ветер не только не буйствует, но даже не пошевелит одним листом…

– Одним листом? – представитель квартиросъемщиков рассмеялся. – Может быть, у вас, мистер Яари, вообще ничего не шевелится. Что же до ваших лифтов… Им не нужно никакого ветра, чтобы скрипеть, греметь и завывать. И знаете почему? Да потому что все эти звуки они производят собственными силами. Вот так.

Яари (правда несколько искусственно) тоже рассмеялся и повесил трубку, ограничившись неопределенными обещаниями.

Было уже почти девять, а Моран все не появлялся. Яари позвонил ему на мобильник, но услышал только голос оператора. А поскольку он знал, что невестка, без сомнения, еще погружена в сон (а спала она крепко), то он набрал номер их квартирного телефона – с тем же результатом. Больше выбора не было, он вынужден был позвонить на мобильник своей невестки, где вежливый, но безразличный голос оператора посоветовал ему перезвонить чуть позднее, или оставить сообщение. Впрочем, через две минуты невестка позвонила сама, и голос ее был слегка сконфуженным.

– Я не виновата, правда. Никак не проснусь. Извините.

– Извини и ты меня. Но Моран…

– Ах, да… И Моран тоже. Совсем забыла, он просил сообщить вам, что его не будет…

– Как это?

– Он с утра отбыл на резервистский сбор.

– Резервистский сбор? После всего, что он мне сказал… Что с тех пор изменилось? И зачем он это сделал?

– Мне кажется, ему пришлось это сделать, потому что они поймали его.

– Кто такие – они?

– Военная полиция.

– Военная полиция? Она еще существует?

– По-видимому, да.

– Черт побери, я его предупреждал. Но он уверял меня, что они про него забыли.

– Они не забыли.

– А ты, Эфрати, ты тоже, прости, не без греха в этом деле. Ты должна была предусмотреть подобный поворот и не провоцировать его.

– Ну, Амоц, спасибо. Теперь ты нашел виноватого, – отбрила она свекра, как если бы ее красота была стопроцентной гарантией ее невиновности. – При чем тут я? Откуда в вас сидит такая уверенность, что он посвящает меня в свои маленькие проделки?

– Ладно… прости. Так что мы сейчас имеем? Он срочно нужен мне на работе.

– Если он действительно нужен вам, вы придумаете, как его найти.

– Ну а дети, Эфрати? – смягчаясь, спросил он. – Как дети? Наверное, тебе нужна помощь, чтобы разобраться с ними?

– Помощь? Конечно, нужна. У меня назначена тренировка на сегодняшний вечер, которая закончится очень поздно. Это на севере… Моя мать обещала заночевать у нас дома, но если Нади снова заснет во время урока, она не хочет принимать на себя все последствия подобного скандала.

– Ну, а я-то планировал этим вечером зажигать с вами свечи.

– Это было бы отлично… И мы сделаем так: вы вдвоем отправляетесь к моей маме, зажигаете с ней свечу и немного поможете ей. Ребята будут счастливы тоже… А если мама слишком устанет, может быть, вы с Даниэлой найдете силы забрать их к себе домой – пусть они эту ночь проведут ту вас.

– Да… Конечно… Хотя нет, послушай, Эфрати, теперь я забыл. Разве я не говорил тебе, что Даниэла еще вчера улетела в Африку?

– Действительно… Я никогда не думала о вас по отдельности, вы всегда нечто неразделимо единое, поэтому совершенно забыла о ее поездке.

4

И хотя Ирми знал, насколько была она измучена и изнурена волнениями и тревогами дня минувшего, это не показалось ему достаточным основанием для того, чтобы навести порядок в своем крошечном чулане, а посему на долю ее чемодана выпала роль платяного шкафа. Только платье в африканском стиле, на покупке которого Амоц настоял три года тому назад на рынке Дар-эс-Салама, и которое ей никогда не пришло бы в голову надеть в Израиле, удостоилось чести висеть в полный рост поверх цвета хаки одеяния ее зятя, чтобы избавиться от складок и, наконец, здесь, в естественной его среде обитания, послужить хозяйке.

Древние ставни открылись с ожидаемым скрипом, обнаружив за окном ландшафт, состоявший из невысоких красноватых холмов, поросших стелющимися по земле, но обильными зарослями овощей. Густая придорожная листва, сопровождавшая ночное путешествие вокруг вулкана Морогоро, здесь отсутствовала, и перед взором гостьи предстал вид зеленый и благоухающий, но с дыханием близкой пустыни. Неподалеку от въезда на ферму она заметила два грузовых «лендровера», стоявших среди тракторов; одна из машин напоминала ту, на которой она приехала накануне.

Не торопясь, Даниэла спустилась на первый этаж, и моментально попала в водоворот человеческой активности, сопровождаемой пением женщин, шумом льющейся воды, грохотом посуды и кудахтаньем кур. Огромных размеров комната была заполнена грудами кухонной и столовой посуды, липкой и покрытой слоем пыли, ночью вернувшейся с места раскопок; пластиковые контейнеры, тарелки и чашки, курганы из ложек, вилок и ножей, – все это было сброшено в мойку, где им предстояло отмокнуть. Рог изобилия представал взору на обеденных столах, поражая воображение горами свежих овощей, коричневыми яйцами, свежеиспеченным хлебом, кусками окровавленного мяса и живой, еще подрагивающей рыбой. На одном из столов высилась клетка, заполненная курами, а к входным дверям привязана была большая черная коза с козленком, вероятно, тоже приготовленными на убой.

Печи пылали вовсю, нагревая сверхъестественных размеров горшки, чайники, а позади них – сковородки с длинными ручками; и над всем этим царили темнокожие мужчина и женщина в белых одеяниях, похожих на древнеримские тоги, в поварских колпаках на головах; они разделывали рыбу, отрубали огромные куски мяса, варили, жарили и тушили… Во всем этом Ирми принимал самое деятельное участие, но не как повар, а как закупщик или снабженец. Водрузив на себя помятый колониальный шлем, он сидел за столом перед старомодными весами, рядом с которыми валялись банкноты и монеты, и тщательно составлял опись покупок, поступивших на кухню, подолгу разглядывая каждый счет, подлежащий оплате. Всем своим видом он наглядно демонстрировал правильность выбора, сделанного пригласившей его на работу администрацией, утверждая авторитет белого человека, пусть старого, но надежного и упрямого, неуклонно противостоящего многообразным соблазнам Африки.

– Ну, ничего не скажешь, ты крепко поспала, – почти без иронии поприветствовал он свояченицу, прилетевшую, чтобы умерить страдания от потери, но провалившуюся в мертвецкий сон, словно студентка, дорвавшаяся до каникул. Потом он позвал Сиджиин Куанг, медсестру, которая нарезала круги вокруг плиты, надзирая за поварами и заботясь, кажется, более всего о выполнении ими требований кулинарной гигиены. Ее он попросил позаботиться о гостье и принести то, что ей больше понравится из меню – то, что будет подано на обед или на ужин.

Еда для базового лагеря готовилась здесь, затем ее перекладывали в пластиковые контейнеры и посылали на место раскопок. Команда трудившихся там ученых-антропологов была невелика – десять человек, все – африканцы. Большинство из них – уроженцы этого региона. Профессионального опыта они набирались в экспедициях, организованных европейцами для совместных изысканий в Кении, Эфиопии и Южной Африке, после чего возглавляли собственные раскопки. Помогали им в этом рабочие, прошедшие соответствующую школу, предпочтительно в районе проживания местных племен; идея состояла в том, чтобы этнические и лингвистические связи между учеными и их рабочими способствовали скорейшему разысканию артефактов, рассказывающих об их предках.

У Даниэлы пробудился волчий аппетит, но есть в одиночестве она не привыкла, а потому пригласила суданскую медсестру составить ей компанию; увидев это, Ирмиягу прикрыл банкноты и монеты шлемом и присоединился к женщинам. Когда старший повар в конце трапезы подошел, чтобы забрать грязные тарелки, Даниэла похвалила его мастерство и предложила помочь вымыть посуду. Чернокожий шеф-повар, польщенный вниманием и обходительностью пожилой белой женщины, обнажил белоснежные зубы в улыбке так, словно собирался съесть ее целиком.

Ирми зашелся от смеха.

– Вымыть посуду? Тебе? Здесь?

– А что такого? Почему бы и нет?

– Почему нет? Если хочешь узнать – вспомни родительский дом в канун субботы. После ужина. К каким только уловкам ты ни прибегала, чтобы увильнуть от одной-единственной обязанности, возложенной на тебя… до тех пор, в конце концов, пока Шули, которая была сыта всем этим по горло, не поднималась и не шла сама мыть эту посуду. Вместо тебя.

– Вместо меня? – Кровь бросилась Даниэле в лицо. – Это… этого не было. Это неправда… Ну, может быть, время от времени она помогала мне ее вытирать…

– Нет, нет, – он твердо стоял на своем. С памятью у него все было в порядке, пусть даже этим детским происшествиям и воспоминаниям о них было было уже почти полвека. – Ты была непревзойденным мастером уверток.

– Я никогда не увертывалась. Я просто хотела делать то, что должна, в своем собственном темпе.

– Ну да, конечно. Именно так. «В моем собственном темпе», – сказал он, ухмыльнувшись, как если бы речь шла о чем-то, что произошло только вчера. – Только заканчивалось это тем, что никакого темпа обнаружить не удавалось.

Даниэла рассмеялась. Да, «в моем собственном темпе» было безотказным средством избежать, чего угодно. Это была гениальная тактика. Она всегда надеялась, что кто-то, у кого первого лопнет терпение, поднимется с места и, если не сделает, в конце концов, все вместо нее, то так или иначе поможет. А потому, хотя мытье посуды после субботней трапезы было заранее оговоренной и единственной зоной ее ответственности, она с мрачным видом усаживалась в углу, а поскольку обычно она была веселым ребенком, остальные члены семьи поставили ей диагноз – дитя страдает «посудомоечной депрессией», и добродушно подшучивали над ней, в то же время в воспитательных целях не позволяя излишней мягкости и потакания. «В чем там дело, дорогая моя, с мытьем посуды?» – простодушно удивлялась ее мать, обращаясь к обожаемой дочери. И Даниэла, не жалея сил, пыталась описать чувство унижения, которое испытывала, едва переступая порог их унылой и постылой кухни, которую ее мать ненавидела едва ли не больше ее самой, особенно в то время, когда все остальные могли после ужина позволить себе необременительный отдых.

«В ее собственном темпе», когда все они лежали, свернувшись в постели, она, преодолевая отвращение, входила в это лишенное солнечного света, мрачное помещение и останавливалась перед серой, исцарапанной и погнутой мойкой, переполненной испачканными, одна грязнее другой, тарелками с остатками еды. Все это следовало смыть сильной струей воды, окунуть в мыльный раствор и оставить там отмокать. Образовавшийся перерыв она могла использовать по своему усмотрению – перелистать, например, старые газеты или недолго поболтать по телефону в расчете на то, что хозяйственное мыло сделает часть работы за нее. А затем, когда родители проснутся после недолгого сна, привычно ожидая застать в кухне раковину грязной посуды, самое время было ей, заслышав шум воды, льющейся из крана, с беззаботным видом ворваться в кухню и весело закричать во весь голос: «Э-эй! Что такое? Разве я не сказала, что вымою все сама? Почему вам никогда не хватает терпения дождаться, пока я не сделаю все – только так, как мне удобно… в моем собственном темпе?»

Сейчас, когда она воочию увидела веселый коллективный труд, объединивший столь несхожих людей на огромной кухне, она осознала вдруг, что вовсе не грязная работа заставляла ее страдать. Она страдала от одиночества, заброшенности. В конце концов, она не росла изнеженной белоручкой… кто, как не она, без всякого принуждения бралась помогать отцу ухаживать за их маленьким садиком или красить ограждение на веранде? Но необходимость оставаться наедине с собой в доме, полном домочадцев, – вот против чего протестовала ее душа: она была готова делать все, что угодно, но только вместе со всеми, а не тогда, когда они наслаждались отдыхом и сном, оставляя ей мыльную воду и объедки; и пусть ожидали от нее покорности и послушания люди, которых – всех – она любила больше всех на свете. Она была против.

Ну, а если случалось, что принцип «в своем темпе» почему-то не срабатывал, и после застолья в доме нельзя было обнаружить ни одной чистой чашки, тарелки или ложки, и домочадцы, пылая праведным гневом, наблюдая этот неподвижный «темп», поднимали глас людей оголодавших и недовольных, на выручку приходила старшая сестра, и, подобно ангелу умиротворения, в считанные минуты восстанавливала в доме взаимопонимание и любовь.

– Скажи, Ирми… Она на самом деле никогда не ненавидела меня? – спросила Даниэла, удивляясь, что задалась этой мыслью только сейчас. – Для нее это было бы только естественно – воспылать гневом, потому что она ведь…

– Ненавидела? Этого я не припомню…

И «маленькая сестричка», которой через несколько лет исполнялось шестьдесят, с трудом удержалась, чтоб не разрыдаться. Ведь именно за этим она летела под голубые небеса, на задыхающиеся от зноя необъятные просторы Африки.

5

В Тель-Авиве ветер только усиливался, и такими же бурными становились перебранки между Готлибом и Яари.

– Я снова о том же, Яари, объясни мне снова и на этот раз по возможности логичнее, чего ты упираешься? Что ты терзаешь себя этими шумами, если не хуже меня знаешь, что они – не результат ошибки в твоем дизайне, и тем более в моем производстве. Ты готов потерять уйму времени, останавливать лифты, демонтировать двери и потерять кучу денег, а все, что ты узнаешь, и так совершенно ясно любому: проектная контора решила сэкономить на налогах, потому что они скряги. Ты когда-нибудь видел их отливки? Поинтересуйся, и тебе станет ясно, у кого должна болеть голова от разговоров с жильцами.

– В конечном итоге, может быть, ты и прав, но так или иначе Моран встречался с твоим экспертом, с этой женщиной…

– Ролале, – сказал Готлиб.

– Возможно. И по ее мнению все эти дефекты в лифтах возникли, а может быть, существовали давно, еще до того, как мы установили эти лифты, так что если даже формально мы не не несем за них ответственность, то морально…

– Морально!!! – старый Готлиб был ошеломлен. – Это что-то новенькое, как ты до этого докатился?

– Послушай… и не сходи с ума. Твои специалисты несут моральную ответственность за все, к чему прикасались их руки, но я признаю и допускаю, что равным образом и наш инженер, который осуществлял надзор за работой, должен был обратить внимание на имеющиеся дефекты и тут же отреагировать составлением акта о недостатках, передав все руководителям строительной компании еще до того, как установка лифтов началась.

– Нет, нет… Послушай… Ты неправ. Уже более тридцати лет мы работаем вместе, но, несмотря на весь приобретенный за это время профессиональный опыт, признай, что я работаю в этой сфере намного дольше. Между твоим отцом и мной всегда существовало согласие и взаимопонимание относительно пределов и границ нашей общей ответственности. И даже после того, как ты принял руководство, мы договорились сохранять этот дух сотрудничества, эти принципы и этот стиль. Иначе говоря, координировать наши позиции визави с проектными и строительными фирмами, не опускаясь до принципа «разделяй и властвуй», так что, будь добр, растолкуй мне, откуда и почему возникла вдруг необходимость разговора о безответственности и морали? В прошлом мы никогда не оперировали подобными категориями и не употребляли таких выражений. Мы говорили о совместной ответственности… И установили, что должно существовать финансовое соучастие. Двигаясь этим путем, мы сохранили респектабельность, добились успеха, а также сберегли немного денег. И если это так, скажи мне, голубчик, какого черта мы должны будить спящую собаку? Строители не издают ни звука, никто не предъявляет нам никаких претензий. Единственный человек, который мутит воду, – это представитель сборища квартиросъемщиков. Но даже если он является осиротевшим отцом, это еще не повод, чтобы мы посыпали голову пеплом.

– Ты сказал… осиротевшим отцом. Откуда у тебя такие сведения?

– Ты полагаешь, что он докучает своими звонками тебе одному? Мне он названивает тоже. А потому я решил узнать получше, что это за парень, и что заставляет его поднимать такую бучу. Так я и узнал, что он осиротевший отец. Термин официальный. Его сын был убит во время одной из армейских операций за месяц или два до того, как семья переехала в башню. Я согласен, любой человек должен относиться к таким людям с сочувствием, но, с другой стороны, ты не должен забывать, что окружающую действительность они воспринимают иначе. К несчастью, из-за наших бесчисленных войн на моих предприятиях оказалось немало подобных людей, и я всегда с большой осторожностью общаюсь с ними, стараясь избегать любой конфронтации. Я вежливо выслушиваю их, киваю, обещаю заняться их требованиями, после чего столь же заботливо и деликатно обхожу их при встрече, возвращаясь к повседневным делам. Потому что стоит тебе только впутаться в проблемы, одолевающие горюющих родителей, ты навсегда, до конца своих дней, увязнешь в них, и тогда уже сочувствия придется ожидать тебе самому… И твоему бизнесу.

– Но ты знаешь, что мы тоже… что в нашей семье…

– Разумеется. Знаю. Я присутствовал на похоронах… на армейском кладбище.

– Так ты тоже был тогда там? Я тебя не запомнил. Я был там со своей младшей дочерью, с Нофар. Во время погребения ей стало очень плохо, и я не обращал внимания больше ни на что. Она едва не потеряла сознание…

– Да. Я помню, в каком горе был твой отец. Именно с тех пор он ходит с палкой. Сколько ей тогда было лет?

– Нофар? Наверное, двенадцать. Из нас четверых она тяжелее всех восприняла смерть своего двоюродного брата. И мне почему-то кажется, что даже сейчас, семь лет спустя, она все еще не в силах пережить это.

– Иногда это случается… с двоюродными. Они сходят с ума друг от друга. Втайне. Это просто сумасшествие – юношеская любовь.

– Может быть… Кто знает, что на самом деле творится в сердцах твоих собственных детей. Ведь даже жена порой может удивить тебя. Но слушай… давай вернемся к делам… к этим жалобам, и согласимся, что в рабочем порядке займемся ими, оберегая свою репутацию, твою и мою. Расходы – пополам. Сделаем вот что: поднимемся на крышу самого большого лифта, просканируем каждый сантиметр шахты, не торопясь и с максимальной тщательностью, и решим раз и навсегда, откуда проникает ветер, и как с этим бороться.

– Нет, хабиби. Решительно протестую. Давным-давно я усвоил, что любая машина подобна человеческому телу. Стоит тебе вскрыть ее, чтобы полюбопытствовать, как она устроена, ты немедленно узнаешь то, что тебе лучше бы не знать никогда. Согласен, эта моя девушка-инженер обладает исключительно чувствительным слухом и обширными познаниями о ветрах и производимом ими шуме… но поверь мне – в голове у нее происходит то же самое. Она полностью – того…

– Того? Она что, не в себе?

– Наоборот. В себе. И даже слишком. Самоуверенная до предела. А потому ты должен установить для нее границы. Красную линию, которую нельзя переходить. Поскольку официальных жалоб никто на нас не подает, давай-ка тихонько посидим в уголке. И если этот человек, глава комитета квартиросъемщиков снова станет тебя донимать, говори с ним вот так: «Вы, господин, недовольны тем-то и тем-то? Вы совершенно правы. Мы занимаемся уже этим делом, но решение требует еще некоторого времени. Времени и терпения… и мы снимем все эти вопросы». Говорить все это следует спокойно и предельно вежливо. «Завывание ветра, господин, вовсе не означает, что за этим кроются злые волки, желающие нас съесть живьем». А что до морали, дружище… пусть это останется между нами.

6

Повара стянули с головы белые колпаки и теперь помахивали ими над кастрюлями, заменяя фен, чтобы хоть немного охладить приготовленные блюда перед тем, как разложить их по контейнерам, которые затем помещались в огромный холодильник. Еда не должна была отправляться к месту раскопок раньше трех. Воспользовавшись случаем, Ирми предложил родственнице короткую прогулку, обещая показать ей совершенно необычного слона.

– Слона? – с радостным смехом изумилась Даниэла. – С удовольствием! Но почему совершенно необычного?

– Когда увидишь его – поймешь.

– Но почему мы должны идти пешком. Почему не можем поехать?

– Далеко нам идти не придется.

– Ты уверен?

– Я не заставлю тебя пешком проделать путь, который не одолела бы твоя сестра, идем.

Она поднялась к себе в комнату, чтобы надеть кроссовки, подумала минуту, а затем решила опробовать африканское одеяние, подумав, что в этом забытом Богом уголке Африки, самое место посмотреть, совместим ли подобный яркий наряд с ее индивидуальностью. К ее изумлению, зять узнал платье, которое годы назад она купила на рынке рядом с израильской экономической миссией. Он пытался тогда уговорить свою жену последовать примеру сестры и приобрести такое же одеяние, но Шули отказалась с присущей ей решительностью.

– Я не рискну надеть это в Израиле, потому что расцветка не просто кричащая – она вульгарна и дисгармонична.

– Виноват, – сказал тогда Ирми. – Прости, милая, но здесь, в Африке, женщины твоего возраста убеждены, что подобное многоцветие создает омолаживающий эффект.

– Ну что ж… ты считаешь, что твоя жена – это молодящаяся африканская женщина?

Даниэла вспоминала эту сцену, когда они покидали гостеприимные стены бывшей фермы, чтобы окунуться в сверкающий мир, ослепительный и прекрасный.

– Одну минутку, – сказала она, – стоп. К такому солнцу я не готова. Ты, похоже, забыл, что я прилетела сюда из страны дождей и ветров. Зимой там…

Но Ирми только усмехнулся при упоминании о жестокости израильской зимы. Насколько холодно там иногда бывает? Он снял свой мягкий шлем и напялил его на голову гостьи. «В честь экватора», – несколько туманно объяснил он, после чего повел ее по грязной тропинке, по которой, впрочем, вполне можно было идти. И по мере того, как Даниэла адаптировалась к свирепости дневного света, она со все большим удовольствием вдыхала и наслаждалась чистотой воздуха.

После недолгой и приятной прогулки они оказались возле ручья, по берегам которого бродили черные коровы. Ирми заговорил с высоким, поразительно черным пастухом на языке, который, судя по длинной ответной речи, был тому понятен. Когда, подумала Даниэла, когда он успел его выучить? И о чем они могли говорить с таким жаром? Ведь с ней Ирми перебрасывался лишь отрывистыми фразами.

С момента ее прибытия прошлой ночью сама она ни разу не упоминала ни об Израиле, ни о своей семье. Ни разу не прозвучали из ее уст имена Амоца, Морана или Нофар. Она не упоминала о них сознательно, даже специально, следя за тем, чтобы не вызывать в памяти Ирми образы, столь дорогие ей самой, особенно избегая упоминания о внуках. Но тем более странным казалось ей, что ни о ком из них не упоминает Ирми, словно их никогда не было на свете. Никакого интереса… Как если бы их поглотила бездна. Она могла объяснить себе это только его сознательной отделенностью от некогда принадлежащего ему мира, который, похоже, он решил покинуть и забыть раз и навсегда. В какую-то минуту, когда они брели по берегу вдоль ручья, она уже собралась ненароком упомянуть о них. Ведь когда-то он был всем так близок. Но он шел бок о бок с ней, безразлично и безмолвно, в просторной одежде цвета хаки, шел и молчал, высокий мужчина с красной от солнечных лучей лысиной, шел – и не говорил ни слова.

– Извини, пожалуйста… Но тебе все это на самом деле неинтересно… поговорить… спросить… узнать?

– Если честно, то не очень… Но если для тебя это важно – говори. Почему бы нет…

Она была шокирована, но не хотела сдаваться так легко. Хорошо… Пусть это действительно была ее идея нанести ему визит. Но ведь не для того только, чтобы поговорить с мужем покойной сестры о своем муже и детях. А может быть, и для того, чтобы вместе вспомнить и воскресить в ушедшей памяти события, связанные с сестрой, которые лежали у него на душе, и от которых он (да, она допускала это) хотел бы освободиться так же, как и она сама.

Через полчаса они добрались до полноводной и широкой реки, вдоль которой здесь и там видны были убогие хижины и навесы из листьев.

– Смотри, вот где они держат своего слона, – сказал Ирми, кивая в сторону одиноко стоявшего сарая.

Несколько подростков, толкавшихся возле него, рванули навстречу белым. Седовласый, преклонного возраста африканец, сидевший на пороге своего жилища, похоже, издалека узнал бледнолицего гостя и окликнул его по имени. И Даниэла поняла, что Ирми уже бывал здесь (и не исключено, что не раз) – по крайней мере, он знал, что пришедшим надо внести вступительный взнос.

Слон не был как-то необыкновенно велик, но само его присутствие и запах переполняли хижину. Вокруг одной ноги животного была намотана цепь, достаточно длинная, чтобы другой ее конец был закреплен у ствола неизвестной породы дерева, с которого спилили сучья, получив в результате надежный столб. Не обращая никакого внимания на визитеров, слон продолжал неторопливо и разборчиво разгребать груду овощей, ловко работая хоботом, и отправляя наиболее лакомые куски в розовую пещеру рта. Африканец резко выкрикнул какую-то команду, и животное перестало жевать, подняло голову и подалось поближе к зашедшим гостям. И тогда Даниэла поняла цель и смысл этого визита. Левый глаз слона был совершенно нормален, как у любого слона он залегал в глубокой впадине его мясистой щеки, но правый… Правый был просто огромен и широко раскрыт. Он принадлежал мудрому и удивительному циклопу, который разглядывал вас изумрудным зрачком с состраданием и меланхоличной человечностью.

Даниэла была просто потрясена.

– Что все это значит? – изумленно спросила она зятя. – Ирми… ты понимаешь? Скажи… это настоящий глаз?

– Да, самый что ни на есть настоящий. Его хозяин, который работал надсмотрщиком в одной из резерваций, обратил внимание на этот глаз с момента появления слоненка на свет. Но заметил он еще и другое – из-за этого дефекта родившая его слониха отказалась от него и – ты не поверишь – пыталась даже напасть на него. Так что он получил от специалистов разрешение изолировать слоненка с целью защитить его, а также право перемещаться по стране, демонстрируя его, как некую диковину. Теперь он бродит там и тут. С места на место, ставит нечто вроде загона и берет определенную плату на пропитание с любопытствующих.

Тем временем африканец отдал другую команду, и животное сделало еще два шага к Даниэле. Застыв в церемониальном реверансе и склонив голову так, чтобы она с минимального расстояния могла разглядеть его невероятный глаз, который, в свою очередь, разглядывал ее. Посетительница дрогнула. От слона исходила острая вонь, и у Даниэлы закружилась голова.

– Приласкай его, – приказал ей зять. Она механически протянула руку к завораживавшему ее сине-зеленому глазному яблоку, и тут же быстро отдернула ее. Ирмиягу издал короткий и странный смешок.

Даниэла взглянула на зятя, который выглядел полностью удовлетворенным. Да, с самого начала он демонстрировал подобную идиосинкразию, которая тревожила ее родителей, но его любовь и преданность к ее сестре преодолевали все их тревоги. Сейчас, когда рядом не было Шули, он выглядел человеком, который вдруг снова обрел себя.

Слон поднялся на ноги и, словно в честь гостьи, вывалил из себя две огромные лепешки, мягко шлепнувшиеся на соломенную подстилку. Его хозяин внимательно изучил эту кучу и остался удовлетворен. Оскалив белоснежные зубы, он ухмыльнулся и подмигнул Имриягу, который кивнул в знак одобрения.

– Я вижу, ты обрел здесь свое счастье, – съязвила она, когда они вышли из загона. – Ты отсек от себя все, и все свои беды оставил позади. Ты жжешь газеты, живешь без радио и телефона. Но скажи, ты действительно хочешь добиться полного отъединения от окружающего мира, или это только часть какой-то игры? Например, скажи мне, только честно, ты и впрямь не знаешь, что у нас новый премьер-министр?

– Не знаю, – сказал он, подняв руки, чтобы остановить ее, – не знаю. И не хочу знать.

– То есть ты хочешь уверить меня, что тебе все равно, кто он? Да?..

– Абсолютно, – оборвал он ее… – И прошу тебя – больше об этом ни слова. Меня не интересует, как его зовут, или кто у него ходит в министрах или в депутатах. Меня это не заботит и не интересует. Умоляю тебя, Даниэла, попробуй понять, где и как я живу, и что меня сейчас интересует на самом деле. Я все же надеюсь, что ты появилась здесь, чтобы хоть немного облегчить для себя тяжесть потери и вспомнить все, что было в жизни хорошего. А не для того, чтобы сыпать соль на мои раны.

7

Попытки Яари найти Морана оставались безуспешны. Он был не в силах объяснить тот факт, что мобильник сына, всегда откликавшегося на его звонки, совершенно неожиданно превратился в заурядный автоответчик, безразлично собиравший воедино поступавшие сообщения. И все же он продолжал свои попытки дозвониться на квартирный номер, но уже не столько чтобы найти его самого, но скорее для того, чтобы оставить ему на настоящем автоответчике сообщение – короткое и точное, подобное тем, какие владелец предприятия отправляет своим сотрудникам, желая каждую минуту быть в курсе того, где и когда этого сотрудника можно найти, хотя в данном конкретном случае звонившим руководила лишь простая отцовская тревога за неведомо куда исчезнувшего сына; словом, это был вынужденный родительский маскарад. Кончилось тем, что он снова попытался дозвониться на мобильник Эфрат, своей невестки, зная, что рано или поздно, она отзовется. Поскольку Яари знал ее достаточно хорошо, то не сомневался, что ответный звонок не заставит себя ждать, а потому наговорил свое сообщение строгим голосом не просто старшего по возрасту человека, но и отца ее мужа. Иначе говоря, свекра, который, тем не менее, не желал испортить отношения с матерью своих внуков. Он произнес достаточно мягко:

– Эфрат, милая моя… – здесь, против его воли, в голосе прорвалось отчаяние, – я очень прошу тебя: как только ты обнаружишь местоположение нашего дезертира, сразу и безотлагательно дай мне знать, где его найти, Потому что мне он очень нужен. Очень – и срочно.

Сказать по правде, в этот день в офисе ничего срочного, что требовало бы присутствия Морана, не было. Но отец хотел связаться с ним не как с сотрудником, а как с человеком, тревога за которого возникала из-за присущего ему самому чувства «контролирующей любви». Особенно сейчас, когда с момента расставания с женой прошло уже более двадцати четырех часов, он ежеминутно ощущал пустоту, вызванную ее отсутствием, не столько в физическом, сколько в эмоциональном плане, и это было неожиданно для него и сильно раздражало. Его жена знала, как сформулировать и обозначить время от времени возникавшее и одолевшие мужа проблемы и тревоги, умела смягчить их. И теперь он хотел видеть сына рядом с собой, как ее отражение.

Он позвонил дочери в Иерусалим, но снова не получил ответа. Его это даже устроило, теперь он мог просто наговорить послание, не вдаваясь в подробности.

– Надеюсь, – сказал он, – надеюсь, Нофар (и он сказал это, стараясь, чтобы голос звучал как можно приветливее), ты не забыла, что мама улетела к Ирми в Африку. Моран отправился на резервистскую службу… А если быть совсем уж точным, его поймали… И мне совсем не ясно, чем все это закончится, и освободят ли его… То есть, вернется ли он домой сегодня вечером или завтра. Ну и Эфрат как раз в это время записалась на новые курсы. Детей пока заберет к себе ее мать, и выходит, что сегодня вечером я остаюсь совсем один. Так что если у тебя нет дежурств и ничего такого, что удерживало бы тебя в Иерусалиме, может быть, ты смогла бы приехать домой и побыть со мной какое-то время, а потом мы могли бы вместе зажечь свечи…

Молчание. Его ноздри втянули аромат дорогого табака. Поднявшись, он постоял немного, надел пиджак и вышел из своего кабинета в большую приемную. Было уже хорошо за полдень, приемная опустела. В углу, отгородившись небольшой стеклянной перегородкой, сидел главный инженер, доктор Малали, внимательно разглядывая диаграмму большого лифта на экране компьютера. В свое время он выговорил себе право работать в одиночестве, чтобы не было никого, кто мешал бы ему попыхивать трубкой. Яари остановился возле него, вдыхая табачное благоухание, запретное для него самого.

– Аромат табака сопровождал большую часть моего детства, начиная со старого доброго времени, когда людям позволялось курить в офисе. Если бы не совещание в министерстве обороны, я бы так и остался стоять здесь… Стоять и дышать… Вдыхать это благовоние… Но к тебе у меня просьба: прежде, чем ты отправишься домой, убедись, что в корзине для мусора не оставил ни одного дымящегося окурка.

– А ты убедись, что не станешь никому обещать пятый лифт прежде, чем будет внесена дополнительная плата за все те переделки, которые нам придется произвести.

– Посмотрим, – пробормотал Яари, поправляя пиджак, – посмотрим. – Но он ни единым словом не обмолвился о сделанном ночью наброске, засунутом во внутренний карман, боясь, что получит отрицательный ответ от человека, получающего самую большую зарплату во всей фирме.

8

– Ну, значит, ты на меня не в обиде за то, что я потащил тебя посмотреть на слона? – вежливо осведомился он…

– Нет, – ответила она. Из-под козырька колониального шлема проблеском далекого детства по далеко уже не юному лицу мелькнула и исчезла слабая улыбка. – Итак, слон с уродливым генетическим дефектом, как я поняла, интересует тебя больше, чем премьер-министр…

– Ты хочешь сказать, что он тоже урод? – и он усмехнулся, после чего устремил взгляд в сторону далеких холмов.

Солнце достигло зенита, и тропинка была вся залита, словно водой, слепящим светом. Тень, которая издалека привиделась ей, куда-то исчезла. Они возвратились к небольшому ручейку и прошествовали обратно среди коров и овец, а рослые, опиравшиеся на посохи, пастухи кланялись им с величественным благородством. Неподалеку, на склоне холма, струйка дыма поднималась над хижиной, которую она раньше не заметила.

– Скажи, – обратилась она к зятю, – можем ли мы заглянуть в такое жилище?

– Почему бы и нет, – отвечал он. – Ты смогла бы увидеть, как эти люди живут, и могла бы оценить ту степень нищеты, на которую они были обречены судьбой.

И, повернув, они обогнули крутой склон, где стояла лачуга, у входа в которую что-то жевала черная корова. Солидных габаритов африканка, забравшись на пень, выдергивала пучки соломы, покрывшие хижину, и подбрасывала их корове. Ирмиягу что-то сказал ей, затем дал какую-то монету и подтолкнул Даниэлу ко входу.

Хижина была пуста. Там и тут были разбросаны шерстяные одеяла и оловянные тарелки. В углу, окруженный кольцом обломков черного базальта, находился очаг, в котором горел огонь, поднимавшийся к пучку соломы, свисавшему с потолка.

– Они что, не боятся, что однажды огонь доберется до соломы, и вся хижина сгорит до тла?

– Если такое случится, ничего не стоит поставить другую такую же. Это вечный огонь, из поколения в поколение его поддерживают даже в разгар летней жары.

– Дружественный огонь, – непроизвольно прошептала она, почувствовав, что ее глаза слезятся от дыма.

– Да, – сказал он, вздрогнув от внезапной боли. – Дружественный огонь… да … кто, черт побери, заразил нас всех этим отвратительным понятием… этим выражением. Ты знаешь, кто первым употребил его?

– Нет.

– А догадайся.

– Понятия не имею.

– Твой любимчик…

– Моран? Нет. Только не вздумай сказать мне, что Амоц…

– Это еще почему? Да, именно Амоц. В Иерусалиме. Дома. В министерстве иностранных дел, когда армейский офицер вместе с врачом появились у меня в офисе. И это Амоц привел их, потому что, когда Эяль заполнял армейские анкеты перед прохождением курса молодого бойца, он внес в список тебя и Амоца, как лиц, которых следует известить о случившимся несчастном случае. В армии понимали, что невозможно утаить тот факт, что солдат был убит огнем собственных войск, поскольку известие об этом уже просочились на страницы наших газет. Так вот – я находился там, когда это известие отравленным копьем пронзило мне сердце. А ты как думаешь… Услышать, как этот ангел смерти в военной форме извещает меня о том, что огонь вели наши солдаты… Он сам весь дрожал, пытаясь убедить меня, что все произошло «в пылу сражения», как если бы это и в самом деле было сражение, а не простое убийство собственного солдата, ошибочно идентифицированного, как «противник». На его месте мог оказаться любой другой, к примеру «твой» Амоц, «мой» Амоц, «наш» Амоц, прибывший из Тель-Авива с сообщением о происшедшим, этаким вестником несчастья, способным дать необходимые объяснения на случай, если я чего-то не пойму. А, может быть, для того, чтобы просто помочь утешить меня, ослабить веревку, сдавившую мне шею… Потому что… потому что… быть убитым своими – это в сотню раз тяжелее, чем пасть от вражеского огня… А потом он сжал мне руку, крепко обнял и сказал: «Ирми… то, что они имеют в виду, называется «дружественный огонь»».

– И это все сказал Амоц? – прошептала она.

– Да, Амоц. И не только тогда, но еще и много раз после этого. Он так часто повторял это ничего не объясняющее, отвратительное выражение, что я готов был разорвать его на куски… Но потом, внезапно, среди шока и ярости, я понял еще нечто: внутри этого глупого оксюморона, этого «дружественного огня», находилось что-то еще, нечто вроде маленькой вспышки света, которая поможет мне найти дорогу через охватывающий меня мрак, более того – поможет всем нам с достоинством перенести нашу потерю и нашу боль. И с этой минуты я полюбил это выражение и начал употреблять его уместно и неуместно, приучая к нему других. Взять хотя бы тебя, малышка, стоило тебе оказаться в этой убогой хибаре в африканской глуши, и совершенно естественно у тебя вырвалось – «дружественный огонь». Разве я неправ?

9

Министерство обороны находилось так близко от офиса Яари, что он мог бы дойти до него, прогуливаясь. Но бурлящая река взрослых с детьми, безостановочно вращавшаяся плотной толпой возле тель-авивского культурного центра, препятствовала любой подобной попытке. Яари унаследовал разрешение Службы безопасности на упрощенный проход на территорию министерства от отца, который в свое время работал на оборонное ведомство, и его посещение этого, надежно охраняемое вооруженной командной здания, как всегда, прошло гладко и без ненужных досмотров.

Несколько лет тому назад здесь была проведена перестройка устаревшей структуры: добавились новые этажи, потребовавшие изменения планировки. Фирма Яари спроектировала большую часть лифтов в новом крыле, и ему много раз доводилось принимать участие в разнообразных мероприятиях строительного департамента, возражавшего против его дорогостоящих предложений, так что он сразу обратил внимание на перемены, заметные невооруженным взглядом: количество работающих ощутимо сократилось, компьютеры не работают, помещения опустели, в приемных – в том числе в той, где должна была состояться встреча, – не было никаких признаков жизни. Что происходит? Он задал этот вопрос бессменно проработавшей много лет секретарше, поистине ветерану всех войн. В чем дело? И есть ли в министерстве кто-нибудь, кроме нее? Или дела министерства обороны настолько пошли в гору, что оно в связи в ханукой разрешило освободить от работы на все время праздников всех своих сотрудников?

– А почему бы и нет, – ответила секретарша, удивленная в свою очередь тем, что Яари, похоже, не было известно решение высокого начальства в ознаменование хануки поступить именно так или почти так – начальство, распорядилось организовать в культурном центре грандиозное празднество для сотрудников и их детей. Она особенно удивилась, потому что его, Яари, сын Моран лично от нее получил приглашение для сотрудников фирмы Яари.

– А он не потрудился даже упомянуть мне об этом. Более того – и моя невестка, похоже, не в курсе. К сожалению, сегодня он уже ничего исправить не может… Резервистский сбор… И, выходит, что двое моих внуков не увидят представление…

– Сколько им лет?

– Малышу – год, а девочке – пять.

– Тогда ничего страшного. Мои внуки были в прошлом году такого же возраста, и они только промучились, участвуя во всей этой ерунде.

– Откуда вы знаете, что представление будет таким же?

– А что нового могут предложить бедные безработные артисты, которым часто нечем заплатить за жилье?

– Значит, во всем министерстве нет никого, с кем можно было бы сейчас встретиться?

– Почему никого? У нас теперь появился новый помощник министра. Она здесь.

– Здесь? А что, у нее нет детей?

– Детей? Нет. Одиночка. Принципиально. Сходите и взгляните сами.

Помощник министра оказалась строительным инженером со степенью доктора. Ей было лет пятьдесят или около того, выглядела она доброжелательной, подтянутой. Яари она приветствовала с энтузиазмом и тут же нашла его файл, на котором красным маркером было выведено одно только слово – «секретно».

– Речь пойдет о пятом лифте, – с места в карьер начал Яари. – О том самом, который так внезапно возник после того, как проект планировки был закончен и утвержден. Скажите мне честно – он и впрямь необходим?

Помощник министра внимательно проглядела файл и сказала, улыбнувшись: «Что я могу сделать? Мы тоже получаем приказы. Так уж получилось, что тем, наверху, захотелось иметь дополнительный лифт, абсолютно независимый, который будет идти с верхнего этажа до подземного гаража, не останавливаясь для того, чтобы кого-нибудь подхватить. Но это еще не все. Помимо внутреннего телефона, они желают иметь линию международной коммуникации с экраном, видеосвязью и с выходом в любую точку внешнего мира, но абсолютно защищенную от… от всего и всех. Вот такой они хотят лифт. Такой, какого нигде в мире нет. Ну, как вам?»

– Интересно, – сказал Яари, – даже очень. Если это все, что они хотят, мы готовы иметь с ними дело. Но я надеюсь, вы принимаете в расчет, что выполнение подобного требования связано с тотальной переделкой всей системы лифтов – равно как и лифтовых шахт… А это повлечет за собой немалые расходы.

– Перепланировка, естественно, всегда это влечет, – согласилась помощница министра обороны. – Что же до увеличения расходов, раскрою вам секрет: мы уже давно выдоили бюджет министерства по части строительства, выжали все, что могли, до последнего пенни.

– Премного благодарен. Но тогда скажите – что же тогда получается? Я что, должен субсидировать расходы вооруженных сил Израиля из собственного кармана?

– А почему бы и нет, – рассмеявшись, ответила помощница министра. – Вы субсидируете их, а они защищают вас.

Яари пожал плечами, но спорить не стал. В любом случае вопросы бюджета решались в другом месте, и он это место знал, как знал и то, как ему придется действовать. Главное, что он никак не мог решить, показать ли этой женщине тот набросок, который он сделал в середине ночи, или нет. В конце концов, он решил рискнуть. Стройная женщина, выглядевшая кроме всего весьма привлекательно, своеобразно и элегантно, не должна была упустить возможность поддержать техническую идею, пусть даже та пришла со стороны и не лежала в границах ее компетенции. Но ей, похоже, понравился посетитель, и она подумала про себя – ну вот, посмотри на этого соломенного вдовца, чья жена упорхнула в Африку, и он поэтому не может ночью уснуть и стоит здесь передо мной, улыбаясь странной улыбкой, и рассказывает мне о своей идее, которая может не только расположить в его пользу, но и удовлетворить все стороны. Угловой лифт с перпендикулярными дверьми, втиснутый в южный угол шахты, находящийся под индивидуальным и независимым контролем, что не потребует значительных ассигновании за счет уже запланированных и утвержденных лифтов, и можно будет, в конце концов, получить пять лифтов вместо четырех без разрушительных переделок. Помощница министра достала линейку и стала измерять диаграмму.

– Этот ваш лифт больно уж получился узким, мистер Яари, – сказала она с иронической улыбкой, которая еще больше красила ее. – Если сравнить лифт с лошадью, то нашему секретному всаднику понадобится сбросить немало веса, чтобы скакать на ней.

– Вы абсолютно правы, – признался Яари. – Внутри будет и впрямь тесновато. Но не следует забывать, что в лифте есть еще один угол для другого человека, допустим для жены этого таинственного всадника.

– Для его жены? – изумленно отреагировала помощница министра. – По правде говоря, я что-то плохо представляю себе эту пару в вашем узеньком лифте. Разве что они оба будут спартанцами. Или ее мужа всегда будет сопровождать молоденькая и худая девушка. Но в этом случае ей самой пришлось бы изрядно похудеть.

10

Просторная кухня на бывшей ферме сейчас чиста и ти ха. Повара испарились. Ирмиягу открыл одну из дверец огромного холодильника перед Даниэлой.

– Что мне нагреть для тебя?

Но обжигающее солнце Африки вместе с воспоминанием о том, как африканка раздергивала солому со своей крыши, чтобы накормить корову, отбило у Даниэлы всякий аппетит.

– Я не спешу, – сказала она Ирми. – Сначала бы я хотела подняться к себе и немного отдохнуть, ну а потом, если можно…

– Какие проблемы! Они могут отложить обед, но они должны будут тогда покончить с едой до трех, потому что должны отправиться в путь к раскопкам, возвращаться им придется уже ночью.

– Это что – так далеко?

– Не очень. Но идти придется медленно.

– А как насчет меня?

– Отдыхай. Читай. Ведь твой роман я не сжег…

– Так кто еще кроме меня остается здесь?

– Здесь всегда есть вооруженный охранник.

Внезапно ее охватила паника.

– А можно я пойду с тобой? Мне там найдется, где поспать?

– Можешь ко мне присоединиться. Но с одним условием. Ты, в отличие от своей сестры, не будешь собираться до последней минуты. Ты должна быть готова к двум тридцати. Мы перекусим – и в дорогу. Хочешь, чтобы я те бя разбудил?

– Этого совершенно не нужно, – сказала она с непонятным ей самой огорчением. – Не думаю, что смогу уснуть.

И она медленно стала подниматься по широким и удобным ступеням. Комната, из которой она ушла утром, пахла лизолом, что заставило ее вспомнить о школьном туалете. В ее отсутствие пол был вымыт, душевая сверкала чистотой, а кровать перестелена. Она посмотрела на голубоватую дымку, занавесившую летнее небо. На отдаленном холме две зебры не то дрались, не то совокуплялись, ей было не разобрать. Она подумала о муже. Был ли Амоц и в самом деле автором этого выражения «дружественный огонь», которое на протяжении всей траурной недели не сходило с уст Ирми, пополняясь все новым и новым сарказмом, угнетавшим и парализовавшим ее сестру.

Она оставила закрытыми деревянные ставни, и комната погрузилась в сумрак. Здесь было очень удобна… Но чего-то ей недоставало. И она поняла чего. Большого, в полный рост зеркала, в котором она могла бы разглядеть себя целиком. Маленькое поцарапанное зеркальце, висевшее над мойкой, не могло удовлетворить ее любопытство. Она сбросила кроссовки и одежду. Вспоминая восхищенные взгляды аборигенов, она порадовалась, что в свое время прислушалась к совету Амоца – не бояться кричащих красок в одежде, если покупаешь ее там, где ее произвели. Годами она носила только брюки, убеждая себя, что платья ее полнят. Но здесь… здесь она совершенно свободна и может наплевать на то, как выглядит. Мимолетное прикосновение к одежде напомнило ей об утренней прогулке к слону.

Она вытянулась на постели, не снимая лифчик и брюки. Пролежав так несколько минут, расстегнула бюстгальтер, обнажив груди. Затем все же накинула рубашку Ирми – самую легкую из тех, что обнаружила в его шкафу. Амоц слишком поспешно отказался от возможности улететь вместе с ней.

Ладно. На этот раз она обойдется без его помощи. Кто знает, что может произойти с ней за несколько оставшихся до конца недели дней. Стремление к отрешенности, о которой с таким пылом говорил ее зять, разрушало ту простую и естественную связь, которая всегда была между ними. Она с трудом могла поверить, что здесь, в Африке, он обосновался исключительно из-за озабоченности финансовыми проблемами. Безусловно, его намерения были более радикальными. Перелистывая страница за страницей все три тома по антропологии и геологии, которые она обнаружила в его комнате, Даниэла поняла, что они нужны хозяину не просто с целью получения простейшей информации. Они убедительно свидетельствовали о том, что являются частью чего-то большего, особенно для человека, книжные полки которого в Иерусалиме всегда ломились от книг.

Она поднялась, желая убедиться, что дверь, действительно, закрыта. Если бы тогда она отправилась с Амоцем, чтобы принести ужасные новости, она бы тщательнее выбирала слова и не выпалила бы ничего похожего на «дружественный огонь», выражение, в которое Ирми буквально влюбился, превратив его едва ли не в новую религию. К сожалению, она прибыла в дом своей сестры в Иерусалиме слишком поздно…

Дверь закрыта на задвижку. Несмотря на жару, она взяла одно из шерстяных одеял и нырнула под него. Многие годы она была верна привычке предаваться послеполуденному сну, и старалась не изменять ей даже во время путешествий. Амоц понял это уже за первые недели брака. Понял он и другое – послеполуденный сон, даже легкая дремота резко поднимала планку ее сексуальных желаний, чем он никогда не упускал возможности воспользоваться. Может быть, причиной была мистическая сила послеполуденного солнца? Или это чувство сексуально возбуждения восходило к временам, когда она была не до конца еще развившимся подростком, которого, несмотря на это, окружали шеренги восхищенных одноклассников, замиравших вдоль школьного коридора, а затем сопровождавших ее домой, где мать в ожидании дочери готовила ужин и неодобрительно поглядывала вниз, где те же шеренги подпирали обшарпанный фасад дома.

Как бы то ни было, через много лет после смерти матери, когда юношеские поклонники давно нашли счастье с другими женщинами, она все еще сохраняла уверенность, что послеполуденное пламя, которое Амоц никогда не хотел потерять впустую, даже если оно измерялось короткими минутами в полумраке зашторенной спальни, где в супружеской постели ожидала его не остывающая страсть полумертвой от усталости школьной учительницы, в течение долгого дня воевавшей со своим классом.

11

Воодушевленный тем фактом, что его ночной набросок был не только не высмеян, но и принят со всей серьезностью, Яари, не воспользовавшись собственным лифтом, по ступенькам поспешил вниз, к выходу. Небо очистилось, и зимнее солнце дружелюбно одаряло людей посильным теплом. Улицы были тихи, так что сейчас Культурный центр, похоже, дожевывал детишек вместе с их родителями. Но могло ли быть так, что ханукальное шоу полакомилось также главным инженером и финансовым директором? Как бы то ни было, офис был закрыт. Запах табака, – вот и все, что осталось.

Он позвонил Морану, но его сверхнавороченный мобильник (кстати, оплаченный фирмой) соглашался только принимать сообщения. Не питая лишних иллюзий, Амоц позвонил на мобильник Эфрати, который – мобильник – был также внесен в список и оплачен из бюджета фирмы, так, не спросясь ни у кого, решил старый заслуженный бухгалтер, отвечавший за расходы. Аппарат работал – такое заключение можно было сделать, если признать естественным, что на другом конце линии декламировал что-то, очевидно важное, простуженный попугай. Все на свете, похоже, думали о том, как половчее увильнуть от своих обязанностей. Он, Яари, что – единственный в этот день труженик? Приклеенный скотчем к экрану компьютера лист бумаги вещал ему почерком главного инженера: «Пожилая дама из Иерусалима, д-р Дебора Беннет, хотела поговорить с твоим отцом относительно неисправности частного лифта у нее дома. Я намеренно не осведомился о ее номере, так что она (надеюсь) не станет рассчитывать на наш звонок ей. Но она, скорее всего, снова позвонит сюда. Следует ли мне дать ей номер домашнего телефона твоего родителя?»

«Нет, – нацарапал Яари черным маркером, – не давай ей ничьего телефона. Жильцы Башни Пинскера уже достали меня. Помни, что мы – проектная фирма, а не отдел обслуживания…» И он оставил эту запись на экране компьютера, закрыл офис и отправился домой. Если он не удостоился того, чтобы получить пригласительные билеты для детей, то уж несколько часов сна в двуспальной супружеской, увы, пустой, постели он, безусловно, заслужил.

Итак, мечтая лишь о том, чтобы выспаться, он повел машину по загруженным толпами улицам, удивляясь огромному количеству ребят из ультраортодоксальных школ, которые в этот день были освобождены от необходимости изучения Торы и нуждались в собственном шоу: например, беготне и криках, чем они и занимались с упоением, заполняя отлогие берега реки Яркон, несмотря на холодную погоду одетые совсем легко, и кисти цицит[13] свободно хлопали по ветру даже от легкого бриза.

Прежде, чем войти в здание, он смел все листья, принесенные ветром к порогу и завалившие главный вход. Отсутствие привычного идеального порядка квартиры сейчас поразило его, напоминая об отъезде жены, всегда пунктуально аккуратной. Он вернул на место красную свечу, выпавшую из подсвечника, включил верхний свет, подогрел ужин и наскоро проглотил его, после чего разделся и отправился в постель. Было ли это одинокое засыпание без надежды предаться любви достаточным поводом полностью отъединиться от мира?

Он без колебаний отключил телефон. Завтра после полудня Ирмиягу повезет Даниэлу в Дар-эс-Салам, откуда, как он обещал, всего легче дозвониться до Иерусалима. Филиппинцы заботливо следят за здоровьем его отца, армия заполучила Морана, чья теща обещала взять на себя все хлопоты, связанные с детьми, а прекрасный внешний вид Эфрати извиняет все ее промахи. Нофар в любом случае находится вне его контроля, даже если она каким-либо чудом заглянет к нему этим вечером.

Он снял очки, включил обогреватель, забрался в постель и натянул шерстяное одеяло.

Истинное удовольствие – лежать вот так, в непривычной тишине, нарушаемой лишь шуршанием газет рядом с ним. Да, все происходило без любовных объятий, которые он обещал ей, но отсутствие этих объятий может быть мудрым решением. Не исключено, что именно таким и было его отступление… И он подумал, что должен был предупредить Ирмиягу быть экстрабдительным перед лицом ее рассеянности, несобранности и безрассудства, которые с годами проявлялись во все более в непредсказуемой форме.

Он знал, что его зять предпочел бы, чтобы она прилетела в сопровождении мужа. Но решись он на это путешествие, лишь усложнил бы визит необходимостью соблюдать вежливое молчание, в котором можно было разглядеть некую иронию. И дело даже не в том, что повторный визит в Танзанию наносил урон его состоянию, хотя и на самом деле обходился недешево. Но прошло всего тишь три года, как они были там. Он помнил посещение огромного кратера с Шули и Ирми – кратера, переполненного бесчисленными множеством хищных животных и редкими, даже уникальными образцами растительного мира. Что спорить – время от времени он испытывал душевную боль, нечто вроде тоски по умиротворяющему воздействию саванны, ее цветовому коловращению рассветов и закатов… Но к чему бы это привело бы, позволь он отдаться ностальгии, как отразилось бы на его бизнесе, предпочти он руководствоваться чувствами и оставить руководство делами на целую неделю для того только, чтобы сидеть безмолвно между собственной женой и ее зятем. После того, как Ирми обрел свой «дружественный огонь», который он злополучно пустил в обращение в самый тяжелый момент и намертво прилип к нему совершенно безрассудно, Яари понял, что должен заключить с ним добровольное соглашение, поговорив с глазу на глаз и начистоту. Мудрый Готлиб был прав – осиротевшие отцы устроены иначе, чем другие люди. Головы у них другие. Вот и все.

Он встал, чтобы задернуть шторы, но заметил, что его мобильник лежит на бюро, живой и здоровый. Некоторое время он размышлял, выключить его или оставить без звука, но в режиме вибрации. В конце концов, он склонился ко второму варианту, а потом решительно засунул аппарат под подушку.

12

Вскоре часы на африканской ферме уже показывали три после полудня. Из-за закрытой двери, запертой на задвижку, Ирмиягу крикнул, обращаясь к заснувшей женщине: «Все! Мы уходим! С чего ты решила, что мне не придется тебя будить?»

Даниэла пробормотала извинения и не понимала, в чем ее вина. Путешествуя за границей, она всегда оставляла на своих часах израильское время, сохраняя его синхронность с оставшимися дома детьми и внуками. Обязанность разбираться с местным временем всегда лежала на муже.

«Но Амоца здесь нет», – заметил зять Даниэлы с легким раздражением и поторопил ее, если только она не решила остаться и дочитывать свой роман.

Несмотря на то, что перед ним была женщина, твердо придерживавшаяся принципа делать все «в своем собственном темпе», угроза быть оставленной одной с престарелым сторожем – африканцем заставила ее шевелиться чуть побыстрее. Кроме того, рядом с ней не было никого, кто бы заботился об уместности (или неуместности) ее наряда. Так что она проворна нырнула вновь в то же африканское одеяние, причем не только потому, что было оно удобно скроено и ладно сшито, а говоря честно, очень комфортно, но и потому, что к этому моменту уже убедилась, что только здесь, в Африке, она могла позволить себе носить нечто, столь вызывающе красочное.

Перед фасадом бывшей фермы, тем временем, выстроился ряд движущихся средств, готовых к путешествию. Ряд холодильников с готовой пищей стояли, тесно прижимаясь боками друг к другу, далее шли бидоны с молоком и с водой и небольшие, но емкие мешки с мукой и картошкой, и отдельно, для индивидуальной варки – белые бобы, а также наглухо закрытые котлы с супом; впритык к ним располагались дочиста отмытые тарелки и обеденная посуда. Черная коза, чье превращение в жаркое было до поры до времени отложено, разглядывала эту сцену с заметным интересом. Повара, снявшие теперь белую униформу, облачились в грубые серые рубашки и занимались тем, что смазывали маслом охотничьи ружья, приводя их в порядок перед походом. Толпились, шутили, смеялись и совали носы куда надо и не надо, не забывая при этом тщательно осматривать автомобильные покрышки грузовых пикапов.

Тем временем в кухне уже не оставалось никого, кроме Сиджиин Куанг, курившей зеленоватую сигару. Она принесла для гостьи чашку и блюдце, поставив их на длинный стол.

– Сейчас мы согреем что-нибудь для тебя, – сказал Ирми, обращаясь к Даниэлле. – Но при одном условии – если ты умеешь есть быстро.

Но даже будучи очень голодной, Даниэла не собиралась опускаться до того, чтобы сидеть одной среди наблюдающих за ней чужих людей. Особенно в месте, совершенно ей незнакомом. Нет, сказала она, нет. Она вполне может потерпеть еще немного и поесть вместе со всеми на раскопках. А потому они могут выступить в любую минуту. Но медсестра из Судана имела на этот счет свое мнение. И выразила его так – с быстротой, говорившей о немалом опыте, она соорудила для гостьи два увесистых сэндвича, которых должно было хватить если не до конца пути, то очень надолго. Но это еще не было концом ее забот: едва в воздухе разнеслись раскаты автомобильных моторов, она исчезла в глубине здания и вынырнула оттуда с водонепроницаемым дождевиком в руках.

– Ваша одежда куда так хороша, – сказала она Даниэле, – но ближе к ночи вам понадобится что-нибудь потеплее, – и с этими словами заняла место за рулем «лендровера».

У Ирми ноги были необыкновенной длины, и потому он принес извинения невестке, сосланной из-за этого на заднее сидение, где она условно говоря, не без комфорта расположилась между наиболее ценными и ценимыми антропологами предметами – бутылками виски, коньяка, блоками сигарет и упаковками шоколада. Нашлось место и для медикаментов… Словом, учтены были интересы всех. Даниэла расстелила принесенный Сиджиин плащ у себя на коленях и, с любопытством поглядывая вокруг, незаметно принялась за сэндвич. «Лендровер» продвигался между двумя гружеными пикапами – на том, что был чуть впереди, располагались аборигены с охотничьими ружьями.

– К чему нам ружья? – не без удивления поинтересовалась гостья.

И ей рассказали, что время от времени хищные животные и птицы, привлеченные запахом пищи, перевозимой людьми, не прочь полакомиться тем или другим, безбоязненно выходя на ночную охоту. И тут ружья оказываются особенно к месту…

Вскоре караван миновал маленькое селение, которое Даниэла посетила этим утром; по-прежнему, возле сарая, где томился циклопообразный слон, толпилась ватага мальчишек разного возраста. Дальше дорога, спускаясь, плавно переходила в необъятные просторы безмолвной саванны, где воздух и высохшая трава, пестрая и высушенная, сияла золотом полуденного зноя. Машины двигались медленно, соблюдая неизменную дистанцию, чтобы не затеряться в облаках пыли, поднимаемых колесами. То и дело им приходилось останавливаться, пропуская стада еле передвигающих ноги гну или столь же неторопливых зебр, которые высокомерно игнорировали тех, кто не менее, чем они, нуждался в свободной дороге.

В душе гостьи такое поведение находило понимание, уважение и отклик. Ирмиягу уже обращал ее внимание на огромный – нет, необъятных размеров баобаб со стволом, превосходившим комнату Ирми на бывшей ферме, ветви его, вздымавшиеся к небу, казались чудовищного вида корнями, из этого неба бравшими начало, как если бы дерево росло вверх ногами. На одной такой ветке притаился поджидавший добычу золотистый в пятнах леопард.

– На таком необъятном пространстве мертвые – все равно животные или люди – никогда не удостаивались погребения, – сказала медсестра из Судана. – Умерев, они так и оставались на поверхности дикой природы, служа пропитанием животным и птицам, возвращаясь, таким образом, в естественную среду, которая их породила. Они не воскресали телесно, но удобряли почву для пользы и славы будущих поколений, а сильный ветер был в этом вечном круговороте их покорным слугой.

На горизонте вставали два холма – там они и должны были остановиться. И, как только это произошло, колонна перестроилась, и машины не следовали уже одна за другой след в след, а пошли рядом, борт о борт, с братской свободой, словно на перегонки, так, что они уже видели конечную цель и неслись, не разбирая дороги, и, похоже, не нуждались ни в ней, ни в каких-либо правилах движения. Они мчались изо всех сил под нахмурившимися небесами, чья цветовая палитра менялась с наступлением вечера, а головокружительный водоворот птиц, описывающих круги в поисках добычи, сменялся вдруг стремительным пике на перевозящие продукты пикапы, которые встречали эти атаки дробными и безрезультатными выстрелами. Африканцы весело махали – кто чем – из своих машин в сторону «лендровера» с израильской гостьей, которая минувшим утром отправилась из родного дома, оставив там мужа, сына и внуков, чтобы оказаться здесь, преодолев немыслимую по протяженности дорогу. Да, наверное, она не раз за это время задумывалась, какова цена за то, чтобы зажечь ханукальную свечу в месте, где люди ищут следы первобытных обезьян, которые никогда не могли бы даже вообразить, что из их лона появятся бесчисленные племена. В том числе евреи.

Даниэла краем глаза отметила, как переглянулись ее зять и суданская медсестра. Ничего особенного – взгляд и несколько слов, перекрываемых рычанием мотора. Она расправила на коленях дождевик, который одолжила ей Синджиин Куанг, потерла его пальцами, затем подняла к лицу и вдохнула его запах. У нее перехватило дыхание. Подобно тому, как подстреленный ястреб, падая с неба, не выпускает свою добычу до самой последней минуты, крича от радости, она одним быстрым движением обхватила широченную спину Ирми и поднесла к его лицу дождевик. И еще до того, как она смогла раскрыть рот для вопроса, он ответил:

– Да, верно. Его носила Шули. Но разве я не сказал тебе, что в случае чего для тебя найдется что-нибудь теплое?

13

В Израиле тоже три часа. Подушка под головой покинутого мужа приглушила не одну вибрацию и не две, а целых пять – неизвестно только, кого за это следует благодарить – качество птичьих перьев или беспробудность сна. Но каждая вибрация, закончившись, оставила к моменту его пробуждения некое послание, и теперь Яари пытается разобраться в них.

Послание первое, к его изумлению, было он Нофар. «Oкей, папа, договорились: если мамы здесь нет, я приду около семи. Со мной придет мой друг, которого ты не знаешь, но он, как и я, может остаться ненадолго. Так что окей, мы зажжем свечи. Но это все. Пожалуйста, не задерживай этого моего приятеля, чтобы получше рассмотреть его, и не спрашивай ничего о его родителях. Он всего лишь друг. Сегодня здесь, завтра там. Что же до свечей, у меня условие. Никаких «Маоз тсур» или других песнопений, я их ненавижу. Произнеси самое краткое из благословений, если тебе этого хочется, и на том покончим. А если тебе до смерти захочется спеть – споешь сам для себя после нашего ухода. Никакой трагедии. Потому что если ты жаждешь дочерней любви – «слушайся и повинуйся». Прости».

Второе послание звучало как предсмертное завещание, таким слабым был голос. «Это из Иерусалима беспокоит вас доктор Дебора Беннет. Если номер, действительно, принадлежит Амоцу Яари, тогда, пожалуйста, не вешайте трубку посередине разговора и перезвоните мне по следующему номеру: нуль и два, шестьдесят семь, пятьдесят четыре, и два нуля, а в конце снова шесть. Вы меня слышите? Повторяю: нуль и два – Иерусалим, а потом шестьдесят семь, пятьдесят четыре, два нуля и шесть. Мне срочно нужен ваш отец. Если вы назовете ему мое имя, Дебора Беннет, он, без сомнения, вспомнит меня, потому что мы были закадычными друзьями. Я знаю, что он болен, но в моей квартире индивидуальный лифт, который ваш отец установил много лет тому назад, а сам он дал… дал мне лично пожизненную гарантию… как вы понимаете, пожизненную гарантию для лифта, а не для меня. Я знаю, что ваша фирма занимается проектированием лифтов, а не их ремонтом – но у меня особый случай. И все, что я у вас прошу, пожалуйста, Яари, если бы вы были так добры…».

Третье послание было от Эфрат. «Ну, дела обстоят так. Для начала Морана приговорили к недельному заключению, которое он будет отбывать на базе, при этом у него изъяли мобильник и извлекли батареи из запасного комплекта. Он сказал, что постарается найти тебя завтра утром, чтобы объяснить, что произошло. Еще он сказал, что ему предъявят обвинение за предшествующее отсутствие. В настоящее время я договорилась с матерью, что на один день, на Хануку, она заберет детей и позаботится о них. Для них ханукальные каникулы начинаются с завтрашнего дня. Но если бы ты был в состоянии хотя бы в самом начале помочь ей, это было бы просто здорово. Сама я до сих пор застряла на севере и не хотела бы прерывать эти занятия до окончания программы…».

Четвертым было послание от некоего обладателя квартиры в Башне Пинскера. «Тщетно, – вещал он, – тщетно я ожидаю ответа на свои законные требования. А потому я – и не только я – не вижу иной альтернативы, как честный и откровенный разговор до конца. Мы консультировались у специалистов из конструкторского бюро, и они настаивают на том, что те, кто проектировал и производил лифты, несут полную ответственность за все недоработки и неполадки, связанные с ними, в том числе и за проблемы с ветром. А посему и вы, и производитель обязаны установить источник проблемы прежде, чем все мы соберем совещание собственников жилья и решим, что надлежит с этим делать. Если же вы продолжите свою политику игнорирование нас, мы вынуждены будем перейти к легальным процедурам. Мы знаем, что судебные процессы подобного рода могут тянуться годами, но вы знаете и то, что суд всегда принимает решение о компенсации пострадавшим от недоработок – что мы и имеем в настоящее время».

Пятое послание было от Яэль, матери Эфрат. Легко возбудимой, доброжелательной, разведенной дамы, склонность которой к изысканным оборотам речи Амоц всегда находил несколько избыточной. «Ты, бесспорно, – говорила она, – знаешь уже от Эфрат, что твой сын проведет безвылазно целую неделю на своей базе из-за вызывающе высокомерного поведения, согласись, весьма легкомысленного. Но вот Эфрат, с другой стороны, твердо стоит на том, что не может ни на день расстаться с этими ужасными курсами. Имея двух столь проблематичных родителей, никакого другого выхода для бабушек и дедушек с обеих сторон нет, как только соединение общих наших усилий – если, конечно, нам не все равно, что наши внуки в противном случае окажутся полностью заброшенными, так что, пожалуйста, Амоц, немедленно отправляйся ко мне – в данный момент я нахожусь в кресле у дантиста, а он пытается вырвать у меня один из зубов. Но мобильник свой я держу прямо у сердца и в любую минуту готова информировать тебя о твоей роли во всем этом безобразии».

Не теряя ни минуты, он перезвонил теще своего сына, которая поручила ему, едва произнося слова анестезированными губами и ртом, набитым ватными шариками, забрать детей из подготовительной группы в четыре часа и дождаться ее в кафе «Роладин» наискосок от ее дома.

– В кафе?

– А что тут такого? Там все их знают. Закажи каждому из них по порции ванильного мороженого и попроси официанта не посыпать порцию Нади шоколадной крошкой, он убежден, что это мухи. Там очень славное место, и как только с моим зубом будет покончено, я пошлю все к черту и освобожу тебя. Не сердись… но что я могу я сделать? На самом деле, сегодня детьми должна была заниматься Даниэла, но она сказала мне, что отправляется в Африку навестить своего зятя, который осел там – и кто посмел бы осудить ее за подобный благородный жест?

14

Вечно изменчивое небо Африки обещало приближение низкого заката, и пурпурные холмы на горизонте на глазах превращались в фантастической формы спираль, напоминающую о предыстории вселенной. Земля под колесами машин становилась все грубее, теперь она была покрыта кочками, низкорослым и жестким кустарником, неподатливыми рытвинами, которые невозможно разглядеть заранее. У водителей уже не было возможности двигаться по собственному усмотрению, и они заново перестроили маленький караван, инстинктивно выбирая путь там, где, как им казалось, удобней. В отдалении мелькали стада зебр, то появляясь неведомо откуда, то столь же неведомо куда пропадая, чтобы тут же снова вернуться. Среди разбросанных по равнине деревьев то и дело выныривали мелкие животные – то ли лисы, то ли шакалы, издалека почуявшие запах супа и готовые до конца следовать за караваном. Один из аборигенов, напяливший колпак шеф-повара, взобрался на парусиновую крышу своего грузовика и открыл огонь над головами диких животных, но не по ним, а лишь для того, чтобы их отогнать.

Поскольку сумерки здесь наступали почти мгновенно, совсем стемнело, когда караван прибыл в расположение лагеря, где множество людей, занимавшихся раскопками, проводили долгие недели, не покидая голого склона вулканического каньона. В глубине каньона можно было заметить отблеск протекавшего по дну глубокой расщелины ручья. Неподалеку, чуть ближе к границе лагеря, на высоком шесте трепетали разноцветные флажки – такие же флажки, привязанные к толстому тросу по периметру лагеря, обозначали его границу. Толпа землекопов, мужчин и женщин, сразу же принялась разгружать прибывшие запасы, в том числе и живую козу, сопровождая работу радостными возгласами. Сиджиин Куанг, подхватив ящик с медикаментами, поспешила к одной из самых больших палаток, в то время как белый администратор стоял среди бутылок с ликером, сигаретных блоков и упаковок шоколада, ожидая появления ученых.

Сейчас они объединились в одно огромное сообщество – молодежь и люди среднего возраста, большинство – обнаженные до пояса, все – африканцы, отличающиеся друг от друга внешностью и оттенком кожи, но одинаково покрытые пылью и одинаково сгоравшие от желания увидеть белую, не старую еще женщину, закутанную в многокрасочный африканский наряд, прикрытый подержанным дождевиком. «Кто это?» – спрашивали они друг у друга по-английски, и оставалось только удивляться, какое количество акцентов имеет этот всемирно распространенный язык.

А Ирмиягу знакомил всех с сестрой своей покойной жены, оставившей на время мужа и семью, а также родную страну, чтобы хоть на несколько дней попробовать соединиться с духом ее любимой Шули.

Чернокожие землекопы сердечно приветствовали ее, пораженные смелостью этой пожилой женщины, проделавшей долгий путь к их раскопкам, которые должны были привести, наконец, к решению фундаментального вопроса о местонахождении прародины доисторического человека, отделившегося от предков шимпанзе миллионы лет тому назад. Сама Даниэла, охваченная возбуждением, с самоуверенной настойчивостью учителя с большим стажем хотела знать все – имена этих полуодетых людей, стоявших перед нею, названия стран, в которых они родились и из которых прибыли, их профессиональный опыт – словом, она хотела знать все и про всех. Ирмиягу не преувеличивал, описывая гостье многообразие национальностей столпившейся вокруг массы людей, собравшейся в лагере, – они являлись представителями всего огромного африканского континента. Вот, – говорил он Даниэле, – археолог из Уганды, с ним рядом ботаник из Чада, поодаль – двое рослых геологов из Южной Африки, а та женщина – известный антрополог из Танзании… более черной кожи ты не увидишь даже в угольной шахте, и именно она возглавляет сейчас миссию. За ними стоят физик из Ганы и американский зоолог из Канзаса – точнее, из Канзас-Сити, он не потерял интереса к своим предкам и прибыл из Нового Света, чтобы помочь науке удостоверить тот факт, что начало человеческой цивилизации находится здесь.

И, по мере того, как они произносили свои музыкально звучащие имена, знакомились с изящной белокожей гостьей, проявившей неподдельный интерес к их профессиям, знаниям и званиям, пожимали ей руки с осторожной энергичностью, успевая в то же время отметить и оценить великолепие ее английского, она сама старалась спрятать в дальний угол мысль, не дававшую ей покоя: ведь именно сегодня, в «ее» день, она не смогла выполнить обещание, данное невестке, – забрать внуков на прогулку, как обычно.

15

Состояние легкой растерянности, в котором в Восточной Африке пребывала эта слабая женщина, было вполне сопоставимо с паникой, овладевшей в Тель-Авиве Амоцем, прибывшим, чтобы забрать из подготовительного класса внука, и обнаружившего, к полному своему изумлению, что это – не скромная комната, как в детском садике, а целая сеть помещений, образующая, в конце концов, единое заведение, что-то вроде огромного и обособленного школьного двора, где суматошная банда сорванцов, находящаяся в непрерывном движении, оставляла взрослым шанс самостоятельно искать свое сокровище.

Едва согласившись забрать внуков, он почувствовал груз ответственности за это решение, который постепенно возрастал. Обычно в этот день – «ее день» – детей забирала Даниэла. «С чего бы она начала, – подумал он и тут же поправился, – с чего она начинает?! Конечно с машины».

И он начал с машины. Для простоты он попытался переместить детские автокресла из маленького автомобиля Даниэлы в свой. Но, провозившись с ремнями и застежками и потеряв уйму такого ценного времени, он махнул рукой на свой автомобиль и принялся за ее машину, которая мало того, что уступала его «вольво» размером, но и оказалась полностью без бензина. Время от времени он сопровождал свою жену в поездках по узким, переполненным улицам Тель-Авива, после чего подолгу ожидал ее в местах, вовсе для парковки не приспособленных, коллекционируя совсем не бесплатные талоны дорожной полиции на лобовом стекле, продублированные квитанциями в почтовом ящике. Удовольствие было не из дешевых.

Но сейчас он думал не об этом. В Тель-Авиве с такси почти не бывает проблем.

Нужные ему ворота были закрыты. Он всегда удивлялся тому, как вторые, внутренние, ворота ухитрялись в одно и то же время впускать и выпускать такое количество бурлящей мелюзги. Но то, что во дворе творилось сегодня, охватить трезвым разумом было невозможно. С нарастающей тревогой он вдруг понял, что не в состоянии разобраться, где находится группа его старшего внука, особенно с учетом того, что он несколько запоздал. Тот факт, что попытка совпала с праздником Хануки, никак не облегчал его задачу. Кроме всего прочего (и причины этого не имели значения), некоторые помещения были уже пусты. А поскольку никто не знал его, как чьего-то дедушку, он лишен был возможности просто просочиться в пространство двора с ребятней, и вынужден был стремительно проследовать вкруговую вдоль заграждения – до тех пор, пока не наткнулся на приближающегося молодого человека в праздничном убранстве – с бумажной короной на голове, увенчанной ханукальной свечой, – задумчиво разглядывавшего чьего-то деда.

– Что случилось сегодня с вашей женой? – спросил юный брат милосердия с удивлением. – Обычно детей забирает она…

На мгновение Яари колебался, решая, следует ли воспользоваться этим моментом, чтобы объяснить причины ее отсутствия, но, в конце концов, счел более правильным изложить сокращенную версию. Но и этого оказалось достаточно, чтобы наставник подрастающего поколения изумился, определив свои чувства словом «невероятно».

– Невероятно, – воскликнул он. – Полететь в Африку! В Африку! Круто!

После чего последовал подробный рассказ о проделках младшего представителя династии Яари, заслуживший то вопросительных, то восклицательных знаков. Яари слушал, кивал головой и ухмылялся. В самом ближайшем будущем родителям этого сорвиголовы, похоже, придется решать множество нестандартных вопросов. Один из них был интересен уже сейчас – куда вместе со своим представителем, подевалась большая часть его группы? В этот вечер не у одной бабушки или дедушки до поздней ночи будет болеть голова.

Появившийся ниоткуда внук, по имени Нади, был сейчас как нельзя кстати.

– Что это ты учинил, Нади?

Пятилетний разбойник посмотрел на деда. Взгляд его был задумчив, а ответ прозвучал невнятно и тихо; излишне дружелюбным он не казался, и трудно было угадать, что у малыша на уме. Незаметно подтянулась и остальная часть «беглецов». Подошла и сестра Нади – Нета, ласковая и застенчивая девчушка, которая выступила вперед, прижимая к груди маленький глиняный подсвечник. Она прочла своему деду инструкцию по правильному применению ремней безопасности при перевозке малышей, имея в виду, разумеется, не себя, а младшего брата.

Кафе оказалось совсем рядом, наискосок от дома тещи его сына Морана. Детей красавицы Эфрат здесь знали хорошо, так же хорошо, как и их вкусы. Поэтому не нужно было никому объяснять, что они собираются заказать – две порции ванильного мороженого в цветастых креманках, причем одна порция – с шоколадной крошкой, а другая – без.

– Бабушка всегда снимает с Нади пальто, потому что он все пачкает, – наябедничала Нета, глядя на Яари.

Яари принял к сведению совет внучки и снял купленное в Италии пальтишко с плеч его владельца, который воспринял это довольно мрачно. В отличие от жены, Яари не в состоянии был определить, в какой из европейских стран и во время каких визитов покупались детям их вещи, но какие-то магазины в Риме он припоминал – в основном из-за чудовищных цен.

А пока что он попытался помочь внуку одержать победу над благоухающим ванилью сливочным шариком. Но Нади решительно дал понять деду, что ни в какой помощи не нуждается. Маленькой ложечкой он копал и ввинчивался в глубины белого шарика, и делал это до тех пор, пока металл не заскреб по дну бокала.

– Хочу еще, – твердым голосом объявил он. Но тут Яари запротестовал. – В летнюю пору ты и в самом деле мог бы получить вторую порцию мороженого. Но зимой вполне достаточно одной. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, – он обращался к обоим внукам, – мой папа вообще не подумал бы угостить меня зимой мороженым.

– А твой папа еще жив? – спросила Нета.

– Конечно. А ты разве не помнишь, как мы были у него в гостях на Рош хашана[14]?

Нета помнила. Прадедушка сидел в кресле с большими колесами и все время подрагивал, что заставляло ее каждый раз тоже вздрагивать. И Нади тоже помнил – на него неизгладимое впечатление произвели колеса.

Снаружи снова забарабанил дождь. То ли из-за погоды, то ли из-за Хануки в кафе набилась уйма народа, и совестливому Яари захотелось освободить для кого-нибудь попусту занимаемый ими столик. Но куда податься? Даниэла знала, как можно разговорить внуков – не в последнюю очередь потому, что сама была учительницей, но, главным образом потому, что знала каждого из учителей, знала их всех по имени, точно так же, как знала, с кем ее внуки играют, ссорятся и дружат. Но сам Яари ничего этого не знал, а потому его неуклюжие попытки заинтересовать внуков какими-то, казавшимся ему самому важными, вопросами неизменно натыкались на глухую стену безразличия. И если внучка еще как-то отделывалась от непривычного приставания вежливыми «да» и «нет», то маленький разбойник ни разу не соизволил на вопросы Яари хотя бы повернуть к нему голову. Минула уже добрая половина из сорока восьми часов после отъезда жены, и более всего он желал бы сейчас, чтобы она сидела рядом с ним, с полным пониманием того положения, в которое он попал, согласившись заняться внуками. Чего они хотят? Что они любят? Он предложил заказать им суфганиёт[15] – любимые всеми израильтянами ханукальные пончики с фруктовым желе и обсыпкой из сахарной пудры. Но тут же выяснил, что их уже тошнит и от самих исключительно вкусных пончиков, и от начинки, да и от сахарной пудры тоже, а горячий шоколад они даже видеть не хотят… Надо ли быть провидцем, чтобы предсказать, чем все эти ухищрения отставшего от современности Яари закончатся? Они закончились тем, чем и начались – новыми порциями мороженого.

Яари был неподдельно удивлен, наблюдая, как маленький мальчик принялся за дело. Как опытный каменщик, он обрабатывал один слой мороженого за другим. Не готовил ли он себя с юных лет к строительной профессии? Деду он всегда напоминал кого-то – но кого? Вопрос требовал ясного ответа. С каждым прошедшим днем Нета все более походила на мать, но на кого будет походить ее брат? Ни телосложение, ни цвет глаз, ни что другое не позволяло сделать какие-либо предположения. Время от времени Моран шутил, что из-за ужасающих криков, которые испускала Эфрат во время родов, они не заметили, что обожаемый всеми новорожденный был подменен плохой повитухой на будущего маленького бандита.

На подобные, пусть даже высказанные в виде шутки, заявления всегда с присущей ей в подобных вопросах энергией, возражала Даниэла. Бандит? Разбойник? Плохой мальчишка? Да как у тебя язык поворачивается сказать такое – даже в шутку? Шумный? Слишком? Да это энергия, это жизнь бьет в нем ключом. Замечательный парнишка. Полон воображения… весь в движении, словно водоворот… потому-то он и боится засыпать один в своей кровати. Просто он все время одержим какими-то идеями, все время чем-то занят, что-то придумывает… что-то свое, оригинальное. Он – мыслитель: так и запомните. И о другом подумайте – в подготовительной школе все его любят. Обожают. Да, он – заводила. Но таким и должен быть лидер!

Лишь после того, как ложечка будущего мыслителя в который раз процарапала по дну пустой креманки, в кафе вплыла бабушка Яэль, привлекая всеобщее внимание великолепной лисьей шубой (возможно, в свое время это был волк). Щеки ее пылали от холода, а в каждой руке она несла по леденцу.

Дети бросились к ней навстречу с откровенной радостью и буквально к ней прилипли, испытывая чувство облегчения – она освободила их от надзора странного дедушки, задававшего глупые вопросы.

– А где твой зуб? – требовательно спросил Нади.

Похоже, бабушка Яэль уже рассказала внукам о зубной боли и пообещала показать им зуб, как только это станет возможным.

– Этот ребенок – просто прелесть, – сказала она, целуя мальчика в затылок. – Он помнит буквально все.

И она быстрым движением достала из сумочки носовой платок, в котором оказался огромный зуб мудрости с торчащими маленькими корешками. Все это было рассмотрено с почтительным вниманием. Нета, впрочем, не скрывала отвращения:

– Фу, гадость, – сказала она.

Маленький Нади, однако, был другого мнения. По крайней мере, никакого испуга перед вырванным бабушкиным зубом он не обнаружил; более того – потрогал его пальчиком, правда, очень осторожно.

– Если я его трогаю – ему больно?

Бабушка Яэль относилась к разряду несгибаемых женщин. Такое заключение сделала в свое время Даниэла, когда Яэль, неукротимая собирательница сплетен любого уровня, облегчила жизнь Даниэлы, установив непрерывную, с использованием телефона, связь с ней, хотя Яари и призывал жену к большей сдержанности. Яэль была непредсказуема. Так, в самую последнюю минуту, никого не предупредив заранее, она пригласила на празднование бракосочетания Эфрат и Морана (мероприятие финансировал, между прочим, Яари) на пятьдесят человек больше, чем было оговорено, и только благорасположение руководителей фирмы, отвечавшей за кейтеринг, не позволило большинству гостей вернуться со свадьбы голодными. Она была в высшей степени эмоциональной дамой, пусть даже всегда счастливой и жизнерадостной (не потому ли?). Даже ее собственный экс-муж, человек ожесточенный и циничный, танцевал с ней – и только с ней – до самого утра, разбивая тем самым сердце своей молодой спутнице.

Яари поднялся с места и надел пиджак.

– Ну вот, – возвестил он, – наконец-то ваш дедушка уходит… – и в ту же минуту вспомнил, что школьный учитель попросил его рассказать родителям мальчика о его, увы, успешной и далеко не первой попытке лишить остальных детей послеполуденного сна.

– Ой, – воскликнула бабушка Яэль, всплеснув руками то ли в притворном, то ли в искреннем испуге. – Что же это было, золотой мой! Ты опять, наверное, дома не мог уснуть, зажег повсюду свет и устроил своему отцу «белую ночь»?

– Черную, – поправил ее малыш. – Утром папа сказал: «Это была самая черная ночь в моей жизни. И устроил ее Нади…»

16

Черная бархатная ночь мягко накрыла другую бабушку на краю базальтового каньона. Над ее головой незнакомые африканские звезды, вращаясь, превращали знакомый ей с детства млечный путь в полноводную стремнину света, уходящую в глубину вселенной. Где-то внизу, у подножья холма, бессонный генератор разбивал хрустальную тишину наступившей ночи, обеспечивая взамен надежную связь между отдельными палатками и остальным миром.

На огороженной каменными блоками площадке из-под огромных котлов с мясом и овощами то и дело вырывались языки пламени – там доваривался ужин, и, судя по аромату, стоило дождаться, пока он будет готов.

Руководитель группы танзанийских землекопов, Салоха Абу, пригласил гостью к столу, где повара уже накладывали огромные порции.

– Расспроси их о раскопках, – прошептал Ирми на ухо Даниэле. – Прояви интерес к их работе, и ты не пожалеешь. Им, так же как и всем нам, важно внимание и доброе слово.

Даниэла кивнула.

– С твоим замечательным английским будет нетрудно достичь взаимопонимания, ты поймешь все антропологические термины и объяснения, в которых я не разбираюсь. Может, потому что я постепенно теряю слух.

– Теряешь слух – или не можешь сосредоточиться?

– Ну, возможно, и то, и другое. Из-за неспособности к концентрации… равно как и любой другой одинокий человек.

– Не беспокойся. Я проявлю огромный интерес, – сказала гостья; в глазах ее, отражаясь, вспыхивали огни пламени. – И вовсе не в качестве демонстрации вежливости или причуды, и даже не из-за профессиональной привычки. Не забывай, что я до кончиков пальцев и прежде всего учитель, а учитель всегда найдет подход к сердцам учеников, особенно молодых.

Они уселись вместе с землекопами за столами, составленными квадратом, в центре которого, огороженное камнями, билось синее пламя, издавая при этом звуки, какие производит курица, высиживающая яйца. Аромат свежеприготовленной еды на тарелке Даниэлы вызывал у нее волчий аппетит – ведь пока что она не съела ничего, кроме сэндвичей, приготовленных ей в дорогу Сиджиин Куанг, – но когда это было! Однако она не торопилась брать в руки вилку и нож, сперва попросив ученых объяснить ей суть того, чем они занимаются.

Танзаниец доверил доктору Роберто Саболеда Кукириза, археологу из Уганды, рассказать необычной белой женщине суть их проекта.

Доктор Кукириза оказался привлекательным мужчиной не старше тридцати пяти лет. Учеба в Лондоне отполировала его английский, который он освоил еще ребенком, и он с энтузиазмом принялся объяснять свою работу, попутно давая толкование всем, даже самым мелким, деталям производимых изыскательской группой работ. Он отставил тарелку с ужином и поспешил принести складную деревянную панель, к которой была прикреплена многоцветная карта Африки, обозначающая наличие антропологически значимых мест, как уже находящихся в разработке, так и обладающих возможным потенциалом.

Карта эта тут же была развернута перед гостьей так, чтобы свет очага позволял разглядеть мельчайшие детали, затем он повернулся к женщине, которая, как минимум, была на два десятка лет старше него и сказал: «Я готов объяснить вам, мадам, все, что поддается объяснению, но с одним условием – я сделаю это не раньше, чем вы закончите свой ужин».

Научной составляющей лекции предшествовало политическое предисловие, звучавшее как полноценный пролог: профессор Кукириза начал с осуждения все возрастающих жестокостей, происходящих в Африке, которые при полном равнодушии ведущих стран мира наносят такой ущерб ее репутации, лишая тем самым миллионы людей надежды на лучшее будущее. Острый недостаток продовольствия, вечная угроза голода, болезни, в том числе и малоизученные, но более всего жестокие конфликты и этнические войны приводят к ощущению безнадежности и отчаяния. Конечно, никто, взыскующий правды, не станет отрицать, что во времена колониальной зависимости уровень голода, болезней и убийств на континенте был, несмотря на всю горечь подобного признания, ниже, чем после обретения независимости. Хуже всего то, что пренебрежительное отношение к Африке со стороны первого, второго и даже третьего мира, как к чему-то последнего сорта, было усвоено и утвердилось в глубине самосознания и в самой душе африканцев, депрессия грозила лишить их свойственной им радости жизни. Вот почему эта группа ученых решила преодолеть границы племенного и национального соперничества и попытаться поднять статус Африки в глазах настоящих, независимых исследователей. Без помощи суперсовременных великолепных лабораторий и сверхсложной техники, за счет самых простых, но, главное, недорогих инструментов и орудий, они принялись раскапывать и зондировать землю в поисках источника всей человеческой цивилизации, устанавливая эволюционную связь между шимпанзе и Homo sapiens, чтобы вернуть Африке ее место на карте мира в качестве колыбели человечества.

Никто не спорит – предки современных людей, доисторические гуманоиды, найдены были в различное время в самых различных местах планеты, но существует общепризнанный консенсус научного сообщества: современный человек по преимуществу произошел от больших африканских человекообразных обезьян. Случилось это, когда шимпанзе выделились в так называемых Australopithecus afarensis, которых дальнейшая эволюция, через многочисленные остановки, мутации и наследование случайно приобретенных и переданных привычек от одного поколения к другому, привела к современному «человеку разумному»…

Антрополог из Уганды был красноречив – не в последнюю очередь под воздействием устремленного на него взгляда элегантной белой женщины, которую трудно было вот так просто взять и вернуть к большим африканским человекообразным обезьянам. На его тарелке, равно как и на тарелке гостьи, остывала, еще пятнадцать минут назад обжигающе-горячая, пища. Антрополог из Уганды, вызывая зависть коллег, все глубже погружался в историю и предысторию, приближаясь к началу времен, тактично задевая некоторые положения теории Большого взрыва. На многих тарелках уже почти ничего не было, и представитель Танзании предложил Даниэле подогреть ее ужин прямо на камнях. Ему понадобилось употребить весь свой научный и, скажем прямо, человеческий и административный авторитет, чтобы угандиец остановился.

– На первое время сказанного достаточно, – вежливо воспользовался танзаниец секундной паузой в речи ученого коллеги из Уганды. – Если, – воззвал он к начавшему уже позевывать, а то и подремывать научному сообществу, – если, друзья, мы хотим, чтобы очаровательная наша гостья запомнила не только окаменелые кости наших предков, которые мы в любую минуту и с радостью готовы ей показать, но и всю нашу встречу, я от вашего имени приглашаю ее посетить нас еще раз. В любое время. А сейчас мы должны с грустью отпустить ее и пожелать ей доброй ночи и крепкого безмятежного сна.

Возражений не последовало. Остывшая пища уже была счищена с тарелок и нашла свое место в большом баке для отходов. И Даниэле волей-неволей осталось решить последний вопрос: каким – крепким или безмятежным (и где именно среди десятков здоровых и молодых африканцев) – будет ее сон. Вопрос ее элегантно скрывал в себе другой:

– Вот здесь, – сказала Даниэла, – я вижу замечательный отряд передового научного сообщества. Я поражена и тронута тем, что увидела и услышала. Но есть нечто – и на это нечто нет ответа: почему среди ваших коллег я не увидела ни одной женщины? Почему их нет среди вас?

И услышала едва ли не хором прозвучавший ответ:

– Они есть! Они есть среди нас! Она здесь, неподалеку.

– Она тоже ученый или…

– Она блестящий ученый, – уверил Даниэлу проснувшийся мужской хор. – Настоящая звезда. Палеонтолог из Аравии. Пойдем и встретимся с ней.

И они повели ее к палатке, служившей изолятором, в которой Сиджиин Куанг сидела возле раскладушки, на которой лежала худая девушка. Ее представили Даниэле как Зохруаль-Укби, арабку из Северной Африки. Она улыбнулась, преодолевая боль, внезапно нагрянувшим посетителям и протянула Даниэле горячую от лихорадки руку.

17

Офис был темен и заперт на ключ. Открыв дверь, он не увидел ничего – лишь густой аромат трубочного табака все еще плавал в воздухе, заполняя опустевший холл. Он зажег свет – везде и повсюду, – но обнаружил лишь то, что ни один из служащих и не подумал вернуться к работе после перерыва.

Это уже что-то новенькое, – проворчал Яари про себя, но тут же вспомнил о давно минувших днях и о своем эксперименте с обращением к социальному сознанию работников. Похоже, на этом участке фронта все осталось без перемен. Подумав, он решил более не углубляться в такие бездны, как совесть наемного сотрудника, вынужденного делать выбор между личной свободой и потерями производственного процесса, – пусть каждый сам угадает, кто в таком выборе окажется победителем. Яари достал мобильник в надежде получить сообщение, которое могло бы порадовать его известиями о состоянии дел у жены или сына. Но сын… у него сразу же отобрали мобильник, а разговор с Дар-эс-Саламом должен был состояться только завтра.

Офис, как уже упоминалось, был расположен в тихом правительственном здании в самом центре Тель-Авива. Сейчас все уличные фонари были включены, и приятный безветренный вечер наполняла громкая безостановочная болтовня прохожих, проникавшая сквозь окна. Это был вечер Хануки – праздника, который с детства любили все. Будь Даниэла здесь, они сходили бы в кино в одном из гигантских супермаркетов или были бы приглашены в гости к кому-нибудь из друзей. На мгновение у него мелькнула мысль позвонить отцу, но он решил все-таки этого не делать – у обоих разговор занял бы слишком много времени. Да и обслуживавших старика филиппинцев незачем было выдергивать лишний раз из привычной среды – они и так были связаны по рукам и ногам своими обязанностями.

Будь рядом с ним сын, ему было бы намного легче переносить отсутствие жены. Он выключил в офисе свет и уже взялся за ключи от входной двери, когда требовательная мелодия находившегося в кармане мобильника напомнила ему, что жизнь на земле еще продолжается. Это был зов, на который нельзя было не отозваться. И Яари откликнулся, хотя из-за полной темноты не сумел сразу определить номер входящего звонка. Разумеется, первое, что пришло ему в голову – это сын, не находящий себе места на базе. Моран…

Но это был не Моран. Это была старая леди из Иерусалима, доктор Беннет, чей голос воззвал к нему из темноты. В конце концов, она поймала его и не отпускала до тех пор, пока он не сдался, сказав ей то, что она так жаждала узнать. А хотела она лишь одного – каким образом может она поговорить с самим мистером Яари, который устанавливал в ее квартире лифт и гарантировал лично, что лифт этот проработает до конца дней, не уточнив, к сожалению, чьих именно – самого лифта, мистера Яари или ее, доктора Беннет.

Да, она знала, что его отец давно отошел от дел, что он на пенсии, и здоровье его оставляет желать лучшего, но ее случай – выходящий из ряда вон. Она – старый друг семьи, для которого (у нее не было ни малейшего сомнения) настоящий Яари поднимется с одра своих болезней и поспешит прибыть к ней, а потому все, чего она хочет, это чтобы он не забыл прихватить с собой необходимое оборудование для ремонта и пару сообразительных мастеров.

– Дело в том, – сказал Яари с присущим ему терпением, – что мы – дизайнерская фирма, понимаете, о чем я? Дизайнерская фирма, а не центр по техническому обслуживанию. У нас нет оборудования, необходимого в таких случаях, все, чем мы занимаемся – это сидим перед экранами компьютеров и думаем. Кстати… вы никогда не слышали, что есть такая штука: «желтая книга» или «желтые страницы»? Вот там вы и найдете все, что вам нужно.

Она была знакома с «желтыми страницами» и знала, как ими пользоваться. Но его отец в свое время заставил ее поклясться, что в случае какой-нибудь проблемы она позвонит только ему. Для этого и существовал внутренний лифт, персональный, собственной его особой разработки, так что один лишь он знает, как управляться с ним.

– И когда же случилась последняя поломка?

За долгие годы ничего серьезного не происходило. Очевидно, потому что лифт все эти годы находился под постоянным наблюдением. И если его, Яари, отец в Иерусалиме и в пределах досягаемости, он обязан появиться и привести свое детище в порядок.

– Странно… – пробормотал Яари. – Отец никогда не упоминал при мне ни о вас, ни о вашем лифте, – и вдруг подумал, что могло существовать многое иное, о чем отец никогда не рассказывал ему.

И он смягчился.

– Все может быть, доктор Беннет. – Но мой отец, как бы он сам того ни хотел, увы, не в состоянии повидаться с вами. Как я уже сказал, он серьезно болен.

– А что с ним, если не секрет?

– У него Паркинсон…

– Ну и что?

– А вы – что вы хотите сказать своим «ну и что»? Похоже, вы не представляете, что это. Его руки и ноги, все его тело охвачено жесточайшим тремором. И уж, конечно, в таком состоянии ничего чинить он не может.

Но Яари, в отличие от своего отца, похоже, совсем не знал доктора Беннет.

– Хорошо, – прозвучало из трубки. – Пусть он не в силах починить мой лифт, но приехать и посмотреть, в чем там дело, он может? Поставить, так сказать, «диагноз»? У нее, сказала она (и Яари ей поверил), есть множество друзей, пораженных Паркинсоном. И они тоже трясутся. Но голова у них работает.

– У моего отца голова тоже работает. Но, боюсь, не для вашего лифта.

Женщина из Иерусалима, похоже, потеряла терпение, разговаривая с человеком, который рассуждал как ребенок. Но он, Яари, ребенком не был. С чего она, эта доктор Беннет, взяла, что он станет разговаривать с ней об отцовских делах? И почему бы, в конце концов, старшему Яари самому не поговорить о них?

– … а ведь я, – говорила невидимая доктор Беннет в трубку, – а ведь я помню тебя еще ребенком…

– Меня? Ребенком?

– Да, Амоц Яари. Ребенком. Это было в моем доме в 1954 году, непосредственно после образования государства Израиль. Именно тогда и был установлен лифт. Твой отец привез тебя специально, чтобы познакомить со мной. Я полагаю, тебе было тогда лет семь.

– Восемь, – сказал он.

– Я дала тебе тогда большую порцию мороженого. Ну, теперь вспомнил?

«Целую порцию мороженого? – подумал изумленный Аяри. – И большую…»

Вслух же он произнес:

– Уважаемая доктор Беннет. Должен вас огорчить – я ничего не помню, но я вам верю, – и он рассмеялся, сдаваясь. – Если так оно и было, и вы мне, восьмилетнему, в 1954 году дали порцию мороженого, тогда скажите мне, пожалуйста, чего вы хотите от меня сейчас? Одно я знаю точно – починить ваш лифт я не в состоянии.

Но она ведь сказала уже, чего она от него хочет. Ей нужен был телефонный номер его отца. Ибо существуют, если верить телефонному справочнику Тель-Авива, несколько человек, которых зовут Йоэль Яари… к сожалению, возраст не позволяет ей обзванивать их всех.

– Я понял вас, доктор Беннет. Со своей стороны вынужден напомнить, что отец сейчас не в лучшей форме. Он действительно очень болен, а потому прошу вас разговаривать с ним предельно кратко.

– А как же иначе? – удивилась доктор Беннет. – Именно так я и собираюсь с ним говорить. Предельно кратко, и знаете, почему?

Но он уже понял – почему. Ибо она принадлежала к тому поколению людей, которые предпочитают действовать, а не говорить.

18

Небольшой караван, состоявший из нескольких машин, возвращался домой. Сиджиин Куанг прокладывала им путь сквозь пустынную равнину, два грузовичка-пикапа шли рядом, борт об борт. Контейнеры из-под еды были пусты, и дежурные повара, освободившись от своих обязанностей и довольные, отдыхали, свернувшись клубком, пусть даже запах еды, тянувшийся за ними, заставлял светиться зеленым глаза звериного конвоя, беззвучно сопровождавшего их в темноте.

На переднем сидении Ирмиягу сидел, уронив голову на грудь, и старался все-таки не уснуть, что и удавалось ему до поры до времени, хотя и не без труда. Но на заднем сидении, где устроилась его свояченица, о сне не было и речи.

– Как вы ухитряетесь не потерять нужное направление в такую темень? – спросила она, обращаясь к молчаливому шоферу.

– Ориентируюсь по изгибам дороги… ну и по звездам тоже.

Тогда Даниэла подняла взор к небесам, и перед ее глазами возникла картина, невиданная прежде. Там сияли звезды и, похоже, не доведется ей увидеть их больше никогда. Сверху лился чистейший изумрудный поток света… – но где, в каком месте она могла бы узреть нечто подобное ранее? Да и при каких прежних обстоятельствах она могла бы вот так оказаться наедине с природой? Разве что в далеком прошлом, в летнем лагере… или во время военизированных молодежных походов… Да и тогда ее с природой соприкосновение всегда сопровождалось более или менее пустой болтовней. А затем рядом с ней появился Амоц. Она вышла за него совсем молоденькой, едва закончив военную службу. Он буквально преследовал ее своей любовью, и тут же соорудил для них обоих уютное и комфортабельно организованное семейное гнездо.

Сегодня молодой чернокожий антрополог буквально очаровал ее. Давно уже она не чувствовала себя такой привлекательной, заманчивой и желанной. Не исключено, что это объяснялось отсутствием здесь женщин, а кроме того, она была не только иностранкой, но еще и белой. Что, в свою очередь, могло не только усилить, но и просто объяснить притягательность для молодого и полного сил мужчины женщины, на добрых двадцать лет старше него.

Несмотря на извилистость дороги, запечатлившейся в ее памяти, и невзирая на помощь звезд, суданка не всегда была уверена в правильности их передвижения по монотонно плоской равнине. Сейчас она остановилась, ожидая двух других водителей, желая, похоже, обсудить с ними, насколько верно выбранное ими направление. Вся троица заговорила негромко, соблюдая взаимное уважение. Один из мужчин, наклонившись до земли, стал обнюхивать почву. Его товарищ, наоборот, подняв руки, стал что-то показывать в небе. Ирмиягу выпрямился и зевнул, без интереса вглядываясь в шоферское совещание, в котором он не принимал участия, а потом сказал, обращаясь к свояченице: «Вечно одно и то же. Почему-то именно в этом месте они всегда затевают дебаты о том, куда ехать». А гостья, сидя за спиной хмурого родственника, думала о том, что до сих пор ни разу не коснулась истинной причины своего путешествия. Наоборот: спустя двое суток после начала, она становилась все более безмятежной. Завтра, в Дар-эс-Саламе, она услышит голос мужа, не рассчитывая при этом узнать ничего особенного. Ее спокойствие шло отсюда: ведь она оставила все семейные дела в самых надежных – его – руках.

Ирмиягу оглянулся и снова зевнул, извинившись. Ну да, конечно – они порядком замучили его своими камнями и черепами обезьян. Но, в общем и целом, все эти черные оказались довольно приличным народом.

– Э-э… минуту. Ирми… объясни мне так, чтобы я поняла – они что, не обижаются, когда ты называешь их «черными»?

– С чего бы им обижаться? Они ведь ученые люди. Люди науки. И до последнего миллиметра своей кожи – это они знают точно, как мы с тобой, – они точно такие же. А различаемся мы только тем, что мы с тобой музунгу, а они – нет.

– Что?

– Мы – музунгу. Белокожие люди. Но не просто – белые, а, как бы тебе объяснить попонятнее… ну, скажем – «ободранные». Сначала наша кожа была такой же черной. А потом с нас ее содрали, а под ней оказалась белая. Вот и все.

– С нас… содрали… а под ней… И в этом вся разница?

– Так я слышал от них…

Внезапно бог весть откуда появившийся мотоциклист, возникший из темноты, прервал размышления шоферов, уже превратившиеся в дебаты, и караван, совершив плавный разворот, последовал за ним, пользуясь светом луны, позволявшей более или менее ориентироваться на местности.

Ирмиягу снова погрузился в сон. Похолодало, и Даниэла до конца подняла «молнию» на дождевике сестры. Она крепко обхватила себя обеими руками, и мысли ее устремились к тому, что происходило сейчас в Тель-Авиве. Сумел ли Амоц снова возжечь с внуками ханукальные свечи? Сумел ли уговорить Нофар прийти к нему домой? Снова поднялся ветер, замелькали хижины, сараи и загоны… караван набирал скорость. Слоновий загон был окружен факельным заревом, толпа была немалой. Даниэле вдруг до смерти захотелось вернуться и снова, без свидетелей, одной, посмотреть на это чудо, гигантский глаз. Она тронула Сиджиин Куан за плечо и попросила на пару минут, не больше, остановиться.

Без сопровождения, совершенно не испытывая никакого страха, она быстро прошла сквозь толпу африканцев. Когда она оказалась у входа в загон, владелец слона уже разглядел белую женщину и узнал ее, приняв ее возвращение как знак признательности и уважения и к слону, и к нему самому. Поэтому он даже не заикнулся о плате за вход, но она сама вытащила из сумочки несколько долларов и положила их на стол.

И снова в это позднее время она разглядела печальную мудрость, затаившуюся в этом необыкновенном зрачке. Даниэла спросила себя – останется ли этот гигантский дефект присущей именно этому животному труднообъяснимой и единичной странностью, которая больше не повторится, или неведомыми путями когда-нибудь, в результате эволюции, будет дарована человеческому сообществу…

19

Открыв дверь, Яари услышал звук воды в ванной. Ну, значит, Нофар все-таки дома, подумал он, и обрадовался, пусть даже мысль о ее новом приятеле заставляла его нервничать.

Да и этот приятель уже здесь. Не любовник, не бойфренд, просто приятель, который не сидел вежливо на стуле в ожидании хозяина квартиры, а свободно прогуливался по гостиной, как если бы находился у себя дома. В отличие от предыдущих кавалеров, он не был юнцом ее возраста, он был небрит, а в висках поблескивало серебро. Это был взрослый человек, приглашенный молодой подружкой по-приятельски зайти к ее родным, чтобы зажечь свечи в квартире ее отца, оставшегося в одиночестве во время праздника Хануки.

Яари не забыл просьбу – скорее, даже требование дочери – оставить при себе всегдашнее свое любопытство и не делать попыток выяснить, чем занимается этот визитер, не касаться подробностей его жизни. И, чтобы разговор не стал похож на расследование или допрос (что вызвало бы ярость со стороны Нофар), он заговорил о превратностях погоды, одобрил дожди и пожаловался на сильные ветра, которые время от времени врываются внутрь зданий и даже квартир. Он поворчал на наступившие праздничные дни, которые в прошлые годы начинались и кончались бесконечным поглощением пончиков – суфганиёт и раскручиванием пестро раскрашенных волчков, а ныне превратились в некие ритуальные действа, сводившиеся в основном к тому, что рабочие дни объявлялись выходными. К примеру, в его фирме буквально все инженеры, ушедшие на перерыв пораньше, чтобы успеть отвести детишек на представление в культурный центр, исчезли, как привидения при свете солнца.

Приятель дочери плавно дрейфовал вдоль стен гостиной, на его лице подозрение было смешано с сочувствием, а понять, какие чувства вызывали в нем высказывания Яари – согласие или недоверчивость, было невозможно. Его небольшие глубоко посаженные глаза вновь и вновь разглядывали семейные фотографии, которыми Даниэла щедро оснастила квартиру, размещая их всюду, где возможно – на стенах, книжных полках – везде. Не как случайный прохожий, прогуливающийся то здесь, то там, а как человек, который ищет нечто определенное, он внимательно разглядывал каждый снимок, как если бы задался целью расшифровать структуру этой семьи. И когда он дошел до фотографии, вставленной в черную траурную рамку, остановился и спросил дрогнувшим, приглушенным голосом:

– Кто это?

Яари не нужно было гадать, чья это фотография. Особенно эта.

– Мой племянник, – глухо сказал он.

– Тот самый двоюродный брат, о котором ей никогда не надоест говорить?

Хозяин квартиры почувствовал вдруг, как у него бешено забилось сердце. «Почему?..»

– Я думаю о том, сколько ему было бы сейчас, останься он жив.

– Примерно столько же, сколько сейчас тебе. Тридцать два. Он был всего тремя годами старше, чем брат Нофар.

Но на этом все не кончилось. Странный приятель дочери Яари не был удовлетворен ответом. Было похоже, что он согласился принять участие в возжигании свечей в чужом доме для того лишь, чтобы узнать как можно больше подробностей о солдате, убитом его сослуживцами. Его товарищами. Его друзьями.

– Нофар сказала, что вам пришлось сообщать это известие его родителям.

– Его отцу. Но я был не один – меня сопровождали офицер и врач.

– И он на самом деле был убит нашими собственными войсками по недоразумению… по ошибке?

– Да, «дружественным огнем» – так это трактуется сейчас… – Эти слова Яари произнес шепотом.

– А семье… они сказали то же самое?

Лицо Яари мрачнело все больше, по мере того, как странный посетитель не оставлял попыток заглянуть все глубже в его, Яари, личную жизнь, но ради дочери он все еще держал себя под контролем.

– Конечно. Средства массовой информации, по крайней мере, сказали правду. Но прозвучало так: «собственными нашими силами». Я постарался сказать об этом чуть мягче.

– И они тоже смягчили?

Яари не ответил, потому что в этот момент Нофар вошла в гостиную. Волосы ее были еще мокры от душа. Она была вся в черном, и миндалевидные глаза – глаза ее матери – бросили на него тревожный взгляд.

– Ну вот, наконец-то… рад тебя видеть, – сказал Яари, поцеловав дочь и крепко обнимая ее.

– Тогда не будем терять времени, папа. Давай зажжем свечи, потому что время уходит, а у нас впереди еще встреча. Но помни, о чем я просила: только основные благословения.

Он кивнул и направился к большому серебряному подсвечнику, уже готовому к ритуалу, с четырьмя свечами, вынул шамаш и зажег его с помощью спички. На коробке с ханукальными свечами синели напечатанные тексты двух благословений, которые он читал, поднося пламя к первой свече. Затем он передал шамаш приятелю дочери, который тот использовал для возжигания огня во второй свече, в свою очередь, передав его молодой женщине. Нофар коснулась огнем кончика третьей свечи, запалив чуть торчавший фитиль, и когда бледно-голубой огонек превратился в желто-красный, отдала шамаш, все еще зажженный, отцу, который и вернул его на первоначальное место.

20

А в это время в восточной Африке на последнем этаже бывшей фермы Даниэла ворочалась в постели, окутанная тьмой, и никак не могла, несмотря на всю свою усталость, найти позицию, в которой могла бы естественным образом соскользнуть в сон. Уже наступила полночь, и даже если дома часы показывали на час меньше, свечи должны были погаснуть давным-давно, как давным-давно должны были уже спать ее сын и невестка. Что же до Нофар, то все свечи, обещающие счастье, не могли ни принести, ни обещать его, пока не забудется и не пройдет в ее сердце печаль.

Отъединенность Ирмиягу могла оказаться заразной, и ей стоило не забывать об этом и быть настороже. Он, похоже, был доволен примитивным окружением, отчего память о жене с каждым уходящим днем отступала все дальше и дальше, становилась неясной и тусклой. И если Даниэле не удастся каким-то образом возродить в нем воспоминания о Шули, да и о ней самой, он уже никогда не будет способен на это.

Она встала с постели, широко распахнула ставни и стала вглядываться в простиравшийся перед нею простор, не зажигая света. Сейчас, как никогда, нуждалась она в прикосновении руки своего мужа, в его внимательном взгляде. Как мало надо было сделать ей в свое время, чтобы в эту минуту он оказался рядом.

Затем она включила свет и стала разглядывать череп молодой обезьяны. Белевший на столе предок, вымерший несколько миллионов лет тому назад и вернувшийся обратно в качестве дубликата. Ее одолело странное любопытство, и двумя пальцами она открыла у черепа рот, заглянув внутрь. Ничего, кроме одного настоящего зуба, она во рту не обнаружила; что это был за зуб, она так и не поняла.

Сон по-прежнему не приходил. Если бы Ирмиягу не поторопился бросить в огонь израильские газеты вместо того, чтобы просто вернуть их ей, она сумела бы убаюкать себя, перечитывая старые газетные сплетни. Но поблизости она не видела ни единой израильской буквы – если не считать романа. Прошлой ночью она одолела еще две страницы, и с нее было достаточно. Слишком скучно.

Однако выбора не было. Придвинув настольную лампу поближе, она раскрыла книгу на том месте, где остановилась накануне. Героиня романа завела себе новую любовь – что-то среднее между любовником и бойфрендом, скорее даже последнее. Новый персонаж занимался неким туманным бизнесом. Здесь следует отдать должное автору, ради того, чтобы вернуть читателю доверие к себе, та не стала морочить голову несбыточными ожиданиями. Было ясно, что отношения этой пары не прервутся до конца повествования, а вот привлекательность похоти будет явлена здесь и сейчас.

Вот и хорошо. Читательница согласна подглядеть украдкой, как и что соединило персонажей. На странице девяносто пять героиня со спутником отправилась в путешествие по Европе. Они прибыли в столичную гостиницу, и автор начала без дальнейших церемоний описывать тщательно разработанную картину их совокупления. Даниэла, в общем-то, всегда была достаточно снисходительна к сексуальным отступлениям подобного рода, занимавшим обычно не более двух-трех абзацев, ну, в виде исключения – страницу. Но дама, написавшая роман, решила, по-видимому, просветить будущего читателя знанием всех, даже мельчайших деталей, и продолжала начатый эпизод до конца главы, полных восемь страниц, под завязку набитых подробностями любовных игр, без которых, правда, не обходится ни одна половая связь – но не в таком же изобилии. Насколько изложенное на страницах романа неистовство могло происходить в реальности? Что за сила бросила едва знакомых людей в объятия друг друга? Было ли это описание неистовства плоти результатом сексуального воображения дамы, чья рука заполняла страницу за страницей всплесками трудновообразимой фантазии, об источнике которой автор предоставила догадываться каждому в одиночестве? Даниэле показалось, что автор старалась создать читателю иллюзию соучастия – вплоть до окончательного сексуального удовлетворения, которое полагалось пережить, подобно героям, закрыв последнюю страницу. Но перевернув ее, Даниэла почувствовала себя обманутой. Горячие волны пробегали по ее телу. Она была вся мокрой. Это на шестом-то десятке? Что-то здесь было не так. Но что?

Размышляя об этом, она долго лежала с закрытыми глазами, не в силах расслабиться. Затем все стало полегоньку кружиться, кружиться… пока, наконец, рука, сжимавшая эту странную книгу, не разжалась. Книга оказалась на полу, а сама она все глубже и глубже погружалась в непонятно тревожный и благодетельный сон.

Четвертая свеча

1

Облака, опустившиеся на прибрежную равнину перед рассветом, тонким слоем простерлись над Тель-Авивом, и в шесть часов утра, раздвинув шторы в спальне, Яари с удивлением обнаружил, что не только соседний дом утонул в молочно-белой мгле, но та же участь постигла и дерево, посаженное некогда, не менее десяти лет тому назад, чтобы отделить один дом от другого. Он отряхнул мертвые и мокрые листья на сложенные у порога двери газеты и попытался определить направление ветра, нагнавшего туман, раз уж не удастся обнаружить хоть какое-то подобие движения в этом спрятавшемся от человеческого взора мире.

А мир завернулся в тишину, предаваясь праздности тайны, неподвластной разуму.

Наслаждаясь первыми глотками утреннего кофе, проглядывая газету «Ха-Арец», повествовавшую о прошедшем вчера ливне, и терпеливо дожидаясь первых лучей солнца, призванных высвободить соседний дом из пелены тумана, Амоц вспомнил об идее, высказанной Готлибом и явившейся ему этой ночью перед тем, как умиравший от усталости Яари окончательно провалился в сон. Идея заключалась в том, чтобы послать ту самую сверхчувствительную к звукам неопределенного возраста женщину-эксперта в одиночку спуститься в шахту лифта и… что последовало за тем – Яари не помнил, ибо ответ его Готлибу заглушен был небывалой силы раскатами грома, более всего напоминавшего адский хохот.

Тем временем молодое деревцо проступило сквозь поредевший туман, а за ним последовал и подъезд соседнего дома, на котором вдруг высветилось окно, а затем, вскоре, появился владелец квартиры, знаменитейший гинеколог, промаршировавший со всем присущим ему религиозным рвением к месту своих трудовых подвигов. Зазвонил телефон. Яари схватил его, ни на секунду не сомневаясь, что в столь ранний час мог звонить только один человек – Моран. Но, к его разочарованию это был отец, который уже проснулся и должен быть принимать водные процедуры под присмотром филиппинцев, что обычно требовало немало времени и полной сосредоточенности.

– Что случилось, папа?

– Ничего особенного, – ответил ему старый вояка. – У меня все в полном порядке. Но у меня к тебе просьба – прежде чем ты утвердишь сегодняшний распорядок дня, я хочу, чтобы ты как можно раньше оказался у меня. Ты понял? Утром и пораньше, не вечером. Свечи я зажгу с Хиларио, а тебя хочу видеть утром. Дело срочное – нет-нет, к медицине это отношения не имеет. Это дела человеческие.

– Давай, я попробую догадаться. Та тетка из Иерусалима – она, в конце концов, сцапала тебя? Я угадал?

– Угадать было не так уж трудно.

– Тогда, папа, скажи мне, только честно: не смехотворно ли для меня или любого другого человека в офисе попытаться починить частный лифт полувекового возраста? И, кстати, успел ты сказать ей, что сидишь в инвалидном кресле с колесами?

– Нет-нет, Амоц, мальчик мой… обо всем, что касается Деборы Беннет, мы не будем говорить по телефону, тем более в таком тоне. Давай-ка напрягись и поспеши сюда пораньше, прежде чем пойдешь на работу. Вот тогда мы сядем с тобой и не торопясь потолкуем, чем и как сможем ей помочь. Найди для своего отца полчаса времени.

– С получасом времени, папа, нет никаких проблем. Но ты знаешь, как твой Франциско не любит, когда я вмешиваюсь в утренний распорядок.

– Уверен, что на этот раз Франциско простит нас. Я уже поговорил с ним.

2

Предвкушение от возможности вскоре услышать голос мужа в переговорной кабине международного телефона в Дар-эс-Саламе просто вытолкнуло Даниэлу из кровати задолго до восхода солнца. Раздвинув шторы и распахнув ставни, она высунулась наружу, с наслаждением вдыхая полной грудью освежающий, хотя и несколько более прохладный, чем обычно, ночной воздух. Затем она нагнулась, чтобы поднять с пола выпавший из рук роман, и стала перелистывать его, отыскивая последнюю прочитанную страницу. Эта привычка появилась у нее вскоре после смерти сестры, но со временем она пришла к выводу, что перечитывать столь же бессмысленно, как и забегать вперед. Очень редко повторное чтение помогает лучше понять характеры действующих лиц и мотивы происходящих событий; более того, по мере перечитывания они становятся менее значимыми и понятными.

Она бегло просмотрела последние строки главы, законченной накануне ночью. Описание сексуальных неистовств сейчас показались ей менее пошлыми. Был ли тому виной рассвет, смягчивший вульгарность текста, или примирение с автором произошло в результате обрывков уже забытых сновидений? Так или иначе, у нее не возникло желания вернуться к прочитанному еще раз – в любом случае, лучше будет, решила она, не трогать больше это сочинение вплоть до момента, когда она переступит порог собственного дома. А вместо чтения она посвятит каждую свободную минуту более глубокому знакомству с окружающей природой и общению с Ирмиягу и аборигенами. Приняв такое решение, она достала из паспорта корешок использованного посадочного талона и заложила им страницу книги.

Несмотря на открытое окно, в маленькой комнате было душновато, и после недолгого колебания она набросила на себя африканский наряд, скрыв его под дождевиком покойной сестры, и спустилась вниз на три пролета, заметив по пути три или четыре двери, прикрывавшие коридоры. Нетрудно понять, что ей захотелось выяснить, за какой из дверей находится вход в комнату Ирмиягу, временная его спальня. Пусть в данную минуту она чувствовала себя хорошо отдохнувшей, идея эта была более, чем уместна, особенно для женщины, имевшей некоторые проблемы с повышенным кровяным давлением – возможность в любую минуту постучать в одну из дверей ничего, кроме дополнительного спокойствия, в себе не несла.

Она не отважилась исследовать дом до тех пор, пока не взойдет солнце, или не послышатся человеческие голоса вблизи или даже в отдалении от фермы. А пока что ей до смерти захотелось выпить чашечку кофе. Необъятная кухня была тиха, а поскольку она не могла вспомнить, где находится выключатель, Даниэла, пользуясь слабой полоской света, просочившегося в щель, принялась наугад шарить среди развешанной по стенам утвари, пока не наткнулась на маленькую кружку, напоминавшую широко распространенный на Среднем Востоке финджан. Она налила в него воды, не сомневаясь, что точно таким же образом отыщет немного кофе, а там, глядишь, и сахар и молоко. Возможно.

Что-то подобное уже происходило в ее жизни. В день ужасного известия, в Иерусалиме, в доме ее сестры. Она ощутила себя отверженной и ничтожной из-за того, что пришла позднее всех, досадуя, что виной всему была она сама, отвечавшая за кухню и все, с нею связанное, и с яростью заварила пятилитровый чайник кофе, рассыпав его большей частью по полу. То, что она опоздала, не было ее виной. Моран не дошел в тот день до своего класса, и в полной растерянности кружил по школьному двору, не догадавшись донести страшную свою ношу до кого-нибудь из старших – хотя бы до секретаря директора. И только когда прозвенел школьный звонок, он ворвался в преподавательскую, на пороге встретил мать и, не произнося ни слова, обнял ее и повел к выходу.

К тому моменту, когда она добралась до Иерусалима, страшную весть знали уже все – не только Амоц, но и родственники, знакомые и друзья, которые были обо всем оповещены, так что когда она появилась на пороге, то увидела сестру, окруженную таким состраданием, такой нежностью и любовью со стороны этих, близких ей людей, что к этому сочувствию, казалось, уже никто ничего не смог бы добавить. И тогда, впервые в жизни, она почувствовала отчаяние человека, опоздавшего на одно из самых важных событий в жизни, необходимость без всяких оговорок и извинений быть рядом с человеком, перенесшим такую потерю. А она – опоздала. И тогда она сделала то, чего никто еще не догадался сделать – принесла в комнату, полную людей, этот огромный чайник с бурлящим кофе и поднесла каждому по чашке.

Ну а теперь, на кухне, занимавшей все пространство цокольного этажа бывшей фермы, она попыталась сделать то же самое для себя. Она перебирала шкафчики и полки в надежде отыскать исчезнувшие куда-то кофе и сахар. Но на полках не было никаких следов еды, зато полно было самых разнообразных сковородок и кастрюль, доверху забитых результатами трудов антропологической экспедиции. Скорее всего, это были останки давно вымерших животных, но, судя по беспорядку, в котором все это хозяйство содержалось, ценность его была не слишком высока, по сравнению с тем, что ей показали прошлой ночью, выложив на обеденный стол во время ужина ученых-исследователей. А поскольку именно этим окаменелостям не посчастливилось пролить новый свет на историю происхождения человечества, удел их был очевиден и печален – через некоторое время, превращенные в пыль, они найдут свое вечное успокоение в баках для мусора. Пожилой африканец бесшумно появился на кухне, приволакивая ногу. Он мрачно кивал, выслушивая просьбу белой женщины, затем открыл дверцу одного из громадных холодильников и вытащил оттуда черный кофе, тростниковый коричневый сахар и немного молока странновато зеленого цвета. Что это было за молоко, от какого животного? Она задала этот вопрос хромому старику, немного понимавшему английский. И он ответил, но животное, названное им, ей было совершенно неизвестно, может быть, из-за произношения. Так или иначе, она решила не рисковать – ведь кофе можно пить и без молока – до тех пор, пока кто-нибудь более авторитетный не объяснит его происхождение.

3

Приходя по вечерам с визитом к отцу, когда в квартире его все было вычищено и прибрано, Яари обычно давал один короткий звонок, а затем открывал дверь собственным ключом. Но в это утро он позвонил долгим и подождал, давая тем, кто находился внутри, подготовиться к его приходу. Обычно чета филиппинцев посылала открыть дверь своего сына Хиларио, рассчитывая, что его беглый иврит, равно как и забавный замысловатый тюрбан, поспособствует тому, чтобы сын хозяина не слишком сердился, застав в доме непредумышленный беспорядок.

Утреннее омывание старшего Яари порядком прогрело комнаты, и поэтому присущая выходцам из Юго-Восточной Азии идентичность проявилась сейчас более ощутимо, чем в вечерние часы: в воздухе плавал пряный запах еды, приготовленной накануне поздно вечером и до сих пор охлаждавшейся в углу гостиной. Крохотная девочка, прикрытая одной только пеленкой, сидела возле обеденного стола; пижамки ее с изображениями азиатских птиц были разбросаны по неубранной кровати, а мать ребенка в накинутой на голое тело шелковой, поражавшей экзотическими красками ночной сорочке, стояла в нерешительности рядом, видимо, не в силах решить, с чего начать уборку.

– Что случилось, Хиларио? Ты не в школе?

– У нас каникулы, мистер Яари. Праздник в честь Маккавеев, – отвечал маленький ученик, как всегда изумленный загадками иудаизма.

По пути в отцовскую спальню Амоц заглянул в свою прежнюю комнату, которую занимали теперь Хиларио и его родившаяся в Израиле сестра. Среди электронных игрушек – всех этих танков и самолетов – красовались постеры и вырезки из любимых детьми фильмов, но Яари смог разглядеть несколько доисторических предметов, таких, как «монополия» – первая любовь его детских лет.

Отец был возвращен в постель после освежающих утренних процедур, и Яари непривычно было видеть и разговаривать с ним вот таким – накрытым двумя простынями, оставившими в поле зрения Яари только голову отца, обмотанную цветным банным полотенцем, – все остальное было спрятано, включая тремор – следствие его болезни.

– Не сердись на меня, – сказал старший Яари. – Не сердись на мою настойчивость и на то, что я заставил тебя прийти ко мне так рано утром. Но эта Дебора Беннет – мой давний друг, она сказала, что несколько дней пыталась разыскать меня, и что ты, а с тобою вместе другие люди в офисе, скрывали номер моего телефона. Ну, теперь послушай, хабиби, эта женщина – не просто давний друг, но очень дорогой для меня человек, можно даже сказать – ближайший. Потому что, когда твоя мама умерла, она больше, чем кто-либо, поддерживала меня и помогла пережить те тяжелые времена. Да, кстати… пока я не забыл… что там с Даниэлой… что от нее слышно?

– Сегодня она отправляется в Дар-эс-Салам, где Ирми организует для нас разговор по телефону.

– Будешь говорить с ней – передай от меня привет и скажи, что я надеюсь, ее визит к зятю поможет ей собраться…

– Проблема в том, что она постоянно чувствует себя виноватой… чувствует вину перед сестрой… безо всякой к тому причины… а после ее смерти это чувство вины только возросло и стало сильнее.

– Небольшое чувство вины, пусть и бессознательное, может оказаться иногда продуктивным и способствовать выздоровлению, – заявил старший специалист по конструированию лифтов, – особенно если оно направлено на семью и друзей. И забывать об этом не следует. А теперь слушай. Почему я хочу, чтобы ты помог мне искупить вину перед моим старым другом из Иерусалима. Она моложе меня на девять лет… а это значит, что ей сейчас восемьдесят один. Девочка, если можно так сказать. Много лет назад я помог ей получить персональный лифт, чтобы она могла прямо из квартиры подниматься на крышу… мне это тоже кое в чем помогло. Очень простой лифт… маленький… рассчитанный всего на один этаж… с чешским механизмом времен последней мировой войны, работавший на нефти, с поршнем, установленным сбоку. Но конструкция была всецело моя. Готлиб построил лифт по чертежам, которые дал ему я. Когда мы с твоей мамой посетили Германию в начале пятидесятых, мы нашли какое-то количество запасных частей на свалке металлолома, и я морем отослал их в Израиль, задекларировав как научно-исследовательские материалы. Скоро ты увидишь все сам.

– Что заставляет тебя думать, что я вообще что-нибудь увижу?

– Потому что я дал Деборе Беннет, моему другу, пожизненную гарантию. Она – очень интеллигентная женщина, и она аристократична. Во время британского мандата у нее был муж-англичанин, на четверть еврей, который умер вскоре после провозглашения Израильского государства, умер здесь. Дом расположен в самом центре города, и после того как на первом этаже открыли салон красоты – идея была предложена тоже мной, чтобы она организовала для себя тихий уголок с лифтом, который доставлял бы ее из квартиры прямиком на крышу, та никому не принадлежит и никем не занята, а попасть на нее можно было только по приставной лестнице. Таким образом, она получила в свое распоряжение милое тихое пристанище, где можно посидеть в прохладе летним вечерком.

– Но почему ты думаешь, что я увижу все это?

– Потому что твой отец просит тебя сделать это. Женщина, которая после маминой смерти… просто спасла мне жизнь. У нее не было достаточно средств, чтобы пригласить специалиста по ремонту, который хоть как-то был знаком с лифтами, подобными этому. Это строение на улице Кинг Джордж, напротив старого кнессета, и она не собиралась уезжать из него, пока жива. Вот почему ей нужен был лифт, который давал бы ей выход на крышу. Когда Иерусалим был не разделен, еще до 1967 года, весь старый город был виден оттуда, как на ладони. И я сделал вывод, что лифт должен быть в порядке, разве что нуждается в отлаживании и замене изоляции. Учти это.

– Но я-то чем могу помочь? Я – инженер-дизайнер, а не специалист по ремонту.

Отец закрыл глаза и затих.

– Ну, хорошо, – сказал он, в конце концов, – если ты только дизайнер, тогда тебе, действительно, незачем тащиться в Иерусалим, чтобы увидеть ее. Забудь о моей просьбе. Я попрошу Морана. Он более терпелив, и у него золотые руки, пусть даже он, как и ты, всего лишь дизайнер, а не специалист по ремонту.

– Если ты этого хочешь, обратись к Морану, он человек совершенно независимый. Но ты, надеюсь, не забыл, что в данную минуту он в распоряжении армии.

– Как это? Он сказал мне, что решил уклониться от призыва.

– Так он и сделал. Уклонился от армии. Но армия не уклонилась от него.

– Ну и чем это теперь кончится?

– Чем кончится? Чем обычно. Они заставят его служить.

– Нет, я имею в виду Иерусалим.

– В Иерусалиме твоя девушка может немного подождать. Если ты дал ей пожизненную гарантию, это означает, что гарантия никогда не потеряет силы. Тем более, сейчас зима, и ей совершенно нечего делать на крыше.

– Ты рассуждаешь сейчас, как человек, который не знает, что такое – сочувствие. Но не важно. Если ты отказываешься, а Морана не отпустит армия, мне придется обратиться за помощью к Франциско, чтобы он вызвал мне такси… такое, куда влезет инвалидное кресло, и привел с собой парочку друзей-филиппинцев, работающих в доме престарелых, чтобы они доставили меня в Иерусалим, а там я сам поставлю диагноз.

– Боже милостивый, какой же ты упрямец. Ну, скажи мне хотя бы, что, с твоей точки зрения, могло стрястись с этим чертовым лифтом?

– Прежде всего, он не «чертов». А второе, как я тебе уже сказал, он вовсе не умер, он совершенно жив. Но, как она мне сказала, со временем он несколько одряхлел. У него тремор. По утрам он весь дрожит… и то же происходит при остановке.

– Может быть, он и вправду просто постарел, папа? Что ты об этом думаешь?

– Мы все на этом свете стареем, и лифты… тоже. Разумеется, он стар. Но не так, как старится человек. Вполне возможно, что достаточно отрегулировать давление масла и поменять изоляцию… нет?

– Все возможно.

– А помимо этого, сказала мне Дебора Беннет, с недавних пор в лифте появилось нечто, чего никогда не было ранее. Это похоже на то, как если бы кота зажаривали на сковородке.

– Кота на сковородке?

– Да. Так, по крайней мере, она описывает это.

– Ну, нет, папа, ради Бога, не говори больше ни слова о котах, завывающих на сковородках. И вообще о вое, возникающем в лифте.

4

Дорога была абсолютно та же, только двигались они по ней в обратном направлении, и свет разгорающегося летнего утра становился палящим жаром все быстрее, так что гостья могла рассмотреть все, что скрывала от нее ночная мгла, когда она приземлилась. На этот раз она занимала не переднее сиденье, а несколько тяжеловато устроилась на заднем, за лысой головой своего зятя, хотя водитель был тот же самый – тихая и сосредоточенная Сиджиин Куанг, чьи изящные руки и плечи прикрыты были тонкой, цвета подсолнечника, материей, которая очень шла к ее черной, как уголь, коже. К десяти они должны были оказаться в Морогоро, чтобы не опоздать на грузовой китайский поезд, доставлявший железную руду в порт Дар-эс-Салама, где, как это было твердо оговорено, первым делом планировалось установить живую связь между гостьей и ее мужем, а уже после этого заняться нуждами команды, занимающейся раскопками. А поскольку Сиджиин Куанг без труда объяснялась на различных местных языках, Даниэла была очень довольна, что находится в компании чернокожей африканки, чье присутствие гарантировало ей полную безопасность.

Вчера, во время пребывания в лагере, ей в какой-то момент пришло в голову, что существует нечто между пожилым вдовцом и медицинской сестрой, нечто, крепко связывающее их, большее, чем просто профессиональные интересы. Но этим утром подобное впечатление исчезло при виде глубокой печали, которую она видела во всем облике молодой женщины, чья семья была полностью уничтожена. Заметила она и то, что когда зять – случайно, во время того, как машину в очередной раз подбрасывало на кочке или на крутом повороте, – касался руки или плеча водителя, суданка быстро отстранялась, как если бы рядом с ней оказался враг или некто, собирающийся изнасиловать ее.

Они огибали гору Морогоро по широкой темно-красной дороге, твердой, как асфальт, извивавшейся через заросли кустарника, которые появлялись и исчезали безо всякой причины, сменяясь бесплодной пустошью. Она спросила у зятя, чем объясняется кроваво-красный цвет здешней земли?

– Я помню, как ты объяснял это Амоцу и мне в прошлый раз, но забыла, что ты тогда говорил.

– Красный цвет объясняется наличием в почве железа, что очень уменьшает ее плодородие.

– Железо… да, теперь я вспоминаю, что тогда ты тоже говорил нам нечто подобное.

– Ну вот! Смотри-ка. Ведь это означает, что я – человек надежный, не болтун, который говорит то одно, то другое. А если ты задашь вопрос Сиджиин Куанг, например, почему земля красного цвета, она без запинки ответит: потому что на ней пролито так много крови.

Сиджиин Куанг, уловив свое имя, в разговоре на иврите, обернулась, взглянула на Даниэлу.

– Послушай, – говорила тем временем Даниэла зятю, – тебе никогда не приходило в голову, что именно из-за этой пролитой крови, о которой она не в силах забыть, ее присутствие, как ни страшно выговорить, так хорошо для тебя. Хорошо, что она рядом с тобой. Потому что ее трагедия – больше и страшнее твоей. Рядом с ней, быть может, ты скорее позабудешь о себе.

Сначала Ирми ничего не ответил, и она даже подумала, что он просто не расслышал ее слов. Но он, внезапно обернувшись, взял маленькую руку Даниэлы и прижал ее ладонь к своим губам в порыве благодарности.

– Иногда ты поражаешь меня точностью и деликатностью, с которой добираешься до сути проблемы. Кто спорит: трагедия этой женщины много больше моей, я это понимаю, но это – не единственная причина, почему я люблю видеть ее за рулем, брать с собой в поездки. Думаю, ты удивишься, но она никогда и ничего не слышала даже о нашем Эяли, потому что ни ей, ни кому другому я никогда и ничего не рассказывал о нем. Вот почему никто из окружающих меня людей здесь не имеет ни малейшего понятия о том, что я хочу забыть. Эта женщина просто помогает мне осознать мою идентичность, понять мне, кто я.

– Каким образом?

– Всем своим существом. Всем тем, что ты о ней знаешь, и что тебе в ней нравится. Она истинный, реальный анимист, идолопоклонник, верящий в духов, обитающих в деревьях и камнях, и вера эта – не какой-то смущающий нас придаток абстрактного верования, не разновидность непонятного нам крика о помощи, свидетельствующего о слабости и отчаянии, но естественный акт абсолютно иной религии, и поэтому, в отличие от христианства и мусульманства, здесь нет ни сходства, ни расхождения с иудаизмом по вопросам добра и зла, ненависти или любви. Мы не являемся первопричиной того, что она появилась здесь, и она не станет поводом для сражений и соревнований. Для нее мы просто… ну, не существуем. Мы не к месту, мы не имеем к ней никакого отношения… так же, как и она к нам. Мне кажется, что для нее мы некое пространство, где не существует такое понятие, как память. Ни религиозная, ни историческая, ни мифологическая. Для нее я просто некое явление, определенно белого цвета, но это просто незначительная деталь, не говорящая ничего, если учесть, что негодяи, истребившие ее семью, были черными – такими же, как и ее семья, и все ее племя. Вот почему, без лишних слов, легко и просто, она помогает мне выявить мою истинную сущность, стряхнув все наносное, чтобы белый мог избавиться и стряхнуть с себя всю черноту. Все, что до того угнетало меня, стало уходить, осыпаться без всяких споров, аргументов и дебатов, так что если даже дорогая моя родственница и гостья снизойдет до меня, никто и ничто в мире не в силах повернуть этот процесс.

– Разумеется, ты подразумеваешь меня?

– Ну, для примера. Но на эту минуту у меня нет оснований для жалоб. Ты стала много куртуазней за прошедшее время и полностью держишь себя в руках.

5

– Окей, я сдаюсь, – сказал отцу Амоц. – Завтра пятница, и я попробую добраться до Иерусалима.

– Но почему бы тебе не поехать сегодня? Сейчас у тебя уйма свободного времени.

– С чего ты взял?

– Твоей жены сейчас нет, и никаких особых дел у тебя нет тоже.

– Не преувеличивай. Мне есть, чем заняться, и есть причины для тревоги. Я рвану в Иерусалим завтра утром, но не из-за воя воображаемого кота на сковородке, а исключительно для того, чтобы ты пришел в себя. И успокоился.

– Ну, слава Богу, что мое спокойствие – достаточная причина. Иди сюда… я хочу тебя поцеловать, прежде чем ты уйдешь.

Яари не мог припомнить, чтобы в последнее время у отца возникало желание поцеловать его. Сам он, приходя с визитом и застав отца в его инвалидном кресле, время от времени гладил его вздрагивающие руки и невесомо касался губами щеки человека, у которого столь многому научился. Но никогда за все прожитые им годы жизни не мог он даже предположить, что доживет до времени, когда отец сам захочет поцеловать его. А теперь это случилось, и отец его, обнаженный, лежал в кровати, накрытый двумя простынями, а Яари мог, нагнувшись над ним, поцеловать его в лоб – единственное доступное для поцелуя место.

– Если ты найдешь у нее в шахте лифта раскаленную сковородку с котом на ней, захвати их с собой, так, чтобы я тоже мог ими полюбоваться, – сказал отец, а затем закрыл глаза и запечатлел в свою очередь поцелуй на лбу шестидесятилетнего сына.

Судя по отцовской интонации, похоже на то, что он ее любил, а теперь его одолевает желание исповеди, размышлял Яари, приближаясь к южному входу в офис серым безветренным днем. Но сын не разделял исповедального стремления, ему не хотелось думать, что эта женщина в Иерусалиме могла оказаться любовницей отца в то время, когда его, Яари, мать была еще жива. И даже если ему было сказано, что она всего лишь помогала отцу после смерти жены вернуть утраченное мужество, Яари не испытывал никакого желания встретиться с ней и уж тем более – заниматься ее древним, шатким, завывающим лифтом. Да и имей он такое желание – исполнить его он был бы не в силах, это лежало за пределами его возможностей, не мог он вылечить этого ветхого больного, и даже диагноз не мог поставить. Будь Моран в городе, он, конечно же, послал бы его в Иерусалим, чтобы выполнить просьбу деда. Но Моран утонул в армейской пучине, круто изменив свой мир – и не только свой. Яари подозревал, что сын, кроме всего, ощутил радость столь странным образом обретенной свободы, лишившись ее во внешнем мире, но обретя в военной тюрьме.

Офис был переполнен. Те сотрудники, которые вчера после перерыва не вернулись, сегодня ранним утром снова заняли рабочие места у компьютеров, чтобы продолжить начатые проекты.

– А куда задевался наш Моран? – спросил один из его коллег, чья работа зависела от сына Яари.

– Моран на резервистском сборе, – ответил Яари, не соврав, но и не сказав всей правды.

– Но он сказал, что плевать хотел на эти сборы.

– И что же?

– Ну, он сказал это. Эта привычка – говорить, свойственна людям. И Морану тоже. Но не все, о чем говорят, оказывается правдой…

На какую-то минуту Яари задался вопросом – не следует ли ему отправить одного из молодых инженеров в Иерусалим, вместо того, чтобы ехать туда самому. Но этим он вполне мог поставить сотрудника в дурацкое положение, если тот окажется абсолютно бесполезным, столкнувшись с проблемами доисторического частного лифта в пятницу, и бесполезно потратит свое время.

Он позвонил старой даме в Иерусалим и провел с нею разговор в армейском стиле.

– Госпожа Беннет? Вы победили. Я приеду взглянуть на ваш лифт завтра утром. Но предупреждаю – не стройте никаких иллюзий. Я приеду только посмотреть, а не ремонтировать. Так что не удаляйтесь от вашего дома, начиная с девяти.

После этого он собрал еженедельное совещание сотрудников офиса раньше обычного времени, чтобы освободиться к полудню и без помех услышать африканский голос жены.

6

В это время Даниэла находится недалеко от Дар-эс-Салама. Она сидит во временном пассажирском купе китайского грузового поезда, ее зять – на лавке напротив, а наискосок от нее – Сиджиин Куанг, чей внимательный и вежливый взгляд выдает, что она погружена в свои мысли; на самом же деле она размышляет о прозвучавшем слове «пагани» (то есть «язычник»), как это понятие в разговоре двух израильтян касается ее лично. И если даже трагедия молодой женщины из Судана больше и страшнее, чем катастрофа, которая обрушилась на пожилого администратора, уронившего голову на грудь, но время от времени кивающего, словно в знак согласия, – все равно она хотела бы уловить хоть малейший намек на то, каким образом возник огонь, абсолютно бессмысленный, который унес жизнь сына этого белого человека.

Но Ирмиягу вовсе не жаждал рассказывать ей о своей личной жизни, поскольку одна история тянет за собой другую, и обе неминуемо ведут к третьей, до тех пор, пока идолопоклонница не начнет идентифицировать себя с ним. До приезда его свояченицы, которая стала противоречить его намерениям, все разговоры Сиджиин неизменно сводила к ранениям и болезням. Возможно, она могла бы использовать опыт, приобретенный ею во время работы в Африке в качестве медицинской сестры, опыт, утверждавший, что испытанным лекарством от многих болезней является общение с больным.

Поезд двигался.

Через оконное стекло видны были строения, затем появились улицы. А вот и сам город. На мгновение блеснула полоска моря с лодкой, скользившей по ней. Ирми, снова оживленный и энергичный, заботливо сопровождает двух женщин, переходя с улицы на улицу, – эти места ему хорошо известны. Они пробираются мимо ларьков и прилавков, мимо овощных лавок, рыбных рядов и мешков с углем. «Если можно, – говорит Даниэла, – давай-ка начнем искать переговорный пункт, откуда можно будет позвонить в Израиль. Мы обещали это Амоцу, и я знаю – он ждет нашего звонка, не выпуская из рук телефона».

– Обещали, значит позвоним. – Ирми произносит это с улыбкой. – С того момента, как мы – сорок лет назад, познакомились, я понял, насколько опасно заставлять его ждать.

И вот уже он заводит их в плохо освещенную хибару. Это – общегородской телекоммуникационный центр. Повсюду – кучи проводов, в беспорядке тянущихся к устаревшим компьютерам и допотопным телефонам; все вместе это напоминает паутину. Дежурный оператор – мясистая женщина, отзывающаяся на имя Зейнаб, дружелюбно приветствует их и усаживает на специальные стулья для туристов возле телефона с хорошо различимым диском для набора.

– По собственному опыту знаю, что отсюда звонить всего лучше, – убежденно и со знанием дела говорит Ирмиягу, – поскольку каждый месяц звоню в Америку и сообщаю Элинор, что я еще жив, а в ответ слышу, сколько новых страниц она прибавила к своей диссертации. Запиши для Зейнаб точный номер с кодом Израиля и Тель-Авива, и вскоре ты сможешь ворковать со своим обожаемым Амоцем. А мы запасемся терпением и подождем снаружи.

– А тебе не хочется сказать ему пару слов?

– Только если ты не затянешь собственный разговор. И, пожалуйста, не делай вид, будто ты уверена, что я совсем не думаю о нем.

Телефонная связь сработала быстро и работала без помех. И сидевший на телефоне в офисе Тель-Авива дежурный был, похоже, рад услышать голос жены своего шефа из далекой Африки, хотя и удивился столь раннему звонку. «У него в офисе как раз в эти минуты, – донеслось до Дар-эс-Салама, – происходит рабочее совещание. Но не волнуйтесь… сейчас мы его вытащим оттуда… не вешайте трубку…»

– Почему вы считаете мой звонок ранним? Мы договорились заранее, что в двенадцать ровно он будет ждать моего звонка.

– Но сейчас еще только одиннадцать, – уверил Даниэлу Тель-Авив. – Вам повезло – у вас есть еще целый час в запасе.

– Вы считаете, что мне повезло, – со смехом спросила Даниэла. – Что вы имеете в виду?

Но дежурный уже был на полпути к залу для совещаний.

7

Стоять на виду у всех с телефонной трубкой в руках, и вести разговор, который любой человек мог услышать, было совсем не то, чего он ожидал, предвкушая удовольствие от самого голоса обожаемой жены. Но какой был у него выход?

Должен ли он был на время прервать деловую беседу, выдворить всех из офиса, чтобы получить возможность пожаловаться на жизнь и ее невзгоды, не привлекая внимания аудитории? Выбора не было, а потому, схватив переговорную трубку и забившись в угол, утянув за собой шнур телефона во всю его длину, он постарался говорить строго конфиденциальным голосом, отчего тот звучал одновременно и обвинением, и защитой.

– Это правда, – говорит он, – я напутал со временем. Уверен был, что вы на том же меридиане… В том же часовом поясе… что Африка по отношению к нам не только на юго-западе, но так же и на юге от нас. Так что по всем моим расчетам твое путешествие целиком в смысле времени должно было опережать наше ровно на час.

– Но так оно и есть, дорогой. Разница во времени – ровно один час. Если это создает для тебя какие-то проблемы, я могу перезвонить…

– Не говори чепуху. Абсолютно никаких проблем. Я говорю сейчас тихо, потому что вокруг меня люди. Ты меня слышишь?

– Слышу прекрасно. Но, прежде всего, скажи мне, как там дети?

– Потерпи немного… дети подождут. Ты скажи мне, как дела? И прежде всего – как прошло путешествие? Перелет…

– Полет до Найроби был замечателен, но то, что ты заставил меня, только для своего спокойствия проторчать в аэропорту шесть бесконечных часов – это было жестоко. А закончилось все это тем, что я чуть не пропустила пересадочный рейс и чудом…

– Пропустила? Как это могло произойти?

– У меня исчез посадочный талон… потом оказалось, что он в романе.

– В романе???

– В книге… ну, той, что я купила в аэропорту.

– Но ведь с самой первой минуты я просил тебя держать абсолютно все вместе с паспортом. Я сам сложил все бумаги вместе. Там не было никакого романа. Откуда он взялся?

– Ладно уж… не бери в голову. Я все нашла.

– Возьми себя в руки, дорогая. Ты можешь мечтать сколько угодно, только когда я рядом. А как прошел второй полет? Я беспокоился все это время… знаю я эти местные африканские авиакомпании с их грязными мелкими самолетами…

– Что верно, то верно… самолет был и в самом деле небольшой. Но в нем было чисто… все было удобно и приятно… а под конец, перед самой посадкой, все желающие могли получить дополнительно сверхнормативную порцию виски.

Он рассмеялся.

– Виски? Ну, это точно не для тебя. А? Или я ошибаюсь? Так, где же находится эта ферма Ирми? Это далеко от аэропорта?

– Не слишком. Но дорога к ней была по большей части грязна и извилиста, а некоторое время попросту пересекала лес. К счастью, эта язычница, которая приехала за мной.

– Язычница?

– Очаровательная молодая женщина из Судана, ну да, она – идолопоклонница… трагическая фигура. В другой раз я расскажу тебе о ней…

– Но идолопоклонница… И что у нее за идол?

– Нет. Не сейчас. Я все расскажу тебе, но попозже. Как там дети?

– Оставь на минуту детей в покое. Ирми забыл о твоем прибытии и тебя никто не встретил?

– Нет-нет… но это долгая история. Я тебе все об этом расскажу. Он не приехал, но прислал ее; она работает медсестрой в исследовательской экспедиции.

– А как он сам?

– Еще более странный, чем обычно. Но собою, похоже, доволен. Я привезла ему целую пачку израильских газет… из самолета… а он, представляешь, все их сжег.

– Сжег? Ну, и правильно. Зачем ему читать израильские газеты в Африке? Что за сомнительное удовольствие.

– И ханукальные свечи, которые я привезла… их он тоже бросил в огонь.

– А что, у него там все время горит костер?

– Он бросил их в топку для бойлера.

– С газетами все понятно. Но при чем здесь свечи?

– Это было просто бессмысленно. Как если бы он решил, как ему освободиться. От Израиля. От евреев. От всего на свете.

– Освободиться? А почему бы и нет? Прекрасная мысль. Я и сам хотел бы чего-то подобного. Но он же в Африке – почему для такого дела он выбрал Африку? В мире полно мест более приятных, где можно освободиться.

– Сейчас, Амоц, не будем об этом. Он здесь, здесь снаружи. Давай поговорим обо всем на следующей неделе. И все-таки, расскажи мне о детях.

– Нофар вчера пришла домой с приятелем средних лет, чтобы зажечь свечу.

– Отлично.

– Но пробыла она дома совсем ничего.

– Это неважно. Главное, что она пришла.

– Согласен. Но есть и другие, более важные новости. Армия захватила Морана. Они схватили его и упекли в тюрьму.

– В настоящую тюрьму?

– На самом деле он под арестом в военном лагере. Проведет там неделю или две. Но он в Израиле, а не на Западном Берегу, во вспомогательном корпусе. Я не смог связаться с ним, потому что у него конфисковали мобильник, но он случайно смог связаться с Эфрат. А я после того, как проводил тебя, забрал ребятишек из подготовительной школы и дождался в ближайшем кафе прихода Яэль, которая вызвалась взять их к себе. Завтра будет пятница, и я вместе с ними со всеми зажгу свечи.

– Как хорошо, что ее мать всегда готова оказать помощь.

– С матерью все в порядке. Но дочь этой матери только и смотрит, как бы куда-нибудь смыться. То у нее курсы на севере, то семинар на юге. Я от нее просто рехнусь. Она сводит меня с ума…

– Если иначе нельзя – сходи. Но прошу тебя – при этом держи себя в руках. Никаких замечаний. Ты меня понял? В твои обязанности не входит учить ее жизни. Пусть об этом позаботится Моран.

– Но Моран сейчас в заключении. Ты только подумай – офицер армии обороны Израиля – за решеткой. Какой позор!

– Оставь его тоже. Не выговаривай ему. Уже много лет я чувствовала это…

– Что ты чувствовала?

– Что он боится резервистской службы.

– Боится? Моран? Откуда у тебя подобные мысли? Он никогда не был трусом, и уж конечно не стал им в армии. Он всегда хотел, чтобы они от него отвязались. И еще в одном он на тебя похож – он уверен, все вращается вокруг него.

– Значит, и я уверена, что весь мир вращается вокруг меня?

– Более или менее.

– И когда ты до этого додумался?

– Поговорим об этом позже. Не сейчас. Я говорю по телефону моей секретарши. Но где Ирми? Он пришел с тобой? Пользуясь случаем, я хотел бы сказать ему пару слов.

– Что именно?

– Чтобы он не спускал с тебя глаз.

– Только попробуй…

8

Ирмиягу ожидал на аллее вместе с Сиджиин Куанг, чья высокая аристократичная фигура рядом с неуклюжим белым человеком привлекала на рынке всеобщее внимание. Время от времени он заглядывал внутрь и бросал взгляд на свою родственницу, которая сидела, смеясь, в глубине переговорного пункта, весьма довольная собой, в окружении чернокожей компании молодых людей, буквально прилипших к экранам компьютеров, в то время как она, словно школьница, в изящной девической позе (которую он сам, кстати, находил очаровательной), скрестив ноги и поигрывая каемкой своего платья, открывавшего для обозрения ее изящные икры, без конца нажимала на кнопки переговорного устройства, расположенного напротив ее коротко остриженной головы.

Даже если телефонный звонок отсюда был дешевле по сравнению с другими такими же звонками из остальных переговорных точек в остальных, но менее удобных городских районах, разговор Даниэлы длился дольше, чем он ожидал, и оживленная болтовня супругов постепенно заставляла его терять терпение. Они расстались всего лишь два дня назад, и снова встретятся через три – и вот, пожалуйста – все не могут наговориться. Он вспомнил, как, даже совсем молоденькой девушкой, она вечно занимала родительский телефон, болтая и хихикая, но никогда не думая, во сколько это обойдется ей – или кому-нибудь другому. А ежедневные разговоры между ней и сестрой в годы, предшествующие болезни Эяль, длились иногда едва ли не более часа. И только смерть сына сделала эти звонки короче, ибо смерть обрушила и превратила в руины мир Шули. Она утратила интерес к историям о людях, ей незнакомых, равно как и о событиях, касающихся ее родных; даже ее сестра, Даниэла, самая близкая ей, стала интересовать ее все меньше и меньше.

А сейчас Даниэла помахала ему рукой, подзывая подойти и присоединиться к разговору. «Амоц хочет сказать тебе пару слов, если ты не против… но, может быть, мне лучше повесить трубку, чтобы Амоц сам мог позвонить нам из Израиля?» «Нет-нет, – бурно запротестовал Ирмиягу, – это совершенно невозможно. Владелица переговорного пункта решительно против того, чтобы звонок и плата за него совершались в другом месте. И она никогда не назовет нам номер своего телефона».

Он взял из рук Даниэлы трубку и без предварительных приветствий, всяких там «привет» или «как поживаешь», взял разговор с Израилем в свои руки.

– Ну, что? – сказал он. – Уже через два дня без жены ты у нас погибаешь?

Но Яари проигнорировал подколку и спросил с неподдельной теплотой: «Ирми, хабиби, как ты там… как жизнь идет?»

– Не жалуюсь. Пока что дама, которую ты мне прислал, чувствует себя неплохо. И обещаю, мы вернем ее тебе в целости и сохранности, не скормим голодным львам ни кусочка.

Но специалист по лифтам был, похоже, на этот раз не расположен к подобным шуткам.

– Я говорю о тебе. Что там у тебя?

– Все идет так, как должно идти.

– А когда мы тебя увидим?

– Когда ты тоже приедешь сюда. Но дай мне сначала опомниться после визита твоей жены.

– Я говорил не об Африке. Я имел в виду, когда мы увидим тебя в Израиле?

– Израиле? Что я там забыл? Я провел там большую часть своей жизни и ничего не получил взамен. Похоже, в этой стране невозможно чего-либо добиться, как ни старайся. А здесь, в Африке – здесь тихо, спокойно, здесь удобно… а кроме того, все здесь дешево. Я тоже хотел бы иметь приятного филиппинца, который заботился бы обо мне, когда я состарюсь. Так что, милый мой Амоц, я несколько изменил свой взгляд на мир.

– И каков же теперь это взгляд?

– Я скажу тебе это… но не сейчас, когда стою посередине рынка в будке для международных разговоров. Кроме того, здесь много желающих позвонить после меня, а я захватил линию. Даниэла расскажет тебе, что узнала от меня, а что ты не поймешь от нее, ты всегда можешь спросить у меня. И, может быть, это покажется тебе абсолютно невозможным, но главное, что я тебе скажу, звучит так: заботься о себе – и не забывай о детях.

В минуту, когда он уже собрался повесить трубку, Даниэла выхватила ее и принялась спрашивать мужа о здоровье его отца и как обстоят дела с ветром, завывающем в башне.

Но когда она вышла опять на залитую солнцем улицу, то поняла, что этот звонок в Израиль не принес ей ожидаемого облегчения, словно умопомешательство Ирми заразило и ее. Зять замешкался в хижине, чтобы расплатиться за телефонный разговор, а рядом с ней Сиджиин Куанг стояла чуть отчужденно среди пестрой и красочной толпы, окружавшей их. И Даниэле было больно и грустно от печали, все еще горевшей внутри. Ибо все случилось вот здесь, на этом рынке, где у ее сестры произошел роковой инсульт. Где-то здесь, на одной из вот этих аллей, и какой-то прохожий вызвал скорую помощь, доставившую ее в ближайшую больницу, где она уже окончательно покинула этот мир.

Но где это началось? Где именно болезнь застигла ее Шули? И где находился дипломатический офис? Ведь до сих пор, во время последнего своего визита, она ничего не узнала. Он покажет ей это место. Еще немного терпения, и она все вспомнит. Это здесь, неподалеку, а он хотел бы показать ей все вокруг… но для начала они должны посетить банк до того, как он закроется на полуденный перерыв.

Итак, поскольку Сиджиин Куанг отправилась пополнять лечебные запасы лагеря, Ирми и его израильская гостья пошли в банк – маленький, приличный и совершенно надежный банк – и поднялись на второй этаж. Он усадил ее в комнате ожидания рядом с массивным африканцем, обернутым в традиционное племенное платье, и исчез в кабинете управляющего.

Ее улыбка немедленно оказала сокрушительное воздействие на соседа. Заметив это, она продолжала просто улыбаться, отважившись только, как это свойственно жителям Британии, на разговор о погоде. Но житель африканского континента по-своему понял значение такого обращения, исходящего от белой женщины, однако не нашел в себе достаточно мужества, чтобы отвечать ей по-английски. Вместо этого, с выражением полного восхищения, он поднялся на ноги и широким взмахом руки предложил ей пройти вместе с ним к огромному окну, где исторг из себя речь, произнося неразборчиво звучавшие у него слова иностранного языка, вздымая при этом к небу руки и указывая на облака, после чего вдруг внезапно умолк и, не произнеся больше ни слова, вернулся на свое место. А Даниэла осталась стоять у окна, словно стараясь понять до конца, о чем этот черный великан пытался ей поведать.

Тем временем погода изменилась. Солнце исчезло, и день стал погружаться в серые тона, а затем и первые капли дождя забарабанили по оконному стеклу. Ее разговор с мужем, думала в этот момент Даниэла, был, в конце концов, просто обменом информацией, его можно было бы назвать техническим, и ничего не говорящим о чувствах. Если Амоцу неудобно было говорить о своих чувствах в присутствии секретарши, почему он не вернулся к себе в кабинет и не прервал совещание, чтобы поднять ей настроение несколькими словами, одной даже фразой, говорящей о его любви. Этой ноты она не уловила в его голосе, она не почувствовала, как он по ней скучает… в нем, скорее… звучало раздражение из-за ее отсутствия и нетерпение снова взять все под контроль.

И цель ее визита в Африку, почувствовала она, до сих пор не была ему до конца ясна, не был он уверен, что эта цель не грозила ему, Амоцу, никакой опасностью, и прежде всего – опасностью потерять ее в подобном бесцельном путешествии.

И может быть, он прав, и этот поступок не был необходим.

На самом краю исполосованного прослойками дождя неба она могла видеть серо-зеленые полосы Индийского океана с игрушечными рыбацкими лодками. Значит, пляж отсюда недалеко. Во время последнего ее путешествия Шули не раз брала ее с собой, и они подолгу бродили по пляжу в полном одиночестве, без мужей, открываясь друг перед другом с абсолютным доверием. Сестра безоговорочно поддерживала Ирмиягу в его желании перебраться в Танзанию. Поскольку Элинор сделала ее бабушкой двух внуков, говорила она, возможно рано или поздно ей захочется поселиться к ним поближе, но в настоящее время ей было бы очень удобно жить в окружении иностранцев, которое смягчает боль от потери сына – солдата, павшего от огня его же товарищей. Со временем Даниэла утвердилась в подозрении, что некогда казалось ей невероятным: за тихим смирением, благородной печалью таилось странное и труднообъяснимое чувство по отношению к сыну вместе со страхом выставить это чувство напоказ, а потому ей понравилось временное проживание в этой забытой богом стране, о которой ничего было не известно никому из родных и друзей. Даже прогуливаясь по океанскому пляжу с человеком, который был ей ближе всех на свете, Шули предпочитала не открываться до конца, снова и снова возвращаясь в разговоре в давно забытые времена их общего детства и воскрешая память о родителях.

Позднее, во время звонков из Израиля, Даниэла следила за тем, чтобы не слишком долго рассказывать о собственных детях и внуках, ограничиваясь попыткой поддержать в сестре хоть какой-то, пусть небольшой, интерес к членам семьи и общим друзьям, и самый минимальный – к политическим новостям ее родной страны. И это было то немногое, что потом, во время последнего своего визита, она успела сделать – пробудить в Шули столь свойственную ей всегда любовь к жизни.

И снова гостья обратила внимательный взор на пляж и снова спросила себя – что чувствовала Шули в тот трагический день на этом рынке, и не собиралась ли она прогуляться по хрустящему песку к пристани, полной рыбаков.

Она почувствовала чье-то прикосновение и в панике обернулась. То не был какой-нибудь абориген, всего лишь ее зять с двумя сумками в руках; одна из сумок была битком набита купюрами, в другой гремели монеты. Его сопровождал банковский клерк, молодой приветливый африканец в рубашке с короткими рукавами и при галстуке, который хорошо знал ее сестру и даже дважды сидел с нею рядом за ужином в те дни, когда Ирми был связан отношениями более значительными, чем просто транзакции, касающиеся счетов какой-то исследовательской экспедиции.

– Да, – сказал банковский служащий. – Ирми успел рассказать ему о ее визите в Танзанию, который представлялся ему делом не только важным, но и в высшей степени достойным, поскольку никто не должен забывать мертвых, особенно тех, чьи души были отняты у них в местах отдаленных и только таким путем, через родных, могут найти обратный путь к дому.

– Как? Вы что, тоже язычник? – с несвойственной ей дерзостью воскликнула Даниэла, удивленная услышанным сверх всякой меры.

– Хотел бы я быть им, – ответил ей молодой чернокожий человек в рубашке с галстуком, вежливо улыбаясь. – Хотел бы… но для меня это уже слишком поздно. Я – мусульманин, и таким я был рожден, а потому для меня возврат к язычеству закрыт – иначе все правила работы моего банка должны быть изменены.

И он, слегка поклонившись ей, отправился будить задремавшего соотечественника, чтобы пригласить его в кабинет.

– Есть ли у тебя еще какие-нибудь поручения? – нетерпеливо спросила она зятя, – или ты, наконец, можешь показать мне то место, где все началось?

– Я помогу тебе увидеть все, что ты захочешь, – негромко ответил Ирми. – И сейчас мы находимся уже на верном пути.

9

Яари не требовал слов любви – ни настоящей, ни показной – от своей жены. Ему достаточно было просто услышать ее голос и перекинуться несколькими фразами с Ирми. Проявленный в последнюю минуту разговора и несвойственный ей интерес к течению дел в Башне Пинскера согрел его сердце. И вряд ли это было свидетельством рассеянной легкомысленности – тот факт, что находясь так далеко от него, она вспомнила одолевшие мужа заботы последних дней, был не случайным. Она всегда знала, что может удивить неожиданным интересом к деловым проблемам офиса, проявленным ею вот так, экспромтом. А поскольку технические подробности оставались для нее тайной за семью печатями, недоступной пониманию, она приобрела привычку раскрывать неочевидную чувствительность сотрудников и клиентов с целью поддержать мужа в процессе его размышлений и даже отваживалась давать ему какие-то советы. Когда он несколько легкомысленно рассказывал ей о жалобах владельцев квартир небоскреба на улице Пинскер, она – неожиданно для себя – заинтересовалась этим и пожелала узнать как можно больше о проблемах с завывающими ветрами, врывающимися внутрь лифтов, которые в свое время проектировал ее муж. Но до сих пор ей ни разу в жизни не приходилось сталкиваться с настоящей бурей.

Он вернулся в свой офис. Совещание продолжалось в его отсутствие, но оно было перегружено техническими проблемами, связанными с установкой пятого лифта, вдобавок к горячим спорам о том, сколько подобная инициатива может стоить. Главный инженер озвучил самый существенный момент – деньги; ему возражали инженеры не столь маститые: пока мы все препираемся друг с другом и не можем договориться по вопросу о сквозняках, бессмысленно гадать, во что пятый лифт может обойтись. Но главный инженер продолжал стоять на своем, упирая не на техническую, а, прежде всего, на финансовую составляющую, ссылаясь при этом на нечто неоспоримое – на свой опыт. Если мы не дадим государственному учреждению больше, чем кому-нибудь, свободного пространства, и если перекроем финансовые шлюзы департамента финансов, тогда по окончанию всех этих высокозатратных работ мы получим от них не чек, возмещающий наши труды, а, в лучшем случае, книгу с избранными речами премьер-министра. И хорошо еще, если глава правительства присовокупит к этому собственноручно написанное теплое поздравление. С автографом.

Яари прервал их вопросом географической направленности:

– Кто в курсе: африканский континент расположен к востоку от Израиля или к западу?

– Африканский континент? С чего бы это вдруг? В основном, к западу.

Яари рассмеялся:

– Как это трактовать – «в основном»… что это значит?

Инженеры тут же почуяли, что босс хочет поймать их этим шутливым вопросом, и все тут же погрузились в раздумье, пытаясь мысленно представить себе карту мира.

– Одновременно к западу и востоку, – в конце концов, изрек самый молодой из специалистов. – Африка – огромный континент, куда ни глянь – хоть на запад, хоть на восток. В обоих, так сказать, направлениях.

Яари объяснил свое отсутствие – очень короткое – отставанием часового пояса Израиля от африканского. Он посмеивался, к удивлению своих инженеров, над своей ошибкой: что, несмотря на расстояние между Израилем и Африкой, он думал, что они располагаются в одном и том же часовом поясе. Само собой, это не так. Затем он быстро вернулся к разговору о технических вопросах, но снова не проронил ни слова о том ночном наброске, который и сейчас покоился в его кармане.

В полдень он пригласил секретаршу на ланч, чтобы прояснить некоторые дела, оставшиеся нерешенными со вчерашнего дня. Ясное небо и неподвижный воздух подвигли официанта на прозвучавший не по сезону вопрос – где господа предпочитают сидеть – снаружи или внутри? Снаружи, решил Яари, это чудесная идея, и хотя секретарша ощущала определенную прохладу и, будь она одна, предпочла бы посидеть внутри, она не могла противиться соблазну посидеть со своим боссом в разгар зимы на солнечном просторном подворье. Присутствие шефа только усиливало ценность такого выбора. Но что ей пришлось сделать – так это плотнее запахнуть жакет с воротником из искусственного меха, сделавшего для нее несколько затруднительными одновременные манипуляции вилкой и авторучкой, которой приходилось записывать диктуемые ей инструкции.

Погода между тем постепенно теплела, и по мере того, как стихал ветер, его мобильник тоже перестал буйствовать. Потерявший сына квартиросъемщик из башни молчал, равно как и старая женщина, безмолвствовавшая в Иерусалиме, и даже неугомонный Готлиб не выходил на связь. Яари вернулся на работу и с глубокой симпатией вгляделся в лица своих подчиненных, казавшиеся ему сейчас необыкновенно умными. Затем он вошел в свой кабинет и распахнул окно. Вокруг любимого дерева разбросаны были сломанные ветви – добыча недавнего шторма, но эта естественная обрезка нисколько не убавила его очарования. Потому что вскоре ствол будет снова обвит безжизненными сейчас виноградными лозами, а затем распустятся прекрасные яркие цветы.

Могло ли оказаться, что Даниэла была права? Боялся ли Моран, на самом деле, резервистской службы? Являлось ли отрицательное его отношение маской, скрывавшей страх? Яари никогда не замечал признаков трусости у сына. Моран, как и его двоюродный брат Эйяль, служил в боевых частях; более того, в течение службы он получил офицерское звание. Спорить не приходилось – Даниэла часто читала мысли их детей лучше, чем он. Но страх?! Сейчас? В ситуации, когда на территориях было относительно тихо? Так разве не мог отец двух малышей, чья семья исправно платила свой долг по отношению к отечеству, попросить о некотором послаблении?

Амоц позвонил по мобильнику Эфрат, и, к немалому его изумлению, трубка была поднята мгновенно, однако голос в ней принадлежал его внучке.

– Нета, дорогая! Где ты? Не в школе?

– Сейчас же каникулы, дедушка. И Нади тоже сейчас гуляет.

– Где же вы в таком случае находитесь?

– Дома.

– Дома? Отлично. Самое лучшее место. Что вы делаете?

Играете?

– Нет. По телевизору сейчас показывают программу для детей.

– Телевизор? Что бы вы делали без телевизора?

– Ничего.

– Дорогая, позови мне маму.

– Мама вышла.

– Как? Вышла без мобильника? Как такое могло случиться?

– Могло, потому что она забыла его.

– Так кто же сейчас с вами? Бабушка?

– Нет. За нами смотрит девочка.

– Девочка? Что за девочка? Чья она? Кто?

– Просто девочка.

– Как ее зовут?

– Она не сказала.

– Нета, дорогая, дай мне эту девочку…

– Но она тоже сейчас смотрит телевизор.

– Это не имеет значения. Скажи ей, что твой дедушка хочет сказать ей что-то важное.

Телефонная трубка перекочевала в руки неведомой девочки среди детских воплей, доносящихся из телевизора.

– Кто вы, юная леди?

Ее зовут Михаль, сейчас она является бэбиситтером, ей десять. Она живет в соседнем доме.

– И что же там у вас сейчас происходит, Михаль?

– Ничего…

И Яари почувствовал, что при мысли о невестке его захлестывает ярость…

10

В Дар-эс-Саламе дождик мягок и скучен, и перед тем как покинуть банк Ирмиягу купил своей родственнице зонт, а еще нанял босого носильщика с огромной соломенной корзиной, которая крепится ремнями к спине – в ней будут находиться покупки, сделанные на рынке.

– Тебе на самом деле необходимо увидеть то место? – снова спросил он. – Это ведь просто обычное место на рынке, неподалеку от небольших лавок. Там нет ничего особенного.

Но гостья была решительно настроена встать на то самое место, где смертельный удар настиг ее сестру. Это и было причиной, по которой она совершила долгое путешествие из Израиля.

Он взял ее за руку и бережно повел, обходя лужи, мимо палаток и лотков, пока они не пришли к лавке, торгующей садовым инструментом, где, после внимательного изучения выставленного инвентаря, он наполнил корзину носильщика маленькими лопатками, рыхлителями для почвы, аккумуляторами различных размеров, фонарями и керосиновыми лампами. Увенчал он список покупок несколькими стальными ножами, которым тоже нашлось место в корзине. Затем они двинулись вдоль фруктовых и овощных рядов, пока не дошли до мясного и рыбного отделов. Здесь, в небольшом скверике, висела растянутая сеть, два индийца томились в ожидании белого администратора, который должен был оплатить им поставки рыбы за два последних месяца, что тот и сделал, сделав, кроме того, новый заказ.

– В то утро не собиралась ли она прогуляться по пляжу?

Ирмиягу пожал плечами.

– Как знать… положа руку на сердце, я думаю, что это вполне возможно, потому что ей это нравилось больше всего. Поскольку с той поры, что вы бродили вдоль моря вместе, это связывало ее память и с жизнью в Израиле, и с вашими разговорами во время этих прогулок. Но после твоего отъезда одна она ходить разлюбила.

– Потому что меня не было рядом? – Голос Даниэлы дрожал и то, что она узнала о скорби своей сестры, напомнило ей о ее собственном горе.

Они дошли до открытого пространства, где торговали готовой одеждой, которой были увешаны все прилавки и стенды – платьями, цветастыми рубашками, рулонами тканей из Индии… и словно ниоткуда, как будто из центра земли, возник возле них еще один носильщик, корзину которого Ирми заполнил армейскими шерстяными одеялами – холодными ночами им предстояло согревать кости ученых мужей. Израильская гостья, затерявшаяся меж толпами прохожих самых невообразимых рас, вздрогнула, как от удара; она узнала то место. Она остановилась и застыла сейчас абсолютно на том же месте, где в предыдущий ее визит Шули и Амоц стояли с нею вместе у крохотной лавчонки. Подняв глаза, она увидела натянутую над ее головой веревку, на которой висело, неотличимое от надетого на ней сейчас, платье. Вот это и есть то самое место, – сказала она себе самой. – То самое.

И в ее памяти возник образ Шули, неизменно решительной, отвергающей настойчивые попытки Амоца убедить ее купить такое же платье, какое только что приобрела Даниэла…

Администратор научной экспедиции тем временем сыпал монеты и совал небольшие банкноты в протянутые к нему ладони: взамен при расставании эти люди крепко сжимали его в дружеских объятиях, но прежде чем он успел двинуться по направлению к следующему прилавку, Даниэла удержала его, схватив за рубашку.

– Я ошибаюсь, или это то самое место, где она остановилась и в первый раз почувствовала головокружение?

На мгновение он удивился и внимательно посмотрел на свояченицу.

– Более или менее. Это случилось недалеко отсюда. Видишь вот тот обломок скалы? Она села на него, и человек – один из тех, у которых я купил сейчас одеяла, заметил, что ей стало плохо. Он заметил это издалека, а она показала, что хочет, чтобы он позвал меня. Но когда я подбежал, было уже поздно. Она потеряла сознание, и четверо человек, подхватив ее, бегом понесли в больницу. Но как ты додумалась до этого – что это произошло именно здесь?

– Потому что мы с ней были именно в этом месте в последний мой приезд, – со слезами говорила Даниэла. – Здесь, именно здесь… я купила здесь вот это платье, которое сейчас на мне. Амоц еще чуть не поссорился с Шули, уговаривая ее купить такое же…

И она указала на платье, свисавшее рядом с ней.

– Нет, – решительно сказал Ирми. – Ты ошибаешься. Прошу тебя – не разводи вокруг этого никакой мистики. Тебе это совсем не к лицу. Нет здесь ничего особенного, в этом месте. Это обычная лавка на пути к дипломатическому офису, где я работал. Она проходила здесь каждый день. И больше не придавай такого значения своему платью. Одежда вроде этой, если посмотришь внимательно, продается на каждом углу.

Даниэла покачала головой, сердце у нее готово было выскочить из груди.

– А где та больница, в которую они ее принесли?

– Они не донесли ее до настоящей больницы. По дороге они смогли найти только изолятор… что-то вроде маленькой общественной клиники.

– Пожалуйста, Ирми, покажи мне эту клинику.

– Но сейчас несколько поздновато, наш поезд отправляется всего через час, а я хотел, чтобы мы еще где-нибудь немного перекусили… ты…

– Обо мне не беспокойся. И о еде… Покажи мне этот изолятор…

– Но зачем тебе это? Что все это для тебя значит?

– Все. Именно за этим я и проделала весь путь из Израиля.

11

Все еще клокоча от гнева, Яари сделал резервную копию документа, над которым работал в тщетной попытке успокоиться, вышел из программы и выключил компьютер. Он закрыл окно, надел пиджак и сообщил секретарше:

– Я должен отправиться к внукам. Если я кому-нибудь понадоблюсь, пусть звонят на мобильник.

И он отправился на квартиру сына, расположенную в северной части города, и в этот раз без колебаний занял чье-то парковочное место – первое, оказавшееся свободным. И нажимать кнопку дверного звонка ему не было нужно – он воспользовался собственным ключом – вошел в темную прихожую квартиры и добродушно прокричал:

– Ребята! Посмотрите, кто пришел!

На полу перед телевизором сидели его внук и внучка. Низенькая толстая девчушка между ними могла быть только десятилетним бэбиситтером, которой, однако, не хватало ни инициативы, ни изобретательности, ибо в эту минуту она вела борьбу с электрическим выключателем, который поднимал и опускал жалюзи, погружая комнату во тьму, оставляя на стене гостиной белый квадрат, напоминавший киноэкран, по которому перемещались какие-то тени. Нета и Нади в изумлении взглянули на энергичного дедушку, но чувствовалось, что долгое сидение перед неугомонным и крикливым ящиком утомило их настолько, что им не хватило сил даже на то, чтобы просто поздороваться с ним.

Первое, что он сделал, это приглушил звуки, рвавшиеся из телевизора. Затем поднял жалюзи и впустил дневной свет, лишь после этого начав расследование в отношении бэбиситтера, как если бы на девочке лежала вся вина за происходившее здесь.

– Звонила ли их мама?

– Нет.

– А их бабушка?

– Нет.

– Так кто же звонил?

– Только вы.

Но здесь Нади вскочил и сказал:

– Неверно, еще звонил наш папа. И он разговаривал с нами.

– Папа звонил?

– Да, – сейчас это вспомнила и бэбиситтер, – уже после вашего звонка…

– И что он сказал?

– Он разыскивал маму, – пришла на помощь Нета. – Он сказал, что армия все еще держит его и пусть мама пошлет ему теплое белье.

– Кальсоны, – уточнил Нади. – Папе нужны кальсоны. А также нижние рубашки.

– И это все?

– Это все, – сказала Нета.

– Нет, – поправил ее братишка. – Еще он поцеловал телефон.

Сейчас ярость Яари несколько поутихла. И он позволил десятилетней няне немного прибавить звука, и лесные животные, которые в эту минуту веселились вместе с ведущим программы, снова пустились в веселый перепляс. Затем он подошел к холодильнику и полюбопытствовал, что внутри, прежде чем осведомился у детей, голодны ли они. О да, они все хотели есть, особенно пухлая няня. Она с энтузиазмом вызвалась исправить это положение и со знанием дела быстро приготовила несколько маленьких сэндвичей, добавив к ним гарнир – так, как если бы она научилась этому у его жены – с аккуратными кружочками огурца, – и выставила все это прямо на полу перед усевшимися детьми. После чего он сам соорудил себе более внушительный сэндвич и, не выпуская его из рук, принялся бродить по квартире.

Поскольку он встречался с Мораном ежедневно в офисе, а Даниэла предпочитала заниматься детьми в собственном доме, он редко наведывался на квартиру сына и невестки. Сейчас же, в их отсутствие, он получил возможность познакомиться с их жизнью получше. Для начала он исследовал гостиную, отметив наличие CD-проигрывателя и видео, затем нашел кинопроектор в детской, познакомился с рисунками и играми, а уже потом проследовал в спальню и обнаружил двуспальную кровать грязной и в полном беспорядке, наводившем на подозрение, что прошлой ночью в этой кровати спал не один человек, а двое. Он осмотрел одежду сына: в отличие от супружеской кровати вещи в шкафу были в образцовом порядке – трусы, рубашки, свитеры аккуратно разложены по полкам, брюки лежали с брюками, а шорты с шортами. Армейский порядок, с удовлетворением констатировал Яари. Армейский…

Но что же в это самое время творилось в самой армии? Почему так необъяснимо и внезапно она стала проявлять столь тяжеловесную непреклонность? Рядом с кроватью поблескивал персональный передатчик армейского офицера, кодовый номер которого был Яари известен. Он включил аппарат, хотя не без некоторого колебания, и в ответ на замигавшей индикатор, назвал имя своего сына и его звание. Молодой женский голос отозвался деловито и скоро. Имя лейтенанта Яари было ей известно. Более того, она – примерно – знала, как его отыскать. Поскольку солдат чаще всего посылают на командно-пропускной пункт в Самарию, офицеры резервистской службы оставались в составе своего батальона в границах 1967 года, в тренировочных лагерях, расположенных в районе Каркура.

– Каркур? – Яари закрыл глаза и какое-то время мысленно пытался восстановить в памяти карту Израиля. – Каркур? – сказал он. – Похоже, это неподалеку.

Вернувшись в гостиную, Яари обнаружил, что няня-бэбиситтер вновь погрузила комнату в темноту, чтобы удобней было смотреть телевизор. Звери в джунглях уже закончили танцы, и теперь энергичная дама, окруженная девочками и мальчиками, руководила откровенным и чистосердечным разговором о том, как правильно выстраивать отношения с родителями. Его внучка, Нета, несколько не достигшая возраста, позволявшего ей обсуждать отношения с родителями, отправилась к себе в комнату и начала рисовать. Нади, тем временем, уснул прямо на полу, поскольку юная няня еще не накопила жизненных сил настолько, чтобы перенести его на диван. Но сил этих хватало у Яари, и он поспешил найти им применение – поднял похрапывающего маленького бандита на руки, удивившись той тяжести, которую ощутил – как будто внутри малыша было спрятано что-то необычное. Стараясь его не разбудить, он прошествовал в детскую комнату, несколько помешав художественной активности своей внучки, и положил малыша в неприбранную постель его родителей. Ощущая непривычную нежность, он снял с малыша ботинки и укрыл его одеялом. А затем, глядя на высокий лоб и сильные, в чем-то даже жесткие черты его лица, спросил самого себя: «Этот парень… кого, черт возьми, он мне напоминает?»

– Сколько ты получаешь за час работы, – спросил Яари у юной няни, которая не сводила глаз с экрана, когда он вернулся в гостиную. И получил ответ – девочка не имела подобной работы постоянно. Ею занималась ее старшая сестра, которая и получала деньги за дежурства; часть этих денег она отдавала своему субподрядчику.

– Субподрядчику? – расхохотавшись, изумился Яари.

– Да, так она назвала меня.

– А как зовут твою умную сестру?

– Юваль.

– Так вот знай, что твоя сестра Юваль просто эксплуатирует тебя.

Юная бэбиситтер буквально оцепенела, и крупные слезы потекли из ее совсем детских глаз.

– Прости, – сказал Яари. – Прости меня. Я просто пошутил. И уж конечно ты ни в чем не виновата.

Яари почувствовал, что обязан утешить эту пухлую девчушку, но не знал, как сделать это, не обидев ее. Ну что же… он пробыл здесь достаточно долго. Но его тревожил подсвечник, водруженный на телевизор. Он был запятнан потеками воска двух последних ханукальных свечей, торчавших из него, как если бы рукотворный ветер препятствовал мирному их назначению. Он извлек огарки свечей, отнес подсвечник в кухню, поставил в раковину, пустил струю из крана, а затем освободил от воска, соскребая его ножом. Перед тем, как вернуть подсвечник на прежнее место, Яари вставил четыре белых свечи в гнезда и довершил все, добавив синий шамаш для вечернего возжигания.

Случись Нади проснуться – что было весьма вероятно, ибо вечер еще далеко не наступил – он успел бы зажечь свечи вместе с дедушкой и даже спеть с ним вместе короткую благодарственную песнь. Яари улыбнулся сидевшей с насупленным видом няне, но девочка, похоже, пока что не простила ему насмешки – или оскорбления – в адрес старшей сестры. И в таком случае – что ему еще здесь надо, черт побери? Он взял себя в руки, и, отбросив угрызения совести, занялся оставшимися делами. В кухне разыскал самый большой мешок для мусора и на цыпочках пошел с ним в спальню. Нади все еще безмятежно спал. Он осторожно открыл платяной шкаф и вытащил наружу две пары нижнего белья, сунув их в мешок, добавив к ним один теплый свитер толстой вязки и один тонкий, захватил первые попавшиеся трусы и майки, как если бы он заботился не о временно арестованном солдате, а о преступнике с пожизненным сроком. После всего на обрывке бумаги записал номер своего мобильника и еще один номер – бабушки Яэль – и вручил его девчушке.

Она вгляделась в написанное. – Эйэль – это кто? Ваша жена?

– Нет. Яэль – это вторая бабушка. А моя жена сейчас в Африке.

Затем он отправился, чтобы сказать прощальное «пока» своей внучке, прильнувшей к нему. «Почему ты уходишь? Дедушка, останься», – повторяла она. Но он, поцеловав ее, решил все-таки уйти: «Я должен отнести твоему папе теплую одежду, чтобы он не замерз. Не плачь, мама скоро вернется».

Верил ли он в это?

Он забросил через плечо мешок с мусором и покинул квартиру; не вызывая лифта, запрыгал через ступеньки и вышел на свежий воздух под вечеревшим зимним, расцвеченным яркими красками, предзакатным небом, синим, оранжевым и белым.

12

Неохотно, подчиняясь требованию своей родственницы, Ирми приказал двум носильщикам следовать за ним, и под выцветшим небом, под холодным ветром и легким дождем, сеявшимся на их лица, повел свой отряд из пары босоногих носильщиков, ведомых белым человеком и средних лет белой женщиной, державшей над головой зонт, сквозь рыночные толпы. А когда вся четверка проходила мимо здания бывшей дипломатической миссии, ныне служившей штаб-квартирой китайской чайной компании, к ним внезапно присоединилась словно возникшая из тонкой пелены воздуха и дождя статная фигура медсестры Сиджиин Куанг, которую сопровождал еще один босоногий носильщик с соломенной корзиной за спиной. И теперь уже все шестеро продвигались по улице мимо белостенных домиков – до самого входа в клинику. У входа теснилась толпа кандидатов в пациенты, их родственников и сопровождающих лиц, но Ирмиягу, в силу белой кожи и уверенной манеры держаться, провел свою команду прямо в здание, не думая даже поинтересоваться наличием внутри врача или медсестры, проложив дорогу в приемный покой с пятью кроватями, и там указал на койку у окна – последнее пристанище Шули перед внезапным расставанием с этим светом.

Сейчас эта последняя кровать в жизни ее сестры была занята, на ней лежал молодой человек, танзаниец, который с тревогой смотрел на белых мужчину и женщину, вставших перед ним, и на женщину из Судана, возвышавшуюся за их спиной, при этом Даниэла не в силах была сдержать эмоции, а потому вплотную притиснулась к кровати, взяла в свою руку ладонь молодого пациента и в дружеском порыве сжала ее, добавив несколько слов по-английски. И африканец, судя по всему, не понимавший смысла сказанных ему в поддержку фраз, уловил исходящую от них теплоту по утешительному тону, которым были они произнесены. А Даниэла навсегда запомнила ответное прикосновение тонких черных пальцев и самого юношу, прощальным взглядом провожавшего ее, как бы подтверждая абсолютную правильность предпринятого Даниэлой долгого путешествия из Израиля вот к этому месту.

А тем временем трое носильщиков с корзинами за спиной, проследовавшие за величественным белым человеком в палату, освободили проход для доктора с медсестрой, спешивших узнать со всей решительностью причину столь бесцеремонного вторжения. Ирмиягу представился сам, а потом представил Даниэлу, после чего дал исчерпывающие объяснения. Последние были приняты с пониманием и сочувствием, и поскольку вошедшие были впервые в этом изоляторе, к ним приглашен был доктор – ветеран, который хорошо помнил белую женщину, умершую здесь год назад. Тем не менее он ничего внятного не смог рассказать о лечении той больной, ибо у них в этой клинике не было не только необходимых в подобных случаях лекарств, но даже кислородной маски, так что он мог только засвидетельствовать, что больная ушла из жизни быстро и без ненужных страданий, лежа вот на этой самой кровати у окна.

13

Абсолютно не нуждаясь в карте, чтобы найти правильный выезд на дорогу, ведущую в Каркур, Яари двинулся на север по прибрежному шоссе, влившись в трехполосное движение плотного потока, обычного для окончания рабочего дня. Воздух чуть потеплел, и Яари без колебаний приоткрыл окно с пассажирской стороны, с удовольствием вдыхая аромат свежескошенной травы, сменяющийся то и дело другими запахами, говорящими о близости апельсиновых плантаций. В тот час свет дня позволял природе предстать во всем своем блеске, и в небе Израиля, обычно таком скучном и однообразно монотонном большую часть года, раскрывался намек на некую тайну; происходит это по большей части при заходе солнца, проваливающегося куда-то на запад, расталкивая кучевые облака, принимающие форму то снежной вершины, то огнеперой птицы, то допотопного чудовища.

Через какую-нибудь сотню часов – чуть больше, чуть меньше – он в здании аэропорта обнимет свою жену. Какую-то часть этого времени можно не принимать в расчет, поскольку их поглотит либо сон, либо работа, но в настоящее время он ощущал неодолимое желание почувствовать ее близость и заботу. И если он не поддастся давлению времени, она уже совсем скоро вернется домой. С другой стороны, ее отсутствие в данный момент таило в себе некое преимущество, и даже было полезным, ибо он, Яари, нисколько не сомневался, что вернувшись, жена его раз и навсегда запретит себе подобные выходки. Морану было уже тридцать лет, и его отцу, конечно, не следовало рыскать у него в квартире и унижать его поиском и сбором кальсон и рубашек. Его жена, эта Эфрат, должна была заботиться о нижнем белье мужа, а не тратить время на бесконечные поиски все новых и новых тренировочных курсов.

Не следует забывать, думал Яари, что Моран приходился ему не просто сыном, но и сотрудником его фирмы (об этом Яари часто должен был напоминать себе самому), и, как служащему, ему следовало делать все, что способствовало бы процветанию бизнеса. Его собственного, между прочим. Даниэла, разумеется, отвергала подобный двойственный подход, который давал ему (но не ей) дополнительные права на участие в делах сына, в которых она хотела принимать участие на равных, и если бы она сейчас была здесь, то сказала бы, что он несет чушь, что для него он в первую – и все остальные – очередь сын и что именно к сыну, а никак не к служащему фирмы, несется он теперь, не обладая никакой уверенностью, что сумеет его разыскать, и, более того, даже разыскав, сумеет увидеться с ним. А потому затеянная им поездка бесполезна, как бесполезны будут позднейшие ссылки на ограниченность во времени. Даниэле, с присущей ей хитроумной мудростью, удалось бы, разумеется, гораздо лучше разобраться в сложившейся ситуации, и отменить поездку.

Но дело было в том, что сейчас все присущие ей достоинства, включая мудрость, находились вместе с ней в Африке, и хозяином своей судьбы был именно он, Яари, и никто другой; и он был готов биться об заклад, что его поездка не только не бесполезна, но и в конечном итоге достигнет цели. И даже в том случае, если он не увидится с Мораном, трагедии в этом не будет. Каркур все равно совсем рядом, и то, что из-за сверхплотного движения ему пришлось продвигаться черепашьим шагом, позволило ему восхищенно любоваться красотой зимнего дня и движением облаков, и празднующей Хануку землей Израиля с ее переполненными автостоянками возле торговых супермаркетов, возведенных силами киббуцев неподалеку от Тель-Авива – в Гааше, Шфаиме и Якуме. Над заброшенными пространствами, некогда бывшими полями, возвышались здесь и там водонапорные башни, поля превратились в дорогостоящую недвижимость, над супермаркетами вращались гигантские подсвечники, светившиеся всеми девятью свечами, при том, что праздник только-только перевалил за половину.

Яари тоже овладело чувство освобождения – прекрасное ощущение. Слишком редко приходилось ему вести машину, строго придерживаясь своей полосы движения, не имея возможности уйти влево или вправо или совершить какой-нибудь более сложный маневр, а потому получилось, что на протяжении примерно километра почти вплотную его эскортировали две машины, управляемые дамами, чьи видимые части туловища и виды в профиль – то, что мог он разглядеть, опустив стекла, – вызывали у него одобрительное любопытство, приводившее к безмолвной связи с обеими; к его немалому удивлению, он понял вдруг, что и он был замечен мчавшимися бок о бок с ним соседками; более того, ему померещилось, что каждая из них попеременно подает ему какие-то сигналы, значение которых было ему пока что непонятно.

И тут он заметил ту точку притяжения, тот магнит, который направлял движение всего этого несущегося потока – фирменный знак торгового гиганта «ИКЕА». Однажды ему приходилось уже проезжать мимо коммерческой взлетно-посадочной полосы, по которой взлетающие машины вздымали столь сильный ветер, который заставил его поднять стекла; сейчас ему, кроме этого, пришлось еще выключить и отопление. После короткого колебания он позвонил своей дочери, Нофар, и получил от нее голосовое сообщение, которое принесло ему ощущение счастья, ибо избавляло от неизбежно холодного, способного вызвать лишь тревогу и потому ненужного ему разговора. В ответ он отправил теплое и тщательно продуманное послание. Следующий звонок был в квартиру сына – он хотел убедиться, появилась ли женщина, помогавшая его невестке по дому. Но ответил ему незнакомый голос – это был голос старшей сестры маленькой няни, прибывшей, чтобы сменить свою «субподрядчицу». «Все в порядке, дедушка, – несколько фамильярно обратилась она к нему. – Ваши внуки давно уснули. Нета вырубилась на полуслове, не закончив рисунка. Все хорошо. Если что-нибудь стрясется, я позвоню. Телефон у меня перед глазами, вот он лежит».

После чего мысли его снова обратились к телефонному разговору с женой. Сейчас ему припомнилось, что в голосе ее он уловил какое-то напряжение. Небольшое, да… но все же… как если бы она была не до конца уверена, что ее визит был безусловно уместен. Ну, так в действительности… за все продолжительное время дружественного общения со свояком, он иногда замечал за ним те или иные странности – и в поведении, и в привычках. Тогда вполне может статься, что после смерти жены тот сознательно выбрал такой путь – остаться навсегда в диком и отдаленном краю, и вовсе не с целью улучшить финансовое положение после выхода на пенсию и увольнения со службы, а как самое надежное средство разорвать все родственные связи со своей семьей. А раз так, неожиданное появление свояченицы в месте его уединения могло вовсе не привести его в восторг.

К северу от Нетании очарование внезапно обретенной свободы словно сдуло ветром. Три полосы движения слились в две; автомобильное стадо сначала замедлило свой торопливый бег, перейдя на рысцу, а затем, через короткие промежутки времени, перешло на шаг, чтобы вскоре просто остановиться. Лимузин, двигавшийся у его правой двери, не скрывал намерения выдавить его с полосы налево. Если бы Яари пришло в голову возглавить какое-либо политическое движение на выборах в кнессет, его предвыборным и беспроигрышным лозунгом стала бы одна-единственная платформа – «расширить автомагистраль между Нетанией и Хадерой», и он ни минуты не сомневался, что с этим лозунгом он – причем не в одиночестве – оказался бы избранным в парламент, что, кроме всего прочего, избавило бы его от необходимости каждый день спешить в офис. Время от времени его тоже одолевало искушение сжечь все израильские газеты в печке. Но Даниэла читала их запоем. Ибо она, преподавая в старших классах, считала, что только так ее подопечные могут понять окружающую их реальность, а ее долг – направлять их по должному пути.

За мостом, перекинутым через ручей, носивший гордое имя «река Александра», находился небольшой пятачок выглядевшего искусственным пространства, служившего местом промежуточного отдыха для мигрирующих птиц, отбившихся от стаи. Тем временем, день понемногу затухал в последних лучах уходящего солнца. Яари решил рискнуть и довериться инстинкту, не тратя время на разборки с картой автомобильных дорог, и выиграл – если бы он отказался от веры в свою интуицию, то повернул бы к востоку слишком рано, на развязке возле Хадеры, вместо того чтобы сделать это у огромной электростанции у Кейсарии.

Так что сейчас, когда он удостоверился в правильности избранного им маршрута, он начал обгонять идущие перед ним машины. Было попросту небезопасно появляться возле армейской базы в сумерках, когда охрана склонна к повышенной подозрительности.

И в самом деле – возле въезда в тренировочный лагерь, окруженный шелестящими эвкалиптовыми деревьями, два тощих новобранца из Эфиопии, в полной амуниции, вооруженные винтовками, появились как из-под земли и потребовали от этого гражданского лица заверенного печатью пропуска на проход в лагерь.

– Я прибыл сюда не для того, чтобы увидеться с вами, – заявил этот человек. – Я хочу встретиться с исполняющим обязанности адъютанта ревизионистского батальона. Мой сын служит офицером в их штаб-квартире, и я должен срочно передать ему необходимую одежду.

И он показал на мешок для мусора.

Но в лагере не было предусмотрено отдельного пропускного пункта для посетителей батальона резервистов, и вышколенные новобранцы не готовы были делать исключение из общих правил для родителей, срочно передававших своим детям мешок с одеждой. А поскольку им запрещено было покидать пост, они предложили ему дождаться патруля, который, по их словам, должен был вот-вот появиться.

– И сколько мне придется ждать?

– Что-нибудь около часа.

– Ну, нет, – запротестовал Яари. – Мне очень жаль, ребята, но мне вовсе не улыбается торчать здесь в полной темноте целый час. А теперь послушайте, что я вам скажу – вы новички, а я – «осиротевший отец». Это – официальная позиция. Семь лет тому назад мой старший сын погиб во время боевой операции на Западном берегу, в Тулькареме. Так что просто учтите это и не давите на меня. Сейчас уже совсем поздно, а мой единственный сын, я знаю это точно, где-то здесь, совсем рядом, среди резервистов; он боевой офицер, и он нуждается в теплой одежде, в теплом белье. Ну вот, смотрите – я открываю мешок, и вы сами можете увидеть, что в нем только кальсоны, рубашки, пара свитеров и больше ничего – никакой взрывчатки или гранат.

14

Даниэла все никак не хотела отпускать врача. Его английский был несколько скуден, однако его хватало для более или менее важных подробностей, и она, словно губка, впитывала в себя мельчайшие детали последних часов и минут из жизни покойной сестры, включающие даже получение урны с прахом, которую затем ее муж, Ирми, привез и захоронил в Израиле. После того как доктор поклялся израильской гостье, что молодой чернокожий, уже идущий на поправку, будет вскоре выписан, она поняла, что готова покинуть это место, где пустота, так терзавшая ее, заполнилась. Всего лишь болью, с которой отныне ей придется жить. Когда они покинули изолятор, торопясь не опоздать на железнодорожную станцию к поезду, она почувствовала, что если на этом визит ее заканчивался, то истинная его цель – испытать, наконец, облегчение – была достигнута, ибо теперь она знала, где и как ее сестра умерла. И если бы ей в этот момент внезапно предложили немедленно вылететь домой из Дар-эс-Салама, так, что она смогла бы вместе с внукам в пятницу возжечь свечи, и спеть в честь хануки, и съесть с ними вместе пончики с вареньем внутри, она, не колеблясь, оставила бы зятя прямо на этом месте. Ему следовало идти своим путем – под этим летним дождем, с тремя носильщиками и претерпевшей горе медсестрой, вдоль по улице, которая тщетно пыталась скрыть свою принадлежность мусульманскому миру, выдававшему себя минаретами и стихотворными строками из Корана, заполнивших кудрявыми буквами стены домов.

Но покинуть эту землю раньше назначенного срока было невозможно, не в последнюю очередь из-за того, что это было бы воспринято как открытое оскорбление, а потому ей не оставалось ничего иного, как проявлять терпение по отношению к хозяину, которому, что ни говори, она сама навязалась. До самого конца, до последнего часа пребывания здесь, понимала она, ей не удастся больше узнать о своей сестре ничего такого, что она не знала бы раньше. Она видела, что зять абсолютно не расположен делиться воспоминаниями. А потому до самого отбытия ей оставалось по доброй воле проявлять терпеливую и теплую сдержанность.

Тем временем трое грузчиков наддали ходу, так что Ирмиягу вынужден был буквально ринуться за ними, не забывая оборачиваться, чтобы убедиться: родственница кое-как поспевает следом за Сиджиин Куанг, составлявшей арьергард этой флотилии, возвышаясь над всеми, словно мачта последнего корабля, замыкавшего конвой.

Образ кровати и окна в изоляторе далекой иноземной страны все время стоял перед взором Даниэлы, переполняя ее жалостью и сочувствием к лысому мужчине, несколько десятков лет бывшему неотъемлемой частью ее собственной жизни, к ее зятю, чьи огромные, вынужденные обстоятельствами, даже не шаги, а прыжки делали его похожим на обритую налысо обезьяну.

Поезд еще не покинул станцию, словно ожидая именно их. Он был до самой крыши забит пассажирами, пялившимися на них из каждого окна, только что не вываливаясь наружу и напоминая фантастические гроздья; казалось, там никто не в силах будет найти ни единого свободного места. Но глава местного отделения ЮНЕСКО, провожавший какую-то делегацию и сам регулярно пользовавшийся услугами этой железнодорожной компании, забронировал для них отдельное купе. И они расплатились с грузчиками не только за их услуги, но также за все товары, заполнившие корзины. А поскольку посещение клиники заняло то время, которое обычно отводилось на обед в приличном ресторане, Сиджиин Куанг принесла еду, специально для обратной дороги. К величайшему огорчению Даниэлы в этом заказе не оказалось ничего «сладенького» на десерт. По счастью, израильская гостья, выглянув в окно, увидела передвижную кондитерскую лавку, полную сластей и нерешительно обращаясь к зятю, спросила, нельзя ли к уже купленному обеду прибавить чуть-чуть… К ее удивлению, он разрешил ей выйти одной к киоску, не беспокоясь за нее, как если бы совершенно был уверен, что поезд без нее с места не тронется, и совершенно исключена возможность замешкаться, задержаться и опоздать, а уж тем более остаться одной на перроне.

Однако он внимательно следил из окна за каждым ее движением и видел средних лет женщину, которая, не взирая на возраст, сохранила стойкость фигуры и красоту ног, как и ее сестра, пусть даже любовь к сластям и выпечке добавила к ее объемам несколько лишних сантиметров. Сейчас она стояла, с наслаждением выбирая одно лакомство за другим, подобно молоденькой девушке в школьной форме с ранцем за плечами, задержавшейся у прилавка кондитерской неподалеку от родительского дома.

И когда она, полная восторга, возвратилась в купе и уселась среди спутников с упаковками и пакетами, битком набитыми ирисками и разнообразными изделиями из шоколада, импортировавшимися из стран азиатского континента, омываемых и отделенных океаном, Ирми напомнил ей о том киоске времен ее юности, в котором она могла набирать себе каких угодно и в любом количестве лакомств, не платя за них ничего.

– Не стоит преувеличивать, Ирми. Все это записывалось и оплачивалось позднее.

– Списывалось с открытого счета, его в конце каждого месяца покрывала твоя мамаша.

– Ну, может быть, и так…

– Не скажу точно, но не уверен, что подобную систему применял кто-нибудь из родителей твоих одноклассниц.

– Я об этом никогда не думала.

– Это всегда изумляло меня: твои родители, люди уважаемые и в чем-то даже аскетичные, договорились, чтобы молоденькой девушке был открыт свободный доступ к расходам. К тому же, по правде говоря, я что-то не припомню, чтобы в доме водились сласти.

– Они их просто не любили. А потому и не беспокоились, что я частенько притормаживаю у киоска.

– Они не боялись испортить тебя?

Даниэла рассмеялась.

– Ты знаешь меня более сорока лет. Я тебе казалась испорченной? Деньги никогда не были для меня важны. Когда я зарабатывала что-то, сидя с чужими детьми, я все до последнего шекеля отдавала маме и не вспоминала о них. Нет, Ирми, мама и папа ничего не потеряли, открыв мне неограниченный счет в кондитерской. Зато у них всегда было хорошее настроение. И при разговорах о тратах они только посмеивались.

– А твои поклонники? – поддразнил он ее. – Они тоже имели доступ к твоему счету?

– Кого ты имеешь в виду?

– Ребят, которые вертелись всегда возле тебя. Они что, просто любили сласти? Те, что вечно провожали тебя от школы до дома.

– Никто их них не умирал по конфетам.

– Именно это я и имею в виду, – Ирми ухмыльнулся, словно посещение больничного изолятора промыло ему мозги.

В это время поезд прогудел и дернулся, проверяя, по-видимому, состояние тормозов – сначала назад, потом вперед, а он, Ирми, все еще находился в каком-то радостном оцепенении от нахлынувших воспоминаний о юности его свояченицы, от самой возможности задать ей вопрос, уже много лет мучивший его – почему в свое время, среди многих, да, очень многих поклонников, она остановила свой выбор и отдала свое сердце именно Амоцу.

– А почему бы нет?

– Потому, что среди твоих воздыхателей и претендентов на руку было много более способных и успешных. Во всяком случае, так любила говорить Шули.

– Более успешных? – глаза ее сверкнули, в то время как поезд, дернувшись в последний раз, начал набирать скорость. – Более успешных в каком смысле?

Встревоженный ее внезапной резкостью Ирмиягу пожал плечами и не ответил.

15

Поскольку это были совсем сырые новобранцы, десятью днями ранее еще ходившие в гражданском, они не были вполне уверены, как толковать нарушение воинских правил. Но здесь дело шло о сочувствии… в итоге они открыли для «осиротевшего отца» ворота, чтобы оставшийся в живых сын мог получить теплое белье. Но вот о расположении подразделения резервистов они не могли сказать Яари ничего. Впрочем, для него в этом не было проблемы, он найдет все сам. Все, о чем он попросил сейчас караульных, проявивших столь искреннее понимание, это присмотреть за его автомобилем. Затем он решительно двинулся по зимней сумеречной тропе, ведущей к широко раскинувшейся военной базе. Над его головой мягко шелестели эвкалиптовые гиганты, вытянувшиеся до самого неба с тех пор, когда их, слабыми ростками, посадили в необъятные прибрежные, кишащие комарами болота первые сионистские поселенцы.

Куда ему идти, он никого не спрашивал, потому что сумел разглядеть сам – дорожка была протоптана среди навесов и палаток, и теперь он двигался бесшумно, проходя мимо вечернего построения взвода новобранцев в полной амуниции, слушавших лекцию о морали военнослужащего, которую вбивал в их головы высокомерный и хмурый сержант. Похоже было, что Яари в какой-то момент сбился с пути и теперь бродил по кругу, грязь все больше налипала на ботинки, на мрачневшем с каждой минутой небе появились заблудившиеся, как и он, две или три звезды. Но в ту минуту, когда обрушивавшаяся на мир темнота должна была подорвать его уверенность в себе, он заметил два гражданских автомобиля и грязный армейский «лендровер», припаркованные возле барака, из которого доносилась танцевальная музыка.

В полной уверенности, что наступившая темнота скроет его лицо, он подкрался к строению, и, продвигаясь от одного окна к другому, убедился, что обмундирование, техника и кровати принадлежат резервистам. Только в одной комнате, скорее всего отданной под офис, было темно, но следующая была освещена. В ней стояли две неубранные армейские койки, а на брошенном на пол шерстяном одеяле рядом с маленьким обогревателем сидел Моран, одетый в гражданское, и играл в триктрак с миниатюрным майором, щеголявшим спутанной копной рыжих волос. Теперь Яари уже не спешил. Он стоял вплотную к оконной раме и, не отрываясь, смотрел на сына. Внезапно Моран поднял взгляд, но, как показалось Яари, совсем не удивился, увидев за окном отцовское лицо, и не шевельнулся даже, чтобы прервать игру. Приветливо помахав рукой, он пригласил отца войти внутрь и сказал своему сопернику: «Ну что… разве я тебе не говорил, что мой старик попытается вытащить меня отсюда?» И маленький рыжеволосый офицер, посмотрев на Яари с нежностью, произнес: «Добро пожаловать, дорогой родитель этого типа… дайте только еще пару минут, чтобы кончить игру, и чтобы я мог одержать еще одну победу».

– Отделай его, как хочешь, он заслужил хорошую порку, – ответил Яари шутливо. – Кроме того, хочу, чтобы ты знал – я появился здесь не как отец, а как работодатель.

Моран, улыбнувшись, вздохнул:

– Вот именно. Работодатель, – и решительно взялся за кубик.

Через минуту или две игра была закончена, и оба соперника, потягиваясь, встали. Тут-то Моран и обнял отца и безо всяких церемоний подставил щеку для поцелуя, в то время как майор представился гостю, скрепив слова крепким рукопожатием:

– Зовите меня Хези. Вы, может быть, помните меня. Я был вместе с Мораном на офицерских курсах.

– И тебя тоже разместили здесь? Вы, как мне сдается, оба совсем не худо устроились в заключении.

– Нет, папа, Хези – не заключенный. Он – с другой стороны решетки. Он – заместитель командира батальона. Ему не с кем было играть в триктрак, вот он и решил подержать меня при себе дней десять.

Яари удивился.

– Значит, ты и есть тот адъютант? Тогда тебе нелишне знать, что я предупреждал твоего приятеля – если он хочет освободиться от армии, как это следует по закону, он должен получить на это соответствующие бумаги, а не полагаться на то, что он исчезнет из вида, и армия забудет о нем.

– Ну, в это мне верится слабо. Не мог он так думать. Он отлично знал, что от меня ему никуда не деться.

– Даже если очень важный заказ министерства обороны, над которым он работает, нуждается в нем, как никогда?

– У меня здесь находятся солдаты, у которых дома остались жены на восьмом, а то и на девятом месяце беременности. У меня здесь солдаты, у которых отцы и матери лежат в больнице. Есть и такие, которым каждый день, отданный резервистской службе, грозит потерей их бизнеса. Так почему я должен заботиться о делах министерства обороны? Со своей точки зрения Моран имел моральное право считать свои проблемы самыми важными – по крайней мере, чтобы попытаться увильнуть от службы, надеясь, что мы о нем забудем.

– Но…

– Но, к сожалению, невозможно забыть о ком-нибудь, если он похож на Морана. А потому я послал председателя военной полиции, чтобы найти его, и, поверьте мне, любезнейший родитель этого лейтенанта: актом чистейшего милосердия было то, что мы не послали его прямо за тюремную решетку, пристроив в управленческое звено батальона. А я получил возможность совершенствоваться в триктраке, хотя Моран посредственный соперник, которому удача отказала в благосклонности.

Моран рассмеялся.

– Не верь ему. Это он просто так шутит.

– Но…

– Что – но?..

Яари колебался.

– Но, – сказал он, – почему бы начальству не послать его служить со всеми остальными?

– А сейчас он им просто не нужен. На его место в подразделении мы послали другого офицера. А я придерживаюсь железного правила: самый лучший солдат – это провинившийся солдат. Ну и, кроме того, за это время нам прислали слишком много резервистов, только потому, что в Израиле сейчас слишком много безработных.

– Тогда почему бы вам не отпустить его?

– А с чего бы вдруг его отпускать? Он опозорил наше единство, наплевал на всех нас… а потому будет сидеть здесь, на базе, до конца резервистского срока, будет заботиться о себе сам, а тем временем научится, наконец, играть в триктрак…

Моран расхохотался; похоже, нисколько не обижался на шуточки приятеля. Но его отец попросил маленького офицера всерьез объяснить, каким образом он стал майором, при том, что Моран так и остался лейтенантом.

– Потому что у меня не нашлось богатого папочки, как у Морана. Так что мне на несколько лет пришлось задержаться в армии и сэкономить немного денег на оплату учебы.

– И что же ты стал изучать?

– В конечном итоге – ничего.

– Но чем ты зарабатываешь на жизнь?

– Ну… немного тем, немного этим.

– Мне почему-то кажется, что я где-то видел твое лицо.

– Может быть, ты видел, как он корчит рожи по телевизору, – сказал Моран.

– По телевизору?

– Потому что здесь и сейчас ты видишь перед собой заместителя командира батальона резервистов, уважаемого человека, майора, битком набитого ценностями патриотизма, а вне армии он ведет сатирическое шоу, рассыпаясь в дурных шутках, и счастлив иметь такую возможность, чтобы не пойти по миру.

Офицер-комедиант сунул Морану кулак под ребра и нежно поглядел на него.

– Ну, значит так, Хези, – сказал Яари, повернувшись к рыжеволосому майору, и разговаривая уже просто, как мужчина с мужчиной. – Я здесь, потому что привез Морану теплое белье. Но, может быть, все-таки будет лучше освободить всех нас от него? Чтобы он смог сделать что-нибудь полезное для страны, вместо того, чтобы валять дурака здесь?

Но офицер-комендант перестал улыбаться и твердо отпечатал:

– То, что вы привезли для Морана белье, – это правильно. Но отпустить его к вам в контору – было бы неправильно. Он приговорен оставаться здесь со своим подразделением вплоть до приказа о демобилизации. А что до вопроса о том, что полезно, а что бесполезно, то его мобильник был у него временно конфискован, как вещь бесполезная для службы. Но ему разрешен один звонок в день на телефон жены, и если ее не окажется дома, или она отключит телефон, – что ж, армии это не касается. И кстати, я с самого начала хотел спросить – каким образом вы получили разрешение пройти на базу?

– Я сказал новобранцам у ворот, что имею на это право, как «осиротевший дядя».

– Осиротевший дядя?! – воскликнул рыжеволосый майор, вне себя от изумления. – Это что еще за чудо такое – «осиротевший дядя»?

Моран, изумленный словами отца не меньше, чем батальонный адъютант, рассказал ему о своем двоюродном брате, который был убит семь лет тому назад.

– Дружественным огнем, – тихо добавил Яари.

16

Поезд постепенно набирал скорость. Вагоны испускали металлический грохот, а три соломенных корзины, оставленные в коридоре, отправились в небольшое самостоятельное путешествие, вопреки всякой дисциплине. Сиджиин Куанг поднялась со своего места, втащила корзины в купе, связав их вместе, и установила напротив двери, перекрыв вход на случай, если проходящий мимо пассажир проявит ненужное любопытство. Затем она извлекла из одного из мешков пакет с едой, опустилась на колени и расстелила газету на полу. На газету она выложила провизию, купленную на станции: коричневые яйца, копченые сардины, жареные кальмары, большой, вырезанный клином, кусок твердого белого сыра, испещренного красными прожилками, затем грозди несколько недозрелых бананов, влажные финики и волосатый кокосовый орех. Тонкими аристократическими пальцами она взяла большую копченую сардину и принялась обгладывать ее, начиная с плоской головы.

Даниэла с восхищением отметила, с какой непринужденной грацией высокая суданка убрала под себя длинные ноги, чтобы дать возможность остальным обитателям купе тоже разместиться на полу – и, в конечном итоге, сама присоединилась к ним, пусть даже после определенного колебания; подвернув подол платья, израильтянка тоже опустилась на колени. Отвергнув копченую рыбу и морепродукты, она отрезала себе ломоть сыра, использовав для этого перочинный нож, протянутый ей Сиджиин Куанг. Ирмиягу, не слезая со своего места, сделал из газеты кулек, натолкал туда сардин и кальмаров, и отломил кусок хлеба, а скорее, большой питы. Они ужинали вместе в тишине, словно на поминках, но с теплым ощущением, какое бывает в дружеской компании, и общее ощущение спокойствия наполняло купе, охватывая людей, сидевших порознь вдоль стен, среди огромных корзин, отливавших золотом отраженного полуденного света.

Сиджиин Куанг не притронулась к сластям, довольствуясь тем, что закончила свой соленый и пряный ужин глотком кокосового сока. Ирмиягу с видимым удовольствием завершил трапезу индийским тоффи – ирисками, купленными Даниэлой. Затем он склонил голову к окну и закрыл глаза. Сама Даниэла нашла конфеты чересчур сладкими, а кроме того, у них было незнакомое ей послевкусие, да и произведены они, похоже, были уже давно, и к тому же из фиников. Поскольку затянувшееся молчание давалось ей с трудом, она вновь попыталась разговорить Сиджиин Куанг, расспрашивая ее о ритуалах, связанных с поклонением огню и ветру, и разным животным, из коротких ответов язычницы делая вывод, что среди монотеистов материализм имеет меньший вес, чем метафоры или символы. Выяснилось, что уроженка Судана, в свою очередь, думала когда-то, что возжигание иудаистами праздничных свечей являлось обычным проявлением религиозного обряда.

Ничто не говорило, спит ли Ирмиягу или прислушивается к их разговору, сидя с закрытыми глазами. Тем временем Даниэла помогла медсестре собрать испачканные остатками еды газеты, которые Сиджиин Куанг, выйдя из купе, засунула в мешки для мусора, а Даниэла, воспользовавшись ситуацией, пересела на место суданки, поближе к окну, очутившись, таким образом, напротив своего зятя. Ирмиягу открыл глаза и улыбнулся ей.

– Ладно, – сказал он, – пусть это наверняка не похоже на то, что ты ожидала увидеть, мотаясь от одного места к другому, но плохого в этом ничего нет – в оставшиеся дни у тебя будет возможность отдохнуть.

– Я в совершеннейшем восторге от этого путешествия. А отдохнуть я могу и дома.

Он кивнул.

– Ну и одно к одному – все к лучшему, что Амоц с тобой не поехал. Он всегда хочет достичь абсолютного совершенства… о чем бы ни шла речь. А путешествие, подобное сегодняшнему, туда и обратно для того лишь, чтобы увидеть окно и кровать, просто свело бы его с ума.

Мягкий, едва ли не извиняющийся тон смутил Даниэлу. Поезд внезапно увеличил скорость, непрерывно при этом гудя. Ирмиягу отодвинул голову от оконного стекла, опустил его и, высунувшись, попытался понять, что происходит. Состав мчался сквозь густые заросли травы, вздымая желтые волны. Говорила ли ее сестра про более успешных поклонников Даниэлы? Или эта идея целиком принадлежала Ирмиягу? Когда она заканчивала среднюю школу, Ирми и Шули уже были женаты и жили в Иерусалиме, лишь изредка, в основном по субботам, навещая Тель-Авив. И кто же мог тогда рассуждать о «более успешном» – ком бы то ни было? Безусловно, не ее родители. Они никогда не ранжировали ее друзей по такому принципу и лишь изредка позволяли себе высказывать мнение, отдавая предпочтение, говоря условно, тем, кто казался им более воспитанным… только и всего. С самого начала им нравился Амоц, заслуживший полное их доверие.

Внезапно ей захотелось оспорить мнение зятя и защитить мужа.

– Странно, – сказала она, поворачиваясь к Ирмиягу и, дождавшись, когда гудок паровоза на какое-то мгновение прервется, – согласись, довольно странно, что ты упоминаешь о моих поклонниках сорок лет спустя так, как если бы ты был с ними знаком.

– Это верно, я не знал ни одного из них, но время от времени, годы спустя, Шули находила имена некоторых из них на страницах газет. Тех, кто шагнул достаточно далеко.

– «Далеко» – это куда?

– Откуда мне знать? – сказал Ирми без особого воодушевления, кажется, ему было неловко. – Ну, например, тот парень, который завершил карьеру, став министром юстиции.

– А почему ты решил, что я вышла бы замуж за министра юстиции? Я ни разу не была замешана ни в каком преступлении.

Он рассмеялся.

– А как насчет медицинских проблем?

– Как все это связано одно с другим?

– Я имею в виду того упитанного профессора, которого несколько лет тому назад мы встретили на концерте в Иерусалиме… того самого известного в стране кардиохирурга, который был в таком восторге, увидев тебя… не сожалеешь?

– О чем?

– Не сердись… я всего лишь делаю предположения. Так ты бы не предпочла его Амоцу?

– Скорее всего, он оказался бы ограниченным занудой. Но то, что ты сказал – забавно. Что ты еще о нем знаешь?

Он положил руку ей на плечо.

– Малышка, не принимай мою болтовню близко к сердцу. Мы сейчас с тобой – на краю света и в конце жизни. Какое значение сейчас, сорок лет спустя, имеет то, что я сказал о твоих поклонниках. Но мне любопытно… Я и Шули спрашивал иногда – что в твоей младшей сестре есть такого, что привлекает парней? Я имею в виду, что ты, скажем честно, никогда не была сногсшибательной красоткой.

– Наверное, нет. Вокруг было сколько угодно девчонок позабористей.

– Но именно за тобой вечно тащилась целая стая воздыхателей. Ты для них была словно намазана медом. Особенно для интеллектуалов.

– Ты преувеличиваешь…

– Но, в конце концов, из всей толпы ты выбрала технократа…

– Он никогда не был технократом.

– И все-таки ты выбрала именно его, и так рано… ведь тебе, если я не ошибаюсь, еще не было двадцати…

– Ну и что, Ирми, – сказала она с чувством оскорбленного достоинства. – Что ты имеешь против Амоца?

– Кто сказал тебе, что я против него что-то имею? Зачем ты приписываешь мне то, чего я никогда не говорил? Разве все эти годы мы не были с ним не просто свояками, но и прежде всего друзьями?

– Тогда почему же он вдруг тебе разонравился?

– Кто это сказал? В чем дело? И почему вдруг мы не можем с тобой поболтать о нашей юности? Мы так редко теперь оказываемся наедине, без Амоца и без Шули. Я ведь просто спросил тебя, почему из всех претендентов ты выбрала именно его?

– Он жил по соседству, но в нашей школе не учился. Заканчивал воскресную школу.

– Почему?

– Отец хотел как можно раньше приобщить его ко всем техническим проблемам, связанным с его бизнесом. И, как ты знаешь, в конечном итоге он стал дипломированным инженером.

– Понятно. Что ж… я никогда не сомневался в его способностях. Разве что…

– Что «разве что»?

Из-за соломенных корзин в купе появилась великолепная, словно вырезанная из черного дерева, фигура Сиджиин Куанг. Она вошла и остановилась в центре пространства, вглядываясь в окно, затем с широкой улыбкой обратилась к Даниэле, жестом длинной руки приглашая белую женщину выглянуть наружу. Через стенку вагона доносились радостные крики, а состав тормозил, замедляя движение, пока, наконец, не остановился окончательно. Неподалеку от поезда, под сенью листьев огромного баобаба расположилось семейство львов с малышами, миролюбиво поглядывая на поезд и пассажиров.

Но Даниэла не хотела отвлекаться, боясь потерять нить разговора.

– Почему, по моему мнению, Амоц оказался самым лучшим? Потому что я с самого начала не только чувствовала, но и знала, что он – человек, способный защитить меня от ненужных и неизбежных страданий. Он не был ни врачом, ни адвокатом, более того, он не был сверходаренным инженером, у него были некоторые деспотические наклонности, он мог оказаться скучным, но он был личностью, способной к любви и пониманию… эти качества неизменно жили в его душе, и это было причиной моего выбора. Ибо он никогда не допустил бы, чтобы я впала в отчаяние.

– Отчаяние?! – отшатнувшись, произнес Ирмиягу, – о чем ты?

– Отчаяние, безнадежность… – слово, казалось, обжигало ей рот. – Отчаяние от боли, безнадежность, подобная той, которая убила мою сестру. Уж ты-то точно знаешь, о чем я толкую…

Все это суданка слушала, остолбенев.

17

– Итак, – сказал Яари, обращаясь в адъютанту, – если дела обстоят подобным образом, я хотел бы посоветоваться с вашим заключенным кое о чем, касающемся совершенно неотложного делового вопроса.

– Что это за работа?

– Лифты, которые мы конструируем по заказу министерства обороны.

– А нельзя отложить это дело до следующей недели?

– В чем дело, майор? О чем я прошу? О том лишь, чтобы Моран взглянул на один небольшой чертежик, который я принес с собой.

– Чтобы он только взглянул? Хорошо. Но не устраивайте здесь совещание технического отдела. Потому что обед начинается прямо сейчас, в столовой, и я обещал рабби нашей базы, что приведу ему резервистов для возжигания свечей совместно с основным составом.

Яари вывел сына в коридор, притиснул в угол и в некотором возбуждении поведал ему о своем ночном наброске, доставая из кармана листок. «Не вдавайся сейчас в детали, – предупредил он, – попробуй оценить основное направление. Я не показывал это никому в офисе, но совсем удержаться не смог и показал новому заместителю директора строительного департамента, которая, к слову, ни черта не понимает в лифтах».

Моран поднес набросок поближе к свету.

– И что же сказала тебе заместитель директора департамента?

– На самом деле – ничего… она только пошутила, что пассажир в таком лифте должен быть очень тонким. Несмотря на то, что кабина лифта рассчитана на двух пассажиров.

Моран пристально вглядывался в набросок. Его отец, в свою очередь, нервно смотрел на него, более всего опасаясь, что в глубине души сейчас Моран похихикивает над ним.

– Странно, – не без удивления протянул Моран. – И как же набрел ты на мысль об угловом лифте?

– Это случилось ночью… сам не могу понять, как… в полусне… возможно, потому что мамы той ночью не было рядом. И мне было как-то не по себе… захотелось чем-то занять мысли, чтобы заснуть. А может, я когда-то натыкался на что-то подобное в старых технических журналах. Но почему источник этой идеи волнует тебя? Кто заинтересуется вопросом, что именно послужило толчком подобного замысла? Главное, я полагаю – и тебя прошу ответить мне честно – выглядит ли эта идея реально, или это полный абсурд? На старости лет не хотелось бы выглядеть полным идиотом.

Моран поворачивал диаграмму так и этак. Адъютант оправил свою форму, надел пуленепробиваемый жилет, надвинул берет набекрень, потрогал погоны и нетерпеливо взглянул на часы.

– Я не отвергаю идею, – сказал Моран.

– Правда? – Яари захлестнула радость.

– Я не знаю… следует в этом еще разобраться. Но в принципе я эту идею не отвергаю. Вполне возможно, что это правильное направление. Потому что в любом другом случае у нас будут проблемы. Ты сам видел, как отклонение в шахте лифта уже на нынешней стадии приводит нас к потере десяти сантиметров, и когда мы доберемся до крыши, увидим, что потеряны уже полметра ширины. Увы.

– Я думаю точно так же, – сказал Яари с энтузиазмом. – Вместо того, чтобы втискивать один замысел в другой, мы просто поставим этот чертов пятый лифт в южном углу здания.

– А в министерстве обороны есть кто-нибудь, информированный о том, что мы замышляем?

– Нет. Абсолютная секретность. Мы проработали на них более двадцати лет, и всегда все было покрыто тайной. И в этом случае, подумай сам – о чем идет речь? О лифте? Мы сможем точно так же напустить тумана и окутать тайной наш замысел. А тот, кому приспичит прокатиться в этом лифте, пусть, на здоровье, уменьшится в размерах, усохнет и займет место в уголке.

– Ну, довольно, – заявил, стоя на пороге, адъютант. – Ваша «пара слов» уже вылилась в полноценное совещание. Так что скажите друг другу «гуд бай». Рабби и свечи уже заждались нас.

И он выключил свет. Во внезапно наступившей темноте Яари крепко обнял сына, и они вышли наружу, в ночь, в то время как адъютант стал созывать остальной народ: офицеров-штабистов, секретарш, водителей и, может быть, даже обычных солдат, приписанных к базе.

Яари тоже оказался в этой толпе, разбредающейся вдоль дорожки, размеченной белыми камнями. «А что, – подумал он, – на самом деле, почему бы не поучаствовать в церемонии? Рабби будет только счастлив показать новобранцам, что даже пожилой человек с “гражданки” пользуется случаем принять участие в возжигании свечей, чтобы это вселило в них чувство братства, углубляя ощущение солидарности и осознание принадлежности единому целому». Вместе со всей группой Яари вошел в просторную столовую, заполненную эфиопами и русскими, черными и белыми, неуверенными в себе призывниками, проходящими сейчас на этой базе первый месяц своей воинской службы. Они сидели плечом к плечу за длинными столами, уставленными чайниками с дымящимся чаем, между которыми располагались огромные блюда с только что испеченными и истекающими горячей начинкой из варенья пончиками-суфганиёт, обсыпанными сахарной пудрой.

На небольшой сцене, на возвышении красовался ханукальный подсвечник, украшенный большой медной раковиной, отлитой из нескольких вертикальных стволов. Четыре толстых белых свечи стояли в ожидании, возглавляемые, будто командиром, гигантским красным шамашем. Рабби жестом призвал резервистов пройти вперед и занять места, специально оставленные для них, после чего попросил всех отключить мобильники. Яари предпочел задержаться в дверях, и в ту же минуту его мобильник призывно зазвонил, вынудив его, отступив назад, снова очутиться во тьме.

Эфрат, наконец, добралась до своей квартиры и требовательно поинтересовалась, куда он подевался.

– Ты не поверишь, где я сейчас, – не без гордости доложил он. – Я с Мораном, в Каркуре. Привез ему кучу теплого белья. Но в эту минуту его нет со мной рядом. Начальство увело его в батальонную столовку, где будут зажигать свечи.

Военный раввин, офицер в звании подполковника, зажег шамаш, но вместо того, чтобы сразу же за этим провозгласить благословения, он использовал предоставившуюся возможность, чтобы начать церемонию с рассказа об удивительных чудесах, касавшихся празднества, размахивая при этом огромной свечой – шамашем, словно факелом.

– Я не пойму, когда ты ушел от детей?

– Примерно в четыре тридцать. Эта девушка, бэбиситтер, она что, тебе не сказала?

– Но я не поняла, почему ты решил положить Нади в постель в такое время.

– Я не укладывал его в постель. Он уснул прямо на полу перед телевизором, а я просто перенес его в кровать.

– Но почему в нашу кровать, а не в его?

– Потому что Нета рисовала в детской, и я не хотел, чтобы свет разбудил малыша.

– Раз он уснул, ничто уже не смогло бы его разбудить, – сварливо сказала она. – Но что за беда, если бы он проснулся? Ты что, хотел, чтобы я в эту ночь не спала? Так, что ли?

– Я? Хотел, чтобы ты… – Яари был ошарашен, но взял себя в руки и попытался найти логический ответ. – Ты только что сказала, секунду назад, что никакой свет не мог бы его разбудить, так что если бы я даже уложил его в его собственную постель, он бы не проснулся. Так?

– Да ладно тебе, – перебила она его с той же яростью. – Что сделано, то сделано. Но я все равно не пойму, почему ты положил его в нашу постель.

Что-то с нею было явно не так, удивленно подумал Яари. Что-то произошло, что-то задело ее. Может быть, мир перестал восхищаться ее красотой?

– А даже если он оказался в вашей кровати – в чем трагедия?

– Потому что он обмочился. Простыни, одеяло – все насквозь.

– Нади все еще мочится в кровать? Я этого не знал.

– Очень надеюсь, что ты и в самом деле этого не знал, – сказала она с таким сарказмом, которого он от нее никак не ожидал.

Он просто остолбенел. Но он обещал жене, что будет всеми силами избегать конфликтов с невесткой. И теперь, удерживаясь от резкого ответа этой очень молодой еще женщине, он сказал со всей доступной ему теплотой и нежностью:

– Эфрат, дорогая, что случилось? Почему ты так сердишься?

Теперь ее голос стал много мягче.

– Что случилось? А что должно еще случиться? От всех этих чертовых ханукальных балаганов у меня крыша поехала. А еще и Моран арестован. Этого мало? И это путешествие Даниэлы… я так рассчитывала, что она во время праздников поможет мне с детьми. Вместо этого весь мир внезапно свалился мне на голову. Еще немного, и я просто свихнусь. Конечно… я этого не одолею… но, пожалуйста, не забудь прийти завтра вечером, как ты обещал, чтобы зажечь свечи. Когда Нади проснулся, знаешь, что он первым делом спросил: А где дедушка? Куда он ушел? И когда он вернется?

– Он у тебя такой славный…

– Ну, так ты придешь завтра?

– Не сомневайся.

В батальонной столовой церемония закончилась. Кажется, довольны остались все. Все четыре свечи и шамаш горели под песнопение солдат. Яари тем временем пошел по дорожке, выходящей к внешним воротам, где эфиопские охранники разожгли для себя праздничный костер. По-видимому, они добавляли в него нечто, привезенное из дома, и это превратило пламя костра из красного в пурпурное.

18

Бросив взгляд на рельсы, по которым состав медленно вползал в Морогоро, Даниэла с изумлением заметила, что трое носильщиков, которые тащили на себе соломенные корзины в Дар-эс-Саламе, каким-то необъяснимым образом уже прибыли и стояли у платформы, приветствуя их. Но Ирмиягу внес в эту мистику вполне реалистичную поправку – троица эта была всего лишь похожа на ту, прежнюю, ибо относилась просто к той же самой племенной группе, скорее всего родственной, и просто-напросто сообщила соплеменникам, что археологи – двое белых в сопровождении высокой чернокожей красавицы – прибудут тогда-то и тогда-то и, как всегда, будут нуждаться в помощи, за которую, как всегда, щедро заплатят.

Ведомые тремя новыми грузчиками, они дошли до автозаправки, где их дожидался верный «лендровер». Его недавно вымыли, капот был поднят в ожидании инспекции со стороны суданского шофера; бензиновый фильтр заменен на новый, карбюратор вычищен, а свечи зажигания гарантировали отличную работу двигателя. Когда грузчики освободили огромные корзины от содержимого, переложив его в картонные коробки, Сиджиин Куанг склонилась над двигателем, желая убедиться, что все ее замечания были учтены.

Ирмиягу внимательно изучил все счета, тут же оплачивая их. Большие корзины из соломы снова перешли из рук в руки, поменяв хозяев, и запетляли кривыми проулками, ведущими на центральный рынок столицы.

Самолет приземлился на пролегавшую неподалеку взлетную полосу. «Прошло всего лишь два дня, как я оказалась здесь, – подумала Даниэла. – А еще через четыре я распрощаюсь со всем этим и отправлюсь домой».

Уже в третий раз со времени прибытия Ирмиягу извинялся перед гостьей за то, что отводил ей место на заднем сидении. Сиджиин Куанг тем временем была уже за рулем.

– Что произошло? Ты перестал в Африке водить машину? – спросила Даниэла у зятя несколько резче, чем ей хотелось. – Если память мне не изменяет, ты всегда любил сидеть за рулем, и когда посещал наш дом, никогда не доверял кому бы то ни было привозить меня домой на машине, когда бы это ни происходило.

Ирмиягу объяснил, что и по сию пору любит водить машину, пусть даже в Африке дороги не всегда этому способствуют. Но когда эта медсестра из Судана… словом, когда она поблизости, он доверяет ей руль, потому что заботы, связанные с автомобилем, позволяют ей отвлечься от мыслей о ее горе, а также заменяют ей утраченную сексуальность.

Даниэлу неприятно поразил этот развязный тон. Сказанное звучало так вульгарно… И что он, Ирми, знал о сексуальности?

Ирмиягу, повернувшись всем телом к невестке, сидевшей сзади и прикрывшей глаза ладонью от слепящего солнца, негромко сказал:

– Я не знаю ничего.

Потому что белый человек вроде него не может оценить и понять сексуальность осиротевшей африканской женщины. И он никогда не пытался шпионить за ней или каким-нибудь другим образом узнать правду. Он всегда восхищался ее женственностью и не имел расовых предрассудков, зато неизменно ощущал в глубине собственной души, души человека, чья собственная сексуальность уже увяла, что память об учиненной на ее глазах расправе над ее семьей полностью разрушила ее женственность. Вот так он все это чувствовал, и это напоминало ему о том, что произошло с сестрой Даниэлы. «Дружественный огонь» выжег дотла те крошечные запасы сексуальности, которые у нее еще оставались.

– Прошу тебя, Ирми, не пользуйся этим выражением опять.

– Почему?

– Это звучит цинично. Избегай его. Ради меня. Хорошо?

– Ты не права, сестренка. Я не вижу здесь никакого цинизма. Это реалистичное описание произошедшего, а кроме того, оно звучит поэтично…

– Ты упрямей, чем мул, Ирми…

– Настоящий мул не я, Даниэла. Мулом была Шули, твоя сестра. И поскольку я, в отличие от Амоца, не сумел защитить ее от страданий, я согласился не требовать от нее того, что принадлежало мне по праву, ее сексуальности, а ведь это и только это могло бы нас соединить… но не случилось.

– Что же было тому причиной?

– Ты что, все еще не поняла?

– Эяль?

– Соображаешь… хотя и медленно.

Теперь она сидела, вся сжавшись, испуганная. Очень. «Могло соединить их? Что он имел в виду?»

Солнце тем временем спряталось за огромной тучей, и Сиджиин Куанг включила фары, внимательно вглядываясь в дорогу. После многих часов, проведенных с двумя белыми людьми, она, не зная языка, поняла, что речь идет о чем-то, очень для них важном.

После гибели их сын, Эяль, словно продолжал существовать с ними вместе, где бы они ни находились. Все время. Он был с ними всегда и везде, и все разговоры сводились к нему, независимо от ситуации, поскольку не было такого времени и места, когда Шули не хотела бы говорить о нем. Может быть, она боялась, что иначе они его забудут? Он был с ними, когда они оплакивали его, и когда, оставшись вдвоем, они оплакивали собственную жизнь, испытывая не проходящую горечь или ярость, когда проклинали того солдата, который бездумно застрелил его, а потом, на суде, объяснял этой своей ошибкой…

В кино или на концерте, в момент исполнения какого-нибудь проникновенного произведения, они вспоминали о сыне, даже не позволяя себе намека на это ни взглядом, ни вздохом, ни прикосновением. Знали они, что он здесь, что способен возникнуть рядом в любое мгновение, но никто и никогда в это мгновение не готов был сказать ему – довольно боли, хватить мучить себя и нас – пусть он покоится с миром. И во время еды, и во время путешествия, и на встрече с друзьями на вечеринке, и даже во время шоппинга, в супермаркете, – они всегда могли увидеть его, почувствовать и порадоваться общению с ним.

Они были вместе. Во всем.

За исключением секса.

Ибо в сексе есть место только двоим. Мужчине и женщине, а их сыну, мертвому или живому, не было места ни в постели, ни в их спальне. Потому что если мертвый сын проскользнул бы в их сознание хоть на мгновение в прикосновении ли руки, или в мимолетном движении тела, всякая возможность секса в ту же секунду стала бы невозможной и, более того, показалась бы отвратительной. Возможно, чтобы не допустить этого, с самого первого дня после похорон до последнего вздоха в этой жизни ее сестра покончила, со всей присущей ей решительностью, с любыми попытками секса – для себя и, разумеется, тем самым для мужа. И как же он мог переубедить ее, если знал, что она убеждена: в любой момент в сознании своем она может открыть дверь и мысленно позвать Эяля, сказав: «сынок, мой дорогой, вернись, я снова так соскучилась по тебе». А он… мог ли он сказать в минуту любовных объятий: «дорогой мой, одну минутку, подожди чуть-чуть. Ты появился слишком рано… точно так же, как в день, когда ты был зачат, это – тоже поле боя, и если ты сделаешь хоть один шаг в душу этой голой женщины, которую я сейчас держу в своих руках, я сокрушу тебя дружественным огнем»…

Капли дождя медленно стекали с лобового стекла, хотя еще минуту назад сияло солнце. Дорога постепенно пропадала среди покрытых лесом холмов. Когда Ирми увидел, как Даниэла, которая внимательно слушала все, о чем он говорил, пораженно замолчала, он вновь повернулся лицом к дороге, в знак того, что исповедь закончена и говорить больше нечего.

Но для Даниэлы разговор еще не был закончен. Не пытаясь перекрыть своим голосом рев автомобильного двигателя, она подалась вперед и коснулась губами лысой головы зятя, сказав сдавленным голосом:

– Твоя исповедь так болезненна и понятна, как и естественна. Неделями после его смерти, когда мы думали о тебе, мы также не могли притронуться друг к другу. И Амоц, который всегда хотел меня, он в то время понял все и не склонял, не принуждал меня к сексу. Ни говоря ни слова. Не пускаясь ни в какие объяснения, он принял добровольное воздержание… своего рода целибат. А потом с ним стали происходить странные вещи… и продолжают происходить время от времени даже сейчас. В кино, оказавшись в темноте, он вдруг начинает плакать… даже если на экране показывают какую-нибудь ерунду. А когда я гляжу на него, то вижу – он не в себе, хотя, может быть, ему просто стыдно за эти слезы.

У Ирмиягу по коже прошел мороз. Затем он медленно повернулся.

– Он плакал в темноте? Амоц? Я не могу в это поверить…

– Может быть, тогда ты сможешь понять, почему он оказался тем, кого я выбрала.

Пятая свеча

1

В пятницу утром Яари стоит возле контейнера для мусора, избавляясь от ненужных приложений к газете «Ха-Арец» – национальных, местных, извещающих о продаже недвижимости, скидках в торговых сетях, и в процессе этого освобождения перед его взором вырастает иная картина – как его зять в далекой Африке предает огню все израильские газеты. Если эти газеты вместе со всеми приложениями станут еще толще, есть смысл подумать о применении африканского опыта здесь, не дожидаясь, пока контейнер для мусора переполнится. Сам он просматривает газету быстро и выборочно, механически, тем не менее, запоминая цифру выпавших после обильного дождя осадков и то, на сколько миллиметров поднялся уровень Галилейского озера – Кинерет. Он бросает мимолетный взгляд на мировую метеорологическую сводку. Когда по радио сообщают о сухом, но сильном ветре, усиливающем влажность воздуха в западной части страны, он задумывается: этот новый тип ветра скажется на грохоте и вое, возникающих в лифтовых шахтах башни, или эти части строения, во имя мировой демократичности, не делают большого различия между востоком и западом.

Он моет в раковине посуду, оставшуюся после завтрака. Даже справедливо, что в отсутствие в квартире хозяйки, электрическая посудомойка тоже получает право на отдых. Но окружающая тишина угнетает его, особенно при мысли о приближающейся вплотную длинной и пустой субботе. А кроме того, он обещал владелице лифта в Иерусалиме осмотреть ее ветхий подъемник – ровно в десять часов утра, хотя по долгому жизненному опыту знает, насколько нецелесообразно, некрасиво, и даже опасно недооценивать перспективу столкновения с очень пожилой женщиной до того, как она, по собственным ее понятиям, привела себя в полный порядок.

У него сейчас хорошее настроение. С удовольствием вспоминает он лестную для него реплику Морана, реакцию сына на ночные откровения, которые привели Яари к мысли об угловом лифте.

Так что на пути в Иерусалим он вполне может позволить себе вслушиваться в стоны и завывания ветра, прежде чем вступит в пререкания с производственниками, и размышлять, где и в каком вопросе он должен держаться твердо, а где может уступить – так, чтобы к моменту, когда он должен будет зажечь свечи вместе со внуками, не было никого или ничего важного и способного отвлечь его. Он был совершенно свободен.

Вот уже много лет они с женой все делали вместе, и если бы он вдруг отправился сейчас, всего через два дня после ее отлета, куда-нибудь один, это могло бы выглядеть подозрительным, как если бы он торопился использовать ее отсутствие и поделиться с друзьями чем-то таким о себе, что она не знала.

И снова он нажал кнопку электронного звонка на железных воротах, чтобы получить возможность проникнуть в подземный гараж. Терпеливо подождал, когда оттуда выедет автомобиль, освобождая ему место для парковки, и лишь потом аккуратно поставил свою машину, пусть даже освободившееся пространство было меньшим, чем в прошлый раз. Когда он открыл противопожарную дверь, отделявшую паркинг непосредственно от лифтов, ему показалось, что восточный ветер вызывал еще больший грохот – не исключено, что из-за большей его сухости. Сомнений не было – эти звуки представляли собой главную причину беспокойства и нарушения общественного порядка, напомнив поборникам справедливости о той доле вины за сложившуюся ситуацию, которая приходилась на архитекторов и производителей, даже если завод, выпускающий лифты, равно как и собственная его дизайнерская фирма не несли за это никакой ответственности. Яари не стал вызывать лифт, а просто стоял и слушал, когда жилец, припарковав свою машину, войдя, воззрился на странного незнакомца, который замер перед открывшейся дверью лифта; это вызывало подозрения и выглядело достаточно глупо.

Вошедший владелец квартиры был весьма солидного возраста господин с меланхолической внешностью и с запавшими щеками. На нем были брюки цвета хаки, а на туфлях подсыхал слой свежей грязи, как если бы он вернулся с прогулки по полям. Как водится, ключи от квартиры уже позвякивали у него в руке. Каждый из двоих бросил на другого испытующий взгляд, выражавший безусловное и безмолвное подозрение. Кончилось это противостояние тем, что владелец здешней квартиры отступил несколько в сторону и достал из кармана мобильник, а Яари, который к этому времени вдоволь наслушался воя и визга ветра, открыл противопожарную дверь и собрался сесть в свою машину.

Но тут раздалась мелодия, которая мгновенно остановила его. А вслед за этим голос владельца квартиры, разговаривавшего в углу, прозвучал в одно и то же время в мобильнике Яари.

– Да, Кидрон. Это я.

– А сейчас – веришь ли ты, что ветры – это реальность, а не галлюцинация? – квартировладелец продолжал говорить по мобильнику, хотя расстояние между ним и Яари не превышало нескольких метров.

Но Яари, который предпочитал вести подобные разговоры с глазу на глаз, отключил телефон.

– Ладно. На самом деле я никогда не обвинял тебя в галлюцинациях. Но, вне всяких сомнений, как и раньше, я отвергаю ответственность моей фирмы за эту ситуацию.

– Строительная компания точно так же пытается увильнуть от ответственности, архитектор есть законченный уклонист, а твой друг Готлиб прячется в какой-то норе, так кто же, в конце концов, возьмет на себя эту чертову ответственность?

– На это простого ответа не существует. Это должно быть определено в установленном порядке. А теперь прости мне, что спрошу тебя о чем-то, что может показаться тебе неуместным.

– Что?

– Эти завывания – они и в самом деле ужасны?

– ЧТО?

– Ну, в конце концов, штормовые ветра довольно редки в нашей солнечной стране, а в Тель-Авиве они редки исключительно, и если учесть, что подъем на лифте, даже если речь идет о самых верхних этажах, длится не больше минуты…

– И что?

– Я не уверен в том, из-за чего поднята эта буча. Потому что при здравом размышлении, особенно если встать на другую точку зрения, звучание ветра в закрытом пространстве башни, воздвигнутой в самом сердце такого города, способно только усилить ощущение от соприкосновения с живой природой; вид проплывающих по небу облаков, или, быть может, аромат, доносящийся с гор… это благоухание…

– Аромат гор? Яари, ты, часом, не спятил?

– Я просто оговариваю возможность другого взгляда на все происходящее.

– Может быть, это шанс, но исключительно для тебя, Яари. И уж конечно, не для людей, которые живут здесь. И если ты полагаешь, что своими эксцентричными фантазиями ты и твоя фирма сумеете увильнуть от ответственности за свой ублюдочный дизайн, разреши сказать мне, что ты ошибаешься. Потому что мы затаскаем тебя по судам.

– А нет ли у тебя чего-либо более важного, чем ты мог бы заняться, – спросил Яари с дружеской улыбкой.

– Есть, – твердо ответил его собеседник. – Но и свободного времени у меня хватает, чтобы я мог заниматься и этим, и другими делами. Как ты можешь видеть, сейчас всего лишь половина седьмого утра, а я, считай, уже закончил рабочую смену, которая началась часом раньше.

Яари почувствовал, как по спине его пробежал холодок.

– А все потому, что моя работа коротка, – продолжал арендатор квартиры. – А потому я и справляюсь с ней легко. Каждое утро, пораньше, я отправляюсь на воинское кладбище, к могиле моего сына, похожу немного вокруг надгробной плиты, вырву немного сорняков, передвину несколько камешков, добавлю немного новых. Время от времени, когда набегают слезы, я тоже должен их вытереть. Вот, пожалуй, и все, не так много работы. Вот почему у меня есть масса времени, чтобы те, кому положено, выполняли свои обязанности.

Яари опустил голову и припомнил слова Готлиба, что люди, подобные этому, имеют собственную повестку дня и, ощущая внутренний толчок, он произнес со всей искренностью, на которую был способен:

– Мне не дано быть осиротевшим отцом, подобно тебе, дорогой Кидрон; я всего лишь осиротевший дядя. Но есть во мне глубинное понимание, идущее из нашей семейной истории. Понимание твоей горечи, твоей печали, твоего горя, и, поверь, я полон уважения и сочувствия при подобных случаях. Так что, пожалуйста, не сердись на меня, если иногда я позволяю себе шутливый тон. Теперь ты можешь немного расслабиться – для этого я и явился сюда. Я решил организовать четырехстороннюю встречу с участием архитектора, производителя лифтов и конструктора, чтобы коллективными усилиями мы смогли раз и навсегда определить, каким образом ветер проникает внутрь. А после того, как определится источник и, вполне возможно, причина, мы прихлопнем эту проблему.

2

Как только они вернулись на ферму, Даниэла, изнуренная поездкой в Дар-эс-Салам и проходом по «Виа Долороза» ее сестры, извинилась перед зятем и медсестрой, забрала все, что осталось от сластей, и отправилась к себе в комнату. С непривычной скоростью она сбросила африканское платье, которое не могла больше носить в этом путешествии, долго стояла под душем и решила отказаться от сластей, приторность и послевкусие которых вызывали уже отвращение и, невзирая на чувство голода, просто залезла в постель. Не притронулась она и к роману, лежавшему возле кровати, предпочтя вместо этого немедленно выключить свет, найти удобное положение и погрузиться в сон.

На следующее утро она проснулась рано. Часы на ее запястье сообщили, что сейчас пять часов утра; ночь закончилась, и не было никакой возможности – кроме снотворного, продолжить магию волшебных сновидений. Еще полчаса она, свернувшись в клубок, пролежала в полумраке с открытыми глазами, перебирая в памяти всех членов семьи, нежащихся в эту минуту в постелях, но не по силам ей оказалось только одно – она никак не могла представить себе расположение кроватей в спальне для арестованных солдат.

Кончилось тем, что голод заставил ее подняться и в свете едва проклюнувшегося рассвета отправиться на поиски еды – хотя бы куска хлеба и чашечки кофе.

В принципе, она могла бы скоротать время до настоящего рассвета, вернувшись к чтению романа. Если бы издатель на задней обложке потрудился намекнуть будущему читателю, что одолев две с лишним сотни страниц он, в итоге, будет вознагражден неким сюрпризом, оправдавшим его ожидания, то и само читательское терпение было бы оправданным и честным. Но что-то… необъяснимое какое-то подозрение шептало Даниэле, что на этот раз никаких чудес от автора и от главной героини книги ожидать не приходится. Если что и могло измениться, то лишь ее собственное отношение к авторскому стилю. Сам роман не заключал в себе ни широты, ни глубины, оправдывающих читательских усилий.

Нет, не было в ней никакого желания вернуться к этой книге. Но если бы в руках она могла сейчас держать пятничный выпуск «Ха-Арец», газета вполне могла бы удовлетворить ее голод, позволив остаться в постели. В отличие от мужа она отлично знала, как из газетных колонок добыть новые свидетельства человеческого сочувствия к происходящему в мире.

Но до тех пор, пока не вернется она в Израиль, у нее не будет возможности взять в руки израильскую газету. А потому она натянула на себя ту одежду, которую носила в самолете, и побрела по неосвещенным коридорам к пустовавшей кухне. «Ведь я здесь уже нечто вроде помещицы», думала она, немало удивляясь. Но в кухне ее встретил слабый свет и старый знакомец – сторож, который вчера помогал ей обнаружить кофе и сахар – он поднялся, как только она вошла. Специально ли он оказался на кухне, ожидая ее, помня о прежней ее неудачной попытке найти кофе и сахар, или заранее получил тайное распоряжение от ее зятя?

Но она рада была его присутствию и с признательностью и теплотой взяла обеими руками его кисть, крепко ее сжав. Вместо мужа теперь в ее распоряжении оказался сухонький старик, который уже кипятил для нее воду, заранее поставив блюдце и чашку с серебряной ложечкой на стол, вместе с кофейником и сахарницей, но убрав из холодильника смущавшее ее зеленоватое молоко. Можно было только надеяться, что когда-нибудь его знание английского языка поможет произнести название животного, которому это молоко принадлежало, и тогда белая эта леди решится добавить его в кофе, как это делала у себя дома ежедневно.

И даже если большая часть примет и символов, равно как и деталей, связанных с этим визитом в Африку, со временем сойдет на нет, забудутся и почти исчезнут, она знала, что до последнего дня своей жизни не забудет старого высохшего негра, который, в отсутствие ее мужа, так заботился о ней в огромной и пустой кухне, африканским утром, незадолго до наступления восхода.

3

Как бы сильно Яари ни хотелось избежать своей благотворительной миссии в Иерусалим, при любом раскладе не имевшей в его глазах никакого смысла, ехал он быстро. Все, что могло двигаться, – а также все, что не могло, – так или иначе устремлялось прочь из столицы к средиземноморскому побережью. В преддверии субботы Иерусалим превращался в провинциальный, заштатный город – не то чтобы попросту брошенный его обитателями, но заметно опустевший, а потому движение внутри становилось доступным и легким. Вот – еще нет и девяти, а он без труда нашел свободное место и припарковался на узенькой улочке напротив здания старого кнессета.

Время от времени дизайнерские проекты приводили Яари в эти места – не сказать, чтобы слишком часто в центр Иерусалима, обычно в предместья, где по преимуществу располагались новые административные постройки. Сегодняшнее посещение района вблизи старого кнессета можно было отнести к туризму, а раз так, он не упустил возможности посетить небольшую выставку черно-белых фотографий, повествующих о днях, давно минувших, но не исчезнувших вовсе под пылью времен. Хотя он, Яари, никогда не жил в Иерусалиме, а в 1950-х и 60-х у телевидения не было привычки навязывать зрителям городских политиков, он хорошо помнил выпуски кинохроники «текущих событий», непрерывно демонстрировавшиеся на экранах кинотеатров.

Вот премьер-министр и его кабинет прогуливаются запросто, без официальных мундиров и без сопровождения охранников, более похожих на громил; они просто идут среднего размера компанией посередине улицы короля Георга Пятого, где сейчас идет и сам Яари, и всего лишь парочка полицейских вполне справляется с проблемой обеспечения безопасности вокруг политиков.

Но почему же волны ностальгии захлестывают при воспоминании о добрых старых временах? Разве что-то изменилось существенно? Может быть, город выглядит как-то иначе, более современно. Нет, все такой же скромный кнессет, забросанный бутылками и камнями во время бурных дебатов по вопросу о том, принимать или нет немецкие репарации за преступления холокоста? Лучше, все-таки, не романтизировать непорочность прошлого? Может быть, следует сосредоточиться на настоящем? Он сориентировался на местности, а затем зашел в небольшое, уже открывшееся кафе на углу и заказал наисвежайший круассан и большую кружку кофе. Таким образом он с самого начала оградил себя от гостеприимства госпожи Беннет, случись такому произойти, оставляя за собой возможность откланяться и отбыть домой с осознанием выполненного долга. И не только потому, что ему не улыбалась перспектива предстать перед кем-либо в роли специалиста по ремонту отживших свое старых лифтов, но и потому еще, что ему было неприятно встретиться лицом к лицу с неизвестной старухой, которая, по словам отца, играла в его жизни какую-то роль, пусть даже сейчас она оставалась «девчушкой» восьмидесяти одного года.

Затягивать это сомнительное удовольствие он вовсе не собирался.

Когда, наконец, он прошествовал по ступеням лестницы, ведущей на четвертый этаж, было всего лишь двадцать минут десятого, что позволило ему подниматься не спеша, останавливаясь на каждой площадке лестницы на время достаточное, чтобы разобрать имена владельцев квартир. На последнем этаже позади железной лестницы, напоминавшей скорее корабельный трап, ведущий на крышу, находилась единственная дверь, с фамилией, выведенной на иврите и на английском: «Dr. Deborah Bennet, Psychoanalyst». Он не стал тревожить кнопку звонка, легонько постучав, как если бы хотел узнать, как обстоят дела со слухом у обитателей квартиры.

С этим, похоже, было все в порядке. Во всяком случае, голос хозяйки изнутри отозвался немедленно. Ожидала ли она, прислушиваясь, его прихода или заранее отодвинула засов – но дверь открылась навстречу Яари абсолютно легко. А в дверях стояла она, пожилая дама со светлыми некогда волосами, суховатая, в морщинах, но живая и миниатюрная. В руках у нее был телефон, и она продолжала разговор с далеким собеседником: «Да, да… это твой сын. Пунктуален, как его отец».

Яари понял сразу: эта весьма пожилая «девчушка» в свое время была куда как хороша, и если она, действительно, не была любовницей отца, то уж объектом его вожделения была бесспорно. И единственный вопрос, на который Яари хотел бы знать ответ: они встретились до или после смерти его матери.

– Это был твой отец, – сказала она, изящно помахивая рукой с зажатой в ней трубкой. – Он хотел убедиться, добрался ли ты до меня или еще нет. Может быть, ты хотел бы поговорить с ним?

– Нет, – ответил Яари. – Я поговорю с ним, когда вернусь.

– Нет, Юлик, – прижимая трубку крепче к уху, – твой сын решил переговорить с тобой только после того, как вернется в Тель-Авив. Так что прощай сейчас, дорогой мой, не беспокой нас больше.

Она вежливо убрала трубку и протянула Яари испещренную старческими пятнами руку.

– Благодарю тебя за то, что все-таки согласился приехать и повидаться со мной. Не беспокойся, я знаю, что ты, прежде всего, инженер, а не техник по ремонту, но если ты сумеешь поставить диагноз, я смогу поискать лекарство. Твой отец сказал, что он сегодня не смог отправиться на обычную прогулку по парку, так что если захочешь спросить у него что-либо, касающееся лифта, он готов тебе ответить.

– Мне не о чем спрашивать его, – перебил ее Яари. – И кстати – вам известно, что отец прикован к инвалидному креслу на колесах, и прогуливает его филиппинец?

Госпоже Беннет никто не рассказывал об инвалидном кресле, но она догадывалась о чем-то подобном, зная, что влечет за собой болезнь Паркинсона, и жизненные ее пути не раз пересекались с людьми, обреченными доживать свои годы в инвалидных креслах, с людьми, которые стыдились своей болезни и переставали навещать ее, хотя она до конца не понимала – почему. Из-за того, что у них тряслись руки? Но тремор – это все равно одно из свойств человеческого тела…

Яари изучал ее.

– Мой отец… в прошлые годы… он навещал вас?

– Конечно. После смерти твоей матери мы очень сблизились… мы были друзьями… больше, чем друзьями… насколько нам позволял возраст. Но, пожалуйста, сядь и выпей чашку чая, чтобы тебе хватило сил слушать, как воет что-то в моем лифте. У меня все готово… много времени тебе не потребуется.

На столе в гостиной, рядом с подсвечником, приготовленным к вечеру, и пятью свечами ожидали уже две изящные белые чашки, сахарница, коробочка с заменителем сахара для диабетиков, пакетики с чаем разнообразных видов и маленькие вазочки с печеньем и кубиками шоколада. Доминировала над всей этой красотой ваза с множеством цветов.

– Спасибо, я уже… в этом маленьком кафе рядом с кнессетом.

– Значит, ты не рассчитывал на меня, – резюмировала старая леди без какой-либо обиды. – Тебе, должно быть, стыдно, что от своего отца ты не узнал, насколько я гостеприимна. Наверное, в этом есть и моя вина – в том, что он забыл о тех днях. Но теперь ничто не мешает тебе подсластить эту горечь кусочком шоколада.

Против воли слабая улыбка тронула губы Яари. Он положил в рот шоколадный кубик и огляделся, но ничего, говорящего о наличии лифта, не заметил.

– Ты определенно ищешь, где тут прячется лифт. Пожалуйста, следуй за мной.

И она повела его в коридор квартиры, которая, как оказалась, вовсе не была мала. Беспорядок, характерный для одиноко живущих пожилых людей, здесь начисто отсутствовал. Старинная мебель сверкала полировкой, а драпировка не несла следов изношенности или пренебрежения. На крючках, ввинченных во внутренние плоскости дверей, висела одежда, содержавшаяся в образцовом порядке. Он следовал за хозяйкой, не спуская глаз с соломенно-льняных волос, связанных пучком на затылке. Миновали приемную с фотографиями молодого Зигмунда Фрейда, и прошедший век глянул на них из забитых старыми журналами и книгами застекленных потолок, миновали ванную комнату и кухню, добравшись, в конце концов, до спальни, в центре которой стояла просторная двуспальная кровать с покрывалом, на котором гордые павлины величаво прогуливались среди цветов; по поверхности кровати повсюду в художественном беспорядке разбросаны были блестящие маленькие подушки.

Но нигде по-прежнему не заметно было ни малейших признаков лифта. Хозяйка подошла к огромному платяному шкафу и широко распахнула обе створки, совершив это действие с такой торжественной почтительностью, словно это был праздничный вход в синагогу. А затем скользнула внутрь пространства, отгороженного тонкой металлической решеткой, явившей, наконец, так долго скрывавшийся от взоров лифт – маленький, узкий, абсолютную реинкарнацию ночного озарения Яари, придумавшего пятый лифт в углу башни. Внутри кабины были три кнопки: зеленая для подъема, синяя для спуска и красная – для вызова помощи.

4

Закончив с кофе, Даниэла достала пачку сигарет и протянула ее пожилому африканцу, который смотрел на нее, стоя наискосок от стола. Тот взял одну сигарету, а потом поднял небольшую ветку, открыл дверцу кухонной печи и засунул ее внутрь, но прежде чем прикурить самому, поднес огонек к сигарете, которую держала в губах Даниэла.

Его звали Ричард. Не было возможности узнать, это его настоящее имя, или он получил его в те дни, когда работал на местной ферме, принадлежавшей англичанам. С тех времен, когда он подолгу вынужден был изъясняться по-английски, прошло уже немало лет, и в памяти его осталось не так уж много английских слов, значение которых он сумел бы вспомнить и распознать. Когда к нему обращались, он с огромным вниманием склонял голову набок, словно ободряя говорящего с ним извлекать из себя все больше и больше слов в надежде, что рано или поздно какое-то из них окажется ему знакомым и поможет угадать значение остальных.

Ей нравился этот старик, и пока утро только занималось, а Ирмиягу и Сиджиин Куанг еще не появились, она с удовольствием предавалась с ним болтовне ни о чем, не ожидая от него ничего особенного, когда он отвечал ей. Больше всего ей хотелось, чтобы он почувствовал, как она его уважает, и как благодарна за его предупредительную помощь, она верила, что среди всех щедро адресованных ему слов, по крайней мере одно или два будут ему понятны. И, очевидно, такое слово нашлось и достигло цели, так как он поднялся со стула и повел ее к некой двери на первом этаже – к двери комнаты, временно занятой ее зятем. Она не была большой, эта комната, а кровать внутри оказалась узкой и неприбранной. Непонятно почему Даниэла испытала облегчение оттого, что в комнате не было второй кровати, хотя у нее не было никаких оснований или прав для беспокойства о вещах, могущих в дальнейшем оказаться весьма значительными. Или не оказаться.

Припадая на ногу, сторож тихонько обошел кровать, расправляя простыни, и подвел ее к небольшому окошку, из которого видна была грязная дорога, та самая, что вела к деревне с удивительным слоном. Дождь, прошумевший прошлой ночью, очистил мир и промыл утренний свет, и пока солнце не припекало слишком сильно, она могла пойти прогуляться, а не сидеть бессмысленно в ожидании, пока ее зять соизволит появиться на кухне.

Но могла ли она позволить себе прогулку – совсем одна? Задав себе этот вопрос, Даниэла ответила на него: «а почему бы и нет?» Она отлично запомнила эту спокойную и совершенно безопасную дорогу, по которой, к слову говоря, вовсе не собиралась заходить слишком далеко. На мгновение она подумала попросить Ричарда сопровождать ее. Но зачем ей навязываться ему? Она поспешила в свою комнату, пока солнце совсем не разгулялось, прихватила ветровку сестры, достала несколько бумажных долларов, распихав их по карманам – монеты Амоц специально положил ей, на всякий случай, отдельно в кошелек – и вернулась вниз, на первый этаж, надеясь, что старый негр засвидетельствует ее отбытие. Но он уже исчез – так же бесшумно, как появился.

Воздух был свеж, дорога несколько грязновата. Чтобы не переутомиться, она продвигалась по склону довольно медленно, ощущая себя совсем свободной, но и не сказать, чтобы без некоторого чувства страха. Время от времени она поглядывала по сторонам, но вокруг никого не было. Даже когда она добралась до вершины холма, никто так и не появился. О животных она не думала. Здесь, решила она, все настолько открыто и заметно, что если какой-нибудь представитель животного мира и решил спрятаться поблизости, то зверь этот должен был оказаться маленьким и безобидным.

Пока она, совершая обратный путь, спускалась по склону холма, ферма почему-то исчезла из вида. Но она отлично помнила дорогу и не испытывала никакого сомнения в том, что с легкостью найдет дом. Две молодые негритянки у реки занимались стиркой. Когда Даниэла подошла поближе, она заметила, что их груди обнажены; приветствуя их, она наклонила голову, а в знак уважения добавила к этому дружескую улыбку. Она поздоровалась с ними на примитивном английском, а потом показала, повернувшись, направление к тому месту, откуда ферма на холме вдруг исчезла, желая объяснить им, откуда она появилась здесь, и куда хотела бы вернуться. Однако юные прачки отнеслись с полным равнодушием к появлению белокожей старухи, они продолжали беззаботно смеяться, брызгая водой друг на друга. Груди у них были великолепной классической формы, гладкие и упругие. Меж длинных ног можно было разглядеть на девичьих лобках густые вьющиеся волосы.

Одна из них что-то сказала своей подруге, и они внезапно стали показывать на что-то, находившееся впереди, там, где была деревня, по очереди приставляя к глазам согнутые горсточкой ладони, словно обе пытались – тщетно, отыскать правильное слово, которое побудило бы одинокую эту туристку продолжить движение. «Слон!!! – закричали они, в конце концов, разом. – Слон». Раз и другой повторяли они с восторгом, радуясь тому, что вспомнили, все-таки, правильное слово.

Даниэла кивком дала им понять, что поняла указание. И, на самом деле, пояснила она девушкам, дважды уже посещала этого необычного слона, один раз даже поздно вечером. Но девушки не понимали ее, побуждая двигаться к следующему склону. Смеясь, Даниэла говорила им: «если вам так хочется, я готова прогуляться с вами», но, оглянувшись, она заметила пожилого заботливого сторожа, поившего ее утренним кофе; он молча стоял на ближайшем пригорке. Несомненно, кто-то решил приглядывать за ней, заботясь и оберегая… как, впрочем, было всегда. А посему она, вздохнув с облегчением, смело двинулась вперед, готовая к третьей встрече со слоном, неправдоподобным в своей меланхолии.

Но подойдя поближе, она не увидела загона. Очевидно, слон, выполняя свое предназначение, отправился демонстрировать удивительные качества в иные места. Она прошла еще немного и поняла, что явилась как раз, чтобы попрощаться. Загон был разобран, но слон еще был тут, привязанный цепью к стволу дерева, а энергичный и опытный его владелец изо всех сил пытался прикрыть самое ценное достояние, синий циклопический глаз, цветастой накидкой – скорее всего, чтобы защитить от дорожной пыли, но, может быть, и от завистливого взгляда демонов. Слон протестовал, мотая головой из стороны в сторону, вздымая хобот и выражая возмущение странным ревом, который у окружавших его зрителей встречал веселый хохот. В конце концов, некоторые из зевак вызвались помочь владельцу подчинить огромное животное, и бандаж был надежно закреплен у слона за ухом. Она была уверена, что аборигены никогда прежде не видели другого слона, того, что ее внуки так любили в мультике на телевидении; тот слон страдал от зубной боли и явился к братцу-кролику за лекарством. Дети просто покатывались со смеху, абсолютно счастливые, что видят огромное животное с пестрым платочком на голове.

У нее сильно билось сердце, и Даниэла слилась с толпой. Сейчас они не обращали на нее внимания. Сейчас их внимание было приковано к животному, которое отчаянно трясло головой, старясь избавиться от бандажа. Даниэла дрожала, наблюдая страдания несчастного создания, словно это был кто-то из членов ее семьи. Она направилась к владельцу слона, стоявшего с совершенно безразличным видом, как будто все происходящее его не касалось; в руках у него была цепь, и, похоже, он в любую минуту готов был пуститься в путь. Подойдя вплотную, она двинула «молнию» на кармане плаща и достала из него под взглядами внезапно замершей толпы долларовую купюру, протянув ее хозяину животного – при условии, сказала она, что бандаж будет снят, и она сможет снова увидеть неповторимый глаз.

Погонщик, который, без всякого сомнения, узнал и вспомнил белую женщину, выглядел удивленным, восхищенным и потрясенным подобным предложением. За те деньги, которые держала она в руке – а сама она только в этот момент поняла, что достала банкноту достоинством в сто долларов, разумеется, по ошибке, – он, приложивший немало сил, чтобы натянуть и закрепить бандаж, готов был на все, что угодно. Сотня долларов способна самым решительным образом изменить его жизнь. Он тут же закрепил цепь, намотав ее на пень, и скомандовал слону стать на колени, более того – приказав ему лечь, распластав огромную тушу перед волшебной, непостижимой и щедрой женщиной. Он пошарил за ухом, хлопавшим подобно вентилятору, нащупал узел и, развязав его, стянул живописную попону, к восторгу наблюдавшей за происходившим чудом толпы.

А она ощутила устремленный на нее благодарный взгляд желто-зеленого, утонувшего в голубизне, зрачка, по которому, постепенно набухая, медленно накатывала слеза – сначала одна, а за ней и другая, и слезы, безмолвные слезы животного, которому не чуждо было чувство признательности, тронули сердце неведомо кем заброшенной в эти дебри туристки, как если бы в этот момент кто-то окончательно выполнил ее желание, с которым она и оказалась в Африке во время праздника зажигания свечей в честь Хануки.

5

Красная кнопка «для помощи» привела Яари в недоумение.

– От кого здесь можно ожидать помощи?

– Например, от партнера… если он окажется здесь, – сказала миссис Беннет, улыбаясь, и Яари вполне оценил ее тонкий юмор.

– Но… почему спальня?

– Потому что твой отец был уверен, что лишь здесь, в этом углу, мы не наткнемся на водонапорную трубу, вмонтированную в стену, или не заденем телефонный провод, или электропроводку… Он был уверен, что если мы начнем отсюда, то избежим опасности что-нибудь разрушить.

Яари немного поколебался, прежде чем войти в крошечную кабину. Она представляла собой сложнейший инженерный подвиг, чертовски умелый, особенно для 1950-х. Его отец сумел вмонтировать в угол спальни гидравлический лифт с поршнем, работающем на масле и вделанном в стену, с шахтой семи метров в высоту, выходившей по двум направляющим прямо к укромному уголку на крыше.

Но психоаналитик доктор Беннет не удовольствовалась простым фактом появления лифта, пусть даже граничившим с чудом. С помощью его отца она решила превратить это достижение технологической мысли в элемент интерьера, тем более, что весь замысел отлично вписывался в ее замысловатые планы; две стенки лифта были украшены панелями из темного мореного дуба, а на случай, если пассажир внезапно забудет, как он выглядит, в одну из панелей было вмонтировано небольшое зеркало. Но третья сторона была оставлена незанятой для поршня, примыкавшего к шахте, являвшейся продолжением стены комнаты, здесь красовалась картина известного европейского художника, отлично смотревшаяся на оштукатуренной поверхности. Яари вгляделся.

– Вы притащили сюда и вашего Фрейда?

– Но это не Фрейд, – запротестовала миссис Беннет. – Я поместила сюда Юнга.

– А это кто такой?

– Если ты присядешь и доставишь мне удовольствие, выпив еще одну чашку чая, то я расскажу тебе все, что о нем знаю.

Яари весело взглянул на собеседницу. Затем осторожно закрыл металлическую решетку и нажал на кнопку подъема. Поначалу раздалось только робкое и продолжительное жужжание, означавшее некие проблемы с электричеством, затем лифт внезапно вздрогнул, накренился и, скрежеща, завыл так, словно вступил в схватку с жестоким чужеземным захватчиком. Вслед за чем, без всякой видимой причины, затих, сдался, и со странным, душераздирающим воем медленно пополз вверх, позволяя Яари разглядеть, что полностью открытая со стороны шахты стена аккуратно оштукатурена и украшена рисунками, выполненными усердием самодеятельных художников.

Раскачивание и тряска становились все сильнее по мере того, как маленькое путешествие подходило к концу, словно могущественная скрытая рука удерживала лифт от того, чтобы он проскочил сквозь крышу. В конце концов, кабина остановилась, но завывание еще несколько секунд продолжало висеть в воздухе, завершившись звуком, напоминавшим предсмертный вздох. Для Яари это вовсе не показалось похожим на вой кота на раскаленной сковороде, о котором доктор Беннет рассказывала его отцу – все походило больше на пронзительный визг шакала, подобный тому, что довелось однажды Яари услышать, когда он быть еще мальчиком. Визг – и предсмертный вздох.

Чистый солнечный свет зимнего Иерусалима поражал своим великолепием любого, кто мог бы, подобно Яари, оказаться на плоскости просторной крыши, расчерченной полосками старого гудрона. Давно высохшие лужи окружали спутниковую тарелку, от которой во все стороны тянулись спутанные провода. В восточном углу одинокий белый стол томился в окружении прикрепленных к нему цепочкой стульев, лишенных таким образом возможности даже при ураганном ветре взлететь к иерусалимским (или тель-авивским) небесам.

Отец упомянул, что владелица квартиры любила смотреть на стены, окружавшие Старый город в годы, когда Иерусалим был разделенным городом. Но сейчас, когда столица была воссоединена, все приметы того владычества исчезли, затерявшись среди леса антенн и водонапорных цистерн. Только башни госпиталя королевы Виктории да церковь на русском подворье оставались в поле видимости, возвышаясь непоколебимо на вершине Масличной горы. Он посмотрел, повернувшись, на запад и увидел Бейт Фрумин, бывший некогда пристанищем для старого кнессета и, как всегда, почувствовал, как ему нравится это невзрачное трехэтажное здание. Никому не ведомый, секретный лифт, рассмеявшись про себя, подумал он; лифт, на котором незаметно можно было подняться на соседнюю крышу едва не из постели одинокой женщины, вполне мог соблазнить однажды кого-нибудь пристрелить докучливого политического соперника в момент, когда тот приедет, чтобы посетить пленум.

Железная дверь, расположенная рядом с лестницей, громко заскрипела и со стоном распахнулась. В темных солнцезащитных очках и в соломенной шляпе госпожа Беннет появилась, воспользовавшись трапом, примыкавшим к стене, упрекая специалиста по лифтам за то, что тот забыл закрыть решетку, и это помешало хозяйке тоже воспользоваться лифтом.

– Ох, извините… я просто подумал, что вам не захочется кататься на нем.

– Это почему? Из-за тряски? Уж этого я боюсь меньше всего. Не говоря уже о том, что твой отец запроектировал специальное устройство в кабине на случай опасности, которое способно уменьшить гидравлическое давление настолько, что кабина сможет без проблем опуститься обратно сама по себе.

– Я этого не заметил. – И он одобрительно улыбнулся старой «девчушке», стоявшей абсолютно прямо и, несмотря на свои морщины, с задором говорившей о «гидравлическом давлении».

– Я вижу, отец продумал здесь абсолютно все.

– Твой отец – настоящий друг. Друг до конца дней. Другого такого нет. Чувствуй он себя хоть немного получше, не сомневаюсь, что он стоял бы сейчас здесь вместо тебя.

– Бесспорно.

– Ну, так что же ты думаешь о моем лифте? Что с ним не так?

Яари пожал плечами, не отводя взгляда от старого кнессета.

– Скажите мне… – ее вопрос он проигнорировал, – когда демонстранты забрасывали булыжниками кнессет из-за немецких репараций – вы в это время тоже жили здесь?

– Разумеется. Иногда мне самой хочется метнуть что-нибудь в кнессет, но не из-за репараций, которые я тоже получила. Причина совсем в другом…

– Например?

– Причин больше, чем достаточно. Однако для рассказов солнце греет слишком сильно. Давай спустимся обратно.

Несмотря на грязь и путаницу антенн, было так приятно находиться на этой старой иерусалимской крыше, из иудейской пустыни их овевал освежающий чистый воздух.

– Вы спускайтесь в лифте, а я воспользуюсь лестницей.

– Что за чепуха! Давай спустимся вместе. Твой отец спроектировал лифт так, чтобы им могли пользоваться двое.

«А, в самом деле, – подумал Яари, – почему бы не воспользоваться случаем и не спуститься в крошечном этом лифте с ней вместе, посмотрев заодно, что чувствуют два человека, оказавшись в нем в одно и то же время».

Она вошла первой и забилась в угол, а он последовал за ней, прижав ее спиной – место осталось только для того, чтобы он смог дотянуться до нижней кнопки.

И снова из неведомых глубин донеслось до них слабое жужжание, и лифт свирепо содрогнулся и пополз вниз вместе с Яари и госпожой Беннет, вжатой его спиной в стенку и наполнившей, тем не менее, всю кабину лифта ароматом первоклассного мыла. Кабина медленно ползла, содрогалась, под вернувшийся неведомо как и откуда вой и визг, после чего невидимая, но могущественная рука вновь вмешалась в процесс, остановив лифт с такой свирепостью, как если бы это была заранее обдуманная месть – но за что? – провалиться вместе с лифтом сквозь пол квартиры прямо на ступени лестницы.

Он открыл металлическую решетку и вжался в угол, чтобы она могла первой выйти наружу.

– Ты слышал это? Что скажешь теперь?

Яари пожал плечами и спросил, в каком именно году его отец установил этот лифт.

– В пятьдесят четвертом.

– И вы точно помните, что он привел тогда меня с собой?

– Помню, как сейчас. Мальчишка семи лет.

– Восьми…

– Маленький шалун, который сидел вот в этом углу и с обожанием глядел на своего отца. Ну, а сколько тебе сейчас?

– Это не трудно вычислить.

– Но все равно – тот же самый маленький мальчик.

– Наверное… особенно, если учесть, что вас он до сих пор называет девчушкой…

– С его стороны это весьма благородно. Приятно услышать. Можешь мне поверить – ему самому очень приятно было так меня называть.

– А моя мама, вы знали ее? – раздраженно и грубо вырвалось у него.

– Конечно. Сильная женщина. Целеустремленная. Она тоже время от времени приходила ко мне вместе с твоим отцом. Однажды мы прокатились даже вместе в этом лифте.

– Странно, – пробормотал он, словно преодолевая недоверие. – Они никогда не упоминали о вас.

– Возможно, я была в какой-то степени их общим секретом, – сказала она, собирая все свои морщины в одну подмигивающую щелочку.

У Яари закружилась голова. На какой-то момент он закрыл глаза и попытался восстановить в памяти посетившее его ночное прозрение. Словно почувствовав его внутреннее смятение, Дебора Беннет снова очень заботливо спросила:

– Итак, что ты скажешь? Этот лифт… его можно полностью вылечить?

Вздрогнув, он пришел в себя и без промедления произнес приговор:

– Похоже, вибрация возникает от работы поршня, которая зависит от давления масла. Придется, пожалуй, поршень этот демонтировать и проверить. Но как это сделать… как разобрать это необычное создание технической мысли? Возможно, у моего отца есть на это ответ. Опять же, найти необходимые запасные части почти невозможно. Единственный путь – индивидуальный заказ. Но и это – как уж удастся.

– Но в принципе – это возможно?

– Наверное.

– А завывания?

– А что, если маленький котенок прячется где-то здесь? – он подмигнул.

– Нет, – добродушно улыбаясь, сказала она. – Кота здесь нет. И никогда не было.

– Выходит, что выбора у нас нет. Придется пригласить эксперта со сверхчувствительным слухом, который скажет нам, что является источником визга и воя. Иначе мы должны, не откладывая, разобрать старые детали, демонтировать электродвигатель и проводку, с учетом того, что все это старье может просто рассыпаться у нас прямо в руках, после чего мы, скорее всего, уже никогда больше не сумеем собрать все воедино.

– Похоже на то, что придется открыть не такую уж маленькую мастерскую по ремонту, – вздохнула доктор Беннет.

– Похоже на то. Тем не менее, мне сейчас не помешала бы мерная лента. Если у вас такая штука найдется.

6

А после всего этого слон поднялся и пошел, но уже без повязки на глазу. Из признательности к животному, так внезапно обогатившему его, владелец снял ее со слона, скатал в разноцветный сверток и связал, затянув узлами, с поклажей, которая находилась у слона на спине. Затем, не откладывая в долгий ящик, как если бы он опасался того, что найдется желающий разделить с ним столь внезапно приобретенное состояние, он надел темные очки, взял в руки цепь и потянул слона за собой. Животное казалось совершенно счастливым предоставившейся возможностью передвигаться по тропе, протоптанной другими обитателями этих открытых пространств, после многодневного пребывания в почти полной неподвижности маленького загона. Часть местной молодежи побежала за ними вслед, держась, тем не менее, на безопасной дистанции, но понемногу все отставали, поворачивались и медленно, нога за ногу, брели обратно в деревню.

Экваториальное солнце тем временем, напомнило Даниэле, что она не в Израиле, где даже в жару можно было прогуливаться без шляпы, и что самое время вернуться на ферму. Наблюдавшие за тем, с какой скоростью владелец слона срывал с него бандаж, аборигены пришли к выводу, что пожилая белая леди, посетившая их за последние дни в третий раз (и на этот раз одна), обладает немалой властью и влиянием, а потому заслуживает почтения, и они продемонстрировали его, провожая ее до самого порога ее жилища.

И в подобном окружении израильская учительница английского языка чувствовала себя так, словно она в далекой и родной школе совершала с учениками запланированную прогулку сверкающим весенним утром в какой-нибудь притягательный уголок природы или на молодежный парад – не только с детворой, но и вот, как здесь: в сопровождении взрослых мужчин и женщин. Честно говоря, на какой-то момент она чуточку испугалась, но не выдала волнения, лишь прибавив шаг, что, как она понимала, могло быть принятым за попытку убежать. Так она добралась до реки, где несколько тощих коров пили воду, а когда взобралась на следующий пригорок, заметила вытоптанную тропу, которую узнала – по ней она прогуливалась с Ирмиягу в самый первый день. Она не вполне еще пришла в себя, когда Ирмиягу схватил ее за руку.

– Здесь ты не можешь шляться, когда тебе захочется, – сердито сказал он.

– Но почему? – сказала она с облегчением и улыбнулась ему. – Только не говори мне, что здесь это опасно.

– Опасно, не опасно… Допустим, не опасно. Что из того, что здешние люди не допускают насилия. Это ничего не меняет. Я запрещаю тебе в одиночку уходить с фермы.

– Ты боишься, что со мной что-то может случиться?

– Боюсь, не боюсь… Ничего с тобой здесь случиться не может. И не случится, – отрезал он. – Но все равно – в одиночку с фермы ни шагу.

И подростки, сопровождавшие Даниэлу, замялись, а потом отступили назад, почувствовав ярость высокого, лысого, с шелушащимся лицом человека. В глазах их сверкнуло любопытство – доведется ли им в кои-то веки быть свидетелями того, как белый музунгу поднимет руку на такую благожелательную и щедрую женщину. Она же, в свою очередь, почувствовала себя глубоко оскорбленной, но сдержалась.

– Я вовсе не шлялась… я гуляла. Вот.

– Значит, больше гулять не будешь.

– Но почему? Почему?

– Почему, почему, почему… а потому, что я тебе сказал, понятно? – Похоже было, что терпение у него кончилось. – Ты заявилась сюда без Амоца и хочешь болтаться в одиночку где попало. Уж не хочешь ли ты сказать, что Амоц вот так разрешил бы тебе это? Это ты хочешь мне сказать?

Она продолжала спорить, сама не зная, почему.

– Но ты – не Амоц, и у тебя нет на меня никаких прав. Ты для меня не авторитет! И почему ты так взъелся? В отличие от Шули я ведь и в самом деле не радуюсь, оставшись одна. Я всегда чувствовала себя лучше в компании, и надеялась, что ты уделишь мне побольше времени… но ты – вот как сегодняшним утром – просто-напросто взял и испарился.

– У меня и правда обычно дел не так уж много, но если иногда они случаются – я только рад этому, ибо это – единственное, что помогает мне.

«Помогает тебе? Каким таким образом?» – хотелось ей ответить как можно более язвительно этому старому лысому мужчине, чтобы хоть таким образом донести до него свою боль. Ей показалось, что он не помнит уже ни о Шули, ни об Эяле…

Но она взяла себя в руки и прикусила язык.

7

Наскоро записав размеры крошечного лифта на обрывке бумаги, Яари расстался с Деборой Беннет, не пообещав ей ничего определенного. Продолжающееся отсутствие жены обернулось для него внезапно нахлынувшим желанием увидеться с детьми. Прошло лишь два дня с того момента, как Нофар зажигала ханукальные свечи вместе с ним, но присутствие странного друга, с которым она заявилась, ставило под сомнение возможность ее случайного появления и, тем более, не предполагало откровенного разговора. «Поскольку я закончил в пятницу все запланированные дела в Иерусалиме, – размышлял Яари, проходя мимо здания кнессета, – что заставляет меня спешить с возвращением в пустую квартиру?» А потому, усевшись в машину, он набрал номер дочери, но смог только убедиться, что аппарат отключен. Что означало: она на работе, в больнице. Заступая на дежурство, она всегда наглухо отключалась от внешнего мира, чтобы не тревожить сотрудников, занимающихся калибровкой сверхчувствительных приборов. Но вместо того, чтобы успокоиться на этом и ограничиться сообщением, он решил немедленно написать ей записку, связавшись с ее домовладельцем – в конце концов, у него был редкий шанс заглянуть в арендуемую дочерью квартиру, которую он не видел с той поры, когда сам помог ей перебраться в Иерусалим, после того как она приняла окончательное решение заменить службу в действующей армии работой в гражданском учреждении все того же министерства обороны, то есть в военном госпитале.

Он был польщен, что управляющая домом семейная пара, имевшая профессиональное отношение к госпиталю, в котором работала Нофар, вспомнила и узнала ее отца, чья внешность и стиль разговора так походили на ее собственные. Они тепло приветствовали его, но не преминули удивиться, как мог он забыть, что в пятницу утром Нофар всегда на смене. Яари заверил их, что он об этом, разумеется, знал, но поскольку неожиданно для самого себя очутился сегодня в Иерусалиме, то хотел бы использовать подвернувшуюся возможность бросить взгляд на житье-бытье любимой дочери, на квартиру, в которой он не был около года и оставить ей записку. Надеюсь, это не проблема?

Его одолевали нехорошие предчувствия. Они подтвердились, увы, в ту минуту, когда он перешагнул порог ее комнаты. Нисколько не сомневался он и в том, что Нофар, мягко говоря, будет не в восторге от его вторжения, даже если он всего лишь напишет ей несколько строк. Она не хотела, чтобы он увидел то, что сам он ожидал увидеть: в беспорядке брошенные платья, не убранную постель, книги и журналы, объедки, немытую посуду и увядшие цветы, – словом, элементарный беспорядок, поддерживаемый из принципиальных соображений во имя свободы самовыражения, что, на взгляд молодых управляющих домом, вовсе не было чем-то удивительным; они, улыбаясь, стояли на пороге, наперебой в два голоса, нахваливая квартиросъемщицу.

Удивленный этим славословием и даже тронутый им, Яари слушал и кивал, соглашаясь. Да, бесспорно, он знал все достоинства дочери, которая внешне была очень похожа на него, хотя по характеру являлась точной копией своей матери. Иными словами, она была человеком, чьи моральные принципы были ясны и четко очерчены, что позволяло ей комфортно существовать среди полнейшего беспорядка. Наблюдавшая за Яари парочка разразилась добродушным смехом, услышав подобное милое объяснение, которым они могли теперь воспользоваться для понимания причин такого же бедлама в собственной квартире. А Яари испытал благодарность к молодой семейной паре, взявшей под свое крыло его дочь, и стал расспрашивать их понемногу, пытаясь представить себе образ жизни и порядки, связанные с работой в госпитале, наиболее продвинутые специализации для врачей, продвигаясь постепенно к вопросам медицины как таковой. Но он не удержался, тем не менее, от вопроса, неотрывно занимавшего его мысли в последнее время: не ощущает ли Нофар, по их мнению, себя одинокой, заброшенной, испытывающей душевные муки?

Одинокой? Заброшенной? Определенно нет, свидетельствовала пара, соглашаясь друг с другом. Поскольку по вечерам, когда она свободна от дежурства, время от времени ее навещает друг, немного странноватый, что есть, то есть, но он водит ее то в кино, то в паб. А душевные муки? Пожалуй… это как если бы… жена управляющего домом явно колебалась, как если бы, несмотря на свою молодость, пережила какую-то невосполнимую потерю.

Яари посмотрел на фотографию, висящую на стене над кроватью Нофар. Этот тинейджер – Эяль. Карточки этой Яари никогда не видел, он даже не знал о ее существовании, и теперь промямлил что-то маловразумительное об источнике семейной меланхолии. Но никакой надобности в объяснениях не существует, поскольку обитатели этого дома – тем более его управляющие – уже слышали об этой трагедии во всех деталях. Нофар говорит об этом снова, и снова, и снова – о «дружественном огне» – именно это выражение она всегда употребляет. Так что управляющая домом пара хотела бы выяснить у отца, каким образом подобная история смогла оставить в душе Нофар столь глубокий след, ранить ее так сильно и надолго? Сколько было ей лет, когда все случилось? Потому что, как им кажется, она слегка путается в датах.

Она была совсем юной, говорил отец. Одиннадцать с половиной, середина шестого класса. Разница в возрасте между ней и ее двоюродным братом была существенной – почти тринадцать лет. Эяль изучал медицину в университете в рамках армейской программы – вот почему впоследствии она не собиралась работать в госпитале, а настаивала, чтобы ее распределили в боевые части. Если бы он остался живым, он был бы врачом – как вы. Но разница в возрасте, добавил Яари с горькой улыбкой, не смогла удержать Нофар от убеждения, от веры в то, что не только она всем своим существом любит своего двоюродного брата, но и он отвечает ей абсолютно тем же. Может быть, будь мы повнимательней, мы заметили бы признаки необыкновенного чувства, охватившего нашу дочь, но родители всегда слепы – вот почему, мне кажется, она и впала в самообман.

По выражению на лицах управляющих Яари почувствовал вдруг, что сказал много лишнего, и что было ошибкой касаться предмета, которого Нофар, судя по всему, не собиралась обсуждать ни с кем. Решив срочно ретироваться, не оставляя излишних следов, он взглянул на часы и спросил, нет ли в доме клочка чистой бумаги. Может быть, поищем в комнате Нофар, предположили управляющие. Но и листка не оказалось в большой и захламленной комнате. Тогда он вырвал предисловие из какой-то неизвестного содержания книги и написал:

«Нофар, дорогая!

Твой дедушка заслал меня в Иерусалим посмотреть, что стряслось с одним очень старым лифтом в квартире одной, еще более старой, его подруги. И я подумал, что если уж я оказался в этом ужасном городе, почему бы нам не встретиться за чашечкой кофе? Но я совсем забыл, что этим утром ты на дежурстве, так что я разминулся с тобой опять. Моран попал в плен к армии, а мама, как ты, уверен, помнишь, до воскресенья наслаждается гостеприимством Ирми в Африке. Этим вечером я буду зажигать свечи с Эфрат. Как насчет того, чтобы присоединиться? Детишки были бы счастливы. И Эфрат, разумеется, тоже. Нам всем стало бы немножко менее грустно. Так что звони; мой мобильник всегда при мне и включен. Рад буду получить от тебя свидетельство того, что ты жива.

Целую.

Твой отец».

И он принялся разгребать мусорные завалы на столе, желая положить свое послание так, чтобы оно было сразу замечено. Затем он снова посмотрел на фотографию подростка и в этот же момент понял, что Нофар ни за что не простит ему вторжения в ее личную жизнь. И он спешно убрал свидетельство своего присутствия. Сложив записку, он засунул ее к себе в карман, а затем побрел к управляющей чете, сидевшей на кухне со своим малышом, а когда они пригласили его присоединиться к ним, Яари смущенно попросил их забыть о его посещении. Его никогда здесь не было, – конфузясь, повторял он, – я знаю ее хорошо, – объяснял он свою просьбу, извиняясь снова и снова, и вы ее знаете тоже, она так чувствительна ко всему, что, как ей кажется, затрагивает ее независимость, и для нее невозможно будет смириться с тем фактом, что я без предупреждения вломился к ней, увидев весь этот хаос. Поэтому еще раз прошу – ни слова о том, что я появлялся здесь, не говорите абсолютно ничего… Я не оставляю после себя ни слова. Я позвоню ей позднее… для нее так будет легче. И… спасибо. Прошу меня простить…

И не ожидая от них даже слова сожаления о его уходе, он ретировался.

Возможно, только благодаря усилившемуся к полуночи восточному ветру, добавившему лишней мощности двигателю его автомобиля, дорогу от Иерусалима до морского побережья он преодолел за рекордно короткое для себя время. Облегчить угнетавшее его чувство одиночества, вызванное отсутствием жены, мог разве что разговор с отцом, чья неподражаемая щедрость поразила его воображение. Вернувшись мысленно к вопросам технического свойства, он проговорил в телефонную трубку:

– Папа… это я. И я закончил все дела в доме твоей подруги.

– Ну, так и что ты там обнаружил?

– Твой лифт… он бесподобен. Как и его хозяйка. Как ты ее называл? Малышка? Девчушка?

– Амоц, дорогой… держи себя в руках. Иногда ты слишком умен…

8

Несколько расслабившись, Ирми улыбнулся и сжал плечи Даниэлы, как бы желая ослабить впечатление от его слишком горячих слов, от этого разглагольствования и успокоить тревогу старого негра, который, стоя рядом с ним, казался настороженным.

Они вернулись на ферму, и преданный служака решил погасить семейный раздор порцией хорошей еды. Затопив плиту, он замесил тесто для большой питы. Затем в кастрюлю с кипящей водой опустил мелко нарубленные овощи, кукурузные зерна и нарезанные кубиками кусочки мяса. Два других повара поднялись со своих лежанок, расположенных неподалеку в кладовых, и присоединились к общим хлопотам. Тем временем Ирми, усевшись напротив Даниэлы, сгорал от любопытства, желая понять, что потянуло его свояченицу к слону; потянуло так, что она загорелась желанием увидеть его в третий раз. Но Даниэла в эту минуту не готова была еще затевать разговор о ее чувствах перед кем бы то ни было, особенно в присутствии посторонних, и вместо объяснений, что именно вызвало у нее желание увидеть еще раз это генетическое отклонение, она переключила внимание зятя, с детской гордостью рассказав ему о сотне долларов, которая досталась погонщику и владельцу слона за то, чтобы он освободил бедное животное от повязки.

– Сто долларов?! – Казалось, что Ирми не верил своим ушам. – Сто долларов?! Ты, случайно, не того?..

Но ведь это не было нарочно. Даже если эта сумма не была уж столь неподъемна для нее, все же ее расходы имели некоторый разумный предел. Но дело было в том, объяснила она зятю, что она не подозревала, что все купюры, которые она второпях сунула в карман, были разного достоинства. Потому что Амоц всегда недолюбливал большие цифры. И лишь когда достала купюру, поняла, что это было, но было уже поздно – погонщик мгновенно сжал деньги в кулаке, а кулак засунул в карман своих штанов и сразу согласился с ее предложением… а затем слон – ты слышишь, Ирми, – а затем слон опустился перед ней на колени и из его огромного глаза выкатилась слеза… сначала одна, а затем другая.

– Слеза? У слона?

Это то, что она видела собственными глазами. Так как же она могла сказать владельцу – нет-нет, подожди, я ошиблась, из-за смерти моей сестры я стала несколько рассеянной и случайно дала тебе стодолларовую купюру… десяти, я полагаю, вполне тебе хватит, так что верни мне обратно мою сотню, пожалуйста. Так я должна была поступить?

– Этого я не знаю. Но он был бы счастлив, получив от тебя хоть доллар. Один.

– Кто решил, что с него достаточно и одного доллара? Ты? С чего ты это взял? – вцепилась она в зятя. – Брось эти штучки, Ирми. Я уверена, на самом деле уверена, что стодолларовую купюру Амоц засунул в мою сумочку специально для того, чтобы она перешла в руки этого человека, заставив его с бо́льшим вниманием относиться к своему слону.

– Чего мы никогда не узнаем. Но бесспорно одно – ты совершила революционный переворот в жизни одного африканца, который до конца своих дней не забудет тебя.

– А мне очень приятно знать, что один человек в Африке до конца своей жизни будет обо мне думать. Где бы я сама в это время ни была.

– Где бы ни была? Как ты можешь знать об этом.

– И ты не забудешь. Где бы ты ни был.

– Что говорить обо мне. Со мной может случиться все, что угодно. Все… все возможно… у меня ничего нет, и никто меня не держит. Никто и ничто. Я свободен как птичка.

– Тогда почему ты думаешь, что и ты, и погонщик слона когда-нибудь вспомнят, что я здесь была?

– Я – вспомню? С чего ты это взяла? Ну, хорошо, любовь Шули к тебе всегда была безоговорочной, пусть даже ты была надоедливым ребенком и таскалась за ней по пятам, позволяя себе входить в ее комнату без стука. Но вспоминать? Я оказался здесь, в Африке, не для того, чтобы вспоминать, а затем, чтобы забыть.

– О чем ты говоришь? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Ты сама прекрасно знаешь. Я оказался здесь не только потому, что хотел немного улучшить свои пенсионные дела, но также для того, чтобы забыть его и все то, что о нем напоминает.

– Забыть Эяля? Как это может быть?

– Может… почему нет? Его нет больше нигде, а я пока что не превратился в суданца, который верит в духов и ветра.

– Причем здесь духи? Ты что, считаешь, что другого пути к сохранению памяти нет?

– С памятью покончено. Я выжал из его смерти все, что возможно. Выдоил до капли. Ты и представить не можешь, как я изучил все, что связано с его смертью, и чему я при этом научился. Но на этом моя ответственность заканчивается. И если Эяль – наш Эяль, твой Эяль, – почему бы и нет, ты ведь тоже его любила – если бы этот наш общий любимец вернулся обратно, в эту жизнь, поверь мне, я сказал бы ему: «Дорогой мой мальчик, браво, ты ухитрился вернуться в мир, который не так уж скорбел по тебе, который больше всего удивлен, что ты выжил даже после двух точных попаданий. Но сейчас, – сказал бы я ему далее, – сейчас, со всей моей любовью к тебе, прошу – пожалей меня и постарайся найти себе другого отца».

– Тебе плохо? – пробормотала Даниэла. – Ты заболел? «Другого отца»?

– А что такого? Мне уже больше семидесяти, осталось впереди совсем чуть-чуть. Всю жизнь я нес свою ношу, делал то, что должен был делать, и до дна выпил чашу страданий и печали. Во время бар-мицвы[16] Эяля, после того, как он закончил чтение Афтары,[17] раввин сказал мне, что я должен возгласить со всей силой: «Благословен он, тот, кто освободил меня от наказания за единственный этот грех» – и я повторил за ним отвратительные эти слова, повторил вопреки моему желанию, так, словно сам дьявол произнес их моим языком. Но сейчас, после того, как прошло уже двадцать лет, я понял, что дьявол, пробравшийся на бар-мицву, был вовсе не глуп. Сейчас, склонив голову, я говорю просто: «Благословен да будет тот, кто освободит меня». Если мой сын хочет быть «желанным», как некогда, а не всего лишь тем, кто сам желает, – на здоровье. Но пусть будет столь добр и заранее потрудится найти себе другого отца.

– Ирми, – сказала Даниэла потрясенно. – Ирми, дорогой… что за чушь ты несешь?

– То, что я сказал – правда. А правда способна убить, как яд.

– Правда не может быть ядом. Она может быть горькой, но горечь – это не яд. Правда дает нам свободу.

Ирми с нежностью посмотрел на свою гостью.

– Если все дело в этом, если ты тоже прилетела сюда в поисках правды, я расскажу тебе о некоторых подробностях, касающихся «дружественного огня», которые твой Амоц вывалил на меня в свое время.

– Оставь Амоца в покое, – раздраженно запротестовала она. – Он хотел всего лишь утешить тебя.

Он прикоснулся к ее руке.

– В этом я никогда не сомневался. И никогда не жаловался на него. Амоц – человек деловой, я люблю его всем своим сердцем. Но поначалу пущенное им в оборот выражение «дружественный огонь» чуть не вышибло мне все мозги, поскольку стало преследовать меня день за днем и час за часом. Стало навязчивой идеей. Я отдал бы все на свете, до последней рубашки, чтобы узнать – кто этот друг, который спустил на него всех собак, хотел бы узнать его имя, как он выглядит, откуда он взялся, кто его родители и кто его учил. Словом, все.

– Но почему это для тебя так важно? Что ты хотел бы с ним сделать? Шули никогда не говорила мне о чем-либо подобном.

– Потому что при Шули я ни о чем подобном никогда и не заикался. Она положила конец нашему сексу, а я положил конец откровенным разговорам.

– Знал ли Амоц обо всем этом?

– Никто не знал. Ни Амоц, ни кто-либо другой.

Чернокожий шеф-повар поставил перед ними два блюда с едой – мясо с гарниром из овощей.

– Что это? Завтрак… или обед?

– И то, и это. После того, как ты щедро распорядилась сотней долларов в честь заплакавшего удивительного слона, ты вполне заслуживаешь любого меню. И не вздумай отказываться от этого, ни на что по вкусу непохожего, мяса. Это – нечто особенное и готовится только на открытом огне. И не мешай это мясо с разговорами, которые, я знаю, только огорчают тебя.

– Нет, Ирми… нет. Продолжай говорить. Ненавижу есть в безмолвии. Я слушаю тебя. Никогда я не полагала, что идентификация солдата, который случайно выстрелил в Эяля, так важна для тебя. Не говоря уже о том, что армия не привлекла его к ответственности.

– Конечно нет. Вина лежит целиком на Эяле, так думал и я, пока не связался с тем, кто его убил.

– Связался… каким образом?

– Связался.

– И, значит, опознал этого парня?

– Нет. В итоге я остановился и поставил точку.

9

Трясущейся рукой старший Яари пытался сделать набросок для сына, изобразив внутреннюю структуру гидравлики масляного поршня, который поднимал и опускал маленький лифт, а Хиларио в это время носился туда и сюда между комнатами, каждый раз принося новую страницу из тетради по арифметике, вырванную для нового рисунка, сделанного старым хозяином. Как только отец собирал их воедино, обе части поршня сплачивались изнутри, не соединяясь снаружи при помощи фланца, болты которого за годы работы непременно подвергались бы действию ржавчины. Таким только образом гарантировалась стойкость и надежность долгосрочной работы, давая уверенность, что гидравлическое масло не будет просачиваться через невидимые отверстия. Но даже самая высококачественная сталь, вроде той, что до Второй мировой войны выплавлялась в Чехии, не в состоянии была сопротивляться течению времени. А потому необходимо было для начала определить точку соединения, затем отделить обе части друг от друга, убрать изношенные детали и заменить их такими же, только новыми.

– Твой набросок, к сожалению, не дает никакого представления об усилиях, которые потребуется произвести, папа, – сказал младший Яари. – Уверен, что внутренние тросы к настоящему времени уже сплавились воедино, и разъединить их нам не удастся. Единственное, что, как мне кажется, можно сделать, это вытащить весь механизм из стены и попытаться вмонтировать что-то подобное, использующее тот же принцип.

– Но нет никаких шансов достать запасные части, во всем подходящие для моего маленького лифта! Зато мы можем получить для этого чертежа новый поршень, точь в точь такой же, как старый.

– Выточить новый? Это совсем другое дело. Но я совершенно не представляю себе, кто бы это мог сделать. Я не говорю уже о цене…

– Без проблем. Я попрошу Готлиба сделать эту работу для меня. Он слишком многим мне обязан и он – владелец завода. Для меня он сделает это.

– Не слишком-то надейся на Готлиба. И дело совсем не в том, захочет ли он за это взяться. Он захочет. Но сможет ли? На его заводе все давно уже автоматизировано и работает по программам, приспособленным для изготовления деталей по стандартным образцам. Минули деньки, когда кто-то вроде тебя мог запустить в дело лифт ручной работы, чтобы угодить капризу одинокой дамы.

– Он сделает это для меня, – сказал отец, никак не реагируя на циничное замечание сына. – Я знаю, что он сможет это сделать.

Хиларио замер наготове рядом с инвалидным креслом, чтобы в любой момент сорваться с места, влететь в свою комнату и вырвать еще одну страницу для старого инженера. Франциско сидел поблизости, с интересом наблюдая за происходящим. В кухне, заполненной ароматным паром готовящегося экзотического блюда, Кинзи мурлыкала какую-то песенку.

– А мы ведь еще не коснулись вопроса о вое в электрической системе, – сварливо продолжал Яари, – и это, как ты, папа, понимаешь, еще одна, но совсем уж отдельная история. Будь я проклят, если понимаю, куда ты мог все это хозяйство засунуть, и откуда электрический ток поступал.

Старый человек рассмеялся.

Проклятья? Они, боюсь, не помогут. Где все было спрятано, он не помнил. Но поскольку речь шла не о призраках, а о делах материальных, в конце концов, все найдется. А лифт… электрический ток он получает прямо от компании-производителя.

– От электрической компании?

– Разумеется.

Квартира Деборы Беннет, как и все остальные старые квартиры в этом доме, никогда не пользовалась трехфазовым током, и его отец ухитрился переналадить всю систему, перехитрив профессиональных электриков, так что лифт получал электрический ток напрямую от генератора. И он, похоже, гордился тем, что все эти годы его «девчушка» получала электроэнергию даром, как если бы она была заслуженным членом профсоюза электриков.

– Вижу я, дорогой папа, что эта женщина пробудила в тебе криминальные способности, – сказал Яари не то в шутку, не то всерьез. – Но если ситуация и вправду такова, обо мне тебе придется забыть. Нет у меня никакого желания даже близко подходить к завывающим или качающимся электрическим системам, связанным с неустановленными и незаконными источниками.

– Не стоит преувеличивать… кстати, ты сам сказал мне, что существует некая женщина в подчинении у старика Готлиба, специалистка по техническим шумам… так что мы возьмем ее с собой в Иерусалим и вместе установим, где прячется кот. А затем мы его утихомирим.

– Что ты имеешь в виду, говоря «мы возьмем» и «мы установим»?

– Я тоже отправлюсь в Иерусалим. Перед смертью мне хотелось бы увидеть в последний раз мой лифт, который идет прямо из ее спальни. Ты сказал ей, что сейчас я живу в инвалидном кресле?

– Только намекнул.

– Почему?

– Потому что хотел, чтобы она не так обижалась на тебя. И поменьше волновалась. Только не говори мне, что это секрет, которого ты стыдишься.

– Уже нет. Но сказать тебе правду, когда я впервые заболел, я совершенно запутался в делах и в итоге вынужден был нарушить контракт. Ты должен знать, что после смерти твоей мамы, я попытался использовать представившуюся мне свободу. Чтобы глубже разобраться в сущности того, чем она для меня являлась. Эта женщина. Сказать по правде, когда я изготовил для нее этот лифт, поставив его прямо в спальне, я по-настоящему потерял от нее голову. И не только голову – всего себя. Когда она была рядом, у меня перехватывало дыхание. Да. Со временем я попытался как-то прийти в себя. Взять себя в руки. Остыть. Но когда мамы не стало, и я остался один, все эти любовные дела снова вернулись, не с такой, конечно, интенсивностью… возраст, понимаешь, берет свое… В итоге мы стали жить вместе. Но тремор тоже не дремал, мне становилось все хуже, потом болезнь перекинулась на ноги, на колени…

Лицо Яари наливалось кровью все более, по мере того, как он выслушивал эту историю о любовной страсти отца.

Филиппинка вышла из кухни, миниатюрная, пышущая здоровым румянцем, подобная эльфу в своем многоцветном шелковом одеянии. Обратившись к хозяину по-английски, она спросила, готов ли он сесть за стол.

– Может быть, чуть-чуть попозже, – ответил он на своем скрипучем английском.

– Но куриный шницель хорош прямо со сковороды. Такой, как вы любите.

– Поешь, папа. Я никуда не убегаю. Я посижу с тобой.

– Что за удовольствие, милый, сидеть и ждать, пока они меня покормят.

– Все хорошо. Отлично пахнет. Пожалуй, я готов присоединиться к тебе.

Франциско достал большую салфетку и прикрыл ею грудь старого джентльмена. Затем принес блюдо со шницелем и зеленым горошком, разделал шницель на небольшие кусочки, вложил вилку в подрагивающую руку старика, держа в своей руке еще одну вилку, которой и кормил пациента.

– Вы хотите такой же шницель, как у вашего отца? – спросил Амоца филиппинец.

– Шницель я могу получить где угодно. Я хотел бы попробовать, что твоя жена приготовила для тебя.

Филиппинка явно была польщена комплиментом и в желтой пластиковой миске поставила перед ним горячий суп из морепродуктов.

– Что я вижу? – с удивлением воскликнул старый Яари, глядя на своего сына. – Ты ешь морепродукты.

– Не слишком тебя понимаю. Не ты ли с детства учил меня, что надо есть все, что лежит перед тобой в тарелке?

Франциско продолжал кормить хозяина, вытирая ему губы и подбирая с нагрудной салфетки выпавшее у него изо рта, отправляя обратно туда, где этому и надлежало быть. Амоц старался не замечать зрелища, от которого у него сжималось сердце, но ничего не мог с собой поделать – ему было невыносимо больно наблюдать картину безнадежной войны, которую его отец вел за собственное достоинство. Поэтому, когда тот начал осторожно задавать вопросы, касающиеся владелицы лифта, ожидая детального описания и самой леди, и ее комнаты, он понял, что отец пригласил «малышку» посетить его, пообещав, что лично привезет ее и доставит обратно.

Но старый возлюбленный Деборы Беннет вовсе не хотел, чтобы она приехала к нему и увидела его, сидящим в инвалидном кресле на колесах. Какое жалкое зрелище! Не то, что некогда, в те времена, когда он давал ей пожизненную гарантию… совсем не то. К этому он не был готов.

– Давай-ка поговорим с Готлибом, – неустанно напоминал он своему сыну.

– Забудь о своем Готлибе. От него в этом деле не будет никакого толка. Он давно уже плевать хотел на все, связанное с его профессией. И единственное, о чем он теперь неустанно думает, это деньги.

– Отлично, – старый вояка воспрянул духом. – Если он думает сейчас только о деньгах, сообщи ему, что ты не станешь пробивать для него новый заказ на лифты для министерства обороны. Уверяю тебя, он примчится к тебе и выполнит любую твою просьбу.

– Вот так прямо и напугать его?

– Именно так, Амоц, сын мой. И запомни: если ты обещал женщине нечто до конца ее жизни, для тебя дело чести сдержать свое слово.

10

– Поверь мне, – продолжал Ирмиягу, – было непросто отказаться от попытки идентифицировать солдата, пославшего ту роковую пулю. Для меня важнее всего встретиться с ним лицом к лицу. Сначала я пробовал осуществить это напрямую – и наткнулся на каменную стену молчания членов его подразделения. Тогда я попробовал сделать это окольным путем. Но и таким образом, при том, что я действовал очень осторожно и умно, дойдя до того, что посетил место и вычислил все возможные направления стрельбы, мне не удалось достичь удовлетворительной идентификации.

– Почему?

– Почему? Потому, что все они были запуганы и делали все возможное, чтобы помешать мне. Они боялись, что я планирую поднять вокруг происшествия большой скандал, который закончится публичным разбирательством, а то и судом. Или даже того, что я не стану обращаться к закону, а возьму отмщение в свои руки, превратившись в киллера. Время от времени подобное случалось. А я не знал, как убедить их, что мои усилия направлены вовсе не на поиск и наказание солдата, и не на попытки возложить на него одного всю вину за происшедшее – ибо я-то уже знал к тому времени, какая доля вины приходилась на самого Эяля, знал и то, какую неизлечимую душевную рану могу нанести этому, пока еще неизвестному солдату, и как это может разрушить всю его дальнейшую жизнь. И я, на самом деле, хотел успокоить этого мальчишку, сказав ему – хабиби, я отец и я готов свидетельствовать о твоей невиновности. Ты уже освобожден от ответственности не только командовавшими тобою офицерами, но и родителями так несчастливо и непредумышленно убитого тобою солдата. Для общей нашей пользы, давай будем на связи. И если в последующие годы твоей жизни тревога или чувство вины продолжат терзать тебя напоминанием о «дружественном огне», лишившем тебя друга, допустившего в тот день ошибку, ты в любое время можешь прийти в мой дом, и я помогу тебе умерить чувство вины и облегчить укоры совести.

– То, что ты говоришь… так странно…

– Может быть, и странно. Но все это – правда от начала до конца. Я отказался от желания увидеть палец, нажавший на курок, пусть это было последнее движение, лишившее Эяля жизни. Поверь мне, Даниэла, впервые за эти месяцы я размышлял о происходящем с позиции духа и души… именно в таких терминах, пока я не пришел к решению расстаться со всей этой глупостью.

На тарелке оставались еще кусочки мяса, вызывавшие ее подозрение. Один из поваров затянул приятную африканскую песенку, явно получая от этого большое удовольствие, то и дело меняя ее темп, выбивая его по дну кастрюли, периодически бросая испытующие взгляды на двух белых людей. Оба они явно устали: она – по какой-то внутренней, собственной ее причине, может быть, потому, что оказалась так далеко от мужа, а что до Ирмиягу, тот определенно нуждался в отдыхе – после их возвращения из Дар-эс-Салама что-то указывало на неотложность происшествия, связанного с раскопками – или, быть может, с ночным возвращением из лагеря изыскателей.

Однако сосредоточенное внимание, с которым его родственница отнеслась к рассказу, подстегнуло Ирми к дальнейшим признаниям.

– Теоретически вычислить личность стрелявшего было не слишком сложно, ведь речь шла не о неведомо откуда взявшемся огне артиллерии или обстреле с боевых вертолетов, когда существуют четко заданные цели, и их можно точно отследить. Нет, здесь все было слишком просто. Как в детской сказке: выдумки и небылицы. Обычная пальба, перестрелка среди друзей, небольшая кучка солдат из элитного подразделения, устроивших засаду, не о чем говорить, дружная восьмерка, включая симпатичного командира, которого все называют Миша – он после всего случившегося стал просто членом нашей семьи. Он тоже закончил университет, получив степень по юриспруденции, и это именно он послал Эяля на крышу местного дома для обзора возможного пути, по которому, условно, разыскиваемый террорист мог ускользнуть от их наблюдения. Это была не единственная засада, была еще одна, расположившаяся севернее первой, обе находились в пятидесяти или шестидесяти метрах от здания. Так что все было ясно, просто и чисто. Помнишь ли ты, что говорилось по этому поводу в то время?

– Мне кажется, да.

– Тогда ты должна припомнить, что в семье не слишком распространялись о подробностях. Шули всецело закрыла для себя эту тему, даже в самом начале, и это было ее право. А я тогда захотел докопаться до истины с неистовством, которое подобает лишь человеку, перенесшему потерю близкого человека. Например, у меня было желание – тогда и позднее – найти того, кто должен был сыграть роль условного террориста в ту проклятую ночь, сделавшую его столь знаменитым и в то же время неизвестным по имени.

– Но почему для тебя это было так важно?

– Именно этот вопрос и задал мне офицер из центральной службы безопасности. Что ты хочешь узнать, спрашивая его имя? Тот, на кого была устроена засада, пришел и ушел – будем надеяться навсегда. Скоро все палестинцы станут для нас такими же «разыскиваемыми».

– Тогда если так, – продолжал я настаивать, – я хочу знать этого человека, разыскиваемого, за что его ищут? Как ищут? И почему?

– Он должен предстать перед трибуналом на небесах, – пошутил офицер и больше не добавил ни слова. С его точки зрения, он был прав. Потому что одно лишнее слово, одна деталь тянет за собой еще одну, и еще, а такая информация не имеет никакого практического смысла, если смерть уже произошла. Но я был в полном шоке и чувствовал, что просто обязан раскопать все, произошедшее той ночью. Я запросил телевидение, чтобы они передали мне копию съемки, сделанной новостным каналом во время воинских похорон, и они не смогли мне отказать. Прислали. Чтобы просмотреть пленку, хватило и минуты, так что ночью, когда Шули уснула, я прокрутил ее на видеомагнитофоне раз, и другой, и третий, – не для того, чтобы увидеть еще раз наши страдания, включая отчаяние Нофар, которая выглядела так, словно хотела оказаться в могиле вместе с ним, но для того, чтобы внимательнее вглядеться в лица почетного караула, троекратным залпом почтившего доблесть солдата, пусть даже смерть его произошла из-за собственной ошибки. Снова и снова вглядывался я в лица этих солдат, о которых я знал уже все – от имени до истории их жизни, потому что я думал: как знать, а вдруг по выражению лица в минуту, когда они нажимают на курок, я обнаружу того, кто произвел тот самый «дружественный огонь».

– Абсурд…

– Да, ты права. Абсурд. Но я говорю сейчас о том, что было тогда. Что я могу сказать? Это абсурд – но это и норма. И это естественно. Первые месяцы после похорон закружили нас в вихре абсурдности. Вся жизнь казалась нелепой и глупой. Лишенной смысла. Никакой. Внешне все казалось нормальным, а внутри тебя бросало от фантазии к сумасшествию, и пока я до конца не разобрался и не понял, что же на самом деле произошло в ту ночь на крыше в Тулькареме, я не мог освободиться от убивавшей меня абсурдности и начать свой путь к забвению. И ты должна это понять. Его друзья не забыли о нас. Не бросили. Потому что мы – не американцы и не японцы, которые отправляют телеграммы со словами соболезнования родным, оставшимся где-то там, вдалеке и говорят: «Ну, вот и все, пока, прощайте… и больше мы знать вас не знаем». У нас существуют принятые всем народом понятия о потерях, о сиротстве. Моральные правила, по которым вы не только не забываете о семье солдата – нет. Наоборот – начинаете не имеющий конца путь к сближению. Сближению официально поощряемому и персональному. Солдаты из его отделения приходят с визитом в любое время и становятся чем-то вроде родственников, приглашают вас в свои семьи, на домашние мероприятия и праздники, рассказывают о своих делах, делятся своими заботами. Поначалу они приходят целыми группами, неуклюжие мальчишки, которые робко входят в комнату, поглядывая друг на друга, боясь проронить лишнее слово. Но потом, побыв какое-то время в доме осиротевших родных погибшего их сотоварища, и убедившись, что те остаются нормальными людьми, из которых смерть не вырвала с корнем ни единого ростка присущего человеческой природе гуманизма, они переходят к более личной форме визитов – приходят втроем, вдвоем и, в конце концов, поодиночке, и, таким образом, рассредотачивают вашу подозрительность от одного к другому, и снова к одному, так как это происходит в волейболе, и некоторые, уже уйдя в запас, продолжают приходить в ваш дом просто как обычные знакомые или соседи, пока ваши предположения, сочувственные и бесполезные попытки обнаружить стрелявшего не становятся с каждым разом все тяжелее и неопределеннее, до тех пор, пока сам стрелявший не может заявить с уверенностью, что именно его выстрел той ночью по ошибке сразил друга. И тогда я сказал сам себе – если это так, мне следует сменить направление, отказаться от погони за тенью в надежде даровать забвение тому, кто нисколько в этом не нуждается и не просит. Следует потребовать от армии, чтобы мне показали место происшедшего, разрешить мне подняться на ту же крышу в Тулькареме, чтобы я сам мог понять, в чем состояла ошибка моего сына. Но это уже история для другого раза. А сейчас я хочу спать. Ты что-то хочешь сказать мне?

– Пожалуйста, Ирми… Не говори больше, что со стороны только казалось, будто Нофар готова броситься за… потому что так оно и было на самом деле, Ирми, можешь мне поверить. Девочка моя была в абсолютном отчаянии во время похорон, и это длится по сию пору.

– Прости меня, Даниэла, – потрясенно сказал зять. – Я не имел в виду… я верю тебе… конечно, все это было на самом деле… Нофар – изумительная, необыкновенная девушка, и любовь ее к Эялю была такой же необыкновенной и изумительной.

11

Если он на самом деле собирался справиться с Готлибом, решил Яари, делать это следовало очень осторожно и бережно, и уж, конечно, не в присутствии отца, который в порыве романтического энтузиазма пробовал вырвать из рук сына телефонную трубку прямо посередине разговора, готовый превратить в руины все и вся, что, в общем-то и понятно в поведении человека, понимающего и то, как мало ему осталось. Амоц избавился от остатков морепродуктов, которыми был набит его рот, от шедевра филиппинской кухни, потрепал Хиларио по голове и отправился в офис.

Пятница, моросит дождик. Все близлежащие офисы уже закрылись, только в большом зале фирмы Яари мужчина и женщина с удовольствием и живостью ведут беседу, сидя перед экраном компьютера. Двое молодых инженеров, бросившие на неделе работу, чтобы принять с детьми участие в ханукальных развлечениях, теперь, в выходной день, оставили семьи, чтобы наверстать упущенное. Яари, глядя на них, испытывает гордость за их чувство ответственности, но к их дискуссии он не присоединяется, пусть даже они обращаются к нему с каким-то сугубо техническим вопросом, требующим высококвалифицированного решения. Он улыбается им, машет рукой и без дальнейших церемоний отправляется к своему месту заточения.

Он не ожидает еще одного звонка от жены, плечи которой он обнимет в ближайшие семьдесят пять часов, но все же слегка разочарован окружающей его тишиной. Тогда он набирает телефонный номер Готлиба.

– Это настолько срочно? – бурчит фабрикант.

Он сейчас в кафе в дружеской компании среди других бизнесменов-производственников, поэтому с трудом может говорить и почти ничего не слышит.

– Что случилось? Только потому, что твоя жена еще не вернулась из Африки, ты считаешь, что вполне можешь в нерабочий день беспокоить меня своими проблемами?

– Я очень тронут, что ты помнишь распорядок ее жизни, – говорит Яари. – Очень приятно сознавать, что, несмотря на прошедшие годы, ты все еще остаешься членом нашей семьи.

Производитель лифтов несколько снижает обороты, и вот он готов уже выслушать краткое сообщение с условием, что оно будет четким и громким. Яари передает обращение своего отца: Готлибу доверено изготовление новых деталей для нестандартного поршня, выработавшего свой резерв в крошечном древнем лифте в Иерусалиме.

– Зачем это нужно? – интересуется Готлиб. – Почему бы не заменить весь лифт целиком, и, если надо, немного его расширить?

– Его нельзя расширить. Это специально изготовленный узкий лифт некоей старой леди, он берет начало непосредственно у ее постели и поднимается прямо на крышу. Ни сделать его шире, ни заменить его совершенно невозможно. Вот такие дела.

Готлиб спешит присоединиться к друзьям, чьи взрывы хохота то и дело врываются в трубку, мешая разговору, а потому обещает, что в воскресенье взглянет на эту груду ржавого железа, бывшего, судя по всему, уже много лет без надлежащего обслуживания.

– Ты должен понять, – брюзжит он, перебивая Яари, – что если я за это возьмусь, то делать буду не для такого противного типа, как ты, а исключительно по просьбе твоего отца, которому я отказать ни в чем не могу. Не могу, – еще раз говорит заводчик. – Нашей дружбе с ним уже полвека. Пятьдесят лет. Ты можешь это понять?

Но Яари уже не в силах остановиться и расширяет перечень требуемых услуг. К почтенной даме требуется послать еще нескольких специалистов по борьбе с шумами для обнаружения источников грохота и писка попеременно доносящихся из электросистем.

– Если ты желаешь поэксплуатировать музыкальные таланты моего эксперта, – с удовольствием сообщает Готлиб, – ты должен будешь заплатить ей отдельно. Не за мой счет, это уж точно. Она должна будет отпроситься с работы как минимум на весь рабочий день официально.

– Э-э, погоди… минутку… она нужна нам также, чтобы разобраться с проблемами ветра и шумов возникающими в башне, и это уже точно не за мой счет.

– Ты имеешь в виду жалобы жильцов? С чего бы нам снова к этому возвращаться? Разве мы уже не решили этот вопрос раз и навсегда в инструкции по эксплуатации? Мы, кроме всего прочего, пришли к соглашению, что не несем никакой ответственности за что бы то ни было, произошедшее по вине проектной организации.

– Нет, Готлиб, нет… не спеши. Слушай… все это не так просто. Этим утром я был там, и эти завывания и грохот, в самом деле, невыносимы, так что и мне довелось встретиться с главой комитета жильцов, одним таким из осиротевших квартирных хозяев.

– Какого черта тебя понесло туда? – сердито перебил его Готлиб. – После того, как я наказал всем не шляться попусту возле башни и избегать встречи с этим парнем, который тут же сделает все, чтобы ты почувствовал себя виноватым за… за все на свете. Если они хотят вытряхнуть из нас мешок денег за то, в чем мы совсем не виноваты, если хотят остановить лифты и разобрать шахты, – пожалуйста. При одном условии – они должны быть готовы к тому, что им придется оплачивать каждую минуту работы технических бригад. Слушай, Яари, предупреждаю тебя, если ты ищешь приключений… ты их получишь, так как все шишки посыпятся на тебя. Все ветра на свете ни в какой форме и ни в каком виде – ты слышишь, Яари – меня не интересуют. Я – вне игры и умываю руки.

– Ты не можешь быть вне игры, – как можно спокойнее отвечал Яари. – У тебя нет выбора. Я дал слово этому жильцу, председателю комитета, что двое из нас вместе с архитектором и представителем проектировщиков найдут и устранят источник проблемы. И умыть руки, а затем исчезнуть ты тоже не сможешь. Потому что этим ты подорвешь мою репутацию, и если ты на это решишься, я предприму свои меры, и ты потом горько обо всем пожалеешь. Слезами обольешься.

– Ты это серьезно? Хотя бы намекни! Что, например?

– Например? Ну, вот тебе для начала: заказ министерства обороны на партию новых лифтов. Можешь мне поверить: если мы закажем их в Китае, сбережем нашему государству кучу денег.

На том конце трубки наступило полное молчание. До Яари доносилось лишь тяжелое дыхание промышленника, который почувствовал вдруг, какая глубокая рана может быть нанесена его кошельку.

– Яари… – выдавил он, наконец, из себя.

– Это я.

– Похоже, ты меня шантажируешь?

– Если тебе нравится это слово, называй это так.

– А ты не думаешь, что я тоже могу тебя шантажировать?

– Уверен совершенно, что любой в этой стране может найти для этого подходящую цель. Иммунитета нет ни у кого.

– Включая тебя.

– Конечно.

– И так ты обращаешься с человеком, которого несколько минут тому назад назвал членом вашей семьи?

– Именно потому, что считаю тебя членом нашей семьи, – произнес Яари, ухмыльнувшись.

– Смотри, парень… я буду жаловаться на тебя твоему папе.

– И правильно сделаешь. Тем более, что именно он и подал мне эту идею – как надавить на тебя.

– Значит оба вы, сукины дети, решили испортить мне выходные.

– Никто ничего не испортил, Готлиб, дружище. Ведь все это время мы говорим не о деньгах, а о дружеской помощи. Чего все эти ветра, разбойничающие в лифтовых шахтах, хотят от нас? Разве мы не должны положить этому конец? И у нас есть для этого только наше терпение и собранность. Чтобы с почетом выйти из ситуации.

12

Снаружи небеса разверзлись, и стремительный ливень без предупреждения обрушился на ферму, но на кухне все кипело: в котле и кастрюлях готовилась пища для оголодавших на раскопках ученых, которые должны были прибыть завтра всей командой и оставаться на базе до конца недели. Ирмиягу сидел, подперев голову руками, как если бы она, отвалившись от перенапряжения, могла вот-вот покатиться по столу меж грязной посуды. Его ночной рейд на раскопки (цели которого до сих пор оставались неясными Даниэле) оказался особенно утомительным; друзья Сиджиин Куанг – звезды и луна – укрылись за грозовыми тучами, и оставалось рассчитывать только на деревья и ветер, которые то и дело подводили ее. Сейчас у него не было сил даже для того, чтобы просто сидеть с открытыми глазами, а потому он, ступая тяжело и неуклюже, поплелся в свое временное жилище, пока его свояченица, стоя у огромного обеденного стола, следила за работой поваров, улыбаясь при этом дружелюбно, но и с тревогой. Африканцы улыбались ей в ответ, их тянуло к этой немолодой белой женщине, и они с неподдельным интересом расспрашивали ее о рецептах израильской кухни, предлагая попробовать на вкус их собственные блюда, все новые и новые, пока она, подобно своему зятю, не решила удалиться к себе в комнату.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался, и сверкающее, ослепительное солнце выкатилось, чтобы наполнить этот мир благоуханьем. Вдохнуть его было так заманчиво… но после выговора, полученного от зятя, она не решилась покинуть лагерь и отправиться в одиночку пусть на самую краткую прогулку.

Ей казалось, что ее визит длится уже очень долго. Пора возвращаться? К слову сказать, сегодня можно было улететь рейсом из Морогоро до Найроби, а оттуда она могла бы добраться до Тель-Авива к завтрашнему утру с одной пересадкой в Аммане. Но смена авиалинии и пребывание в Аммане – как и в любом другом месте – наверняка встревожит Амоца, не говоря уже о том, подумала она, что вряд ли имело смысл совершать, пусть даже для утешения, столь длительное путешествие из Азии в Африку, чтобы возвращаться обратно всего лишь через три ночи. И если бы только у нее были пятничные газеты, она вполне могла бы порадоваться обретенной свободе – без домашних хлопот и без мужа. Но куда бы ни обращала она свой взор, даже признаков печатного издания – все равно на каком языке – не находила, и ей оставалось только надеяться, что ко времени ее возвращения, во вторник, Амоц не выбросит все, что ей так хотелось бы прочитать. У одного из поваров она спросила, может быть, у кого-либо есть хоть какой-то транзистор, который принес бы ей вести из внешнего мира. Ее вопрос был всем понятен, только вот приемника, даже самого примитивного, у них не было. Но ее обнадежили: у возвращающихся с раскопок ученых что-то подобное есть; что-то снабжает их ежедневными новостями. Там, в каньоне, стоит огромная тарелка, в которой собираются все, самые интересные и важные истории на свете. Ну а пока что ей, похоже, предстоит еще некоторое время обойтись без связи с окружающим миром. Как бы не замечая его. Игнорируя…

Хорошо, можно потерпеть. Жаль, что не удается так же потерпеть, а тем более проигнорировать донимавшую ее все последние дни и все усиливавшуюся головную боль. Была ли эта боль заурядным недомоганием или симптомом повышенного кровяного давления, впервые проявившегося после смерти ее сестры? Семейный врач, осмотрев Даниэлу, не был слишком встревожен, считая это симптомом эмоциональной реакции, и вместо того, чтобы рекомендовать ей ежедневный прием лекарств, посоветовал чаще бывать на свежем воздухе, а также выписал средство для умеренного снижения веса, шепнув Амоцу, чтобы тот лично отслеживал и записывал показания манометра, фиксирующего давление, делая это как можно более регулярно.

Ежедневные прогулки и меры по уменьшению веса не слишком вдохновили женщину, совершенно не склонную к каким-либо посягательствам на ее личную жизнь. Много легче было ей закатать рукава и обнаженной рукой коснуться руки своего мужа, а тот уже без лишних объяснений прилаживал ей плотно манжету манометра, уверяя ее после измерения, что показатели не дают оснований для беспокойства.

«Тревожных симптомов нет, – повторял он. – Успокойся, милая…» Но все это было там, дома. А здесь, на забытой Богом ферме в Африке она могла полагаться только на себя, и поскольку две таблетки, снижающие кровяное давление, были вложены в обложку паспорта, стоило подумать, не следует ли принять одну из них… а вторую, в крайнем случае, привезти с собой обратно в Израиль.

И она отправилась к себе в комнату, где и находился ее паспорт.

Но прежде чем принять таблетку, она решила перекинуться парой слов с медицинской сестрой из Судана. Без сомнения, Сиджиин Куанг должна была обладать приемами первичной помощи. И Даниэла вернулась на кухню, где повара охотно показали расположение лагерного медпункта – крошечную пристройку с обратной стороны основного корпуса, где в колониальные времена содержалась хозяйская лошадь. Там Даниэла и обнаружила суданку, спавшую на расстеленных по полу соломенных матах; на ней была черная рубашка, а длинное тело делало ее похожей на гигантскую птицу. Стараясь не разбудить медсестру, Даниэла бросила взгляд на более чем скромный изолятор, напомнивший ей один из таких же убогих лазаретов в школе, в которой она работала. В застекленных шкафах аккуратно выстроились кружки и пробирки, лежали бандажи, бинты, пластыри и тюбики с мазями, стоял стетоскоп и коробка со шприцами, а также множество сверкающих инструментов, необходимых для небольших локальных операций. Бутыли с жидкостью для дезинфекции стояли тут же, а в дальнем углу притаился аппарат для измерения кровяного давления.

Провалившаяся в мертвый сон медсестра-шофер вложила все силы в ночное путешествие к раскопкам. Даниэла решила, не производя лишнего шума, подождать снаружи, пристроившись на скамье. Головная боль все еще не оставляла ее; маленькая таблетка, которую при расставании дал муж, была зажата в руке, но она не уверена была, что именно сейчас должна ее разжевать, оставшись без подстраховки. Но, кроме того, что-то подсказывало ей, что прикосновения бархатных пальцев Сиджиин Куанг могут принести больше пользы, чем жесткая рука мужа.

Она смежила веки, позволив умиротворяющему шелесту природы хоть немного умерить ее боль. Свежий ветерок доносил до нее ароматы кухни. Отвращение ко всему, с кухней связанному, всегда напоминало ей о тщательно скрываемой женской вине, так что ей пришлось изменить положение тела и лечь к запахам спиной, вытянувшись на жесткой скамейке и положив голову на руки, словно они могли послужить ей подушкой. Нет, думала она, нет… не могло быть такого, чтобы Шули хоть что-то утаивала от нее. После случившейся трагедии она дважды и трижды на день звонила сестре, считая самым действенным средством эмоциональной поддержки долгие разговоры по душам. Знала ли Шули точно или догадывалась по косвенным признакам, что Ирми провел ночь на крыше палестинского дома в Тулькареме? Неужели, зная это, она не сказала бы об этом немедленно младшей сестре? Нет, конечно, Шули не знала. Когда пришел конец сексу в этой семье, вместе с ним исчезла и откровенность. Вот так.

Все ее тело расслабилось, несмотря на жесткость лежанки. Она задремала, погружаясь в сон все глубже под шелест и шорохи природы. Слабый звук флейты донесся до ее слуха – во сне или наяву? Или где-то, все-таки, могло появиться радио? Ее руки коснулось что-то мягкое. Медсестра из Судана, стройная и серьезная, прикоснулась к плечу Даниэлы, а затем приложила ладонь к своим губам, призывая ее к тишине. «Не шевелись, – беззвучно произнесли ее губы. – Никаких резких движений. Замри».

Не дальше двадцати метров от них Даниэла увидела неизвестного ей хищника, напоминавшего огромную черную кошку, стоявшую, подняв толстый и жесткий хвост и передние лапы с длинными кривыми когтями. Его узкая, как у рептилии, морда была вытянута навстречу словно отлитой из золота змее, поднявшейся из травы и то и дело высовывавшей раздвоенный язык и чуть слышно посвистывавшей, словно игравшей на невидимой флейте.

Оба создания, словно загипнотизированные, смотрели друг на друга. Черное животное, похоже, вполне было в состоянии разодрать змею своими когтями и перекусить челюстями, как то, по всей видимости, и было задумано природой и, тем не менее, оно колебалось, предпочитая, возможно, противостояние с добычей менее смелой и опасной. Но могло ли оно отступить, оставив поле боя змее, не теряя достоинства? И не достигнув цели? И рычание зверя становилось все громче, челюсти щелкали все сильнее, так что змея, перестав поднимать плоскую голову, тоже решала подобную непростую задачу – что делать и как поступить, не поступившись гордостью: отступление было тем правильнее, что даже победив, рептилия не в состоянии была бы переварить такую добычу, а потому, не спуская с противника глаз, согласилась, похоже, на боевую ничью.

Сиджиин Куанг, тем временем, потихоньку увела Даниэлу в клинику. Надо переждать некоторое время, необходимое животным, чтобы разойтись, объяснила она, стараясь не говорить громко. Не нужна ли вам от меня какая-нибудь помощь? И поскольку головная боль у Даниэлы стала много меньше, она попросила суданку измерить давление и решить, принимать ли ей таблетку, которую она продолжала держать в руке. Медсестра охотно согласилась. В отличие от Амоца, она не оставила Даниэлу сидеть, а уложила ее, попросив не только закатать рукав, обнажив руку, но и снять с себя кофточку.

Даниэле все это было очень приятно, и, как она надеялась и ожидала, прикосновение угольно-черной бархатистой кожи принесло облегчение. Движения Сиджиин Куанг, когда суданка закрепляла манжету на ее предплечье, были более бережны, чем у Амоца. Не вызвано ли это тем, думала Даниэла, что белизна моей плоти вызывала у медсестры какую-то тревогу? Ее расстраивала мысль, что Сиджиин Куанг, сосредоточиваясь в эту минуту на движении стрелки измерительного прибора, видит лишь ее обнаженный и дряблый живот, но не груди, сохранившие до сих пор форму и упругость молодости.

– Ваше давление в норме, – сказала Сиджиин Куанг на превосходном английском, помогая Даниэле подняться и одеться.

За открытой дверью было тихо. Похоже, испытав взаимную отвагу, оба животных оказались достаточно смелыми, чтобы разойтись. Хотя – кто знает, может быть, именно в эту минуту огромная черная кошка волочит отлитую из золота змею в свое логово.

– Я слышала, что у тебя выдалась трудная ночь, – сочувственно сказала Даниэла медсестре, убиравшей аппарат. – Ирмиягу сказал, что несколько раз вы сбивались с пути, – добавила она.

Сиджиин Куанг обнажила в улыбке великолепные белые зубы.

– Ваш зять – на редкость испорченный тип, – сказала она, изумив Даниэлу замечанием, резко уменьшившим ее симпатию, ибо оно с неожиданной стороны вдруг бросило свет на человека, которого она знала со времен своего детства.

13

Из лифта, стремительно проваливавшегося в пучину старого кнессета, его вырвал звонок и сердитый голос разгневанной невестки: «Что с тобой, дедушка? Дети ждут не дождутся, когда ты придешь зажигать с ними свечи».

Очнувшись, он вынырнул из бездонного сна. Когда человеку вроде него приходится метаться между старым занудой восьмидесяти лет и еще более старым отцом, сидящим в инвалидном кресле, пока его кормят с ложечки, собственные шестьдесят один кажутся невесомыми, как дуновение ветра. Но когда он остается наедине с собой в темной комнате, ощущает их настоящий вес. Является ли это просто результатом накопившейся усталости, или вызвано тоской по жене, которая могла бы лежать сейчас рядом с ним, успокаивая, согревая, обнимая…

А кроме того, он испытывал сейчас чувство вины перед двумя внуками, ожидавшими его возле подсвечника. При мысли о них, он, словно пришпоренный, с удивившей его самого скоростью натянул одежду, не тратя времени даже для того, чтобы сполоснуть лицо, прыгнул в машину и помчался по направлению к дому сына в сумерках клонившейся к закату пятницы. Добравшись до перекрестка ха-Алаха, он попал в пробку – красный свет, казалось, готов был гореть до конца жизни, и за это время память вернула его в одну из ситуаций недавнего сна. Это было в старом кнессете. Он явился одетый в униформу ремонтника, с набором инструментов в специальной сумке и привратник в кепке с козырьком и синем фланелевом костюме повел его в старый лифт, широкий и хорошо обустроенный – такой, какие ему нравились больше всего. Но вместо того, чтобы доставить его на третий этаж, откуда мог он увидеть крышу дома прежней подруги отца, привратник нажал кнопку спуска и сказал: «А теперь приготовься к бесконечному падению, ибо это спуск в то, что во время турецкой империи было бездонным колодцем».

Он позвонил Эфрат. Что ему лучше купить – пирожных, мороженого или чего-то такого, что может порадовать ребят. Скажи, милая…

– Ничего не нужно, – оборвала его невестка. – Уже очень поздно. Времени только-только, чтобы самому тебе добраться. Но поспеши, у детей кончается терпение. Еще немного – и они сами зажгут свечи. Что с тобой стряслось? Ты у нас всегда был образцом пунктуальности.

Яари почувствовал, как в нем закипает кровь. «Как это иногда случается, – стараясь сдержать себя, пробурчал он, – ты, Эфрат, могла бы догадаться, что мне иногда приходится зарабатывать на жизнь, и для этого ходить на работу…»

Ему очень хотелось добавить еще кое-что и напомнить этой ленивой и праздной красавице, что ему шестьдесят один год, но он не забыл слов своей жены о том, что он не должен задевать гордость своей невестки, а потому он поспешно закончил разговор прежде, чем его мнение могло сорваться с губ. Но дабы сохранить свой статус в глазах внучат, он, прежде всего, не должен был прибыть к ним с пустыми руками, а потому остановился перед ярко освещенным универсальным магазином.

Там, среди толпы тинейджеров, благоуханный аромат его отсутствующей жены окутал его, и он, с несвойственной ему расточительностью буквально набросился на представленные в изобилии сласти. Особенно привлекли его внимание два богато украшенных торта, выполненных в виде бочонка – на одном стояла девочка, изготовленная из темного шоколада, на другом – белый шоколадный мальчик.

Он купил оба.

Нета и Нади буквально прилипли к нему. Отсутствие отца автоматически поднимало статус деда. Он целовал и обнимал малышей, а затем ласково обнял Эфрат и коснулся губами ее щеки. Впервые он почувствовал, что может поцеловать ее – впервые, через много лет после свадьбы Морана и рождения двоих детей, и никогда еще он не испытывал при этом такого удовольствия.

– Сладкое только после ужина, – строго провозгласил он, но было уже слишком поздно: голова шоколадного мальчика была уже во рту у Нади. – Ты просто маленький каннибал, – сказал он, награждая поцелуем неугомонного озорника, с притворно строгим видом запретив малышу поступить точно так же с туловищем обезглавленного мальчика.

Ханукия уже была готова, и шамаш тоже. Яари перевернул коробку со свечами, рассчитывая обнаружить напечатанный текст благословений; ему было бы неудобно перепутать слова в присутствии детишек. Но внезапно Нета начала требовать, чтобы дедушка не начинал церемонию прежде, чем наденет кипу – как это делал муж воспитательницы в детском саду.

Эфрат в потрепанном банном халате и шлепанцах, еле волоча ноги, бродила вокруг, не зная, похоже, чем бы ей заняться. Выглядела она уставшей, прелестное обычно лицо ее было бледным, а волосы растрепанными. Моран звонил утром и просил ее вместе с детьми навестить его завтра, а она рассказала ему, как она искала – и не могла найти кипу. Не так-то просто найти что-нибудь в этом доме, даже обычную бумагу. Но умница Нета находчиво выкроила шапочку из обрезков красной бумаги, соединив их скрепками, и Яари надел ее, улыбаясь во весь рот, словно клоун, и готов уже был возжечь свечи, когда Нади, осознав не без причины, что он не девочка, а мальчик, потребовал для себя такую же кипу и им всем пришлось ждать, пока Нета не произведет на свет еще одну, съехавшую ее братцу прямо на нос.

Теперь все было готово и взволнованные дети выключили свет, чтобы свечи разогнали темноту, как о том поется в известной песне. Эфрат выглядела подавленной. Она сидела на диване, погрузившись в свои мысли. Уж не беременна ли она снова, подумал Яари, в то же время взяв шамаш, зажигая его, и пытаясь припомнить первое благословение, за которым должно было последовать и второе. Чисто механически он начал петь «Маоз Цур», передавая свечу Нете, которая и зажгла первую свечу, за которой последовала вторая, а затем неуверенно передала шамаш Нади, который уже стоял на табурете, в полной готовности зажечь третью и четвертую. И тогда только, когда незажженной оставалась пятая, Яари, взяв в руки шамаш, обратился к Эфрат со словами: «Эфрат, милая, иди сюда и зажги свечу вместе с нами».

Она холодно посмотрела на него и не сдвинулась с места. «Я уже достаточно назажигала свечей в эти праздники, дай это сделать Нете», и Яари отдал шамаш Нете, которая и зажгла пятую свечу, но внезапно ее брат, берсерк, бросился к горящему шамашу, словно намереваясь вдребезги разбить его, а когда дедушка попытался его остановить, бросился на колени, как это делают возносящие молитву мусульмане, и начал биться лбом о пол, истошно вопя: почему это сестре дано было зажечь пятую свечу, а не ему – почему? И не видно было иного пути умерить его ревность к происходящему, кроме как погасить пятую свечу и вложить ему в руки шамаш, хотя и после этого он, похоже, не был до конца удовлетворен, поскольку продолжал выкрикивать: «Почему ей, а не мне, дали зажечь пятую свечу. Почему-у-у?»

После ужина Яари поведал невестке и внукам о маленьком лифте, который его отец соорудил для миссис Беннет в Иерусалиме, описав, как он спрятан в прикроватной нише спальни, откуда можно прямым ходом попасть на крышу, с которой открывается непередаваемо прекрасный вид на Старый город. В заключение он рассказал и о самой женщине, беззлобно пошутив о прежней, давней любви, вновь пробудившейся между строителем – автором сооружения, и его клиенткой. Его невестка с неподдельным интересом выслушала рассказ. Возможность того, что дедушка Морана мог завести в 1950 году любовную интрижку в Иерусалиме, поразила ее воображение. Она погрузилась в расчеты, сопоставляя даты и года – когда лифт был построен, когда умерла жена старого Яари, и когда его самого настигла болезнь Паркинсона. С докучливым любопытством, методично она пыталась реконструировать всю картину, воссоздать ее заново и убедиться, как долго в течение жизни матери Морана, которую она знала лишь в два последних года ее жизни, у ее мужа была тайная любовница в Иерусалиме.

Яари сделал попытку заступиться за своих родителей, но успеха не достиг. Эфрат, проанализировав даты, доказала ему, что его отца трудно отнести к святым. «А кто сказал, что нужно быть святым?» – возразил Яари.

«Потому что, – парировала невестка, – и ты, и Даниэла с самого начала пытались создать у меня впечатление, что вы всегда и во всем правы. Что вы – само совершенство. Разве не так?»

Яари хмыкнул. «Что ты имеешь в виду под совершенством? У нас есть свои недостатки».

«Это точно, – хихикнула его невестка, и ее зарумянившееся лицо вновь вернуло свою красоту. – Тогда тем более, – настаивала она, – ты должен убедить нас всех, что наличие недостатков не означает отсутствия добродетели и порядочности».

Яари искренне рассмеялся, но ничего не ответил. «Это, пожалуй, относится в большей мере не ко мне, а к Даниэле». И он одобрительно посмотрел на краски, вернувшиеся на лицо невестки.

Нади приканчивал тело шоколадного мальчика, и, судя по всему, готов был заняться шоколадной девочкой Неты. Но она избавила ее от подобной участи, переставив достаточно высоко – подальше от ненасытных зубов брата.

В телевизоре, стоя рядом с боевым истребителем, министр обороны зажигал ханукальные свечи и приятным баритоном начал петь: «О, ты, который совершил чудеса для наших праотцов…» Позвонила Нофар, принявшаяся оживленно болтать со своей невесткой, тут же попросив племянника и племянницу подойти к телефону, чтобы передать им свои поцелуи. После недолгого колебания, Яари тоже подошел к трубке, не без трепета готовый узнать, сумели управляющие домом умолчать о его посещении комнаты Нофар или, все-таки, проговорились? Однако выяснилось, что свое обещание они сдержали, но отец Яари сказал внучке, что ее отец был с визитом в Иерусалиме, чем немного расстроил ее, поскольку она полагала, что в этом случае он мог бы навестить ее в больнице. Она пригласила бы его в травматологический пункт, в котором сейчас работала по ее собственной просьбе, и тогда он мог бы вернуть себе веру в возможность воскрешения из мертвых.

Нади уснул, растянувшись на диване. Яари помог внучке облачиться в пижаму, после чего накрыл ее одеялом и стал рассказывать ей историю о семье, которая без разрешения поселилась у них в доме. В мойке громоздилась посуда, скатерть была вся в пятнах, ханукальные свечи прогорели. Неуугомонная невестка бродила из комнаты в комнату, непрерывно делая один звонок за другим, пытаясь найти хоть какую-нибудь сиделку, но оказалось, что пятничным вечером, в разгар празднества, мало кто из подрабатывающей молодежи готов бросить своих друзей.

– Послушай, Эфрат, – не выдержав, добродушно сказал Яари, обращаясь к доведенной до отчаяния молодой женщине, – давай я останусь этим вечером с ребятишками. Ты честно заслужила немного радости в своей жизни.

Эфрат посмотрела на него с недоверием, не в состоянии понять, решил ли ее тесть пошутить подобным образом, или говорил всерьез.

– Я ведь могу задержаться допоздна, – честно предупредила она Яари.

– Задерживайся, – добродушно ответил он. – Я чуть-чуть перехватил, поспав дома, так что могу и пободрствовать. Как говорится, с этим нет проблем.

– Зачем бодрствовать? – воскликнула невестка, еще не в силах поверить в неожиданную удачу.

Она постелит простыню на диван, достанет шерстяное одеяло, даст ему одну из чистых футболок Морана, и он может мирно предаться сну здесь до самого утра.

Он был застигнут врасплох.

– Не понял, – запинаясь проговорил он. – Ты что, думаешь вернуться домой только под утро?

– Этого никогда не знаешь, – ответила она с загадочной улыбкой. – Это зависит от того, что будет за компания. И как пойдут дела.

«О каких делах она говорит?» – спросил себя Яари. Следует ли ему договориться с матерью своих внуков о контрольном звонке в случае опасности? Чтобы он мог привезти ее обратно не позднее полуночи?

Но время уже было упущено. Эфрат ожила. Прямо на глазах она превратилась из отчаявшейся и погруженной в депрессию домохозяйки в счастливую молодую женщину, блестящую красавицу, постукивающую каблуками по квартире. Она облачилась в платье, которое выставляло на всеобщее обозрение все, что, не стесняясь, может показать светская женщина, за исключением, пожалуй, сосков, которые бесспорно принадлежат ее мужу; безупречную кожу она присыпала чем-то напоминавшим звездную пыль, что, по ее мнению, должно было облегчить ее появление на вечернем банкете богов.

По взгляду, брошенному на Яари, тот понял, что невестка ожидает от него комплиментов, как минимум, выражающих восторг ее совершенством, но Яари был сдержан. Даниэла проницательно просила его раз и навсегда воздержаться от слов восхищения, пусть даже заслуженного. «Ты не должен, – всегда не уставала она внушать мужу, – говорить с нею так, как обычно говорят с красивыми женщинами влюбленные мужчины. И смотреть на нее такими же глазами. И даже то, что разрешается ее отцу, запрещено для тебя». И в то время, когда она склонилась над уснувшим сыном, который лежал рядом с ним на диване, решая, должна ли она перенести его в кровать, ее благоухающие духами груди, только что не прикасавшиеся к его лицу, и, особенно, крошечная татуировка, разместившаяся на одной из них, пробудили в нем странное желание, заставившее его дыхание прерваться на десять секунд.

С этим он справился.

– Не трогай его, милая, – сказал он. – Оставь это мне. Даже если он проснется, я с этим справлюсь.

– Главное, – сказала она, удивив его, – главное – не поддаваться слабости и не проявить никаких признаков страха или неуверенности. В противном случае он просто взбесится.

– Взбесится? Ты не преувеличиваешь?

Чтобы ребенок не свалился с дивана, для большей безопасности, она включила магнитофон с записанной на нем специальной программой «Моцарт для детей». С самого раннего детства Неты Яари запомнил с нежностью маленькие железнодорожные вагоны, в которых сидели прелестные зверюшки, которые умели танцевать, и сами игрушечные вагончики, которые то появлялись, то исчезали, чтобы появиться и исчезнуть опять, и морских львов, которые вдруг выпрыгивали и куда-то ныряли. И все это под такую же великолепную музыку Моцарта, которая, по утверждению специалистов самым благородным образом влияла на души озорников, в то же самое время благотворно расширяя их сознание. «Если бы такие видеомагнитофоны, – любил при случае пожаловаться Яари, – существовали в мое время, сегодня я не был бы заурядным инженером, нет. Я был бы великим ученым!»

Не принимая во внимание его возражения, сногсшибательная в блеске своего великолепия мать двоих малышей, ступая на цыпочках на высоченных своих каблуках, настояла на том, чтобы детей перенесли в их детскую спальню. И, чтобы уменьшить возможную их тревогу, сказала им на прощание, что дедушка, бдительный и сильный, остается с ними, чтобы, при надобности, надежно защитить их от демонов зла, насылающих плохие сны. Наполовину уже погруженная в сон малышка что-то протестующе промурлыкала. «За всю свою жизнь, – отреагировал Яари, – я не слышал ни о чем подобном». Но красотка Эфрат набросила на себя тонкую синюю шаль, подчеркнув красоту своих глаз – таких же синих.

– Тебе не будет холодно?

– Не беспокойся, меня довезут от дверей до дверей.

И, прежде, чем испариться, вся светясь от счастья и благодарности, она почувствовала, что хочет поцеловать и крепко обнять эту пожилую, даже старую няньку, но он отпрянул, невесомо коснувшись ее волос и держась подальше от ее тела.

– Иди… иди… ты только теряешь время.

Едва дверь за ней захлопнулась, из детской комнаты донесся душераздирающий вопль: «Мама, мамочка, где ты? Почему ты ушла?» И когда Яари поспешил туда и включил свет, то увидел свою внучку, его любимое дитя, абсолютный дубликат ее исчезнувший матери; стоя в своей кроватке, она упрямо кричала, повторяя со стоном, как на похоронах: «Мама, мама, мамочка, где ты? Почему ты ушла?»

Нета всегда считалась благовоспитанным и спокойным ребенком, и когда ее сравнивали с буйным братом, то в голову приходило только одно – это ангел спустился нечаянно прямо с небес. Поэтому Яари был уверен, что без проблем сможет успокоить исходящее криком дитя – настолько, что просто оставил ее, чтобы она могла накричаться вволю. Но когда, чуть позже, он попробовал взять ее на руки, стоны и крики стали только сильнее, а сама она продолжала стоять, покачиваясь, обхватив голову руками с такой силой, как если бы опасалась, что внезапно потеряет ее.

Тогда он закрыл дверь из опасения, что крики эти и стоны, доносящиеся, пусть много тише, из детской, разбудят ее брата. Но было уже поздно. Малыш отчаянно колотил в закрытую дверь маленькими кулачками, а когда Яари открыл ее – босой, возбужденный, с покрасневшими от слез глазами – бросился сразу к своей кроватке и сел, подогнув одну ногу, и холодно поглядывая на заходящуюся в крике сестру, покачивая другой маленькой ножкой с методичностью маятника.

«Но я здесь, я с тобой, с вами. Вам нечего бояться», – пытался Яари успокоить свою внучку, говоря, что ее никто не покинул одну. Но крики девочки определялись собственным импульсом и ничто, похоже, не в состоянии было остановить их. По-прежнему, сжимала она голову руками, словно чувствуя приближающийся удар. От этой картины, от этого непрерывного, безжалостного всхлипывания и стона, неотступного и бесконечно печального, словно погребальная песнь, у Яари сжалось сердце и закружилась голова, в которой словно на панихиде отдавались исполненные неподдельного горя слова маленькой девочки: «Мама, мама, мамочка, где ты? Куда ты от нас ушла?»

Яари был в отчаянии. Он ожидал, он готов даже был к сражению с Нади. Но не с Нетой, которая всегда охотно отзывалась на увещевания. И тогда, после безуспешных попыток утихомирить ее различными обещаниями, он решил применить новую практику. «Но как же так, Нета, милая моя, как это может быть, что такая большая девочка, как ты, все плачет и плачет, когда взгляни сама – когда маленький твой братишка сидит совершенно спокойно?» Он немедленно пожалел о своих словах, поскольку пронзительный крик был ответом ему на это глубочайшее унижение, крик, затем перешедший в вой.

И так они продолжали сидеть, все трое, оказавшись в ловушке горестного плача и монотонного завывания, первоначальная причина которых была давно уже забыта, как если бы все происходившее было демонстрацией некоего древнего, доисторического ритуала, сопровождавшего незабываемую потерю, в то время как брат все так же сидел на кровати, все так же покачивая ногой. Ему лишь минуло два года от роду, но широкое, сильное лицо обнаруживало все признаки того, что став взрослым, он, скорее всего, окажется не только человеком, склонным к агрессии, но, не исключено, и достаточно жестоким. «Он кого-то мне напоминает. Но кого?» – уже в который раз задавал себе этот вопрос Яари. Он мягко улыбнулся внуку и спросил его:

– А теперь скажи ты, Нади, что нам следует сделать, чтобы успокоить твою сестренку?

На что маленький сорванец, обдумав вопрос и оценив ситуацию, твердо ответил:

– Нета хочет, чтобы ей вернули ее маму.

14

«Я хотел почувствовать, что означает провести ночь на крыше арабского дома, но военные согласились только на мой визит в дневное время. В конце концов, мы пришли к компромиссу: я мог это сделать ближе к вечеру, но до наступления полной темноты. Командир подразделения был настроен совсем по-дружески и всячески пытался удовлетворить мое любопытство и помочь мне что-то понять. А поскольку офицером он был опытным и хорошо был знаком с местными жителями, а еще вдобавок не пугался собственной тени, он взял на себя ответственность за то, что отклонился несколько от вышестоящих инструкций и позволил провести на крыше, на том месте, где стоял Эяль, время до самого заката, до тех пор, пока в арабских домах не зажгутся огни».

На африканской ферме до вечера тоже было еще далеко. Ирми сидел, повернувшись спиной к открытому окну, лицом к своей постели, на которой лежала сейчас его свояченица, держа в руках роман, который, не торопясь, читала, вдыхая ароматный вечерний воздух, проникавший через форточку, открытую с ее стороны.

Ирми, похоже, погрузился в глубокий сон. Он спал с широко раскрытыми глазами, не задавая вопросов, лицо его было свободно от признаков гнева, и от него исходил приятный запах свежести. Пропотевшую одежду, которая была на нем во время ночного путешествия, он сменил на другую – свежевыстиранную и отглаженную. Подойдя к двери, он деликатно постучался, и только убедившись, что Даниэла не спит и разрешает ему войти, вошел, развернул деревянное кресло к кровати, после чего и сел, оставляя за спиной освещенную закатным африканским светом равнину.

– И уж, конечно, никогда Шули не знала, что ты отправился туда?

– Конечно нет. Полагаешь, я мог бы так огорчить ее, заставив беспокоиться обо мне, думая, что она и меня может потерять на том же самом месте? Даже после того, как я побывал там, я ничего ей не сказал, потому что был уверен… да так оно и было… что после этого я захочу побывать там еще раз.

– И так оно и было? Ты захотел?

– Не только захотел, но и был, но один, без каких-либо израильтян у меня за спиной.

– И даже Амоцу не сказал ничего?

– Нет. И правильно сделал. Потому что знал, что между вами двумя не существует секретов, и в ту минуту, что ты узнала бы об этом, ты, которая не в состоянии даже на минуту, узнав какой-нибудь секрет, удержать язык за зубами – ты донесла бы это знание до своей сестры со скоростью звука.

Даниэла хотела возразить, но она знала: это правда. Для нее было бы неподъемной ношей сдержаться и утаить подобный секрет от любимой сестры. Она потянула одеяло, чтобы прикрыть свои босые ноги. И внезапно затосковала о своей матери, которая умерла через два года после рождения Нофар.

– Но как удалось тебе получить разрешение забраться на крышу? – запальчиво поинтересовалась она.

– Что самое удивительное, это оказалось совсем не трудно. В специальном департаменте министерства обороны есть небольшой офис, организованный специально для того, чтобы было куда обращаться с нестандартными просьбами родителям, детям и близким, которые потеряли своих родных. Заведующий департаментом, человек средних лет, находился там не случайно, ибо, много лет назад, потеряв сына, прекрасно мог понять посетителей. Занимался он всеми делами в качестве волонтера, имея в помощниках лишь женщину-офицера, квалифицированную и эффективную; именно она осуществляла связь осиротевших со всеми существующими армейскими подразделениями. Желание родителей посетить место, где пал их ребенок, не было чем-то необычным, при условии, что эта местность не была больше зоной военных действий, такой, как Синай или Голанские высоты, и, тем более, граница с Ливаном. Но на «оккупированных территориях» дело обстояло совсем по-другому, много сложнее, там отсутствовало реальное «поле боя», поскольку таковым было все пространство. Однако они проявили достаточно гибкости, чтобы принять родителей, равно как и братьев и сестер, пожелавших посетить то место, где самый близкий им человек был убит; посетить для того, чтобы понять – почему это случилось, как – и зачем. Ты поняла, что я тебе говорю?

– Каждое слово.

– А потому мое требование привлекло особое внимание. Ибо разговор пошел о том, что после проведенного армией Израиля официального расследования, оставалось еще достаточное количество вопросов, не нашедших ответа. Так что мне не приходится жаловаться на их медлительность или нежелание – весь отдел работал, не считаясь со временем, они не только как могли, помогали мне, они надеялись на меня.

– Но что ты пытался узнать?

– Я хотел проверить.

– Проверить – что?

– Каким образом вдруг и почему солдат, лежавший со всеми в засаде, вдруг превратился из охотника в добычу.

– Но ведь они объяснили это тебе. Он что-то напутал со временем и начал спускаться с крыши слишком рано.

– Ерунда. Ничего он не напутал, Даниэла. Кстати, я не раз уже просил тебя отбросить эту мысль. Эяль был не таким человеком, чтобы запутаться со временем. Часы, которые нам вернули, были у него на запястье, и они показывали правильное время.

– Может быть, его что-то взволновало? Или испугало?

– Ничего его не испугало. И не могло. Это ваш Моран всегда был трусливым пареньком. Но не Эяль. И перестань повторять эти бессмысленные «может быть». И кончай учить меня и рассказывать мне про то, что я знаю много лучше, чем ты. А теперь послушай…

Она покраснела, но почувствовала внутренние его муки и, не говоря больше ни слова, кивнула, вся превратившись во внимание.

– Я никогда не был в Тулькареме, хотя этот городок находится в получасе езды от Нетании. Один раз мы рискнули заехать в Хеврон, заглянуть в церковь Рождества в Бейт-Лехеме[18]. Перекусить нам удалось в отличном ресторане Рамаллы, затем, через много лет, мы побывали в Наблусе и Дженине. Но мы так и не добрались до Тулькарема. Да и что там могло быть интересного? Городок как городок, не слишком запущенный, скорее даже на удивление чистый, с широкими улицами, мощеными тротуарами, центральным проспектом, с рощицами и апельсиновыми плантациями здесь и там. И дома на любой вкус, любой мыслимой формы и размера: частные в один этаж, иногда в два и даже в три, и многоэтажки, принадлежащие муниципалитету. И, конечно же, лагерь для беженцев, совсем небольшой, на одной из окраин, так что все не так плохо. Ведь это Израиль. Все удобно устроено. Я знаю много мест в самом Израиле, где жизнь много хуже.

Время от времени солдата посылают дежурить на крыше. Для наблюдения… что-то вроде засады. На одну единственную ночь… или на несколько. Но есть также несколько отличных от других, особенных крыш, признанных стратегически важными, на которых в течение месяца может находиться целый взвод. Под этими крышами живут люди. Обычные семьи с детьми, с любовью и враждой, как во всем мире, – хорошее рядом с плохим. И это нормально. Ибо жизнь никуда не девается. Выжить – вот цель всякой жизни.

Не забывай, что мой рассказ относится ко времени Второй интифады[19], когда творилось черт знает что, когда с обеих сторон властвовал хаос. И этот офицер – он был одним из преуспевших юристов, который пошел в армию в поисках приключений (он командовал группой, в которую входил Эяль), – находился той ночью на другом краю городка, выслеживая очень важного, давно разыскиваемого террориста, прибывшего в те края с заданием, о котором я сам ничего не знаю. Может быть, он опасался попасть в руки тому трибуналу на небесах, о котором упоминал при мне клоун из службы безопасности; похоже, они его просто упустили. А этот офицер… он все… вот он-то показал мне, что такое Тулькарем, причем сделал это так, словно мы были не на палестинских территориях, а в центре Израиля, например, в Рамат-Гане. У него в распоряжении был шикарный «джип», тяжелый и надежно бронированный, с молчаливым солдатом, сидевшим внутри, положив руки на пулемет. И он показал мне то место, где Эяль был убит, возле площадки для стройматериалов и рядом с водопроводным краном, показал также вход в здание, которое сам когда-то штурмовал, объяснив заодно, где была устроена засада, и двумя руками обозначил угол обстрела, в котором была возможность произвести те два выстрела – сперва один, потом другой. Я в то время уже был захвачен надеждой – найти и идентифицировать того, кто эти выстрелы произвел, и спросил его: «Раз уж мы здесь, в том самом месте, где эти выстрелы раздались – как звали того солдата, который их сделал?» И офицер, этот абсолютно интеллигентный человек, подмигнул мне и сказал: «А почему именно это так интересует? В чем дело? Ведь все они уже перебывали у тебя, ты всех их видел. Все они такие же достойные парни, каким был твой Эяль. Почему мы должны взваливать всю вину на одного из них?»

«Ладно, – только и мог я ему ответить. – Хорошо. А теперь давай, в конце концов, поднимемся на крышу». Было пять часов по полудню, и я, Даниэла, помню каждую деталь. Я стал карабкаться по ступеням, и некоторые пролеты не имели перил, а большинство стен не были знакомы со штукатуркой. Я проходил мимо открытых дверных проемов, кивком приветствуя целые семьи – детей и взрослых, стариков и женщин; они готовили пищу, шили, занимались уборкой – полноценная жизнь кипела в этом доме, на всех трех этажах, не до конца еще достроенных, но, тем не менее, под общей крышей, представлявшей из себя просторную площадку, полную влажных после стирки вещей, сохнущих под солнцем, и хлопающих на ветру. Но люди, жившие в этом здании, как мне показалось, вовсе не были удивлены, что израильтяне вновь захотели взглянуть на окрестный мир с палестинской крыши, – тот факт, что на этот раз они притащили с собой пожилого еврея в гражданской одежде, только доказывал, что за этим скрывалось нечто безусловно важное.

– Когда это происходило?

– Осенью. Через три месяца после того, как Эяль был убит. Жара уже пошла на убыль. Молчаливый солдат оказался друзом, и они брали его обычно с собой, потому что он в состоянии был перевести на арабский, кто я такой и чего я хочу. Но в тот раз необходимости в переводчике не возникло – среди местных обитателей дома оказался человек, который знал иврит. Так бывает нередко… на этот раз таким помощником оказалась беременная женщина, весьма привлекательная, и можно даже сказать юная леди, студентка, изучавшая историю в колледже Рупин рядом с Нетанией. Солдат, который был убит? Нет, она его не запомнила. Но ее отец, который вскоре должен вернуться с апельсиновой плантации, знает, может быть, больше от этом «рабочем инциденте».

– «Рабочий инцидент»?

– «Это выражение мы используем, когда они убивают друг друга из-за собственных ошибок – например, при изготовлении бомб. Таким образом они возвращают нам то, что мы привнесли в наш собственный язык. И почему бы им этого не делать?» В общем, мы добрались до крыши, и друз – молчаливый солдат с пулеметом – пристроил его на ограждении, а офицер показывал мне сектор обстрела, после чего я бродил по крыше от одного угла к другому в надежде отыскать какую-нибудь улику, какой-либо знак, который помог бы мне понять, что именно заставило Эяля спешно покинуть крышу… что вызвало у него подозрение. А вечерние звезды сыпались с неба, образуя голубой туман, и беременная студентка, подойдя к нам, спрашивала, может ли она снять хоть какую-то часть уже высохшего белья, и офицер сказал ей «подожди еще немного» и показал мне на запад, где огни израильского побережья уходили вдаль, и казалось, что они вот, вот они здесь, так что их можно, постаравшись, потрогать рукой…

– Значит, оттуда можно было увидеть море?

– Прежде так и было. Но сегодня это уже невозможно, потому что весь вид закрыли высотные дома. Так сказал мне этот офицер. И, по его мнению, это очень хорошо.

– Хорошо? Почему?

– Потому что палестинцам придется позабыть о море. Перестать даже думать о нем.

– Он так прямо и сказал? Это позорно…

– Может быть, он сказал так потому, что у него кончилось терпение. Отец студентки, который по ее словам, с минуты на минуту должен был вернуться с апельсиновой плантации, похоже, так и не вернулся. Кто-то, наверное, шепнул ему, что евреи дожидаются его на крыше дома, так что он решил навестить какого-нибудь заболевшего родственника, избежав лишних вопросов, повторяя то, что он неоднократно уже говорил военным, а говорил он, что ничего важного для них он сказать не может… Даниэла… тебе все это на самом деле интересно?

– Каждое слово.

Он поднялся и бросил долгий взгляд в окно. Затем какое-то время бродил по комнате, взял в руки роман, взглянул на раскрытую страницу и положил, не закрывая, обратно.

– О чем это?

– Давай не сейчас. Если хочешь, я попробую дочитать это до своего отъезда и оставлю ее тебе.

– Избави Бог… и не делай вид, что ты не понимаешь… что же до книги… надеюсь, что после тебя здесь не останется ни одной страницы, написанной на иврите.

Она бросила на него пронизывающий взгляд.

– Я продолжу, ладно? Итак, отец этой студентки так и не возвратился домой. А она, заметив, что испытывает наше терпение, позвала свою мать, и та явилась – преждевременно состарившаяся женщина в традиционном арабском одеянии, довольно неопрятном. На иврите она не знала ни слова, но держалась с вызывающей неприязнью. Мать помнила солдата. Нет, его самого она не видела, но кое-что слышала от мужа. В середине ночи, по собственной инициативе, тот принес Эялю кружку крепчайшего кофе, а также ведро, которое «попросил этот солдат».

– Он сам захотел напоить израильского солдата кофе?

– Он не хотел, чтобы тот заснул, так это объяснила его дочь. А когда я спросил ее, с чего это ее отец проявил об израильтянине такую заботу, и какая была ему разница, заснет солдат или нет, мать, услышав от дочери этот вопрос, посмотрела на меня взглядом, полным ненависти, зная даже, что я – отец того солдата, который был убит на крыше ее дома, и не скрывая своих чувств, через дочь с ее прекрасным ивритом, сообщила мне, что муж боялся того, что израильский солдат заснет, и у него, ее мужа, может не хватить сил удержаться от того, чтобы зарезать его. Именно поэтому он собственноручно и заварил ему самого крепкого кофе. Все это беременная студентка с ее неуловимым акцентом перевела с арабского на иврит, обменявшись при этом с матерью насмешливыми взглядами.

– Я всегда говорила, что арабы – народ совсем не простой. Принести кофе, борясь с искушением зарезать этого человека, если представится возможность?

– Так она это перевела. Может быть, по-арабски это звучало иначе, немного по-другому. И, тем не менее, ты сделала бы неправильный вывод, подумав, что весь разговор протекал вот в таком, глубоко враждебном ключе. На крыше царил, скажем так, довольно дружелюбный, миролюбивый дух; более того – мы улыбались. И офицер – он тоже время от времени улыбался. Не улыбался только друз – не снимая руки с пулемета, все это время он был совершенно серьезен.

– А потом?

– И тогда мы и на самом деле должны были оттуда убраться. Потому что к этому времени мы нарушили уже абсолютно все правила. Но я знал, что эта крыша, воспоминания о ней, будет преследовать меня, что я должен понять, какое место в случившемся занимает каждая деталь – и кофе, и ведро… может быть, даже беременная студентка с ее безупречным ивритом, – все это играло какую-то роль; я имею в виду не только и не столько ее саму, но ее беременность или, если быть более точным, мысль о том, что ребенок, которому она вот-вот подарит жизнь, будет топать на этой крыше. И кстати, известно ли тебе, что Эфрат…

Он запнулся…

– При чем тут Эфрат?

15

Постепенно всхлипывания и причитания Неты, брошенной легкомысленной матерью, начали стихать. Душераздирающие выкрики становились все реже, а промежутки между ними все длиннее, постепенно истерика сходила на нет. Сил стоять у нее тоже больше не было, как не хватало их для того, чтобы театрально поддерживать голову, так что вся она потихоньку соскользнула вниз, на постель, где и замерла, свернувшись в позе эмбриона. Дедушка ее, не вмешиваясь в этот процесс, набравшись терпения, сидел, не двигаясь и не произнося ни слова. Время от времени он закрывал глаза, чтобы еще больше имитировать атмосферу общей сонливости. Нади с похвальной стойкостью ожидал своего часа, но внезапно соскочил со своей кровати и исчез из комнаты, Яари успел еще, приложив палец к губам, призвать его к тишине, грозившей, будучи нарушенной, вырвать маленькую девочку из объятий сна. Он дождался, пока сон не овладеет внучкой всецело, затем выключил свет, укрыв ее шерстяным одеялом.

В гостиной свечи давно погасли. Свет проникал в большую комнату только узкой полоской из кухни. Он поискал мальчика, но не сразу нашел его. Внешняя дверь была закрыта, как и та, что вела на балкон. Он позвал его вполголоса: «Нади, Нади» – но ответа не последовало. В какой-то момент им овладела паника, но, поскольку квартира сына не была столь уж велика, он быстро обыскал платяной шкаф, заглянул за стиральную машину. Это могло бы продолжаться еще долго, не вспомни он излюбленного места, в котором сам он, Яари, прятался в квартире своих родителей – и место это находилось у них под кроватью. Именно там он обнаружил малыша, который, напоминая серый мешок, лежал, не дыша. Включив свет, дедушка позвал его: «Нади…», но в ответ услышал истошный крик: «Убери, убери… выключи свет. Здесь нет никакого Нади!» Таким образом Яари оказался втянутым в некую игру в темноте – на его долю выпала роль человека, который ищет, но не может найти собственного внука. Чувствуя себя в безопасности под кроватью родителей, сорванец передумал играть по старым правилам, очевидно, уже надоевшим ему, а новые заключались в том, что он начал вопить в голос. Яари попробовал заползти под кровать, и достать его оттуда, но малыш оттолкнул его рукой, переполз на другую сторону и вылез, прижавшись всем телом к закрытой двери, колотя по ней босой пяткой.

Он не скучал по отцу и не думал о матери. Ярость его брала начало в том недалеком прошлом, когда его сестре, а не ему, доверили зажечь пятую свечу. Понимая это, Яари попытался уменьшить чувство оскорбленной гордости в душе мальчика, начав счищать потеки воска с подсвечника, чтобы заменить все пять прогоревших свечей. Похоже, сначала Нади не поверил, что дед мог таким способом попытаться умилостивить его, подозревая некий подвох, но затем, увидев, как старый Яари, включив освещение, вновь водрузил на свою голову кипу, начал повторно возносить благословения, возвращая на место все пять свечей, которые здесь же зажег и протягивая горящий шамаш в его маленькую ручонку, – поверил, что он с честью отстоял свое первенство. Но затем непреодолимая горечь оскорбления вновь поднялась в нем с новой, еще большей силой, и он, одним движением сломав все пять свечей и швырнув на пол шамаш, вновь зашелся в крике и, подбежав к наружной двери, стал биться о нее и стучать изо всех сил кулаками, призывая на помощь отца.

Вот теперь Яари и припомнил то, о чем Эфрат предупреждала его, ничего при этом не преувеличивая. Вспомнил он, что и Моран, озабоченный, как всегда, вечно возникающими проблемами, говорил своим родителям что-то о проблемах, связанных со здоровьем малыша. Поэтому он вынужден был сгрести малыша и, применив силу, оттащить его от двери, поднять и, крепко прижав к груди, стоять так, пытаясь успокоить ребенка, который барахтался, сопротивляясь изо всех сил, пытаясь освободиться и угрожая укусить руку деда. Но Яари, в свою очередь, изумленный силой сопротивления внука, не ослаблял хватки, несмотря ни на что.

Сопротивление озорника все же стало ослабевать, и Яари попробовал уложить его на диван и выключить свет, но в ту же секунду, воспользовавшись этим, мальчик вскочил и, бросившись вновь к входной двери, начал колотить в нее босыми ногами, завывая при этом самым ужасающим образом. И снова Яари вынужден был сгрести его, удерживая изо всех сил, но на этот раз, чтобы отвлечь малыша от двери, ухитрился включить проигрыватель с кассетой из серии «Моцарт для детей», на которой мальчик вырос, и которая оказывала на него самое магическое воздействие. Так случилось и на этот раз – услышав знакомые звуки, малыш прекратил битву с собственным дедом и обмяк в руках, державших его достаточно крепко, чтобы пресечь возможные рецидивы бунта. А когда последняя нота растаяла в воздухе, он, постепенно затихая, хотя еще и не сдавшись окончательно, нашел в себе силы пробормотать: «Еще… еще раз, дедушка».

И у Яари не было иного выхода, как запустить Моцарта еще раз. В этой ситуации, когда голова внука покоилась у него на плече, у Яари появилась возможность более внимательно вглядеться в очертания его лица; он, в конце концов, опознал воспоминание о чем-то, чего тщательно избегал, поняв, почему этого не произошло раньше. Много лет тому назад вот так же стоял он в темноте, держа в руках маленького забияку – того, на кого был так похож этот внук. Но тогда все происходило в полной тишине, без музыкального сопровождения. Это происходило во время одного из посещений Иерусалима, до того, как на свет появился Мо-ран, когда он и Даниэла приглашены были присмотреть за малышом, которого звали Эяль, чтобы Шули и Ирми наконец могли выйти из дома и чуть-чуть перевести дух; в итоге Амоц и Даниэла получили (и воспользовались ею) возможность без помех отдаться любви.

Детский облик племянника, убитого «дружественным огнем», вырвался из далекого воспоминания, и оказался вновь у него в руках, заполнив Яари болью пополам со сладкой ностальгией по собственной юности. Под музыку Моцарта, он с силой прижимал к своей груди маленького внука, словно пытаясь внушить ему уверенность, которой сам достиг в процессе долгой жизни.

Когда Моцарт, прозвучавший уже дважды, взял перерыв, и Нади, уже полусонный, пробормотал: «Дедушка… еще, еще…», Яари решил никак не отзываться на предложение в третий раз насладиться прелестными звуками австрийского гения и попробовать новый, более свежий, так сказать, подход, озвучив сочинение другого автора, вытащив наугад из коробки без надписи какую-нибудь кассету, но затем, увидев стоявший тут же видеомагнитофон, убрал кассеты обратно и нажал на пластмассовую кнопку, на которой было выведено слово «пуск». Но едва лишь на экране появились первые изображения, он понял, что совершил большую ошибку, и поспешил выключить запись. Эти изображения не предназначались даже для тех, кто уже вырос. Никогда в жизни не подумал бы он, что изображения такого рода могли бы заинтересовать собственного сына и – тем более, его невестку. Хотя в последние годы сексуальные сцены даже в самых достойных фильмах становились все более бесстыдными и откровенными – Яари всегда казалось, что актерам было не по себе сниматься в них, словно они боялись, что им не по плечу будет задача изображать имитацию страсти, не являвшейся их собственной, – но то, что показывало сейчас видео, не являлось частью сценария, чьей-то историей, раскрывавшей взаимоотношения персонажей, для которых секс являлся необходимой объективной реальностью, имевшей свои, пусть даже скрытые, причины.

Нет.

Это был просто секс – простой, животный акт, естественный, безличный, сопровождавшийся дробью невидимого барабана.

Уже погрузившись в глубокий сон, внук отягощал ему руку, и он, дотянувшись до кнопки, уже хотел отключить изображение, но выражение лица юной, коротко остриженной девушки в минуту, когда пожилой мужчина раздевал ее, остановило его. Ее смущенная улыбка и инстинктивное желание, скорее даже неловкая попытка прикрыть груди и обнаженное тело, наводили на мысль, что милая юная женщина не привыкла заниматься любовью перед камерой. Скорее всего, подумал Яари, это была проба или дебют попавшей в трудное положение американской студентки, надеющейся подобным образом поправить свои финансовые дела и оплатить образование.

Молодая женщина закрыла глаза, откинула голову и широко раскрыла рот, но тело ее продолжало сопротивляться мужчине, который, вскоре, потребовал от нее всего. И этот испуг, смешанный с наслаждением, загипнотизировал зрителя, остававшегося в темноте. Почти позабытые воспоминания о юной жене в дни, последовавшие за свадьбой, пробудили в нем острое желание. Яари поспешно отключил видео. Он не только выдернул шнур из розетки, но, достав диск, сунул его в коробку, которую, в свою очередь, положил на самую нижнюю полку, среди других таких же. Затем отнес уснувшего озорника в его постель, сменив дневную пеленку на ночную, и накрыл малыша одеялом.

16

– Какое отношение имеет ко всему этому Эфрат? – она снова потребовала ответа.

За распахнутым окном по всему пространству равнины луна закрыла прозрачной дымкой все, что еще недавно блестело и сверкало.

– Сама по себе Эфрат со всем этим ничего общего не имеет, – наконец выдавил из себя Ирмиягу. – Но если уж к слову пришлось, скажи мне точно, когда родился Нади? Или ты забыла это, потому что в свое время ничего нам об этом не говорила.

– Нади родился после того, как я побывала здесь с Амоцем, а потому мне в голову не приходило, что Шули заинтересуют подробности жизни других родственников.

Ирми погрузился в раздумье. Он поднялся со стула и снова прошелся по комнате. Еще раз рассеянным взглядом посмотрел на роман, прочитал несколько предложений и снова положил на прежнее место. Даниэла, не произнося ни слова, ждала.

– Похоже, что ее беременность оказалась всем на руку. Очень, скажем так, уместной. Потому что вскоре после вашего визита сюда, мы получили от нее письмо, в котором она извещала нас о своих ожиданиях.

– Письмо от Эфрат? Но почему она написала его вам? Чего она от вас хотела?

– Она просила разрешения назвать мальчика, которого она ожидала, Эялем.

– Да ну! – Даниэла была в изумлении. – Представить себе не могу… она не обмолвилась ни словом. Она написала от собственного имени, или от имени Морана тоже?

– Только от своего. Более того, дала понять, что Моран ничего не знает о ее желании. Но что удивило нас больше всего, что в конце четвертого или пятого месяца, она с такой уверенностью говорила о своем сыне, и о том, какое имя ему дать.

– Ирми… ты отстал от жизни. Сейчас многое выглядит совсем не так, как в наше время; врачи просканируют любой эмбрион с такой точностью, что смогут рассказать тебе, в каком состоянии на этом этапе находится любой орган его тела. Она могут предсказать даже, будет ли ожидаемый ребенок хорошим или… не слишком…

– И если они увидят, что он будет «не слишком»… что тогда?

– Это будет зависеть от родителей, – глаза ее улыбались, но была в них какая-то грусть, и сердце ее внезапно сжалось при воспоминании о невестке.

– Ну, а как прошли сами роды?

– Тяжело. Они вынуждены были прибегнуть к кесареву сечению, ребенок внутри принял неправильное положение… но вы-то… ты, Ирми, что ты ей ответил? Надеюсь, ты не обидел ее?

– Я до сих пор не знаю, что думала Шули, когда получила письмо, потому что я не дал ей возможности – малейшей возможности – прочитать его. В ту же минуту я сел и сообщил Эфрат о своем решительном и бесповоротном отказе. Я, насколько мог тепло, поблагодарил ее за тронувшее меня намерение… да, бесспорно трогательное, но отклонил, как непродуманное. Ты, Даниэла, подумай сама: зачем взваливать бремя умершего человека на ребенка, который даже еще не был рожден? И если уж я начал отъединяться, отходить, забывать все, что привязывало меня к прошлой жизни, меньше всего мне нужно было соединять ее каким-то образом с новым, еще не появившимся человеческим существом. Но, кстати, скажи, что за ребенок из него получился – достаточно милый? Или не очень?

Шестая свеча

1

Когда она вернулась домой, стараясь не задеть случайно ни один из выключателей, в свете которого можно было бы понять, насколько поздно она возвратилась, то увидела то, чего представить себе не могла ни при каких обстоятельствах: престарелый бэбиситер лежал, скорчившись, на диване в одежде и башмаках. После некоторого колебания, она осторожно дотронулась до него. В первое мгновение Яари вообразил, что это его жена, вернувшаяся из Африки, и сама мысль об этом наполнила радостью его еще объятую сном, но не проснувшуюся окончательно душу. Но голос невестки, предлагающий снять обувь и надеть майку Морана, уже в следующее мгновение показал ему, насколько он ошибался. Сна как не бывало. Ханукальная вечеринка удвоила сияние ее красоты; к счастью, тонкая накидка была еще наброшена на плечи, так что ему не пришлось страдать раздвоением личности, когда благоухающая духами молодая женщина в темноте склонилась над ним в два пятнадцать ночи, вопрошая, почему он не организовал для собственного сна чего-либо более комфортного.

– Твои дети так уходили меня, – отвечал ей Яари, – что даже будь я втрое моложе, а диван втрое более жестким, это не помешало бы мне уснуть.

Эфрат была неподдельно удивлена, что такого уровня технический эксперт не смог догадаться, что диван можно было раздвинуть. Вручив ему простыни и одеяло перед тем, как уйти на вечеринку, разве не вправе была она рассчитывать, что он сумеет организовать спальное место, на котором мог бы с полным удобством и отдохнуть, и выспаться?

– Вот смотрите… сейчас я научу вас, как это делается, – мягким голосом говорила она, – вот сейчас я раздвину диван… да вставайте же, поднимайтесь… это все очень просто… это очень просто на самом деле.

– Нет, нет, не надо, – отбивался ее тесть, – оставь это, Эфрат, я уже отправляюсь домой.

Но воспоминание о восхитительной вечеринке, которая, затянувшись, окончилась слишком поздно, придало ей силы намертво отбросить даже саму мысль о том, что она может отправить своего тестя в ночное путешествие… человека, столь достойно исполнившего свой долг. Она не даст ему сесть за руль в праздничную эту ночь, когда все пьяницы начинают безнаказанно бесчинствовать на дорогах. Моран никогда не простит ей, если с его отцом что-то случится. И, крепко удерживая его за руки, она помогла ему подняться на ноги, с совершенно неожиданным проворством раздвинула диван, доказывая ему, насколько комфортабельным может оказаться пребывание Яари в ее доме. Она постелила простыню, положила сверху одеяло, и вручила ему сложенную майку и пижамные штаны. «Нет, – подтвердила она, твердо глядя на тестя не допускавшим возражения взглядом, – вы, дорогой мой, вовсе не так молоды и сильны, как вам иногда кажется. Давайте-ка, ложитесь поудобнее, я опущу шторы, так что солнце вас не разбудит. А утром я постараюсь, чтобы дети не беспокоили вас».

– И, пожалуйста, Амоц, – добавила она тоном, которого он никогда не слыхал от нее, – пожалуйста, Амоц, сделайте это для меня, и не уходите, пока не рассветет.

– Плевать я хотел на солнце, – пробормотал он, наблюдая за тем, как она опускает хлопающие шторы, – раньше, чем оно встанет…

И, несмотря на то, что легче и естественнее для него было бы отправиться домой, он сдался перед натиском невестки, которая столь невероятным образом превратилась вдруг в рачительную домохозяйку – пусть даже это произошло на исходе ночи. Она сбросила с плеч накидку и принесла ему еще одну подушку, которую взбила несколько раз собственными руками, как если бы подобным образом избавлялась от источника возможного греха в ее доме, а затем дала ему чистое полотенце и быстро вышла из комнаты, чтобы дать ему возможность сменить измявшуюся одежду на чистое и отглаженное одеяние его сына. Но поскольку объем талии и бедер – исключительно собственными его усилиями – несколько расходился с параметрами Морана, он, после недолгого сопротивления, предпочел использовать только майку, не без оснований испугавшись, что слишком тугая резинка не даст ему толком уснуть, а затем чуть-чуть приподнял штору, чтобы восходящее солнце, все-таки, не совсем забыло про него, улегся на спину на превратившийся в широченную кровать диван и до самого носа натянул одеяло.

Честно говоря, он никогда ранее не ночевал в доме своего сына. В самые первые дни после появления Нади в результате кесарева сечения, когда Даниэла старалась всем, чем можно, помогать Морану, оставаясь иногда на всю ночь, он сам всегда возвращался спать к себе домой. И вот сейчас, без всякой веской причины, притом, что собственная его постель находилась всего в нескольких километрах отсюда, он согласился остаться с внуками, лежа совсем близко к тому месту, где его невестка готовилась отойти ко сну. Нескончаемо долго она стояла под душем, но даже и после того, как узкая полоска света, наконец, убралась из-под ее двери, музыка из закрытой спальни все продолжалась и продолжалась – мягкая, но почему-то вызывающая у него досаду.

Если бы он сейчас решил исчезнуть, она не смогла бы его удержать. Однако его пугала мысль о том, что будет, если она проснется поутру поздно, и детям придется бродить по комнатам, ощущая себя брошенными. Это заставило его выбраться из-под одеяла и, подойдя к ее двери, прошептать раздраженно: «Эфрати… если ты хочешь, чтобы я остался – остаюсь. Только ради всего святого, выруби, пожалуйста, эту свою чертову музыку».

2

То же солнце взошло слишком поздно, чтобы разбудить его жену, находившуюся в Восточной Африке. Задолго до рассвета она проснулась от рева моторов, принадлежавших двум грузовым «лендроверам», доставившим команду ученых на основную базу в конце недели для заслуженного отдыха. Из высоко расположенного окна, прямо под небом, еще поблескивавшим звездами, она могла различить очертания некоторых из них, освещенных фарами автомобилей, – все тащили свои рюкзаки и снаряжения туристов.

Поздним вечером руководители экспедиции, танзаниец Селоха Абу и угандец доктор Кукириза, падавшие с ног от усталости, были похожи на двух солдат, вернувшихся то ли из дальнего похода, то ли после изнурительной тренировки. Подчиненная им команда понесла потери в живой силе: исследовательница из Туниса Захара аль-Укви ухитрилась подцепить малярию. Ее бережно положили на носилки, и она лежала, окруженная всеобщим вниманием, к ее коллегам вскоре присоединились белый администратор и медсестра из Судана, они посмотрели в свете карманных фонариков на искаженное страданием лицо больной, пожелали ей скорейшего выздоровления и получили ее согласие на размещение в изоляторе.

Один за другим члены научной экспедиции скрылись в проеме центральных дверей, чтобы разойтись по своим комнатам, расположенным на первом и втором этажах, оставляя после себя картонные ящики, заполненные окаменелостями и образцами пород. И пожилой смотритель, ставший для Даниэлы кем-то вроде надежного друга и преданного чапероне, отнес это все на кухню.

Возможно, по причине того, что старая шахта для лифта, никогда не сжимала в своих объятиях ничего похожего на кабину лифта, эхо голосов легко разлеталось по всему зданию и просочилось и в комнату Даниэлы.

За голосами последовало бульканье воды в водопроводных трубах, свидетельствующее о возвращении духа человеческого в заждавшиеся стены, и попросту подтверждающее тот факт, что изнуренные раскопками люди более всего хотят не провалиться в сон, а вернуться в цивилизованные условия.

Не было и четырех часов утра, и она приняла решение вернуться в постель, но вскоре поняла, что присутствие членов экспедиции не даст ей возможности продолжить прерванный шумом голосов сколь-нибудь адекватный сон, так что, когда первые лучи солнца стали прорываться в огромные окна, в кухне появилась и она, белая гостья из Израиля, улыбающаяся, аккуратно одетая и не забывшая о значении (и предназначении) слова «макияж»: ее тут же с видимым удовольствием приветствовали два южноафриканских геолога, которые решили перед тем, как принять душ и отправиться спать, потратить остаток сил на борьбу с объемистым завтраком. Поскольку они, безусловно, помнили восхищение израильской туристки и импровизированную лекцию уважаемого их коллеги доктора Кукириза в ответ на ее вопросы, как могли они не предложить белой женщине присоединиться к их, пусть даже столь непривычно ранней трапезе?

И, воспользовавшись подвернувшейся возможностью, они пригласили ее к столу, сознавая, что смогут и сами кое-что разъяснить ей по поводу научных целей раскопок – на этот раз с чисто геологической точки зрения.

– Нам бы хотелось сообщить вам, – сказал один из них, – что Джереми удивил нас, когда три дня тому назад появился с вами на раскопках. Но еще больше все мы были удивлены тем интересом, который вы проявили к работе нашей экспедиции… поверьте, мы просто счастливы. Для нас, разумеется, ясно, что интерес этот – свидетельство вашей вежливости, но то, как вы слушали нас, и как задавали вопросы, – все это обличало наличие у вас хорошего вкуса. Так что когда до нас дошла весть, что вы здесь будете тоже… словом, не было никого, кто не обрадовался бы возможности еще раз встретиться здесь с вами. И это многократно усилило нашу радость, ожидавшую нас в виде нескольких дней давно ожидаемого нами и, поверьте, честно залуженного отдыха. Вы, надеюсь, не думаете, что я преувеличиваю?

И он неожиданно повернулся за подтверждением сказанного к своему товарищу, который энергично закивал, демонстрируя полное согласие с вышесказанным, в то время как руки его были заняты тем, что разбивали – одно за другим – яйца, время от времени перемешивая их с мелко нарубленной зеленью, под которой давно уже дожидались своей участи нарезанные сосиски.

– Вы видите, – продолжал, несколько успокоившись, первый геолог, – мы работаем в условиях полной изоляции. Место наших раскопок не обозначено ни на одном из туристических маршрутов, и это начисто лишило нас визитов даже чернокожих гостей, так что нам некому объяснить, что мы здесь ищем, и что надеемся найти. Только двое белых приезжали специально к нам за прошедший год, это были представители отделения археологии при штаб-квартире ЮНЕСКО, расположенной в Париже. Они оказались финансистами, прибывшими не для того, чтобы ознакомиться с нашими проблемами или достижениями, они не хотели ничего нового для себя узнать, кроме одного – не тратим ли мы без особой нужды выделенные нам деньги. Наши связи с университетами и исследовательскими институтами поддерживаются лишь посредством переписки, и чаще всего получается так, что ко времени ожидаемого нами ответа проходит столько дней, недель, а иногда и месяцев, что мы успеваем сами забыть, о чем спрашивали. Поэтому любой интерес к нашим делам, пусть даже совсем случайный, мы воспринимаем с огромным энтузиазмом. Ваш зять – человек во всех смыслах весьма достойный и добросовестный, но он не нашел в себе сил понять и проникнуться нашими намерениями. Чем больше объясняли мы ему, что мы ищем, тем больше путался он в отношении геологических периодов, причем допускал ошибки даже не на тысячи лет, а на миллионы. Но ведь любому ясно, что именно правильная датировка является сутью вопроса, важнейшим фактором, с которым мы сталкиваемся лицом к лицу. Именно этот фактор является для нас ключевым, когда мы находим какую-либо окаменелость, и в нахождении правильного ответа заключается ответственность палеогеолога, без чего невозможно вынести заключения, кому принадлежит та или иная находка, к какому эволюционному периоду она должна быть отнесена, чтобы потом уже можно было объяснить – кто (или что) это было, кто (если это был «кто-то») сумел выжить, каким образом это выживание удалось, что это было за племя, и какую цену пришлось ему заплатить за свое выживание, а заодно – кто, в конечном итоге, выиграл от его последующего исчезновения.

Даниэла ежеминутно заливалась краской, глядя и слушая пышущего здоровьем юношу, для которого английский язык был родным. И прежде чем огромный омлет, булькающий и пузырящийся на такой же вместительной сковороде, был подан, атакован, расчленен и съеден вместе с овощами и мясом, рассказчик водрузил на стол кусок горной породы, служащей иллюстрацией к его лекции.

Сейчас, в сверкающем блеске солнца, Даниэла узнала, что эти двое молодых людей заканчивали магистратуру университета в Дурбане, и что звали их Абсолом Вилкази и Сифу Сумана, и Даниэла с удовольствием внимала их объяснениям с тем кротким терпением, которое только и пристало зрелой и рассудительной женщине, которой через три года должно было исполниться шестьдесят, относясь к этому непреложному факту с абсолютным безразличием – точно так же, как она относилась к непоколебимой вере в преданность и надежность находящегося на другом конце света ее собственного мужа.

3

Даже в этот серый, ветреный субботний день дети проснулись очень рано. Он уловил почти невесомый топот ножек внучки, которая приближалась к дивану посмотреть, на месте ли дедушка, или в ночное время его сменила прежняя пухлощекая смотрительница; и разрешила она свои сомнениям очень просто: не дожидаясь, пока из-под одеяла, закрывавшего спящего, зарывшегося с головой в подушку, появится эта самая голова, она стянула упавшее на пол одеяло и убедилась, что тело на диване принадлежало деду. Сделала она это бережно, с трудом удерживая смех, в то время как Яари, повернувшись лицом к стене и сжав ресницы, с интересом ожидал, что такого придумает шалунья, чтобы пробудить его ото сна. Для начала она попробовала провести ладошкой по его голове, но, не дождавшись результата, начала щекотать его шею, борясь, судя по всему, с желанием просто разбудить его и нежеланием прикасаться к телу старого человека. Яари вытерпел все это, оставаясь неподвижным и словно окоченев. «Я знаю, я знаю, дедушка, – мурлыкал на ухо ему вкрадчивый голосок, – я знаю, что ты не спишь…» Но он, оставаясь неподвижно лежать лицом к стене, никак не отзывался на провокацию. После некоторого колебания она забралась на диван, перепрыгнула босыми ногами через его тело и втиснулась между ним и стеной. Маленькой ладошкой она легко, но целенаправленно пробовала открыть ему веки, не уставая с видимым удовольствием повторять: «а я знаю все равно… знаю, что ты не спишь».

И тогда Яари внезапно открыл глаза. «Поглядите-ка, – с удовлетворением констатировала она, – я ведь говорила, что ты не спишь». А он, не говоря ни слова, схватил одеяло и набросил на пятилетнюю внучку, точную копию своей красавицы-матери. И, глядя прямо в необыкновенную синь ее глаз, в самой глубине которых прыгали и резвились чертики смеха, он потребовал от нее объяснений.

– Почему, дорогая моя, прошлой ночью, когда твоя мама ушла, ты плакала и кричала? Ты ведь прекрасно знаешь, что я в состоянии позаботиться о тебе – так же точно, как и бабушка Даниэла. Так скажи мне, почему ты так рыдала и кричала, обливаясь слезами? Я ведь чуть не сошел с ума…

Девчушка внимательно слушала, но, похоже, не испытывала желания отвечать. Смешинок в ее глазах чуть поуменьшилось, но чуть крепче стало ее объятие. Будучи первой внучкой в семье, она всегда была на переднем плане; ей позволялось все. С младенческих лет ей позволяли забираться в любое время в любые постели, и она это очень любила – лежать между ним и Даниэлой, разговаривающими о жизни.

Но сейчас, вместо бабушки, которая всегда и все ей прощала, никогда не упуская возможности побаловать, перед ней была безмолвная и безгласная стена, так что она вдруг начала испытывать легкую тревогу, лежа рядом с дедушкой, который ни с того ни с сего начал расспрашивать о том, что она, скорее всего, и не вспомнила бы.

– А ты помнишь, как ты держала свою голову, как если бы боялась, что она упадет?

Немного подумав, его внучка кивнула.

– И еще, – продолжал неугомонный Яари, не в силах унять свой воспитательный порыв, – как ты стонала едва ли не до полуночи «мама, где ты? почему ты ушла?» Это ты помнишь?

Малышка медленно кивнула еще раз, пораженная и даже испуганная дедушкой, который передразнил ее голос и жалобный тон.

– Почему ты не хотела успокоиться? Что так тебя напугало? Почему тебе недостаточно было, что я остался с вами? Объясни мне это, милая моя, дорогая моя Нета… Ведь ты же знаешь, как я тебя люблю.

Она внимательно слушала его, затем, выпрямившись, села и с быстротой маленького зверька сбросила одеяло и соскочила с расстеленного дивана.

Но он успел схватить маленькую ее руку.

– Если ты так сильно любишь свою маму, почему тогда, проснувшись, ты разбудила не ее, а меня?

От неожиданной обиды она широко раскрыла глаза, и Яари понял, что на этот раз со своими придирками зашел слишком далеко. Малышка могла возобновить свои причитания, а потому, прежде чем она успела броситься к дверям родительской спальни, он, призывая забыть все обиды, улыбнулся ей и ее маленькому брату, в эту минуту появившемуся из детской комнаты; волосы на голове мальчика были растрепанны и стояли дыбом, глаза покраснели. Прищурившись, он поглядел на свет, а затем сноровисто забрался на свой высокий стул, который был придвинут к обеденному столу.

– Ну, вот, теперь с нами и твой любимый братик, – произнес Яари, желая восстановить семейное равновесие, – который сразу после того, как ты перестала кричать и плакать, сам начал буйствовать и кричать, словно дикий зверь. Ты-то, надеюсь, помнишь, Нади, как ты разошелся вчера вечером?

Малыш кивнул.

– А ты помнишь, как колотил дверь?

Будущий разбойник бросил взгляд на дверь.

– Что сделала тебе эта дверь, что ты так ее молотил?

Нади принялся думать о том, что такого сделала ему дверь, но его сестренка избавила его от затруднений, связанных с ответом.

– Он всегда колотит в эту дверь, когда мама уходит.

Яари почувствовал, что ему стало легче.

– А нога у тебя не болела после того, как ты бил ею по двери?

Нади задумчиво обратил взор на свою босую ногу.

– Да, – прошептал он.

– А теперь скажи – колотить ногой в дверь – это хорошо?

У малыша, похоже, не было заготовленного ответа на подобный вопрос.

– Ну, тогда, ребята, ответьте мне, – говорил непреклонно последовательный Яари, решивший докопаться до самых корней происшествия и показать их внукам. – Правильно ли кажется мне, что ваши крики и дикое поведение связаны с тем, что ваш папа, по которому вы так скучаете, должен был отправиться на военную службу?

Подобное предположение выглядело вполне приемлемым для Неты, которая вопреки всему хотела сделать что-нибудь приятное для дедушки, но Нади только сурово сдвинул брови, как бы выражая сомнение, что это был правильный ответ, допуская, может быть, что есть еще что-то за его пределами.

– Так что сегодня, если вы будете вести себя, как подобает хорошим мальчикам и девочкам, – выпуская последний пар возгласил Яари, – мы возьмем вас с собой, чтобы вы могли с вашим папой увидеться в армейском лагере. А теперь – к столу, и расправьтесь, как следует, с вашими завтраками.

И уже без сил он насыпал щедрой рукой каждому из наследников порцию овсяных хлопьев в разноцветные пластиковые плошки и залил их молоком, в соответствии с персональными предпочтениями.

4

Даниэла взяла вилку и нож и принялась за омлет, горячий и пышный, с мясом и овощами, одновременно разглядывая увесистый обломок черного базальта, лежавший между ее тарелкой и чашкой для кофе. Это был важный камень, артефакт исторического значения, доставленный сюда с целью послужить полезным аксессуаром для объяснения вежливым слушателям не только вопроса о том, каким образом Australopithecus boiseu – эта «прожорливая машина» – отделилась от основной тропы, которая привела шимпанзе к превращению в Homo sapiens, но и подкрепила мнение, что эта человекообразная обезьяна путем естественной эволюции закономерно пришла к своему концу.

Обломок скалы, на который Даниэла то и дело натыкалась взглядом, должно быть, имел ко всему вышесказанному самое непосредственное отношение.

– Нравится? – это относилось к камню.

С набитым ртом Даниэла, не сводя глаз со сковороды и стараясь говорить внятно, кивнула:

– Очень.

Без пяти минут магистр из университета в Дурбане встал, вытирая с подбородка подливу, и, с любовью глядя на обломок горной породы на столе, сказал:

– Это и в самом деле необыкновенный камень. Сейчас я вам о нем расскажу… с самого начала…

Даниэла, вздохнув, отложила вилку и нож, подумав при этом, что в Африке, как и, похоже, в любой другой точке мира, за полученное удовольствие обязательно приходится платить.

Омлета на сковороде оставалось еще очень много.

5

– Ты у нас дома? – в изумлении воскликнул Моран, когда его отец взял трубку. – Что-нибудь случилось?

Яари деловым тоном информировал его о внезапном своем волонтерстве в роли бэбиситтера, избавив при этом от подробностей, связанных с вечерним перевозбуждением малышей.

– Но куда она в такое время пошла? Что за вечеринка?

– Я ее не спрашивал, а сама она ничего мне не сказала. Я убедился только, что она не забыла взять с собой мобильник.

– Тогда объясни, почему ты остался у нас до утра? Ты что, уснул, не будучи уверенным, что она вернется домой, или она с самого начала не собиралась возвращаться? В итоге – она вернулась?

– Стой, погоди… Не кипятись. Что с тобой? Что за мысли? Она здесь… спит… Она вернулась в полночь и упросила не уезжать на ночь глядя… а потом с необыкновенной быстротой превратила диван в кровать… я до этого не додумался…

– Тебе, похоже, впечатлила ее настойчивая попытка оправдаться?

– При чем здесь настойчивость?

– Неважно.

– Но что это «неважно» значит?

– Папа… это… забудем… это неважно. Рассказывай дальше.

Яари почувствовал глубокое разочарование сына. Оно касалось его самого, его жены и, кто знает, может быть, и его отца.

И Яари вздохнул.

– А твои дела, сынок… Что происходит? – как можно мягче спросил он.

– Мне все это уже обрыдло. Бессмысленное наказание во имя солдатского единства… от этого можно рехнуться.

Черт побери, его нервы на пределе. Да, согласен, первое время он немного обрадовался принудительному, так сказать, освобождению от мира, от Эфрат, от детей и офиса, и, что скрывать, от непрерывно требовательного отца. Было так приятно иметь возможность поутру поспать подольше, ни с кем не объясняясь…

Но, как выяснилось, это блаженство через два дня куда-то испарилось. Всю прошлую ночь он метался на своем вонючем армейском матрасе, остро ощущая всю бессмысленность происходящего, и смог занять свой мозг, только задумавшись над вопросом: куда нужно было поставить белую королеву, чтобы она не стала добычей двух слонов, направляемых безжалостной рукой бесшабашного адъютанта.

– А, – воскликнул Яари, рассмеявшись. – Значит, этот рыжий заставил тебя теперь играть с ним в шахматы?

– После того, как я выпустил из него всю душу, играя в трик-трак. А теперь…

– Секунду, секунду, Моран. А ты не хочешь сказать чего-нибудь ребятишкам? Они здесь со мной, в кухне, едят корнфлекс и смотрят на меня.

– К сожалению, нет, папа. Не сейчас. Проблемы со временем. Надеюсь, что вскоре их увижу. А теперь сделай мне одолжение, зайди в комнату Эфрат и вытащи ее из постели. Потому что если она не выедет вовремя из дома, то, даже добравшись сюда, меня не увидит. Мы намертво прикреплены к базе резервистов и часы посещений строго ограничены. Только до полудня. Скажи ей, чтобы поторопилась. Дорога не будет легкой – вот уже несколько часов дождь льет как из ведра.

– А в Тель-Авиве – настоящая весна. Никакого дождя, чистое небо. Эта страна не такая уж крошечная, как об этом любят говорить некоторые. А теперь послушай… у меня возникла идея. Что, если мы все приедем… в моей машине? С любой стороны, это будет безопаснее.

– Но хватит ли у меня терпения выдержать вас всех? После того, как ты всю ночь промучился на диване?

– Не так уж все было и плохо. В конце концов, в три часа ночи диван превратился в кровать.

Несмотря на поручение сына, Яари не рискнул взять и вот так прямо открыть дверь комнаты Эфрат. Вместо этого он постучал. И только убедившись, что красавица-невестка спит, не отзываясь, беспробудным сном, он, следуя инструкциям ее мужа, решился разбудить женщину, с места в карьер заговорив твердым безапелляционным голосом.

– Вставай, уже поздно. Мы опоздаем.

– ???

– Мы едем к Морану. Ты, я, дети – пятнадцать минут на сборы. Все…

– Ох, Амоц, милый… как хорошо ты придумал. Особенно если ты поведешь…

– Еще лучше будет, если ты немедленно встанешь на ноги.

Двое внуков не скрывали радости от того, что их повезет не Эфрат, а дедушка, ведь у него такая большая машина… а потому они без обычных пререканий оделись в то, что сказала мать, и, похожие на двух маленьких медвежат, облачившись в теплые куртки, бросились перетаскивать специальные детские сидения из одной машины в другую, попутно объясняя и показывая, как надо пользоваться привязными ремнями, такими же, как в самолете. А Эфрат тем временем доказала, что когда она хочет, может все сделать быстро и хорошо, даже поднявшись в такую рань. Она наготовила сэндвичей, нашинковав овощей и положив по ложке хумуса внутрь пит, выдавила и перелила в бутылки свежий апельсиновый сок и добавила ко всей этой провизии несколько бутылок «шоко» – шоколадного цвета напитка, который дети могли пить с утра до вечера. И когда они спустились к машине, она гордо шествовала впереди своего семейства с огромной сумкой-холодильником в руках, бледная, без макияжа, в потертых джинсах и военном, словно побывавшем в сражениях, дождевике, долженствовавшем, по-видимому, скрыть все достоинства ее фигуры. Яари вдруг пришло в голову, что таким образом она наказывала его, наводя на мысль, что готова хоть сейчас отправиться за решетку к своему мужу. К его сыну.

Вот так.

Даже в ранний субботний час приморское шоссе было набито битком. И, вероятно, никто не мог бы с допустимой точностью сказать, в чем тут дело – дети ли заставили своих родителей нервничать за рулем автомашин, или родители искупали вечную свою вину перед детьми, не давая им отоспаться как следует в этот праздничный день, или все отправились в поисках наиболее выгодного шоппинга и объявленных необыкновенных скидок. Но северный свирепый ветер, о котором упоминал Моран, усилился, получив поддержку с востока, и набрасываясь на машину с такой силой, что Яари, не расслабляясь, приходилось удерживать руль обеими руками. Поскольку в машине отсутствовал проигрыватель, который мог бы отвлечь внимание детей популярными детскими израильскими песенками, Эфрат попробовала развлечь их игрой в оппозиции, и Яари подумал, что именно подобное качество с наибольшей полнотой характеризует его невестку. Очень быстро и уверенно расправлялась она с именами существительными и прилагательными, не сомневаясь, похоже, что каждое слово имеет свой антоним, который ее дети обязаны знать.

Дорога в северном направлении потекла между днем и ночью, горячим и холодным, сухим и мокрым, летом и зимой, умным и глупым, высоким и низким, потолком и полом, счастьем и грустью, чистым и грязным, прямым и кривым, мужем и женой, солнцем и луной, дверью и стеной, мертвым и живым. А поскольку Нета уже знала все ответы, она выпаливала их прежде, чем ее маленький братишка успевал даже открыть рот, хотя и мама, и дедушка пытались каким-то образом притормозить ее скороговорку с тем, чтобы дать мальчику хоть какой-то шанс; но его сестричка не в силах была обуздать свой энтузиазм в знании оппозиций, а Эфрат, со своей стороны, не хотела лишать свою любимицу такого удовольствия.

В зеркале заднего вида Яари заметил, как ярость овладевает внуком. Если бы он сумел освободиться от охватывавших его привязных ремней, он выскочил бы из кресла и наверняка попытался бы выломать дверь.

– Я полагаю, что вы достаточно наигрались уже в эту игру, – обратился он к Эфрат и Нете. – Посмотрите на малыша, он сейчас взорвется как бомба.

После поворота на Кейсарию плотность потока еще увеличилась. Для рекрутов это был первый «родительский день», и все семьи спешили как можно быстрее доставить своим еду и все необходимое. Дождь прекратился, но пространство лагеря представляло собой одну огромную лужу, среди которой тут и там торчали столики для барбекю, окруженные каменными скамейками… Тут и там были поставлены, на случай ливня, брезентовые армейские палатки. А рядом, вперемежку с мешками древесного угля для мангалов, радовали разноцветьем – оранжевым, зеленым и синим – огромные сумки с газировкой «пепси» и «колой», «севен ап» и «спрайт», а между всем этим немыслимым разнообразием бродили уже заждавшиеся новобранцы… и кого здесь только нельзя было увидеть! Тех, кто двадцать лет тому назад родился здесь, старожилы, насчитывавшие несколько поколений («сабры») и парни, ступившие на эту землю двадцать дней тому назад, эмигранты и переселенцы со всех концов планеты – русские и эфиопы… но все были облачены уже в новенькую униформу… они усаживались напротив своих родных, усердно налегая на мясо, салаты и особенно на заготовленных дома цыплят и куриные шницели с таким энтузиазмом, как если бы весь месяц после призыва их в лагере кормили одной манной небесной.

Да… но куда же задевался Моран?

Эфрат дождалась своей минуты, оставаясь в машине с Нетой, а Яари вышел наружу с Нади на руках и зашагал по направлению к основным воротам, где находилась проходная, охранявшаяся двумя мощными часовыми. И прибывшие вновь, и новобранцы непрерывно входили и выходили из лагеря, но острый взгляд Яари никак не мог разглядеть своего приговоренного к заключению солдата, который давно уже должен был защищать свою белую королеву от посягательств черных офицеров. И неизвестно, сколько пришлось бы отцу солдата напрягать свое зрение, если бы чьи-то сильные руки не обхватили бы его сзади, освободив его от малыша, который в следующую минуту взлетел на воздух.

Моран был небрит и одет в старую рабочую спецодежду – по глазам его было видно, что он не спал.

– Папа! – взлетая в совершеннейшем восторге и падая в отцовские руки, закричал Нади. – Папа! А ведь ты совсем живой!

6

Ирмиягу с удивлением разглядывал свою родственницу, сидевшую в облаке света возле горы посуды с остатками завтрака и с безграничным терпением внимавшую геологу, только что специально для нее расколовшему кусок горной породы, на основе обломков которой он собирался воссоздать для нее краткую историю возникновения вселенной.

– Это просто замечательно, – похвалил он свояченицу. – Вижу, этот юноша отлично пользуется твоим терпением. Ничего страшного, если ты ни слова не понимаешь из его объяснений – для него самое важное, что он нашел слушателя. Не спеши и дождись, пока спустятся остальные – готов побиться об заклад, что специально для тебя они устроят симпозиум. А тем временем Сиджиин Куанг отправит в клинику нашу малярийную пациентку. Это не очень далеко от нас – к полудню она успеет вернуться.

– Это что, единственная клиника в вашей округе?

– Ну, это, честно говоря, не совсем клиника. Больше это похоже на санаторий.

– Настоящий санаторий?

– Все зависит от того, что ты вкладываешь в понятие «настоящий». Я бы заменил его на «действующий», – пояснил Ирмиягу шутливо. – На самом деле, это обособленная комната для отдыха, для реабилитации с полным набором удобств для тех, кто хотел бы удалиться от забот, скрывшись в недрах настоящей Африки, не тратя при этом больших денег и не страдая от отсутствия цивилизации. Так что это не санаторий – как его понимают где-нибудь в Швейцарских Альпах, хотя работает он на тех же принципах.

– Там найдется место для меня?

– Где?

– В твоей машине. Рядом с тобой.

– Почему бы и нет? Только, как обычно, ты должна будешь сидеть сзади и будет тебе это менее удобно, чем всегда, потому что с тобой рядом будет сидеть наша пациентка. Бояться тебе нечего, малярия – болезнь не заразная. Возбудителем ее является не вирус и не бактерия, а, скорее всего, паразит, который переносится москитами. И такой москит, укусивший Зохару Аль-Укби, это всегда самка, а не самец, уже давно покинул этот мир.

– Если ты уверен, что мне не грозит никакая опасность, почему бы мне и в самом деле не поехать? Я возвращаюсь домой через два дня, так что я смогу еще чуть-чуть получше понять, что это за место, где ты решил спрятаться от нас… и от всего мира.

Она извинилась перед молодым геологом за вынужденный перерыв, в тайной надежде, что на пути в санаторий – чем бы он ни оказался на самом деле, – она получит возможность увидеть еще какую-нибудь, совершенно иную, захватывающую дух генетическую мутацию. И когда она покидала кухню, Сиджиин Куанг уже запустила двигатель машины, так что Даниэла, не теряя времени, поздоровалась с суданкой и заняла привычное место, отметив грустное выражение на лице молодой женщины. Относясь с искренним сочувствием к этой вежливой язычнице, Даниэла, неожиданно для себя самой, внезапно нагнулась и прикоснулась губами к черной эбеновой щеке. А медсестра, пораженная подобным неожиданным проявлением чувств со стороны израильтянки, в свою очередь положила легко, словно перышко птицы, свою руку на молодежную прическу пожилой белой женщины и сказала: «как я рада, что вы поедете с нами…»

Больная северо-африканка дрожала в приступе малярии, сопровождающемся всегда очень высокой температурой, но была, похоже, не менее суданки-шофера обрадована появлением рядом еще одной пассажирки и из-под шерстяного тонкого одеяла, в которое она была закутана, протянула Даниэле в знак благодарности изящную, пылающую от жары руку, «как хорошо, что вы в эту минуту тоже со мной», прошептала она по-арабски.

«Лендровер» двинулся на юг, где покрытая грязью дорога оказалась столь гладкой, что мягкий шорох шин погрузил Даниэлу в дрему, несмотря на ранний утренний час. И поскольку настоящий момент совсем не подходил для того, чтобы расспрашивать подхватившую малярию специалистку по палеонтологии о тонкостях ее профессии, равно как и о ее роли в исследовательской программе, и ожидать при этом ответов, которые непрофессионал в состоянии был бы понять, здоровая пассажирка предпочла присоединиться к больной и закрыть глаза, ощущая приятное тепло от вставшего солнца, согревшего всю их группу.

Рейд оказался коротким и длился менее часа, а когда машина добралась до места, Даниэла окончательно поверила, что виновный во всей этой истории комар уже навсегда расстался с этим миром, уступив место поразившему ее кровь и ее чувства микробу беззаботной легкости и лени. Когда ее зять открыл заднюю дверь и поднял молодую арабку на руки и осторожно положил на носилки, укрыв ее, а затем с помощью санитара внес в помещение, израильтянка испытала вдруг странное желание, чтобы нечто подобное случилось с ней самой; а поскольку поблизости не оказалось никого, готового поинтересоваться, чего она хочет, она осталась стоять на месте, ожидая протянутой для помощи руки водителя.

Санаторий тоже был некогда колониальной фермой и снаружи основного здания выглядел как близнец того места, откуда они приехали; разница была только в интерьере. Здесь прибывших встречала не просторная кухня с раковинами и печами, а нечто, напоминающее вестибюль гостиницы, отделанный черным деревом; вероятно, когда-то помещение место использовалось как коктейль-бар. Кресла, обтянутые черной кожей, выстроились полукругом, занимая угол возле стойки, а из окна открывался вид на такие просторы и дали, что даже яркий полуденный свет превращался в отдалении в серую полутень.

Лифт, который так и не прижился в штаб-квартире научной экспедиции, здесь работал, не создавая проблем, перемещаясь со старомодным приятным поскрипыванием. Когда его кованая решетка открылась, из кабины появился приветливый доктор-индус, считавший своим долгом поприветствовать подхватившего малярию пациента, прибывшего сюда не для того, упаси боже, чтобы умереть, но для того лишь, чтобы укрепить здоровье.

И пока доктор представлялся Захаре, Ирмиягу обратил внимание своей родственницы, что обслуживающий персонал заведения состоял здесь не из африканцев, а исключительно из индусов, пересекших океан. Европейцы, особенно старшего возраста, англичане – выходцы из среднего класса – прониклись особым доверием к достижениям выходцев из Индии, касающимся забот этих специалистов о потребностях, физических и духовных старых и очень старых людей, в особенности тех, кто так или иначе почувствовал приближение смерти.

Сквозь большое окно можно было разглядеть плавательный бассейн, а также некоторое количество диких животных, бродивших по огороженному участку перед домом, так что созерцание их красоты и безмятежности лишний раз усиливало ощущение комфорта пациентов, чьи телесные недуги постепенно уносили их прочь из земной юдоли. И поскольку комната для малярийной пациентки была уже полностью подготовлена, ей осталось только отведать порцию куриного бульона, дожидавшуюся ее на мармите в окружении бутылок виски и джина.

Медсестра из Судана негромко разговаривала по-арабски с больной, чей озноб потихоньку проходил под воздействием горячего бульона. И Ирмиягу, глубоко утонувший в кожаном кресле, продолжал просвещать свою родственницу по поводу уникальности этого заведения, даже если и подозревал, что мысли ее в данную минуту, все-таки, больше заняты размышлениями о притаившимся где-то в крови возбудителе болезни, который только и дожидается своего часа.

Хотя здание выглядело достаточно скромным и не располагало большим количеством комнат, его все же не следовало называть клиникой; не было оно и обычным пансионом. Это и в самом деле был именно санаторий, «дом здоровья», обеспечивавший врачебный уход телу и душе. А поскольку репутация подобных мест для выздоравливающих во всем мире зиждется на красоте, окружающей их, – снежных вершинах, умиротворяющих озерах и так далее, – следовало признать расположение здешней лечебницы экстраординарным, благодаря как природной красоте окрестностей, так и условиям обитания диких животных, получивших возможность существовать на глазах у людей, не испытывая перед ними никакого страха.

Но настоящим испытанием для подобных заведений является именно природа, а также уровень обслуживания, которые могут быть предложены пациентам, прибывающим сюда и остающимся по собственной воле. Смотрите, не ошибитесь: место это, несмотря на его скромность и расположение, оправдывает высокую репутацию предельно честно, предоставляя обещанный уровень обслуживания и помощи, прибавьте к этому низкую стоимость… и кто сюда стремится попасть? В основном, одинокие старики, совсем не богатые, те, кто не может больше полагаться на терпение родных и друзей. Вдовцы и вдовы, чьи дети давно уже выросли и живут своей жизнью, одинокие супружеские пары, вообще никогда не имевшие детей, или потерявшие их при трагических обстоятельствах. Люди, которых притягивает подобное место, по большей части, относятся к тем, кто прожил жизнь, обслуживая других. Здесь они могут за умеренную плату получить взаимовыгодные условия жизни и обслуживания, включающие широкий выбор на любой вкус: молодой волонтер или девушка, подрабатывающая на оказании социальной помощи, пожилая женщина, которая будет сидеть возле кровати всю ночь, удерживая вашу руку в своей, оберегая ваш сон от ночных кошмаров, или даже глубокая старушка, которая, сидя в углу, будет постукивать спицами, вязать вам шарф, пока чернокожий малыш ползает по полу у ее ног.

– На первый взгляд, – продолжал Ирмиягу, – это место покажется ей тихим и скучным, может быть, даже чересчур уединенным, да. Но ведь именно это является одним из его основных достоинств – такая чуть ли не монастырская уединенность – тем более, что в полукилометре отсюда есть небольшая деревушка, где кишмя кишит народ, и в любое время дня можно встретить мужчин, женщин и подростков, равно как и маленьких детей, привезенных родителями для обучения, так что если какой-нибудь гость захочет вплотную познакомиться с настоящей, ане сугубо туристической жизнью африканской глубин ки, он вполне может сделать это здесь, так сказать, с доставкой на дом. И опять же, за весьма умеренную плату, установившуюся в этом регионе. Только плати – и получишь все, что угодно. Тебе подобная жизнь нравится?

– А тебе? Неужели нравится?

– Очень.

– Ты хочешь сказать, что такая жизнь тебя устраивает?

– Именно так. И не вижу ничего в этом плохого.

Она посмотрела на плотного мужчину, сидевшего в потертом кожаном кресле. Она его не понимала и не верила ему.

– Как ты можешь этим довольствоваться, Ирми?

– Это – возможность. Счастливый случай. Ведь после того, как экспедиция завершит раскопки, может быть, я смогу и сам попасть сюда… со всеми моими проблемами.

Горничная-индуска пришла, чтобы отвести новую пациентку в ее комнату, но последняя не торопилась последовать за ней, попросив Сиджиин Куанг проводить ее туда позднее. Двое израильтян поднялись, и администратор, уже сталкивавшийся с подобными ситуациями, пообещал Захаре, что через десять дней они смогут вернуться и забрать ее отсюда.

– И вы, мадам? – молодая арабка повернулась к Даниэле и с надеждой посмотрела на нее. – Вы тоже будете здесь, когда я поправлюсь?

– Нет, – сказала Даниэла. – Нет, Захара. В это время меня уже не будет в Африке, мои каникулы в школе заканчиваются через пару дней. И если даже мои ученики не так уж сильно соскучились по мне, мой муж, дети и внуки… словом, я надеюсь, что они хотят, чтобы я вернулась к ним как можно скорее.

– Тогда, – прошептала молодая женщина, – тогда, мадам, возвращайтесь в Африку как можно скорее тоже. Ведь и здесь вас любят…

7

Даже издалека Нета могла различить победное выражение лица своего брата Нади, когда он, проплывая над людскими головами, кричал во весь голос что-то восторженное. И тогда она, набрав побольше воздуха в грудь, прорезала воздух пронзительным воплем: «Папа! Папа! Посмотри! Я тоже здесь!» – выскочив из машины, кинулась, не глядя под ноги, не разбирая дороги, гибкая и ловкая, словно куница, проскальзывая меж грилей и сумок. Моран, раскрыв объятия, обнял и расцеловал ее, светясь нежностью и любовью, а поскольку она тоже на законных основаниях претендовала на место на отцовских плечах, не встретив, правда, понимания со стороны брата, проштрафившийся солдат донес ее до машины на руках, где и вручил поспешившему навстречу своему отцу, сказавшему при этом:

– Привыкай. Рано или поздно все дети садятся родителям на шею. Важно только, чтобы выдержала спина.

Эфрат сидела в машине, оживленно разговаривая с кем-то по мобильнику, и никак не отреагировала на появление мужа, даже когда он, освободившись от детей, открыл дверь.

– С кем это ты так разговорилась?

– Со своей сестрой, – с нетерпением в голосе отмахнулась она, даже не взглянув на него.

– И что? Именно сейчас это тебе так важно? – он старался сдерживать закипавшую в нем злость.

– Да. Именно сейчас.

Щеки его побледнели.

– И ты до сих пор с ней не наговорилась?

Но Эфрат, не удостаивая мужа ответом, просто повернулась к нему спиной. И тогда, вырвав из ее рук мобильник, он обронил:

– Хорошо. Но учти – ты заходишь слишком далеко…

Чтобы не привлекать внимание детей к любезностям, которыми обменивались их родители, Яари предложил пройти к багажнику и помочь ему разобраться с сэндвичами, овощами и апельсинами, вытащив привезенную снедь из хозяйственной сумки, и аккуратно выложить все припасы на старую клеенку. Как правило, не он, а Даниэла обычно улаживала ситуацию с сыном и невесткой при возникновении семейных трений, но на этот раз, увы, ее не было рядом с Яари. Она была в Африке, и раз так, то разбираться в возникшем супружеском бунте на этот раз приходилось ему самому.

Однажды вечером, в опустевшем офисе, в редком для него приступе душевной откровенности Моран признался отцу, что ослепительная красота Эфрат является для него не только предметом гордости, но и довольно тяжелым грузом, поскольку делает ее неизменно лакомой добычей для противоположного пола, иногда – и не так уж редко – порождая самые невероятные фантазии. Он никогда не опускался до того, чтобы контролировать каждый ее шаг, но иногда ему казалось, что все это вносит разлад даже в семьи самых близких друзей.

Сейчас она сидела, надувшись, в машине, одетая в поношенный старый дождевик, полностью скрывавший ее фигуру, без какого-либо макияжа; на обычно таком прелестном лице стали заметны какие-то пятнышки, которые, в глазах мужа, должны были выглядеть безобразными и тем самым устранить любые подозрения и поводы для жалоб.

– Нет, Амоц, я не голодна, – сказала она, отодвигая предложенный тестем сэндвич, – съешь лучше сам.

– Ну, и я тоже не хочу есть, – сказал Моран, отказываясь от того же сэндвича. – Действительно, папа… съешь-ка ты его.

Рабочая спецовка Морана отдавала запахом оружейной смазки – основного аромата израильского пехотинца, всегда вызывающего мысли о смерти и присутствующего у солдата с момента первого его контакта с армейской службой, изнурительными тренировками и прочим, что и через четыре десятилетия никогда не исчезнет из памяти. Что же это такое? Яари протянул руку, чтобы почувствовать грубую щетину, покрывавшую лицо его сына.

– А что, – спросил он, – тот рыжий офицер… он что, никогда не требует, чтобы ты брился перед тем, как сесть играть с тобой в трик-трак?

Моран отшатнулся от его прикосновения.

– А как насчет тебя, – парировал он, – ты ведь, похоже, тоже не успел побриться утром? Неужели только потому, что мамы нет с тобой рядом, ты решил, что можешь позволить себе выглядеть менее сексуально?

– Сексуально?! – Яари был оскорблен.

– Ты сейчас сексуален, как Арафат, – насмешливо отозвалась в свою очередь Эфрат, глядя на своего мужа.

Малыши, которые чувствовали, что обойдены вниманием со стороны отца, прильнули к нему, стараясь вскарабкаться ему на спину. Но Моран был рассеян и, похоже, не склонен к ласкам. Все мысли его были сосредоточены на жене. И он, и Эфрат как-то вдруг притихли, и неприятная тишина подействовала на детей, тревожа и возбуждая их в одно и то же время.

Нади притягивал аромат мяса, жарившегося на расположенном поблизости гриле; настолько, что Яари пришлось остановить его. Израильтяне готовились перекусить с подобающим случаю размахом. Сизые клубы дыма ввинчивались в воздух и уносились к очистившейся голубизне неба. Наевшиеся до отказа новобранцы сбрасывали вес, затеяв соревнования по мини-футболу на дальнем краю поля, отведенного для посетителей, или, рука об руку, бродили со своими подружками, стараясь не нарушать границ, определенных им для свидания дежурными офицерами. Главы семейств, раскатисто смеясь, обменивались воспоминаниями о собственных похождениях в бытность их на действительной службе, а матери записывали друг у друга номера телефонов, договариваясь о дальнейших возможностях подобных посещений во время ожидавших всех их месяцев резервистской службы сыновей.

«Да, – размышлял Яари, – эти двое сердятся сейчас друг на друга, наверняка испытывая и гнев, и горечь. Но ведь они и любят друг друга, и на этой, забитой машинами и людьми, парковке им слишком трудно прийти к примирению, отбросив злость, прежде чем они расстанутся». Сам он не осмеливался вмешаться в сложные семейные взаимоотношения его сына… даже если бы и хотел, но и желания его ничего бы не дали в отсутствие Даниэлы, которая обладала поразительным даром проникновения в человеческие души, но даже она вполне могла ошибиться. Могла бы она при всем своем даре, вообразить, например, что в некоей коробке, между «Моцартом для детей» и таким же «Бахом для детей», втиснута видеозапись с изображением двух молодых людей, сгорающих от жажды немедленного секса и не старающихся даже скрыть своего желания? Нет, решил Амоц, он не расскажет ей об этой пленке, ибо меньше всего он хотел огорчить жену подобным образом.

А потому он подошел к сыну и протянул ему ключи от машины, сказав: «Послушай… тут, вижу я, совершенный балаган. Здесь невозможно остаться наедине и на минуту. Почему бы вам не отправиться в какое-нибудь кафе… не слишком далеко, разумеется, а за малышами я пригляжу. Когда ночью я навестил тебя, то на обратном пути, уже не помню, где именно, я заметил старый танк. Вот бы порадовать ребят, а? Он ведь, на самом деле, должен быть где-то рядом… Я ведь не сошел с ума, чтобы выдумать такое? Что ты по этому поводу думаешь?»

– Сказать честно, ни о каких старых танках в пределах нашего лагеря я не слышал. Но если ты утверждаешь, что видел его, он должен находиться где-то здесь. Про тебя, папа, многое можно сказать… но только не то, что ты страдаешь галлюцинациями.

И он взял из отцовских рук протянутые ему ключи. Эфрат, казалось, была в нерешительности, но Моран, не глядя на нее сказал: «Спасибо, папа. Мне тоже кажется, что час-другой уединения нам не помешает».

Яари крепко сжимал детские ладошки и с большой предосторожностью перевел их через дорогу. «Ребятам срочно нужно сходить в туалет», – мрачно объяснил он солдату, охранявшему ворота, со всей возможной решительностью. День, отведенный для родительских посещений, заметно ослабил узду дисциплинарных предписаний, и огромное количество новобранцев, оставив где-то свои береты и оружие, бродили по всему пространству лагеря; некоторые успели даже сменить на это время грубые солдатские ботинки на привычную гражданскую обувь. Наиболее напористые мамаши ухитрились проникнуть до самых казарм, подвергнув суровой инспекции условия жизни возлюбленных своих чад. «Видел ли кто-нибудь поблизости поставленный в виде памятника старый танк?» – спрашивал то и дело Яари, обращаясь к любому, кто оказывался поблизости, но определенного ответа, увы, так и не получил. Но он был настойчив и надежды не терял. Так добрались они до дальнего края базы. За ее границами, затерянные меж эвкалиптовых деревьев, белели домики соседнего городка. Крупная капля упала ему на голову, и он поглядел на небо, где тучи уже наползали одна на другую, там и здесь оставляя все же голубые промежутки. Затем, объединив усилия, капли хлынули проливным дождем, и он с детьми поспешил укрыться в ближайшей палатке.

Та была заполнена тщательно прибранными кроватями, охранявшимися солдатом-эфиопом, который растянулся на одной из них. На нем был легкий бронежилет и винтовка, покачивавшаяся у его ног в такт громыхавшей незнакомой музыке.

Яари решил задержаться здесь до тех пор, пока дождь не кончится. Не теряя времени Нади подошел поближе к солдату и храбро, но уважительно потрогал затвор его винтовки.

– А тебе не хочется выйти отсюда и повидаться с близкими? – спросил Яари.

– Нет, – отвечал одинокий новобранец.

Его родные, вся его семья… их нет у него в Израиле. Отец умер, как только они репатриировались в страну, мать, которая должна была прилететь в Израиль из Адис-Абебы вслед за сыном и мужем, вторично вышла замуж и решила остаться в Эфиопии.

Яари, удивившись, спросил, скучает ли он по Африке. И мать, и Африка, – ответил темный новобранец, – составляют для него неразличимое понятие. И он не в силах понять, что из них важнее.

8

Сиджиин Куанг не спешила вернуться в вестибюль санатория. Раскаленное полуденное солнце, заливавшее светом все пространство, убаюкивало двух родственников, утонувших в глубоких потертых временем креслах, напоминавших пару бегемотов. За конторкой дежурного сидел темнокожий администратор, выстукивавший что-то на стареньком компьютере. Даниэлу больше всего удивляло, что за столь продолжительное время ни одна живая душа – будь то пациент или служащий – не появилась в вестибюле. Одно только позвякивание ключей на доске нарушало мертвую тишину. Ирмиягу закрыл глаза и вырубился, позволив, наконец, Даниэле подробно разглядеть его лицо и понять, что изменилось в человеке, которого она знала столько лет. Бывал ли он прежде в этом месте, спросила она его, воспользовавшись моментом. Когда его глаза приоткрылись, поразив ее своей краснотой, он ответил, что бывал здесь уже много раз, привозя с раскопок рабочих, подхвативших малярию. И они здесь поправились? Он не интересовался; контакты с ними были потеряны. Их соплеменники старались как можно быстрее забрать их отсюда, заменив другими. ЮНЕСКО вовсе не собиралось оплачивать лечение рабочих с раскопок.

Зевнув, он потянулся, положил руки на лоб и сказал: «Мне кажется, что у меня малярия». Она в свою очередь дотронулась одной рукой до его лба, а другой коснулась своего. «Сдается мне, что малярия именно у меня, а вовсе не у тебя. Но выдай мне секрет – почему не видно здесь ни одного больного, ни одного служащего?» Ирмиягу пожал плечами: «Может быть, они где-то поблизости обедают… а, может быть, спят». «Тогда скажи, – продолжала она далее, – есть ли поблизости хоть какой-нибудь кафетерий, где я смогла бы отыскать кое-что сладкое?»

Во взгляде Ирми сверкнула ироничная искра.

– Нет, Даниэла, – сказал он, зевнув, – что-то не верится мне, что ты найдешь здесь какой-нибудь киоск.

– Ты в этом уверен… ты знаешь это, или тебе не верится?

– Я уверен, поскольку я это знаю.

Лифт, заскрипев, начал подниматься, а когда он снова опустился, то доставил выглядевшую истинной аристократкой суданскую медсестру, попросившую белого мужчину помочь ей утихомирить Захару аль-Убри, которая отказывалась от госпитализации. По пути к ее комнате они миновали палаты для выздоравливающих пациентов, и молодая арабка впала в панику, металась по комнате и требовала немедленно отвезти ее обратно на ферму.

Вздохнув, Ирмиягу поднялся со стула и проследовал за медсестрой. Даниэла, уверенная, что уговоры Захары могут занять немало времени, обратилась к бездействовавшему за конторкой администратору, не найдется ли в заведении каких-либо сластей, поскольку ощущает во рту сильную горечь. Удивленный африканец начал, искренне удивляясь, оправдываться, чувствуя вину за то, что ничего не в состоянии предложить белой леди, но обещал, что, как только разберется с закапризни чавшим компьютером, обязательно попробует отыскать что-нибудь подходящее. Заметив на столе у клерка какие-то бумаги, она сказала, что раз уж так дело обстоит со сладким, то, быть может, у них в санатории найдется, что можно почитать: брошюры, допустим, или какие-нибудь печатные издания с иллюстрациями. Нет, последовал новый поток извинений. Заведения подобного типа не нуждаются в рекламе, и все произведения содержат медицинские рецепты, рекомендации или сведения, касающиеся лишь болезней и способов их лечения, причем все сведения заносятся на жесткие диски и хранятся в особом хранилище, где их и должны в свое время найти грядущие поколения. Но затем он вспомнил, что один из здешних пациентов, недавно отдавший здесь богу душу, оставил после себя книгу на английском языке, которая, возможно, вызовет интерес у белой дамы – он прямо сейчас готов за ней подняться… но считает своим долгом предупредить, что, как ему кажется, книга эта очень похожа на молитвенник.

Молитвенник, говоря честно, вовсе не был той книгой, о которой мечтала соскучившаяся по чтению посетительница… но если она была напечатана на английском… словом, она решила не упускать этот шанс.

Пока суть да дело, она решила устроиться поудобнее, развернула оставленное Ирмиягу бегемотообразное кресло и вплотную придвинула его к своему, сняла туфли и носки и втиснула как можно глубже босые ноги в грубую трещину, походившую на пасть травоядного животного. Закрыв глаза, она позволила послеполуденному солнцу ласкать ее сквозь незанавешенное окно. Постукивание по доске с ключами утихло, и она слышала шелест бумаг, поскрипывание невидимых выдвижных ящиков и скрежет передвинутого стула.

Сейчас, когда она была совершенно одна, сладкая дремота полностью одолела ее, как если бы она сидела ночною порой в машине за спиной у мужа, разгонявшегося на автостраде. И когда громыхание лифта вторглось в ее затуманенное сознание, она с огорчением восприняла тот факт, что, вероятно, ее зять уже вернулся и тем самым вытащил ее из такого уютного, из ничего сооруженного ею кокона для того только, чтобы сообщить о необходимости возвращения обратно. Но странный голос, донесшийся до нее сейчас, несколько тяжеловесный, но хорошо артикулированный английский не принадлежал ни Ирмиягу, ни дежурному администратору. Словно во сне увидела она приближавшегося к ней более чем пожилого господина, облаченного лишь в белый банный халат, из которого протягивалась к ней крепкая рука. К ее собственному изумлению, она узнала престарелого англичанина, сидевшего рядом с нею во время полета из Найроби в Морогоро. Он похвастался тогда, что владеет небольшим поместьем в здешних краях. Сейчас он повторил это, добавив, что является одним из владельцев этой лечебницы. Его только что известили, что некая белая леди прибыла из района раскопок, производимых экспедицией археологов в поисках доисторической человекообразной обезьяны, и первое, что немедленно пришло ему в голову, что это может быть его соседка по рейсу, после чего он тут же поспешил вниз, чтобы сообщить ей со всей присущей ему искренностью и безо всякого смущения, что краткое их совместное соседство в самолете надолго и очень сильно запечалилось в его сознании.

9

«Но, дедушка, смотри – дождя совсем уже нет», – сказала Нета, ухватившись за палец Яари, погрузившегося глубоко в дискуссию с одиноким солдатом о положении в Эфиопии. Солдат с восторгом описывал сохранившиеся с детства воспоминания о ландшафтах далекой, оставленной им страны, и по всему видно было, насколько приятно ему болтать с этим немолодым уроженцем Израиля – настолько, что он открыл ружейный затвор для любопытствующего внука и начал объяснять, как им нужно пользоваться, и как вся эта система работает – какую роль выполняет боек, куда и как насыпают в патрон порох, что происходит с гильзой – каким образом, в конце концов, пуля пробивает мишень. Нади в совершенном восторге прослушал эту лекцию. «Здорово! Бум-бум – и ты убит»!

Растроганный солдат поцеловал малыша, и разрешил подержать в руках настоящую пулю, которую Нади крепко зажал в кулачке. «Бум-бум! – непрерывно повторял он. – Бум-бум – и ты убит!» Он то доставал, то снова прятал пулю в карман своей куртки, но Яари не пропустил момента, когда эта игрушка так и не была извлечена обратно, и поспешил избавить «маленького убийцу» от боеприпасов. «Все, малыш, пора проститься, поторопись, уже поздно, скоро стемнеет…», и он снова сжал ладошки своего внука. Но прежде чем они расстались, он вспомнил, что хотел узнать у одинокого солдата, на самом ли деле где-то в пределах лагеря можно было набрести на старый танк.

И что же! Моран оказался прав. Яари не был подвержен галлюцинациям. Ни днем, ни ночью. Позади жилых помещений для командного состава военной базы действительно стоял подбитый во время «войны Судного дня» сирийский танк, оставленный там как напоминание о днях былого героизма. Солдат-эфиоп выбрался наружу и объяснил, как добраться туда, после чего, поддавшись внезапному порыву, наклонился и поцеловал детей. Нади радостно повис на нем, но Нета выглядела встревоженно. «Ну, малыши, пойдем теперь и взглянем на танк», – сказал Яари, заметив смятение на лицах своих наследников, которые, что ни говори, уже несколько перебрали в этот день по части знакомства с военной службой и более всего хотели вернуться к своим родителям, тем более, что ощутили напряжение в отношениях между ними. Но проявленный внуком мужественный дух настолько понравился Яари, что ему захотелось до конца удовлетворить воинскую любознательность Нади, и когда они остановились перед боевой машиной, представлявшей собой устарелую модель советского танка, чей камуфляж был специально разработан для рельефа Голанских высот, сложенных из базальта, он уступил просьбам своего внука и согласился подняться с ним на самый гребень возвышенности.

– Нета, дорогая, потерпи минутку… мы только поднимемся наверх и заглянем внутрь танка, и тут же обратно. И к маме с папой. Может быть, и ты хочешь посмотреть, что там внутри?

Но крохотная Нета испуганно стояла возле проржавелых гусениц и абсолютно не хотела знакомиться поближе с танком, который, простояв на месте более тридцати лет, выглядел весьма угрожающе. Да и небо, с каждой минутой становившееся все более мрачным, пугало ее. Но Яари не хотел сдаваться и поднял мальчика на корпус танка, затем взобрался наверх сам и встал с ним рядом, а потом, соблюдая осторожность, влез с ребенком в орудийную башню. Крышка люка, как он и надеялся, могла открываться.

Внутри было темно, и Яари, который воевал в пехоте, не был знаком с внутренним обустройством боевой машины. Изучающий взгляд подсказал ему, что советская военная промышленность не была слишком уж озабочена комфортом своих танкистов – каждого в отдельности и экипажа в целом. Заботила ее лишь толщина брони, защищающей солдата. Все остальное внутри было окрашено в мутно-коричневый цвет, начиная с рычагов управления и кончая полками для артиллерийских снарядов, и на этом заканчивалось все, что могло вызвать хоть какой-то интерес – кроме, разве, разодранного в клочья бронежилета, неопрятной кучей валявшегося на полу, принадлежавшего танкисту, который вот уже тридцать лет, как был мертв; уж это не подлежало никакому сомнению. Нади тут же захотелось подцепить чем-то этот бронежилет, а кроме того, потрогать рычаги управления, но здесь Яари был решительно против. Обеим сторонам пришлось пойти на компромисс – мальчик отказался от желания спуститься вниз, а Яари разрешил ему, перевесившись всем телом, повисеть в темноте вниз головой. Придерживая внука за ноги и не реагируя на крики, доносившиеся из темноты: «Еще… еще ниже… дедушка… еще чуть-чуть… я вижу там мертвое тело».

Кажется, это было уже слишком, и Яари скомандовал: «Все. Хватит. Достаточно того, что мы увидели. Давай выбираться отсюда – прежде чем придет дежурный офицер и прогонит нас». Но внук, по имени Нади, так ответил своему деду, отряхиваясь: «Никакого офицера здесь нет. А ты просто дурак».

Яари давно уже заметил, что Нади говорит, не испытывая никакого уважения ни к своей матери, ни к отцу… но вот теперь, оказалось, что и к деду тоже. Прижав его к себе, он резко затем ссадил его на землю. «Все, Нади. Хватит с тебя. А кроме того я вот что тебе должен сказать. Говорить “ты дурак” можешь своим друзьям в подготовительном классе, но не своему деду, который так тебя любит».

Малыш выслушал его молча, пряча глаза, затем сжал губы и злобно посмотрел на деда. Нета, с трудом сдерживая слезы, с силой сжимала его руку… вдобавок ко всему с неба начало капать. «Если она сейчас начнет рыдать, – подумал Яари, – к ней немедленно присоединится брат, и у него не будет никаких причин гордиться этой замечательной, по его мнению, прогулкой с детьми, в момент, когда с двумя зареванными детьми он предстанет перед их родителями».

Надвинув на головы ребят капюшоны, а потом прикрыв и свою голову куском кальки, найденным в кармане (чем немало развеселил внуков), Амоц двинулся в обратный путь.

Дойдя до входных ворот, Яари с удивлением обнаружил, что беспорядочный гражданский хаос, словно по волшебству, исчез из жизни армейских новобранцев. Площадка, отведенная для пикников, была пустынна, автомобили исчезли бесследно, не оставив после себя ни бумажных салфеток, ни пустых пластиковых бутылок из-под минеральной воды. Не видно нигде было и собственной его машины, которую он отдал сыну, а, кроме всего прочего, только сейчас он вспомнил, что в «бардачке» он оставил и свой мобильник, который всегда держал в специальном кармане.

Зеленоватые зигзаги молний полосовали небо, сопровождаемые раскатами грома. Перепуганные дети жались к нему, насквозь промокший кусок кальки на его голове истекал слезами. Не думая о том, в каком состоянии его спина, она поднял обоих внучат на руки и бросился к караулу.

Рослый солдат в полной военной форме строго посмотрел на них. Дружелюбно настроенный эфиоп был сменен новобранцем из России, который, нахмурившись, разглядывал одетую в гражданскую одежду троицу, желавшую, судя по всему, укрыться вместе с ним. Был ли он тоже солдатом-одиночкой, чья мать предпочла остаться в России? Яари этого не знал; более того, и знать не хотел. Сейчас ему было не до того. В углу стояла плетеная корзина, до верха заполненная продуктами.

«Мама, мамочка… где ты; папа, папочка, где ты?» Эти стоны маленькой девочки вовсе не были адресованы кому-то персонально, нет – скорее всего, тоненький, душераздирающий, похожий на завывание ветра голосок вызван был вполне понятной тревогой. Яари обнял внучку, прижав к себе ее почти невесомое тельце, ощущая ее воздушность – в отличие от того, когда он обнимал ее брата; он прижимал ее к себе, к своей груди, чувствуя биение ее маленького испуганного сердца, из которого, как ему казалось, и доносились это сдвоенные жалобные вопросы: «Мама, мамочка, где ты? Папа, папочка, где ты?» И чем больше он пытался успокоить малышку, тем сильнее ощущал ее страх, каким-то неведомым образом переходивший от нее к нему самому. Никаких оснований, – говорил он сам себе, – подозревать несчастье, двигатель в его машине был совсем новым, да и сам автомобиль тоже… и единственное, что могло послужить причиной задержки, это несчастный случай…

В захлестываемой проливным дождем сторожке, рядом с огромным солдатом из России, сердито стряхивавшим маленькую детскую ручонку, доверчиво вцепившуюся в приклад его полуавтоматической винтовки, рациональный мозг инженера-практика перебирал одну за одной все возможные ситуации, начиная от простого заноса из-за слишком гладких покрышек до крушения из-за поломки руля. «Черт бы его побрал, – костерил он самого себя, – будь я проклят, если понимаю, как можно, зная, что я остался здесь с двумя малышами, ожидающими вас, исчезнуть, столько времени не давая о себе знать. И это здесь, дома. А что было бы, случись нечто подобное в Африке?» И в голове его видения ужасной автокатастрофы снова и снова возникали во всех, когда-либо виденных им подробностях.

И в последствиях.

Как сможет он сказать Даниэле, чтобы она бросила свое преподавание, расставшись с преданными ей учениками, и полностью отдалась воспитанию внуков? Каким образом можно будет сдать в аренду – или продать – квартиру Морана – и за сколько? Каким окажется уровень страховки… и кто теперь выступит в суде, в споре по поводу повреждений, возникших со временем в лифтах. Мысленно он проговорил уже некоторые моменты, которые позволят в дальнейшем наилучшим образом пристроить крыло к их дому – специально для детей, и решил, как сможет он склонить Нофар к тому, чтобы она стала – официально – приемной их матерью после того, как его с Даниэлой не станет.

Холодный ветер обвевал его мокрые волосы. Колени тряслись. Его терзал страх, и точные решения, тщательно им обдуманные, не сулили ему ничего утешительного. Взгляд русского солдата все чаще застывал на маленькой пухлой ручонке, то и дело тянувшейся к прикладу винтовки М-16. А рвущий душу детский стон продолжал висеть в воздухе:

«Мама, мамочка, где ты, папа, папочка, где ты?»

– Они вернутся, Нета, вот увидишь. Я тебе обещаю. Они не забыли про нас.

И действительно! Несколько минут спустя сверкнули автомобильные фары. Затем мотор замолк, и Моран, обнаруживший убежище своего семейства, бегом пересек дорогу, отворил дверь караулки и, схватив в охапку детей, поспешил со всей троицей в теплое брюхо машины.

– Я виноват, папа! Прости… не сердись… мы потеряли понятие о времени…

И Моран, и Эфрат промокли насквозь, с них просто лилась вода, а просторный дождевик невестки был весь в грязи, с листьями, облепившими всю спину. Это несложно было разглядеть Яари, когда он только перевел взгляд с сына на молодую женщину, сидевшую рядом со своим мужем, то и дело отводя от него взгляд, и не высказывая никакого желания дотронуться до двух малышей, прижавшихся друг к другу за водительским креслом – вид у нее был такой, словно неуемная какая-то сила мешала ей заняться ими.

– Дедушка засовывал меня в танк, – с гордостью доложил мальчик.

– Здорово! – отозвался Моран. – Смотри, какого дедушку я вам произвел. А, Нади? Я просто родил его для вас.

Детишки дружно рассмеялись.

– Так не говорят, папа, – заявила Нета. – Ты не мог его родить. Он ведь не был у тебя в животе.

– Нашего дедушку родила бабушка Даниэла, – торжествующе поставил точку Нади.

Моран обнял их и расцеловал их затылки. А выражение грусти в темно-синих глазах Эфрат, ставших еще более глубокими в потоках дождя, низвергавшихся из небесных хлябей, смягчилось вдруг, когда она перевела свой взор на малышей.

«Они сделали это», – подумал Яари, в сполохах молний наблюдая за выражением лица своего приговоренного к заключению сына. Сомнений не было. Так поступил бы любой, не исключая в прошлом и его самого. Вместо того, чтобы торчать в незнакомом кафе и бессмысленно тратить столь скупо отпущенное время на взаимные упреки и выяснение отношений, разумнее было выйти наружу, на природу, невзирая на дождь и холод зимнего дня, и найти тот единственный бальзам, который способен умиротворить, излечить раны быстрым и решительным совокуплением. Еще настанет в будущем время для воспоминаний об этих ханукальных днях, думал про себя владелец автомобиля на заднем сидении, втиснувшись для теплоты меж двумя детскими креслицами безопасности: думал посмеиваясь – ведь не исключено, что именно после этой поездки он обретет третьего внука, потому что видел, как у него на глазах на щеки невестки возвращается яркий румянец, и ее беззастенчивый взгляд, обращенный на мужа, не просто лишен признаков малейшего превосходства, а наоборот, полон восхищения мужчиной, который знает, как лучшим образом использовать краткий перерыв, угадав и расслышав рвущийся к нему из-под наброшенной на плечи жены потрепанный дождевик зов ее плоти.

И почему бы нет? Несчастье, как мы видели, иногда находится от нас на расстоянии шага. Так зачем же ссориться с тем, кого ты любишь, вместо того, чтобы доставить ему удовольствие? Через два дня Даниэла вернется из Африки, и – он это знал – в первую же ночь ее пребывания дома захочет узнать все, что происходило с ее мужем, пока ее не было: день за днем, и час за часом. Но, в отличие от него, она не станет тратить время на размышления о сексуальной жизни своих детей, в то время как он будет повествовать ей о том, как остался с внуками в караульном помещении возле входных ворот под громыхание громовых раскатов и сполохов молний, в то время, как его сын и невестка занимались любовью на грязной, покрытой листьями земле. Да, он ничего не утаит от нее. Но следующей его мыслью было то, что ничего он не скажет ей про видео, спрятанное между «Моцартом для детей» и таким же «для детей» Бахом – разве что она сама наткнется на него. Да и то сказать – зачем ей знать обо всем этом? Через три года ей стукнет шестьдесят, и она вполне созрела для осознания того, что во взрослом мире существует более разнузданное сладострастие, чем она когда-либо могла вообразить. В конце концов, кто, как не она сама, прежде чем исчезнуть за дверьми, ведущими в зону вылета аэропорта, была тем самым человеком, который проговорил нечто о настоящем желании…

10

– И вы все это запомнили? – Даниэла, изумленная услышанным, весело рассмеялась, опуская ноги на пол со стоявшего напротив кресла; движение это заставило ее на миг откинуться назад. – Как это могло быть? Мы едва успели обменяться несколькими словами в самом конце полета.

– Верно, – подтвердил пожилой англичанин, одновременно запахивая полы белого банного халата и садясь в пустующее кресло с важной осторожностью. Они действительно перекинулись лишь парой фраз, но он запомнил каждое произнесенное ею слово, жалея лишь о том, что не начал общаться с ней с первой минуты полета, упустив возможность узнать побольше и о покойной сестре, и о солдате, убитом своими товарищами в результате «дружественного огня», но особенно о ней самой – о том, кто она, и почему она улыбалась с такой безмятежностью. Но поскольку почти все время полета она предпочитала смотреть в иллюминатор, словно из чистой вежливости избегая его, было бы неуместно навязываться с разговором. Вероятно, картины, открывавшиеся ее взгляду за окном, были настолько восхитительны, или она сочла его недостаточно трезвым для разговора?

– И то, и другое.

Но неужели леди могла предположить, что такой, как он, ветеран борьбы с алкоголем, мог перебрать бесплатной выпивки, которую раздают в самолете всего лишь за один час полета? Неужели она не заметила, сколько раз проводник предлагал ему выпить? Два раза? Три?

– Как минимум пять, – сказала она краснолицему и седовласому британцу, сидевшему перед ней совершенно голым под банным халатом, не сводившему с нее восхищенных глаз.

Пять? На самом деле? Она считала их? И тем не менее он после приземления вовсе не был пьян.

– Это не имеет значения, поскольку два здоровяка мгновенно усадили вас в инвалидное кресло и укатили прочь. Сейчас я уверена, что они поджидали вас, прибыв отсюда. Но сейчас что случилось? Вы абсолютно трезвы и, если хотите, можете передо мной извиниться.

– Извиниться перед прелестной женщиной – безусловное удовольствие… я только хотел бы от вас услышать – за что?

– Вы дали мне пригласительный билет на эту ферму, утверждая, что она принадлежит вам, а сейчас выясняется, что вы здесь просто пациент.

– Точно подмечено, – согласился англичанин, беззаботно рассмеявшись. Он, и в самом деле, пациент, но не простой, а заслуженный, чтобы не сказать вечный пациент, который возвращается сюда ежегодно по доброй воле для поправки здоровья, тем более, что он является в этом заведении держателем акций. Но если она требует извинений – он с удовольствием приносит ей одно, признавая, что ввел ее в заблуждение. Он виноват. Для настоящего англичанина нет ничего легче, чем произнесли эти слова. С того момента, как он обратил внимание на ее аристократичную внешность, – то есть с первой минуты ее появления в дверях коридора, ведущего на посадку, – он не мог отвести от нее взгляда, находя ее не просто прелестной, но неотразимой; и даже более того: его восхищение ею только возрастало, особенно после короткого разговора в самом конце полета, увы, такого недолгого. И хотя он отлично понимал и даже знал, что шансов на новую встречу у него нет, поскольку сама она сказала, что визит ее к зятю будет совершенно кратким, он, вопреки всему, вознамерился найти способ продолжить знакомство, подобно охотнику, никогда не теряющему надежду на встречу с редкой дичью. И что же?! Охотник был вознагражден, ибо вот – она здесь!

Здесь было от чего залиться краской… но Даниэла простила его, улыбнувшись. Охотник!

– Вы ошибаетесь, – сказала она. – Я не подозревала даже, что вы можете оказаться здесь. Я даже не заметила поначалу, что адрес на визитной карточке, которую вы мне дали, обозначает именно это место. Я просто присоединилась к зятю, который должен был доставить сюда заболевшую малярией сотрудницу археологической экспедиции. Но правда и то, что я вас не забыла. Много лет я работаю учителем и выработала способность помнить всех своих учеников… ну, и случайно встреченных людей, и когда моего мужа, требующего непрерывного внимания, нет рядом. Люди необыкновенные… вроде вас… навсегда остаются в моей памяти.

– Остаться в памяти дамы, подобной вам… поверьте, это большая честь…

– Что ж… если вам хочется назвать это честью… – Даниэла попыталась чуть-чуть уменьшить чересчур изысканное восхищение босоногого англичанина, который, похоже, забыл, насколько сам напоминает старого, потрепанного жизнью, грязнулю.

– Но скажите… что вы здесь делаете? На первый взгляд, вы не производите впечатление человека, у которого что-то болит.

Верно. Он и на самом деле ничем не болен, но настанет день… и он хотел бы покинуть сей мир, не теряя достоинства. Как вдовец, не имеющий детей, живущий на солидную, выплачиваемую ему государством, пенсию, он полагает, что в Англии у него нет шансов на качественный уход. Все, на что он может там рассчитывать, это прозябание в каком-нибудь муниципальном доме престарелых в окружении таких же, как он, одиноких и никому не нужных стариков.

– А чем вы занимались в прошлом?

Долгие годы он работал в управлении королевских железных дорог, но настоящую карьеру он сделал в Ее Величества вооруженных силах. Он был слишком молод для участия в мировой войне, но, повзрослев, пошел служить и добился, чтобы его послали туда, где еще осталась возможность проявить себя на службе – в Африке или Азии. Но после потери Британией Индии и Палестины, и другие колонии стали требовать независимости, так что ко времени, когда он дослужился до майора, не осталось ни единого места, где Британская империя могла бы еще править, не теряя достоинства, с присущей им, англичанам, справедливостью, не способствуя при этом возникновению терроризма. Таким образом, дожив до пятидесяти, если она может это себе представить, он превратился в инженера управления британских железных дорог, и пятнадцать лет назад, выйдя в отставку, принял решение вернуться в Восточную Африку, но не в качестве колонизатора, а как пациент.

– И вы предпочли Африку всем прочим местам, где вы служили?

Да, из всех людей бывшей Британской империи в качестве помощника я предпочел бы африканца. Они искреннее и честнее, чем пакистанцы или бирманцы, и когда они заботятся о чьем-либо теле, не лезут, подобно жителям Индии, к вам в душу. Они спокойны и лишены подозрительности, как арабы, и не боятся подхватить европейскую заразу. Они – интроверты, и заботятся о вас, не тратя лишних слов на пустую болтовню, как действуют ветеринары, ухаживающие за животными. Следует признать, что пейзажи здесь менее впечатляющие, чем в других частях континента, но он чувствует, что это полузасушливое монотонное пространство способствует тому, кто хочет расстаться с жизнью, сделать это с наименьшим страданием и болью, и с большей надеждой.

– Надеждой на что?

– С надеждой, что в действительности умирая, мы не теряем ничего. Эта надежда делает нас безразличными к неминуемой смерти. Так, как это происходит у животных, избавляя от страха.

Он говорил доверительно, но с пафосом – так обычно говорят со сцены, – и ей самой показалось это странным – говорить вот так, откровенно, с незнакомым, случайно встреченным человеком, по возрасту годящимся ей в отцы.

– Так значит, таковы ваши стандарты для сравнения? Животные?

– Не следовало бы вам, леди, недооценивать их.

– Здесь вы правы. Разумеется, нет. Три года тому назад, когда сестра моя еще была жива, а зять занимал должность советника израильского торгпредства, мы приехали, мой муж и я, с визитом на несколько дней, и вчетвером вышли прогуляться в естественный заповедник – и как же было восхитительно наблюдать за животными в естественных для них условиях.

Заповедники эти, к слову сказать, были переполнены туристами, и животные, так или иначе, вынуждены были примириться с тем, что мы их разглядываем. Но здесь совсем иная история. Здесь они находятся в самом сердце подлинной природы, там, где некогда находилось огромное соленое озеро, и если вы найдете возможность задержаться до заката, то сможете стать свидетелем экстраординарного спектакля. Ближе к полуночи животные самых невообразимых видов соберутся все вместе – сотни и сотни, большие и маленькие, пришедшие издалека, чтобы лизать соль, выстилающую дно того, что некогда было озером. И они делают это в полной тишине и таком же полном единении, не ссорясь и не мешая друг другу лизать эту соль – столько, сколько требуется каждому из них, после чего отправляются обратно – только для того, чтобы хоть раз увидеть подобное, стоит поселиться здесь.

Она пожала плечами. Здесь, в Африке, она оказалась в распоряжении своего зятя, и он определял распорядок ее жизни. Но если бы вместо соли дно бывшего озера оказалось устланным слоем сахара, она тоже, не задумываясь, отправилась бы к нему, но, в отличие от зверей, не стала бы дожидаться полуночи, а сделала бы это прямо сейчас, при золотом свете полудня.

– Даже так? – старый британец был изумлен такой приверженностью к сладкому женщины, выглядевшей столь рассудительной. Увы, сейчас не было у него ничего, что он с радостью мог бы предложить ей. Пациентам было запрещено держать в комнатах какую-либо пищу. Но… не может ли бутылка местного ликера, заблудившегося у него в комнате, временно заменить отсутствие сахара?

Даниэла проявила полную готовность отдать свою неутоленную страсть к сахару даже ликеру, даже если для этого нужно было бы подняться на самый верх, где располагались комнаты самых уважаемых гостей, поскольку, просидев более часа в пустынном маленьком вестибюле, совершенно не понимала, чего ей следует ожидать, и что, в конце концов, представляет собой это место, чем ее ожидание может закончиться, и что здесь на самом деле происходит.

Но, к величайшему ее удивлению, мужчина внезапно отказался от намерения пригласить ее в свой номер. Нет, в его комнате она не найдет ничего интересного, там просто не на что посмотреть. А кроме того, правила запрещают посещать чью-либо комнату. Никаких гостей, если они предварительно не подготовились к посещению. Не будет ли она столь добра, чтобы подождать, пока он принесет бутылку ликера сюда?

Так она вновь осталась в одиночестве. Через сорок восемь часов она окажется в воздухе, а Африка начнет постепенно исчезать из ее памяти. В Израиле наступила суббота, и, если Морана еще не освободили из заключения, она надеется, что Амоц сделает все возможное, чтобы облегчить жизнь Эфрат, забрав Нету и Нади с собой на площадку для игр. Мысли ее, охваченные тревогой, обострили чувства, и она поняла, насколько отвратительны эти потертые кресла, на которых она расположилась. Она снова влезла в туфли и, сделав несколько шагов, выглянула в окно. Действительно – она убедилась, что оно существовало – это сверкающее белое пространство, бывшее некогда дном соленого озера. Очевидно, это было неправдоподобное зрелище – увидеть зверей, сошедшихся вместе, чтобы при свете луны насытить свой организм количеством соли, необходимым всему живому для поддержания жизни. Но с нее довольно. Больше – никаких зрелищ. Для нее все представления окончены. Она никогда больше не посетит Африку, даже если Амоц будет на этом настаивать. В мире существуют и другие места. А если Ирмиягу решит закончить свои дни именно здесь, ничто не мешает ему организовать доставку урны с собственным прахом в Израиль, чтобы – если он этого захочет – быть похороненным возле ее сестры.

Задвигался лифт. Остановился. Двинулся дальше. Неясно, идет он вверх или вниз. В конце концов, он прибыл, привезя с собой дежурного клерка, который не нашел для нее ничего сладкого – несомненно, потому что и не искал; вместо этого он достал для нее то, что она просила – книгу на английском: «Библия. Ветхий и Новый Завет» в одном томе.

Сколько лет прошло с тех пор, когда в последний раз она открывала Библию? Во время школьных церемоний избранные куски из «Книги Пророков» неизменно зачитывались вслух с большим чувством и, в основном, девочками, в том числе ею, но в настоящую минуту она не в состоянии была даже вспомнить, на какой полке какого шкафа Библия могла сейчас лежать у нее дома. А здесь, среди бескрайних и пустынных просторов Танзании, она получила книгу, знакомую с детства, только на этот раз издательство естественным каким-то образом соединило известную ей «Книгу Пророков» с посланиями, которых она никогда не читала.

Прежде чем дежурный администратор уселся перед ней, чтобы доложить о своих архивных розысках, она спросила, что ее зять и медсестра делают так долго? Подхватившая почти неизлечимую малярию пациентка упрямо отказывается оставаться здесь, отвечал администратор. Может быть, мне следует подняться наверх и убедить ее, – с готовностью предложила Даниэла и повернулась по направлению к лифту. Но администратор с неожиданной, граничащей с паникой, резвостью вскочил на ноги, преградив ей путь. Посетителям, не прошедшим предварительной подготовки, извиняющимся тоном объявил он, проход наверх запрещен.

Но раз так, быть может, и на самом деле существовало нечто, – подумала она, – нечто такое, что они боялись обнаружить? Она подтащила к окну кресло. Никогда еще не доводилось ей читать Библию на иностранном языке. Из самого издания нельзя было узнать ни имя переводчика, ни дату публикации, но по величественным английским предложениям и фразам, она заключила, что старомодный перевод – это знаменитая Библия короля Иакова. Переворачивая страницы, она то и дело запиналась на таких словах, как aloex и myrrh, значения которых на иврите она не могла даже представить.

Наугад она открыла «Книгу Самуила» и прочитала о его злобном замысле, когда он пригласил Фамарь в свое жилище с тем, чтобы она испекла ему два пирога – a couple of cakes (в этом переводе означавшее, скорее, кексы?), и с этого места Даниэла все более и более погружалась в очарование старинной английской прозы, восхитительно прозрачной и простой. Чисто английская метрика поэзии Иеремии показалась ей полной достоинства, и она чрезвычайно обрадовалась, что смогла выполнить это неожиданное лингвистическое задание, с которым столь неожиданно столкнула ее судьба…

Британский пациент слегка коснулся ее плеча. Сейчас, облаченный в пиджак и брюки, в накрахмаленной рубашке, он как-то по-воровски лихо подмигнул ей и торжествующе помахал бутылкой, содержавшей золотистый ликер. «Ну и что мы имеем здесь?» – спросил он свою новую приятельницу. И она, показав книгу, бесшабашно спросила, какую часть он предпочитает: Ветхий Завет или Новый.

Вопрос застал его врасплох. Через два месяца ему исполнялось восемьдесят, и никто никогда не спрашивал его, нравится ему тот текст, или этот. Никто – даже его духовник. Христианство учит нас, что Библия является единым организмом, одним целым, чьи составляющие дополняют друг друга, перетекая одно в другое, подобно тому, как происходит это в пьесах Шекспира – в «Короле Лире», «Гамлете» и «Ромео и Джульетте», не говоря уж о залитом кровью «Макбете».

Его ответ изумил ее. Как будто выдающимся оказался ответ самого ее посредственного ученика, от которого никто и никогда не ожидал ничего подобного. А бывший чиновник колониальной администрации, польщенный эффектом от своих слов, вручил ей стакан и аккуратно плеснул в него несколько граммов для пробы, буквально несколько капель, а посему, раз это и в самом деле были несколько капель, она смогла попробовать их на вкус лишь кончиком языка. Напиток показался ей странным и, определенно, неизвестным. Но сахар в нем был несомненно. Она вернула стакан и сказала: «Приступим к делу, сэр. Я готова».

После чего, очень неторопливо, выцедила один за другим два стакана и, после некоторого колебания, проявила готовность встретиться с третьим, но англичанин, не ожидавший подобного энтузиазма, грозившего опустошить его бутылку, предложил чуть-чуть притормозить: три стакана он почему-то посчитал смертельной дозой, при которой гибельные последствия неминуемы, но проявятся они постепенно, – предупредил он Даниэлу, и самое лучшее – дать организму некоторый перерыв. При этом он аккуратно взял у нее книгу, как если бы собирался возобновить давнее с ней знакомство.

И в этот момент в холле возник Ирмиягу – без Сиджиин Куанг; видно было, как удивился он, убедившись, что даже в такой заброшенной Богом дыре его свояченица в считанные минуты сумела очаровать престарелого поклонника – британца, который поспешил представиться и тут же предложить… ну, само собой, в знак дружбы.

Но Ирмиягу, выглядевший озабоченным, от выпивки отказался. Им пора в обратную дорогу. Сиджиин Куанг задержится здесь на одну ночь, чтобы помочь заболевшей адаптироваться к месту, так что вести машину будет он. И пусть дорога знакомая и недолгая, лучше, на всякий случай, не искушать судьбу.

– А я не понимаю, – строптиво возразила зятю Даниэла, говоря по-английски, – что за ерунда? Что здесь делать случайному человеку? Разве обнаружились какие-то опасные признаки, требующие особой подготовки? В чем дело – в санитарах или больных? Меня, вполне взрослую женщину, уже предупредили, чтобы я не поднималась наверх. Я, кажется, не похожа на школьницу!

Англичанин, улыбаясь, дружески положил ей руку на плечо.

– Успокойтесь… Даниэла, милая, – продолжал он с доверительностью близкого друга, – там слишком много молодежи, девушек и парней, их поведение может показаться вам несколько бесстыдным, но, наверное, неправильно было бы выставлять его напоказ…

Ирмиягу не сказал ничего, и когда он увидел, что его родственница ожидает ясного ответа, оставаясь сидеть в своем кресле, он схватил ее за руку, как если бы она приходилась ему сестрой, и поставил ее на ноги. Но Даниэла отпрянула он него. Подойдя к англичанину, она забрала у него Библию и прижала к груди.

– Что это за книга?

– Я попросила дежурного клерка найти мне что-нибудь пригодное для чтения и, ты не поверишь, он нашел мне вот эту Библию. На английском. Даже с Новым Заветом…

– Ну и что? Можешь оставить ее здесь на столе.

– Нет. И не подумаю. Я хочу прочитать ее в оставшиеся дни. Многое по-английски звучит совсем не так, как на иврите. Сейчас она никому здесь не нужна, а ты сможешь вернуть ее, когда вернешься, чтобы забрать свою пациентку. При условии, если тебе не захочется книгу сжечь.

Глаза у Ирми сверкнули.

– А почему бы, в самом деле, ее не сжечь? С чего бы вдруг этот источник всех неприятностей оказался более неприкосновенным, чем твои газеты? Ведь именно с нее и началась все неразбериха и бедствия. Так что она заслужила того, чтобы быть уничтоженной.

Даниэла насмешливо посмотрела на него, но в этом взгляде было немало теплоты.

– Она на английском, а не на иврите.

Ирмиягу ответил, глядя на свою свояченицу с не меньшей нежностью:

– Если на английском… тогда мы ее пощадим.

11

– Это Израиль, папа, – произнес не без пафоса Моран, возвращая отцу ключи от машины. – Гром, молнии… и все такое прочее… а потом вдруг выглядывает солнце – и все, как не бывало. Слишком плохо, что природа никогда не бывает здесь достаточно жестокой, чтобы заставить людей бороться с ней, а не воевать друг с другом… – Он продолжал распространяться на такие, несколько отвлеченные, предметы, не в последнюю очередь, чтобы отвлечь слушателей от того, не менее интересного, факта, что он опоздал, и лишний раз забыть о пережитом его отцом и детьми грозовом ливне.

– Но если взглянуть на события шире, мы должны признать, что все это – настоящая и даже замечательная по-своему осень.

Он и Эфрат стояли возле машины, и пока Моран, согнувшись, проверял правильное положение детских сидений, неведомо откуда возник рыжеволосый адъютант, искавший своего арестованного собрата, и просто замер, пораженный фантастической красотой жены этого негодяя.

– Та-ак… – сказал он, медленно приходя в себя и обращаясь к Эфрат. – Вот так. По всем правилам я должен сию же минуту конфисковать это ваше сокровище, этого вашего мужа – (Эфрат слушала его, не скрывая снисходительного презрения). – Можете мне поверить, что в моих силах немедленно отправить его на Западный берег, на блокпост, где ему придется сутками выискивать подозреваемых в терроре арабов, но мне его жаль, и я предпочитаю держать его здесь, под рукой. А что мне остается делать? Я человек, который не сдает свои позиции ни при каких обстоятельствах…

И он посоветовал Яари сменить маршрут, используя трансизраильскую автостраду – шоссе номер шесть, ведущее на север через Тель-Авив. «Вы не пожалеете об этом – двинуться обратно можете прямо отсюда, и если окажется, что это выйдет немного длиннее и не так живописно, зато вы получите выигрыш во времени, поскольку автострада не так перегружена, и было бы просто глупо пренебрегать этим»…

Яари понравилась эта идея. Он уже не помнил, когда в последний раз ехал по автостраде, и новые ее ответвления были ему совершенно неизвестны. Можно было двигаться. Но Морану так не хотелось расставаться с женой и детьми, что он, как ему показалось, очень вовремя вспомнил и завел было разговор о делах, дожидающихся его в офисе. На что Яари сказал ему – прощайся, сынок. Иди и со всем своим мужеством постарайся защитить свою белую королеву. И, кивнув в сторону казармы, добавил: «А лифты подождут. Ничего с ними не случится».

На развязке Ирон они мягко влились в движение на автостраде. Особый сигнал сообщил, что дорожная камера наблюдения зафиксировала факт уплаты дорожного сбора, после чего Яари с чистой совестью прибавил обороты и, разгоняя машину все сильнее, понесся по восьмиполосному шоссе, которое вело в самое сердце Израиля. Эфрат, которая засунула в багажник дождевик со всеми свидетельствами занятий любовью на грязной листве, сидела теперь за спиной тестя в тонком бирюзового цвета свитерке, исключительным образом оттенявшем красоту ее синих глаз. Она прилежно перелистывала страницы автомобильного атласа, обнаруженного ею в отделении для перчаток, но делала это не из внезапно овладевшего ею интереса к отечественной географии, но, определенно, чтобы уклониться от вопрошающих взглядов водителя и вести себя так, словно за рулем сидел незнакомец.

Ребятишки погрузились в глубокий сон. Путешествие в армейский лагерь, но особенно испуг, пережитый ими в связи с исчезновением родителей, пусть даже растворившийся в тепле машины и шуршании автомобильных шин об асфальт, утомили их. Девочка уронила голову первой, и так и лежала, вытянув вперед руку, словно умоляя о чем-то, а Нади, похоже, все еще продолжал схватку с тенью мертвого сирийского танкиста, которого он увидел в старом танке, да так и уснул, откинув голову назад.

Яари улыбался, наблюдая за своими внуками в зеркале заднего вида. Кто знает, сказал он своей невестке, почему, когда вчера я остался с детьми, мне показалось вдруг, что я узрел необыкновенное сходство между Нади и Даниэлой.

– Даниэлой? – Эфрат, обернувшись, вгляделась в лицо своего сына. – Даниэлой?!

– Ну, может быть, не стопроцентно с Даниэлой, – согласился Амоц, сдавая несколько позицию. – Может быть, правильнее, точнее было сказать: «через Даниэлу». Он нее – к Шули, и к Эялю – каким он был в детстве. Ты, конечно, не в состоянии уловить это сходство, но я знал Эяля, когда он был в возрасте Нади. И последней ночью – это было удивительно. Когда ты ушла на вечеринку, а Нади плакал и рвался наружу, внезапно это сходство, пусть по-новому, проявилось для меня.

Эфрат снова повернулась и посмотрела на заднее сиденье. Возможное сходство с двоюродным братом Морана поразило и смутило ее. Какое-то время она колебалась, но в итоге, набравшись смелости, рассказала своему свекру нечто такое, чего даже собственный ее муж не знал. Когда она была на пятом месяце, и когда уже точно было установлено, что ребенок, которого она носит, родится мальчиком, а не второй девочкой, она, не сказав Морану, написала письмо Ирми и Шули, спрашивая о разрешении дать этому ребенку имя их погибшего сына. И получила отказ. Очень вежливый, очень дружелюбный, но непреклонный. Она-то полагала, что совершает нечто, способное их утешить, но лишь много позднее поняла, что только увеличила их страдания.

Бледное от природы лицо Эфрат раскраснелось, пока она рассказывала отцу то, что скрыла от сына. Амоц кивнул, чтобы поддержать ее.

– Хорошо, что ты поступила так; а то, что ты поняла, почему они отказали тебе, – это еще лучше. Окажись я на их месте…

Остановившись, он не стал продолжать. И даже силой воли заставил себя забыть о том, о чем намеревался было сказать.

Ехать по автостраде было легко, машин немного. И даже если мчатся они с немалой скоростью, все соблюдают непривычную в иное время корректность. На востоке и на западе от разделительной полосы две, неразличимые, как близнецы, автозаправки бросаются в глаза сиянием огней и обилием магазинов и кафе. Он бросает взгляд на Эфрат, – может, она захочет купить что-нибудь для ребят, у которых после завтрака ничего не было во рту, но голова ее откинулась назад, как и у ее сына, а глаза закрыты, как если бы короткое признание лишило ее последних сил. Спит ли она на самом деле, или ее закрытые глаза означают лишь нежелание продолжать разговор? Совсем недавно, на лоне природы, каким образом выражала она свой восторг охватившей ее и освобождающей страсти – громким ли стоном, прерывающимся ли дыханием, означающим полное удовлетворение… или как-то иначе?

Он не произносит больше ни слова, но выключает обогреватель и прибавляет скорость.

Его невестка так же, как и его жена, полностью доверяет его умению водить машину. И теперь Эфрат еще глубже погружается в сон. Это дает ему возможность впервые рассмотреть ее с близкого расстояния. И понять, на чем зиждется ее невероятная красота. Но поскольку ее обычно сияющие глаза сейчас закрыты, ее лицо – лицо мадонны – кажется ему чуть-чуть великоватым, ямочки на щеках исчезли, а скулы, немного заострившиеся, несколько крупнее обычного. И только безупречная лебединая шея, украшенная изящной золотой цепочкой, сохраняет свое очарование. Является ли вся эта красота чем-то случайным, непрочным, хрупким, движимым ее имуществом, держащимся на должной высоте лишь силой ее воли?

После поворота к югу небеса немного просветлели и очистились. Яари внимательно реагировал на дорожные знаки, особенно на те, что отмечали движение на восток от автострады, ибо, когда движешься к сердцу страны, сразу замечаешь, как часто и глубоко внедрились арабские поселения в территорию собственно Израиля: маленькие городишки превращаются в многолюдные города, а минареты новых мечетей закрывают небо каменными иглами. А потому, когда он заметил, что разделительный барьер, не слишком, впрочем, высокий, начал внезапно отклоняться от дороги на восток, осторожно вынул атлас автомобильных дорог из пальцев спящей красавицы и перевернул несколько страниц, чтобы убедиться в своей правоте. Да, это был Тулькарм, старинный и непримиримо упорный враг – неповторимый во всей своей пасторальной красоте.

Атмосфера уснувших пассажиров может нагнать дремоту и на человека за рулем, особенно, если он не провел ночь в собственной постели. А потому он осторожно включил радио, настраиваясь на приятную музыку. Эфрат открыла глаза, но через мгновение вновь закрыла их. Если скрежещущий рок не смог разбудить ее прошлой ночью, стоит ли удивляться тому, что днем это не удалось сделать грустному блюзу…

Пейзаж вдоль шоссе номер шесть не страдает разнообразием. Множество бульдозеров в свое время срезали холмы, сравняли с землей хижины поселенцев-фермеров, выкорчевали уютные рощи и спрямили повороты так, чтобы движение происходило в основном по прямой, без опасных и резких подъемов, спусков и неожиданных поворотов. Но солнце, уже начавшее уходить за горизонт на западе, компенсировало все возможные и невозможные неудобства приятностью самого процесса движения по ровной дороге; золото зимнего дня плавилось, зажигая, кромку далеких облаков.

Несмотря на музыку, Яари не давал себе расслабиться, следя за тем, чтобы не превысить разрешенную скорость, так что когда промелькнула таблица, оповещавшая водителя, что он вот-вот минует въезд в Кесем, находившийся совсем рядом с Тель-Авивом, он достал из бардачка мобильник и нажатием кнопки вызвал Нофар. К его удивлению, она ответила, и голос ее на этот раз звучал дружелюбно и мягко.

– А что, мама уже вернулась домой?

– Нет, конечно. Ты, похоже, забыла, что она вернется во вторник?

– Совершенно не понимаю, что ей понадобилось в Африке, да еще так долго.

– Нофар, милая, о чем ты толкуешь? Долго? Она отсутствует всего пятый день.

– Пятый? И это все? Так почему же твой голос звучит так патетически?

– Потому что я за рулем. А машина больше всего напоминает спальню студенческого общежития. Эфрат и дети вповалку спят вокруг меня. На армейской базе был сегодня день посетителей – ты, надеюсь, не забыла, что твой брат сейчас под арестом? Так что мы повидались с ним в лагере, а теперь возвращаемся домой по шестому шоссе…

– Послушай… у меня идея. Если вы уже мчитесь по скоростному шоссе, почему бы вам, не сворачивая никуда, не воспользоваться моментом и повидаться со мной? Иерусалим, почитай, совсем рядом. Я сейчас на дежурстве и точно так же, как и Моран, заслужила такое же посещение.

– В Иерусалим? Прямо сейчас?

– Я имею в виду твое вчерашнее посещение моего жилища. Мне о нем рассказали. Ты ведь искал меня, да, папа? Ну, так давай, жми… ты найдешь меня в больнице. Не ленись! Дорога сама приведет тебя ко мне. Через какие-нибудь сорок минут, если не меньше, ты будешь около больницы Шаарей Цедек. Я соскучилась по ребятам. Дай мне Эфрат, я все ей растолкую.

– Я же сказал тебе – она спит.

– Ладно. Пусть спит дальше. Не буди ее. Но когда она проснется и начнет спрашивать, что да как, скажи ей просто: «Нофар тоже еще жива». И не говори мне, что ты боишься ее, как маму.

– Ну, хватит, Нофар! Несешь какую-то ерунду.

Но Нофар, подумал Яари, права. Он бросил взгляд на красавицу-невестку: погруженная в сон, она мурлыкала, вновь переживая наслаждения первобытного греха. А раз так – незачем было ни будить ее, ни заводить разговоры о том, нужно или нет делать крюк. Иерусалим ведь и впрямь был неподалеку, и, хотя зимние дни коротки, времени должно было хватить, чтобы без приключений вернуться в Тель-Авив.

И Яари, подчиняясь приказу дочери, похитил, взяв в плен, невестку и внуков, чтобы доставить их в Иерусалим. Восторги и конфликты, любовь и страхи, пережитые ими за последние двадцать четыре часа, настолько утомили всех, что они не почувствовали, как стали падать обороты двигателя, пока мотор не заглох совсем, а потом взревел снова, когда машина после скольжения по асфальту автострады стала карабкаться на холмы. Но когда они снова – на первом же регулируемом перекрестке – снова остановились, уже на красный свет, малыш первым открыл глаза; за ним проснулась девочка и наконец Эфрат. «Вы спали мертвым сном», – сказал Яари, но не открыл им, где они оказались, предоставив невестке самой догадываться. Но она, не до конца еще пришедшая в себя, не узнала города, и тогда только, когда они проплыли мимо горы Герцеля, в изумлении посмотрела на свекра, словно решая, наяву ли все это или все еще нет. И он, очень довольный, прежде чем она успела открыть рот, сказал ей: «Да, милая. Это не сон. Это Иерусалим. Нофар просто сходит с ума – так соскучилась по ребятам. Но ты спала, и мне пришлось принять решение, не посоветовавшись с тобой».

Эфрат выслушала его с видимым удовольствием, взгляд ее был полон иронии.

– Иерусалим? Почему бы и нет.

У въезда в больницу Шаарей Цедек их уже поджидала Нофар, облаченная в белую униформу; черные кудри ее были стянуты назад и скручены старомодным узлом. Она была в полном восторге от встречи с племянниками, обнимая и целуя их, а затем, как она делала это всегда, подхватила на руки Нади, словно он был еще грудным младенцем. Первым делом она направилась к большому кафетерию, который оказался наглухо заперт. Нофар хлопнула себя по коленке: «Как это я могла забыть? Ведь в субботу они закрыты». Яари поспешил к машине, откуда вернулся, согнувшись под тяжестью огромной хозяйственной сумки. Нырнул как можно глубже в ее бездну и вспомнил, что этим утром Эфрат потрудилась, не жалея сил. И тогда, расположившись у большого окна, они устроили себе настоящий пикник. Дети самым решительным образом набросились на питы, заполненные хумусом и овощами, а Эфрат грела ладони, держа кружку с горячим кофе, налитым из большого термоса. Нофар довольствовалась нарезанным огурцом, а Яари с полной самоотдачей расправлялся с сэндвичем, от которого он («ешь ты… нет, я не хочу, попробуй сам») где-то в районе полудня уже отказывался, пытаясь совместить это занятие с рассказом о посещении военной базы; мычание, кивки и покачивание головой – так это показалось бы стороннему наблюдателю. Кончилось тем, что Нофар попросила разрешения у своего родственного клана познакомить всех желающих с местом новой ее работы.

По дороге в травмпункт Нофар принесла отцу (он оказался единственным, кого ее предложение заинтересовало) зеленый халат и помогла в него облачиться, проведя затем в изолированную темную комнату, очень теплую, с единственной кроватью, на которой лежал полуголый молодой человек, соединенный паутиной трубок с подвешенными сосудами и пластиковыми контейнерами. Голова его целиком была обмотана бинтами, исключая лишь оба глаза. Нофар подошла поближе и громко произнесла его имя, после чего молодой человек медленно повернул голову. «Ну, вот, – весело произнесла Нофар, – можешь познакомиться с моим папой. Ему не терпится услышать о твоем возвращении с того света».

Утопая в медицинских терминах и врачебных деталях, Нофар поведала отцу сагу о несчастье, случившемся с молодым строителем, свалившимся с лесов и доставленным в травмпункт практически мертвым, но, как видишь, папа, возвращенным к жизни. Я правильно излагаю? – вызывающим тоном спросила она у неподвижно лежавшего пациента. Ты вознамерился улететь из этого мира, не так ли, но мы тебе этого не разрешили, верно? Поймали тебя в середине полета.

И молодой человек, совсем еще юноша, выразил все, что он мог бы сказать, восхищенным взглядом, устремленным на раскрасневшееся лицо Нофар, которая с необыкновенной нежностью в голосе поддразнивала его. На каждое ее слово он пытался кивнуть сплошь забинтованной головой, хотя не похоже было, чтобы Нофар нуждалась в его подтверждении. Глаза ее были полны неподдельным волнением, но она продолжала мягко укорять пациента. «А ну, скажи мне, что было у тебя в голове, когда ты попробовал безо всякого разрешения выбраться отсюда? Тебе надоела жизнь?»

Из белого, бывшего некогда головой, шара на девушку неотрывно глядели глубоко запавшие, полные страдания глаза, а едва слышный голос напоминал пронзительный стон, издаваемый перед смертью маленьким зверьком. Однако Нофар безжалостно продолжала гнуть свою линию, как если бы речь шла об обыкновенном больном, а не о человеке, в буквальном смысле висящем между небом и землей, между жизнью и смертью – она продолжала назидательно, словно пожилая учительница, втолковывать ему символ своей веры.

– Ты обязан выжить, не для того ты был рожден, чтобы улизнуть от нас, не прожив еще и половины срока!

И она разгладила укрывавшую больного юношу простыню, легко прикоснулась губами к его векам, сменила отводящие мочу трубки и жестом попросила визитера покинуть помещение.

В холле Нета и Нади с энтузиазмом катали инвалидное кресло, постоянно припадая к бутылкам с шоколадным молоком. Эфрат, уже успевшая наградить себя второй чашкой кофе, сосредоточенно занималась макияжем, используя для этого мутноватое оконное стекло с видом на Иерусалим.

– Послушай, Амоц, – твердым голосом сказала она, обращаясь к Яари, который в это время, освободившись от зеленого халата, возвращал его Нофар, – поскольку ты обманом затащил меня в Иерусалим, и поскольку мы все еще здесь, почему бы нам не встретиться с иерусалимской любовницей твоего папочки?

– Любовницей? – Яари был ошеломлен. – С чего бы это взбрело тебе в голову?

– Жалко упустить такой случай. Ты ведь не против? – голос ее звучал холодно, и таким же был взгляд. – Мне очень хочется узнать, что же заставляет ваше семейство врать.

12

Ирмиягу включил зажигание, и карбюратор, чихнув, в то же мгновение замолк. Подождав несколько минут, он предпринял еще одну попытку.

– Сиджиин Куанг, – сказал Ирми, – так рвется взяться за руль, чтобы рвануть прямиком, не разбирая, куда мчится, что я из-за этого потерял связь с двигателем. Сядь рядом со мной, вот так. У нее, разумеется, сильно развита интуиция, но так будет безопасней. Я ей доверяю, но ошибиться может и она.

– Ты знаешь, как нам лучше выбраться отсюда? – с некоторой тревогой спросила Даниэла.

– Более или менее. Теоретически ничего сложного.

– Это теоретически, а на практике?

– Да не бойся ты. Как долго мы добирались сюда от фермы? Тут тридцать или сорок километров по хорошей дороге. Ну, а поскольку ты вооружена Ветхим Заветом, и, более того, еще и Новым – тебе совершенно не о чем беспокоиться.

Двигатель опять было заартачился, но тут уже показал характер Ирмиягу, и после нескольких приступов кашля и свиста машина признала поражение и выкатилась на грязную дорогу. Ирмиягу зорко вглядывался во тьму, стараясь поточнее угадывать причудливые повороты на пути, а потому попросил Даниэлу не отвлекать его ненужными разговорами до тех пор, пока они не минуют все неожиданные препятствия – хотя бы до первого перекрестка.

Даниэла оскорбленно пожала плечами и принялась перелистывать Библию, и тут же перед ними возник непредвиденный перекресток, точнее развилка. Ирмиягу повернулся к родственнице и, кивнув налево, спросил для уверенности – помнит ли она это место?

– Ты помнишь? Здесь ты… Правильно? Эта развилка?

Даниэла взмокла. Ничего она не помнила.

– Ты… ты спрашиваешь меня? Меня, которая способна заблудиться в центре Тель-Авива? Я должна, по-твоему, нести ответственность за то, что происходит с автомобильным движением в Африке? Нет уж, пожалуйста – решай все сам.

Ну, хорошо. Он и выбрал – повернул налево. И вскоре стал узнавать, как ему казалось, какие-то приметы их утреннего путешествия. Деревья на обочине… пустоши. Немного успокоившись, он стал, не открывая рта, что-то напевать, прибавил скорость. Затем посмотрел на женщину, которой недолгое пребывание на воздухе Африки добавило на лице яркой краски.

– За время своей карьеры приходилось ли тебе когда-либо учить Библию?

Да, приходилось – много лет тому назад. Она подменяла другого, заболевшего внезапно, педагога и в течение недели читала своему классу историю об Иосифе и его братьях. Это было совсем нетрудно.

– Об Иосифе и его братьях?

– Да. Очаровательная история о семье, которая поселилась в Африке, следуя за одним из братьев, очень важным чиновником. Тексты в «Книге Бытия» представляют собой маленькие отдельные рассказы, которые могут быть интерпретированы и так и этак. В данном случае речь идет о семье, которая еще не превратилась в нацию; в этой семье идеей, обуревавшей главу семейства, патриарха ее, было желание произвести на свет как можно более многочисленное потомство, а потому кто-то один должен был следить за стадами овец, но остальные, женившись, раз за разом сталкивались с ужасным для них обстоятельством, повергавшим их в ужас – у их женщин возникли серьезные проблемы с зачатием. Однажды Шули и я отправились на поминки по отцу одного из наших друзей, но вместо разговоров о скончавшемся, они пригласили к себе некоего человека, кого-то вроде лектора, семейного их наставника, не то писателя, не то поэта, который начал вдруг, оживившись, устанавливать связь этого события с историей Исаака, показав тем самым, сколько сокровищ скрывается в старинных текстах – подобно тому, как в давно уже заброшенных шахтах находят самородки золота. Этот, кто бы он ни был, наставник или лектор, попытался изложить нам, необразованным, всю историю о похищенном, связанном и брошенном в сухой колодец сыне, над которым уже блеснуло кривое лезвие ножа в руках одного из вероломных его братьев, «взглянув на это снизу, из ямы…»

Было уже три часа пополудни, и крепчающий ветер все сильнее вздымал пыль над равниной, ухудшая видимость, но не настолько, чтобы скрыть пятна от раздавленных насекомых на лобовом стекле.

– Самое время смыть всю эту гадость, – заметила Даниэла.

– Я, между прочим, – сказал ее зять, проигнорировав это замечание, – пришел к выводу, что все эти публичные лекции о Библии касаются, в основном, хорошо известных и до предела упрощенных тем: история Иакова и Исава, Песнь Песней, истории Иеффая и его дочери, Самуила и Саула, Давида и Авессалома, о любви Иакова и Рахили, о противостоянии Каина и Авеля, Самсона и Далилы. Рассказывать подобные сказки легко и приятно, ибо так можно избегать трудных сюжетов, не прикасаясь к тем жестоким подлинникам, в которых – то напыщенно, то неистово – слышен голос пророков.

– Ты говоришь о «Книгах Пророков?» Боюсь, что уже и не вспомню, когда читала ее после получения аттестата зрелости.

– Со мной было то же самое, пока не убили Эяля. Вот тогда я и перечитал их снова. Одного за другим, и в один прекрасный день совершенно неожиданно увидел, какое глубокое проклятие поразило потомство, гены этих людей.

– После того, как Эяля убили, ты принялся изучать пророков?

– Недолго и совсем немного, но очень интенсивно. Начало этому положил заместитель директора, точнее даже – генерального директора министерства иностранных дел, очень вежливый и очень религиозный человек, который однажды предложил собрать миньян[20] у нас в доме во время, когда мы держали семидневную поминальную шиву, и поскольку он был моим непосредственным начальником, и я знал, что если я рассчитываю получить какое-нибудь еще назначение на должность за границей, то именно от него будет зависеть, получу я ее или нет, я не мог отказать ему. Да я и не хотел этого делать… вот только я не учел, что суббота пришлась как раз на самую середину шивы, оставив лишь четыре утра для произнесения поминальных молитв. И поскольку он, кроме всего прочего, не стал настаивать, чтобы я наложил на себя филактерии[21], я сказал ему: «пожалуйста, почему бы и нет?» Вы двое оставались в гостинице, в Иерусалиме, и Амоц, перед тем как прибыть к поминальной молитве, познакомился с ним и, кажется, даже подружился.

– Его имя было случайно не Михаэли? Или Рафаэли?

– Рафаэли. Да, точно – Рафаэли. Я никогда не мог понять, как ты ухитряешься помнить такие абсолютно никому не известные имена.

– Это из-за преподавания. Все эти заседания, на которых решается судьба учеников, которых я больше никогда не увижу. Рафаэли. К слову – Амоцу он тоже понравился.

– Да я ведь и говорю – он человек хороший. Даже после того, как шива закончилась, он продолжал знакомить меня с религиозными предписаниями, инструкциями. Очень тактично, без всякого давления и, что еще более важно, без обычных при этом сентиментальных слюней. «Именно сейчас, когда ты переживаешь свое горе, – сказал он мне, – разреши мне познакомить тебя с текстами, о которых раньше, боюсь, ты даже не слыхал, но которые, возможно, облегчат тебе твою ношу».

И затем я, в самом деле, получил от него множество разнообразных распечаток и оригинальных текстов из современных журналов, о которых иногда даже спорил с ним, но вскоре мне стало совершенно ясно: этот путь – не для меня. Мост между неверующим и новообращенным к вере – неустойчив и хрупок. И тогда я сказал ему: «слушай, дружище, может быть, следует вернуться к началу, снова почитать хоть немного саму Библию, и тогда мы начнем с тобой все сначала?..»

Вот так я начал снова читать Библию с самого-самого начала. «Книга Бытия» оказалась просто прекрасной. Наши предки, матери, сыновья и их невесты, братья и сестры, соперничество и зависть. Кроме всего прочего, мне показалось, что отцы не проявляли слишком уж большого интереса к делам своих сыновей, за исключением Иакова и Иосифа, а если кто-нибудь из отпрысков учинял бесовство и кровопролитие, его изгоняли из дома или лишали поддержки и благословения.

Вслед за этим я – не слишком глубоко – погрузился в Тору, Пятикнижие Моисеево, откуда узнал о сражениях и конфликтах, начавшихся между Моисеем и толпой, которая «вышла из Египта» с ним вместе, рассчитывая, что он приведет их тут же к котлам, полным мяса, приправленного подливкой из лука и чеснока, но обрела вместо этого жесткую религию. Эти убогие души чувствовали, похоже, что вскоре выпадет на их долю, и начали восставать против этой, имеющей мировое значение, религии, с ее авторитетной и требовательной верой, скрепившей, словно булавкой, всю небольшую группу людей. Любопытно, что этот Рафаэли при всей его религиозности, сам рассказывал мне о существовании смелой теории, утверждающей, что Моисей не умер естественной смертью, а его прикончили сыны Израилевы. Мне так и хотелось сказать ему: «Если так, то они поступили плохо, ибо им стоило сделать это на тридцать, а то и на сорок лет раньше».

Но я не сказал ничего.

Единственное доброе слово, которого заслуживают все эти истории, изложенные в Торе, так это что язык их чист и не перегружен высокопарностью. Он правдив, точен и нет в нем многозначительной двусмысленности, которая так часто встречается в «Книгах Пророков». В Торе тоже содержится достаточно упреков и проклятий, но все они собраны в одном месте, а надежды и утешения – в другом, и так же устроен этот мир.

А потом я познакомился немного с текстами Иисуса Навина и остальных судей. Эти маленькие войны тоже совершенно удивительны; они все время вспыхивают то здесь, то там на земле Израиля, ни дать ни взять, как и сегодня, и тогда неизбежно в каком-нибудь отдельном тихом городке появляется местный судья. Эхуд, Гедеон, Дебора, Иеффай, Самсон, призванные восстановить справедливость, а затем исчезнуть. Этакое демократическое коловращение…

Машина добралась до новой развилки и остановилась. Что это? Водитель прервал поток своего красноречия. Куда это их занесло? Он приложил ко лбу ладонь, вперив свой взгляд в горизонт.

– Ты ничего не сможешь разглядеть сквозь запыленное ветровое стекло, – сказала Даниэла, попросив шофера дать ей воды и какую-нибудь тряпку. Ирми вытащил грязный лоскут из-под своего сиденья и вручил его Даниэле вместе с армейской флягой, и она принялась поливать лобовое стекло, заодно соскребая с него останки мертвых жуков. Ирмиягу выбрался наружу и побрел вдоль дороги, уходившей налево, пытаясь отыскать следы шин, оставленных «лендровером»; вернувшись, он проделал то же самое, с ответвлением, уходившим направо от развилки.

– Если тебе кажется, что мы ошиблись, попробуй вспомнить, где это началось, – сказал он Даниэле с упреком, после того как повернул машину налево, потеряв, похоже, уверенность в том, что они двигаются в правильном направлении. – Сиджиин Куанг так увлеклась борьбой за то, чтобы убедить свою арабскую пациентку остаться в лечебнице, что не позаботилась снабдить парочку евреев достаточными сведениями о ведущем обратно пути.

– И тем не менее, – сказала иронически улыбаясь Даниэла, – я счастлива услышать, что благодаря этому ты назвал себя евреем.

– Но я стряхну это с себя. Скоро ты станешь свидетельницей, как я превращусь в музунгу для евреев.

Она подарила ему один их самых восхитительных своих взглядов. За многие годы своей жизни она привыкла, не произнося ни слова, выслушивать идиосинкразические мнения этого человека, по большей части ребяческие. Но идеи, которых он придерживался в прошлом, пусть даже недавнем, превосходили все пределы. Даниэла была уверена, что если бы он поискал как следует, даже в его возрасте, он нашел бы себе достойную спутницу жизни, а покойная сестра была бы этим довольна.

– Ирми, посмотри получше… ты уверен, что это верная дорога?

– Не уверен. Но надеюсь, что она найдется. Более того, что-то мне подсказывает, это, может быть, она и есть. Если бы не те два огромных дерева по обеим сторонам дороги, которых я совсем не припомню.

– А мне определенно кажется, что я их помню.

– Ну, сестренка, если так, – сказал он, удовлетворенно хлопнув по рулю, – мы тогда на верном пути, и у тебя нет другого выбора – придется тебе прослушать до конца краткое содержание того, что я думаю о пророках…

Даниэла почувствовала себя попавшей в ловушку.

– А бедной моей сестре ты тоже морочил голову своими теориями?

– Ну… не совсем… потому что… просто не хотел слишком уж грузить ее всем этим мраком.

– Заговорить ее этим до смерти?

– Не хотел – жалел ее. Тем более, что вскоре все эти библейские дела надоели мне до омерзения. Но, прежде чем отправить «книгу книг» на полку, где она заслуженно покрывалась бы пылью, я поделился своими сомнениями с Рафаэли, помощником, если ты забыла, генерального директора министерства, и, к моему немалому удивлению, он выслушал все с огромным вниманием, подобно терапевту, принимающему пациента. Или клиента? Он был предельно терпелив и не пытался со мной спорить; более того, посоветовал мне на время оставить пророков в покое и обратить внимание на Екклесиаста и Притчи Соломоновы, и я сказал сам себе, что было бы нечестно не дать Библии еще один шанс. Таким образом я познакомился с древними свитками, в частности, с рукописями Мертвого моря, и действительно, в «Песне Песней» нашел строки, относящиеся к смерти Эяля, которые просто раздавили меня своей поэтической мощью. Переполнили чашу моего горя, так что я читал и перечитывал их каждый раз, буквально утопая в слезах.

– Смерть в «Песне Песней»? – переспросила Даниэла, не веря своим ушам и задыхаясь.

– Потому что меня захлестнула с головой вся эта красота. Любовь… невообразимый эротизм, описания природы… а потом мое сердце пронзила мысль, что Эяль никогда уже не порадуется этому всему.

– И ты больше никогда уже не возвращался к Библии?

– Даже пальцем к ней не притронулся. Обрубил раз и навсегда все, связанное с ней, равно как и со всеми другими, столь же бесполезными текстами.

Инстинктивно она прижала книгу к груди и посмотрела на грифа, усевшегося на верхушке дерева и отряхивавшего свои огромные крылья.

– А читал ли ты еще что? Например, Иеремию?

– Разумеется. Кроме всего прочего, я ношу его имя. Я связан с ним невидимыми нитями с первой минуты рождения. И очень скоро я понял, что он – самый больной, но и самый опасный из всех пророков. Неуравновешенный человек. Доводящий до белого каления. Перепрыгивающий с предмета на предмет во время спора. Профессиональный брюзга. Дешевый стратег. Не обольщайся его прекрасным слогом, льстивыми словами, его метафорами и улыбкой, ритмом его предложений. Все это призвано лишь служить прикрытием того, что скрыто. Сейчас, с английским переводом, который ты держишь в руках, ты можешь обнаружить всю его безнадежность. И в самом деле, если ты попробуешь перевести его обратно – с английского на иврит, на обычный, повседневный язык, вся ненависть и экстремизм вылезут наружу, как павлиньи перья. Хочешь потрогать их? Хочешь попробовать? Считай, что это просто упражнение для преподавателя английского языка. Хочешь проверить свой словарный запас? Ну, так это возможность устроить себе экзамен.

– Как все это странно… как необычно. Двое вполне взрослых людей обсуждают библейские дела в середине африканских зарослей. Выходит, что ведь путь от Израиля до Танзании я проделала лишь для того, чтобы англоязычную Библию перевести обратно на ее родной иврит…

Открыв книгу, она отыскала Иеремию и сказала: «Может быть, мне лучше прочитать это все сначала по-английски?»

– Ну, нет, – ответил Ирми, – по-английски это все превратится в фантазии и начнет соблазнять тебя декоративными завитушками лингвистики. Переводи неторопливо, одну страницу за другой, но переводи, пожалуйста, на общедоступный иврит, такой, который будет понятен даже твоим детям.

Она переводила медленно, водя пальцем по странице, пытаясь расслышать свои слова сквозь набирающие силу завывания ветра:

«Поэтому сказал Господь, Бог Саваоф: за то, что произносите вы подобные слова, вот я, Бог ваш, сделаю слова мои в устах твоих пламенем, а народ сей – дровами, и пожрет их этот огонь.

И наведу я на вас, на дом Израилев, народ иной, говорит Господь, народ издалека, народ сильный и древний, языка которого ты не знаешь и не будешь ты понимать, что он тебе говорит.

И будет у него колчан, полный стрел, а колчан подобен будет отверстой могиле, ибо люди они жестокие.

И съедят они все, что вырастил ты трудами своими – сожрут твой урожай и хлеб твой, съедят сыновей твоих и дочерей, и овец, и скот твой – все съедят, и виноград и смоквы, и мечами своими разрушат стены городов твоих, в которых надеялся ты спастись.

Но даже и тогда, говорит Господь, даже в те дни, не истреблю вас до конца.

А если скажете: “За что Бог, Господь наш делает с нами все это?”, ты отвечай: “Так как вы оставили меня и служили богам чужим в земле своей, то будете за то служить чужим в земле не вашей”. Уф-ф! Хватит…»

Она захлопнула книгу и сунула ее в бардачок. Но Ирмиягу был в восторге от ее перевода.

– Ну, теперь видишь? Наугад взятый отрывок – и сразу же – такая жестокость. Пророчество разрушения, да еще с таким удовольствием. Какое разнообразие! Тут он призывает на народ бедствия… а здесь уже и смерть, и каннибализм и вдруг, внезапно (что характерно) он пугается собственных своих пророчеств, говоря – э-э, погодите, после всего ужаса, это не конец еще. Ждите продолжения, евреи. Но почему бы этому не случиться на самом деле? Если грехи народа и впрямь столь велики, почему бы не покончить с ним раз и навсегда? Ответ прост – в таком случае некому будет слушать пророчества, и не останется тех, на кого можно обрушиться с проклятьями. Он превратится в безработного. А почему иноземные народы удостоились столь великой победы? И снова ответ прост: ревность и контроль. Не справедливость, а предательство. Вы поклоняетесь другим богам – значит, заслужили, чтобы ваши сыновья и дочери были сожраны.

Даниэла чувствовала, как у нее пересохло в горле. Путешествие еще не закончилось, а Ирмиягу вел машину все медленнее, и словно бы растеряннее. Дымка в воздухе превратилась, в конце концов, в плотный желтый туман. Общение с древним пророком с его проклятиями и ненавистью совершенно лишило ее сил. Так же, впрочем, как философствующий водитель с его жалобами.

– Но остался еще один, совершенно восхитительный пассаж, – не унимался Ирмиягу, добравшись до высшей точки своей речи, – и найдем мы его где-то рядом с сороковой главой, представляющей из себя некое подобие пророчества Иеремии, для опубликования которой издателю потребовалось все его мужество. Исход из Египта вылился в протест, направленный против пророка, у беглецов хватило мужества бросить ему прямо в лицо: ну все, довольно. С нас хватит. Слышали мы все, что ты говорил нам, и нет у нас больше никакого желания следовать за тобой. Хорошо и замечательно воскурять фимиам божеству, носящему бесподобное имя владычицы небес. Но мужчины, мужья взяли под защиту жен своих, подобных тем, кто воскурял фимиам, но внезапно захотел освободиться от проклятий яростного пророка, и сказали ему спокойно и просто: «Довольно. остановись. Мы совершаем языческий ритуал и не откажемся от него, поскольку в те времена, когда мы и жены наши служили владычице нашей в Иерусалиме, мы жили счастливо, и всегда у нас были котлы с едой». И главное – и это кажется мне самым трогательным, они – ты только послушай – сказали Иеремии так: «В Иерусалиме, без всяких твоих уведомлений, мы жили хорошо и чувствовали себя хорошо, но как только стали мы прислушиваться к твоим словам, и перестали воскуривать фимиам владычице небес, мы потеряли все, а вслед за этим пришли меч и голод». Ты слушаешь меня? Слышишь?

– Еще бы… ты так кричал.

– Я наткнулся на этот отрывок совершенно случайно – с момента похорон Эяля прошло всего лишь два или три месяца, и так это меня тронуло, что мне захотелось обнять этих беглецов из Египта – пусть даже с дистанции двадцати пяти столетий, обнять этих людей, смело восставших против отвратительного плаксы, способного убить любую радость, навязавшего мне свое имя…

Дорога становилась все более ухабистой и, в конце концов, они уткнулись в завал. Шофер вылез из машины, чтобы осмотреть покрышки, и обнаружил, что колеса полностью увязли в какой-то растительной каше, в которой преобладали маленькие и яркие пурпурные цветочки.

– Отлично, – сказал он своей родственнице, – за всей этой болтовней о владычице небес я забыл, что передвигаемся мы все же по земле. Короче говоря, на ферму мы должны были попасть давным-давно. Только не дергайся, ладно? Никакой паники. Мы отыщем эту чертову дорогу. Чувствую, что она где-то совсем рядом. А кроме того, у нас в машине есть рация и пистолет.

13

Нофар, которая впервые услышала о существовании подружки своего старого-престарого дедушки, с особым интересом отнеслась к сообщению золовки. Яари был поражен, каким образом из случайных деталей, которым он не придавал особого значения, Эфрат сумела воссоздать полную историю, так далеко отстоявшую во времени.

– Великолепно, – воскликнула Нофар, обращаясь к своему отцу. – Это даже вдохновляет: узнать о существовании в недрах нашего семейства такой романтической, такой поучительной тайны, и такого дедушки… так что, почему бы, и в самом деле, не навестить ее? Именно сегодня, потому что, учитывая ее возраст, завтра может быть уже поздно, и мы до конца жизни будем жалеть, что упустили такую возможность.

– Даже если мы застанем ее на пороге смерти, – подвел итог Яари, сдаваясь под напором двух своих энергичных дам, – пусть даже ей самой не приходит в голову, что мы можем – вот просто так взять и заявиться к ней.

– Если она действительно любит дедушку, – Эфрат произнесла это со знанием дела, – она, бесспорно, заинтересуется неожиданной возможностью увидеть его правнука и правнучку, а так же их мать. Скажи ей только, что это ненадолго. Не больше, чем на пятнадцать минут. В основном, чтобы увидеть ее уникальный лифт. И она не сможет нам отказать.

Дебора Беннет удивилась, услышав в трубке голос Яари, после того как во время последней их встречи они в деталях оговорили, что и как будет происходить завтра.

Но затем пришла очередь удивляться Яари: соблюдая полнейшую секретность, в тайне и не говоря сыну ни единого слова, его отец пообещал ей появиться лично, чтобы почувствовать и оценить степень вибрации лифта собственным телом – а заодно услышать и «вой кота».

– Так ты, выходит, ничего не знал о завтрашнем визите твоего отца? – престарелая дама была неподдельно удивлена.

– Даже не подозревал.

– Боюсь, это потому, что твой отец испугался, как бы ты не запретил ему это мероприятие. Так что послушай меня, юноша…

– Юноша?!

– Разреши мне так тебя называть… даже если мне известно, что у тебя самого есть внуки. Я настояла, чтобы вы пришли вместе, чтобы он не смог скатиться по моим ступенькам.

– Не волнуйтесь… я не брошу его ни на минуту.

И, разумеется, ей доставит огромное удовольствие показать им всем лифт, придуманный его отцом, и познакомиться со всем семейством.

Нофар тут же помчалась к заведующему отделением за разрешением освободиться немного раньше от дежурства. Когда она вернулась, сняв свой халат медсестры, тоненькая и бледная, но светящаяся прелестью юной красоты, она сразу же скользнула на сидение и удобно устроилась между племянниками. Было около четырех, и зимний Иерусалим, готовый завершить свою субботу, начал уже понемногу смешивать религиозную составляющую с секулярной в одну серую массу. Яари припарковал свою машину прямо перед старым кнессетом, понадеявшись на удачу и на то, что ультраортодоксальный мэр не станет зверствовать в субботу, выписывая штрафные талоны за нарушение правил парковки. Нофар и Эфрат отстегнули сонных малышей от сидений и затянули молнии на их курточках. И Нофар, особенно расположенная к своему племяннику, с силой прижала Нади к себе и поцеловала, прежде чем подхватить на руки, переходя с ним через улицу Кинг Джордж.

– Зачем ты несешь его так? – сварливо заметил Яари, обращаясь к дочери. – Он ведь такой тяжелый!

– Он такой милый… и мне совсем не тяжело, а кроме того, ему всегда нравится, когда я беру его на руки. Правда, Нади?

Малыш не ответил и только теснее прижался к груди своей юной тети.

Сопровождаемый согласными возгласами, несущимися отовсюду, Яари довел свою команду до ступеней старинного иерусалимского здания. Нади требовал, чтобы его и дальше несли на руках.

– Ты мне его забалуешь, – произнесла Эфрат.

– Все будет хорошо, – ответствовала Нофар, слегка пошатываясь под тяжестью своего любимца.

Дебора Беннет была искренне рада серым иерусалимским днем заполнить свою квартиру всей этой пышущей здоровьем молодежной бандой.

– Как это ты ухитрился добыть себе таких замечательных внуков, – приставала она к Яари, как если бы подобная привлекательность никогда не была свойственна его семье.

А дети сразу потянулись к живой старой леди, которая тут же им вручила по плитке шоколада, а потом, через спальню, повела к малюсенькому лифту, придуманному их собственным прадедушкой.

Через коридор между гостиной и спальней они миновали приемную; через открытую дверь можно было увидеть величественную, хотя и несколько излишне тяжеловесную даму, сидевшую в глубоком кресле; она курила сигарету, вставленную в длинный мундштук. Хозяйка дома представила ее гостям.

– Это миссис Кариди, давнишний пациент, со временем превратившийся в друга; когда-то я заботилась о ней, теперь уже она заботится обо мне.

Дама в кресле извергла из обеих ноздрей клубы дыма, хрипло рассмеялась смехом заядлого курильщика и взмахами руки принялась разгонять дым.

В спальне двери кладовки были распахнуты, а небольшая решетка отодвинута в сторону – это и был тот самый лифт, и в данный момент в нем было установлено миниатюрное кресло. «Смелей, ребята, – пригласила детей хозяйка, – давайте, давайте, сейчас поднимемся на крышу». Приглашение относилось не только ко внукам Яари, но равным образом и к нему самому.

– Может быть, вам даже повезет, – не упустил случая пошутить специалист по лифтам, – и вы услышите, как завывает попавший на сковородку кот.

Нета не спешила принять приглашение и прижалась к матери, но Нади не потерял доверие к деду и вместе с ним вошел в лифт. Яари задвинул решетку и нажал на правую кнопку. И снова, сильно дернувшись, лифт начал подъем, подрагивая и трясясь, сопровождая движение воем и визгом на всем протяжении подъема на крышу.

Испуганный внук вцепился в руку деда, что заставило Яари притянуть к себе озорника, а тот для верности обнял свободной рукой его ногу. И так, прижавшись друг к другу, они вышли на крышу, откуда открывался фантастический вид на погружающийся в предзакатные сумерки город. Холодный ветер уже просвистывал меж водяных цистерн, и Яари поднял мальчика, чтобы он не споткнулся о толстые черные кабели, тянущиеся к спутниковым телевизионным тарелкам. «Посмотри… вот это – старый кнессет», – говорил он, показывая на темнеющее здание. Снизу из квартиры донесся звонок – дедушку просили захлопнуть решетку, чтобы там могли вызвать лифт обратно. Вслед за этим на крышу высадился целый десант, ведомый старой «девчушкой», закутавшейся в живописную цветастую накидку. Нофар и Эфрат были восхищены, как если бы оказались на великой вершине, причем Нофар была искренне огорчена тем, что вновь возведенные постройки закрывают пейзажи Старого города и его древних стен, где с наступлением темноты зажгли огромную ханукальную свечу на башне Давида. «Сколько свечей должно у нас гореть сегодня?» – спросила Эфрат. «Вечером, – напомнила ей Нета, – мы должны зажечь шестую». «Ну, так давайте сделаем это у себя дома, – сказала ей мать. – Так что нам пора возвращаться».

Ночь надвигалась стремительно. В просветах меж туч проглядывали уже первые звезды, и свет их озарял улицы. В Иерусалиме воздух прохладен, но сух, дует слабый ветерок, и все, кроме Нофар, одеты соответственно погоде. Она снова подхватила племянника в любящие объятия, покачивая на руках, как в колыбели, в воздухе, совсем близко от перил ограждения. «Ну, хватит, хватит уже, – буркнул ее отец, – это тебе не игрушка. И весит он немало – кончится тем, что ты повредишь спину».

Еще картина: внезапно появляется заслуженная пациентка. Возникает, материализуется на крыше из ничего. Миссис Каради. В зубах – новая сигарета, мундштук все тот же. Ветер разносит табачный дым. Подобно китобойной шлюпке, округлая дама рассекает воздушные волны; огонек сигареты заменяет одинокий фонарь на носу судна, неспешно лавирующего меж цистерн с водой и телевизионных спутниковых тарелок. И потом раздается ее хриплый прокуренный бас, сопровождаемый взмахами руки:

– Ребята, – взывает она, – быстрее ко мне. Сейчас увидите такое!.. Огонь…

И действительно – достойная эта дама обнаружила просвет меж каменной занавески новостроек, скрывавших возможность увидеть древние стены Старого города – просвет, который позволил всем увидеть шесть поражающих своим великолепием огромных свечей, венчающих празднование великого праздника хануки.

14

Даниэла вышла на дорогу, пока ее зять разворачивал машину на сто восемьдесят градусов.

– Чуть-чуть вернемся обратно, – так прокомментировал он свои маневры, – если не сможем обнаружить развилку, на которой заблудились, подождем, пока люди не доберутся до нас с фермы и не проводят домой. Не дергайся, такое случалось уже не раз, когда машину вела Сиджиин Куанг – и она всегда находила дорогу. А кроме того, я узнал вон тот холм, сбоку от нас, он виден мне из кровати. Да и ты должна его узнать – ты же спала в моей комнате четыре ночи.

Машина ползла по дороге, но после того, как были оставлены позади около двух километров, они оказались у непонятного, распахнутого на все четыре стороны перекрестка, у которого прежде не проезжали. Ирми затормозил, выключил двигатель и сказал: «Ну, вот. Все. Приехали». И вслед за этим из ящика с инструментами он вытащил завернутый в промасленную тряпку большой пистолет, сказав: «Я всегда забываю, как им безопасно пользоваться, поэтому эту штуку почти никогда не применяю. Но если какой-нибудь зверь захочет познакомиться с нами поближе, мы, пожалуй, сумеем внушить ему должное к нам почтение». Затем он достал откуда-то полевой передатчик и включил, вспыхнувший красной лампочкой, световой сигнал. «Так же, как и пистолет, это сувенир со времен британской империи. Или даже с германской, но достаточно чудотворный… а главное – он работает!»

Внезапно приемник испустил хриплый вой, закончившийся какой-то фразой, побудившей Ирмиягу щелкнуть переключателем и идентифицировать себя несколькими словами, произносимыми по-английски.

– Рановато еще для них начинать о нас тревожиться, – объяснил он свояченице, – но скоро, как только стемнеет, до них дойдет, что мы не вернулись, и тогда кто-нибудь выйдет с нами на связь. Не трусь, мы ведь и в самом деле неподалеку… никакая опасность нам не грозит.

– А я и не трушу, – спокойно ответила ему Даниэла, – всегда была уверена, что Шули, так же, впрочем, как и я, выбрала себе надежного мужа.

Они тихо устроились в машине, наблюдая, как пурпур окрашивает небеса. Даниэла чувствовала, что у ее зятя хорошее настроение – возможно, потому, что весь свой гнев он излил на пророков, особенно на того, который передал ему свое имя. И тогда, мягко повернувшись к нему, она, набравшись мужества, спросила: «Скажи мне, но только если это будет для тебя не слишком тяжело – знаешь ли ты сейчас, что на самом деле случилось той ночью с Эялем?»

– Да, – ответил он просто, – теперь я это знаю. Палестинец, который принес Эялю кофе, чтобы тот не заснул, знал точно, почему Эяль спустился с крыши, но он никому об этом не рассказывал, в основном потому, что его никто и не расспрашивал об этом. Я знал, что Эяль всегда был предельно точен во всем, что касалось времени, и те часы, которые армейские власти нам вернули, шли правильно. Так что я вынужден был приложить массу усилий, чтобы не дать армии увильнуть от вопроса – как случилось, как могло случиться, что его товарищи спутали его с тем, на кого все они охотились. И я нашел подход к одному христианину, фармацевту по профессии, арабу по имени Эмиль, проживавшему в Восточном Иерусалиме, интеллигентнейшему человеку, намеревавшемуся расширить свою и своего отца фармацевтическую активность в западной части города. Я был одним из его постоянных покупателей, мы подружились, и он знал, что Эяль был убит, ибо ему я тоже рассказывал о «дружественном огне». Так что я пошел к нему и спросил, может ли он свести меня с палестинцем из Тулькарма, который уклонился в свое время от встречи со мной и офицером.

И двумя, примерно, неделями позже, в обмен на весьма приличную сумму – не для фармацевта, который помогал мне исключительно из добрых побуждений, а для палестинца, человека лет шестидесяти, холодного и подозрительного, опасавшегося назвать свое имя. Мы встретились в теплице мошава[22] Ницаней-Оз, где он работал поденщиком, так что он смог объяснить мне, что видел на крыше, находясь в удобной позиции внизу. И то, что случилось, было столь просто в своей глупости, так по-человечески объяснимо и понятно, что я пожалел Шули и не сказал ей ничего. Что же до меня, от отчаяния я готов был разбить голову о стену.

Даниэла смотрела на него в недоумении широко открытыми глазами.

– Любимый мой сын, молчаливый и воспитанный солдат, занявший с оружием в руках крышу дома насмерть испуганной семьи, больше всего боялся оставить принесенное ему ведро, наполненное тем, чем оно было наполнено, потому что и сам испытал страх…

– Испытал страх?

– Испытал страх потерять свое доброе имя, уронив достоинство в глазах этого палестинского семейства, а потому не оставил ведро на крыше и не опорожнил его с крыши вниз, но за несколько минут до того, как получил на это разрешение, стал спускаться, а спустившись, не освободился от него за первым же углом, а решил прополоскать его тщательно, вымыть его, понимаешь? Чтобы вернуть это ведро семейству таким же чистым, каким его получил. Невинность? Необдуманность? Уважение? Нет. Поразительная, необъяснимая глупость. Глубочайшее отсутствие какого-либо понимания, чем ты рискуешь, совершая тот или иной поступок. Ну и вот, за минуту до выстрела араб слышал звук воды, доносившийся со двора. А солдаты, находившиеся в засаде, видели не своего товарища, спускающегося по лестнице с крыши, а некую фигуру, проскользнувшую внутрь здания – и почему они не могли подумать, что это и был поджидаемый ими террорист, которого они высматривали всю ночь?

– А этот араб… он что, видел все это собственными глазами?

– Он не видел ничего. Он был внутри дома. Но скрип открывающегося водопроводного крана и плеск текущей воды разбудил его – в эту ночь он забылся неглубоким сном, неважно почему, – и сразу после этого он услышал звук выстрелов, а утром, когда солдаты уже унесли Эяля и ушли, он нашел ведро возле дверного проема вымытым и чистым. Его оставил солдат, который готов был ослушаться приказа, нарушить точные инструкции, чтобы иметь право сказать: «Я такой же, как и вы, человек, а потому возвращаю вам чистым ваше ведро. Я могу вас победить, но никогда не опущусь до того, чтобы осквернить ваши ведра».

– Ну, а араб, этот палестинец – был ли он, по крайней мере, тронут тем, как поступил Эяль?

– Я сам задавал себе этот вопрос – не тогда, а несколько позже, когда разобрался в том, что случилось, потому что человек, рассказавший мне все это без какого-либо выражения, не выказал никаких чувств, выложил мне все известные ему факты, взял деньги и поспешил обратно в Тулькарм, как если бы боялся нарушить комендантский час.

– Но все же… почему ты не рассказал все это Шули?

– Ты что, не знала свою сестру? Она немедленно прокляла бы себя, потому что с первой минуты, когда он появился на свет, она замучила его, как и всех вокруг, своим проклятым сумасшествием, касавшимся любой грязи, нечистоты, и преклонением перед гигиеной, свойственным ей самой.

Даниэла сидела молча. Она знала, что он имел в виду.

Теперь холм, служащий им ориентиром, постепенно терял свое очертание, превращаясь в неясный силуэт. Огромная стая птиц, хлопая крыльями, пронеслась мимо. Ирмиягу достал из машины брезент, и, расстелив его на земле, улегся и затих. Даниэла старалась не глядеть в сторону большого лысого мужчины, лежавшего с закрытыми глазами. Ей хотелось сказать ему что-нибудь… но, подумав, она решила, говорить ничего не надо. Она выбралась из машины и прошла немного по дороге, высматривая место, где трава была повыше, спустила брюки и медленно облегчилась. И, по мере того как последняя капля упала на землю, она, выпрямляясь, поднимала свой взор наверх, к небу, где над ее головой уже начали зажигаться звезды.

Веселый щебет ночных птиц нарушил недавнюю тишину безграничной Африки, внезапно прерванный хриплым металлическим голосом, повторявшим на превосходном английском: «Джереми, Джереми, где ты?» Ирми вскочил со своей подстилки и включил «прием», устанавливая связь.

– Пошли, Даниэла, – крикнул он своей родственнице, заводя машину. – Залезай сюда и смотри, какой сюрприз тебя ожидает.

И в то время как они медленно начали продвигаться по грязной дороге, по направлению к неясно угадывающемуся холму, ослепительное пламя разорвало темноту неба, усыпав его гроздьями золотых огней. Медленно, медленно тонули они, оставляя за собой постепенно гаснущий огненный шлейф, а в небе уже зажглась вторая свеча, а потом и третья вслед за ней.

Седьмая свеча

1

Так вот вчера вечером старый его отец заявил ему:

– Хочу, чтобы ты знал, я определенно готов обойтись без тебя завтра. Мы с Франциско собрали целую команду, которая и позаботится о маленьком иерусалимском лифте. А ты можешь расслабиться и вернуться к бизнесу в офисе, не забыв подготовить дом к приезду Даниэлы. Но если ты будешь настаивать, чтобы мы отправились вместе, тогда утром пораньше – пожалуйста. До полудня мой тремор выглядит не так уж и страшно.

– Но утром, папа… а не с первыми лучами солнца, верно?

– Сойдемся на чем-нибудь посередине. Разница не столь уж велика.

Когда Яари появился в доме отца в половине восьмого, он застал его, подрагивающего, в инвалидном кресле на колесах, полностью готовым к поездке. Водные процедуры, судя по всему, были закончены с первыми лучами солнца, равно как и завтрак, а за столом, очищенном от крошек, маленькая филиппинская девочка, причмокивая, сосала большой палец на ноге, а вокруг стояли пять пластиковых контейнеров, доверху заполненных сэндвичами, печеньем и тушеными овощами.

– Ты, похоже, не совсем уверен, что твоя знакомая из Иерусалима покормит нас?

– Еды там будет с избытком, но эту даму я знаю слишком хорошо. Присущие ей царские манеры могут испугать мою команду, когда их пригласят к столу. О них мы и решили позаботиться загодя, чтобы никто не зависел от того, когда ей захочется подкрепиться.

– Команда, команда… – пробурчал Яари. – Что это еще за подразделение?

Оказалось, что к поездке собрана была целая делегация – для сопровождения одного пожилого человека понадобилось целых шестеро, не считая самого Яари.

А кроме того, был заказан частный «амбуланс» с шофером; с ними ехали два приятеля-филиппинца, нанятых Франциско, и малыш Хиларио в роли переводчика… ну и еще один небольшой сюрприз…

– Что еще за сюрприз?

– Просто сюрприз, – сказал его отец, улыбаясь. – Когда увидишь ее, сразу поймешь, что она и есть сюрприз.

– Хорошо, хорошо, но намекни хотя бы, сюрприз какого рода?

– Немного терпения, малыш. Я когда-нибудь разочаровывал тебя?

Яари с любовью посмотрел на отца, который по особому случаю одет был с нарядной тщательностью: белая рубашка, темный жилет; бордовый галстук дожидался своей очереди у него на коленях. Сотрясавший старика тремор, увы, ничуть не уменьшился, несмотря на утро.

– А твои лекарста?

– Принял чуть больше, чем обычно. Еще одна порция у меня в кармане на случай, если моя старенькая красотка захочет получить больший доход за эксплуатацию своей собственности.

– Сколько времени прошло с тех пор, когда ты виделся с ней?

– Где-то в начале этого тысячелетия. Когда моя болезнь начала прогрессировать, я понял, насколько не подобает людям нашего возраста, не теряя достоинства, питать неоправданные иллюзии о наших возможностях.

– Неоправданные иллюзии? В отношении чего?

Отец поправил свои очки и поднес наручные часы едва ли не вплотную к глазам, желая удостовериться, движется ли секундная стрелка. Затем поднял глаза на сына и проворчал: «иллюзии, иллюзии… да знаешь ты точно, что я имею в виду, так что, пожалуйста, хотя бы сегодня утром не пытайся казаться глупее, чем ты есть на самом деле».

– Ты имеешь в виду? Но что?!

– Способность трахать даму, наивный ты, затюканный и ограниченный инженер.

Старший Яари, не имевший формально высшего образования, время от времени любил поддразнивать своего сына, имевшего университетский диплом. Но сын не пожелал обратить разговор в шутку.

– Иллюзии, что любовь может послужить утешением в случае смерти?

Отец с раздражением помахал рукой.

– Если подобное объяснение помогает тебе чувствовать себя лучше, я готов принять его. Но будь любезен и до будущих времен убери свою философию, сделай одолжение, а взамен скажи мне, надеть ли мне этот галстук или это будет уже слишком?

– Если только не собираешься нанести на себя специально для этого визита еще и макияж, наличие яркого галстука будет вполне уместно. Чуть-чуть освежит твое немного бледноватое лицо.

– Но такой яркий галстук, боюсь, может создать ложное впечатление, что я приехал за чем-нибудь более важным, чем желание исполнить данную полвека назад техническую гарантию.

Яари взял в свою руку подрагивающую руку отца.

– Не существует в этом мире ничего более соблазнительного, чем проводящий техремонт любовник.

Тихий стук в дверь. Хиларио, сидевший у стола, чтобы следить за тем, как бы малышка, выпростав руки и ноги, не свалилась на пол, позвал их. Два молодых филиппинца со страдальческим выражением лица неуклюже вошли и встали у порога. Кензи ринулась им навстречу из кухни, спеша познакомить новичков в этом доме – их звали Марко и Педро, с хозяевами, рекомендуя как своих добрых друзей – они работали санитарами и специально отпросились в этот день с работы, чтобы помочь своему приятелю преодолеть четыре пролета, поднимая своего босса к его любовнице из Иерусалима.

2

Даже после пяти ночей, проведенных здесь, она проснулась в кромешной темноте. На этот раз причиной послужила неожиданно охватившая ее тревога о Нофар, чья преданность ее работе в госпитале могла привести к непреднамеренному заражению какой-либо редкой болезнью. Послезавтра, немедленно после возвращения в Израиль, решила она, надо будет потребовать, чтобы Нофар выяснила для нее, какие прививки делают медсестрам, помогающим при вакцинации особо опасных больных. С момента посещения ею и Амоцем Африки прошло уже несколько лет, и они давно уже не вмешивались в личную жизнь дочери… но болезни – это все-таки не вполне сугубо личное дело.

Она не могла решить, что будет правильнее – включить в комнате свет или попробовать поймать ускользающие фрагменты приснившегося. Минут пятнадцать она пролежала не шевелясь, с закрытыми глазами, но потом признала свое поражение и то, что оцепенелое лежание в темноте ни к чему хорошему не приведет. Тогда она все-таки зажгла свет, намереваясь переложить собственные тревоги о материальных и моральных потерях на героиню романа. Но придуманные несчастья не в состоянии превзойти то, что происходит в реальности, и, прочитав неполных две страницы, она захлопнула злополучное чтиво. Все, что оставалось ей, было здесь же, под рукой – Библия короля Иакова. Поначалу она вернулась к «Книге Иеремии», спокойно попытавшись оценить обоснованность бешеного неприятия пророка человеком, носившим то же имя. И действительно, уровень агрессивности, проявленной библейским Иеремией против своих соплеменников, в сочетании с виртуозной лингвистической витиеватостью, подтверждал обвинения ее зятя: неистовые проповеди доставляли читателю удовольствие, не позволяя в то же время почувствовать всю их горечь и боль.

Она поискала «Книгу Иова». Именно в ней могла она встретиться с человеческими страданиями, во всей их полноте обрушившимися на отдельную личность, вне таких категорий, как нация или страна. А кроме того, она надеялась, что в обширном пространстве «Книги Иова» наткнется на редко употребляемые слова, столь решительно произнесенные Иеремией; слова, бросившими вызов ее уровню знания английского.

В том издании, что было у нее сейчас под рукой, в различных местах она то и дело натыкалась на великолепного Иеремию; наткнувшись на него в очередной раз она решила собрать вместе и расшифровать то, что не поддалось ей с первого раза. Это были следующие слова: Froward, Collops, Assuaged, Reins, Gin, Cockle, Neesing.

Неописуемым и прекрасным было удовольствие натыкаться в Библии на лексику, которой ей так недоставало в языке, который она любила и преподавала другим. Вот почему она стала выписывать эти слова отдельно, на последней странице романа. Возможно, (пришло ей в голову) она сможет в виде своеобразного подарка поднести их районному инструктору английского по возвращению домой – ироничному холостяку из Южной Африки, которому она нравилась, и который никогда не упускал случая составить ей компанию. Но насколько приятным, думала Даниэла, будет дружеская встреча, если один друзей в виде подарка подготовил ловушку, из которой другой возможно и не выберется?

Она вернулась к Иову, текст которого показался ей более достойным, хотя и заполненным утомительными избыточными повторами. И вообще – неодолимая сонливость так и норовила смежить ей веки, кто-то (но кто?) мог бы чуть-чуть подсократить Библию, без того чтобы она потеряла свою значительность. Не выпуская книги из рук, Даниэла поднялась, чтобы задвинуть ставни – единственное, что могло спасти ее от беспощадного солнечного света, но перед тем как сделать это и снова залечь в постель, она решила бросить взгляд на «Песнь Песней».

С самого начала, такого чувственного: «дай ему поцеловать меня, губами своими прижавшись к моему рту», методично отдавались у нее в голове английские слова, в которых не было ни одного скрытого, неясного, темного слова, каждое выглядело простым, прямым и точным, проникнутым духом истинного иврита, вырывающимся из каждой строчки. Старомодный английский как нельзя лучше соответствовал красоте и величию текста оригинала; это была любовь, открытая и истинная, взывающая к животворящей страсти, нечто дерзкое и дорогое, покрытое бронзой полуденного солнца или жарой догорающей ночи. Да, теперь она поняла, почему, читая эти строки, плакал, навсегда потерявший сына, осиротевший мужчина.

I am black, but comely,

O ye daughters of Jerusalem,

As the tents of Kedar,

As the curtains of Solomon.

Look not upon me, because I am black,

Because the sun hath looked upon me[23].

В воображении белой женщины, в ее постели, ночью на черном континенте, суданка Сиджиин Куанг возникла вдруг из песков пустыни, черная и прекрасная, идущая по городу, подобно молодой пальме, идущая по улицам города, умирая от любви, в поисках любви, одержимая страстью, мимо рынков и лавок, в поисках того, кого жаждут ее изголодавшиеся тело и душа, ищет – и не может найти его, и часовые на стенах, заметив ее, гонят ее прочь и бьют, нанося ей раны, и срывают с нее покрывало, с нее, прекрасной, словно роза в кустах терновника…

Израильская гостья потянулась к ней, и побежала вслед за ней, вовсе не проливая слез о пропущенных ею восьми главах, но с сильно бьющимся сердцем.

O that thou wert as my brother,

That sucked the breasts of my mother!

Should I find thee without,

I would kiss thee;

And they would not despise me[24].

Закрыв, она отложила книгу и села с нею рядом. Выключила свет, легла, свернувшись, и погрузилась в благодатный сон. Прошел час, за ним второй и третий, пока беспощадное, тщетно пытавшееся проникнуть внутрь сквозь узкие щели в ставнях солнце сумело добиться своего. Но разбудило Даниэлу вовсе не оно, а несмелый стук в дверь. Не было никакого сомнения, что стучал зять, пришедший звать ее к завтраку, а если не он – то Сиджиин Куанг, вернувшаяся на кухню, так что без секундного размышления она пригласила стучавшегося гостя – кто бы им не оказался – войти, тем более, что дверь была не заперта. Но в ответ на ее приглашение в узком дверном проеме появился невероятно смущенный угандийский археолог доктор Роберт Кукириза, с поразительной вежливостью попросивший разрешения войти для конфиденциального разговора.

А поскольку она, в свою очередь, была польщена тем, что интеллектуальная звезда экспедиции после немалых, похоже, колебаний решил постучаться к ней, Даниэла попросила его немножко подождать; сна как не бывало; ночная рубашка сброшена, до ванной – чтобы успеть хотя бы сполоснуть лицо – она добежала босиком, нырнула в африканское платье, одним движением привела в порядок постель, прихватив валявшийся раскрытым поверх простыни роман, быстро поставила его на книжную полку рядом с Библией. И лишь после этого, подходя к двери, она успела еще широко раздернуть шторы, чтобы впустить внутрь как можно больше свежего воздуха, а затем, глубоко вздохнув, надавила на дверную ручку, все еще оставаясь босой.

3

На этот раз Франсиско вошел вместе с Морисом, на сегодняшний день являвшимся владельцем современного частного автомобиля скорой помощи, в течение многих лет возившего пожилых дам от дома до поликлиник и больниц для необходимых проверок и процедур. Был он египетским евреем, который прихватил в Израиль добродушный нрав, безграничное терпение и смешливость, свойственные обитателям страны Нила. Время от времени ему удавалось буквально несколькими словами вселить надежду в самых безнадежных клиентов, которых он увозил и привозил обратно. В последние годы мать Яари прониклась к нему таким доверием, что предпочитала использовать его «амбуланс» вместо такси, отправляясь за покупками или навещая друзей с визитом.

– Ну, вот он и явился, наш Морис, – объявил отец Яари, простирая руки в приветственном жесте, обращенном к низенькому плотного сложения человеку. – Когда мы тебя видим, сразу вспоминаем – есть еще люди, которые нас любят.

Морис, нагнувшись над инвалидной коляской, осторожно прижал старика к своей груди, как если бы имел дело с изделием из стекла, затем тепло пожал руку младшему Яари. Было очевидно, насколько приятно было ему вновь очутиться в кругу семьи Яари, особенно для того, чтобы поездка закачивалась не пребыванием в больнице, а визитом к давней любви.

Лицо пожилого джентльмена приобрело малиновый оттенок, а его указательный палец, подобно маятнику, качнулся туда и сюда под носом Франсиско, который, судя по всему, много болтал. Но Амоц Яари хмыкнул и сказал: «Вот вам доказательство того, что вопреки календарю сердце с годами только становится моложе».

Дождь все моросил, и в Тель-Авиве становилось сыро и мокро; утешало лишь то, что в Иерусалиме было еще хуже. Яари настоял, чтобы Франсиско закутал его отца в просторное пальто, а поверх него накинул черное полиэтиленовое пончо с капюшоном, наподобие того, что были на куртках его внуков. После чего Марко и Педро загрузили огромную, приготовленную загодя коробку с разнообразной провизией на пол-«амбуланса», добавив бесчисленные пластиковые упаковки, занимавшие целый угол лифта, вкатили в оставшееся пространство и кресло на колесах, выглядевшее столько же почтенно старым, как и его хозяин. Некоторое время Яари не мог решить, следует ли ему присоединиться к отцу в машине скорой помощи или, не жертвуя свободой передвижения, поехать за рулем собственной машины. В итоге он решил быть как можно ближе к старику, тем более что в противном случае тот рисковал – в непредсказуемых обстоятельствах – остаться один среди безмолвствующих филиппинцев.

– Ну а что там насчет «сюрприза»?

– Сюрприз ожидает тебя в сквере Ицхака Рабина. У книжного магазина.

Такое же объяснение последовало и от шофера.

Рядом с книжной лавкой, в это время еще закрытой, их ожидала неопределенного возраста фигура столь же неопределенного пола. Даже после того как она с живостью вскочила в «амбуланс» и сняла шляпу, стряхивая с нее капли дождя, коротко подстриженные волосы и морщинистое лицо не давали бесспорных оснований решить, принадлежит ли владелец этого лица к миру мужчин или женщин, а само лицо – является старым или, скорее, молодым. Но старший Яари не зря прожил долгую свою жизнь.

– Поздоровайтесь с экспертом, которого прислал нам Готлиб, – сказал он. – Именно она объяснит нам все, что касается шума и грохота в Иерусалиме. Имя? Рошель? Рухале? Это что, такое имя? Разрешите мне представить вам моего сына и наследника. И зовут его Амоц.

– Я уже имела удовольствие встретиться с наследником этого наследника, – сказала крошечная женщина, улыбаясь и стягивая с себя насквозь промокший жакет, – и надеялась, что он тоже будет здесь.

– Он арестован военной полицией за то, что пытался увильнуть от резервистской службы.

– Это как-то на него не похоже.

– Случается. Я знаю множество ситуаций, ни на что не похожих, – вздохнул Амоц.

Марко и Педро оценивающе разглядывали крошечного эксперта. Тщедушным телосложением и сочетанием юношеской фигуры с очень взрослым лицом вдобавок к светлым волосам и синим глазам она вполне могла бы составить достойную пару для любого из филиппинцев.

– Моран рассказывал мне, что вы вместе слушали завывание ветра в Пинскере, и что вы полагаете наличие проблемы не в наших лифтах, а всецело в трещинах лифтных шахт.

– Я не полагаю, – подчеркнуто терпеливо ответствовала эксперт. – Я уверена. Вам необходимо затащить подрядчика на крышу лифта, подтянуть туда же достаточно сильный прожектор и ткнуть его носом в эту грубую ошибку, так чтобы он воочию смог убедиться, на ком лежит вся ответственность.

– Это абсолютно то, что я пытался втолковать Готлибу, – удовлетворенно кивнул Яари, на которого профессиональная уверенность маленькой женщины произвела глубокое впечатление. – Я сразу сказал, что мы должны осветить шахту. Но наша фирма не облечена полномочиями, касающимися самих лифтов, которым выданы гарантии вашей фирмы; к сожалению, старый мой друг и упрямый осел Готлиб наотрез отказался предпринять хоть что-нибудь, даже когда доказательства именно его ответственности не увидел бы только слепой.

– Вот именно, – энергично подхватила экспертная дама. – Вот именно. Что его заботит? Только одно – деньги. Необходимость даже один раз довернуть болт для него неприемлема, если не принесет ему хотя бы один шекель прибыли. Я знаю его с детства – он как две капли воды похож на моего отчима. Каким он и является… В каком-то смысле.

– Что? Готлиб – твой отчим? – от удивления старший Яари прямо затрепетал, безуспешно пытаясь придвинуть к ней поближе свое инвалидное кресло.

Дождь барабанил по крыше «амбуланса», маленькие окошки были сплошь залиты водой.

– Вы об этом не знали? Он что, ни разу не обмолвился об этом? Не дал понять?

– Абсолютно.

– Это так на него похоже – всячески скрывать все, что касается нашей семьи. Готлиб настаивал, чтобы моя мама отослала меня в киббуц. До этого мой отец работал у него на фабрике, но вскоре он простудился и умер. Отправив меня в киббуц, Готлиб мог бы сберечь немало денег, а кроме того, ничто не мешало бы ему сблизиться с мамой. Когда на каникулы я вернулась домой, он, испугавшись, исчез из дома, чтобы избежать любой ответственности. По его мнению, я всегда была ненормальной, по той лишь единственной причине, что оставалась маленькой и тощей. Для начала он категорически стал возражать против моей работы в районной мастерской по ремонту автомашин. По его представлению, это не подходило для женщины. Он полагал, что мне больше годилась какая-нибудь работа на кухне или в прачечной киббуца. Но когда выяснилось, что я обладаю этим талантом… позволяющим на слух обнаруживать неполадки, вызываемые ветром, в чем он имел возможность убедиться на лифтах, которые сам он и выпускал, он пришел в полный восторг и пригласил меня работать у него. Но с тех пор до сего времени ему трудно признаться открыто, что я также являюсь членом его семьи. Мне кажется сейчас, что он немножечко побаивается меня.

– Но почему? – полюбопытствовал Яари.

– Откуда мне знать? Мне кажется иногда, что его пугают вещи, выглядящие для него иррациональными… в чем-то мистическими. В частности то, что я слышу и различаю голоса, а люди вроде него пугаются, что если даже они воспользуются этим для какой-либо пользы, рано или поздно это закончится для них плохо и тогда – вот главное – они потеряют на этом все свои деньги.

Старший Яари захлебнулся смехом и нежно сжал ее руку.

– Но один вопрос, действительно, мне непонятен – каким образом в этой редкой профессии ты оказалась признанным экспертом? Морана ты тоже поразила.

– Вас это, возможно, и удивит, но все мои способности выросли из любви к музыке.

– Какой именно музыке, дорогая? – спросил старый джентльмен, явным образом заинтересовавшийся этой, похожей на подростка женщиной.

– Возможно, вы слышали о музыкальных празднествах в Кфар Блюм – фестивале камерной музыки, который Радио Израиля организует ежегодно в этом киббуце? Гражданское население приезжает туда со всех уголков страны, чтобы услышать исполнение классической музыки, полагая, таким образом, перейти в разряд людей утонченных. Киббуц несет ответственность за все – обеспечивает администрацией, несет все расходы по логистике, размещению и прочему – ведь это еще и хороший бизнес. А бизнес – это прежде всего рабочие места. Распространители билетов, билетерши, сотрудники, отвечающие за подготовку репетиционных залов, раскладные стулья и музыкальные стенды, рабочие-такелажники, передвигающие пианино, и, конечно, осветители. Публика, прибывшая на фестиваль, приглашается также на репетиции, как и наиболее осведомленные знатоки, это и есть самое интересное. Находятся также любители такого уровня подготовки, что они не посещают ни одного концерта, довольствуясь посещением репетиций и прослушиванием. После армии я начала работать в группе поддержки и вынуждена была пройти через бесчисленное количество репетиций, где вдоволь наслушалась комментариев о темпах и окрасках тона, неуловимости vibrato и особенностях crescendo, вредоносности glissando и о многом, многом другом. Ведь, и в самом деле, после фуг Баха и сонат Моцарта, сыгранных на протяжении последних столетий, многое ли можно добавить к тому, что звучало в репетиционных помещениях Кфар Блюма, за исключением, быть может, нескольких интерпретаций? Так что мне оставалось только, исполнившись восхищения, просиживать там как можно чаще и дольше, пошире растопырив уши, а когда они вдобавок показали мне, как вся эта музыка пишется, я открыла, что природа наградила меня не только хорошим слухом, но и способностью безошибочно определять высоту тона, что означает: я в состоянии не только улавливать интервалы между нотами, но и идентифицировать каждую из них, и, более того, даже исполнять музыку «с листа» в правильном регистре…

– Невероятно!.. Уловить и распознать тональность, никогда не занимаясь музыкой?

– Да. Очевидно, я с этим родилась. И когда я убедилась, что у меня такой слух, я начала прислушиваться к звукам вообще. К тому, как звучит гараж, используя чувствительность моего уха, чтобы выявить связь между скрипами и другими таинственными звуками в грузовиках и тракторах с плохо отрегулированными двигателями, так что я стала улавливать даже крошечные, едва уловимые звуки, что означает необходимость в точное время позаботиться о них, чтобы избежать целого букета неприятностей потом. Я полагаю, что в этой стране, пока что-нибудь непоправимое не случилось, никто не задумывается обратить внимание на необходимость принятия самых неотложных предупредительных мер. А я… да вот прямо сейчас я слышу, как скрежещет автоматическая трансмиссия этого «амбуланса» при переключении передач, и наш шофер, когда доберется до Иерусалима, должен будет проверить масло в коробке передач, чтобы мы не застряли под дождем на обратном пути из Иерусалима…

4

Даниэла не в состоянии вспомнить возраст каменных обломков, лежавших возле ее обеденной тарелки четыре дня тому назад во время незабываемого вечера на раскопках, но она ухватила суть археологических рассуждений об эволюционной «трансмиссии» и прониклась верой, что, вернувшись домой, сможет должным образом объяснить все Амоцу. Ее гость из Уганды являлся всего лишь одним составляющим звеном изыскательской экспедиции, пусть даже и единственным, отмеченным докторской степенью, подтвержденной ни много ни мало археологическим департаментом Лондонского университета; тем не менее, именно последнее обстоятельство поддерживало в нем некоторую самоуверенность, или, говоря точнее, смелость, с которой он, в конечном итоге, оказался в комнате иностранной дамы с тем, чтобы сделать ей не совсем обычное предложение.

– Приношу глубокие извинения за вынужденную бесцеремонность и вторжение в вашу частную жизнь, – извинялся стройный темнокожий археолог, опускаясь в кресло, стоявшее в футе от ее кровати, – но поскольку нам стало известно, что завтра вы возвращаетесь в свою страну, в то время как сегодня вечером мы отправляемся на раскопки, мы решили переговорить с вами в частном порядке, даже не поставив в известность о наших намерениях уважаемого Джереми. Для нас очень важно, чтобы вы услышали о наших проблемах раньше, чем кто-либо другой, и, главное – до того, как мы проконсультируемся с вашим зятем. Как видите, я говорю с вами не только от своего имени, но и равным образом от имени моих друзей, которых очень порадовало краткое ваше появление здесь и проявленный вами интерес – искренний и неподдельный, как нам показалось. Но прежде всего, я хочу спросить вас – есть ли шанс, что в течение следующего года вы вновь посетите Танзанию? Или просто Африку?

– Вернусь ли я в Африку в следующем году? – Она рассмеялась. – Не думаю. Скорее всего, я уже никогда сюда не вернусь. То, что я оказалась здесь… это частный визит. Своего рода визит-утешение. Для меня, и для моего зятя. И цели достигнуты. Мы с мужем были в Танзании три года назад, когда моя сестра была еще жива, и вместе с ней и с зятем побывали в природных заповедниках. Если Джереми решил остаться с вами, ему придется совершить путешествие, чтобы увидеть нас.

Несмотря на одобрительное отношение к ее пребыванию здесь, Даниэла чувствовала, что у нее нет твердо выраженного желания остаться здесь. Ученому гостю было скорее приятно, как если бы его еще не высказанная просьба напрямую зависела от решения ее уехать или остаться здесь навсегда.

– К слову сказать, Джереми не смог бы остаться с нами на сколько-нибудь продолжительное время.

– Но почему? – вырвалось у нее скорее с недоумением, чем с тревогой.

– Потому что изыскательские экспедиции, вроде нашей, обеспечены бюджетом ровно на год, после чего мы должны свернуть все работы и вернуться в наши собственные страны. Но я уверен, что Джереми уже приглядел для себя другое место работы.

– И где же? – нахмурясь спросила она. – Согласитесь, что для него нет ничего лучшего, чем вернуться обратно в Израиль.

– Но, по его словам, он не верит, что у вашей страны есть будущее.

– Чепуха… и глупость. Я бы советовала вам никогда не слушать, что он там несет.

Доктор Кукириза был заметно озадачен столь бурной реакцией израильтянки, после которой последовало продолжительное молчание. И ему понадобилось немалое время, чтобы преодолеть собственную застенчивость и мягким голосом, как можно более обтекаемо и деликатно приступить к изложению своей просьбы. Начал он с описания бедственного положения любого африканского ученого, который, несмотря на персональные достижения, научную смелость и внешнюю независимость, на самом деле полностью зависит от оценки его работы белыми исследователями, которые контролируют экспедиционные достижения, фиксируя их официально в государственных архивах, и дают – или не дают разрешение на демонстрацию тех или иных находок на организуемых различными фондами выставках. В их собственной команде, работающей на раскопках, есть несколько человек, напрямую связанных со студентами, обучающимися в Америке и Европе, которые видят свое будущее в изучении больших человекообразных обезьян Африки, эти коллеги сообщают о достижениях и находках африканцев – уже сделанных, и тех, что они рассчитывают найти в будущем. Но даже если эти белые будут вдохновлены своими африканскими коллегами, они не смогут вынести окончательного решения о научной ценности проделанной работы, пока не получат возможность увидеть и исследовать сами артефакты, оценив все сопутствующие этим находкам обстоятельства. А это, в конечном итоге, влияет на вопрос о финансировании.

– Тогда почему бы вам просто не пересылать им все, что вы нашли? Это ведь так просто.

– Это могло бы быть просто, – согласился угандиец. – Могло бы… но, увы, это совсем не просто. Потому что существует прямой запрет на вывоз всего найденного на территории страны без специального разрешения правительства.

– Но почему?

– Потому что все эти ископаемые находки объявлены национальным достоянием.

– Обезьяньи кости?

– Именно они, мадам, – лицо его помрачнело, а в голосе появилось напряжение. – Именно останки человекообразных обезьян, пролежавшие в земле миллионы лет, являются национальными сокровищами, в первую очередь, и когда огромный музей антропологии будет возведен в Танзании – или в какой-нибудь из соседних африканских стран, – в нем будет выделен Зал Славы для выставки находок нашей экспедиции. В Африке нет живописных шедевров, нет исторических памятников, увековечивших воспоминания о древних сражениях или войнах, изменивших лик планеты, как нет и великих писателей и мыслителей, чьи работы признаны классическими. Так чем же мы будем гордиться, если не тем, что так щедро подносит родная земля? Только своим вкладом в развитие человеческой цивилизации. Но разве даже одного этого мало?

Вот теперь она почувствовала смущение от необдуманно и поспешно произнесенных слов о ценности «обезьяньих костей» – и с энтузиазмом закивала.

А он продолжал объяснять: когда находки посылают за пределы Африки, необходимо получить не только специальное разрешение, но также оплатить страховку, гарантирующую, что все посланное будет возвращено целым и невредимым, а это, плюс стоимость пересылки морским путем, намного превышает их финансовые возможности, не говоря уже о сопутствующих подобному мероприятию проволочках и сложных бюрократических процедурах. Существует также убеждение, что если кости, подобные этим, начнут путешествовать по миру, ученые перестанут посещать Африку, совершая длительные путешествия издалека, а предпочтут изучать их, не выходя за пределы своих кабинетов, и только расписываясь в получении посылок. Совсем недавно в Эфиопии потребовался собственноручно начертанный автограф императора Селассие, чтобы судовладелец принял на борт посылку с челюстью шимпанзе, отправленной для идентификации палеонтолога Франции.

– Все обстоит так плохо?

– Так плохо. И даже еще хуже.

Он встал с кресла и начал кружить по комнате, глубоко погруженный в свои мысли, не последней из которых была мысль о том, настал ли момент высказать свою просьбу.

– А вам случайно не приходилось в Израиле сталкиваться с институтом под названием Абу-Кабир?

– Абу-Кабир? – Она была поражена, услышав это хорошо всем известное в Израиле название в устах чернокожего человека. – Разумеется, это всем хорошо известный Институт патологии.

– Это арабский институт?

– Я бы так не сказала – арабский, – сочла она нужным поправить ученого мужа из Уганды. – Это обычный израильский институт, доступный для всех: для арабов и для евреев равным образом, а звучащее на арабском название досталось ему по названию небольшой деревушки, некогда разрушенной во время одной из войн. Но сам институт находится в Тель-Авиве.

Какое-то время угандиец сидел с закрытыми глазами.

– Абу-Кабир означает «Отец Величайшего из Сущих». Скажем прямо: великолепное, сильное имя для института патологии.

– Великолепное? – Она была поражена. – Для нас это название сопряжено, скорее, со страхом. Если не с ужасом. Ведь основное его назначение – идентифицировать тела тех несчастных, кто погиб во время террористических атак.

– Именно так описывает его функции институтский сайт. Но именно потому что ваша страна столкнулась с таким огромным количеством жертв, Абу-Кабир смог превратиться в самый продвинутый, выдающийся институт, поддерживающий научные исследования, касающиеся в том числе идентификации свидетельств давнего прошлого, пользуясь при этом самыми сложными современными методами.

– Вполне возможно, – сказала Даниэла, скрестив руки и обхватив себя за плечи, – но мне не доводилось не только пользоваться институтским сайтом, но даже и проходить мимо тех мест…

– И вот нам пришло в голову, – продолжал доктор Кукириза, не обращая внимания на ее ремарку, – должны ли мы воспользоваться возможностью, которая возникает при вашем возвращении завтрашним днем, чтобы переправить некоторое количество наших находок в Абу-Кабир для анализа.

– Какие находки?

– Кости. Три маленьких косточки, которые не весят почти ничего и длиной не более двенадцати сантиметров.

– И вы хотите, чтобы я появилась в Абу-Кабире и задала им загадку: «Кем был этот покойник?»

– По нашему мнению, эти кости принадлежат нашей доисторической человекообразной обезьяне Australopithecus Afarensis. Вы при желании могли сами их увидеть. Они дочиста отмыты, и от них ничем не пахнет. Просто сухие кости, но не хрупкие, сломаться они не могут. И много места в чемодане у вас не займут. Мы уже отправили емейл в исследовательский отдел Абу-Кабира. И получили положительный ответ. От профессора Перельман. Она согласилась принять посылку и провести все необходимые тесты.

И когда его желание, наконец, было озвучено, он устремил на нее пылающий взгляд в ожидании ответа. Но Даниэла молчала, похоже было, что она не до конца понимает, чего от нее ждет мировое антропологическое сообщество.

– Но, – нерешительно начала она, – если, как вы говорите, эти кости являются национальным достоянием, не следует ли мне получить официальное разрешение на то, чтобы взять их с собой?

– Да, – без уверток подтвердил археолог. – Разрешение необходимо.

Но как он только что объяснил, процесс его получения сложен и долог, и, вдобавок, весьма дорогостоящ.

Именно поэтому его друзьям и ему самому пришла в голову мысль обойти бюрократические препятствия, обратившись к ней и рассчитывая на ее сочувствие и добрую волю, потому что кто же заподозрит леди средних лет, ничем не вызывающую подозрений обыкновенную туристку, в том, что она контрабандой вывозит такие важные для мировой антропологии кости? И кого могут заинтересовать подобные кости в здешнем аэропорту? Здесь немало людей, понимающих толк в костях, и они с первого взгляда поймут, что это кости животных, а не человека. Но даже если дотошные таможенники захотят к чему-либо придраться, кто из них способен определить, что этим косточкам более миллиона лет? Да и почему это должно кого-то волновать? Еще раз – это кости животных, а не человека. В конце концов, если мы предположим, что кто-то – в Африке ли или в Израиле – захочет получить ответ на вопрос, откуда у нее и зачем ей понадобились сухие эти кости, она может чистосердечно признаться в том, что просто наткнулась на них в каком-то заброшенном месте и решила привезти домой в качестве сувенира из Африки, сделав из них пресс-папье.

Лицо Даниэлы осветилось улыбкой. Она уже знала ответ, но осмотрительно придерживала его.

– Мы, конечно, попросим разрешения у вашего зятя, но прежде всего хотели бы услышать от вас, возможна ли с вашей точки зрения и для вас персонально подобная миссия.

Она ответила весело и быстро:

– Возможна. Если это и в самом деле так важно для вас.

– Для нас… Знали бы вы, насколько!

– А если так… – и голос ее, став громче, прозвенел, – тогда оставьте в покое бедного моего зятя. Я согласна. Так зачем же нам тревожить еще и его?

5

Шторм, ветер и дождь сопровождали взаимное их путешествие от побережья к столице, делаясь все хуже и хуже по мере того, как дорога приближалась к нижнему Иерусалиму. Но машина скорой помощи, даже принадлежавшая частной компании и выглядевшая довольно потрепанной, имела право преимущественного пользования скоростными полосами движения, выделенными для автобусов, и возможностью парковки, по своему усмотрению и при необходимости, где угодно, включая обочины подъездных путей возле здания старого кнессета. Яари-старший быстро стащил с головы шляпу, натянув на ее место полиэтиленовое пончо и в помятом черном костюме, дополненном красно-бордовым галстуком, подрулил прямо к ступеням, после чего изумил свой эскорт вопросом, звучавшим не то как просьба, не то как приказ: может ли он, покинув свое инвалидное кресло, взобраться на последний этаж, опираясь только на трость.

Это не было столь уж неожиданным – не впервые узнавал Яари, что его отец покидает время от времени свое кресло на колесах. Даниэла, к примеру, довольно часто подбивала его поступать так, пусть даже под страхом расстроить Амоца, поскольку старику удавалось с каждым разом все труднее справляться с перемещением в пространстве, даже с надежной тростью в дрожавшей все сильнее руке. Но на этот раз решимость старого джентльмена была непоколебима. Не хотел он представать пред взором давних своих друзей беспомощным инвалидом. Дрожь, вызванная болезнью, могла, в конечном итоге, объясняться результатом его волнения от встречи… да… но инвалидная коляска? Один ее вид ставил бы под сомнение сохранившуюся в нем мужественность. Одним словом, старый технократ ни при каких обстоятельствах не желал появиться на людях с помощь колес. Именно с этой целью он попросил о помощи Франсиско в столь щекотливом деле – Франсиско, который с присущей ему деликатностью ангажировал двух самых сильных и надежных, пусть даже несколько низкорослых друзей – именно они в эту минуту поддерживали, весьма деликатно, старшего Яари, совершавшего героическое свое восхождение, – со стороны оно выглядело как некое чудесное вознесение с одного этажа на другой вплоть до двери, которую знавал он некогда так хорошо – от каменно-узорчатого пола площадки до медной таблички на прежнем месте: «Доктор Дебора Беннет – психоаналитик».

Тут отец Яари удивил своих сопровождающих еще раз, потребовав, чтобы все они убрались с глаз долой, исчезли из вида и дожидались его внизу, поскольку он хотел появиться в дверях как человек, опирающийся в этой жизни на одну только трость. Амоц и эксперт Готлиба вместе с четырьмя филиппинцами общей толпой спустились на один пролет и там сгрудились в каком-то углублении-нише так, что никакой психоаналитик не смог бы заметить их. А пожилой гость, чуть пригнувшись и доверившись одной только трости, слегка ослабил стягивавший горло галстук и трижды нажал на дверной звонок – их сигнал, о котором они условились годы назад, когда он приходил сюда не как пациент. И дверь открылась, хозяйка дома в честь его визита надела шерстяное платье, распустила волосы и, пусть даже выглядела она несколько суховатой и морщинистой в свете утреннего солнца, походка ее оставалась легка, а голос звучал оживленно.

– Ну, вот и наш парень! – воскликнула она. – Но я не ви жу что-то инвалидного кресла, о котором было столько разговоров. Уж не стесняешься ли ты его?

Престарелый гость, похоже, был несколько обескуражен подобным началом визита и некоторое время не мог произнести ни слова.

– Что случилось, дорогой мой? – продолжала она, обнимая его плечи. – Я – все та же молоденькая дурочка, которую ты оставил столько лет тому назад. Да не волнуйся ты… Слушай, у тебя просто замечательная трость! – Похоже, что давний знакомец не был готов к двойному – хозяйки дома и приступа дрожи – нападению, так или иначе, вышеупомянутая трость выпала из его руки. А потому, чтобы не рухнуть на пороге квартиры, он качнулся вперед и прильнул к свидетельнице прошедшей его жизни, хрупкой старой женщине, которая прилагала немалые усилия, чтобы сохранить равновесие под давлением неожиданного груза, начав в то же самое время всхлипывать у него на плече.

С лестничного полета Яари слышал рыданья своего отца – плакавшего, возможно, впервые в жизни. Маленький Хиларио, глядя на него снизу вверх, был определенно озадачен – скорее всего, тем, что никто не спешит броситься плачущему человеку на помощь. Но Яари словно окоченел. Он воспринял рыдания своего отца как вулканический выброс освобождения, сравнимый с извержением. «Я поступлю неправильно, – сказал он сам себе, – если поднимусь наверх и обниму его». Он посмотрел на филиппинцев, сидевших беззвучно на ступенях, прислушивавшихся вполслуха и, скорее всего, занятых мыслями об оставленных где-то очень далеко отсюда собственных домах. Только в ярко вспыхивавших глазах эксперта по шумам мелькала мимолетная улыбка, как если бы в доносящихся и до нее рыданиях и всхлипах она ухитрилась обнаружить и зафиксировать потаенную мелодию.

Собрав все свои силы, Дебора Беннет пропустила старого друга внутрь квартиры, оставив дверь открытой. Что явилось для Яари и его команды сигналом, разрешающим проследовать за хозяйкой и гостем. Яари-старший уже находился в комнате отдыха, оккупировав глубокое и удобное хозяйское кресло; она что-то говорила; при этом голос ее звучал громко настолько, что можно было заподозрить у гостя проблемы со слухом, и сам он отвечал хозяйке с нескрываемым энтузиазмом, едва ли не крича:

– Ну, что ты на это скажешь дорогая? Все в этом мире повторяется – я опять сижу в твоем кресле как пациент, а ты по-прежнему мой терапевт.

Яари усадил филиппинцев вокруг обеденного стола, элегантно заставленного многочисленными и дорогими закусками и напитками. Поскольку он был единственным более или менее знакомым с апартаментами, он отправил эксперта по звукам прямиком в спальню. В прихожей он приложил указательный палец к губам, когда они проходили на цыпочках мимо комнаты для отдыха, но его отец был настороже и заметил их.

– Пользуясь случаем, я велел ей только прислушаться к звукам; я вовсе не собираюсь демонтировать все на свете, – сказал ему Амоц, ведя маленькую женщину к чудесному крошечному лифту. – Ну, вот, – сказал он, глядя в широко раскрытые синие глаза, – готов побиться об заклад, что ничего подобного вы в своей жизни не встречали.

Она рассмеялась, словно он удачно пошутил.

– Во всяком случае, это впечатляет.

Потянув, он отодвинул решетчатую дверь и вошел за ней следом в маленькую пещеру, словно специально созданную для нимф вроде нее с коротко подстриженными волосами и совершенно плоской грудной клеткой, окруженных ароматом свежескошенной травы…

– Ну, а теперь покажите мне, чего вы стоите, – подначил он ее, нажимая на кнопку подъема; и лифт тут же заворчал и зашатался, словно вступая в борьбу с самим собой, но прежде чем эксперт успела раскрыть рот, чтобы высказать свое мнение, он приложил палец к ее губам. – Подождите, – проговорил он, – здесь для вас приготовлен еще один сюрприз. – И тут же, вместе с легким дуновением, ужасающее завывание поджариваемого кота ворвалось и заполнило собой крошечное пространство лифта. Эксперт так и не сумела закрыть рот, расхохотавшись, – так это было смешно. Она посмотрела вокруг, желая обнаружить электрические соединения, но стены кабины были абсолютно пусты. Тогда она перевела взгляд наверх и, потянувшись, сдвинула в сторону рисунок с изображением Юнга, обнаружив за ним примитивный электровыключатель с розеткой, причем мгновенно вслед за этим немудреным действием устрашающий вой зазвучал еще громче. Тут же эксперт извлекла из кармана куртки маленький вольтметр… но бдительно наблюдавший за ее действиями Яари твердой рукой остановил ее:

– Никаких непродуманных действий с электросетью, пока все невидимые сейчас соединения с источником тока не будут разъединены. А поступает все электроснабжение этого дома прямиком от электрической компании.

– Каким образом это происходит?

– Вам этого не понять. Это придумано, чтобы обойти общепринятые инструкциями способы электропитания помещений и механизмов.

– Но кто же подобное разрешил?

– Он сам. Самому себе. Он ведь, мой папа, принадлежал к поколению, которое видело некоторую разницу между частной и общественной собственностью.

– Ну да, – произнесла бывшая киббуцница, улыбаясь. – Я и сама встречала таких старых социалистов.

Они вышли на крышу, где ветер тут же набросился на них.

Яари овладело сомнение. В штормовую, подобную этой, погоду сомнительно, что им удастся отыскать частный кабель, хотя еще меньше шансов было у них вытащить на крышу старого специалиста в надежде, что он через полвека вспомнит, где этот самый кабель находился. Но ни холод, ни злющий ветер не в состоянии были остановить эксперта, которая подобно маленькой газели прыгала среди пузатых водяных цистерн, вертелась вокруг спутниковых тарелок, прикладывая то одно, то другое ухо к паутине сетей, растянутых среди веревок для сушки белья – система явно не использовалась уже не один десяток лет.

«Невероятное создание», – думал Яари, следуя за ней, пытаясь представить, что бы на ее месте предприняла Даниэла. Не только из-за того, что возраст этой женщины был обманчив и иллюзорен, но и потому еще, что даже ее пол казался изменчивым, неудивительно, что Готлиб натерпелся от нее. А теперь, не обращая внимания на всемирный потоп, обрушившийся на них с неба, она, не жалея себя, пыталась отыскать чертов кабель. И, похоже, нашла:

– Не прикасайся ни к чему! – во все горло буквально взревел Яари, но голос его силой ветра прозвучал, как невнятное бормотание.

Она показывала на изолированный провод, который невинно вытянулся, запутавшись, среди бельевых веревок, скрытно заканчиваясь на железных перилах ограждения крыши. Улегшись животом на это ограждение, она попыталась, перевесившись вниз, на ощупь проследить весь путь этого провода; ноги ее уже болтались в воздухе. В полной панике Яари рванулся к ней и ухватил за спину, оттащив назад, – она легко, словно птичье перышко, взмыла в воздух, и, упав на крышу, сделала кульбит.

– Я же предупреждал, – с трудом переводя дух, прохрипел он, – я же говорил – ни к чему не прикасаться!

– Но если мы не разорвем цепь, как сможем мы обнаружить соединительную коробку?

– Пусть этот вой раздается здесь до конца света, – парировал он.

– Если это и есть то, чего вы хотите, – сказала она с откровенным разочарованием, – будь по-вашему. Но вам придется заплатить мне за полный рабочий день, проведенный впустую.

– Ну а если впустую – так зачем беспокоиться? – сказал Яари, ведя ее за руку обратно к лифту. – И беспокойства здесь никакого нет, – добавил, он осененный новой идеей. – Ваш рабочий день вовсе еще не закончен. Когда мы вернемся в Тель-Авив, мы отправимся прослушать шахты в Башне Пинскера. Такое отчаянное ветродуйство не имеет право пропасть впустую.

6

После того как археолог покинул ее комнату, Даниэла задумалась. Возможно, попытка скрыть от Ирми ее согласие на маленькую миссию была не совсем правильной. Она обулась, немного подкрасилась и спустилась в кухню.

Повара готовили прощальный ужин для участников исследовательской экспедиции. Новые поставщики продовольствия тоже были здесь, в отличие от Ирмиягу, который на этот раз не ожидал их у своей конторки, готовый проверить доставленную провизию и произвести расчет.

– Где Джереми? – обратилась она с вопросом к ставшему ей другом пожилому садовнику. Тот сообщил, что ее зять был здесь несколько минут тому назад, но, сославшись на сильную головную боль, отправился в лазарет.

– Ну, конечно, он выбрал сейчас самое подходящее время, – развязно бросила она африканцу, изумившемуся аппетиту белой визитерши, потребовавшей на ранний завтрак отбивную, приготовленную на плите. Но удивление его было смягчено тем, с какой скоростью гостья подчистила тарелку, – настолько, что он решился предложить ей вдобавок к отбивной отведать незнакомого ей блюда, готовящегося для прощального обеда.

– Вот, мадам, – сказал ее доброжелатель, – наши повара утверждают, что попробовав это, вы познаете истинный вкус Африки, которую вы, кажется, покидаете? А когда вы к нам вернетесь?

Она могла бы отблагодарить их словами, содержавшими некоторую возможность на грядущую в неопределенном будущем встречу, но вместо этого отрезала резко и прямо:

– Я не собираюсь возвращаться.

Затем она собрала с блюдца просыпавшийся сахар и отправила его в рот, вслед за чем вышла прямо в пылающее утро, держа путь по направлению к лазарету. Избежав смертельно опасной встречи пантеры со змеей, которую ей довелось увидеть два дня тому назад, она предпочла сейчас, для большей уверенности, пройти по открытому пространству.

На куче грязи возле лазарета сидело несколько молодых африканок: двое из них были беременны. Все чего-то ожидали у настежь открытой двери. Внутри лазарета было две комнаты. В передней, хорошо освещенной, стояла раскладушка, приспособленная для измерения кровяного давления. В полумраке другой, находившейся в глубине здания, Даниэла смогла разглядеть лысую голову зятя, который лежал, повернувшись лицом к стене.

Она слегка постучалась в открытую дверь, и он обернулся, но она не спешила войти. Впервые с тех пор, как шесть дней тому назад она появилась здесь, во взгляде Ирмиягу она разглядела явную враждебность.

– Сиджиин Куанг еще не вернулась?

– Нет.

– Возможно ли, что Зохара ее не отпустила?

– Все возможно.

– Но чего все так испугались?

– Кто здесь говорит об испуге?

Резкие его ответы имели видимой целью как можно быстрее выставить ее вон; в ответ на это она уселась на дополнительную кровать, всем своим видом как бы говоря: «Ничто не заставит меня отсюда убраться».

– На кухне мне сказали, что у тебя ужасно разболелась голова. Ты нашел здесь какое-нибудь лекарство?

– Нет.

– Почему?

– Сиджиин Куанг, уходя, закрыла свой кабинет с лекарствами. Потому что частенько местные женщины пробираются внутрь и набирают кучу таблеток, большинство из которых им совсем не нужны.

– И у тебя нет ключа?

– С чего бы ему у меня быть? Сиджиин обычно всегда поблизости.

– Ну и что же ты сейчас будешь делать?

– Дождусь, пока боль пройдет сама. И если тебе не трудно, закрой дверь; от этого света мне становится только хуже.

И он прикрыл глаза ладонью. Ее окатила волна жалости к нему.

– Если ты решил отлежаться, почему бы тебе не лечь к себе в постель?

– Ну, для начала, у меня нет здесь своей постели. А в лазарете я спасаюсь от неугомонного внимания исследователей. Сегодня, ближе к ночи, они возвращаются обратно, а завтра, когда ты отбудешь, я вернусь на свое место.

Она поднялась и закрыла дверь, но он не отнял руки от глаз, как если бы хотел сказать ей, что не собирается продолжать разговор даже за закрытой дверью.

– Может быть, хочешь чего-нибудь попить?

Он не ответил.

– Я уверена, что тебе следует больше пить.

– Попозже.

– Может быть, принести тебе чего-нибудь?

– Позже.

Она вышла в переднюю комнату. Африканки, покинув кучу грязи, на которой сидели, перебрались сюда же, полагая, по-видимому, что белая женщина имеет право распоряжаться раздачей лекарств, перешептываясь за ее спиной, в то время как она наливала для Ирми воду в стакан. Однако он пить не стал, но предложил поставить стакан на пол. Не тут-то было. Она стояла на своем.

– Не упрямься, Ирми. Пей. Тебе это необходимо. Собираешься умереть здесь от обезвоживания?

Он, отказываясь, пытался сопротивляться ее напору, а она продолжала стоять на своем, и, в конце концов, он сдался: зевнул, привстал с постели и выпил весь стакан, бормоча:

– Ну, вот ты… как всегда… как всегда приставала ко всем в семье. Все должно быть по-твоему. Если собирались пойти в ресторан, то лишь в тот, в какой ты хотела, добираясь до него именно твоим маршрутом… всегда… во всем.

Даниэла рассмеялась:

– Еще немножко?

Но он не ответил… и на этот раз она оставила его в покое…

Царила всеобъемлющая тишина. Снаружи, несмотря на жару, чуть насвистывая, просачивался ветерок. Во внутренней комнате ставни были закрыты, но пятна света прорывались сквозь трещины. Перешептывание африканок стало слышнее. Может быть, подумала Даниэла, они вошли уже в кабинет, где хранились лекарства, неспешно проверяя содержание ящиков и полок? Именно в эту минуту она задумалась, не рассказать ли Ирмиягу о той миссии, которую согласилась возложить на себя, но осознала, что в его нынешнем состоянии он вполне способен воспрепятствовать ей в овладевшем ею сильнейшем желании выполнить обещанное. Ею овладела внезапно необъяснимая уверенность, что эти иссохшие кости, принадлежавшие некогда человекообразной обезьяне, имеют важнейшее значение не только – и не столько – для всего человечества, но, в основном, именно для Израиля.

– А тебе не хочется показать мне что-нибудь еще в мой последний день, пока я здесь? Что-нибудь этакое, – осторожно спросила она своего зятя.

С усилием приподнявшись, он подсунул себе под спину подушку и внимательно посмотрел на нее.

– Полагаю, ты с удовольствием посмотрела бы еще на какое-нибудь диковинное животное… вроде того слона с циклопическим глазом…

– О да, разумеется… с большим удовольствием.

– Увы, Даниэла, тебе не повезло. Нет у меня в запасе ничего похожего. Ничего не поделаешь.

– Ну… нет так нет.

Из-за двери доносилась болтовня африканок, напоминавшая журчание ручья.

И внезапно, не успев ничего подумать, она выпалила:

– Послушай… Всю последнюю ночь я читала «Песнь Песней».

– По-английски?

– Да. И это было не менее прекрасно и трогательно, чем оригинал, который эхом отзывался в переводе.

Он молчал, но видно было, что удивлен.

– И когда я прочитала все восемь глав, то поняла, наконец, что ты чувствуешь. Произведение, подобное этому, сыплет нам соль на раны.

Ирмиягу поднялся и начал вышагивать, кружа по маленькой комнатке, словно попавший в западню зверь, ищущий выхода. А потом со стоном из него вырвалось:

– Ну что… что же это такое? Ты прилетаешь в Африку, утверждая, что из-за Шули, а потом заставляешь меня все время говорить об Эяле.

– Заставляю тебя? – Она была ошеломлена. – Эяль и Шули… Разве это навсегда не связано одно с другим?

– Все на свете связано одно с другим… не с тем, так с этим, – отрубил он с раздражением. – А иногда и не связано… Я ведь никогда не рассказывал тебе раньше о последней ночи в жизни Эяля.

– Что ты хочешь этим сказать сейчас?

– То, что все произошедшее выставило его в смешном свете… если не сказать еще сильнее.

– Полная чепуха. – В эти слова она вложила всю боль своей души. – В его поступке все – сплошное благородство, а это не может быть смешным.

Но он стоял на своем.

– Глупое благородство, ведущее к смерти, – может быть. И это позволяет увидеть двойственность эпизода, объясняя его скрытую философию. Действительно ведь, когда израильский солдат оказывается на крыше чужого дома, пугая его обитателей, он, в сущности, только продолжает бесчестить их, обменивая у них на глазах свою жизнь на то, чтобы вернуть им вымытым их помойное ведро.

– Понять ход твоих мыслей я не могу…

– Само собой. Не можешь. Боюсь, не сможешь никогда. Он произнес все это внешне спокойно, хотя Даниэла видела, что внутри у него бушует шторм.

– При всей их сверхинтеллигентности евреи не в состоянии представить себе, как они выглядят в глазах «других». Я говорю о настоящих, реальных других. Тех, которые не мы, и которыми мы никогда не станем. Потому что именно так возможно понять, почему, например, тот палестинец, который получил более чем достаточно денег от меня за короткое изложение произошедшего с моим сыном в результате «дружественного огня», не проявил никакого интереса к тому, что сделал Эяль. Он получил пачку денег и в ту же минуту исчез из вида, не проронив ни слова сочувствия, не сказав «спасибо» – хотя бы из простой вежливости или отдавая дань добрым манерам. Ничего… А я, со всей своей идиотской одержимостью, не могу примириться с подобным равнодушием, с таким безразличием. Так что я снова вынужден был обратиться к помощи своего знакомого фармацевта из Иерусалима, чтобы он организовал еще одну подобную встречу с этим человеком. И ночью, в самый разгар интифады, при удвоенной смертельной опасности как со стороны наших войск, так и со стороны противоположной. И тогда впервые я заглянул в бездну, затянувшую всех нас… или, если быть как можно более точным – всех вас.

– Тут есть какой-то сбой в генетике. – Эта мысль обожгла Даниэлу, когда она вгляделась в его пылающий взгляд, направленный на нее из мрака темной комнаты. Доведись ему выйти за дверь, его не пришлось бы долго искать – он виден был бы издалека…

7

Когда крошечный лифт остановился с глухим стуком, качаясь и кряхтя, и узкая решетчатая дверь отворилась, оба пассажира обнаружили старого изобретателя, ожидавшего их в кресле, примкнувшем к большой кровати со стаканом чая в руке и электронагревателем возле ног; трость покоилась у него на коленях.

– Ну, и как, юная леди, – обратился он к эксперту по звукам, – удалось ли вам услышать завывание кота, или вы полагаете, что наша хозяйка склонна к галлюцинациям?

– Никаких галлюцинаций и никаких котов, – ответствовала та, к которой относился вопрос. – В обожаемом вашем лифте поселилось превеликое множество разнообразнейших звуков, это правда, но возникли они только благодаря оголенным и оставленным электрическим контактам, а также из-за феномена, общего для старых, вот вроде этой, систем, в которых коммуникатор собирает со временем на себя всю грязь и даже мельчайшие частицы металла, которые возникают в воздухе при работе поршня. И я уже обнаружила соединительную коробку, которую вы спрятали за фотографией (портретом) Карла Густава Юнга. А на крыше я засекла силовой кабель, прикинувшийся бельевой веревкой. Но ваш сын до смерти боится умереть от электрического удара. Одним единственным поворотом винта я в состоянии была разомкнуть всю систему, но он не дал мне это сделать, применив силу. Да, да. Что тому причиной, мистер Яари? Не был ли ваш сын напуган когда-нибудь в детстве ударом тока, который сделал его таким трусливым?

Старый изобретатель ухмыльнулся было, но затем осадил ее.

– Для начала, попрошу с большим уважением отзываться о моем сыне – хотя бы потому, что он сам уже дедушка. В детстве и в юности, живя в нашем доме, он не имел никаких неприятностей, связанных с электричеством, но когда он был студентом Техниона, многократно слышал на семинарах и лекциях о необходимости осторожного обращения с ним – с тем, чтобы избежать электрошока. И здесь, что бы там ни было, я на его стороне. Ни за что не хотел бы я, чтобы вы ухватились за оголенный провод – по той, хотя бы, самой простой, причине, что подобный случай совершенно не предусмотрен в моей страховке.

– Чепуха. Вы не опасались возможности электрического удара, когда присоединяли напрямую лифт к столбу на улице.

– Ну, во-первых, это был не я, а один, вышедший на пенсию – или, точнее, отправленный на нее – старый и самый гениальный специалист, которого я когда-либо встречал, ожесточенный несправедливостью начальства, горький пьяница. Прекрасный человек! Работая, он никогда не расставался со специальными резиновыми перчатками, доходившими до локтей – они-то и позволяли ему безбоязненно воровать электричество для своих друзей. Только после того, как его поймали на месте, так сказать, преступления, чиновники электрической компании озаботились хоть как-то вспомнить о вышедших на пенсию бывших своих многолетних сотрудниках, многие из которых едва сводили концы с концами. Не стану врать – и потом тоже совершались незаконные подсоединения и воровство электричества… Да мало ли, что совершалось…

– И совершается, – подала свой голос хозяйка квартиры, – но газеты не склонны уделять подобным происшествиям более шести строчек. А потому, дорогие мои инженеры, пойдемте-ка лучше в гостиную и займемся чаем.

– Может, нам лучше сначала посмотреть и разобраться с работой поршня, – не слишком решительно предложил Яари, подвигая уже раскалившийся добела нагреватель поближе к ногам отца. Но хозяйка настояла на необходимости перерыва, и вместе с самым пожилым и почетным гостем вся бригада направилась в гостиную. Четверка филиппинцев, неподвижно, словно высеченная из камня, сидела у закусочного стола, и старый джентльмен был совершенно уверен, что и до конца недели они просидят вот так же, не шевелясь, пока не получат знака, разрешающего им прикоснуться хотя бы к самой маленькой печенинке – не говоря уж о сэндвиче.

Эта минута настала.

Хозяйка дома обошла весь стол с огромным блюдом в руках – Франсиско с Хиларио, а также Педро и Марко не упустили возможности отдать дань израильскому гостеприимству до тех пор, пока хозяйка не унесла пустое блюдо.

– Отлично, – подвел итог этой части визита старый джентльмен, – теперь самое время бросить взгляд на поршень – пусть он сам расскажет нам, что же с ним такое приключилось.

И он пригласил филиппинцев проследовать за ним в спальню прекрасной дамы, которую тут же заполнил запах присутствия в ней представителей различных человеческих рас, с неподдельным изумлением разглядывающих крошечное устройство. Амоц тут же стал ломать голову, каким образом можно будет отделить старый поршень от стены, но его отец, ухватив сына за полы пиджака, сказал:

– Страви, сынок, немного пара. Сейчас командовать парадом буду я!

Яари, рассмеявшись, отступил, с удовольствием наблюдая за помолодевшим отцом, повисшим на крепких плечах Марко и Педро, которые доставили автора этого инженерного чуда прямо к стене и аккуратно – по его требованию – поставили на ноги, после чего последовало новое требование – старший Яари захотел остаться один. Трясущимися руками он закрыл решетчатую дверцу. Сквозь потертую, с обсыпавшейся позолотой решетку он, с лысой головой, изможденным лицом и поникшими плечами, был похож на старую обезьяну в клетке. Он нажал верхнюю кнопку, но трясущийся его указательный палец оказался недостаточно силен, чтобы сдвинуть лифт с места, а потому, чуть отступив, он, потерев руки, повторил попытку, выложившись на этот раз до конца. Третью попытку завершил наконечник его трости. И лифт сдался. Он затрясся, вздохнул, дернулся влево и вправо, и потихоньку пополз наверх, и только когда он скрылся из вида, как по волшебству исчезло и завывание, утонувшее само по себе в глубине шахты.

Франсиско, Марко и Педро ухмыльнулись, как если бы им показали увлекательный цирковой номер, но маленький Хиларио был явно испуган. Он осторожно попытался заглянуть в черное отверстие, в котором исчез такой красивый движущийся ящик. Яари даже не собирался прятать свою радость по поводу триумфа своего отца и во весь рот улыбался хозяйке дома, которая, обессилев, утонула в глубинах своего кресла.

– Безумие, – подвела она итог, осознавая ту цену, которую пришлось заплатить за утраченное спокойствие.

– Непростой ребенок, – согласилась эксперт.

Некоторое время Яари тревожила возможность того, что своевольный и старый его отец вздумает выбраться на крышу, рискуя быть сдутым ветром. Но через несколько минут вой возобновился, и все движения лифта происходили с этой минуты в достойном музыкальном сопровождении.

Яари поспешил вывести отца поскорее на свежий воздух, но до тех пор, пока старая дама не покинула своего кресла, он сидел на ее кровати, окруженный снятыми шелковыми простынями, ожидая технического решения о демонтаже поршня с той, в основном, стороны, как произвести всю операцию демонтажа с наименьшей опасностью удара током самого изобретателя.

8

Ирмиягу вошел в хорошо освещенную комнату, чтобы снова наполнить водой стакан. Африканки, рассевшиеся к этому времени уже повсюду, образовали толпу, открыто требовавшую отомкнуть замки медицинского кабинета. Медленно и с большим трудом он выдавил из себя несколько слов на местном языке, объясняя причину отказа, что вызвало крики протеста и даже оскорбительный смех, и это продолжалось до тех пор, пока он, потеряв терпение, не рассердился на них, не наорал и не выставил всех за дверь. Одна из девушек бросилась на пол, заливаясь слезами – ее подружки осторожно подняли ее и, поддерживая со всех сторон, отвели все к той же грязной куче грунта, у которой с самого начала, с утра, они и дожидались прихода медсестры.

Нагнувшись над раковиной, Ирмиягу вымыл лицо, затем наполнил стакан и выпил, глоток за глотком, после чего наполнил снова и пошел во внутреннюю комнату. Похоже, он был все-таки удивлен, увидев свою родственницу все еще там. На какой-то момент он хотел оставить дверь открытой, но затем передумал и закрыл ее.

Молчание тянулось долго.

– Не пытайся убедить меня, – внезапно произнесла она, – что возбудитель малярии может и в самом деле передаваться от человека к человеку, ибо если бы это было так, то пациенткой должна была оказаться я.

Он взглянул на нее.

– Тебе лично ничего не угрожает. Иногда это происходит со мной, тогда у меня подскакивает температура, и я чувствую себя, как выжатый лимон.

– А может быть, это лучшая защита от израильских пророков – ты заболеваешь раньше, чем они могут тебя покарать. Но даже если так, тебе следует быть настороже.

Усмешка, скользнувшая по его лицу, была горькой.

– Что они могут со мной сделать, чего уже не сделали до сих пор?

– Не будь столь уверен. Гарантирую, что нас могут ожидать несчастья, о которых мы даже не имеем представления… особенно полагаясь на перевод с английского.

– Ага. Теперь я вижу, что у тебя начинают появляться принципы. Проповедь разрушения часто доставляет удовольствие, чередуясь с похотью.

– Но, на самом-то деле, именно такова твоя проповедь…

– Моя? С какой стати? Я и не игрок, и не партнер. Я обрел свободу, связав свою судьбу с поисками наших общих предков, вот и все. Наблюдаю, как это делают другие, наблюдаю со стороны, равнодушно и свободно. Не подвергая себя никакой опасности, в тихом пространстве африканских чащ, в местах, которые никогда не нуждались – и, надеюсь, не будут нуждаться – ни в проповедях, ни в ярости, ни в сочувствии. И здесь, даже если они перевернут все вверх дном, они никогда не найдут даже следа сухих еврейских костей.

«Через два месяца ему исполнится семьдесят, – думала она, – но и тогда привычками он всегда будет напоминать вечно воюющего с целым светом старшеклассника. А потому в оставшиеся часы он нуждается в том, чтобы его выслушали. Потому что при всей его хваленой беспристрастности он ведом не высокомерием древних пророков, сжигающим его мозг, но “дружественным огнем”. Значит, ей нужно вернуться к началу разговора. Проявить, например, больше интереса, вплоть до деталей, к иерусалимскому фармацевту, который в разгар интифады не побоялся провести его с риском для его – но и собственной – жизни туда и обратно, пусть даже под покровом ночи.

Эмиль был арабом, исповедующим православие и жившим в Восточном Иерусалиме все свои пятьдесят лет, который благодаря наличию патента и решению городского, выигранного им суда, хотел вернуть себе аптеку, принадлежавшую его семье задолго до образования государства Израиль. Человеком он был гибким, хорошо говорившим на иврите, и аптека его в Немецкой слободе была аккуратной, чистой и отлично оборудованной. Она оставалась доступной для обслуживания посетителей не только весь день, но и ночью. Медикаменты, которые повсеместно можно было приобрести лишь по выписанному врачами рецепту, он продавал только на основе взаимного доверия. Он слыл исключительно знающим аптекарем и успешным целителем, чьи снадобья помогали с неизменным успехом и от бессонницы, и от поноса, и при непонятной потере веса, и при сильном сердцебиении. И когда пошли слухи, что Эяль убит вовсе не пулей арабского снайпера, он явился со словами сочувствия в дом Ирми и Шули, давних и многолетних его знакомых и покупателей, и по собственной своей инициативе принес надежнейшие транквилизаторы, приготовленные собственной рукой. Более того – с тех пор, каждый раз открывая свою аптеку, он первым делом отправлялся к соседям, чтобы узнать, в каком они состоянии, не нуждаются ли в его помощи, и если да – то чем именно может он им помочь, в чем бы эта помощь ни выражалась.

После первого, несколько сумбурного визита в Тулькарм с военными, палестинский фармацевт почувствовал, насколько Ирми разочарован, и с помощью родственников и друзей организовал поиск хозяина той злополучной крыши и уговорил его встретиться с Ирми ради более или менее откровенного разговора за оговоренную сумму.

То, что палестинец рассказал ему, поначалу не привело Ирми в ярость. Он не был даже так уж ошеломлен абсурдом произошедшего инцидента. Напротив, он нашел поступок сына свидетельством благородства. Но сразила его абсолютная симпатия к происшедшему с его сыном у части палестинцев. В том числе и у того, кто с ним встречался и говорил. Не высказывая прямо ни злости, ни ненависти ни к Ирми, ни к евреям вообще, он ни разу не посмотрел ему прямо в глаза. Не добавляя ни слова к переданной краткой информации, он, зажав деньги в руке, просто испарился в зарослях оплетавших беседку ночных цветов – бугенвиллей.

И тогда-то Ирми сказал себе: «Этот человек – простой поденщик, не желающий быть, как сам говорит, “под игом оккупации”. Чего же могу я ожидать от него в таком случае? Но представитель среднего класса, образованный аптекарь-христианин со всеми проявляемыми им признаками современного человека, столько лет хорошо меня знающий, живущий среди евреев и пользующийся всеми современными преимуществами и привилегиями обладателя израильской идентификационной карточки, – почему же такой человек не выразил сочувствия, не нашел ни единого доброго слова по поводу бессмысленно погибшего солдата»?

И когда, в тот же день, он тащился обратно в Иерусалим, желание увидеть, побывать самому на этой крыше, стало для него необходимостью, обязанностью, актом спасения чести Эяля, актом одобрения того, что еще вчера казалось ему глупостью, олицетворяющей возвышенный дух молодого существа рода человеческого, которое поступило так, как поступил сын его Эяль, вполне сознательно, понимая, что рискует своей жизнью для того, чтобы вымыть помойное ведро хозяев на виду у готовых на все, даже самоубийство, палестинских террористов.

– Террористов-самоубийц? – Даниэла была изумлена.

– А ты как думала, – сказал Ирми. – Ты ставишь свою жизнь на карту. И в любой момент можешь проиграть – если не вчера, то сегодня. Но я сделал то, что задумал – а задумал я вновь вернуться в Тулькарм и снова взобраться на крышу – доказать этому и любому другому палестинцу, что сын наш унаследовал от нас не только хорошее воспитание и манеры, но и нашу смелость, так что через несколько дней я пошел к Эмилю и сказал, что во всей его аптеке не хватит таблеток, чтобы успокоить меня, до тех пор пока по следам моего сына я не поднимусь на крышу, чтобы восстановить доброе имя моего сына, и что подобное безразличие к случившемуся со мной для меня неприемлемо. И если мне необходимо будет подкупить при этом посредника – пусть он знает, что мой бумажник всегда открыт для него, при условии, что посреднику этому действительно нужны мои деньги, а не моя кровь. Я сказал Шули, что меня на один день посылают в наше посольство на Кипре. Той ночью она оставалась в вас в Тель-Авиве, так что я мог быть уверен – она не догадается ни о чем. А поскольку Тулькарм расположен прямо на границе, добраться туда, можешь мне поверить, было делом не из простых. По дороге туда контрольно-пропускных пунктов и проверок было не так уж много, а поскольку я передвигался к границе с автономией, затесавшись в толпу наемных рабочих, и одет был соответствующим образом, они не сумели отличить меня от всех остальных. Но на пути обратно меня должны были контрабандой ввезти в собственную страну вокруг проверяемых дорог и уберечь меня от недружественного огня… да и от дружественного тоже.

– И все это стоило того?

– Более чем. Потому что именно на крыше я решил, что в дополнение к чашечке крепкого кофе мне был преподан урок настоящего иудаизма.

– Преподан кем? – спросила она, рассмеявшись. – Палестинцем или аптекарем?

Из дальней комнаты до них донесся громкий стук. Сиджиин Куанг наконец вернулась.

9

Снова и снова отец поучал своего сына:

– Не смей меня перебивать. Сейчас парадом командую я сам. Этот лифт собирал не ты. И не тебе его разбирать.

– Согласен, – отвечал ему сын. – При одном лишь условии – ты остаешься в постели. Ты восстаешь против инвалидного кресла, а у меня нет никакого желания увидеть, как ты грохнешься.

– Не дергайся, – ответил ему отец. – Я буду руководить процессом, применяя дистанционное управление. Но и ты – держись в стороне и не пытайся вмешиваться не в свое дело. На этот лифт я давал гарантию лично; я – а не моя фирма. Я правильно говорю, миссис Беннет?

– Пожизненная персональная гарантия.

По какой-то причине она не предложила ему перебраться в более комфортабельное инвалидное кресло, оккупированное ею самой, – не исключено, что ей больше нравилось видеть его раскинувшимся среди подушек в ее просторной кровати. Она подвинула поближе электробатарею, натянула поглубже простыню на колени, закурила сигарету и, похоже, приготовилась к долгой лагерной стоянке. Внезапный порыв ветра распахнул окно, и несколько белых градин, ворвавшись через лифт, покатились по полу, и на Иерусалим надвинулась тьма.

Не спрашивая ни у кого, эксперт устремилась к лифту и включила освещение. Затем она взяла две настольные лампы, стоявшие по обе стороны кровати, соединила их с помощью шнура и направила свет на дно лифта. По стенам зашевелились, задвигались новые тени. Старый джентльмен поманил Хиларио, взял его за руку, погладил по волосам, а затем стал нашептывать ему на ухо то, что мальчик, в свою очередь, должен был передать другим филиппинцам, терпеливо ожидавшим распоряжений. Пространные инструкции, решительно сжатые переводчиком, приобрели ясную и понятную исполнителям форму – следуя наставлениям изобретателя, лифт должен быть отсоединен от стены филиппинскими добровольными помощниками вручную – так, чтобы можно было затем отделить поршень от остальных частей механизма. Эксперт втиснула почти подростковое и весьма сомнительное с гендерной точки зрения тело между кабиной и стеной шахты, где поршень был прикреплен. Опираясь на опыт, приобретенный за время работы в областном автоцентре Верхней Галилеи, она зафиксировала положение масляного колпачка и отвинтила его с помощью разводного гаечного ключа, который торчал у нее из нагрудного кармана комбинезона. По стене поползли новые тени. Старый джентльмен снова поманил к себе Хиларио, снова что-то нашептал ему на ухо, и мальчик передал филиппинцам новые распоряжения. Пространные инструкции на иврите переводчик опять спрессовал, сведя к тому, что работу по демонтажу маленького лифта друзья Франсиско, мобилизованные им по дружбе, должны произвести вручную, максимально бережно и аккуратно, чтобы можно было отделить поршень от механизма.

Что и было исполнено. При этом струйка белой жидкости появилась неведомо откуда – если уж должна была вытекать жидкость, то как минимум маслянисто-коричневая, что подтвердил бы вам любой специалист по машинам и механизмам.

– А это что такое? – спросил Амоц.

Его отец пожал плечами. Он был не в состоянии определить происхождение жидкости. Этот насос он привез из Чехословакии, найдя его в старом гараже, где были свалены в кучу самые разнообразные детали из выброшенных на помойку останков всего на свете, там, где прошлась война, и, поскольку весь этот железный хлам доставался любому желающему буквально даром, он прихватил его, нимало не заботясь о том, что внутри.

Неведомая жидкость белого цвета продолжала струиться тоненьким ручейком. Даже эксперт, которая то и дело нюхала и пробовала ее, не могла прийти ни к какому заключению, объясняющему появление подобного феномена. Тем не менее она собрала небольшое количество вещества в маленькую баночку и, осторожно неся перед собой, отправилась в кухню в надежде, что там умудренные жизненным опытом люди сумеют разгадать тайну.

Хозяйка дома тоже выразила желание включиться в де ло. Она вручила малышу Хиларио небольшую ложечку, в которой он и принес это что-то, и она самым кончиком языка дотронулась до него, до того, что вполне могло оказаться машинным маслом, или, может быть, кунжутным, трюфельным или эвкалиптовым, а то и бензином и даже соляркой.

– Неплохо, – отозвалась она.

– Осторожней, дорогая, – эхом ответил, ухмыльнувшись, старый джентльмен. – Гарантия, которую я дал тебе, не включала лечение расстройства желудка после употребления смазочных масел для лифта.

И они дружно рассмеялись: он – на кровати, трясясь среди шелковых подушек, а она – в кресле, оба совершенно расслабленные и даже как бы заинтригованные неожиданной драмой, разыгрываемой у всех на глазах в домашнем театре, – так, во всяком случае, знаток всего на свете и отличник Хиларио объяснил происходящее Марко и Педро, которые тем временем пытались чуть приподнять лифт на собственных плечах, чтобы дать возможность Франсиско решить проблему разъединения вилочного погрузчика с полом лифта, не нарушив непоправимо единство всей конструкции.

– Э-э! – закричал во весь голос Яари с яростью, которой от него никто не ожидал. – А ток? Вы о нем забыли? Пока все электроцепи не обесточены, пусть этот чертов самоубийца не прикасается даже к мельчайшему винту! Он что, задумал умереть от удара током? Идиот!

Но запал Яари запоздал. Ни один винт или болт уже не был под током. Экспертная дама (или не дама?) уже давно тихонько разъединила все линии, не спрашивая ни у кого разрешения и никого не поставив в известность, выглядя при этом совершенно невинной и счастливой.

Теперь вопрос: почему же Яари должен был так беспокоиться о том, за что он не нес никакой ответственности? С чего бы он так озаботился контролем над исторической реликвией, которой не только не интересовался сам, но и о которой не обязан был знать абсолютно ничего? Разве что он присоединился ко всем этим людям с единственной целью – собственными своими глазами увидеть и убедиться, насколько это хорошо – хорошо старому человеку лежать в просторной кровати в теплой, гостеприимной и хорошо ему знакомой комнате, рядом с любимым человеком. В предрассветных темных, зимних сумерках. И даже если все это именно так, зачем нужно такому занятому человеку сидеть тихонько в уголке в день празднования хануки. А если Даниэла задумала – и задуманное осуществила – улететь в Африку, чтобы укрепить связь со своим прошлым, раскрепостив этим свое настоящее, почему бы ему не сделать, воспользовавшись случаем, то же самое в отношении их обоих? Освободиться от накипи дней, от секретарей, посредников, инженеров, непрерывно – вот как сейчас – терзающих его телефонными звонками, просьбами и советами – иначе говоря, почему бы миру, способному обойтись собственными силами, на какое-то время не оставить в покое и его, Амоца?

Философская улыбка осветила лицо Яари, удовлетворенного в эту минуту положением вещей в мире и на душе. Отлично, отлично. Да будет так. Отныне и впредь он всего лишь случайный и безмолвный наблюдатель. Всего лишь свидетель, и все. Он принес из кухни плетеный стул, поставил рядом с большой кроватью, устроился поудобнее, скрестив ноги, и закрыл глаза.

Когда-то Франсиско сказал ему и Даниэле, что территория Филиппин включает в себя около семи тысяч островов, из которых не более пятисот заселены. Сам он и его жена Кинзи прибыли с двух островов, разделенных сотнями километров. И только благодаря английскому языку, сплотившему всю эту этнографически и лингвистически разнообразную человеческую массу, оказалось возможным образование и существование такого феномена, как государство Филиппинского архипелага и филиппинской нации, говорящей в быту на сотнях языков и диалектов. Что же до широкой кровати, то над ней витал французский ореол, именно на этом языке предпочитала изъясняться хозяйка. Хиларио, умный и проворный отличник-первоклашка, создавал федеративную общность присутствующих субъектов, переводя наставления технических инструкций с иврита на английский, в чем с удовольствием помогал ему величественно правивший этим архипелагом старый джентльмен, следивший по выражению лиц Марко и Педро, насколько они усвоили сказанное, должное помочь им в подъеме лифта.

Филиппинцы слушали внимательно, понимали, скорее всего, не больше половины, но старались из всех сил. Общались они, естественно, на родном языке и в основном только между собой, и старый Яари был более чем удовлетворен их скромностью, вежливостью и уважительным тоном, который звучал, когда – очень редко – они обращались непосредственно к нему, используя в качестве посредника малыша Хиларио. Наступил едва ли не самый важный момент: каким образом следует вывернуть болты. Сделать это следовало с особой тщательностью, ошибка могла оказаться непоправимой.

– Никакой спешки, – повторял, все более волнуясь, старый изобретатель, – тихо… тихо… еще тише.

Болты проржавели, придется непрерывно поливать их маслом, а потом терпеливо ждать, пока они потихоньку начнут поддаваться и выходить из гнезда, виток за витком, неповрежденными расставаясь с местом, в которое вросли всей своей железной плотью за десятки лет.

Видно было, как радовались филиппинцы, получая столь необычный подарок – урок мастерства, доставшийся им случайно – вместо того, чтобы обмывать и кормить парализованного старика или выслушивать наставления старой ворчливой леди, они демонтировали сейчас уникальное изобретение, получив возможность подставить под него собственные руки и плечи. Хозяйка дома, вздохнув с облегчением, расслабилась и заснула прямо в кресле. У Яари отяжелевшие веки тоже стали опускаться, а то, что он мог еще разглядеть, заволоклось туманной дымкой. Слушая тихие голоса, он положил руки на постель, поняв вдруг, как он сильно устал, и вдруг представил себе отца, возлежавшего на этом самом месте много лет тому назад, среди таких же – или этих же – подушек. А затем вспомнил видеозапись и искаженное любовной страстью лицо молодой женщины, и как засунул эту находку между конвертами с музыкой Моцарта и Баха в квартире Морана.

Должен ли он рассказать об этом Даниэле или промолчать, не огорчая ее?

Открыв глаза, он понял, что, должно быть, заснул на несколько минут, во время которых лифт исчез за дверями закрытого шкафа, а на полу возле кровати отдыхает древнее создание с одной пронзенной ногой, напоминавшее дьявола Ашмедаи, с длинным и круглым поршнем зеленоватого, словно хвост ящерицы, цвета и контрольным механизмом, напоминавшим голову небольшого кота, прорвавшегося наружу сквозь радужную мешанину красок.

Хозяйка дома все еще пребывала в стране сновидений, а его отец, смотревший с нескрываемой и обоснованной гордостью на дело рук своих, нисколько не изменившееся за столько лет, улыбаясь во весь рот, сказал Яари:

– Смотри, сын мой, как это бывало в иные времена. Немного поработав, ты выбился из сил и провалился в сон, придя в себя лишь тогда, когда все уже было закончено, а теперь – я вижу это, – испытываешь чувство вины и сожаления, – и он указал на Франсиско, который отмывал руки от грязи и масла в ванной комнате, чтобы успеть придти на помощь своим приятелям и по частям разобрать все механизмы, чтобы затем отнести их в машину скорой помощи, ожидавшую на улице под присмотром Мориса, ответственного за перемещение инвалидной коляски.

– Дорогая, – продолжал Яари-старший, пробуждая ото сна старую свою подругу, – мы лишаем сейчас тебя общества машин и механизмов. И теперь уже у тебя не будет причин жаловаться на грохот, шум и завывания. Но если дело повернется так, что этот лифт удастся снова вернуть к жизни, собрав, чтобы ты, как и прежде, могла прогуливаться по крыше, приготовься к тому, что это чудо зависеть будет уже не от меня – или точнее, не только от меня, а от другого, такого же как я, старого знакомого, которому ведомо, что такое любовь. И он останется верен ей до последнего вздоха, ибо это единственная его страсть и называется она тоже просто. Деньги.

Доктор психологии открыла глаза и сказала с понимающей улыбкой:

– А я-то думала, что ты останешься на ужин…

– На ужин?! – старший Яари был поражен. – Это еще зачем? Чтобы ты смогла застегнуть мне на шее слюнявчик и покормить с ложечки? Когда любовь превращается в деменцию – я пускаюсь наутек…

10

Терпение африканских женщин было, в конце концов, вознаграждено – Сиджиин Куанг открыла медицинский кабинет, достала таблетки и две из них – с аспирином, выдала какому-то белому человеку.

– И мне, пожалуйста, дайте, парочку на всякий случай, – попросила у суданки Даниэла.

– После бессонной ночи, – сказала Сиджиин Куанг, – я прямиком отправляюсь в постель, – и добавила твердым голосом: – что и вам советую сделать. – Над израильской гостьей она возвышалась, подобно башне. – Рано утром, завтра, я доставлю вас в Морогоро. Самолет небольшой, и вы должны прибыть в аэропорт как можно раньше, если не хотите, чтобы ваши места достались кому-то другому.

– Это может случиться и здесь? – гостья встревожилась.

– Да. И здесь тоже, – сказал ее зять.

– А ты, что, не собираешься проводить меня до аэропорта? – спросила Даниэла, всем телом поворачиваясь к Ирми и переходя на иврит.

– А зачем я тебе нужен, собственно говоря? Ты и так уже услышала больше, чем я собирался тебе рассказать. И даже больше того, что, как оказалось, знаю я сам. Столько, что даже половину услышанного ты не вспомнишь, пересказывая это Амоцу.

– А ты уверен, что я захочу рассказать ему все-все-все?

– А разве что-то поменялось?

Она с раздражением смерила его взглядом и воздержалась от ответа. Ирмиягу повернулся к Сиджиин Куанг и неожиданно на жестком и скупом английском передал ей смысл нескольких последних предложений, прозвучавших на иврите. Два из них суданка восприняла с некоторым недоумением и перед тем, как закрыть медицинский свой кабинет, осведомилась у Даниэлы, не может ли она еще чем-нибудь помочь ей.

– Еще что-нибудь снотворное, – попросила израильтянка, поскольку выяснилось, что вставать придется рано, и она, Даниэла, очень боится, что при одной мысли о неизбежности раннего пробуждения она вообще не сможет уснуть. На что получила разъяснение: таблетки снотворного не пользуются популярностью среди африканского населения, а потому их непросто найти в медицинских наборах обязательных лекарств.

Вслед за этим, словно волшебница, суданка материализовала из воздуха еще две белевших меж черных и длинных ее пальцев таблетки аспирина и вручила их женщине, у которой были непростые отношения со сном.

– Может быть, тебе и на самом деле лучше пойти и отдохнуть, вместо того, чтобы болтаться тут вокруг да около, – сказал покровительственным тоном старшего брата Ирмиягу своей родственнице. – В ночь на воскресенье, перед тем как вернуться на раскопки, у бригады сложилась традиция закатывать суперужин в самом супер-аристократическом стиле для суперизбранных гостей, и уж, конечно, они будут стоять до конца, чтобы такой гость, как ты, украшал их мероприятие…

– Супер-супер-ужин? – Даниэла рассмеялась от души. – Что это такое, Ирми? Вроде Оксфорда и Кембриджа?

– Если им нравится воздавать честь тем, кто им пришелся по душе, именно таким манером, что в этом плохого? А потому, дорогая, отправляйся-ка ты, в самом деле, немного вздремнуть, чтобы позднее тебе не пришлось зевать им прямо в лицо.

И снова она почувствовала нескрываемое желание этого человека установить некую дистанцию между ними, – потому, быть может, что он дошел уже, с ее помощью, до определенной черты и не хотел, чтобы его тащили еще дальше. Но себе она сказала, что, если она отступится и не услышит от него конца истории, она тем самым проявит неуважение к сестре, которая ушла в мрак небытия, так и не узнав об отчаянной авантюре ее мужа. А потому, сбросив туфли и распластавшись на кровати, она впилась требовательным взглядом в зятя, который стоял в передней внутренней комнаты наполовину освещенный, наполовину в темноте, и сказала, как бы продлевая оборванную на полуслове фразу:

– Ирми! Кого ты имел в виду, когда говорил, что получил урок иудаизма?

– Евреев.

– Тогда скажи еще – а кто же был для тебя твоим учителем: палестинский феллах или владелец аптеки?

– Никто по отдельности. Но оба. Фармацевт испугался прийти на встречу, которую сам же и организовал. В последнюю минуту кто-то предупредил его, что, несмотря на наличие у него «синего» разрешения израильских властей, ему будет запрещен переход и въезд в Иерусалим с отметкой таможни Западного Берега, как только его поймают. Его отсутствие насторожило и меня, поскольку моя безопасность была полностью в его руках. Кроме того, он был христианином, а не мусульманином, и все его благополучие держалось на его многолетней репутации человека проверенного. Но все это я понял лишь тогда, когда уселся уже на крыше дома в ожидании его прихода, и отступать мне было некуда. Была зимняя ночь, очень холодная, но сухая, и на этот раз вокруг меня не хлопало сохнущее на бельевых веревках имущество хозяев – лишь несколько старых кресел и посредник, израильский араб, у которого было две жены – одна в Израиле, другая – на территориях. Усевшись со мною рядом, он говорил одно и тоже: «Кофе, сэр… Сейчас его принесут, сэр, а пока что насладитесь нашим воздухом, который много чище, чем там, где вы живете». Повторяя это, в какой-то момент он внезапно исчез. А я остался сидеть, вслушиваясь в звуки города, которые отличались от звучания израильских городов, и я пытался проникнуть и воссоздать атмосферу того, что ощущал Эяль в ту свою последнюю ночь. Я сидел в полном одиночестве и ждал… но никто не появлялся, и тогда я понял, что если они захотят убить меня сейчас, или похитить, я полностью заслужил подобную участь, потому что бросил вызов судьбе, провоцируя оскорбленного врага.

– В конце концов, ты должен был почувствовать это.

– Очевидно, я оказался заражен их готовностью к самоубийству.

– И чем же все это кончилось?

Наконец-то он понял, что его свояченица, подобно охотничьей собаке, не выпустит его, ухватив, не даст уйти, и тогда, прихватив в соседней комнате стул, он поставил его возле ее кровати.

– Ну, ладно. Итак, когда феллах понял, что аптекарь не придет, он несколько растерялся, не зная, что со мною делать, и прислал мне свою дочь, ту молодую беременную студентку, которую я уже однажды встречал, когда приходил в этот дом с армейским офицером.

– Студентку, изучающую историю, с ее, как ты изволил выразиться, «благоуханным ивритом».

– А ведь ты, похоже, не забыла ни слова, а?

– Ни единого слова, произнесенного тобой.

Ирми замолчал, словно он был огорчен, что его слова, до этого момента прозвучавшие в Африке в разговоре один на один, станут вдруг известны в Израиле. Но он быстро пришел в себя и продолжил.

– Итак, молоденькая женщина, студентка, появилась на крыше в сопровождении своей матери, заплывшей жиром и злобной, как прежде, предположительно для того, чтобы служить ей защитой. Сама студентка за это время тоже заметно раздалась, поскольку вот-вот должна была родить, но лицо ее оставалось свежим, поскольку она все это время отдыхала в связи с закрытием территорий и введением комендантского часа, румянец оттеняли прекрасные черные кудри, рассыпавшиеся по плечам. Ее мать несла в руках поднос с дымящейся чашкой кофе.

– Похоже, что какое-то время у них не возникало мысли, чтобы прикончить тебя, как только ты уснешь, – пошутила Даниэла.

– Безоружный старик, вроде меня… Они легко справились бы со мной, даже если бы я проснулся, даже в одиночку любая из женщин могла сделать это. Но они принесли мне горячий и очень сладкий кофе, так что я мог сидеть и беседовать с ними с ясной головой. Они не понимали, почему я решился вновь вернуться туда. И когда я заметил, что беременная студентка – чьи занятия в Руллин-колледже были прерваны из-за интифады и, похоже, без ближайшей перспективы быть продолженными, и чей муж, которого сидя на этой крыше я ожидал, скорее всего, скрылся – неизвестно на какое время – в одной из стран Залива в надежде найти там возможность подзаработать и с сомнительной перспективой скорого возвращения, – я догадался, что он-то и мог быть, скорее всего, тем разыскиваемым человеком, которого ждала засада, и тогда я увидел, как, подойдя совершенно неслышно, она уселась за моей спиной, я открыл вдруг для себя, – это было словно откровение свыше, что именно из-за возможности вновь увидеть ее я и вернулся, рискуя своей жизнью. Да, это было тем сочувствием, в котором я так нуждался и которое так искал. Я жаждал услышать его из уст хорошо образованной, молодой и красивой женщины, на ее восхитительном иврите, что если и она, так же, как и все остальные, видит в нас только врагов, но все равно в состоянии пожалеть, понять и посочувствовать отчаявшемуся отцу наивного мальчишки в военной форме, который рискнул жизнью, чтобы не испачкать нечистотами память о своем вторжении в жизнь врагов…

– Значит, она знала, что произошло?

– Конечно.

– И ты получил от нее то сочувствие, которого искал?

– Нет. Совсем наоборот. Эта студентка оказалась самой непримиримой и жестокой. Она начала с упреков, базировавшихся на истории, которую ей преподавали, прежде всего, в израильском колледже. «Почему, – вопрошала она, – евреи смогли проникнуть в любые слои любых стран и осесть там, словно у себя дома? Проникнуть в их души? Почему с такой легкостью перебираетесь вы с места на место, не заботясь о создании и укреплении дружественных уз с другими людьми, даже прожив среди них сотни и тысячи лет? Только ли потому, что у вас есть свой, особенный бог, ЕДИНСТВЕННЫЙ, и даже когда вы в него не верите, нет у вас сомнения, что именно благодаря ЕМУ вы имеете право быть и жить повсюду? Так стоит ли удивляться в таком случае тому, что вас никто не любит? Кому вы нужны? И как собираетесь вы выжить?»

– Все это – давно знакомые песни, Ирми. Не так ли? Ты уже, я уверена, слышал их не раз. Все мы слышим уже не первую тысячу лет. Ты согласен?

– Пусть так. Но в то время, на крыше в Тулькарме, среди бездонной горечи, прозвучавшей в словах этой молодой беременной арабки, они приобрели новую окраску. Может быть, потому, что у нее приближались роды. Может, потому, что рядом с ней не было мужа, способного поддержать ее, может быть, из-за того, что ей пришлось так внезапно прервать учебу… она почувствовала, что может говорить совершенно откровенно. Да и кто я был для нее? Старый и упрямый еврей. Плевать она хотела на меня… на таких, как я. «Что вы тут делаете снова, – едва ли не кричала она. – Что может выискивать глубокой ночью человек среди своих врагов? Почему вы тревожите и пугаете моего отца? И чего вам нужно от меня? Чтобы я высказала вам сочувствие о гибели солдата, который вломился в жилище, где ему ничего не принадлежало, нисколько не заботясь и не беспокоясь о нас, не зная, кто мы такие, и что мы такое? Который взбирается на семейную крышу дома, чтобы убивать нас – всех или одного из нас – и думает при этом, что делает нам большое одолжение… Более того, оказывает честь, оставляя после себя вымытое помойное ведро, из которого убрал свидетельство своего страха, свое дерьмо… полагая, очевидно, что мы за это должны простить его за оскорбление и унижение, испытанное нами? Но как такое можно простить? Можно ли нас подкупить, вымыв за собою ведро?»

– Так она тебе все это объяснила? Как дополнительное оскорбление? Но это же идиотизм!

– Нет, Даниэла, не пытайся облегчить себе жизнь. Она не идиотка и не сумасшедшая. Странная – да. Но не идиотка. Она говорила ясно и логично. «Мы уже вдоволь нагляделись на вас, – кричала она, – мы от вас устали. Вы захватили нашу землю, нашу воду, вы контролируете любое наше движение – так дайте нам, в конце концов, жить так, как живете вы сами. Иначе нас ожидает общее самоубийство. Но вы… вы… несмотря на все ваши способности торить пути среди других народов, вы открыты лишь для самих себя, не смешиваясь ни с кем, и не желая, не допуская, чтобы кто-то смешивался с вами. Так что же нам остается? Только ненавидеть вас и молиться, чтобы настало время, когда вы уберетесь отсюда, потому что эта земля никогда не станет для вас отечеством, поскольку вы никогда не знали, как стать частью того, что вас окружает. Так что давайте, убирайтесь, – кричала она мне в лицо, – хватайте ваш посох – и вон отсюда. Мы все ждем этого… все… даже младенец у меня в животе. Он тоже этого ждет!»

– Как ее звали?

– Она не сказала мне.

– Та так дословно цитировал ее, как если бы она тебя убедила.

– Она меня не убедила, но заинтересовала. Впечатлила меня. Своей женской убежденностью. И еще эта ее беременность в придачу. Потому что если бы Эяль не был убит, у меня могла бы быть такая же невестка, способная наградить меня, родив ребенка, говорящего на сладкозвучном нашем иврите.

– Опять ты за свое: сладкозвучный, чудесный иврит. С чего это ты вдруг заговорил о подобного рода сладостях?

– Когда араб говорит на правильном иврите, без ошибок, пусть даже более цветистом, чем обычно, он придает ему какое-то дополнительное обаяние. Благоуханность, что ли. Акцент смягчает все слова, благодаря тому, что бессознательное произношение «р» звучит как «в», придавая фразам бо́льшую, чем в чистом иврите, музыкальность. При этом глаголы в предложениях выдвигаются вперед, создавая драматическое различие. А кроме того, возникающая монотонность превращает утверждение в вопрос. «Это причиняет мне боль», – так, допустим, говорит – или хотела сказать она. Но прозвучало иное: «Как это могло не причинить мне боль?» А вместо того чтобы сказать: «Я вас ненавижу», она говорит: «Как люди могут не ненавидеть вас?» И так далее, все в таком же роде.

– И в этом ты находишь сладость?

– Я – да.

11

К полудню в «амбулансе», несущемся от гор к морскому побережью, расположился механизм лифта, единственный в своем роде, сопровождаемый четырьмя филиппинцами, предусмотрительно держащимися от него чуть в стороне. Старший Яари тоже здесь, он в инвалидном кресле, чувствуя удовлетворение от того, что разборка была произведена без накладок; а сейчас он обдумывает уже следующий шаг – как убедить Готлиба сделать новый поршень, который вернет несколько одряхлевшее инженерное чудо к новой жизни.

Кроме всего, он несколько смущен вырвавшимся у него рыданием во время встречи со старой подругой на пороге ее квартиры, но, с другой стороны, он не может не восхищаться мудрой доброжелательностью, с какой она сумела представить его слабость как проявление некогда присущей ему силы. Во всяком случае, этой силы оказалось достаточно, чтобы отказаться от предложенного ему ужина. Кто знает, не расплакался бы он снова, увидев приготовленные специально для него любимые пирожные…

Яари и эксперт, прижатые друг к другу, сидели вместе с Морисом впереди, слушая рассказ шофера о его последней поездке с матерью Яари.

– Когда я увидел вашего отца и задвинул внутрь его инвалидную коляску, сразу вспомнил о ней. Я по ней скучаю. Она была настоящей леди, и когда ее не стало, она, Амоц, была тех же лет, что и вы сейчас, она никогда не жаловалась на горечь жизни и никогда не болела.

Яари согласился с подобным описанием, уместив его суть в одном предложении: «Старайся по мере сил жить так, чтобы у тебя не было повода жаловаться на горечь жизни. И тем более (это он добавил, подумав немного) старайся не болеть». Но время собственного его финального испытания еще не наступило, и ему пока что не оставалось ничего, кроме удивления: почему в полдень рабочего дня ему никто еще не позвонил из офиса, чтобы задать тот или иной вопрос, получить совет или доложить о какой-либо неприятности – неужели дела могли решаться без него… Может быть, подумал он, в стране объявлен еще один выходной для общения детей и родителей? Полный недоумения, он созвонился со своей секретаршей, которая уверила его, что все сотрудники явились на работу вовремя и в данную минуту находятся на своих рабочих местах и прилежно трудятся, и что за все это время никаких проблем, потребовавших вмешательства мудрого руководителя, ни у кого не возникло.

– Мудрого и опытного, – на всякий случай уточнила она. Это – о сотрудниках. Другое дело о посетителях, один из них, человек никому не известный, вот уже несколько часов сидит у него в кабинете, и полон решимости дождаться встречи с ним.

– Неизвестный? – Яари был сбит с толку. – В моем кабинете?

– Да. Какой-то владелец квартиры из Башни Пинскера. Он заявился с официальными бумагами, которые предназначаются для передачи в его собственные, Яари, руки. Лично.

– Но какого черта вы разрешили ему занять мой кабинет? Что, на улице ему не нашлось бы места?

Секретарша ответила не сразу.

– Амоц, – сказала она наконец, – Амоц, мы не могли так поступить. Он – «претерпевший потерю» отец, его сына убили месяц назад. Он все рассказал мне об этом. В офисе тьма тьмущая народу, работают все компьютеры, повсюду чертежи, наброски, таблицы… а снаружи, на улице – погода, сам знаешь какая – холодно и ветер. Но ты, босс, не волнуйся – мы задвинули его в угол, так что даже при желании ни до одной из бумажек он дотянуться не сможет…

Самый старший из Яари решил пропустить ужин, приготовленный Кинзи, и доставить свой драгоценный механизм прямо на фабрику, где выпускали лифты, иначе говоря, к Готлибу. Он поужинает с рабочими, которые, конечно же, помнят его по старым добрым дням. Но его сын, похоже, по горло сыт был уже этим праздником, а потому объявил:

– Ты, папа, как мне кажется, жаждал командовать всем этим парадом? Ну, вот и командуй. Давай посмотрим, как тебе удастся связать воедино специалистку по психологии с производителем лифтов.

И он попрощался с отцом перед домом, где прошло его детство, сел в свою машину, оставив старшего Яари с остатками его бригады продолжать начатое – теперь на фабрике, свившей себе гнездо среди благоуханных апельсиновых плантаций округа Шарон. На прощание Амоц наказал строго-настрого не спускать глаз со старого хозяина:

– И ты, Франсиско, и ты, Хиларио, головой отвечаете за то, чтобы с ним ничего не случилось. Вам понятно?

Им все было понятно.

Сквозь открытую дверь своего офиса Яари сразу разглядел и узнал мистера Кидрона, закутанного в толстое зимнее пальто; вязаную лыжную шапочку тот держал на коленях. Он сидел, не шевелясь и не спуская глаз с ветвей дерева за окном, которые причудливо переплетались на ветру. Похоже, он даже не дотронулся до чашки с чаем и печенья, которые принесла для него секретарша. Яари стоило немалых усилий удержаться от какой-нибудь шутки, безусловно, неуместной в данных обстоятельствах, и он прошел в кабинет с естественной непринужденностью хозяина. Посетитель встал, но не спешил здороваться с Яари, без лишних слов вручив ему официальную жалобу. Яари, взяв в руки большой желтый конверт, достал из него заявление, прочитал и спросил с тонкой улыбкой:

– Итак, похоже, я оказываюсь здесь единственным подсудимым?

– Даже если налицо окажутся другие подсудимые, их количество не сделает вашу вину меньше, – холодно заявил глава совета квартировладельцев. – Все вы – одна коррумпированная, продажная банда, которой глубоко наплевать, какой вред они наносят жизни тех, кто находится с ними рядом. Вот здесь у вас за окном дерево, которое радует вас своим шумом, находясь снаружи да еще за стеклом, но что до нас, когда мы возвращаемся домой и стоим в ожидании лифта, мы не слышим шума листвы. Мы слышим дикий вой, словно от боли, и никто из нас не видит смысла в том, чтобы оплачивать бесконечные ночные кошмары, вызванные лишь вашими небрежными, ошибочными и непрофессиональными решениями.

– Поверьте мне на слово, мистер Кидрон, наши расчеты никогда не были ни ошибочными, ни небрежными. Мы славимся своей аккуратностью. Дело в том, что в шахтах образовались трещины…

– Тогда вскройте шахты, уберите лифты и попробуйте доказать строителям, что это вина их компании. И тогда это будет их вина.

– Но дело-то в том, дорогой мистер Кидрон, что разбирать лифты право имеет лишь их производитель. А я всего-навсего проектировщик.

– Ну, вот… Конечно, вы тут ни при чем. Я же сказал: все вы – одна грязная банда, которая тут же начнет перебрасывать вину с одной головы на другую, да так, что вас невозможно будет поймать. Но владельцы квартир сыты по горло и считают, что вина за все происходящее лежит на вас. На вас, мистер Яари. И если вам нравится находиться на свободе, я бы советовал наведаться в суд.

Яари изучающе смотрел на него. Человек, как человек, взгляд синих глаз выражает уверенность в своей правоте. Рост средний. На ногах – испачканные грязью туристические башмаки. Сложение нормальное – этого не может скрыть даже толстое пальто. До того момента, как он потерял сына, он скорее всего был приятным, вежливым, нормальным человеком. Простым и дружелюбным…

– Как вам угодно. Если хотите, чтобы я пошел в суд – я пойду. Но объясните, почему судебный процесс направлен исключительно на мою особу.

– Потому, что вы для этого дела подходите лучше всего. У вас даже секретарша… очень приятная.

Яари посмотрел в окно. За окном дерево продолжало свою схватку с ветром. И тогда он положил руку на плечо владельца квартиры, потерявшего сына, и голос его был мягок и вежлив, как никогда.

– Вы правы, мистер Кидрон. Я и на самом деле более других подхожу для суда. И во всем этом, бесспорно, есть и моя ошибка. Но, быть может, есть и достоинство. Сегодня – идеальный день, чтобы установить местонахождения дефекта, который замучил вас… так что зачем тащиться в суд за оправданием, тем более что вы лично и весь ваш совет только еще более разожжете аппетиты у всегда голодных адвокатов. Давайте воспользуемся случаем – я имею в виду разыгравшуюся бурю, которая к ночи только усилится – и заткнем эту дырку раз и навсегда. Завтра моя жена возвращается из Африки, и она не допустит, чтобы я оставил ее одну в первую же ночь после возвращения. Так что в нашем распоряжении только сегодняшний вечер, а поскольку мы должны будем остановить все лифты, то лучшим временем являются предрассветные часы, скажем, между двумя и тремя ночи, понадеемся, что все владельцы квартир будут находиться в своих квартирах, потому что у нас нет носильщиков, способных втащить ночных гуляк по ступенькам черт его знает на какой этаж.

Кидрон оживился:

– Хорошо, – сказал он. – Я оповещу администратора Пинскера и обращусь с призывом ко всем жильцам не возвращаться домой позднее полуночи. Сколько времени все это займет?

– Можете мне не верить, но, несмотря на мой возраст, я сам впервые в жизни отправлюсь на охоту за ветром посреди ночи. Это ведь как в хирургии или во время войны – вы знаете, когда начнете, но не знаете, когда и чем это закончится.

Глава домового комитета квартиросъемщиков взял на себя все хлопоты, связанные с присутствием представителей строительной компании.

– Говорите с ними так же круто, как вы говорили со мной, – посоветовал Яари. – Напугайте их. Этот язык они понимают, – и с этими словами он проводил мистера Кидрона до дверей.

Ну, и, разумеется, именно в эту минуту, когда он собрался было к Готлибу на фабрику, чтобы помочь Кидрону в его хлопотах, целая орда сотрудников окружила его с бесчисленными вопросами, пытаясь немедленно ознакомить хозяина со всеми накопившимися за день набросками, чертежами и диаграммами. Но за то время, которое потребовалось ему, чтобы хоть как-то определить, кто за что отвечает, ко времени его прибытия на фабрику Готлиба, наступил вечер и стемнело. К его удивлению, однако, голубой «амбуланс» оказался перед офисом.

– Я не только накормил твоего отца ужином, кормя его с ложечки и убирая крошки, – сообщил ему Готлиб, – мы также изготовили для него новый поршень. Учись, юноша, какова сила старой дружбы. Но при этом имей в виду, что самое лучшее – это иметь единственного такого, самого дорогого сердцу, старинного друга, потому что двух таких выдержать никто не в состоянии.

– Святая правда, – согласился Яари, рассмеявшись – А как там насчет дорогого сына самого дорогого из старых друзей?

И он поведал Готлибу о своем обещании организовать НОЧЬ ВЕТРОВ. Для успеха ему необходим опытный ремонтник, способный сдвинуть крышку лифта, а затем вернуть все на место.

– И все это в середине ночи? Ты хоть понимаешь, во сколько это обойдется мне?

– Ты, дядя Готлиб, выдержишь. Тем более, что мы уже давно оплатили этот аванс.

Готлиб бросил на него ледяной взгляд.

Последние несколько лет Яари несколько раз по просьбе Готлиба приезжал к нему на фабрику проводить для его новых специалистов своего рода «мастер-класс» – разумеется, бесплатно. То было время, когда производство самого дорогого из старинных друзей осваивало новые модели лифтов, с трудом сдерживая наступление неудержимых и цепких китайцев. Уроки этих технических войн пошли старому Готлибу и его молодым инженерам явно на пользу – с большим удовольствием, но также и с удивлением увидел Яари совершенно изменившееся, новое, сверхсовременное производство. Новые высокоточные машины и механизмы. Новые лица и новые методы соединения стальных листов, электроника во всем и всюду, дистанционно управляемые роботы. Просторные светлые цеха, небывалая чистота и порядок и удивительно скромное количество рабочих, изредка появлявшихся среди механизмов. Блеск!

Готлиб не дал запугать себя китайским производителям лифтов. Уговорив кредиторов обещанием высоких доходов, он пробился на новые рынки – такие, как Турция и Греция. И даже из Англии ухитрился получить заказ старый вояка. Уголком глаза Яари заметил очертание новой пристройки, где все кишело инженерами, ремонтниками, чертежниками, занимавшимися, похоже, тем же самым, что и его сотрудники, в естественном стремлении превзойти их. А в самом удаленном уголке фабрики находился еще некий закуток, где весело жужжали древние токарные станки – и именно здесь Яари нашел своего отца в инвалидной коляске, восхищенно наблюдавшим за их работой и подрагивавшим в том же ритме. В углу приткнулись Франсиско и Хиларио, притихшие и совсем выбившиеся из сил.

– Папа! – вытянув руки, Яари обнял своего отца. – Ты что, убедил себя, что если перестанешь смотреть на эти чертовы станки, они тут же остановятся?

– Это ровно то, что я ему говорил, – эхом откликнулся Готлиб. – Но твоему папочке, по-видимому, очень нравятся чирикающие звуки. Его филиппинцы слишком кроткие для него. Давай, Амоц, пойдем, захватив твоего родителя, к нам, чтобы зажечь свечи. Ты должен увидеть ханукальный подсвечник, еще более необычный, чем лифт, который он создал в Иерусалиме.

Старый изобретатель никак на это не отозвался, озадаченно глядя на своего старого друга, Готлиба, и на Яари. Амоц без лишних слов покатил инвалидное кресло вслед за Готлибом, который решительно двигался к кафетерию, где рабочие этой смены уже собирались для зажигания свечей. В самом центре помещения стояла ханукия, изготовленная специально для фабрики, составленная из девяти крошечных моделей лифтов, с маленькой лампочкой, венчавшей каждую.

У входа стояла корзина с кипами, а на столах громоздилось множество подносов с маленькими, только что из печки, горячими пончиками с вареньем. Рабочие покрыли головы шапочками и молча сгрудились возле подсвечника – они уже имели возможность познакомиться с конструкцией и восторгались умеренно.

– Сколько свечей зажигаем? – спросил Готлиб, обращаясь к ультраортодоксу, который стоял тут же, в полной готовности возгласить благословение.

– Семь, – ответил тот и замер в ожидании сигнала от хозяина.

Готлиб прошествовал к панели с пронумерованными кнопками и нажал на красную, которая включила шамаш, роль которого играла модель наиновейшего из лифтов, выпускавшихся на фабрике, после чего воздух наполнился духовной мелодией; голос сефарда[25] звучал проникновенно и чисто.

Когда благословение отзвучало, Готлиб нажал кнопку седьмого этажа, и медленно, один за другим, еще семь миниатюрных лифтов поползли вверх.

– Ну, и что вы теперь скажете? – и Готлиб нескрываемой гордостью повернулся к отцу и сыну.

– Чудо, подобное этому, привело бы в изумление даже Маккавеев.

Яари, усмехнувшись про себя, добродушно подумал: «Ну, теперь дело в шляпе. Теперь, когда в дело втянут Готлиб. Но завтрашней ночью мы… мы по-настоящему запалим все, что ни есть, свечи вместе с Даниэлой…»

12

После того как головная боль израильской гостьи была побеждена долгим и глубоким сном, она приняла душ и, освеженная, вернулась на первый этаж, где вовсю шла уже подготовка к прощальному ужину. Огромные столы были сдвинуты вместе к дальнему краю помещения и расставлены вокруг небольшой деревянной сцены, а затем покрыты скатертями с вышитыми на них картами Африки. Оставшиеся столы образовали три ряда, нечто вроде театрального амфитеатра, но имевшего лишь одну сторону, так что приглашенные на торжество гости оказывались обращены лицом к сцене. На открытом участке земли, вне помещения, команда ученых грузила в машины запасы продовольствия, туристические рюкзаки и новенькие инструменты для раскопок; кроме того, Даниэла заметила группу африканок в живописных одеждах, украшенных цветными лентами; сопровождавшие их мужчины опирались на длинные заостренные копья. Ирмиягу пришел из лазарета. Передвигался он медленно – ему предстояло принять душ и сменить одежду; увидев свояченицу, он остановился и предупредил ее, чтобы она серьезно отнеслась к предстоящему ужину.

– По неведомой мне причине, – заключил он, – здешнее сообщество придает твоему присутствию значение большее, чем оно, на мой взгляд, заслуживает.

– Тебе пора бы уже привыкнуть к этому, – ответила Даниэла. – А кроме того, я считаю, что большего, чем люди согласны признать, просто не бывает. Ну, а ты как? Головная боль прошла?

Он ответил просто и без затей.

– Терплю. Приходится. Я привык. Завтра, когда ты уедешь, боль тоже пройдет. – И, не дожидаясь ее ответа или возражения, мягким жестом дотронулся до ее плеча, призывая к примирению, а затем поспешил в свою комнату.

Неведомо откуда появился морщинистый старый садовник, украсивший себя поясом – в руках он держал разлапистую пальмовую ветвь. Он величественно провел африканцев внутрь и проинструктировал их, кто, как и где сможет найти положенное ему по рангу место в одном из трех рядов самодельного амфитеатра и за столом.

– Что это за люди? – спросила Даниэла у Сиджиин Куанг. – Откуда и кто они?

Суданка по части рассаживания гостей была признана всеми устроителями торжества наиболее достойным представителем экспедиции, вероятно, не в последнюю очередь благодаря ее красоте и стати.

– В ночь на воскресенье, – объяснила она гостье, – перед тем, как начать новую неделю раскопок, члены исследовательской команды приглашают племенных вождей и лидеров местных кланов присоединиться к прощальному ужину, чтобы таким способом поднять их авторитет перед правительственными кругами в благородном деле развития антропологической науки.

Сиджиин Куанг посадила гостью из Израиля в первый ряд столов, оставив свободными места справа – для себя, и слева – для Ирмиягу. Повара в белых фартуках расставили глиняные горшки по столам вперемешку с кувшинами, полными зеленоватого напитка. Появился Ирмиягу, отсвечивая лысиной, в отутюженной одежде и, устроившись рядом с Даниэлой, изрек:

– Европа становится для них все важнее по мере того, как возрастает всеобщее отчуждение.

Чернокожий старец взмахнул пальмовой ветвью, и все приглашенные поднялись со своих мест.

Ученые в черных университетских мантиях, перепоясанные кушаками, повторявшими цвета представляемых ими стран, выстроились в шеренгу. Без представителя Северной Африки, палеонтолога, их было девять человек. Распоряжался танзаниец Селоха Абу, который указал каждому из ученых его место за почетным столом. А поскольку все были очень голодны, а приготовленное угощение еще пылало жаром, речи решено было отложить до конца мясных блюд, и пиршество началось, сопровождаемое лишь выступлением сторонника британских традиций, доктора Кукиризы, который привез с собой из Лондона твердые правила, но поневоле ограничился на этот раз лишь кратким тостом.

– Скажи мне, – внезапно обратилась Даниэла к зятю на иврите, – ты в самом деле уверен, что не хочешь вернуться в Израиль? Тебе не надоели еще все эти радости туземной жизни?

Он положил вилку на стол.

– Интересно… Ты сама до этого додумалась, или кто-то тебе эту мысль подсказал? Что я хочу вернуться обратно? Ты пробыла здесь уже целых шесть дней, и хочешь сказать, что за это время не поняла, что меня удерживает здесь? Нет такой силы, что могла бы заставить меня вернуться в страну, превратившуюся в фабрику по переработке отходов.

– Весьма романтическое определение.

– Здесь нет древних могил, а под ногами не хрустит плитка из разоренных и разрушенных синагог; нет здесь и музеев с обгоревшими страницами Торы. Равно как и свидетельств о погромах и холокосте. И Золотого века не было, как и сообщества, которым следовало бы пожертвовать во имя всемирной культуры. Здесь никто не забивает себе мозги размышлениями об ассимиляции, вымирании или изгнании; здесь не существует диаспоры. Нет извечных и непримиримых споров об ортодоксии или секуляризме… Да и вообще нет здесь ностальгии по чему бы то ни было, как нет и борьбы между традицией и революцией. Нет бунта против установленных предками правил во имя новомодных интерпретаций. Никого не принуждают решать вопрос, кто он – еврей или израильтянин, а не то и ханаанитянин; не приходится ломать себе голову над вопросом: в каком государстве предпочитаешь ты жить – в том, где преобладает демократия, или в том, где больше иудаизма, равно как и то, есть у этого государства какое-либо будущее, или его нет, а если и будет – то чему оно будет служить? Люди, окружающие меня здесь изо дня в день, свободны и далеки от всех этих изнуряющих, приводящих ко все большей и большей путанице вопросов. Но жизнь – жизнь продолжается. Она проходит, Даниэла, она кончается. Рано или поздно. Мне семьдесят лет, моя сестренка Даниэла, и мне надо быть готовым ко всему. И решать – что и как.

И взяв оставленную было вилку, он с силой вонзил ее в кусок мяса. Даниэла, почувствовав себя оскорбленной, уже собиралась ответить зятю подобающим образом, но усилием воли сдержалась. То, что она услышала, недвусмысленно свидетельствовало, что подобный монолог Ирмиягу если и не произносил для других, то самому себе он говорил все это уже много, много раз.

Старейший из африканцев зажег большую ветку и замахал ею, в то время как представитель Танзании приготовился огласить официальное приветствие. Ирмиягу шепнул Даниэле, что хотя танзаниец будет говорить на одном из местных диалектов, все присутствующие много раз слышали эти парадные речи и понимают значение каждого произнесенного слова. Он будет затрагивать самые злободневные вещи и понятия – о господстве человека над стихией огня и обо всем, что с этим господством связано. Интересно, что Ирмиягу, языка не знавший, ухитрился передать Даниэле смысл сказанного, особенно его заключительную часть.

– Огонь олицетворяет жизнь. Он равнозначен всему живому. Он неотделим от нее. Он может изменить форму и цвет, он поедает, производит шум, обеспечивает теплом. Человек может создать или уничтожить его; подув, он может возродить его, а подув еще сильнее – погасить. Огонь является единственным в мире явлением, которое человек может лишить жизни, а затем вернуть к ней. Большинство из того, что человек может создать или произвести, зависит от огня, но равным образом может уничтожить, обратив в прах и пепел, – все это может сделать пламя. Огонь – это преданный друг человека, приносящий жизнь, которую очищает и изменяет, но может обернуться и злейшим врагом, ужасающим и беспощадным. И, возможно, достигнув понимания, что такое есть огонь, мы обретем ключ к пониманию жизни и смерти.

Из всех населяющих землю созданий лишь человек способен задуматься о феномене смерти. И это странно, ибо животные сталкиваются со смертью вокруг себя все время, каждый день и каждый час. И, тем не менее, представление, понимание смысла смерти уникально и принадлежит лишь человеческому сообществу; и подтверждается это, в частности, тем, что обычай сжигать покойных, видя в этом залог новой жизни, появился сто тысяч лет тому назад.

Осознание себя человечеством отличается от того, что испытывает животный мир при выборе путей своего развития: человек получил представление об огне и о смерти. Он также понял, что существует взаимосвязь между явлениями: одно переходит в другое. Понимание важности огня привело человека к господству над миром, но также к пониманию ничтожности и кратковременности человеческого бытия перед лицом неизбежного исчезновения. В смерть…

Все это время старый африканец, не переставая, размахивал дымящейся веткой…

Восьмая свеча

1

Он был уверен, что сумеет проснуться вовремя, но сон все не кончался, и выбраться из него никак не удавалось. К счастью, он не отключил будильник на наручных часах. Поскольку ему было приятно тепло в толстой ночной рубашке, подумалось: насколько хорошо было бы Морану, как счастлив был бы он, гоняясь вместе с отцом за ветром в середине ночи. Но для деда, возившегося целый день с внуками, а затем возившего их прадедушку в инвалидной коляске в Иерусалим, полуночная авантюра казалась теперь переоценкой собственных сил. Однако, осознав свои обязательства при свете дня, он не хотел оказаться вне игры этой ночью. Ибо собственный его отец, дав пожизненную гарантию для едва ли не собственноручно собранного лифта, держался своего обещания стойко, как то и подобает честному человеку, пусть даже физически немощному, – так подобало ли ему, сыну такого человека, пытаться увильнуть, уклониться от ответственности за дефекты, проявившиеся в здании башни в первый же год? Что и говорить – искушенный адвокат наверняка сумел бы жонглировать фактами, касающимися ветра и шума, перебрасывая их с одной стороны на другую, и проделывать все известные его сословию фокусы до тех пор, пока одна – или даже обе – обвиняющие друг друга группы не утратили бы весь боевой задор. И даже он, Яари, возможно, предпочел бы пойти на мировую… Но в данном случае в дело вступил «пострадавший отец», что с человеческой точки зрения, подразумевало необъявленное дружелюбие со стороны «пострадавшего дяди» солдата, что, в свою очередь, требовало проявления командного духа – иначе говоря, надо было действовать открыто и не думать о том, кто, в конце концов, судом будет признан виновным.

Тель-Авив известен во всем мире как «город, который никогда не спит». Название это (с которым сам город всегда был согласен) с недостаточной полнотой описывает бурлящую в этом микромегаполисе жизнь, думал Яари, пытаясь определить собственное место в урбанистическом водовороте, клубящимся с лихорадочном свете предрассветного зимнего автосумасшествия. Даже в ранней юности он никогда не ощущал себя «ночной совой», а в более зрелые годы пытался заставить Даниэлу отправляться в постель пораньше. Завтрашней ночью, знал он, как ни спеши – нормального раннего сна не получится, добро бы удалось просто поспать. Слишком много надо будет им рассказать друг другу и слишком много услышать. Но не намекнет он, даже легкомысленным тоном, на то, что означало брошенное ею при расставании в аэропорте «ты получишь свое». Знал он и то, что должен запастись терпением. Ибо это она, а не он, возвращалась из странствия к покинутому мужу, а, значит она будет считать его виновным в своем африканском одиночестве и изольет на его голову не только гнев, но и ярость, а ярость, как это всегда бывает, отнюдь не способствует возникновению желаний.

Дождь тем временем перестал, но грязь уличных луж слоем оседала на автомобильных фарах. Он сделал круг, затем другой, объезжая площадь Царей Израилевых, переименованную ныне в сквер Ицхака Рабина – там у него была назначена встреча – и действительно, его ожидала возле темной витрины «Буквоеда» смутная, неопределенного вида одинокая фигурка, добавившая к утреннему своему наряду лишь красный шарф, намотанный на шею.

– Замечательно, – приветствовал он ее как можно более дружественно. – Сейчас у тебя уже нет оснований обвинять кого-либо в переплате. Этой ночью всем нам без исключения нужна будет твоя экспертиза. Остается надеяться лишь на то, что ветер окажется достаточно сильным, хотя похоже, он проявляет признаки усталости.

– Да не тревожьтесь, Яари, – специалистка по звукам улыбнулась ему, сверкнув огромными глазами, – для наших дел подойдет даже самый слабенький ветерок. Стоит ему только появиться в шахте, я сразу же и без труда растолкую вам, что к чему.

– Растолкуешь? – повторил он, явно заинтригованный. Затем спросил, признается ли она этой ночью, сколько ей лет.

– Нет, – торопливо ответила она и добавила: – Пока еще – нет.

И снова подземная парковка проглотила его машину неподалеку от Башни, но в это время было попросту невозможно отыскать свободное место. Могло ли это быть следствием того обстоятельства, что ветер становился все сильнее? Или тем, что все владельцы квартир разом вернулись в свои квартиры? Они успели заехать уже на второй этаж гаража, когда угрюмый голос представителя жилищного совета пробасил из автомобильного магнитофона:

– Можете занять мое парковочное место, мистер Яари. Въезжайте. Я уже открыл его для вас.

В лифте, опустившемся на нижнюю площадку гаража, все звуки обретали максимальную мощность, и полудетское лицо эксперта удовлетворенно просветлело. Они поднялись на уровень вестибюля, где ночной вахтер отправился с ними к квартире мистера Кидрона, расположенной на двадцать восьмом этаже. Буквы, нанесенные черным фломастером и обведенные толстой черной линией, были четко видны; на первый, невнимательный взгляд они напоминали формальные объявления о смерти, но на деле оказывались простыми объявлениями, гласившими, что «между двумя и четырьмя часами сегодня ночью все лифты будут остановлены по техническим причинам, связанным с проблемами ветра».

Дверь с табличкой «Семья Кидрон» была распахнута настежь и квартира освещена на всю глубину. На обеденном столе разложены были наскоро приготовленные закуски, стояли термосы с горячим кофе. Готлиб, прибывший чуть ранее, в сопровождении техника по ремонту, непринужденно раскинулся на диване, энергично что-то дожевывая, но успевая в тоже время расспрашивать о семейных делах хозяйку квартиры, пухлую нервную даму, всю в черном, сверкавшую одной лишь драгоценностью – элегантным золотым ожерельем. Муж ее, тоже одетый в строгий деловой костюм и при галстуке, выглядел так, потому что, по его словам, с минуты на минуту ждал представителей строительной фирмы, которые опаздывали.

– Представители? – в совершенном изумлении только и мог выдавить из себя Яари. – Вы хотите сказать, что в середине ночи они собрались отправить к нам больше одного человека?

– Именно так. И оба они – инженер и адвокат – скоро уже сюда прибудут. Ибо в наше время только совсем не уважающая себя фирма послала бы на подобные исследования специалиста без сопровождения поверенного в делах, несмотря на то, что плата за подобные ночные услуги адвокатов в последнее время выросла до небес.

Яари представился пришедшему с Готлибом специалисту-ремонтнику.

– Рафи, – шепотом сообщил тот свое имя, глядя себе под ноги с довольно безрадостным видом. Это был крепко сложенный мужчина лет пятидесяти, выглядевший довольно замкнутым и отрешенным. Он устроился на балконе, поставив ящик с инструментами возле ног; большую кружку с кофе он крепко держал в обеих руках.

Ничего похожего хоть на какие-то теплые отношения между Готлибом и его приемной дочерью не заподозрил бы никакой психолог. Маленькая женщина откровенно сторонилась отчима. Она налила кофе, набрала горку печенья и принесла все это молчаливому ремонтнику. Словно ничего не замечая, Готлиб сообщил Яари, что работа, которую он делает для его отца, будет завершена к завтрашнему утру. Но тот должен всю ночь молиться, чтобы этот чертов поршень, вернувшись в Иерусалим, заработал.

– Если это случится, – добавил он, – я поверю, что чудеса Господни еще возможны.

– А я скажу вот что, – холодно отозвался Яари, – если эта штука вообще не заработает, это не будет означать конца света. Поверь мне, подобное самодурство моего папочки когда-нибудь меня прикончит. Он просто старый тиран.

– Это твой-то отец тиран? И ты еще на него жалуешься? Мне, которого ты своей тиранией заставил вылезти посреди ночи из теплой постели, чтобы принять участие во всем этом балагане? Но я, как видишь, ни на кого не жалуюсь.

– Ну, уж для тебя, дядюшка Готлиб, нет ничего плохого даже в полночь сделать что-либо, чтобы очистить свою совесть от проклятий и обвинений в безответственности.

– Меня? Обвинить? А кто, если не я, привел с собою специалистку по звукам и лучшего в городе ремонтника. Ты даже понятия не имеешь, во сколько обойдется мне их работа в ночную смену.

– Ну, уж это совсем мимо цели. Спроси сам – разве плохо мы позаботились о твоей юной леди?

Но «юная леди», внимательно наблюдавшая за перепалкой, которая в ином случае вполне могла бы заслужить название дискуссии, раскрыла рот лишь для того, чтобы сказать:

– Оставь его, Готлиб. Мне не нужна никакая оплата. Я рада возможности увидеть и услышать тех, о ком ты так любишь рассказывать.

– Отца или сына?

– И отца, и сына. Обоих.

– Ну, хватит, – кисло закончил разговор Готлиб. – Знаю я их… Оба считают меня скрягой. Жмотом. Но никто не задумывается, сколько тысяч приходится платить мне в страховые компании в случае потери трудоспособности… Я даже не заикаюсь о несчастных случаях. На моей фабрике есть несколько штучек, которые в секунду могут человека располовинить – и что тогда? Кто и сколько заплатит тогда, чтобы сшить их вместе? Заплатить должен буду я. Из собственного кармана.

– Готлиб, дружище… Но здесь-то у нас нет никаких «штучек». Нам, по сути, не придется ничего делать.

– Разумеется. Ты, как всегда, прав. Ничего. Разве только просмотреть шахту лифта высотой в тридцать этажей.

Яари уже устал от мелочной перебранки. Ему хотелось закончить всю эту, не относящуюся к делу пустую болтовню. И поскольку хозяин квартиры в этот момент отвечал на телефонный звонок все еще задерживающихся где-то представителей, он попросил хозяйку дома разрешения пройти сквозь все помещения и посмотреть, нет ли в стенах комнат и помещений каких-либо щелей.

– Следуйте за мной, – сказала нервничавшая женщина и для начала провела его через супружескую спальню, чья девственная нетронутость предательски выдавала, что по крайней мере этой ночью никто не посягал на ее невинность.

Маленькая терраса фасадом выходила на юго-восточную часть города, и Яари после некоторых колебаний позволил себе выйти из комнаты, чтобы окинуть взглядом ту перспективу, которой шесть дней тому назад наслаждался, стоя на крошечном балкончике Башни Пинскера. Тогда, в далеком уже для него прошлом, небо было покрыто тучами; сейчас же колючие вспышки огней взрывались в ночи. Между небоскребами Нижнего города маячили гиганты проекта Авриели и гордой Башни Бриллиантовой биржи, сверкая своими многоцветными рекламами; на самой большой из них коротко подстриженные длинноногие красавицы умоляли вас выбросить старую (и купить новую) одежду, сменив при этом стиральную машину и все что можно еще, – и все это между сообщениями о грозящей всему миру иранской атомной программе.

Пухловатая и тихая миссис Кидрон, стоя с ним рядом, нежно поглаживала свое золотое ожерелье, не спуская глаз с пассажирского лайнера, который, вздрагивая посадочными огнями, начал плавно опускаться над городом. Яари посмотрел на часы. До прибытия Даниэлы оставалось еще шестнадцать часов, если только какой-нибудь хищник не сожрет ее билет вместе с паспортом, или какой-нибудь администратор не изменит авиационных правил.

– Ваш сын… солдат… – бормотал он, запинаясь и точно так же, как стоявшая рядом женщина, не отрывая глаз от сильно уже снизившегося самолета, – успел ли он узнать о вашем новом жилище?

– Нет. Его убили за два месяца до того, как мы решили сюда перебраться. Мы хотели даже отменить нашу покупку, но было уже слишком поздно.

– Зачем отменять? Разве не было бы много проще переехать на новое место?

– Так мы и собирались поступить. Но наступила осень, потом началась эта история с ветром… И это только усилило нашу депрессию.

– Усилило… из-за ветра? Но ведь это всего-навсего чисто техническая проблема.

Она ответила ему, не скрывая испуга:

– Вы сами, действительно, так думаете?

– Я не думаю. Я в этом уверен.

Другой пассажирский самолет серии «джамбо» пошел на посадку, и Яари спросил у хозяйки, не покажет ли она ему другие комнаты. Она провела его через заваленную книгами каморку в детскую, набитую битком игрушками, такую же точно, какую Даниэла в их доме приспособила для внуков. Яари внимательно прислушивался. Да, завывание ветра могло доноситься лишь из шахты лифта и лестничных пролетов. В самой же квартире ничего слышно не было. Внезапно ему захотелось увидеть фотографию ее сына; едва коснувшись ее плеча, он попросил ее показать хотя бы одну. Но мать убитого солдата ответила ему отказом. Все фотографии их сына спрятаны глубоко в шкафу, поскольку родители решили, что он навсегда останется с ними, но не в виде фотографий, а просто в их памяти и, разумеется, помимо всего прочего, – в воображении.

– Мы оба, – сказала мать, – согласились, что не будем зацикливаться на чем-то, связанном с определенным возрастом нашего сына. Наоборот, не возвращаясь бесконечно в прошлое, мы будем жить вместе в настоящем, как если бы он был жив. Чтобы он вместе с нами мог бы, например, оказаться в местах, которых он никогда не видел… не видел и не представлял даже, как он привыкнет к ним. Мы хотели видеть его в непрерывном развитии, наблюдать, как он развивается и взрослеет, дожить даже до его старости… Но не хотели, чтобы он навеки застыл на фотографии в том возрасте, в котором его призвали на службу.

У Яари на миг екнуло сердце, и он смог только молча кивнуть. Затем он попросил показать ему, где здесь туалет. Он быстро закрыл за собою дверь, а когда выяснилось, что освещение включается снаружи, решил обойтись без света. Он спустил брюки и сидел так в темноте, напряженный, в ярости, переполненный болью, не в состоянии понять, что происходит.

Похоже, что стена за его спиной была внешней, выходившей на улицу, и, несмотря на поздний час, он мог слышать, как течет вода и завывает ветер. Он ощущал, как нарастает в нем тревога из-за приближения рейса, которым прилетала Даниэла. Сама мысль о том, что могло произойти (а произойти могло все, что угодно) с самолетом, проделавшим путь из Африки, вдруг завладела им целиком, рисуя все новые и новые картины бедствий. Но в то же время он был абсолютно уверен, что практическая сметливость его зятя в любых обстоятельствах поможет ему сделать все, чтобы Даниэла вовремя вернулась на родину.

Раздавшиеся в квартире новые голоса, полные радости жизни, свидетельствовали с полной несомненностью, что прибыли, наконец, представители строительной компании, готовые сделать все необходимое, чтобы загладить свои ошибки.

2

«А чем все закончилось? Да тем, что, в конце концов, они забыли о своем желании передать со мной найденные ими древние кости». Подумав об этом, Даниэла испытала разочарование, наблюдая в окно, как два последних грузовичка выруливают на дорогу. «Но я не побегу за ними, чтобы напомнить… Очевидно, это для них не так уж и важно. А может быть, они не решились довериться мне, хотя вполне допускаю, что это – одна из присущих третьему миру особенностей – неспособность к последовательному мышлению. Но мне упрекнуть себя не в чем – ведь я не только не испугалась взять с собой их посылку – я искренне радовалась возможности помочь им…»

Это была последняя ее ночь в Африке и, возможно, последнее прощание с зятем. И теперь не будет уже никого, кто привезет с собой урну с его прахом, чтобы захоронить ее в Израиле. Достигла ли она цели своего визита: воссоединить прежние воспоминания с тем, что еще не успело покрыться пылью времени, ожидающего всех впереди, – ведь это было самое малое, чего ее сестра заслужила? И не имеет значения, что Ирмиягу всячески избегает разговоров о своей жене, предпочитая подбрасывать и подбрасывать все новые щепки ярости в погребальный костер дружественного огня, которому сам никогда не позволит угаснуть, ссылаясь при этом на неугасимую страсть пророков, исполненных неукромимой ярости и гнева. Какой бы неподдельной ни была его тоска по Шули, от которой он утаил то, что отважился приоткрыть ее сестре, важнее всего, что сама Шули не страдала от пламени, бушевавшего внутри ее мужа, пламени ненависти ко всему окружающему миру, важно, что она до конца, несмотря на смерть сына, полна была любви – любви к исполненному зла и боли, единственному, данному всему живущему миру.

Израильская гостья, обычно погружавшаяся в глубокий сон, беспокоилась, что на нее может накатить, как результат переутомления, такая бессонница, которая свалит ее с ног как раз с первыми лучами солнца, и она не сможет как следует попрощаться ни с этими так гостеприимно принявшими ее местами, ни с людьми. Она, пожалуй, могла бы погрузиться в сон, попробовав дочитать оставшиеся страницы романа, в расчете на то, что его надуманная искусственность уже после первых строк вызовет у нее головокружение, но затем склонилась к тому, что это средство надо сохранить для двухчасового ожидания пересадки; приняв решение, она засунула книгу в наружный карман снабженного колесиками чемодана ради облегчения своей участи в кафетерии Найроби.

Ирми моментально исчез сразу после праздничного ужина – он явно избегал ее. Он целиком, похоже, был захвачен желанием как можно быстрее и надежнее избавиться от нее, боясь, что, перед тем как исчезнуть, она заставит его поклясться его любовью к сестре, что он не оборвет все связи с семьей. Быть может, он понимал, что она не преминет использовать момент расставания, чтобы снова оспорить и опровергнуть его аргументы. До сих пор она только выслушивала его, поощряя его разговорчивость, не позволяя себе даже тени недоверия и внимательно следя за тем, чтобы он не уснул. Будучи преподавателем старших классов, она усвоила опыт общения с незрелыми подростками, жизнь ее этому научила – и в этом, пожалуй, была причина того, что она проявляла нетерпимость к недозрелым, как ей казалось, возражениям со стороны взрослых.

И в самом деле, она не только хотела – и готова была – разрушить, сравняв с землей, все его аргументы; в бешенство приводила его готовность и тяга к исчезновению. Потому что Шули – останься она в живых – была бы безмерно разочарована, доведись ей узнать о безразличном устранении кого-то из любимцев семьи, служившей всегда эталоном надежности; она не приняла бы намерение мужа потеряться в каком-то Богом забытом месте, спрятавшись от всего, что было важным для самой Шули. Но неожиданно для Даниэлы ее ярость и гнев переместились на собственного ее мужа, невыносимая тяжесть отсутствия которого никогда еще не ощущалась так остро, как в эту последнюю ночь в Африке. Пусть уже завтрашним вечером он окажется рядом с ней, она чувствовала, окажись он мудрее – или решительнее в своей любви, не пришлось бы ей совершать это путешествие в одиночку. Он обязан был настоять на своих правах мужа, что бы там она ни говорила – он должен был отмести всю ее болтовню и присоединиться к ней. И точка.

Возможно, Амоц сумел бы договориться с Ирмиягу. Нашел бы с ним общий язык. Не в отношении его и не для него, а ради Шули – точно так же, как для Элинор и Иоава, чтобы после завершения своей учебы они вернулись бы в Израиль. Только Амоц с его откровенной и прямой интеллигентностью мог бы добиться от Ирмиягу обещания не обрывать все нити, связывающие его с семьей, – до тех, по крайней мере, пор, пока черная полоса в его жизни не пройдет.

Но Амоц, подумала она про себя с легким презрением, несомненно, воспользуется ее отсутствием, чтобы залечь в постель пораньше. Внутренним взором она уже видела его в красной его фланелевой пижаме нежащимся, раскинувшись, в просторной супружеской кровати, в окружении фотографий детей и внуков, в то время как сама она собирала разбросанные повсюду по полу финансовые приложения, в глубине души догадываясь, что он, быть может, предпочел бы находиться в данную минуту не там, в Тель-Авиве, но здесь, на заброшенной африканской ферме, бодрствующим и готовым вступить в борьбу с человеком, готовым сдаться соблазну саморазрушения.

Конечно, нигилизм Ирмиягу может быть всего лишь маской, за которой скрывается ужасная личная травма. Но она знала, что ненависть к самому себе не в силах помочь реабилитации. Вот почему она бессильно ее противостояние Ирмиягу, вот почему она не может переубедить его, приводя даже самые серьезные возражения. Она всего лишь преподаватель английского языка, она имеет дело только со значением слов, с грамматикой и – время от времени – с анализом персонажей, разбирая содержание коротких рассказов и пьес. Но голова Амоца переполнена лишь фактами и образами, и он в состоянии вспомнить множество убитых и раненых с обеих сторон и не только в войнах, которые вел Израиль, но и в сражениях между другими странами. Когда он брался за чтение, то читал все подряд – биографии и современную прозу, – а потому в состоянии был в случае необходимости приводить примеры произошедшего в то время и в тех местах, о существовании которых она даже не подозревала; и потому же был он в состоянии сравнивать израильтян с другими народами, отличать реальные проклятия от выдуманных, искусственных. Ему следовало бы сейчас находиться с нею рядом, чтобы удержать в узде своего зятя, и не только ради торжества справедливости и правды, но и для того, чтобы сохранить надежду для их детей и него самого, чтобы Элинор и Иоав смогли вернуться в Израиль, произвести на свет хотя бы еще одного внука, восстановив потерю и придав этой жизни смысл, а заодно избавившись от ощущения сладости, которую почувствовал Ирми в иврите молодой палестинки, исполненной ненависти и презрения.

В состоянии ярости и чувства обиды на мужа она как-то не обратила внимания на вежливое постукивание в дверь, пока дверь, чуть скрипнув, не приоткрылась, и через нее, к огромному ее удовольствию, прямо-таки просочился сверхделикатный доктор Роберт Кукириза с косточками доисторической человекообразной обезьяны, той самой, что упустила в свое время возможность встроиться в эволюционную цепь человечества.

Покраснев до ушей, Даниэла сказала ему:

– А я уже решила, что вы отказались от меня и моей помощи. Поставили, как говорится, на мне крест. А то и просто ухитрились потерять эти ваши великолепные кости.

– Мадам, вы ошиблись. И вовсе мы от вас не отказались, – исключительно дружеским, не допускавшим даже мысли об обиде тоном заверил Даниэлу ученый. – А уж о том, чтобы потерять наши выдающиеся открытия… Но некоторые коллеги проявили вполне объяснимую обеспокоенность тем, что так или иначе мы втягиваем вас, мадам, в ситуацию, которую иначе как странной и неудобной не назовешь. И тот факт, что вы скрыли наше предложение от Ирми, тоже вызвало некоторые сомнения.

– В этом пункте вопросов не существует, – без раздумья заверила она. – Я сама собиралась сказать ему при прощании…

– Отлично. Это убедит сомневающихся. Поскольку любой из нас хочет быть уверенным, что ни с какой стороны вам ничего не грозит. Что же до получателя – нас уже уведомили, что лаборатории в Абу-Кабире с нетерпением ожидают вашего возвращения.

Протянув руку, она взяла пакет, обернутый в клочок яркой материи, который доктор Кукириза достал из кармана. Развернув его, она обнаружила три косточки, не похожие одна на другую размером, формой и цветом, и решила, что просто положит их в чемодан.

– Бесспорно, – и все-таки что-то его не устраивало, чем-то он был недоволен, судя по тому, как он поглядывал на ее чемоданч, лежавший открытым на столе, словно перебирал одно за другим казавшиеся ему наиболее безопасные места.

– Может быть, нам стоит подумать о том, чтобы поместить все это в какое-нибудь неожиданное место? – предложил он. – Например, в вашу косметичку? Место, для любой женщины достаточно интимное… Просто из приличия они туда не полезут…

– А вот это – совершенно замечательная идея, – сказала она решительно.

3

То, что все это, в конечном итоге, произошло, не без гордости размышлял Яари, обязано исключительно его спокойному, ненавязчивому авторитету. Между двумя и тремя часами ночи команда из шестерки «штурмовиков бури» собралась в ярко освещенном вестибюле Башни, где, неподалеку от них, остановился седьмой: мистер Кидрон, глава объединенного совета собственников, с двумя аварийными фонарями, усиленными дополнительными батареями; он безмолвно благодарил разыгравшуюся бурю за то, что она его не обманула в решающий момент поиска истины. Ночной вахтер, некогда выступавший в супертяжелом весе, был отправлен к воротам подземного гаража, чтобы проследить: ни один жилец не появится в последнюю минуту, рискуя быть зажатым меж дверей.

Четыре лифта остановлены были на различных этажах и должны были стоять на своих местах, не двигаясь, чтобы затем совершить спуск поочередно. Лишь после этого возможным становилось движение на крышу с помощью одного из них, перемещаясь медленно на полную высоту шахты, освещая внимательно стены сильным лучом света. Сам Яари предпочитал никогда не пользоваться ключами в присутствии Готлиба, чтобы у того не возникло подозрения, что он посягает на его владения. Инженер-ремонтник, которого Готлиб прихватил с собой, поодиночке вызывал вниз каждый лифт, приглашал совместную группу контроля, а затем треугольным ключом разнимал электрические соединения между дверями шахт и дверями кабин так, что, в конце концов, все четыре лифта стояли перед ними, разинув железные пасти в ожидании начала операции, словно клиенты дантиста.

Мобильный телефон председателя ассоциации жильцов прозвенел самым решительным образом. Охранник хотел знать, что ему делать с мужчиной и женщиной, только что появившимися у въезда в гараж с пятью огромными чемоданами. Они приземлились в Бен-Гурионе час тому назад и ничего не знали о не работающих лифтах.

– На каком этаже они живут? – спросил Яари, а услышав, что на пятом, железным голосом распорядился: – Чемоданы переночуют до утра в фойе, а их хозяева на собственных ногах не торопясь поднимутся к себе. Вопросы есть?

Вопросы были. Женщина была глубоко беременна. А потому он решил самолично доставить их в большом угловом лифте и приказал ремонтнику приготовить его к работе.

– Какой из угловых – левый или правый?

Яари и Готлиб обратили свои взоры на эксперта, которая, повернувшись, внимательно вслушивалась в разговор начальства.

– Левый, – вынесла решение эксперт. – Повреждение или дефект находится на левой стороне.

В это время Яари достал все свои ключи, не обращая внимания на присутствие Готлиба, вернул к жизни большой лифт и поехал вниз, чтобы присоединиться к симпатичной молодой семейной паре, вернувшейся на родную землю с тяжелым багажом.

– Итак, – пошутил он, – вернулись поддержать страдающее отечество? – Но, похоже, его шутка не слишком удалась. И муж, и жена жили и работали в Соединенных Штатах, но с момента получения гражданства хотели, чтобы их ребенок родился в Израиле, для чего и были куплены эти апартаменты, предназначенные для отдыха, чтобы когда настанет время (а вот оно уже и настало), в самые первые недели и месяцы они могли бы рассчитывать на родительскую помощь, причем с обеих сторон.

– Практичный сионизм, – улыбаясь, откомментировал ситуацию Яари, помогая втаскивать внутрь лифта многопудовые чемоданы. Втаскивать – и вытаскивать.

Вернувшись в вестибюль, он обратил внимание, что предварительные работы на левом лифте идут быстрее. Готлиб, что бы вы о нем ни думали, был специалистом самого высокого класса, знакомым с любым болтом, используемым в лифте, который Яари спроектировал для него. Он стоял рядом с молчаливым и внимательно слушающим ремонтником и терпеливо объяснял ему, что и как нужно откручивать в сверкающем и, как обычно, бесшовном лифте, так чтобы кабина почти незаметно для работающего обнажалась, обнаруживая скрытые от глаз электромеханические элементы оснастки кабин, представшие сейчас перед изумленными взглядами представителей проектирующей и строительной компаний.

Техник по ремонту вошел в лифт и, не закрывая двери, чуть-чуть опустил кабину, и уже через несколько секунд вся группа увидела, что он прогуливается по ее крыше. Он проделал это, используя трехкнопочную службу контроля, нажатие каждой из кнопок, расположенных слева и справа, обеспечивало перемещение вверх или вниз. И сейчас, с лифтом, повисшим между вестибюлем и парковкой, любой мог представить себе ощущения человека, внезапно застрявшего в подобном положении. Крыша кабины, сейчас раскрытая, была маленькой, в отличие от потолочного перекрытия большого, центрального лифта, и Яари обдумывал – не оставить ли на этом участке лишь ремонтника и эксперта для ознакомительного продвижения по шахтному стволу, уже открытому для обследования, или присоединиться к ним самому. В итоге он решил разделить с ними хлопоты – взял из рук мистера Кидрона два аварийных фонаря и сказал:

– Ну, ладно, я решил – отправлюська я сам. Взгляну на эти дурацкие ветра. – Один из фонарей он вручил специалистке по звукам, которая пребывала в полной боевой готовности и, судя по ее виду, просто рвалась в битву, а другой оставил себе. Набрал воздуха в грудь, выдохнул и скомандовал, как некогда в армии, обращаясь к технику: – Ну, хабиби, – вперед! Сейчас мы всем покажем!

И лифт, отчалив, поплыл наверх. Ремонтник внимательно наблюдал за контрольными кнопками, так что движение кабины было неспешно мягким, почти неощутимым. Эксперт из Кфар-Блюма была уверена, что ветра врываются снаружи где-то в районе четырнадцатого этажа, а потому следовало бы без остановки двигаться прямо туда, но Яари настоял, чтобы исследования проводились последовательно и, так сказать, поэтажно. Сильные лучи двух аварийных фонарей ощупывали стены шахты, открывая их наготу и наблюдатели только что не вручную прикасались к каждому бугорку или трещинке. То здесь, то там из бетона торчали, свиваясь, концы стальных пружин, на кончике одной – обрывок невесть как удержавшейся старой газеты. То там, то здесь взгляд натыкался на что-то, напоминающее то ли человеческое лицо, то ли морду животного, – но это всего лишь настенная живопись и скульптура уходящего столетия. Иногда лифт проплывал мимо изречения, начертанного по бетону на неизвестном языке.

– Это – непростая работа, – сказал Яари, обращаясь к ремонтнику, который, не отрываясь, напряженно вглядывался в темноту, стараясь не пропустить возможной встречи лифта с неожиданным объектом. Этаж за этажом оставляют они за собой, скользя мимо железных дверей, неряшливо пронумерованных разноцветными маркерами. В сильных лучах света они пристально вглядываются, стараясь не пропустить ничего, и Яари ни разу не скомандовал технику, чтобы тот остановил медлительный подъем. Но когда они достигли тринадцатого этажа, Рашель сказала:

– Ну, вот и все. Нимер, остановись здесь.

И действительно – стоило лифту остановиться, как все сомнения исчезли – именно здесь начиналось решение их проблем: та самая угрожающая точка, в которую, агрессивно завывая, врывался поток воздуха, как и предполагала эксперт, теперь ей помогал луч света, испускаемого аварийным фонарем, света, который буквально облизывал – методично и непреклонно – каждый сантиметр шахтного ствола, открывая взгляду Яари каждый раз одно и тоже – нечто в стене шахты, напоминающее разинутый рот или скорее даже не обнажившиеся губы, но разверстые огромные ноздри – следствие недоброкачественной работы, но не исключено, что и злого умысла. Подобно трубам огромного оргáна, ноздри эти производили удивительно разнообразные резонансные – или диссонансные – звуки.

– Так это и есть то самое место, о котором ты думала с самого начала? – спросил Яари эксперта, которая стояла сейчас возле него, грустно улыбаясь.

– Да, это оно. Когда несколько дней тому назад я пришла сюда с вашим Мораном, чтобы прислушаться к ветрам, мне показалось, что решение проблемы мы найдем на четырнадцатом этаже. Я, похоже, ошиблась не слишком намного, верно?

– Можешь мне поверить, – сказал Яари, дружески поглаживая ее по спине, – Господь Бог иногда совершает еще большие ошибки. Если бы твой Готлиб со мной вместе ползал по шахтному стволу день и ночь без остановки, мы никогда не обнаружили бы этой органной трубы. Так что давай доставим сюда инженера… а еще лучше – в компании с его адвокатом, и пусть они собственными глазами увидят, откуда берет начало этот отвратительный вой, а затем отпустим их, чтобы у них оставалось достаточно времени, чтобы решить, на кого падут все заслуженные проклятия, а на кого просто ляжет ответственность. А мы тем временем сможем спокойно доспать остаток ночи.

Он попросил техника по ремонту вернуть лифт обратно в вестибюль. А затем, спустившись с крыши лифта, первым делом поздравил владельца фабрики, терпеливо ожидавшего этой минуты, бессонно занимая старое ободранное кресло возле стола ночного вахтера.

– Хорошо, что ваше сокровище вы забрали с собой, а не оставили еще на год-другой в Верхней Галилее… в противном случае и вы, и я ползали бы в этой шахте вверх и вниз до самой смерти.

А инженеру он сказал:

– Вместо того чтобы тратить время на пустую болтовню, лучше честно признать: вы не поверили бы ничьим словам, если бы вас не сунули в эту дыру носом. Так что хватайте аварийный фонарь – и бегом, на крышу лифта. Вот эта молодая особа доставит вас живым и невредимым прямо к безобразной дырке, оставленной остолопами вашей строительной компании.

Инженер не без некоторых колебаний взял из рук Яари аварийный фонарь и взобрался на лифт, который унес его в бездонный мрак шахты вместе с маленькой женщиной и техником по ремонту, освещающим путь наверх.

А Яари, усевшись в кресло вахтера, начал донимать Готлиба расспросами о ремонтнике, которого тот привел с собой. Кто он на самом деле?

– Рафи? Нимер? Он еврей? Араб? Гибрид, помесь, полукровка, – мямлил Готлиб, буквально засыпая.

– Помесь – в каком смысле? – не отставал Яари.

– Помесь всего того хорошего, что еще осталось в этой стране, – пробормотал Готлиб – и закрыл глаза.

Вокруг них непрерывно болтался адвокат. Время от времени он подбегал к шахте лифта и заглядывал наверх, словно надеясь, что инженер решил больше никогда не возвращаться.

– Осторожней, – предупредил его Яари, – падение с высоты даже двух этажей – идея не из лучших. Но если тебе хочется с нашей помощью прогуляться наверх и посмотреть, что значит халтурная работа, – мы готовы помочь тебе это увидеть, а ты сможешь понять, почему твоя попытка защитить их в суде – еще более глупая идея. Решай, чего ты хочешь. У тебя здесь большие проблемы. В отличие от нас.

Адвокат терзался сомнениями, не зная, что делать. Предводитель ассоциации арендаторов жилья стоял в стороне, радуясь своему решению принять участие в инспекции, но с каждой минутой проникаясь все большим сомнением в благотворности ее окончательных выводов. Он предпочел бы признать виновными этих заносчивых проектировщиков. Но ветер врывался в здание через трещину. А не через лифты как таковые. Трещина же в шахте неминуемо потребует ремонта, который – в этом-то сомневаться не приходилось, – надолго нарушит нормальный ход жизни в их замечательной и такой дорогой Башне.

– Может быть, и вам тоже не терпится прогуляться наверх и послушать, как ветер наигрывает свои мелодии?

– Нет. – Мистер Кидрон нервничал. Он определенно не хотел вознестись на тринадцатый этаж. – Я уже достаточно наслушался.

– А увидеть?

Лифт, тем временем, спустился в вестибюль. Лицо инженера выглядело так, словно он повстречался с призраком.

Он пошептался с адвокатом, который пришел к выводу, что может лишиться своего гонорара, если вдруг выяснится, что он не видел дефекта собственными глазами. Возможно, умнее было бы отнести замеченный и обнаруженный брак на счет страховой компании. Техник-полукровка угрюмо сидел на крыше, склонясь к блоку контроля, зато огромные глаза специалистки по шумам и звукам сияли так, словно она приглашала Яари присоединиться к ней и, поднявшись, еще раз увидеть удивительный музыкальный инструмент.

– А собственно… почему бы и нет? – Только на этот раз он хотел бы не останавливаться на тринадцатом этаже, а проделать весь этот путь наверх вплоть до тридцатого. И кто знает – может быть, он для себя откроет новые созвучия?

– Ты тоже на этот раз поднимешься с нами и услышишь, что это такое, когда играет оргáн, – сказал Яари, напрямую обращаясь к юристу. – Я доставлю тебя туда собственноручно.

И адвокат, симпатичнейший молодой человек, вынужден был принять вызов Яари и приготовиться к вознесению, как это, ухмыляясь, назвал позднее техник-ремонтник.

– Я тоже знаю теперь, как нужно нажимать три кнопки, – шутил он, очень аккуратно поднимаясь от этажа к этажу вместе с адвокатом и экспертом.

Он впервые добрался сам до самого верха шахты, до тридцатого этажа, чтобы оттуда услышать реальную мощь зова бездны. Далеко под ними могли они разглядеть плавающий белый светлячок, перемещавшийся по вестибюлю. Затем техник осторожно опустил их до тринадцатого этажа, и эксперт направила свой луч света на губы (или ноздри), превратившиеся волею небес в трубы гигантского оргáна, использовав для этого мастерство работяг, прибывших в эти края за куском хлеба из Румынии, Таиланда и, не исключено даже, здешних арабов, надеявшихся каким-то образом поселиться во внутренних помещениях – подвалах и подсобках огромного здания. Но тревога, овладевшая молодым юристом, которому еще не доводилось взлететь сквозь непроглядную тьму на сотню метров, по-видимому, истощила все его силы, в том числе – силу воображения, и он, уже ничего не понимая, непрерывно вскрикивал:

– Что это? Где? Где мы находимся? Я ничего не вижу!

Столкнувшись впервые с проявлением подобной тупости со стороны представителя юридического сообщества, эксперт все еще освещавшая лучом фонаря бездонную темноту вокруг, вытянулась всем своим телом в сторону шахты, указывая рукой на странные трещины, похожие на промоины и покрытые плесенью, – и в эту минуту свисающий конец ее красного шарфа, обмотанного вокруг шеи, зацепился за железный выступ противовеса, натягиваясь; она вскрикнула и выпустила аварийный фонарь из рук; подобно метеору он устремился в непроглядную бездну под ними, в то время как она, вцепившись в железный брус, пыталась освободиться, стеная от боли, и стон этот пронзил его до самого сердца.

4

Через несколько минут после того как симпатичный археолог удалился, гостья услышала звук заработавшего мотора дожидавшейся его машины, и поспешила к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как свет фар, пробившись сквозь мягкий дождик, лег на грязную дорогу, хлестнув ее словно золотым бичом.

Принесенные ученым косточки уютно устроились среди туалетных принадлежностей, небрежно завернутые в какой-то цветастый лоскут, и через какое-то время она решила завернуть их еще во что-либо изолирующее археологические реликвии от ароматов макияжа и духов… Но, подумав, от подобного решения отказалась. Уж если все то, что окружало и соприкасалось с этими костями в течение последних миллионов лет, не смогло повредить их подлинности, ничего страшного, даже если кто-то учует исходящий от них аромат современной парфюмерии.

Несмотря на ее обещание информировать зятя о принятой ею на себя маленькой миссии, она не спешила увидеться с ним, и ничто не принуждало ее упоминать о некоторых моментах и вещах, затерявшихся или забытых в водовороте приготовлений к предстоявшему этим утром отлету. Она надела кроссовки, а также – поскольку ночь выдалась теплой – старый плащ сестры и решила спуститься вниз, в его временное жилище. Но дверь, которая открылась от легчайшего ее прикосновения, прикрывала лишь абсолютно пустую комнату с обнаженным остовом кровати. Отчасти удивленная и отчасти разочарованная, она заглянула в гостиную. Высокий стол занимал прежнее место у западного окна и, к ее немалому удивлению, весь был уставлен остатками праздничного ужина. То же творилось и на других столах, а раковины для мытья посуды были доверху забиты горами грязных кастрюль и сковородок. Несмотря на беспорядок и грязь, она чувствовала себя как дома в этой огромной кухне, и ее ничуть не испугала перспектива остаться здесь в одиночестве. А поскольку она не сомневалась, что Ирмиягу рано или поздно появится, чтобы пройти в свою комнату, она уселась на скамью возле одного из столов и приготовилась к ожиданию.

Тишина была абсолютной. Она стала думать о доисторических косточках, лежавших сейчас среди ее предметов макияжа, и снова ощутила вину перед преданной своей домработницей, которая, похоже, снова не дождется губной помады, которая (по ее словам) была ей просто необходима. Должна ли она добавить этой доброй женщине еще большее разочарование, поведав, из-за чего, где и при каких обстоятельствах ей, Даниэле, пришлось лишить ее такого ожидаемого – и вовсе не из-за несоразмерно высокой цены – обещанного подарка?

Она расчистила от крошек небольшое пространство на столешнице, положила голову на руки и закрыла глаза. Она подождет его немного подольше, но если он снова сошлется на головную боль, оправдывая ею желание уединиться в лазарете, – вдобавок к уверенности, что у нее не хватит храбрости искать его в такой темноте, – что ж, ей придется отступить и отменить (или, по крайней мере, отложить) приготовленную специально для него речь вплоть до минуты расставания.

Задремав у огромного стола, она чувствовала, что погружается во все более глубокий сон, который накрывал ее волной. Ощущение было, словно крошечная птичка, пролетая над ней, биением крылышек передает трепетную весть и тут же отлетает прочь, чтобы через минуту вернуться обратно. И когда Даниела, очнувшись, подняла отяжелевшую голову и открыла глаза все в той же темноте, то в течение какого-то времени не в силах была понять, где она, и что с ней происходит, но вот то, что не вызывало у нее сомнения – это силуэт, четко вырисовывавшийся в обрамлении оконной рамы, уже осветленной неясным излучением, – видение маленького слона с хоботом, осторожно поднимавшимся кверху, и удивительным глазом, плывущим рядом с ним, – независимое создание, во всей его голубизне и печали.

Но видение быстро угасло, вновь превратясь в абрис, силуэт на высоком столе, чернеющий остов гигантской ветви, горевшей все то время, пока длилась праздничная речь, а теперь брошенной здесь, словно тлеющий кусок янтаря на поверхности плиты, в которой забыли до конца прикрыть дверцу.

И, наконец, душа ее открылась навстречу одолевавшей ее тоске, навстречу боли, из-за которой она и отправилась в Африку – утрата связи с семьей сестры окончательно сломила ее, осознание этого пришло к ней именно здесь, в огромной кухне, с такой силой, которой она никогда раньше не испытывала. Она поднялась, легким толчком прикрыв дверцу печи, чтобы не смотреть на тлеющие угли, и позволила нахлынувшим слезам вырваться наружу в долгом, безостановочном рыдании, сотрясавшем все ее тело.

Да, не исключено, что чрезмерная преданность своим внукам все прошлые годы была вызвана ее тоской, призванной заглушить эту боль, и теперь она с новой ясностью понимала, почему решилась вдруг в одиночку отправиться в Африку, присоединившись к зятю и его собственному горю. Но Ирми, одержимый своим желанием разобраться во всех обстоятельствах, которые привели к смерти его сына от «дружественного огня», скрыл свои тайны как от жены, так и от остальной семьи. Ох, Амоц, твои намерения были, скорее всего, и добры, но ты и представить себе не мог, сколько лжи, сколько неправды окажется в этих словах – «дружественный огонь».

Прошлым полуночным монологом об отделении и освобождении, произнесенном исключительно для нее, Ирмиягу совершенно честно и недвусмысленно дал ей понять, что и впредь собирается избегать контактов с родственниками в Израиле. Он хорошо ее знал, как знал и то, насколько жестка и рассудительна становится она именно тогда, когда выглядит восприимчивым и внимательным слушателем. Вот почему завтрашним утром он приложит все силы, чтобы как можно быстрее отделаться от нее, отправив ее обратно.

– Тебе стоит поторопиться, – без устали повторял он, – всю ночь дождь поливал наши дороги. Сиджиин Куанг просто с ума сходит, попадая в пробки, и ненавидит опаздывать ко времени вылета, объявленного в расписании.

Но Даниэле вовсе не хотелось покидать надежное место в центральном здании и окунаться в непроглядную тьму, окружавшую лазарет. В памяти ее еще живо было недавнее воспоминание о змее, внезапно поднявшей туловище из травы возле самого входа в лазарет и молниеносно отпрянувшей при появлении устрашающих челюстей огромной пантеры.

Интересно, где находится сейчас этот высохший, сморщенный африканец, сопровождавший и помогавший ей по утрам? Лежа с закрытыми глазами, она вспоминала о нем. Она пошла бы за ним по мокрой траве, под дождем, падающим ей на плечи. После того, как он погасил горящую ветку, положив ее на возвышающийся стол, он исчез. Жил ли он где-то на самой ферме или приходил из хижины близлежащей деревни? Она забыла расспросить о нем, как забыла поинтересоваться за все шесть дней, проведенных здесь, как при необходимости сможет найти она комнату Сиджиин Куанг, еще одного персонажа, за которым с полным доверием последовала бы куда угодно. И хотя до полуночи оставалось еще немало времени, она ни за что не решилась бросить хоть какую-то тень на репутацию высокой суданки, постучав – пусть даже в день отбытия – в незнакомую дверь.

Самый простой карманный фонарик мог бы придать ей большей уверенности. Даже обычная свеча сгодилась бы. Она вспомнила, где на кухне держали спички. Если бы Ирмиягу не уничтожил ее ханукальные свечи в самую первую ночь, она могла бы, собрав их вместе, получить надежный источник огня и света, пламя которого рассеяло бы ее страхи. Открыв дверь, она выглянула наружу в темную бесконечность. Среди набегающих туч сверкало серебро луны – мусульманский полумесяц, указывающий неведомо куда ведущий путь. Она расстегнула молнию старого, принадлежавшего сестре дождевика, надвинула на голову меховой капюшон и без дальнейших колебаний бросилась к центральной ферме по тропинке, которая, как она помнила, вилась по высокой траве, неслась, как не случалось с ней со времен молодости, бежала под теплым ливнем, веря, что быстрое передвижение испугает любое, оказавшееся на ее пути животное, случись ей даже наступить или столкнуться с ним по ошибке в кромешной этой тьме.

Если бы внуки могли увидеть ее, несущуюся вот так, посреди ночи, по африканской саванне, они наверняка рассмеялись бы, но смех этот длился бы не слишком долго, поскольку расстояние между изолятором и фермой невелико. Наружная дверь закрыта, но не заперта, и она тихонечко пробралась в комнату для процедур, слабо освещенную настольной лампой. Рядом со стетоскопом кто-то забыл туристический путеводитель по Танзании. На обложке красовалась фотография естественного заповедника Нгоронгоро – необъятного кратера глубиной с двухсотэтажный небоскреб. Прибежище дикой жизни. Эта дикая, первобытная жизнь попала в ловушку, западню, из которой оказалась не в состоянии выбраться, но, оставшись, сохранила доисторическую неповторимость. Когда они с Амоцем побывали здесь три года назад, Ирми и Шули привели их сюда, и обе супружеские пары совершили долгое путешествие к самому дну кратера. Какое-то время она колебалась, затем пригасила лампу, а затем во все более сгущающейся тьме подошла к двери внутренней комнаты, мягко постучала, и, чувствуя, как сильно бьется ее сердце, открыла, не дожидаясь ответа. И Ирмиягу, с самого первого мгновения понявший, кто стоит на пороге за дверью, сказал:

– Ты… ты что, сошла с ума?

Но не сумасшествием было то, что привело ее сюда, нет. То был толчок, биение жалости к молодому солдату, который просил ее освободить его от свирепой хватки отца и оставить его в покое. Поэтому она вошла во внутреннюю комнату, и села – но не на пустующую койку напротив, а прямо рядом с человеком, которого знала с юных лет, и который сейчас отпрянул, словно приготовился защищаться.

– Ну, так что случилось?

– Я не могу уснуть и боюсь, что утром не буду готова, когда Сиджиин Куанг придет за мной, чтобы отвезти…

– Именно этого ты и боишься? Если ты не уверена, что не сможешь проснуться сама – она придет и разбудит тебя.

– Ты говоришь: «Она… она…» А сам ты не хочешь встать пораньше?

– Я тоже встану. Проснусь. А если и нет – она разбудит и меня тоже.

– Если бы все было, как надо, мне кажется, имело больше смысла мне переночевать в изоляторе. Здесь я чувствую себя намного спокойнее, в большей безопасности… а ей было бы удобнее разом разбудить нас обоих. Все, все… Я больше не боюсь. А помнишь, как давным-давно, когда родители оставляли нас ночью одних, я время от времени забиралась в кровать Шули? Она всегда рада была, когда это случалось, согласен? Всегда…

– М-м-м, – усмехнулся он. – Не всегда… Однажды ты проделала это посреди ночи, когда в этой постели был уже и я, и нам пришлось выставить тебя.

– Но сейчас, когда Шули уже нет – нет и нужды поступать со мною так же…

И она не могла поверить, что она смогла произнести нечто подобное столь естественно. Несмотря на темноту, она увидела его изумление. Наверное, для того, чтобы скрыть его, он схватил брюки, лежавшие на стуле, достал из кармана спички и начатую пачку сигарет, зажег одну и наполнил комнату странным запахом.

– Ты снова начал курить?

– Нет. Но иногда, ночью… приятно увидеть, как перед глазами светится маленький кусочек янтаря.

– Тогда дай и мне одну.

– Возьми сама. Это специфические африканские сигареты. Очень крепкие. Они добавляют в табак какие-то травы и получают вот такую неповторимую смесь.

– Это именно то, что мне сейчас надо. – Она взяла пачку из его пальцев и закурила, сделав глубокую, пахнувшую чем-то странным затяжку, а затем сказала Ирми об обещании тайком, среди косметики, провезти доисторические артефакты, добавив при этом, что если с его стороны последуют возражения, она все равно намерена взять их с собой. Она чувствует, что просто обязана отплатить всем этим ученым подобным образом за проявленное к ней дружелюбие.

– С чего бы это вдруг я стал возражать? – сказал он, немало удивившись.

– Потому что они честно предупредили меня, что это нелегально.

– Ну, и что с того, что это нелегально? – в голосе его Даниэла уловила некоторую враждебность. – Если они поймают тебя, то, как обычно, немедленно простят.

– Что ты имеешь в виду под этим «как обычно»?

– Потому что ты просто эксперт по вопросу о том, как спасти себя от боли и проклятий, избрав для этого ранее намеченного для этой цели человека, способного защитить тебя от всего света.

Жесткие эти слова, произнесенные обвинительным тоном, лишь добавили злости к тому клубу дыма, который она выдохнула из себя. Она швырнула сигарету на пол и растерла ее подошвой, уставившись на человека, которого знала с детства. Ирми остался равнодушно сидеть, все больше погружаясь в себя, при этом чисто автоматически натягивая на босые ноги шерстяное одеяло, сопровождая это еще одной глубокой затяжкой.

От жгучей обиды слезы хлынули у нее из глаз. Как мог обвинять он ее в том, что она пыталась спасти себя от боли, если весь путь до Африки проделала она для того лишь, чтобы увидеться с ним? И если даже он чувствует верно, она хотела – если не избавить его от нестерпимой боли, то хотя бы облегчить его ношу, и в этом нет противоречия. Никакого. Она – любопытная женщина, всегда очаровывавшая людей. Но истинная причина была в ее желании быть рядом с ним, слушать его терпеливо, с абсолютной симпатией, впитывая каждое его слово. И даже когда он вызывал в ней ярость и сопротивление своей слепотой и упрямством, не и было минуты, когда она не помнила бы о его несчастье.

Он обиженно опустил голову.

– Ярость? – пробормотал он, но в глаза ей прямо не посмотрел.

– Вот именно. Ярость и пренебрежение, – повторила она, задыхаясь; голос ее уже перешел в вопль. Вместо того чтобы скрыть его проклятую одержимость чертовой крышей, не тая ничего от сестры, и вместо унижения самого себя – а косвенно и ее тоже – в бесплодной попытке завоевать сочувствие беременной молодой арабки только для того, чтобы придать смысл понятию «дружественного огня», которое есть ничто иное, как редкостная и глупая бессмыслица, он примирился с этим отсутствием смысла, в то время как все его обязательства всецело требовали от него совершенно иного.

– Совершенно иного? – лицо его передернуло насмешливой гримасой.

– Да. Потому что если Шули отказалась от своей женственности после смерти сына, его, Ирми, долгом было вступить в бой, сражаться за нее, а не использовать ее самоустранение как повод для того, чтобы перечеркнуть всю свою биографию, свою сущность, вычеркнуть для себя мир, в котором он вырос и повзрослел, забыть все, в том числе и историю, – ту, что уже была, и ту, свершиться которой еще предстояло. Его долгом было сразиться за Шули, за ее сексуальность и ее желания, поддержать ее, а не помогать ее угасанию. Тогда она смогла бы выжить. А так – она умерла.

Ирми в ужасе смотрел на обливающуюся слезами, захлебывающуюся криком женщину, продолжавшую обрушивать на него обвинения, как если бы ее мозг уже не в состоянии был контролировать то, что произносили губы. Он и представить себе не мог, что его сдержанная, всегда внимательная гостья воспользуется своим отлетом, чтобы в глаза бросить ему проклятие, объявив виновным в смерти своей сестры.

Сейчас, дрожа и всхлипывая, она сидела в испуге от неистовства бесстыдного своего нападения. Он же, поднявшись, вынул изо рта окурок сигареты и раздавил его в пальцах, не решаясь подойти к ней поближе.

– Ну, будет, – неуклюже буркнул он. – Уже поздно, а ты устала. Я провожу тебя обратно.

Но Даниэла даже не шелохнулась. Затем решительно сняла дождевик и сбросила туфли. Подобно тому, как там, в Палестине, крыша деревенского дома оказывала магнетическое свое влияние на Ирми, она испытывала подобное ощущение в этом изоляторе. Это место было странным, но не опасным. При всех самоубийственных настроениях он знал, что палестинка, которая предложила ему кофе, не замышляла при этом нанести ему вреда. Закон гостеприимства был свят и оставался сильнее чувства мести. А сама она доверяла порядочности пришельца и верила, знала, что он не тронет ее, даже если под покровом темноты она сбросит все одежды – вот как сейчас проделывала это Даниэла – одну за другой, пока не оказалась на постели совершенно обнаженной, укрытой одной простыней. Потому что именно так хотела она выразить свое горе навсегда потерявшему и разлученному с женственностью ее сестры.

Он отпрянул, возбужденный. Впервые с момента прибытия она засомневалась, в силах ли он сохранить свою невозмутимость, удержать контроль над собой. И все-таки она доверяла ему, даже когда в полной этой темноте он приблизился к ней вплотную, внезапно напомнив огромную пугающую доисторическую обезьяну, – даже когда, приподняв простыню, он стал разглядывать ее наготу, абсолютную наготу рыдающей взрослой женщины, вспоминая в эту минуту о том, что потерял, и свою вину перед ее сестрой. А затем он закрыл глаза и, словно подчиняясь какому-то зову, согнувшись, прильнул своими губами к ее обнаженным грудям, застонал и, укусив ее плечо, быстро, нежно укрыл ее снова, а секундой позже покинул комнату.

5

Яари немедленно убрал руки с рычагов управления, чтобы избежать любого перемещения лифта.

– Замри, не двигайся, – крикнул он попавшей в ловушку женщине, – сейчас мы вытащим тебя оттуда. И ты будь осторожней, – уже с яростью заорал он на молодого юриста, который в ужасе смотрел на маленькую фигуру, нога которой оказалась зажатой между противовесом и разделительным брусом, не позволяя ни двинуться, ни просто пошевелиться.

Готлиб, очевидно, увидел аварийный фонарь, пролетевший внутрь шахты, поскольку Яари уже нашарил свой мобильник, в котором грохотал голос производителя лифтов, долетавший из темной глубины:

– Что это, Яари? Уж не адвокат ли это свалился? – Но Яари, крепко сжимая аппарат, продолжал молчать, не реагируя на шутку, чтобы не испугать ненароком жильцов. Дрожащими пальцами он набрал номер мобильника Готлиба и сообщил, что его приемная дочь попала в неприятную переделку:

– Она попала в ловушку, – пробормотал он, стараясь, чтобы его никто не услышал.

– Что с ней? – кричал Готлиб. – Что с ней, и где вы застряли? – И поскольку Яари молчал, Готлиб приказал остановить все лифты, обесточить линии так, чтобы ни один из них не мог сдвинуться с места, одновременно дозвонившись до аварийной службы и в пожарный департамент. И тут же поправился: – Нет, постой! Никаких пожарных! Они разбудят мне своими сиренами всю улицу, а дом превратят в преисподнюю безо всякой причины. Нет, хабиби, давай немножко рискнем сами. Мой Нимер и я, и быть может, и ты, достаточно опытны, чтобы понять, что следует делать, что следует сделать нам самим, а чего мы сделать не можем. Сорок лет тому назад я сам протиснулся в шахту, вроде этой, и ты собственными глазами можешь убедиться, что все кончилось благополучно.

И поскольку Готлиб хотел в этой, как и любой другой, ситуации демонстрировать свою практическую хватку и неотразимую, как всегда, логику, он решил, что с помощью ремонтника сумеет определить точное расположение застрявшего лифта, причем технику не придется одолеть при этом больше ступеней, чем это абсолютно необходимо. Яари направил свет между разделительными брусьями на противовес, прищемивший ногу, и разглядел контур тела и шерстяной шарф. Тихое всхлипывание женщины смешивалось с жалобами ветра и его громыханием.

– Что ты чувствуешь, Рахель? Скажи мне. – Он хотел услышать ее голос, но она, всхлипывая, повторяла только одно и то же:

– Папочка… Папочка…

В конце концов, верхняя дверь на тринадцатом этаже была открыта, и Нимер, который поднялся по ступеням, чуть дыша, решил, что главным и самым неотложным делом было вызволить из западни юриста. С проворством обезьяны, не соответствовавшим его возрасту, он поднырнул под направляющий трос, приказав адвокату уцепиться за его руку, и одним мощным рывком выдернул его из кабины лифта прямо на мраморную площадку тринадцатого этажа.

– Готлиб приказал мне прихватить с собой и тебя тоже, – сказал он Яари.

– Нет, – непреклонно сказал Яари, – я не сдвинусь с места, пока она в беде. Ее беда – это и наш риск. А я – часть и того, и другого.

Готлиб тем временем вернул к жизни большой центральный лифт и погрузил в него ящик с инструментами, потихоньку продвигаясь вверх на крыше кабины, напоминая рулевого, управляющего большим парусником, подходящим к причалу, расположенному на двенадцатом этаже – оттуда удобнее всего было подхватить беспомощную пассажирку.

Только тогда, при ободряющем присутствии отчима и его техника, она, собравшись с силами, перестала рыдать от боли и страха и обрела способность отвечать на его вопросы.

– Так что же там случилось у тебя, дочурка? – с непривычной для него шутливой интонацией обратился к ней Готлиб. – Ты что, решила совершить полуночную прогулку по стенке лифта?

– Я чувствую, Готлиб, что кто-то схватил меня за ногу. И держит…

– Так случается, Рейчел, и будет еще случаться до тех пор, пока ты будешь серьезно относиться ко все этим сказкам о ветрах, которые рассказывают тебе представители семьи Яари.

– Очень болит нога. Правда. Мне очень плохо.

– Сейчас мы эту твою ногу освободим, и вытащим тебя отсюда. Только не двигайся.

– Боюсь, что у меня уже нет ноги.

– Куда ж она могла задеваться? – продолжал Готлиб в том же шутливом тоне. – Никуда она без тебя не уйдет. А тебе представится возможность немного отдохнуть, поскольку в свое время я оформил страховку на твои ноги, и не на одну – заметь, а на обе. Буквально через минуту Нимер проберется в большой лифт, вскроет заднюю панель и освободит твою ногу. Так что успокойся, милая – ты еще сможешь вдоволь натанцеваться на свадьбе.

– На чьей свадьбе, Готлиб? Что ты несешь?

– На твоей, разумеется.

– Никакой свадьбы, увы, не предвидится.

– Если я сказал «свадьба», значит, так оно и будет. И да же сам я… тоже. Потанцую.

– Так ты еще к тому же и танцор?

– Специально подучился. Для твоей свадьбы.

Нимер тем временем раздобыл два аварийных фонаря, вскрыл дверь кабины и проскользнул внутрь центрального лифта, на крыше которого его уже поджидал Готлиб. Руководствуясь указаниями, которые выкрикивал ему работодатель, он ловко вскрыл боковую панель, которая мешала ему освободить попавшую в ловушку женщину. Сверху, при свете фонаря, который держал Яари, техник, появившийся из лифта, выглядел как первобытный, доисторический человек у входа в пещеру, оттуда он подавал Яари сигналы – переместить кабину лифта, но не больше, чем на дюйм… еще чуть-чуть, все, стоп – так, чтобы освободить противовес, затем осторожно вытянул на себя деликатное создание рода человеческого, все еще замотанное в красный шерстяной шарф. После чего Готлиб, как по маслу, повел кабину лифта вниз.

В вестибюле, встревоженно и возбужденно, поджидали их не только инженер строительной компании, юрист и председатель совета квартиросъемщиков вместе с ночным дежурным администратором, но также несколько любопытствующих владельцев квартир, разбуженных шумом и ставших свидетелями происходящего. Эксперт с окровавленной ногой была уложена на простыню, принесенную дежурным охранником. Тем временем Яари уже спустился в самом левом лифте, снова переведя его на автоматический контроль. И через пару минут три из четырех лифтов снова начали функционировать под грохот и завывание ветра, возвратившихся во всей своей мощи.

Поскольку Готлиб не был искушен по части эффективности общественных мероприятий по оказанию помощи, он распорядился вызвать скорую помощь и на руках понес почти невесомую фигурку падчерицы в машину, которая как можно быстрее должна была доставить пострадавшую в ближайший травмпункт.

– Вы только не говорите мне, – заявил юрист, – что это из-за меня случилось происшествие.

– Никто и ни в чем тебя не обвиняет, – с презрением ответил Яари, – но именно ты виноват в том, что не поверил в реальность, пока тебя не сунули туда носом.

– Ну, так что же в итоге? – спросил у Яари Кидрон, чье лицо казалось присыпанным мукой.

– Именно то, о чем я вам и говорил. И сам проект, и производство лифтов были в полном порядке. Но строительная компания полностью обделалась; а потому вы можете снова отправиться в постель и наконец оставить меня в покое.

6

Через несколько секунд после того, как Даниэлу вырвали из ее сна, она вдруг поняла, что не во сне, а наяву слышит голоса двух африканцев – мальчика и женщины, вошедших в соседнюю комнату. На ней были бюстгальтер и блузка и она вспомнила, что успела снова надеть их после того, как ее зять в панике выскочил из комнаты. Только дождевик все еще валялся на полу – подняв и встряхнув его, она завернулась в плащ, прежде чем осторожно открыть дверь между двумя комнатами. Темнокожий подросток лежал на операционном столе; пожилая женщина, стоявшая рядом, скорее всего, была его матерью.

Безмолвной улыбкой она поблагодарила их за то, что они ее разбудили. Таким образом, она могла при желании снова вернуться в свою комнату и продолжить сон, пока за ней не зайдет Сиджиин Куанг.

Но когда она вышла в сверкающее солнечным светом утро и ступила на влажную от утренней росы траву, вдалеке она увидела статную фигуру суданки, которая приходила, чтобы поднять ее, но прежде всего – найти, после того, как она обнаружила ее комнату пустой.

– Они ждут тебя здесь, – покраснев, сказала Даниэла медсестре, которая была слишком тактична, чтобы расспрашивать ее, почему и как провела она ночь в изоляторе. Вместо этого она просто напомнила Даниэле, что у них остается для сборов слишком мало времени.

В кухню израильтянка вошла с каким-то смутным чувством. Утренняя активность была здесь уже в полном разгаре, а все следы вчерашнего празднества исчезли. Ирми, в обычной одежде цвета хаки, сидел за одним из небольших столиков, торгуясь на малопонятном наречии с высоченным воином из племени масаи – тот был в красной накидке, он принес Ирмиягу овцу и ягненка. Похоже, оба мужчины были довольны сделкой. Теплый взгляд Ирми достался и его родственнице.

– Мы должны поторопиться, Даниэла, – сказал он, – ночью прошел дождь, и мы можем завязнуть в грязи.

Она быстро взбежала по лестнице и вошла в комнату, поспешно оставленную прошлой ночью; вид скомканных простыней вызвал в ней ощущение, что какой-то случайный человек заходил сюда и, быть может, лежал в ее постели, но у нее не было уже времени для предположений и фантазий. Она должна просто убраться из этой комнаты скорее, приведя ее в порядок – такой, по крайней мере, в каком она находилась при предыдущем постояльце. Умыв лицо и захлопнув сумку, Даниэла как можно тщательнее прибрала постель. Затем она протерла раковину и туалет, чтобы не оставлять после себя никакой неопрятности. В какой-то момент она хотела позвать кого-то на помощь, чтобы отнести вниз ее чемодан, но отказалась от этой мысли, понимая, что без труда может скатить его вниз по ступеням.

– Запаздываешь, – строго выговорил ей Ирми, как если бы разговаривал со школьницей. Ни во взгляде его, ни в тоне голоса не было, впрочем, признаков недовольства или тревоги. Наоборот, он был как-то необычайно дружелюбен и полон сочувствия к гостье, которая возвращалась в места, где ее подстерегала опасность. Она удивилась, поняв, что стремительный темп, который он навязывал ей, не оставляет ей времени, чтобы нормально поесть, как она это обычно делала в предыдущие дни; более того, не было времени, чтобы по-человечески попрощаться со старым привратником-африканцем. Ей уже приготовили – точно так же, как в ночь ее прибытия – большой пакет с сэндвичами и вместительный термос с кофе.

– Вот это все – для тебя, – сказал Ирми, протягивая ей с улыбкой, – но постарайся не опоздать и не заблудись на обратном пути. Я обещал Амоцу, что вовремя верну тебя домой.

И он понес небольшой ее багаж к ожидавшему у дороги «лендроверу».

Сиджиин Куанг уже заняла место за рулем, а на соседнем сидении расположился африканский юноша, которого Даниэла видела в изоляторе, – ему необходимо было свободное пространство для забинтованной ноги. Ирми бросил чемодан на заднее сиденье и жестом показал ей назад. Она была почти оскорблена той быстротой, с которой ее отправляли, и тем местом, которое было выделено ей.

Но совершенно неожиданно все изменилось, когда, подойдя вплотную, Ирми, ее зять, обнял и крепко прижался ее к себе. Все было забыто, после того как он сказал:

– Даниэла, сестренка. Спасибо. Спасибо за этот визит. Ты не только не мучила меня, ты принесла мне столько счастья. И если, в конце концов, мне удалось убедить вас обоих, что у вас нет причин тревожиться обо мне, значит, твое прибытие содержало в себе нечто положительное.

– И поэтому мы не должны о тебе беспокоиться? – разочарованно прошептала она.

– Нет, – твердо ответил он. – Беспокойтесь друг о друге в Израиле, который и является самым подходящим местом для непрерывной тревоги. А если, тем не менее, ваше беспокойство распространится и на меня, пошли его ко мне сюда. Я Амоцу ничего не посылаю – ни поздравлений, ни пожеланий, потому что у него есть ты, и ты сама расскажешь ему обо всем. Я жду его. Только пусть прилетает без газет и свечей – и мы с ним здесь как следует отгуляем.

После чего, нежно погладив ее по голове, он помог ей забраться в машину.

Воспользовавшись внезапно возникшим замешательством, суданка на несколько минут вернулась на ферму, а Даниэла, поскольку африканский юноша занял собой и своей ногой то место, которое по праву возраста и положения законно принадлежало гостье из Израиля, снова оказалась в окружении коробок. Но обида на предоставленное ей неподобающее место заключалась не только в чисто техническом, так сказать, неудобстве. Израильтянка заранее настроилась на важный для нее разговор с Сиджиин Куанг во время этой последней для них совместной поездки, разговор, касавшийся будущей жизни некоего израильского администратора, которого она не более трех дней тому назад обозвала «чокнутым», разговаривая при этом в поразительно грубой манере.

Но какой разговор можно вести под грохот работающего автомобильного двигателя, особенно если ты оказался на заднем сидении? И в итоге тебе остается лишь сидеть за спиной африканского мальчишки, у кого под бинтами уже второй день развивалась инфекция. И если удача будет ему сопутствовать, а врачи больницы проявят расторопность, не исключено, что согласованные профессиональные действия помогут спасти ему ногу.

Дорога вилась вокруг леса, которым обе женщины уже проезжали той, самой первой, ночью. Тогда деревья казались хмурыми, ощетинившимися и враждебными, но сейчас, при свете дня, омытые дождем, они выглядели приветливо – зелеными и мирными, отчего Даниэлу охватила странная грусть расставания со всей этой, покидаемой ею красотой, таившей столько упущенных ею возможностей. Дотянувшись до плеча водителя, она попросила:

– Пожалуйста, если можно… мы не опоздаем, если остановимся на минутку?

Сиджиин Куанг неохотно согласилась и затормозила на опушке леса, выключив двигатель, так что Даниэла получила возможность выйти и растянуться на траве после неудавшейся ночи. Парень тоже обрадовался – прыгая на здоровой ноге меж деревьев, он начал срубать толстую ветку большим ножом, и у машины осталась одна Сиджиин Куанг. Подняв капот, она проверила уровень масла, затем долила немного воды в радиатор. Внезапно Даниэлу окатила волна восхищения этой серьезной молодой чернокожей девушкой и, вернувшись к машине, она обратилась без ненужных проволочек прямо к Сиджиин Куанг:

– Сиджиин Куанг… у меня возникла идея… и касается она тебя.

Медсестра из Судана выглядела довольно испуганной. По собственному опыту она усвоила, что когда у белого человека возникают какие-либо идеи, касающиеся чернокожего, дело, скорее всего, не кончится добром. Но Даниэла поспешила ее успокоить:

– Это славная идея. Мне привиделось, что мы вместе с тобой гуляем по Иерусалиму в поисках любви. И находим ее!

Сиджиин просто остолбенела. Она захлопнула капот, вытерла руки о промасленное полотенце, а затем с печальной и мудрой улыбкой спросила размечтавшуюся израильтянку:

– Вы намерены всякий раз посылать меня в Иерусалим в поисках любви?

– Если это действительно любовь, – мягко ответила Даниэла, – тогда почему бы и нет?

– А Джереми, ваш зять… удалось ли вам склонить его к возвращению в Иерусалим?

– Я этого не знаю. А вы как думаете?

– Для него, полагаю, самое лучшее было бы оставаться здесь.

Молодой африканец запрыгнул обратно в машину, держа в руках увесистый сук. Но Сиджиин Куанг не разрешила ему сидеть в машине с подобной тростью, и он, не скрывая сожаления, вынужден был выбросить ее прочь.

7

Поскольку техник по ремонту не проявил мастерства в организации операции по спасению, Яари оставался с ним рядом до тех пор, пока тот не закончил работу по восстановлению открытой части большого лифта. Но, как известно, «ломать – не строить», и собрать что-либо тяжелее, чем соединенные части разобрать – вот почему отсутствие Готлиба сильно замедляло процесс спуска. Лично Яари не был близко знаком с тонкостями, относящимися к сборке лифтов, которые его фирма проектировала, а потому не мог помочь дельным советом. Ночной дежурный администратор тоже был бесполезен в качестве советчика. Так что самое большее, что мог Яари сделать, – это усесться вместо Готлиба в кресло возле стола дежурного, безмолвно наблюдая за трудами техника.

Первые лучи рассвета, проникшие сквозь огромные стеклянные двери вестибюля, заставили Яари сначала зажмуриться, а затем открыть глаза, техник уже складывал последние инструменты в переносной ящик и защелкнул его. Владелец проектной компании с усилием выбрался из своего кресла и пошел к лифтам, где уже собралась группа контролеров, но его опередил какой-то рабочий. А лифт в ту же минуту стал подниматься к несусветно рано проснувшемуся владельцу квартиры на тридцатом этаже.

– Ну, двинули, Рафи, – тепло сказал Яари, – я довезу тебя до дома.

– Совершенно ни к чему, – прозвучало в ответ. – Я дождусь первого автобуса.

Но Яари настаивал и повез его вдоль побережья к неподалеку расположенному на юге району города, где люди просыпаются рано, – недалеко от Абу Кабир. Техник, за все время пути не проронивший ни слова, жестом, полным благодарности, пригласил Яари к себе домой на чашку утреннего кофе, и Яари, который пока что не мог решить, отправиться ли ему домой и привести себя в порядок, забраться ли в постель, чтобы добрать нереализованный сон, или двинуться в офис, принял предложение, воспользовавшись случаем узнать, как живут подчиненные. Заодно получив представление, что именно заключает в себя понятие «полукровка» – да и заключает ли вообще что-нибудь, кроме не слишком, на его, Яари, взгляд, удачной попытки пошутить.

Квартира, состоявшая из двух небольших комнат, была чисто прибрана и обставлена со вкусом. В передней комнате в глаза бросалось большое количество книжных полок – в основном, книги на русском языке. Ничего, типично присущего Ближнему Востоку, не заметно было ни в обивке дивана, ни в постерах или картинах, украшавших стены. Но кофе, собственноручно сваренный хозяином, был настоящей арабикой, в лучшем виде демонстрировавшим арабский аромат и вкус. А молодая беременная женщина, которая вышла к ним, проснувшись, из другой комнаты, принесла круглые, мягкие пышки, которые как нельзя лучше дополняли кофе, сваренный ее мужем, и были прекрасны.

Яари расспрашивал мужчину о том, как ему работается с Готлибом, и, к собственному своему удивлению, узнал, что техник высоко оценивает его. Честно говоря, по сравнению с другими рабочими, получал он маловато, но зато всегда находил себе место в цеху, непрерывно общаясь с другими рабочими, так что его работу никак нельзя было назвать ни скучной, ни монотонной, и рабочая смена проходила, а иногда и пролетала совсем быстро.

– Ну, а как на самом деле тебя зовут? – Яари захотел это узнать прежде, чем они расстанутся. – Нимер или Рафи?

Техник ухмыльнулся.

– Это зависит от того, кто спрашивает.

– Когда тебя спросил я, ты назвал себя Рафи. А как мне называть тебя теперь?

– Ладно, – немного подумав, ответил техник. – Я сказал тебе, что я – Рафи. Так оно тогда и было. Но сейчас, после того как мы всю ночь проработали вместе, можешь называть меня Нимер.

Телефон Яари загудел. Моран лишь полчаса назад получил разрешение вернуться домой и уже был на пути в Тель-Авив, и первое, что он хотел узнать – вернулась ли его мать.

– Нет, до вечера ее не будет, – ответил ему отец, – но после того, как ты переоденешься и поцелуешь жену и детей, пожалуйста, отправляйся в офис и наведи там порядок. Я отправляюсь домой и лягу спать. В отличие от тебя, все это время я не болтался без дела.

И он вкратце суммировал все происшествия, имевшие отношение к ночи ветров.

Когда Амоц наконец добрался до своего дома в пригороде, он с трудом мог раскрыть глаза – но все-таки раскрыл их достаточно широко, чтобы разглядеть дерево, растущее в первом дворе. Разглядеть что-либо еще ему помешал мобильник – на этот раз звонил Франсиско, доложивший, что старший Яари лежит с температурой.

– Сколько?

– Тридцать восемь и пять.

– Померь еще раз.

– Я уже сделал это дважды. Все так.

– Хорошо. Я сейчас прибуду.

– Может, мне позвонить доктору Заслански?

– Пожалей старика и запасись хоть немножко терпением. Этому бедняге уже за восемьдесят. Так что дай ему поспать.

Согласно распоряжению Яари, всякий раз, когда температура его отца поднималась не выше тридцати восьми, филиппинцы должны были решать все связанные с этим вопросы собственными силами; если же она поднималась выше, они обязаны были поставить в известность Яари и личного врача семейства и друга его детства доктора Заслански. Яари вымыл руки и с тоской посмотрел на кровать, которую оставил в середине ночи; никогда еще так не хотелось ему зарыться в чистые простыни, словно в детстве, свернувшись в клубок, и спать, спать и спать…

Но доктор в свое время предупредил его, что болезнь Паркинсона может представлять опасность для жизни в случае повышения температуры, и самым последним, что хотел бы сегодня испытать Яари, могло быть чувство вины за ухудшение отцовского здоровья. А потому, не побрившись и не сменив бывшую в эту ночь на нем одежду, он рванул с места и погнал машину к отцовскому дому, чтобы еще более укрепить связь между физическим и ментальным.

Глаза пожилого джентльмена буквально сверкали. Лихорадка придала свежесть его лицу, разрумянив щеки. Он сидел в постели, обложившись подушками, и немедленно начал обсуждать все варианты возникновения и проникновения ветра в шахты. Яари рассказал ему о дырах, похожих на органные, которые были оставлены строителями в шахтах – то ли случайно, то ли по иной причине – например, по недосмотру…

– Вот этим все и кончается, – смирившись, сказал старый Яари. – Когда ты выжимаешь последние соки из нанятых бог знает где иностранных строителей, они в ответ оставляют тебе в здании маленький сувенир, прежде чем с горсткой мелочи возвратиться в свою страну… А ты – ты можешь охотиться за ними по всему миру – от Румынии до Китая.

– Почему ты так уверен, что это было сделано обдуманно? Может, это всего-навсего невольная ошибка?

– Ошибка? Невольная?! – взревел старый изобретатель, решительно отвергая подобное предположение. – Это, мой мальчик, самая удобная и глупая лазейка для тех, кому лень хоть немного пошевелить мозгами.

Его сын был слишком изнурен, чтобы спорить с отцом. Доктор Заслански задерживался не менее, чем еще на час, и поскольку Хиларио уже проснулся, Яари попросил Кинзи сменить простыни и постелить ему в его бывшей детской комнате. Легкий отдых, передышка на час, не более. Филиппинцы с энтузиазмом бросились выполнять просьбу.

– Вы очень устали, мистер Амоц, – сочувственно ворчали они. – Вместо того чтобы в отсутствие вашей жены вы хоть немного отдохнули, вы устали еще больше, чем всегда. Во сколько она прилетает?

– В пять вечера.

– Хотите чистую пижаму вашего папы?

– Нет.

Кровать, на которой он спал в юности, издавала сладкий аромат, имевший, похоже, происхождение из одной страны Юго-Восточной Азии. Комната была ему знакома до мелочей и все-таки казалась уже чужой. Все на том же месте стоял книжный шкаф, который ему купили, когда он стал старшеклассником, и старый его стул все также стоял на прежнем, возле письменного стола, месте. Но что до другой мебели, здесь была уже полная каша, принесенная из других комнат – так, например, появился ночной столик, испокон веку стоявший в изголовье кровати его матери, и плетеная корзина из ванной, не говоря уже о разнообразных аксессуарах филиппинцев – яркие постеры и абажуры, а также множество телефонов – настоящих и фальшивых, причем один из них был выполнен в форме дракона. Яари сбросил одежду и забрался в постель в исподнем и футболке с длинными рукавами, надеясь, что короткий, но глубокий сон придаст ему достаточно сил перед предстоявшей встречей с женой. Он уснул мгновенно, и сон его был тяжел, хотя и сквозь него какие-то голоса добирались до его сознания. Так слышал он успокаивающий бас доктора Заслански, знакомый с детства, тот объяснял, что и как нужно давать старику, подхватившему лихорадку, постоянно добавляя:

– Не волнуйтесь, дайте Амоцу поспать, не будите его.

И Яари еще плотнее натягивал на себя простыню, мысленно благодаря доктора и погружаясь все глубже и глубже в восхитительное забвение.

И приходили к нему сны. Рабочие волокли груду металла и с грохотом плющили его на полу, переговариваясь то на румынском, то на китайском. А он снова прислушивался к завыванию ветра, стоя в стволе лифта, который не уходил, как обычно, ввысь, а лежал горизонтально, образуя некое подобие тоннеля, так что кабины более всего напоминали вагонетки в угольном забое, и сам он мог двигаться в одном с ними направлении, никуда не спеша. Но вот что было необычно: вместо угля они перевозили владельцев квартир, одетых в черное, причем на шее у каждого сверкала золотая цепь. А Яари сопровождал их всех с карманным фонарем в руках. Он шествовал среди ограждений и рельс, но внезапно почувствовал острую необходимость помочиться. Но где? Вагоны, забитые битком квартировладельцами, безостановочно проходили мимо, появляясь из освещенного пространства и исчезая во мраке, а поскольку у вагонов не было крыш, и жильцы все смотрели туда, куда двигался он сам, ему с каждой секундой было все труднее отыскать укромный уголок. Сбоку от шахты он углядел раскинутую пауком сеть, рванулся туда и решил смыть ее мощной струей, рвущейся наружу из переполненного мочевого пузыря.

Он проснулся в последнюю минуту и почти побежал в туалет. Сквозь окно гостиной он увидел непонятный свет. Время после полудня… В конце коридора, около выхода из квартиры лежал Готлибовский поршень.

– Это еще что такое? Они что, притащили эту штуку сюда?

– Точно. Двое рабочих доставили ее сюда около полудня, потому что Готлиб заявил, что у него на фабрике нет свободного места.

– Ублюдок, – откомментировал Яари. – У него вдруг не оказалось свободного места. Почему вы меня не разбудили? Я бы заставил забрать все обратно.

– Это бы не помогло, – примирительно пояснил Франсиско. – Потому что ваш отец согласился. Этот поршень… он сделал его счастливым.

Яари посмотрел… и без сил привалился к стене.

– Ну как он там?

– Получше. Температура немного спала.

Яари бросил взгляд на часы. Невероятно! Половина четвертого.

– Как вы могли не разбудить меня? Как? – Ему очень хотелось как следует отчитать Франсиско.

– Ваш отец запретил нам будить вас, – сказал Франсиско, улыбаясь во весь свой белозубый рот. – Но только до четырех, чтобы не опоздать к прибытию вашей жены.

8

Тем временем небольшой самолет приземлился у отдаленного терминала аэропорта Найроби, где пассажиров, совершавших пересадку, уже поджидал дряхлый заслуженный автобус. Даниэла, которая рассчитывала без проволочек попасть на следующий рейс, вынуждена была снова проходить паспортный контроль и таможню.

– Как долго собираетесь вы пробыть здесь? – спросил ее полицейский, оказавшийся по совместительству еще и таможенником.

– Я не въехала сюда, – отвечала Даниэла, печально улыбнувшись. – Я – транзитный пассажир и задержусь у вас самое большее на пару часов.

И тем не менее, они открыли ее чемодан и проверили его, и даже передвинули с места на место косметичку, но несколько высохших косточек не привлекли к себе никакого внимания.

И снова ей пришлось пройти сквозь металлодетектор и катить свою поклажу за собой до тех пор, пока она не добралась до кишащего народом кафетерия, где она могла дождаться своего рейса, который и доставит ее домой. Ожидать посадки на новый рейс предстояло ей, к счастью, уже не шесть часов, но и она уже не была прежней самоуверенной дамой, которой требовалось до предела расширить вокруг себя жизненное пространство. Она не рискнула даже предъявить претензии на два дополнительных стула, чтобы на один положить ноги, а на другой багаж. Сейчас она ограничилась тем, что заняла пустующее кресло в самом центре гомонящей толпы, торопливо заполнявшей каждый свободный дюйм возле столиков, а когда со слабой улыбкой сказала официанту: «Кофе, пожалуйста», – силы ее уже иссякли.

Страх и тревога охватывали ее при мысли о близящемся возвращении в Израиль. Одна только мысль о том, что Амоц узнает или догадается о происшедшем с нею той ночью, наполняло ее ужасом. И странный, необъяснимый взгляд Ирмиягу, когда она прощалась с ним – что он означал? Ярость? Надежду? Шок? Он не сказал ни слова о том, что произошло этой ночью, может, потому что чувствовал свою вину? Обычно ей ненавистна была даже мысль, что кто-то может ощущать перед ней свою вину… а сейчас… сейчас она даже хотела этого. Не говоря уже о следах укуса на плече, сам факт, что ее грудей касались его губы, означал, что она – вне зависимости от испытываемой тогда ею жалости – давала ему подтверждения его прав собственника. И сейчас она полностью была в его руках, вне зависимости от того, вернется он в Израиль или нет. И, может быть, именно из-за присущего ему чувства юмора и его глубокой привязанности к ней и Амоцу, он откажется от мысли о возвращении. Кто знает, неожиданно подумала она, может быть, именно такова была его цель, возможно, и им самим не осознаваемая до конца, тайная – воспрепятствовать своему возвращению, сделать его невозможным, сделать так, чтобы ничто не могло отравить покой ее семьи, ее детей и внуков, уничтожив таким своего рода… дружественным огнем?

Официант поставил перед ней чашку кофе и потребовал немедленной оплаты, поскольку у него заканчивалась смена. Она заплатила, добавив хорошие чаевые, но была не в состоянии донести чашку до рта, как если бы ей предстояло принять горькое лекарство. Стиснутая со всех сторон европейцами и африканцами, она внезапно услышала звуки иврита, но даже просто поднять голову была не в силах. В этом мрачном кафетерии ей хотелось полной анонимности.

Голос в динамике возвестил, что рейс на Тель-Авив откладывается – ее это не огорчило. Двое юных воспитанников ХАБАДА – разумеется, во всем черном, очевидно, представители местной хасидской общины, скорее всего занимавшиеся какой-то работой в терминале, – циркулировали меж столиками, тщательно выискивая клиентов, разумеется, соотечественников. Само собою, они обратили внимание и на нее, но она успела вовремя отвести глаза. Чтобы не дать им повода заговорить с ней, она достала роман, купленный в начале путешествия, и безо всякого энтузиазма раскрыла его на последней главе.

Но сначала она пересчитала оставшиеся страницы. Двадцать пять. Затем просмотрела чуть более внимательно, считая количество диалогов и оценивая размер параграфов. Наконец, стала читать, для начала вернувшись к двум последним страницам, чтобы восстановить контекст. Внезапно она обнаружила, что автор обрела новую интонацию, какой-то свой голос, и теперь вела повествование от первого лица, идентифицируя себя полностью со своей героиней. Но понять и расшифровать необходимость подобного приема было очень сложно. В любом происшествии ирония сменялась цинизмом, переходившим снова в иронию, затем появлялась пейзажная врезка, невыразимо утомительная и казавшаяся лишь данью литературной моде, – все вместе взятое казалось взыскательной читательнице, какой была Даниэла, лишенным всякого смысла. Рано или поздно в этой истории что-то должно было произойти. Возможно, – подумала она, – автор романа приговорила героиню к самоубийству. И в самом деле – почему бы и нет? Пустая и бессмысленно живущая молодая женщина просто обязана совершить попытку покончить с собой. Какие-то намеки на это стали очевидны, особенно в тех местах повествования, которые написаны были наиболее сдержанно и загадочно, страницы так и летели… и тут, внезапно, роман закончился…

Несколько ошеломленная, она перелистала страницы обратно, к началу книги, полагая, что должен быть в тексте какой-то намек, объясняющий такой финал. Она почувствовала, что молодая и претенциозная писательница нащупала зацепивший читателей необъяснимый, абсурдный поворот сюжета, который для читателя ее поколения, читателя духовного и темпераментного, будет понятен и принят с радостью, но этот читатель будет не похож на Даниэлу, которая уже сейчас всем своим существом восставала против подобных экспериментов. Тем не менее, отхлебнув глоток остывшего кофе, она, как загипнотизированная, продолжала листать последние страницы. Она чувствовала свое бессилие, ощущала, что поймана в искусно сплетенную паутину романа, в котором она дочитывала уже последние строки, заставившие ее разразиться бурным потоком слез, – вот уж чего она от этого чтения меньше всего ожидала.

Захлопнув книгу, она засунула ее в наружный карман сумки. После пережитого напряжения и связанных с этим эмоций она ощутила сильнейший голод. Длительность отложенного вылета мертво высвечивалась на электронном табло. В кафетерий набилось еще больше людей, и никакой надежды на то, что официант обратит на нее внимание, особенно после того, как она расплатилась с ним, у нее не было. Она помнила, что киоск, торгующий выпечкой и сластями, расположен где-то неподалеку, но вопреки обыкновению, именно сластей ей сейчас не хотелось. Более того, одна только мысль о сладком вызывала у нее тошноту. Она не забыла, разумеется, о сэндвичах, заботливо приготовленных для нее зятем, который заставил ее под предлогом занятости (реальной или надуманной) пропустить завтрак. Она вернула термос Сиджиин Куанг, но пакет с едой втиснула в чемодан, так что сейчас с удовольствием могла достать сэндвич с мясом и впиться в него зубами, не переставая поглядывать вокруг.

Один из молодых ешиботников[26] уселся за соседний столик, расстелил салфетку и поставил рядом бутылку с минеральной водой, запивая ею принесенный из дома увесистый сэндвич. Заметив ее внимание, он улыбнулся, как если бы они были знакомы семьями, что позволяло бы им общаться без излишних формальностей. Жевал он с большим энтузиазмом, но, в то же время, предельно аккуратно. Если бы он знал происхождение того мяса, которое она дожевывала сейчас, вряд ли с такой скоростью вскочил бы со своего места навстречу подзывавшему его пальцу Даниэлы.

Сей юный студент ешивы оказался не израильтянином, а американцем, говорившим на иврите с небольшими запинками, но достаточно бегло. Она разговорилась с ним и взяла строгий тон нетерпеливого учителя, объясняющегося со студентом, от которого мало что можно ожидать.

– Нет ли у тебя – случайно – с собой Библии?

– Библии? – Ешиботник был поражен. – Что вы имеете в виду?

– Что вы имеете в виду, что вы имеете в виду, – передразнила она его со смехом. – Если у тебя в сумке есть Библия, то я быстро пролистнула бы несколько страниц, а потом немедленно вернула бы тебе.

– Всю Библию? Полностью?

– Да. Но на иврите.

– Полного текста Библии у меня с собой нет. Но, может быть, вы захотите прочитать Псалмы? Псалмы у меня есть.

– Только не «Теххелим», – сказал она, имитируя его произношение.

– А вы не могли бы поточнее сказать мне, что вы ищете?

– Не имеет значения. Есть книга у тебя, или нет?

– Полной Библии у меня нет, – признался он, признавая свое поражение.

– Если у тебя нет того, что мне нужно, – не беда. Так тому и быть. Это не трагедия.

– Но я могу дать вам молитвенник, в котором вы найдете множество библейских текстов. Даже целые главы.

– Не годится. Никаких молитвенников, никаких глав, – нетерпеливо оборвала она, поняв, что теперь не сможет с легкостью отделаться от юноши, чье тонкое одухотворенное лицо обрамлено было первыми признаками будущей рыжеватой бороды.

– Хорошо, – сказал он, ненадолго задумавшись. – Подождите немного, и я найду для вас полную Библию. Ведь у вас есть еще свободное время до объявления посадки на Тель-Авив.

И он с удивительной быстротой растворился в бурлящей толпе, разыскивая своего напарника, а десятью минутами позже вернулся и принес ей подарок – огромный том Библии, совершенно новый, определенно купленный именно для нее, – двуязычную библию на иврите и английском.

Разумеется, английская версия не относилась ко временам короля Иакова, но текст на иврите был совершенно аутентичным – именно такой она и искала. Ей нужна была «Книга Иеремии», точнее, глава 42, но оказалось, что на иврите, в отличие от английского варианта, это глава 44. И она вполголоса читала это так, что студент американской ешивы слушал ее с просветленным лицом, взволнованно и нервно.

– Поэтому так сказал Господь Бог Цваот, Бог Израилев: вот, обращу Я лицо Мое против вас на беду, с тем, чтобы истребить всю Иудею. И возьму оставшихся Иудеев, которые обратили лицо свое, чтобы идти в страну Египетскую, жить там, и все они будут истреблены; падут они в стране Египетской, мечом и голодом истреблены будут от мала до велика; от меча и от голода погибнут они; и станут они проклятием, ужасом, поруганием и позором. И накажу Я живущих в стране Египетской так же, как наказал Я Иерусалим: мечом, голодом и мором. И не спасется, и не уцелеет никто из оставшихся Иудеев, которые идут жить туда, в страну Египетскую, чтобы возвратиться потом в страну Иудейскую, куда стремится вернуться душа их, чтобы жить там, потому что не вернутся они, кроме тех, которые убегут оттуда.

Но все мужья, знавшие, что жены их возносят курения иным божествам, и все женщины, стоявшие большою толпою, и весь народ, живший в стране Египетской, в Пафросе, сказали в ответ Ирмиягу: Не хотим мы слышать от тебя слова те, которые говорил ты нам от имени Господа, наоборот, мы непременно выполним все то, что сказано было устами нашими: будем совершать воскурения Царице неба и делать в честь ее возлияния, как делали мы и отцы наши, цари наши и сановники наши в городах Иудейских и на улицах Иерусалима; и ели мы тогда хлеба досыта и благоденствовали, и горя не видели. А с той поры, как перестали мы совершать воскурения Царице неба и делать в честь ее возлияния, терпим мы во всем нужду и гибнем от меча и голода.

9

Амоц видел уже свою жену, несмотря на расстояние, разделявшее их, но Даниэла не могла пока выделить его лицо в клубящейся толпе встречающих. Вопреки обыкновению, она двинулась вперед к правому коридору, ведущему на выход, продвигаясь неспешно, как она это любила, волоча за собой чемодан на колесиках. Оглянувшись, она решила, чуть вернувшись обратно, обогнуть толпу, и тогда обратила внимание на то, с каким усилием дается ему каждый шаг. Она не смогла припомнить ничего подобного: чтобы она шла впереди, а он молча влачился за ней следом, так что ей то и дело приходилось оглядываться и торопить его.

Но удивительным было и то, что и она не останавливалась, поджидая его, но продолжала идти, похоже, просто рассеянно, и когда он остановил ее, обхватив сзади, так же точно, как с ним самим это сделал Моран на военной базе, его опытные руки, сомкнувшиеся на ее бедрах, могли ощутить печаль и усталость, овладевшие ее телом и разумом. Так что, когда он притянул к себе ее голову, щетина небритого его лица впилась не только в ее губы, но и коснулась лба – точно в том же месте, куда поцеловала его она при расставании семь дней назад.

– Ну, кончено? – полувопросительно произнес он.

– Кончено, – подтвердила она, и глаза ее при взгляде на его лицо блеснули, не скрывая удивления. – Но что это? В мою честь ты решил сегодня не бриться?

– Это не в твою честь. У меня просто не было времени. Всю ночь мы сражались с ветром в шахтах Башни, а чуть позже я понадобился Франсиско, потому что у отца поднялась температура; правда, пока мы дожидались доктора Заслански, я провалился в сон в комнатке Хиларио, но едва пришел в себя – времени было только-только, чтобы не опоздать в аэропорт.

– И потому ты не побрился. Но хоть под душ ты успел встать?

– Захватив с собой всю папину обслугу. Да?

– А что стряслось с твоим папой?

– Ему уже легче, температура упала.

– И ты решил не пойти на работу?

– Морана утром выпустили из военной тюрьмы, и я послал его в офис наблюдать за порядком.

– Короче говоря, – сказала она, аккуратно дотрагиваясь до его щетины, – ты здесь недурно порезвился.

– Ты называешь это «недурно порезвиться»?

– А знаешь, в этом рабочем комбинезоне и со щетиной ты выглядишь так молодо. Просто красавчик…

– Тогда я таким и останусь.

– А что с ветром?

– Как я и думал, все дело в шахте лифта. Там оказалось полно трещин и дыр в стенах, оставленных, скорее всего, по недосмотру или халатности… Но, может быть, и специально, что вызвало эффект «церковного оргáна».

– Церковного? – Она от души рассмеялась. – Что же могут в этом случае предпринять жильцы? Перейти в православие и вознести молитвы?

– Возносить молитвы должна строительная компания. Прося прощения. Но боюсь, что у страховщиков они его не получат. Но мы с Готлибом чисты, как золото… и… подожди, Даниэла, подожди секунду, я должен дозвониться до Морана и сообщить ему, что ты приземлилась. Все это время, с момента, как попал в военный лагерь, он не получал известий о тебе и волновался, пожалуй, сильнее, чем я.

– Больше, чем ты, – сказала она, и Яари, по ее тону понял, что она уязвлена.

– После того, как я услышал твой голос… и голос Ирми из Дар-эс-Салама, я совершенно успокоился.

– Скажи… только честно: ты по мне скучал?

– У меня для скуки не оставалось времени, – он улыбнулся сквозь тонкую пленку отчуждения, которое почувствовал.

Он открыл дверцу автомобиля дистанционным ключом и, вместо того чтобы положить ее вещи в багажник, бросил их небрежно на заднее сидение.

– А у меня – так уж получилось – было достаточно времени, чтобы скучать по тебе. – Она нервным движением пыталась пристегнуть ремень безопасности. – Скучать… и сердиться.

– Сердиться?

– Сказать честно, я была вне себя от ярости.

– От ярости?! Почему?

– Потому что ты не полетел со мной.

Был ли он удивлен? Был. И в то же время не был.

– А я-то, по правде говоря, думал, что это именно то, о чем ты мечтаешь. Свободное время для себя самой. Освежить воспоминания детства, не вспоминая ни о ком, кто не был самым близким.

– После тридцати семи лет брака, – вырвалось у нее, – самое время тебе вспомнить, что моя сестра была не только моей сестрой, но и твоей тоже. И Ирми, сбежавший отсюда… это тоже твоих рук дело. Ты обязан был настоять, чтобы я выбросила из головы даже мысль о том, чтобы лететь одной!

– Но как?! – заикаясь, совершенно ошеломленный, выдавил он из себя. – Ведь это ты… ты…

– Ты… ты… – передразнила она его. – Да. Но у меня тоже, как у любого человека, есть право ошибаться, а ты должен был понимать это и предупреждать подобные ошибки.

Он ухмыльнулся.

– Как мог я что-либо понимать, и уж тем более предотвращать что-либо, если все эти тридцать семь лет ты только и делала, что убеждала меня в своей непогрешимости… в том, что ты всегда знаешь, что правильно, а что нет… с первого же дня, когда я познакомился с твоей семьей.

Она поджала губы и только продолжала вглядываться в его лицо с каким-то болезненным выражением.

– Нет, ты скажи все-таки, что случилось? Почему ты так подчеркиваешь, что твое решение полететь одной было ошибкой.

– Поговорим об этом позднее.

– Намекни хоть словом.

– Не торопи меня. Вернемся к тебе. Расскажи мне о детях, и чем закончились дела у Морана с его армейской службой?

– Он попробовал снова увильнуть от сбора резервистов. Но на этот раз армия поймала его. Там был батальонный адъютант, старый его приятель со времен офицерских курсов, который помог его отловить, и его судили – с учетом предыдущих подвигов. Кончилось тем, что его разжаловали в рядовые. Так что, Даниэла, в нашей семье офицеров больше нет.

– И в чем же, по-твоему, трагедия?

– Трагедии нет. Но болезненное ощущение чего-то позорного – осталось.

– Ну, это ты так думаешь. А я не нуждаюсь ни в какой воинской славе. Тебе следует знать, что Ирми, там, где он сейчас, – он не только горюет о Шули, а она сама была не единственной темой наших разговоров все это время. Он весь погрузился в боль и ярость от случившегося с Эялем. Он погрузился в это с головой, дойдя до персональных расследований, о которых мы не знали абсолютно ничего. «Дружественный огонь», который ты вбил ему в мозги, ни на миг не отпускает его.

– Я? Вбил ему в голову? Что все это значит, Даниэла, – ты возвращаешься домой и сразу бросаешься в битву. Ты уж извини, но я даже не упомянул слова «огонь», да и не мог. С чего бы? Он вбил это выражение в свою голову совершенно самостоятельно. Я только попытался смягчить официальный оборот «убит собственными нашими воинскими подразделениями», заменив его другим, быть может, чуть более ироническим…

– Ладно, не обижайся. Может быть, я и ошибаюсь.

– Мы как-то сразу начали говорить об ошибках, мне надо привыкнуть… Итак, что у нас происходит?

– Особенного – ничего. Все как всегда. Я вовсе не собираюсь тебя в чем-то обвинять. Просто обидно, что ты со мной не отправился – тебе легче было бы найти общий язык с обозлившимся на жизнь человеком. Но давай об этом позже. Лучше скажи пару слов о наших внуках.

– Вкуснее не бывает.

– А Нофар?

– На пути к переменам.

– Был с нею в контакте?

– «В контакте»? – Он мастерски изобразил обиду. – Я лично позаботился о каждом члене нашей семьи. Начнем с Эфрати: я устроил все так, чтобы она смогла попасть на важную для нее вечеринку в пятницу, и всю ночь изображал бэбиситтера, взяв на себя ребят, которые капризничали и плакали. А в субботу отвез ее с детишками на резервистскую базу к Морану и носился с ними под проливным дождем до тех пор, пока эта парочка, нагулявшись, не вернулась. Поверь, они знали, как надо использовать представившееся время, если судить по количеству листьев на спине у Эфрат. А в завершении всего – я был с нею в Иерусалиме, причем дважды.

– Ты ничего не говоришь о своем отце…

– Об отце… После того, как ты улетела, он превратился в рычащего от любви льва, он заарканил меня, в буквальном смысле слова заставив заниматься частным лифтом, принадлежащим давнему предмету его страсти, обворожительной старой даме из Иерусалима. Тебе стоило бы посмотреть, каким образом отец затащил меня туда, и что я там увидел. Похоже, что я воспринимался ими не как отец семейства, имеющий и детей, и внуков, а как их собственный сын.

– Что ж… теперь ты уже не можешь отрицать, что прекрасно провел время?

На этот раз она произнесла это, улыбаясь.

– Слишком прекрасно. Жизнь навалилась на меня со всех сторон. Но что происходило в это время там, в Африке? Когда Ирми намерен вернуться?

– Он не вернется. У него даже в мыслях этого нет. «Африка, – это его слова, – Африка предоставляет ему возможность навсегда разделаться со всем этим».

– Что ты – или что он имеет в виду, говоря «разделаться»? И что означает «все это»? – В голосе Яари нарастало раздражение. – Что это за штука такая – «все это»? Даже если бы нечто подобное существовало, каким образом можно было бы с ним «разделаться»? Выбрось все из головы, всю эту чепуху. Я знаю Ирми не хуже, чем ты. У него нет выбора. И вот увидишь – в конце концов, он вернется.

10

Почему так внезапно стало угнетать ее сверкание и блеск городской обстановки? Слоноподобные башни заполнившие быстро ставший мегаполисом еще недавно такой уютный Тель-Авив, с его огромными рекламными щитами, наползающими друг на друга, с агрессивными водителями, слева и справа въезжающими и покидающими автостраду. Даже роскошное переднее кресло огромного лимузина вызывало в ней странное волнение, как если бы она затосковала сейчас по заднему сидению замызганного «лендровера», ведомого грустной женщиной из Судана.

Муж непрерывно говорил что-то, она его слушала, но слышала ли? Что-то не давало ей сосредоточиться. А он все говорил и говорил, помня, безусловно, о ее внимании и любви к мельчайшим деталям, сопровождая поток речи попытками как можно более точно передать владевшее им настроение, то изменяя тон, то обращая ее внимание на оттенки запахов и окраски, ощущая радость от представившейся ему возможности, наконец, как можно обширнее и глубже предстать перед любимой женой в полном своем блеске, вводя ее в курс дел и подчеркивая важность малейших деталей, не обойдя вниманием даже свое открытие – наличие эротической видеосъемки, надежно укрытой между детским Моцартом и «Бахом для детей».

– Что же ты с этим сделал?

– Положил туда, откуда взял. А что, по-твоему, я должен был сделать, найдя такое?

– Тем не менее, ты любовался им.

– Только самым началом.

– И что же там в самом начале было?

– Что? Очень молодая и красивая девушка в предвкушении оргазма.

– Ну, так ты и на самом деле недурно провел здесь время, пока меня не было, – сухо прокомментировала она, проявляя готовность вернуться к этой теме.

– А что насчет тебя? – сказал он, пытаясь обратить весь этот разговор в шутку. – Как там насчет свободной и безграничной смерти?

– Я с нею боролась. Со смертью, – сказала она серьезно, и он понял, что шутки на эту тему неуместны.

– Что ты имеешь в виду?

– Сначала закончи свой рассказ.

– Основные моменты я уже упомянул. Ну, вот мы и приехали. Рассказы отложим на потом.

В доме было темно и холодно, и она первым делом попросила его включить обогреватель. Усталая и злая, она не расположена была рассиживаться с ним на кухне, а прошла прямиком в спальню, сбросила туфли и, полностью одетая, рухнула на неприбранную двуспальную кровать, которую ее муж покинул в середине ночи. Тонкое шерстяное одеяло валялось на полу, а части пижамы грудой высились возле подушки. Все было так знакомо… Но вместо радостного ощущения от возвращения домой – в самое близкое и родное ей место в мире – она расстроилась из-за огромного количества вещей, внезапно окруживших ее, представ перед ее взором как бы впервые. После спартанской обстановки в Африке, спальня показалась ей забитой бесчисленным множеством ненужных и совершенно излишних вещей. Неизвестного назначения шкафчики и полочки; корзинки, набитые парфюмерией, пустыми бутылочками и засохшими коробками с компактной пудрой… Даже семейные фотографии на стенах – вот она, вот она с мужем, дети и внуки и даже последняя фотография ее племянника – все казалось бессмысленным и ненужным.

Амоц принес ее чемодан и поставил его в углу, опустился на пол у ее ног, поглаживая и массируя их, как она это любила.

Ее глаза закрылись.

– Ты не голодна?

– Нет. Надеюсь, здесь найдется немного горячей воды?

– Сколько хочешь… как всегда. Я включил электрический бойлер на случай, если солнечного будет недостаточно.

– И сам ты тоже помойся, пожалуйста…

– Это еще зачем, – хитровато ухмыльнувшись, сказал он. – Ты, вроде бы, сама заявила, что вот такой, грязный и в рабочей одежде, я выгляжу моложе и привлекательней.

– Да. Моложе и привлекательней. Тем более – иди и помойся.

Наклонившись к ней, он начал целовать ее лицо и шею, заводясь все больше и больше. Она была мягкой, пассивной, но когда он предпринял попытку расстегнуть ее кофточку, чтобы погрузиться лицом меж ее грудей, она сжала его руку, остановив его жест.

– А что же произошло с твоим «истинным желанием»?

– Оно никуда не делось. Оно здесь… И ты с ним встретишься. Скоро.

– Но почему «скоро», а не «сейчас»?

– Сейчас я еще не пришла в себя. Наберись терпения… подожди…

Разочарованный, он продолжал целовать ее лицо, ее шею, царапая щетиной гладкую ее кожу. От боли она закрыла глаза и оттолкнула его.

– Или немедленно пойди и побрейся, или до завтра забудь о каких-либо поцелуях.

– Тому, кто хочет, чтобы его поцеловали, не мешает никакая щетина, – сказал он, поднявшись, после чего молча сделал несколько кругов по комнате.

– Ладно. Расскажи мне тогда, что это там Ирми раскапывает? И что это за люди окружают его? До чего они хотят докопаться?

И она рассказала ему. И о команде, состоящей из ученых со всех концов Африки, и о своем вечернем посещении раскопок, и о том, как можно было выпасть из процесса эволюции, превратившись в обыкновенную «машину по пожиранию», и, разумеется, о докторе Роберто Кукириза, который попросил ее контрабандой провезти кости доисторической обезьяны в исследовательский центр в Абу-Кабире…

– В нарушение закона?

– А что могло случиться?

– Где они?

– В моей косметичке. Но там не на что смотреть. Только три высохшие косточки необыкновенно отдаленных наших предков. Научная сенсаций! Неужели ты думаешь, что это интересно?

Но ему это было интересно, и он настоял на своем, быстро достав косметичку с тремя костями, ощупал их и даже понюхал, после чего долго еще разглядывал, поднося близко к глазам.

– Это все?

– Это все.

– А если бы они поймали и арестовали тебя? В примитивных диктатурах иногда хуже, чем на кладбище. Что тогда?

– Тогда тебе пришлось бы найти себе жену получше, – сказала она, рассмеявшись и не проявляя никаких признаков раскаяния.

– Жену получше? А такая существует?

– Конечно. Всегда существует кто-то получше.

Только сейчас он заметил билингву – двуязычную Библию в ее открытом чемодане.

– А это что такое? Ты брала с собою в путешествие по Африке Библию?

И она рассказала ему о юноше из американской ешивы и о том, почему ей вдруг понадобилась Библия на иврите в аэропорту Найроби. Он слушал ее рассказ в полном изумлении.

– «Книга Иеремии»? Я не понимаю. Зачем это все нужно было Ирми? Был ли он за него, или он был против?

– Он был против. Абсолютно и бесспорно.

– Тогда можно сказать, что он немного и против себя самого?

Она не хотела продолжать этот разговор.

– Вода, я думаю, уже нагрелась, – сказала она, – иди вниз и встань под душ там, а я приму ванну здесь. Только убери немного освещение.

И лишь услышав, как зашумела вода в нижнем душе, она обнажила плечи, чтобы посмотреть, остались ли на них следы укуса. К этому моменту они стали уже несколько менее явными, напоминая два маленьких красноватых полумесяца, происхождение которых можно было объяснить бесчисленным множеством причин. Тем не менее она не хотела, чтобы ее муж, который знал каждый дюйм ее тела, задумался над причинами их появления. Поэтому она намыливалась достаточно долго, пока пена и горячая вода не придали ее плоти однообразно розовый цвет.

Облачившись в ночную рубашку, она нырнула в постель, подняла с пола экземпляр «Ха-Арец» и, вспомнив о вспыхнувших в африканской печи газетах, уронила его.

Ее муж поднимался по лестнице к спальне, но в руках у него была не пижама, а только плавки. Он был по-прежнему небрит.

Когда она проснулась где-то около полуночи, его рядом не было. Она, спустившись, нашла его в гостиной. Он сидел в полной темноте и, включив телевизор, смотрел кино.

– Ты не спишь… что-нибудь случилось?

– Все хорошо. Я проспал целый день, а теперь я зол, как дьявол.

«Дьявол, – подумала она. – А что? Сидя перед светящимся экраном, отблеск которого окружал его лицо мистической аурой, он и впрямь был на него похож. И мог предложить ей много интересного», – продолжала размышлять она, подходя к обеденном столу, где ханукальный подсвечник, лишившийся всех свечей, стоял в полном одиночестве.

– Что бы это значило? Разве праздники уже закончились?

– Еще нет, – сказал он. – В эту ночь возжигается последняя свеча. Но ты заснула так быстро…

– Так сколько же свечей должны мы зажигать?

– Восемь. Восемь.

– Тогда давай их и зажжем. В Африке мне не пришлось этого сделать ни разу.

– В конце концов, он в самом деле бросил в огонь все те свечи, что ты привезла?

– Не в конце, а в начале. – Она взяла коробку и изумилась: – Как могло случиться, что осталось так много свечей? А ты дома зажигал хоть сколько-нибудь? Даже так просто. Когда-то ты очень любил играть с огнем. Во всех смыслах…

– Здесь я зажигал их лишь один раз. Третью свечу. С Нофар. Остальные я зажигал в других домах. У моего отца и вместе с Эфрати и детишками, и в столовой армейского лагеря, когда навещал Морана, и даже на фабрике у Готлиба. Мне не нужно было тащиться домой, чтобы зажечь их для себя самого.

Ее внезапно осенило.

– Ну, так давай сделаем это сейчас. Пока еще не поздно. И она воткнула восемь разноцветных свечей в подсвечник, добавив в завершение красный шамаш.

– Сделай это ты, – сказал он, не попытавшись даже подняться из кресла. – Потому что сама ты, как выяснилось, ни одной свечи не зажгла. И теперь слушай мой приказ – зажигай все восемь.

– Хорошо, хорошо… Только выключи этот чертов телевизор… В таком грохоте никакие песнопения невозможны…

– Ты хочешь, чтобы мы, кроме всего, вознесли еще благодарственные молитвы?

– Почему бы и нет? Все, как всегда.

– Вот этим ты и займись. Мы живем ныне во времена феминизма… Равенство во всем. Так что работай. У нас здесь уже объявились раввины-женщины, которые носят головные платки вместе с тфилином.

– Но где мы найдем тексты благословений?

– Они напечатаны на самой коробке.

– Подумать только. Просто и удобно.

Он убрал звук телевизора, но изображение оставил. Она спичкой зажгла шамаш, а затем от него – другие свечи, и в их свете произнесла благодарственные молитвы.

– Иди сюда, – позвала она Яари, – сейчас мы будем петь. Он неохотно поднялся из кресла.

– Хорошо, – сказал он. – Но, пожалуйста, только не «Маоз Цур». Эту песню Нофар ненавидит.

– За что можно ненавидеть такую песню? – запротестовала она. – Ты говоришь сейчас точно как Ирми.

– Как Ирми или не как Ирми, я эту песню не люблю.

– Но что плохого может произойти? Ведь сейчас ты будешь петь ее не сам с собой. Мы споем ее вместе. Дуэтом.

КОНЕЦ

Сноски

1

Ханука – национальный еврейский праздник свечей, которые зажигают в честь чуда, происшедшего при освящении Второго иудейского Храма после победы евреев над греками в 164 го ду до н. э.

2

Ханукия – светильник, состоящий из девяти подсвечников. В первый ханукальный вечер зажигают одну свечу, во второй – две, и так далее. В последний день Хануки должны гореть восемь свечей. А девятая, шамаш, во все дни исполняет роль служебной (не праздничной).

3

Тора (ивр.) – Пятикнижие Моисеево.

4

Шива (ивр.) – семь дней траура после похорон.

5

Хаби́би (араб.) – арабское слово, означающее «(мой) любимый». Здесь – «друг мой».

6

Кибуц – сельскохозяйственная коммуна в Израиле.

7

Моссад – политическая разведка Израиля.

8

Кипа (ивр.) – ермолка, традиционный еврейский мужской головной убор.

9

Шамаш (ивр.) – свеча, предназначенная для зажигания остальных свечей ханукии, зажигается во все дни праздника перед основными свечами.

10

Маоз Цур (ивр.) – «Твердыня, оплот спасения моего», традиционная песня, которую поют на Хануку сразу же после зажжения свечей.

11

Анимизм (от лат. anima, animus – «душа» и «дух» соответственно) – вера в существование души и духов, вера в одушевленность всей природы.

12

Мушрик (араб.) – многобожник.

13

Цици́т – в иудаизме сплетенные пучки нитей, которые носят мужчины с тринадцати лет, на углах четырехугольной одежды.

14

Рош ха-Шана (ивр., букв. «голова года») – еврейский Новый год, начинается в первый день месяца тишрей по еврейскому календарю (приходится на сентябрь или октябрь).

15

Суфгания́ (ивр., мн. ч. суфганиёт) – пончики, которые в Израиле принято есть на праздник Ханука.

16

Бар-мицва (древнеевр. «сын заповеди») – в иудаизме обряд инициации для мальчиков в возрасте 13 лет.

17

Афтара (ивр. «освобождение», «заключение») – название отрывка из книг Пророков, завершающего публичное чтение недельной главы в синагоге.

18

Бейт-Лехем (ивр.) – Вифлеем.

19

Вторая интифада началась в 2000 году.

20

Минья́н (ивр. – счет) – в иудаизме кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного богослужения и для ряда религиозных церемоний.

21

Филактерии (греч.), или тфили́н (ивр.) – элемент молитвенного облачения иудея: две маленькие коробочки из выкрашенной черной краской кожи, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Библии.

22

Моша́в (ивр. – поселение) – кооперативное сельскохозяйственное поселение в Израиле.

23

Дщери Иерусалимские! черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы. Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня. («Песнь Песней Соломона» 1:4-5)

24

О, если бы ты был мне брат, сосавший груди матери моей! тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы. («Песнь Песней Соломона» 8:1)

25

Сефарды – евреи – выходцы из арабского мира.

26

Ешиботник – студент ешивы, еврейского религиозного учебного заведения.

Content

Авраам Б. Иегошуа
Дружественный огонь

Вторая свеча

Третья свеча

Четвертая свеча

Пятая свеча

Шестая свеча

Седьмая свеча

Восьмая свеча

Сноски