Донских Александр Сергеевич

Ручьём серебряным к Байкалу

Александр Донских

Ручьем серебряным к Байкалу

Первая часть

Дева

1

Лёва рос тихим, рассеянным, задумчивым мальчиком с большими удивлёнными глазами. Он внешне был послушен, исполнителен, зачастую даже робок. Однако с годами явственнее примечалось за ним, что он никогда не поступает так, как все или многие, что он с какой-то особенной, не для всякого различимой и понятной странностью.

– Тихушник-противленец, – неясно выразился однажды отец в присутствии сына и потрепал его по голове, жёстко и как-то с раскачиванием, будто бы хотел, чтобы она покатилась.

Но жена возразила мужу, притворившись, что не расслышала:

– Против ленцев, говоришь, Паша? Правильно ты подметил, хотя где такое чудное словечко выкопал – ленцы? Ты присмотрись, присмотрись к Лёвушке: какой у нас трудолюбивый сынишка! Да и лишнего слова не скажет, – ласково погладила она сына, который исподлобья и вкось поглядывал на отца.

– Он идеал! – усмехнулся и притворно зевнул супруг. Не стал спорить – деловито зашуршал газетой.

Павел Михайлович Ремезов, отец Лёвы, успешный строительный инженер, был видный, внешне лёгкий и весёлый мужчина. Мать же, Полина Николаевна, вечная домохозяйка с образованием медика, выглядела противоположной ему – какая-то притиснутая, раздражительная, она, можно было подумать, чем-то глубоко томилась. И мальчик с раннего детства чувствовал и догадывался, что мать и отец как бы не совсем родные друг другу. Потом он осознал, что они во взаимной холодности, если не сказать – во вражде, а их совместная жизнь в одной квартире тягостна и мучительна для обоих.

Однажды Лёва, находясь в соседней комнате, а родители не знали, что он там, нечаянно услышал беспощадные, страшные слова отца:

– Ты, Поля, думала привязать меня детьми? Не вышло! Не в любви родились наши дети. Чёрт возьми, столько лет, сто-о-о-лько лет я угробил на тебя, на это дурацкое, притворное супружество! Ты тогда заманила меня в постель, молодого, бестолкового самца, потом забеременела, а я, будучи на все сто наивным и честный человек, не бросил тебя. Но всего-то и нужно, чтобы жить по-человечески да в счастье, – любовь. Лю-бовь! Я, инженер до мозга костей, становлюсь, кажется, поэтом, – попытался он пошутить, но его голос перепадал и сминался.

– Ты бабник, и бежишь по-кобелиному за всякой юбкой. Правильно сказал – самец. Всё такой же самец, что и в молодости. А у меня уже не сердце – одна сплошная рана. Я до времени состарилась и обветшала. И ты, ты – мой мучитель, истязатель, кровопийца! Бежишь от меня и детей? Хорошо: беги, беги! Удовлетворяй свои низменные страстишки, свою похоть, кобель проклятый!

– Ты неправа, Поля. Какие ещё низменные страстишки, какая ещё похоть! Я потому и бегу, пойми ты, что нет любви между нами, нет духовного сродства, а оттого и жизнь наша мучение. Разойдёмся, и дела у обоих поправятся, вот увидишь.

– Какая может быть любовь или духовное сродство от кобеля? Ты подыскал себе молоденькую сучку – она младше тебя на двадцать лет! – и хочешь сказать, что у тебя любовь к ней, пацанке? Молчи, я ничего не хочу от тебя слышать! У нас трое детей, а ты теперь лепечешь о какой-то любви? К поэтам примазываешься? Да ты заурядный подлец, ничтожество, потаскун!

Мать разрыдалась. Лёва не выдержал: крадучись, на цыпочках выскользнул в дверь и побежал, куда глаза глядели.

Родители развелись. Поделили и имущество, и квартиру, и детей. Никита, отцов любимец, жил с отцом в его новой семье. А Лев и Агнесса остались с матерью.

У матери вскоре появился новый муж, – тучный, угрюмый, пожилой человек. Она, возможно, намеренно выбрала себе такого супруга – полнейший контраст прежнему, хотя сама была хороша, очень, говорили, хороша: тонка и изящна высокой фигурой, величественна и грациозна пышной причёской, притягательна и обаятельна чёрными большими грустными глазами. Она, несомненно, была интересная, редкостная женщина.

Как-то соседи судачили на лавочке, а Лев с балкона услышал:

– Смылся, говорите, к другой? И чего ему надо было: Поля-то вон какая краля. Да и врачиха.

– На молоденькое потянуло мужика.

– Говорят, молоденькая-то эта страшненькая и косолапенькая.

– Так ведь молоденькая!

– А может, любовь между ними.

– Ну, уж: любовь после трёх-то детей! Да и Полину как разлюбить?

– Бес их знает: чужая душа – потёмки, знаете ли.

Молоденькая – вот причина? Или у него настоящая любовь? – озлобленно спрашивал себя Лев. Он тосковал по отцу. Мысленно разговаривал с ним, прекословя ему, порой ругая. И ждал, отчего-то ждал его возвращения, хотя такое могло бы быть только явлением чуда.

А отец жил далеко, в другом городе, даже в другой области и за все годы ни разу не повидался с сыном и дочерью, не ответил на сыновние письма. Казалось, отрубил одним беспощадным взмахом какой-то невидимой, но отточенной секиры целую пору своей жизни и судьбы.

С отчимом Лев не сошёлся никак, но не дерзил ему, не грубил, а был холодновато вежлив, даже деликатен, хотя понимал, что отчим, кажется, человек неплохой – не глуп и не жаден, семьянин и трудяга.

И от матери Лев мало-помалу отошёл. Не в любви родились наши дети, – вот было то молчаливое и затаённое, что выросло призрачным, но плотным ограждением между сыном и матерью. Он появился на свет не от любви, но – от чего же? От тривиального соединения клеток? Какая мерзость даже такие мысли!

И временами Лев-старшеклассник презирал, ненавидел и мать, и отца, а то и весь белый свет.

Он стал рано влюбляться. Им, красивым, стройным, умным юношей, увлекались. Но он недоверял самому себе, своим чувствам, выводам и наклонностям. С девушками, с теми девушками, которые ему нравились, с которыми он танцевал на дискотеках, которых провожал, которых целовал, у него неизменно возникали напряжённые, отяжелявшиеся отношения, потому что в нём всякий раз начинали полнозвучно и требовательно свербить вопросы: та ли она? По любви ли он делает то, что делает? Не будет ли раскаиваться? Не сделает ли её несчастной? Не погубит ли своей жизни? А дети – в любви ли они родятся? Он не знал, от кого получить ясные, однозначные ответы.

И чувства к девушке в нём незаметно но неизменно настывали, обволакиваясь горьковатой, иной раз едкой мутью досады и ожесточения на себя.

Он сходился с другой, и вновь попадал в те же мрачные ходы и норы вопросов без ответов.

2

Однажды Лев нагрянул к отцу, чтобы – поговорить, чтобы – кое-что понять, чтобы, наконец, – напрямую спросить. Чтобы – пригасла, ослабла боль сердца своего беспокойного и тревожного.

Льву представлялось, что отец обрадуется его приезду: столько лет не виделись! Может быть, оставит его возле себя.

Но Льву – не обрадовались. Даже родной брат Никита мало и неохотно с ним общался, подолгу днями и вечерами, пока не уехал нежданный гость, где-то пропадал, а поутру незаметно исчезал из дома, чтобы, очевидно, лишний раз не встретиться с братом.

Отец был суховат и сдержан со Львом. О матери ни разу не спросил, будто и не бывало её на свете. Лишь про Агнессу справился, но так, без интереса, для приличия скорее.

Льва поразила и восхитила молодая супруга отца. Сам отец уже был морщинистый, сивый, сделался каким-то по-стариковски угловато-костистым. Она же рядом с мужем – совсем девочка, светлая, даже светящейся привиделась Льву. И имя – Светлана. Но – не красавица, отнюдь не красавица. Его мать как женщина несомненно роскошнее, – невольно сравнивал он. Что же эта Светлана? Нос – шишечкой, щёки – сдобные ватрушки, вообще вся толстоватая, талию не рассмотреть, и Лев отчего-то утешился, однако одновременно устыдился таких мыслей и чувств.

Без Светланы отец со Львом угрюм, несловоохотлив, брюзглив. Однако стоит ей войти в комнату – он улыбчив и общителен, можно подумать, вмиг молодеет. Мрачный, нравственно неподвижный, даже нелюдимый в своей прежней семьей – теперь же вслушивается в каждое слово супруги, всматривается в неё, быть может, хочет понять: то ли делает, то ли говорит? Лев злился, про себя называл отца старым мерином, артистом из погорелого театра, взвивал в себе сарказм и раздражение, но добрая и чуткая его душа сама собой противилась – и злость молкла, пряталась.

Отец всегда и раньше был сдержан и холоден со своими детьми от первого брака, и полуслова ласкового не припоминалось Льву. Теперь у него трое маленьких, подрастающих детишек – славные, смышлёные, ухоженные девочки. И что только вместе с ними не выделывает он: кувыркается, кормит из ложечки, уговаривает, баюкает, и Лев понимал, что его отец услаждается, торжествует, купаясь в этом своём состоянии отцовства, семьянина, наставника, друга.

Два дня Лев пробыл у отца и, уезжая, строго сказал себе, что когда-нибудь тоже создаст прекрасную семью, что возле него не будет ни одного горемыки, озлобленного, подавленного. А о Светлане подумал, что она – свет, что рядом с ней отец распрямляется, молодеет, живёт.

– Теперь ты нашёл свою любовь? – спросил сын, прощаясь с отцом на пустынной платформе железнодорожного вокзала.

Была осень, безучастно и чахло сыпался дождь. Садило мазутом и тленом тайги, которая обхватывала со всех краёв этот маленький сибирский городок, и его совсем не было видно за деревьями, сопками и дождём с лоскутами туманов. Лев зачем-то утягивал голову в куртку, будто зяб, хотя было ещё тепло. Рядом с ним и отцом не было людей, не было домов и деревьев, и небо не просматривалось, только лишь какая-то нечаянность мира – бесконечная железная дорога с обрубышем платформой, с маленьким облезлым вокзальчиком. Наверное, можно было бы подумать, что и сама жизнь есть некая нечаянность, некое недоразумение Вселенной, в которой так всё выверено, повинуется железным, но понятным законам, а жизнь – она вечно выпячивается с какими-то своими диковинными вопросами, маловразумительными претензиями, дерзкими поползновениями.

Отец приподнял торчащую волосками серую, старую, подобную ветоши, бровь, слабо, но с нескрываемой надменностью усмехнулся:

– Нехорошо чужие разговоры подслушивать. Мы с матерью всегда прятали от вас наши разногласия, но где же от тебя чего скроешь!

Помолчал, прикусывая губу. Сын прямо, возможно, дерзко, смотрел на отца.

– Про любовь спросил? Я знаю, ты переживал больше всех, что мы с матерью развелись. Но я не буду перед тобой оправдываться. Подрастёшь – кое-что сам поймёшь в этой жизни. Поймёшь, к примеру, что живём мы всего-то один раз. Всего-то один-одинёшенький разочек! И должен быть на вес золота каждый день и миг, иначе тебе, личности, – грош цена. Но как жить, если нет любви? Влачиться, врать? Я не захотел. Повезло мне – встретил Светлану. Чистую, юную девочку. Деву! Ей было восемнадцать, около девятнадцати, – всё одно ребёнок ребёнком.

– Неужели к матери у тебя совсем ничего не было? – пытался Лев заглянуть в подвижные, ускользающие глаза отца.

– Да отстань ты от меня со своей матерью! Вот ведь репей!

– Не отстану. Я должен знать, чтобы… – Лев на секунду задумался и чуть не по слогам произнёс: – Чтобы правильно жить.

– Правильно жить он собрался! Да что такое правильно или неправильно? Умник мне выискался! Святоша чёртов! Ну, отвечай: правильно или неправильно – что сие такое, что за редкие звери?

– Без роковых ошибок.

– Чего ты в меня впился взглядом, точно бы во врага народа? Да, да, мы с твоей матерью допустили эту самую твою раковую ошибку, – зачем-то исковеркал он мысль. – Ну так и что же теперь? Убиться и не жить? Чего ты от меня добиваешься? Сам не знаешь? Взбередил мне душу только. Что, я теперь до гробовой доски должен отвечать за грехи своей молодости? Посмотрю, каким макаром ты обустроишься, какой такой хитростью ты безгрешно проживёшь. Ишь, пра-а-а-вильный мне выискался! – сморщился и шутовски пропел он.

Сплюнул под ноги. Прикурил, обжигая пальцы огнём спички.

– Ты, отец, не обижайся на меня. Я ведь просто по-мужски хотел с тобой поговорить. Мне жить на свете. И кто меня наставит, как не ты?

– Ну, прости, прости.

– Зачем «прости», мы же не чужие друг другу. Кажется.

– Кажется, видите ли, ему! Креститься надо, коли кажется. Скоро поезд, – спросить-то ты чего ещё хотел?

– Спросить? Спрошу – обидишься.

– Да уж давай… руби. Мы, Ремезовы, люди откровенные и нехитрые, любим выкладывать сразу, чтоб, понимаешь ли, собеседника равно что обухом по голове, – мелко, тряско засмеялся отец.

Смутился, встретившись с неприкрыто ироническими глазами сына. Хмуро, гаркающе кашлянул в кулак.

– Отец мой, дед твой, Михаил Гаврилович, Царствие ему небесное, ведь чего вытворил по молодости? Любил правду-матку выплеснуть на человека, ушатом холодной, ледяной воды, да поковыряться, поковыряться до самого, о чём с усладой говаривал, корешка жизни. Ну, однажды и ковырнул: полюбопытствовал у своей матери, у моей бабки, Любови Фёдоровны: «Матушка, чёй-то я на соседа нашего, на Кузьму Захаркина, похож становлюсь. С чего бы? Или мерещится мне?» А Любовь-то Фёдоровна была ух какая женщина – ка-а-ак огреет его вдоль спины ухватом да ещё ткнула рогатиной в брюхо. Пару-другую рёбер, говорили, сломала. «Чтоб, сынок, не чудилось впредь! – ласково пояснила она. – А мамка твоя хотя и не святая, однако порядочная женщина». Почему, Лёва, не смеёшься? Невесёлая история? Так что ты хотел спросить у меня?

– Ты меня, надеюсь, не побьёшь?

– Где же вас, нынешних циников, побьёшь? Сами, если что, отмутосите родителя. Ну, спрашивай, пытай, противленец-правдолюбец.

– И спрошу! Со Светланой у тебя по любви или – что молодая она? Взял её, чтобы под себя воспитать, что-то из неё слепить такое, что устраивало бы тебя на все сто? Ведь взрослую женщину уже не переделаешь, что называется, с наскоку. Мать-то моя с характером, здравомыслящая женщина.

– Тьфу, замолкни ты ради Христа! «Под себя», «на все сто», «слепить» да ещё «что-то такое», – иезуит же ты, Лёвка, поганец, е-ей поганец! – оскалено улыбался побледневший отец.

Лев почувствовал нарастающее ощущение гадливости и к себе, и к отцу, и к жизни всей, и прожитой уже, и не прожитой ещё. До боли прикусывал губу, страдая, казнясь, – как он мелок и ничтожен: радуется, что отец растерян и уязвлён. Но напирали и вопросы: «Почему я его ненавижу? Потому что он счастлив? Потому что мать сделал несчастливой? Мне нужно пожалеть его?..» Почувствовал в груди разрывающую грусть и обострённо понял, что нужно немедленно заканчивать этот странный, нехороший, очевидно неродственный разговор. Но поезд ещё не подошёл, а потому придётся о чём-нибудь говорить, смотреть друг другу в глаза.

Отец покачал лысеющей, вымоченной дождём головой:

– Что ж, спросил ты, вижу, серьёзно – на полном серьёзе и отвечу тебе: любим мы друг друга. С матерью же твоей было у меня только одно – грех. Чую, горестно тебе слышать, да что есть, то есть. Сейчас такую любовь называют сексом, а тогда по-простому – спутались-де. Не скажу, что оба блудниками мы были, но вот – что называется, чёрт попутал. Не слышал пословицу: сучка не захочет – кобель не вскочет? Эх, чего-то я понёс, покуралесил, старый хрыч! Баста, больше ничего тебе объяснять не буду. Но так скажу напоследок: родятся у тебя дети – блюди за ними с малолетства. Блюди-и-и! И сам без любви – ни-ни! Ну, ты знаешь, о чём я, – дрожанием щеки подмигнул отец. – А про мать твою не хочу я ничего дурного сказать – любила она меня. А-а, что уж! Если чего лишнего ляпнул – великодушно прости: старый стал, мозги усыхают. Вот дождичек сейчас чуток намочил их – я и разбалакался. Говоришь, на Светлану позарился я, что молоденькая она?

Помолчал, зачем-то щурясь в землю. Сын не торопил его. Из тумана показались огромные чёрные глазницы электровоза; он взревел толстым протяжным гудком. Мокрые вагоны, со скрежетом отстукивая на стыках, подкатывались к вокзалу. Наконец-то! – Лев даже выпрямился. Вытянул из ворота куртки шею. И отец тотчас изменился – повеселел, взбодрился, вскидываясь сутулыми плечами.

– Что ж, может, ты и прав. Я когда встретил её, то моментально понял, что такую женщину и ждал всю свою жизнь. Подумал: вот такая чистая, непорочная, добрая мне и нужна жена. Девушка, дева! Одно слово – святая! Сердцем чистая до святости, до сияния, – приподнялся он, покачиваясь, на носочки. – Я её берегу, на руках, можно сказать, ношу. Помру – чтоб счастлива потом была. Ей жить, детей наших поднимать. Да, ты прав: где-то в чём-то и под себя воспитывал её. Ну, а что такого? Ведь не для греховной и грязной жизни она мне нужна была. Она помогла мне выправить мою судьбу. Видишь рельсы? И судьба у меня теперь такая же ровная, правильная, крепкая. Рядышком с ней и я стал лучше, чище, здоровее физически и нравственно. Если же люди женятся и оба со временем становятся собаками друг для друга – к бесу такая жизнь.

Оба помолчали, жмурясь на размазанные дождевой пылью таёжные просторы, на разливающиеся вдали ручьями рельсы. Всё сказано. Невыносимая печаль. Нужен ли был такой разговор, нужно ли было встречаться? – оба, быть может, так спрашивали или могли спрашивать себя.

Хрипло и трубно загудел, одновременно пугая и радуя Льва и отца, электровоз. Пора прощаться. Свидятся ли ещё, захотят ли встречи? Отец, своим давним манером раскачивая сына за плечи, игриво-дружески оттолкнул его от себя:

– Ну, поезжай. Пусть и тебе повезёт. Главное, не трусь, не юли по жизни, загребай обеими руками. Не жди, когда рак на горе свистнет. Сам действуй, и тебе обязательно повезёт. Как и мне, – уточнил он.

И зачем-то снова подмигнул, вымученно улыбнувшись серыми губами.

Лев холодно подумал, что пасует старина перед ним, понимает свою вину. Он не желал, чтобы хотя бы одна искорка нежности и любви к отцу сейчас осветила его душу.

Отец отвернулся и стал громко сморкаться в платок. Поезд, наконец-то, тронулся.

– Повезёт, повезёт, – похлопал отца по плечу сын и заскочил на ступеньку поезда. – Бывай.

Отец не откликнулся и полвзглядом. Напоследок не пригласил заезжать, не попросил написать или позвонить. Лев мутными глазами провожал отца, горечь жгла и травила душу: родители жили не по любви, а виноваты их дети? И выходит, что на всю жизнь расползстись пятну, родимому пятну: он, Лев, и сестра его Агнесса – вроде как незаконнорожденные в этом мире.

Отец одиноко стоял на перроне в растрёпанной поднявшимися вихрями одежде, с лицом, которое он закрыл носовым платком чуть не в половину.

В голове Льва хлипко, влажно ворошились мысли о том, что он не должен судить отца, что нет и не может быть у него такого права. Понятно, что отец и мать за свою нелюбовь хлебнули через край, теперь, быть может, каждый квит друг перед другом, а их детям, что бы то ни было, остаётся одно – жить, всё же жить. Надо жить, и выбора нет и не должно быть. Но как жить с этой чёрной тоской в сердце, с этим червем несогласия в голове? Однако, если хорошенько подумть, то что, собственно, такое эта тоска или этот докучливый приятель червь? Они же не брёвна, не мешки с камнями на плечах! – подбодрился Лев. Но влага, отчего-то солоноватая, залепила, размазала его зрение почти на нет, и он, зачем-то высовывая голову в дверной проём, раньше потерял из виду отца, чем тот исчезнул вдали – в мешанине слоистого, землисто-серого тумана и дождя.

Больше отец и сын никогда не виделись.

3

Лев понял и уверовал тогда, что именно молодая женщина, девушка, дева составила его отцу, человеку в годах, человеку с колющим, неуживчивым характером, истинное счастье, принесла в его сердце успокоение и, возможно, блаженство.

И сыну казалось, что он, несмотря ни на что, не обиделся на отца за прохладный приём, за неласковые проводы, за нежелание поддерживать какие бы то ни было отношения. Вспоминая ту встречу, он стыдил себя, что лез к отцу с глупыми и наивными вопросами, а минутами так попросту глумился над ним. Называл себя мальчишкой, бестолочью. Он понимал, что отец всё же молодец: не фальшивил и не врал, хотя и грубоват, но откровенен и чист, как ребёнок.

И теперь Лев знал, что нужно делать, – найти свою любовь и сохранить её.

И стать счастливым. Просто счастливым.

Но только бы не ошибиться, не повториться, не родить несчастных детей, а после не мучиться всем! Отец смог начать заново, а Лев переживал – не придётся ли и ему после выправлять свою судьбу? И он зачем-то поигрывал словами: вытравлять, выправлять. Но тут же упрекал себя, что не боится ли он жизни, ещё и не начав по-настоящему жить. Надо понять, уверял он себя, что не спрячешься, подобно Премудрому пескарю из Салтыкова-Щедрина, и никто другой за тебя не проживёт твою жизнь. Надо жить, а не рассуждать о жизни. Надо любить себя и людей, а не подозревать всё и вся в какой-либо неполноценности, в отклонениях, в роковых ошибках.

Своим чередом Лев поступил в политехнический институт. Но уже когда сдал вступительные экзамены и был зачислен, спохватился, не спохватился, но тем не менее немало подивился своему поступку: как отец – будет строителем. Однако Льву представлялось, что отцу он не хотел подражать. Никак, никогда! И мать не нажимала, какую профессию ему выбрать, а рассудила просто, ласково:

– Сам, Лёвушка, решай. Ты у меня с пелёнок самостоятельный. Противленец, одним словом, – печально улыбнулась она.

– Хм, противленец! Любимое словечко моего досточтимого папаши, – рассердился Лев и с досадой подумал, что, наверное, как не переубеждай себя, но засела-таки в нём обида на отца, если уж совсем ни в чём не желает на него походить, что-либо повторить из его судьбы.

Льву страстно, неотступно хотелось, чтобы его жизнь вызревалась по-другому, непременно по-другому, так, как он хочет, только как он хочет, чтобы никто и никогда не распоряжался его жизнью и стремлениями. Он и только он может быть распорядителем и властелином своей судьбы!

На втором курсе замыслил бросить политехнический, куда-нибудь перевестись, можно было в железнодорожный по соседству. Но на этот раз мать вступилась:

– Лучшей профессии, чем строительной, ты для себя, Лёвушка, не найдёшь. Поверь мне. Строители всегда и всюду нужны. И заработки у них приличные. – Она с острым, но улыбчивым прищуром посмотрела на грустного, недовольного сына: – Я ведь знаю, сынок, чего ты хочешь в жизни. Ты хочешь создавать что-нибудь новое, а не пользоваться чем-нибудь ветхим и старым. Ты хочешь по-другому прожить жизнь. Не так, как я или твой отец. А строишь, к примеру, дом – не созидаешь ли и себя и свою душу? Строитель чем занимается? А вот чем – заполняет пустоту. Пустоту жизни, пустоту мира, пустоту нашего быта. И люди радуются, если пустота заполнена чем-нибудь достойным и красивым. Ты меня понимаешь?

– Спасибо, мама, за блестящую лекцию, – был язвителен Лев. – Теперь я знаю, что без строителей жизнь на планете Земля невозможна в принципе.

Она тихонько примолвила:

– Это не мои мысли. Так высоко и с любовью говорил о строителях отец.

– Твой отец? – отчего-то резко спросил Лев, хорошо, однако, понимая, о чьём отце сказала мать.

– Твой отец. Твой.

– А-а.

– Ты поморщился?

– Так, зуб побаливает, – отвернулся сын, чувствуя, что щёки его зажгло. – Что ж, политех, так политех. Не звёзды же с неба ловить, чтобы чем-нибудь заполнить пустоту своей и общей жизни.

– Ты стал как-то странно относиться ко мне, Лёвушка.

Сын промолчал, неопределённо пожал плечами и ушёл в свою комнату, зачем-то закрылся на щеколду. Повалился на диван, уткнулся лицом в подушку. После той последней встречи с отцом что-то теперь мешало Льву быть с матерью душевным, открытым, лёгким, оставаться просто сыном, просто её ребёнком. Он, взрослея, начинал чувствовать её так же, как отца: что и она где-то далеко-далеко живёт. Рядом же с ним ненароком очутился другой человек, внешне похожий на мать, а потому что же с ним, неродным да влезшим в чужую жизнь, церемониться?

Мать постучалась, но сын не впустил её. Услышал – она вздохнула и отошла. А он, сжимая зубы, думал о том, что ему стало тяжело жить с матерью, что появится первая возможность – уйдёт из дома, заживёт самостоятельно, по-своему. Ему казалось, что мать придумала для себя счастье с его отцом, что за него она вышла не по любви, а чтобы комфортно и удобно жить. Теперь же придумывает счастье с этим странным, располневшим, послушным ей мужчиной, и этот её новый муж нужен ей тоже только для того, чтобы жить комфортно и удобно, как привыкла при отце с его немалыми зарплатами. Новый муж тоже неплохо зарабатывает, и мать может привычно для себя домохозяйствовать, жить, полагал сын, в своё удовольствие.

Он неожиданно выжал сквозь сомкнутые зубы:

– И мать, и отец – оба мне противны!

Но его тут же изумило, что он мог подумать столь неуважительно, столь низко о родителях, тем более о родной матери.

4

Закончил институт и удачно, но по хлопотам матери, распределился в конструкторское бюро крупного монтажно-строительного управления в родном Иркутске, а не куда-нибудь в захолустье, на таёжные стройки, как многие его однокурсники. Зажил степенно, размеренно и легко.

Однако хватило его на год или чуть больше: надоела сонноватая тишина кабинета и зевания коллег, надоели шепотки и сплетни, надоело притворяться, что усердно работаешь, когда появлялось высокое начальство, надоел даже скрип карандашей и шуршание ластика. И от запаха бумаги отчего-то подчас подташнивало.

Хотелось настоящей, а не придуманной жизни, хотелось больших дел.

Перебрался из бюро на стройплощадку, в прорабы, – бюро недоумевающе и насмешливо пошепталось вслед. Перебрался на стройплощадку с её прокуренными, пропотелыми бытовками, с матюгами и выпивками рабочих, с холодом и зноем, с распутицей и пылью, с грохотом металла и выплесками огня, с ужасными навалами стройматериалов и устрашающим скрежетом кранов, – со всем тем, что молодому, увлечённому Льву понравилось сразу, потому что жизнь вершилась непритворная, настоящая, хотя в чём-то невыносимо грубая и даже бестолковая. Он редко встречал среди строителей людей унылых, раздражительных, некомпанейских. И, бывало, ему не хотелось возвращаться домой, – заночёвывал в бытовке.

Мать огорчилась предпочтением сына, но не требовала вернуться в бюро, лишь неопределённо, на какой-то свой внутренний незатихающий с годами спор с бывшим супругом сказала сыну:

– Весь в отца: от добра добра ищешь.

– Называется, похвалила.

– Вот тебе ещё похвала: тихушник ты и противленец неисправимый. А это уже, можешь считать, что от отца.

– Спасибочки, дорогие родители.

– Не обижайся, Лёвушка. Я только добра тебе желаю. Будешь теперь мотаться по стройкам…

Она замолчала, прикусив губу.

– Что же не скажешь: как твой отец?

– И скажу: как твой отец, – принуждённо засмеялась мать.

Попыталась потрепать сына по волосам, но он увернулся.

– Я хочу жить своим умом.

– Какой же ты вредный вырос. Невыносимый ребёнок. – Помолчав, неожиданно осевшим голосом сказала: – Ты уже давным-давно не называешь меня мамой.

Лев не перенёс её глаз, отвернулся. Он и не подозревал, что не называет её мамой, просто мамой, как и должно ребёнку. Мама – какое простое и красивое слово, но Лев действительно уже не мог произнести его вслух. Как же он к матери обращается? Кажется, никак. Или «ты», точно к мужикам на стройплощадках. И к отцу, вспомнилось ему, он тогда не обращался по-обычному «папа». Что же с ними произошло, почему они друг другу стали такими чужими или даже враждебными?

Лев робко, искоса посмотрел на мать, но промолчал: не шло ни одно слово, будто не было в языке таких слов и фраз, которые могли бы быть понятны матери, когда её сын стал бы объяснять ей, почему же он не называет её мамой.

– Я понимаю: ты вырос. Но я не стала для тебя кем-то чужим. Я всё то же для тебя, Лёвушка, – мама. Мама.

Что-то нужно сказать матери.

Но сын застывше молчал.

Мать не стала ждать ответа, сама сказала:

– Бог тебе, сынок, судья.

Сын не отозвался.

Льву бывало мучительно неуютно рядом с матерью. Но в то же время он понимал, что ничего плохого она для него не сделала и не сделает во всю свою жизнь, что кроме всяческого добра и блага ничего иного не желала и не могла желать ему, что роднее матери ничего нет и быть не может на земле, доколе живут на ней люди.

«Но если я усомнился в самом святом и непогрешимом для человека, в матери, – как же я буду жить, как же я буду ходить по этой земле, смотреть людям в глаза?»

Он старался реже бывать дома. На стройках, в бытовках, в бригадах мужиков монтажников и баб отделочниц, среди всего этого чужого ему, но вечно оживлённого, весёлого строительного народа он чувствовал себя легко и просто.

5

Пройдя несколько строек и сборочных цехов, Лев всё же стал уважительно и даже высоко думать и о своём выборе, и о своей профессии. Заполнять пустоту жизни, – вспоминались ему необычные слова отца, и он думал о них как о загадке, которую непременно нужно разгадать. Построишь здание и – радостно, особенно, когда узнаёшь, что люди довольны, и твоя жизнь наверняка не впустую проходит, – верилось Льву.

Но одновременно от него не отступало предчувствие, что вовсе не профессия, не высоты мастерства и опыта, не прорабские, инженерные хлопоты дней и ночей будут узловыми в его жизни, предопределяющими его истинное счастье и благополучие. Он ожидал – что-то неминуемо заронится в его сердце, разовьётся в какое-то большое, сильное чувство, всецело захватит всего и, быть может, перевернёт его представления и желания. Он тревожно думал о своём будущем, о своём счастье: что раскрепостит его душу, что прояснит голову? Может быть, как строитель, он мало-помалу построит и свою душу, сделает её крепкой, выносливой, но и податливой, и как-нибудь по-другому начнёт жить, просто жить, любить и радоваться жизни.

Он встречался с девушками, он им нравился – красивый, высокий, интеллигентный, но любимой, единственной у него не появлялось. К каждой он присматривался подолгу, придирчиво, похоже, что оценивающе. И в конце концов говорил себе с досадой и тоской, что не та, снова, снова не та.

Одна девушка не выдержала и объяснилась ему в любви, а он рассудочно ответил ей, что не любит её. Она тайком сходила к его матери, поплакалась.

Полине Николаевне девушка понравилась очень: хорошенькая, скромная, работала учительницей, родители порядочные, обеспеченные люди, – чем не жена? Мать осторожно начала разговор с сыном, но он тихим твёрдым голосом оборвал:

– Я не люблю её. Понятно? Или ты желаешь мне судьбы моего отца?

Мать обмерла и стояла с крепко сомкнутыми побелевшими губами.

Он понимал, что произнёс страшные, если не убивающие слова. Но не оправдывался, не извинялся и тоже, казалось, окаменел.

Мать и сын перестали разговаривать друг с другом. Лев дома появлялся урывками, в неделю раз-другой. Перемогался в бытовках или у приятелей.

Нужно было переменить жизнь, что-то решительное предпринять, окончательно, если не навсегда, уйти из родительского дома, но – что и куда?

6

Спасением для обоих – Льва призвали в армию. Призвали на полтора года как имеющего высшее образование, хотя была возможность не служить вообще: на него распространялась бронь, а в институте он прошёл через военную кафедру. Но он пошёл служить, и достойно отслужил вдали от дома, вдали от матери, вдали от её и своего прошлого. Но однажды Лев спросил себя: неужели пошёл в армию ещё и потому, чтобы не походить судьбою на отца, который не служил? И ему впервые стало горько и обидно, что он так недоверчиво и надменно может относиться к отцу, что не желает и не жалеет своей матери.

Был прорабом; строил и ремонтировал жилые городки для офицеров. Служить нравилось, хотя понимал – что за служба в стройбате! Жизнь была вольной, не казарменной, со здоровыми зелёными жизнелюбцами. Лев был самым старшим среди солдат и виделся им настоящим мужиком, даже стариком. Они так и звали его – Старик. В бытовках и общежитиях не переводились женщины и вино. Но Лев не спился и не опустился. Напротив, он много читал и много думал, много настолько, насколько вообще возможна духовная, умственная жизнь в молодёжном человеческом муравейнике, в грязных, продымлённых бытовках и общагах.

Какие только женщины не встретились Льву – молодые и старые, счастливые и несчастные, замужние и одинокие, красивые и страшненькие, интеллигентные и неотёсанные, отчаянные и трусихи, полные и стройные, воровки и бессребреницы, даже офицерские жёны и девчонки-подростки прибегали к солдатам. Бывало, сегодня она спала с одним, а назавтра – могла уже с другим, третьим и дальше – по рукам. Отдавались и за деньги, и по любви, и за стакан водки, а то и сами платили солдатам и поили их, кормили, мыли полы и обстирывали. Но случались и серьёзные отношения, и даже намечались свадьбы.

Льву временами представлялось, что все женщины хотят интимной близости с мужчиной всегда. Всегда готовы лечь с любым, кто понравился им хотя бы немного. А боятся не нравственных страданий и раскаяний, а – затяжелеть не от того и заразиться. И страх мучений физиологических – их неотступный страх по жизни. Но опытные, циничные или опустившиеся до края развращённости и этого страха лишены, и растворяют свою жизнь в наслаждениях, в неутомимых поисках новых, свежих услад.

В нём иногда взрывоопасно натромбовывалось презрение к женщинам: до чего же они низки, ничтожны, похотливы, непостоянны, капризны! И он, случалось, грубо гнал их от себя, надменно и зло насмехался над ними. Не встречался с женщинами неделю, другую, а то и месяц. Однако молодой здоровый организм не мог терпеть, томиться в воздержании – женщины снова попадали в его объятия, и он им лгал, что они прекрасны, неповторимы.

В постели он был ненасытен и изыскан. Женщины искали с ним встреч, а он страдал и минутами так ненавидел себя, что, до оторопи представлялось ему, попади под руку оружие или отрава – или верёвка, наконец, – он что-нибудь сотворил бы с собой. Но чуть позже грустно и опустошённо понимал, что ничего над собой не сделает, потому что до азарта, до ненасытности любит и ценит жизнь, потому что отчаянно и нетерпеливо ждёт счастья, потому что всё ещё не увидел и не познал её – единственную, божественную деву свою.

Льва тревожило и минутами злило, что отсутствие в его жизни любви раззадоривало в нём охоту к наслаждениям. И ему тревожно думалось, что он износится, выдохнется, устанет. Когда же появится она – будет ли готово его сердце любить? Он вспоминал свои прежние любови, которые были у него на гражданке, и ему с досадой и раскаянием начинало казаться, что он когда-то наверняка проглядел настоящее чувство, что его страх – не та, не та, убивал и калечил в нём влюблённость, которая непременно поднялась бы до большой чистой любви. А теперь чего же может дождаться его издёрганное сердце? Разглядить ли он сердцем в тумане и смоге жизни деву свою?

Порой ему мерещилось, что сердце его стало липким и холодным, и он называл его «лягушкой», «жабой».

– Эй, ты, земноводное, хорошо ли тебе там живётся? – обращался он к сердцу, постукивая по своей груди согнутым пальцем, как обычно стучатся в дверь. Прислушивался: – Затаилось, сволочь? Погоди, растормошу тебя, заставлю двигаться и жить во всю!

Льву нередко вспоминалась жена его отца – Светлана, и слова отца о ней: «Я когда встретил её, то моментально понял, что такую женщину и ждал всю свою жизнь. Подумал: вот такая чистая, непорочная, добрая мне и нужна жена. Девушка, дева! Одно слово – святая! Сердцем чистая до святости, до сияния».

– Святая, святая, – как бы отзывался сын, но насмешливо, ворчливо. – Где же они – чистые, непорочные, добрые да к тому же сияющие? Только до той поры они чистые, непорочные и добрые, пока остаются молоденькими, простушками неискушёнными? Так, что ли? И до какого же возраста они девы? Ну, ну, батя, отвечай! До скольки они ещё чистые и безгрешные создания, на которые можно молиться, которыми можно восхищаться, с которыми можно жить, не замарав своей души?

И Лев прислушивался, сощуривался, – возможно, и вправду ожидал ответа. Ёжился:

– Идеалист ты, батя, и меня заразил чего доброго бациллами идеализма. А каким таким макаром мне потом обитать в этой всеобщей помойке под названием современная жизнь? Сейчас порок, всякий выверт вызывают у толпы восхищение и зависть: «Эх, и мне бы так же! Эх, и мне бы выбиться из общей массы!» Люди даже гордятся, что порочны и с вывихом в мозгах. Уж про их сердце молчу. Как жить, как жить? Кто ответит? Ведь ты мне, батя, не сможешь ответить – знаю! Но, может, я когда-нибудь отвечу тебе?

Лев не знал, с кем посоветоваться, перед кем распахнуться сердцем. Он был одинок, хотя вокруг него столько толклось всякого люда! И тот, кто открывал, что этот улыбчивый, внимательный молодой человек одинок, удивлялся – почему, зачем одинок?

«Ты красивый и здоровый, при деньгах, в старшинских погонах, нравишься женщинам – так чего же тебе не достаёт?» – зачастую прочитывал Лев в их глазах.

Были женщины, которые хотели не только встреч со Львом, этих дешёвых пошлых постельных любовей. Они страстно влюблялись в него, подкарауливали его, чтобы поговорить, передавали через солдат записки и даже целые любовные повествования. Случалось, первыми объяснялись в любви. Но его привередливое сердце не отвечало. В тайных глубинах сердца жил и креп какой-то ограничитель. Этот ограничитель, казалось, нашёптывал ему по-товарищески в ответственную минуту:

– Подожди, дружище, ещё немного, ещё чуть-чуть. Не время! Не та! Да ты и сам видишь.

Проходило время, и он понимал, что действительно – не та, ещё не та или совсем не та. Но что такое та – он всё более запутывался.

Некоторые женщины бывали чрезвычайно, до отчаяния настойчивы. Одну молодую особу, офицерскую жену, хорошенькую, миниатюрную, перекрашенную блондинку, которая намекнула ему, а потом и открыто предложила, что, может быть, будем жить вместе, он жестоко обидел. Он был дружен с её мужем, прекрасным офицером и инженером, семьянином, но скромным, робковатым человеком с тонкой шеей и ранней на полголовы пролысиной.

– Что же ты предаёшь своего мужика? – спросил Лев у фальшивой блондинки, выдыхая папиросный дым в её покрасневшее, наморщенное личико. – Тебе хочется поудобнее устроить свою драгоценную жизнёшку? – с трудом, но жёстко-чётко выговорил он последнее, невозможное для русской речи слово. – Ведь я неутомимый любовник, заколачиваю деньгу и могу больше, если захочу, а то и в генералы выбьюсь. Не пьяница, молодой, симпатяга к тому же. Да, с таким тебе будет удобненько жить-поживать да добра наживать. А ты знаешь, что сначала надо полюбить человека? Так полюбить, чтобы от тоски и отчаяния захотелось бы умереть, отрезая от себя кусочки мяса? А-а, каково?

Она смотрела на него ошарашенно; еле вымолвила:

– Мне нужно умереть, чтобы ты что-нибудь понял?

– Умри.

Она вмиг преобразилась: глаза её, почудилось Льву, красно вскипели пылом мести и презрения:

– Пошёл ты!..

– Правильно. Я пошёл.

– У тебя не будет счастья! – крикнула она вдогонку.

– Возможно. Но без тебя, сучки продажной, уже счастье.

Но шёл и тут же ругал себя: зачем, зачем глумиться над этой несчастной куколкой, унижать, растаптывать её? Она живёт, как может, у неё не хватит никаких сил, чтобы измениться хотя бы немножко. Да и какое ему дело до её мизерной морали, до её бессмысленной жизни?

– Сволочь, урод, мразь!

Она кинула камень.

Лев увернулся. Неторопливо уходил от неё, не оглядываясь и, быть может, не боясь, что другой камень может угодить в него. А она в истерике швыряла и швыряла в него. Потом опустилась на сырую весеннюю землю и зарыдала, стоя на коленях.

Он мучительно переживал свой дикий, беспощадный и омерзительный до гадливости поступок, но извиняться не пошёл.

Спрашивал себя: строит он свою душу или – разрушает? А может быть, он строитель химер? Химер пустоты? Где же оно, его счастье, почему оно обходит его, почему жизнь всюду столь ничтожна, неуклюжа, пуста?

Но в самой-самой потаённой глубине своего разума он берёг знание и веру, что жизнь не так уж плоха и ничтожна, как люди и он сам время от времени о ней думают. Что она разная, что она многосторонняя, что она необъятная в своих проявлениях и устремлениях, что она, наконец, живая, текучая, неповторимая. Что её, не надо бы забывать, освещает солнце! Только во что бы то ни стало необходимо не затеряться и не раствориться в ней в какую-нибудь безличность, в безликость, в никчемность, – это самое страшное, что может быть уготовано, остро чувствовал он, живому человеку.

7

Лев демобилизовался, и можно было устремиться куда угодно – где строители не нужны? Но он поехал в Иркутск, потому что ему хотелось вернуться именно в этот город – в город его детства и юности, в город его мечтаний и надежд.

Он любил Иркутск, и, быть может, в этом городе его душа освежится, оживёт для счастьем и веры. Лев любил его кривые улицы в старых высоких тополях, в деревянных почерневших домишках, но и в солидных купеческих усадьбах. Чем-то искренним, старчески-детским и нежным дышало на Льва от этих домов и деревьев. Любил Иркутск за красавицу Ангару, посерёдке облекшую город зелёным тугим поясом, – а в этом чувствовалось что-то обещающее, молодое, надёжное. Любил город и за то, что недалеко лежал Байкал. Нравилось думать, что великое, славное озеро где-то поблизости. Сядь в автомобиль и через быстрый и нетерпеливый час – вот оно, прекрасное, большое, недоразгаданное. И раньше Лев часто к нему приезжал, подолгу стоял на берегу или с борта судна всматривался в бездну и чувствовал Байкал чем-то живым, таким живым, которое тебя выслушает, поймёт, а то и посодействует. И не нужно слов, всех этих банальных фраз о своих неудачах и треволнениях. Смотри на священное озеро, и тебе непременно станет легче, и в тебе непременно очнутся мечты, чтобы смочь жить разумно, красиво и – правильно. Конечно, правильно.

Ручьём серебряным к Байкалу

Лечу с вершин моих мечтаний.

Такие певучие, душевные, звонко-отчётливые, но всё же малопонятные слова услышал он однажды на берегу за своей спиной. Обернулся – но, однако, ни души рядом, и вдали никого не видно. Он, хотя и начитанный, не был поэтом, не писал стихов, но подумал, с улыбкой, что это так в сердце его само собой сказалось. И сказалось, радовало и веселило его, столь поэтически, столь загадочно. Наверное, не надо, размышлял он, обладать большими дарованиями, чтобы произнеслись когда-нибудь, и как-нибудь по-особенному, высоко, слова любви и признательности.

Ехал Лев домой из армии с востока поездом. И когда за окном среди путаницы ветвей мелькнули первые просини и всполохи Байкала – уже не отходил от окна до самого Иркутска. Шесть-семь часов стоял в проходе у окна, высовывая голову наружу. Весело вдыхал майский таёжный воздух, вглядывался в туманные паруса холмов противоположной стороны. Льву представлялось, что это и впрямь ветрила-паруса, а не берега. Сорвётся ураган и унесётся Байкал в неведомые земли или к самому небу взмахнёт. Улетит к звёздам, к другим, более совершенным и достойным его красоты мирам. Льву нравилось так по-детски, наивно бояться за озеро. И невольно начинало мыслиться о том, что теперь раздёрганная его жизнь поправится, потому что поблизости будет Байкал.

– Здравствуй, здравствуй, родной, – шептал он, когда из-за леса в который раз озеро распахивалось перед ним мощным, но ласковым свечением. – Ручьём серебряным когда-нибудь прилечу к тебе. И станем мы с тобой одним целым. Навеки. Хочешь?

Лев почувствовал себя свободно и радостно, и вытеснялась из его сердца накипь, сметалась напылённость последних лет.

Мать встретила сына сдержанно, насторожённо, но нежно. Коснулась губами его золотистого старшинского погона.

– Весь в отца – преуспевающий и блестящий.

Сын искренне соскучился по матери, ему стало жалко её: за полтора года она заметно состарилась, в глазах скопилась усталость одиночества. Стояла перед своим рослым красавцем сыном маленькая, пополневшая, рыхловатая. Сын прижимался к ней крепче, но бережно, и недоумевал, как мог, как смел не любить её, не звать мамой.

Оба заплакали.

Отчим с год как умер; о нём они и словом не обмолвились, будто и не жил он с ними в одной квартире. И об отце вслух не вспоминали.

Сестра Агнесса ещё до службы Льва вышла замуж и жила особняком, в другом городе.

Брат Никита тоже обзавёлся семьёй, за все годы ни разу не приехал в Иркутск, хотя с матерью и братом переписывался.

Мать уже была пенсионеркой, жила одна и уже не хотела рядом кого бы то ни было из мужчин, кроме сына.

8

Лев попрорабствовал в Иркутске на мелких ремонтных объектах. Жизнь снова стала мниться обыденной, размеренной, точно бы ежедневно, методично заводимые часы. Его придавливала скука и – называл он в себе, вспоминая отца, – пустота. Люди кругом копили деньги, бесконечно и нудно толковали о вещах и машинах, жаловались на жизнь, – бессмертные пересуды и заботы, несть им числа. Но Лев с горечью и досадой понимал, что не жизнь вокруг него была совсем уж такой пустой и никчёмной, а сердце его не было зажжено и оплодотворено высокими чувствами любви и дружества.

Но девушки, интересные особы всё же случались рядом с ним – возмужалым, крепким мужчиной, изысканно одевающимся, начитанным, следящим за музыкой и театром, но несколько нелюдимым, задумчивым, с большими грустными глазами обидчивого мальчика. Девушки тянулись к нему: он виделся им несомненно блестящей партией. А грусть – что ж грусть: развеем, быть может, полагали они с девичьим легкомыслием и простосердечием молодости.

– Твои глаза – колодец без дна. Всматриваясь, прищуриваешься туда, но ничего не видно, – сказала ему одна влюблённая в него поэтическая девушка. – Что там, Лев?

– Там – я, – пошутил он.

– Но какой ты? Мы уже месяц знакомы, а я не пойму, что ты за человек. Чего-то думаешь да думаешь сутки и ночи напролёт. Грустишь. И молчун ты невыносимый!

– Это не я грущу, а тот, что сидит в колодце, – снова отшутился Лев.

Девушка потрясла плечами, будто замёрзла:

– Сидеть в колодце? Бр-р-р!

«Может, я в самом деле угодил в колодец и теперь сижу и мёрзну в этой холодной сырой яме? Выберусь ли?»

С этой девушкой он вскоре расстался навсегда, потому что молчать ему хотелось с любимым человеком, а к ней он не потянулся, хотя понимал и видел ясно – и умная, и порядочная, и приятная.

И с другими девушками он расставался. Одна курила, другая выпивала, третья была смела и ненасытна в утехах. Казалось, он искал в девушках не добродетели, не достоинства, а несовершенства, изъяны. Гнилой моралист, педант чистюля, нравственно горбатый фарисей, – и как только ещё не ругал себя Лев в минуты отчаяния и озлобления на судьбу и людей. Жизнь, случалось, казалась ему невыносимой, и он серьёзно минутами полагал, что его самоедство становится отсроченным самоубийством.

Мать видела, что её сын одинок и несчастен.

– Женился бы ты скорее, Лёвушка, что ли. Уже не молоденький, – напоминала она, вкрадчиво и ласково, и принималась осторожно обсуждать подруг сына, которых ей удавалось увидеть. Всех хвалила: верила, что её сын с плохой не свяжется.

Он отмалчивался, но время от времени насмешливо ворчал:

– Все они хороши. Не на всех же мне жениться.

– Все ему хороши! Противишься судьбе ты, вот что я тебе скажу.

– Помню, знаю назубок, что я противленец. Не надо напоминать.

– Не обижайся. Я хочу тебе только счастья.

Однажды она охватила ладонями лицо сына и шепнула:

– Ты будешь, Лёвушка, счастливым! Ты не повторишь ни моей, ни отца судьбы.

Он закрыл и открыл веки, пытаясь признательно улыбнуться в её крепких, но подрагивающих руках.

– Ты ищешь, сынок, идеал?

– Не знаю. Может быть.

– Но женщина расцветает, когда оказывается рядом с любящим мужчиной. Вот тогда она и становится идеалом. Для него. Для единственного.

– Спасибо за лекцию, – морщился и очевидно страдал сын.

– Не за что, – грустно вздохнула мать и, шутя, потрепала его за ухо. – Лёвушка, а ты снова не называешь меня мамой.

– Прости… мама, – вымолвил он и покраснел.

Льву почему-то снова было трудно называть её мамой. И снова ему представлялось, что она далеко от него или даже они – не совсем родственники. Или – совсем, совсем никакие не родственники.

9

Мать хотела внуков, невестку, новую родню, каких-нибудь радостных перемен и чаще, настойчивее напоминала Льву о женитьбе. Старшие дети, Агнесса и Никита, обосновавшись вдалеке, писали изредка: видимо, своё утягивало, что, разумеется, и должно быть. Матери же хотелось, чтобы пустошь вокруг неё обросла родными, дорогими ей людьми, домашним шумом, такими милыми семейными хлопотами и беседами. А так – лишь сын, малоразговорчивый, отстранённый, весь, похоже, в работе, в мыслях, в непонятных для неё переживаниях. Она – больная, пожилая, одинокая пенсионерка. Больная и пожилая – что ж, как-нибудь можно смириться. Но то, что одинокая, – никакой покорности не может быть! Надо для чего-то жить, в чём-то находить утешение и подмогу.

Полина Николаевна не понимала сына: при его достоинствах, при его мужском блеске – стати, красоте, образовании, недюжинном здоровье, мастеровитости, высокой должности – он был начальником участка и уже вот-вот пойдёт на повышение – и достойных заработках да при таком сияющем хороводе великолепных дев, которые, точно бы самые яркие звёзды небосвода, появлялись в его жизни, до сей поры не выбрать лучшую, лучшую из лучших, и не жениться на ней? Это же что-то такое ненормальное, это же какой-то самый злобный, коварный рок, и она как мать должна, обязана ему помочь. И – поможет!

Мать становилась настырной, чрезмерно ворчливой. Сын нервничал. Они бранились, и так дальше снова нестерпимо было жить.

Льву предложили с полгода поработать на строительстве северной гидростанции, и сын, как когда-то в армию, сбежал от матери.

Север восхитил, обнадёжил и встряхнул Льва. На обрывистых берегах бурной реки, среди промороженных во сто крат снегов, среди гористых чащобников беспредельного таёжного края, среди скал и ущелий, в морозы с обжигающим, мертвящим кожу хиусом, на самой что ни на есть вечной мерзлоте ударно, ежеминутно росла гидростанция – грандиозное, величественное сооружение. Лев, когда по работе взбирался к монтажникам на верхние отметки, восхищённо смотрел вокруг. Какие дали, какое могущество, какой размах, какая дерзость человеческого труда! Люди сверху смотрелись муравьями, и Льва поражало – они же и творят сие чудо! Он до того увлекался, до того задумывался, что забывал, зачем забрался на эту жуткую верхотуру, утробно звенящую под напором ветра металлом, ощетиненную арматурой. Всюду вспыхивали огни электрической сварки и кислородных резаков. Льва окликали, добродушно посмеивались над ним. Он стеснялся своих ребячьих восторгов, но не умел их надёжно скрыть.

На Севере хандра оставила, и ему хотелось только одного – участвовать в этом великом деле созидания. Такая жизнь освежала и бодрила его душу. Ему нравилось жить в тесной, но тёплой общаге в компании с сильными мужиками, от которых устойчиво пахло потом, спиртом и табаком. Они были веселы и легки. Если нужно – работали сутками и, представлялось, совсем не уставали. Не ныли, не печалились. Были нехитры и понятны. Лев надеялся и ждал, что здесь в его душу войдёт и закрепится что-то истинное, надёжное, долговечное. Что, может быть, завяжется в его жизни сердечная мужская дружба, такая, что можно будет открыться, и тебя не обманут, не посмеются над тобой. У него было много приятелей, его уважали, к нему тянулись. Его звали ко всем общежитевским застольям, и он вечерами и ночами просиживал с мужиками за столом, пил с ними спирт и водку, но не пьянел, потому что всегда знал и любил меру.

Льву радостно думалось о своей душе: что она тоже «строится», «поднимается». И жизнь потихоньку выправится, и он окончательно отделается, увернётся-таки от своей докучливой неуверенности, предубеждений, начнёт жить по тем отцовым напутственным словам – не труся, не юля по жизни.

Вернулся домой, но и месяца не выдержал: Иркутск томил, мать ворчала и наседала, а работа на участке и в управлении была сплошь рутинная, не захватывала. Запросился у начальства на Север, даже отказался от жданного и заслуженного повышения. Отпустили с великой неохотой только месяца через три: стоящие инженеры и здесь нужны. Уехал, чтобы спасаться от самого себя, чтобы загребать от жизни обеими руками.

Так и качало его: приезжал – уезжал, приезжал – уезжал. Возвращался на «материк» с большими деньгами, тратился щедро, бездумно, но всегда радостно и легко. Казалось, деньги ему нужны были единственно для того, чтобы изводить, разбрасывать их, точно новогоднее конфетти, теша себя и окружающих маленькими праздниками. Могло представиться, что он легкомысленный, несерьёзный человек. И, быть может, кроме матери больше никто не догадывался, что он серьёзный настолько, насколько серьёзное отношение к жизни и людям может сделать человека несчастным.

10

Однажды там, на Севере, молодая женщина из конструкторского бюро сообщила Льву, что беременна от него. Он испугался, – внутри вспыхнуло, обжигая. Тихо, шелестяще пробормотал в ответ что-то торопливое, путанное, невразумительное. Она подождала, не скажет ли он ещё что-нибудь, и с напускной бодростью заявила ему, что родит, будет ли он жить с ней или бросит; однако глазами впивалась в него.

Он – на колени перед ней:

– Умоляю… аборт… надо… пойми. Я не хочу. Не хочу…

Но он не смог произнести, чего же именно не хочет. Помолчав и поднявшись с колен, сказал чётче, яснее:

– Да, я насладился, удовлетворил свою животную страсть. Но неужели за минуты наслаждения мы должны с тобой расплачиваться всю оставшуюся жизнь?

– Ты думал, что я от болвана буду рожать? – озлобленно засмеялась она, но не выдержала – разревелась, заскулила.

Стала задыхаться, а он пытался помочь ей. Она отмахивалась и отталкивала его.

– Так ты не беременна? Не беременна? Скажи, скажи!

– Нет, нет, угомонись, мой пылкий Ромео! Проверила тебя.

– И поняла, что я идиот?

– Идиот? Ты, гляжу, высокого мнения о своей драгоценной персоне! Да знаешь, кто ты? Ты… ты… мерзкий, ужасный. Ты – нелюдь! Наигрался? Доволен? Получил кусочек радости? А теперь убирайся, не могу тебя видеть.

Лев встретился с её страшными, испятнившимися яростью глазами. Остро понял, что ничтожен, слаб, жалок, низок. Что или кто ещё он!

Однако, он не мог упрекнуть себя за то, что не полюбил этой женщины: она была разведена, на «материке» с бабушкой жил её пятилетний сын, а она здесь среди холостяков искала себе состоятельного мужа, – это было несомненным для Льва, потому что таким образом поступали многие одинокие женщины, приезжавшие на северные стройки и прииски. Лев всякий раз спрашивал себя, приходя в её отдельную комнатку в женском общежитии: первый ли, единственный ли он, с кем она здесь наедине и в ком увидела своего будущего супруга?

Не рассчитавшись на работе, не оформив командирочное удостоверение, в мерзких чувствах Лев первым же рейсом улетел с Севера и не вернулся. Можно было ещё заработать денег, но к чему они ему – одному? Только что если потом – расшвыривать.

Впереди ему виделась потёмочная тусклота. Он не знал и не понимал, как жить, для чего, для кого жить? Перебираться из одного дня в другой – зачем? Ни север, ни юг, ни восток, ни запад, наверное, уже не могут ему посодействовать. Но он понимал, что причина его несчастий – внутри него самого, и она глубоко застряла, до того глубоко, что, грустно усмехался он, север не смог выморозить её своими ветрами и стужами, и юг не выжжет своим раскалённым солнцем. Что же говорить о востоке или западе!

Но этак дальше жить невозможно и даже глупо. Нужно что-то предпринять, что-то, возможно, перестроить в душе. Может быть, переселиться на другую планету, в другую галактику, – печально шутил в себе Лев. Но где взять корабль? Или по-страусиному запихнуть голову в землю. Но чем дышать?

11

Наконец, ему встретилась-таки хорошая девушка. Та – почувствовал он.

Лариса не могла не понравиться Льву, потому что была красивой, умной, податливой, из приличной семьи. Она, несомненно, была прелесть. Льву захотелось по-настоящему полюбить эту славную девушку. Если же подкрадывалось сомнение, он торопливо возражал этому своему бдительному двойнику:

«А помнишь ли ты, что такое любовь? Ты столь часто и настырно изгонял её из своего сердца, что оно теперь может легко сбиться, запутаться, не распознать её. Не правда ли?»

И сам отвечал себе, но зачем-то с издёвкой, ёрничая:

«Правда, правда, Лев Павлович! Вы до такой степени мудры в этой области человеческих знаний, что, хорошенько подумайте, не защитить ли вам диссертацию, да сразу докторскую? Вот будет славненько: профессор Ремезов. Но каких наук? Ну-с, к примеру, совершенно новой науки, изобретённой вами же, – брачной».

Познакомил Ларису с матерью. Полина Николаевна была счастлива: в кои-то веки сын пригласил в дом свою девушку! Девушка ей понравилась очень.

– Если уж ты и эту упустишь, – сказала она сыну с глазу на глаз, – ой, не знаю, что потом о тебе думать, противленец ты несчастный.

Лев поморщился, но промолчал.

– Что, снова зуб болит?

– Нет, сердце. По твоему давнему совету – всё же заболело моё сердце.

– Нравится тебе Лариса?

– Я же тебе говорю: моё сердце уже страдает.

– Не пойму: серьёзно ты говоришь или шутишь.

– Серьёзно шучу. Или шутливо серьёзничаю. Выбирай, что тебе нравится.

– Ай тебя!

Сделал Ларисе предложение. Поженились. Съездили к морю. Потом любовно и в согласии обставляли кооперативную двухкомнатную квартиру, которую Лев купил на свои сбережения. Приходила мать и умилённо прижимала руки к своей груди:

– Какие вы голубки!

– Не сглазь, – мрачно отшучивался сын.

– Ой, не пугал бы ты меня, Лёвушка.

Жена оказалась прекрасной хозяйкой, домоседкой, сговорчивой, ласковой, неглупой – и много чего ещё находил в ней Лев, чтобы действительно, наконец-то, стать счастливым, довольным жизнью и собой.

Лариса едва не каждый день что-нибудь покупала для дома из хозяйственного обихода и умела приобрести именно добрую, нужную вещь; а деньги были всегда – Лев умел и любил зарабатывать. Уже в первый год супружества квартира была заставлена мебелью, редкостно прекрасной, завешана коврами, картинами, часами, всевозможными милыми безделушками. Шкафы были наполнены отменной одеждой. Ванная комната – сияющая, оснащённая превосходной техникой. Чего только не водилось в доме! И покушать всегда было готово, и вовремя было постирано, поглажено, всюду чисто, промыто, соринку не найти. Казалось бы, живи и радуйся.

Однако Лев становился угрюмым, закрытым, даже, случалось, бывал недобр с женой. Ему отчего-то было скучно и одиноко среди всех этих красивых, дорогостоящих и, несомненно, нужных вещей, в этой чистой, стерильной и удобной квартире, с этой умной хорошенькой молодой женщиной, которая равно сильно и преданно любила и эти свои вещи, и этого своего мужа. Ему вспоминалась жизнь отца и матери – многое, многое так же было. Почти так же. Лариса нигде не работает, оставила свою профессию воспитателя, – домохозяйствует, как и до выхода на пенсию и после домохозяйствовала мать. И это тоже отчего-то тяготило и раздражало.

Он снова спрашивал себя: любит ли он Ларису? И если сомневался, то, выходит, желал какой-то лучшей жены. Но в чём она должна быть лучше? Срывался: зачем спрашивать и пустословить! Любить надо её и жить с ней, коли она твоя жена!

Когда мебель уже некуда было ставить, негде было размещать одежду, супруги Ремезовы поменяли с доплатой свою двухкомнатную квартиру на трёхкомнатную, и снова Лариса прикупала с азартом, в упоении то, то, другое.

– Смотри, честной народ, как мы ловко овладеваем свободным пространством, заполняем пустоту! – с театральной патетичностью однажды пробурчал Лев.

– Что? – спросила Лариса, занятая глажением мужниных брюк.

– Так. О своём. Вспомнил отца. Он говорил: жить – значит, заполнять пустоту вокруг себя, бороться с ней, с пустотой то есть. Пустоту жизни, пустоту мира, пустоту нашего быта нужно нещадно заполнять, сворачивать ей шею, если таковая у неё имеется. А если серьёзно: пустота – главный враг человека. Люди радуются, если пустота заполнена чем-нибудь достойным и красивым. Впрочем, отец говорил, кажется, о строителях. Хотя – какая разница, – отвернулся он от жены.

Помолчали. Лариса, влажно тяжелея глазами, спросила:

– Ты мною недоволен?

– Только собою, – мрачно шепнул он, не взглянув на жену.

– Ты таким бываешь странным. Скажи, чем ты недоволен. Я ведь хочу, чтобы нам обоим жилось хорошо.

– Я недоволен только собою. Успокойся.

– Знаешь, ты меня уже сто лет не называешь милой и любимой. Даже по имени не обращаешься ко мне.

– Да? Прости.

– Да! Не прощаю! Ты меня считаешь пустым человеком, недостойным тебя?

– Прекрати, – нехотя обернулся он к ней, но в глаза её не хотел смотреть.

«И её извожу. Зачем, за что?»

– Ты как-то назвал меня мещаночкой. Презираешь, что я мещанка?

– Красивое слово. Ласковое.

– Благодарствую за ласку.

– Уж если кого презираю, так самого себя, – апатично проговорил он. – Ты плачешь? Прекрати, – попросил, не меняя этого тусклого, рыхлого окраса голоса.

Она разрыдалась. Он не вынес её слёз, ушёл в ванную, открыл на полную воду, подставил под струю жестяной таз, чтобы грохотало, забивая звуки извне. Ему было горько и обидно осознавать, что у него к жене даже сочувствия нет, не то чтобы нежности любви.

12

Жизнь совместная у них не сплеталась во что-то единое, неразрывное, необходимое друг другу. Чувства затерялись где-то в первых месяцах их супружества. Лев не торопился домой с работы, а, напротив, набивался на сверхурочные задания, в командировки. Ему бывало уже мучительно скучно в семье.

Он, казалось, увлёкся тем, что отыскивал что-нибудь дурное в жене, и находил, непременно находил. Обижал её от случая к случаю, в порывах раздражения, но как будто неохотно. Она плакала, а он не сразу и пресно извинялся.

Но потом снова отыскивал в ней изъяны. Не сдерживался – и снова, снова был чёрств и беспощаден. Отчего-то называл её купчихой. Говорил ей, посмеиваясь, о её подбородке, который, как воображалось ему, наслаивался складками, о её действительно полнеющих ногах, о её дорогом, но «топорном» цветастом брючном костюме. Упрекал её: когда же она, наконец, прочитает вон ту книжку, которую он купил год назад. Выговаривал коротко, торопливо и скорее закрывался в ванной и открывал воду или же уходил в другую комнату и громко включал телевизор или музыкальный центр, потому что знал, что она опять плачет.

Жизнь становилась мерзкой, жизнь становилась невыносимой.

– У тебя, Лёвушка, появилась любовница? – как-то раз спросила Лариса.

Он, по обыкновению, не посмотрел в глаза жены, а уставился на её подбородок. «Она для меня уже никто», – равнодушно подумал он, а вслух ломко произнёс:

– Да, любовницу завёл. По имени скука.

– Тебе скучно со мной?

– Мне скучно с самим собой.

– Ты иногда чудаковато выражаешься – как блаженный. Не понять тебя. Ты несчастен со мной?

Лев промолчал. Жена привычно расплакалась, а он, тоже уже по привычке, не успокаивал её, и сказал себе, наконец, внятно и твёрдо, что эту женщину он не любит и с женитьбой, несомненно, поспешил.

– Ты не любишь меня.

Лев снова не отозвался.

– Да не молчи ты, идол окаянный!

Но он, несмотря ни на что, промолчал: если говорить, то снова обижать её. Сколько можно! Ему жалко Ларису. Разве повинна она, что он такой, что не может любить её, не может притворяться влюблённым?

Жена поначалу плакала тайком, пепеля свою душу отчаянием и ненавистью. Когда же поняла, что Лев не хочет её беременности, не желает ребёнка, стала жаловаться Полине Николаевне и своей матери. Вмешивались родственники, но вслед за тем супруги ещё более затяжнее и нещаднее скандалили.

Вскоре их совместная жизнь стала невозможной.

– Да скажи ты, в конце концов, какая такая необыкновенная женщина тебе нужна?! – сорвалась Лариса после продолжительного, в неделю или больше, взаимного и, несомненно, враждебного молчания. – Святая, наверное? Ответь, не отмалчивайся! Найди в себе хотя бы чуточку смелости: честно скажи, со всей откровенностью. Ну же!

Не сразу и не поднимая глаз, Лев процеженно вымолвил:

– Любимая.

– Что, что, что?! Ты можешь любить? Ты, эгоист, себялюбец, способен любить? Не смеши людей! Ничтожество!

Лев стремительно вышел из квартиры, как-то удержавшись, чтобы не хватить со всей силы дверью.

– Ничтожество, тряпка! – вдогонку отчаянно выкрикивала Лариса. – Ты никогда не будешь счастливым, потому что любишь исключительно себя!

– Врёшь, – шептал и сдавливал кулаки Лев.

– Ничтожество! Ничтожество!.. – камнепадом раскатисто сыпалось за ним по железобетонным лестницам этажей.

Сызнова жизнь подвисла, обессилено, без сопротивления комкалась в беспутье разума и чувств. Мотался по бытовкам, набивался во всякие нужные и ненужные командировки, месяцами не появлялся дома, не заходил и к матери.

Развёлся с женой, оставил ей квартиру и мебель и поселился в ведомственном гостиничного типа общежитии. Квартиру и мебель ему было жалко, и мать ругала, что себе ничего не оставил. Но Лев рассудил, что должен хотя бы чем-то оплатить несчастной Ларисе за её любовь и терпение. Он именно так и подумал – оплатить. Тут же поморщился, но другое слово не шлось. Он понимал, что виноват перед Ларисой страшно, что только и было между ними – мучил её, нравственно истязал, а она терпела, терпела. Она, бесспорно, славная женщина, молодая, и ещё, конечно же, найдёт своё счастье, – немного успокаивало совесть Льва.

13

Он знал – его сердце ещё неизношено и тем более немертво, – и что-то да ещё случится в нём. Оно – ждёт, оно – верит.

И – случилось.

В общежитии он однажды увидел девушку Любу, Любовь; она недавно устроилась дежурным администратором. Люба ему сразу приглянулась. У неё, хорошенькой, с узенькой талией, с крылышком-чёлкой, с тоненькими капризными ручками, с трелью-голоском, всей такой очаровашки-блондинки, были прекрасные, редкостные, не соответствовавшие её легкомысленной внешности глаза. Лев смущённо, но и пытливо всматривался в их глубокую, «колодезную», поэтично назвал он в себе, черноту, и ему было приятно думать, что дна в них он не увидит. Эти её дивные глаза всегда просветлённо, восторженно поблёскивали, и Лев удовлетворённо и нежно думал о девушке, что она чистая, что она – дева. Наверное, дева; не может быть не девой.

Он радовался, он ликовал, что томление вкрадывалось в его погрубевшее, поостывшее сердце. Ему хотелось окаймить свою расшатанную судьбу, доказать самому себе, матери, бывшей жене, всему, возможно, белому свету, что он нормальный, вменяемый человек, способный любить и быть любимым.

Уже не первый день Люба выходила на дежурство, но Лев никак не мог сойтись с ней короче, поговорить, просто пошутить, что вольно и игриво позволяли себе другие обитатели гостиничных комнат. Он ощущал нараставшую, не свойственную ему, искушённому в общении с женщинами, застенчивость, когда заходил в администраторское помещение сдать ключ от своего номера или же, напротив, взять его. Мельком, но хватко взглядывал на Любу – она приветно улыбалась ему. Он вероломно пунцовел; если спрашивала его о чём-нибудь, – отвечал невнятно, а то и невпопад.

«Что со мной такое? Неужели сходу втюрился? Мальчишка!»

В груди Льва стало твориться нечто невероятное – жглось, искрилось, озарялось самыми радостными, ликующими красками и огнями. Минутами страшило, что потеряет Любу: уведут такую славную, смазливую барышню!

И неделя, и вторая, и третья позади, – а Лев всё не сошёлся, не подружился с Любой. Однако ему было приятным это ощущение наивной детской робости и сумасшедшей влюблённости. Он тихо торжествовал, что сердце его может любить, может мучиться, обмирать, обдаваться жаром или, напротив, холодом. Он, ощущалось им, становился мальчишкой, подростком.

Вместе с тем, однако, стал подозревать за собой – а не боится ли он открыть для себя реальную, живую Любу-Любовь? Узнает её ближе, поймёт глубже – и рассыплется, улетучится его нежность, его благоговение. Зыбок и шаток мир вне его души!

Постояльцы судачили о Любе, и Лев ревниво, с затаённым раздражением выслушивал, другой раз выспрашивал и изводил себя тем же неотвязчивым, зловредным вопросом: та ли она? Один парень с развязностью заявил, что в общежитие она устроилась потому, что мужики ей нужны, что девка она блудливая, дрянная и, сообщил, похохатывая, не отказала ему, чуть только он «намекнул» ей.

Лев внезапно рассвирепел, мощным рывком схватил парня за рубаху под самый кадык:

– Врёшь, ничего у тебя, дохляка, не было с ней! Ну, соврал? Говори!

Парень, зеленея и синея, на полвздохе хрипнул:

– Соврал, соврал!

Лев не сразу ослабил руки – занемели. Парень повалился на колени, откашливался, испуганно, но озлобленно снизу моргая на окаменелого своего обидчика.

Лев знал, что молодые, тем более хорошенькие женщины в хвастливых суждениях всемирного мужичья непременно похотливы, только того и ждут, чтобы какой-нибудь смельчак побыстрее приласкал бы их да приголубил. Но ему, уставшему от этого своего затяжного волчьего одиночества, какого-то беспросветного невезения по жизни всей, хотелось верить и доверять только лишь своей душе, – своему единственному другу и соратнику. Теперь ему хотелось верить и доверять ещё и глазам, прекрасным, чистым, фантастическим глазам этой очаровательной девушки, которую в мыслях он называл Любонькой, девой, точно бы отгораживаясь и этими словами от людской молвы и нечистости.

Раньше в администраторском помещении дежурили исключительно женщины в годах, старушки, и постояльцы не задерживались возле них: взял или отдал ключ и – ходу. Теперь же в смену Любы дежурка хохотала, басила, звенела, шуршала, повизгивала, глотала табачный дым, даже пахла винами и закусками. В дежурке околачивались и парни, и мужчины постарше. Обаятельная администраторша тоненько, кокетливо смеялась, легонько отбиваясь от наглецов. Лев, заслышав в коридоре или из своей комнаты её смех, злился, закуривал, некурящий, давил пальцы в кулаке.

Она на Льва поглядывала хотя и застенчиво, но откровенно: он был, несомненно, самый видный, самый интересный среди постояльцев – красавец, силач, какой-то, говорят, немаленький начальник, инженер, к тому же денежный и бережливый мужик. Он входил в дежурку – Люба приутихала, отодвигалась, насколько могла, от своих клейких донжуанов и, встречаясь с ним глазами, изумительно, необыкновенно, как-то даже редкостно краснела – молочковой, младенческой розоватостью обволакивало её щёки, стремительно стекало на ключицы, и она хорошела чертовски. Лев радовался: ещё одно подтверждение, что душа у Любы живая, нежная, совестливая.

Ему передали, что она о нём расспрашивала, назвала его гордецом и – мачо.

«Мачо? Вот дура!» Но ему было приятно и лестно, что она думает о нём.

«Что ж, красавица, кажется, пора мне действовать, а то вся эта свора изнахратит тебя. Подползают к лакомому кусочку, напирают, наглеют, поганцы! В общаге живут, так им и мерещится, что весь мир – общага или псарня».

14

Лев действовал смело и роскошно: зашёл в дежурку в конце Любиной смены с огромным букетом горяще бордовых роз, вдался между Любой и каким-то мордастым парнем, плечом жёстко и наступательно оттеснил его за дверь. Вся общага знала, что Лев недюжинно силён и бывает беспощаден, и парень нешуточно струхнул и, хотя и огрызаясь, благоразумно убрёл в свою комнату.

Девушка занялась вся этим своим чарующим молочково-розовым свечением, а Лев ясно, красиво, не без щегольства молвил:

– Любовь, эти цветы вам.

Она оторопело улыбнулась, неуверенно, но уважительно приняла букет.

– Я вас приглашаю в ресторан. Если вы не против, вот прямо сейчас и пойдём. Согласны?

– Ага, – но боязливо вытянула шею из бутонов, хотя можно было, напротив, опустить их. С детской робковатостью смотрела на Льва.

Он любовался её весёлыми чистыми глазами, младенческим румянцем щёк, на которые так великолепно легли розовые солнечные тени, её маленькой девичьей фигуркой.

«Она прекрасна!» – запьянел Лев.

– Где вы там спрятались за цветами? Покажитесь! Я хочу вами любоваться, а не цветами.

– Вы красиво говорите. Как в книжках.

– Только потому, что вы прекрасны.

– Я-а-а-а прекра-а-а-а-сна? Мне так ещё никто не говорил. Все эти постояльцы такие грубые и наглые. Слова ещё толком не скажет, придурок, а уже норовит облапать.

– Давайте-ка, Любонька, вашу руку. Какая она у вас маленькая и горячая.

И Лев, бережно взяв миниатюрную девичью руку, повёл Любу в самый дорогой ресторан, какой ему был известен.

– Может, – на «ты»? – тихонько, нечаянной хрипинкой предложила она, с жалкой смелостью улыбнувшись всем ртом.

– На «ты»? – зачем-то переспросил Лев, напрягаясь туловищем и темнея сердцем. – Да, да, разумеется, Любовь, на «ты».

Ему хотелось, чтобы – потихоньку, вкрадчивее, может быть, даже таинственнее вызревали и следом расцветали приметы и события любви, а потому он смутился, насторожился: столь скоро на «ты»? Не надо бы!

В дороге они никак не могли разговориться. Слово, два и – молчат, бесцельно и глупо озираются. Шли быстро, будто бы хотели поскорее избавиться от молчанки, влившись в жизнь ресторанного увеселения, где всегда люди и музыка. О чём бы ещё сказать или спросить? – маялся Лев.

– А вот и ресторан, – прошу! – с приподнятой жизнерадостностью распахнул он перед своей очарованной и очаровательной дамой дверь, однако тоска и печаль уже наседали на его сердце.

Вошли в полуосвещённую просторную залу, и многие оглянулись на них: великолепная пара! Он – высокий, породистый молодой мужчина красавец, светский лев, она – миленькая, кудрявая зверушка с чёрными сияющими глазками.

Лев заказал из меню исключительно дорогое, изысканное, и их стол был, наверное, самым великолепным и роскошным в этом ресторане для избранной, состоятельной публики. Живописно и лучисто поблёскивали на их столе блюда с чёрной и красной икрой, в томной бордовости горели бутылки с французскими коллекционными винами, возлежала гроздь чёрно-красного светящегося винограда в обрамлении яблок и груш. Во главе по центру стола – богатый, в каплях росы букет неестественно крупных, неземной красоты роз. Льву хотелось праздника, красоты, нови, он ярко и азартно ощущал чувство влюблённости и нежности.

Любовь подавленно молчала, потупившись, а Лев серьёзно и строго смотрел на неё, возможно, изучая, стремясь разгадать: та ли она? Если же ещё не совсем та, то что он может и должен совершить, чтобы она стала для него единственной, на всю оставшуюся жизнь? Именно так – на всю оставшуюся жизнь! Чтобы – начать жить «правильно», «выпрямлено», без оглядок на былое. Чтобы – раз и навсегда остановить этот роковой и беспощадный вал изломов и перепутий.

– А я впервые в ресторане, – промолвила Люба, скованно осмотриваясь.

Обнаружила, что одета скромно, даже серенько, – заметно пригнулась, должно быть, желая спрятаться, затаиться.

Пригубили вина. Разговорились, друг другу ласково, но пока недоверчиво улыбаясь. Ещё выпили, ещё, уже крупными, смелыми глотками. Вино было отменное, густое, с горчащей сластинкой и говорило им вкусом и цветом своими, что оно оттуда, где жизнь райская, напоённая солнцем и улыбками. Откуда-то из бархатисто тенистого угла подкатывалась тихая сладкая музыка, ласковый искрасный полумрак окутывал обстановку, соседние столики. И Льву воображалось секундами, что он и она под какой-то оберегающей сферой и что они совершенно одни в этой большой зале, пропадающей по краям в беспредельности сумраков, ночи. Лев примечал, что на Любу смотрели, и он уже если не ревновал, то тревожился. Но и радовался одновременно, что сердце его – не мертво.

Стало таять и местами потухать электрическое освещение. Затепливались свечи тут и там. Золотисто и лилово набухали тени, стихали люди, ожидая чего-то необыкновенного, а может, и волшебного, сказочного. Высокий, но щупловатый официант в лёгком, но тугом наклоне тонкой бледной шеи с блестящей, как орден, «бабочкой» установил на стол Льва и Любы канделябр, в котором горели три крупные свечи. Вино в фужерах и бутылках внезапно вспыхнуло яростно и кроваво, точно бы вскипело, и во Льве невольно, странно и пронзающе обмерлось. Сердце его на долю секунды, на прочерк какого-то сверхмига почуяло в этой багровой вспышке угрозу, – и он неожиданно дунул на свечи. Пламя не загасилось ни на одной, лишь вздрожало, принаклонившись и следом задымив. Официант и Люба с недоумением взглянули на Льва.

Официант с надменной вытянутостью постоял, очевидно ожидая, не будут ли распоряжения или что-нибудь ещё, и горделиво, отплывающе отошёл к соседнему столику. Установил на нём подсвечник. Его поблагодарили, что-то всунули в руку, и он зачем-то с преувеличенной строгостью и важностью оглянулся в направлении Льва.

Люба жалко улыбнулась, казалось, что поёжилась, а голосок её отчего-то расстроился до шепотка:

– Пусть горят. Ладно? Ведь уютно. Да?

– Конечно, конечно, – смущённо и виновато нахмурился Лев. – Сам не пойму, за каким чёртом хотел загасить. Чем-то, можно подумать, шваркнуло по темечку. Прости, Любонька, я чуть не испортил тебе вечер.

– Ну что вы… Что ты!

15

Люба очарованно озиралась – золотисто залитая зала была великолепна и загадочна; то, чего касались отсветы, новилось свежими красками, блистало, маня, тревожа. А Льву всё, что вне их стола, уже неинтересно, его душе чуждо. Он вспомнил, что такое же освещение видел в оперном театре; тогда актёры запели фальшивыми, патетичными голосами и зачем-то забегали по сцене. Ему и тогда, и теперь стало нестерпимо скучно. Он смотрел только на Любу. Любовался ею. Она уже заполыхала от вина, стала отчаянно соблазнительной, ангельски миловидной. Ему хотелось, чтобы ничто не нарушало его любования, его общения с Любой. И когда шелестящей походкой снова возникал из полумглы официант, официозно и равнодушно исполняя свои обязанности, Лев угрюмился и косился на белые, с рыжеватыми волосками руки этого в театральном одеянии человека с зачем-то прилепленной к горлу бабочкой-орденом. Но пожурить или одёрнуть официанта было не за что: его руки ловко и дельно разливали вино и заменяли блюда. Когда он отходил, Лев чувствовал – мгновенно приливало в груди покоя и нежности.

«Мне нужно влюбиться. Иначе… иначе – не жизнь!»

Люба, смакующе отпивая из фужера вина, рассказывала – хотя Лев не просил её об этом, – что была в ранней юности влюблена по-сумасшедшему, забеременила; парень ушёл в армию, а потом куда-то подевался. Она теперь с малолетним сыном обуза своим родителям; что все они ютятся в двухкомнатной квартирке с проходными комнатами; что отец инвалид и выпивает, а мать больна и несчастна; что ей, Любе, хочется изменить свою жизнь и пожить, наконец, красиво, с размахом. И ещё что-то говорила она, то замолкая, то возбуждаясь, то зачем-то смеясь, то вдруг всхлипывая.

– Ты будешь счастливой, – прервал её Лев. – Ты мне веришь… Любовь?

– Я буду счастливой? – поморщилась она пламенеющей улыбкой.

Он хотел повторить и хотел сказать что-нибудь ещё приятное, быть может, произнёс бы бесповоротное для себя и, видимо, для неё – «Стань моей женой».

Но неожиданно и вероломно загремело, заскрипело, запищало ужасное электронное разноголосье. Танцевальную музыку потребовал какой-то перебравший мужчина в пышном искристом костюме. Он заплатил скучавшему в своём углу худосочному, с узким морщинистым лобиком ди-джею в красной, неопрятной, явно умышленно мятой, толстовке до колен с аршинной надписью «Fuck you».

Огни свеч перепугано заметались, а люди-тени сбились в ватагу и стали содрогаться. Лев не смотрел на них: он знал, как они могут и хотят танцевать, выворачивая себя. Но полувзглядом выхватил-таки из толпы затасканное личико этого мальчиковатого старичка ди-джея, зажигавшего публику взмахами рук и шевелением челюсти, и богатырскую девицу с огромным барашковым навёртом чернильно-фиолетовых волос на голове, с колыхающимся под блузкой студенисто-головастым бюстом. Люба тоже увидела её, и засмеялась в ладошку. Однако натолкнулась на низовой подвзгляд Льва, и смотрел он уже в противоположную от толпы сторону, неудобно для себя повернув голову.

– Почему ты такой надутый? – уже смело, без запинки говорила она «ты», хмельная и от вина, и от музыки, и, видимо, от своих необоримых желаний. – Пойдём – потанцуем! Так хочется праздника! Вот жизнь – я понимаю!

– Красивая?

– Красивая! Супер! Да не куксись ты! Танцуем, что ли? Вперёд!

Лев разглядел – в её глазах занялся «нехороший» – он хотел гадкого слова, но сдержался, – азарт. Отказом бодающе мотнул головой, но следом постарался улыбнуться – не получилось. А она громко и с щёлком пальцев попросила сигарет у официанта, который шествовал мимо с подносом. Умело прикурила, отказавшись от услуги официанта, глубоко затянулась и стала, шаля, пускать дым хвостиками и колечками, а руку с сигаретой держала высоко, на отлёте, задиристо отставляя мизинчик.

Лев попросил:

– Ты можешь не курить?

Она повела плечиком. Жёстким завинчиванием загасила в пепельнице сигарету. Налила себе вина в фужер, вытянула до донышка без отрыва.

– У-у-ух! – выдохнула она. – Сидим истуканами. Ай, не хочешь – не надо. Я одна подалась плясать.

И, в дразнящей медлительности приподнимаясь и кошкой прогибаясь ко Льву, коротко взглянула на него дерзкими, но по-прежнему влекущими сладкими глазами.

«Неужели теряю?» – подумал он, чего-то пугаясь.

Сдавливая зубы, Лев смотрел на толпу, но отчётливо видел только Любу. Она огоньковым весёлым миганием белой сквозистой блузки пробивалась среди метавшихся тел; даже видел её обтянутые чёрными чулками ноги – великолепные, тоненькие, стройные ножки. Стройнее ножек нет здесь ни у кого, и в целом свете нет! Его девушка прекрасна, он обожает её. Но зачем она в этой безобразной толпе? Выдернуть бы её оттуда. Она может замараться, её могут покалечить.

Он страдал, что Люба танцует некрасиво, распущенно, так, как все. Бесстыже шевелит, подкидывает бёдрами, потряхивает плечами, с которых сползли лямочки блузки, приподымает, хотя и мимолётно, но заметно, подол коротенькой юбки. К ней – и уже леденело и мертвело во Льве – подкручивались мужчины, фамильярными движениями бёдер и рук подманивали её к себе. А один белоголовый, по-бычьи напыженный парень – качок – что-то сказал в её ухо и победно ухмыльнулся. Она засмеялась, легонечко откинулась от него, кокетливо забрасывая назад со лба кудряшки.

Неожиданно Лев наткнулся на её показавшийся ему строгим и вопрошающим взгляд; но она сразу унырнула за спины.

Льва уже сотрясала злость, если не злоба, но он давил её, пока ещё были силы разума. Перед ним и вокруг него горели свечи, но способен ли он был задуматься, зачем они здесь, сопутчики безмятежья и мира.

Теряет, теряет? А может, уже потерял? А может, не находил, а потому и терять пока нечего?

16

За столом Люба с притворной беспечностью отдышалась, обмахиваясь салфеткой. Большими глотками выпила из фужера вина, закусила виноградом, оторвав ягодину зубами с грозди, а держала её на весу над запрокинутой назад головой.

– Здесь клёво, правда? – осторожно улыбнулась Льву.

– Клюют, говоришь? – казалось, с трудом разжал он зубы.

– Чё?

Он не отозвался, поморщившись на это невозможное для него «чё».

Люба, не дожидаясь официанта, наливала себе и ему, набулькивая из высоко задранной донышком бутылки. Лев был мрачен, сер, закрыт, но тоже пил, хмелея и вином, и своими забродившими мрачными чувствами.

Люба снова и снова выходила на танцпол и задорно отплясывала со всеми. Три раза её пригласили на медленный танец, и она висла на партнёрах, улыбалась им. Партнёры, танцуя, пытались увести её дальше, в затенённую колоннами и пальмами зальцу. Но Люба подтягивала их поближе к столу, за которым горбился и пил в озлобленном одиночестве Лев. Один партнёр был солидный, малоподвижный дядька с липкими глазками кролика. Другой – очень молодой, суетливый; он трусовато опускал руки по спине Любы. А третий вообще не впечатлил Льва – коротышка; он непрестанно подтягивался перед Любой на носочках и поминутно что-то нашёптывал ей. Однако все были учтивы, просили разрешения у Льва, и он апатично кивал им в ответ. Эти люди были неинтересны ему, потому что соперничать с ним, понял он, не могли никак. Однако они посягали на его счастье, хотели его Любовь, выискивали к ней подходы.

Но чего она хотела – злить ли своего мрачного ухажёра, мстить ли ему за эту его необъяснимую перемену настроения, за его заносчивость и очевидную гордыню? В чём она может быть виновата перед ним? Девушка, кажется, совершенно не понимала Льва.

Он так ни разу и не вышел на танцпол, не пригласил Любу на танец. Решил – надо уходить: что ещё ему здесь нужно? Он, не посоветовавшись с Любой, подозвал официанта, попросил счёт. Получил. Не дал чаевых, а, напротив, скрипящим, ржавым голосом заставил пересчитать, потом – ещё раз, сумрачно всматриваясь в прыгающие по калькулятору худые пальцы позеленевшего официанта.

Официант не тотчас принёс сдачу. Выпрямленно, ни на миллиметр не пригнувшись, вывалил на стол горсть монет, хотя можно было сдать бумажными деньгами. Лев не взглянул ни на деньги, ни на торжествующего официанта. Хотел было уже предложить Любе вместе покинуть ресторан, а остаться захочет – на тебе денег, и эту горсть, и ещё можно дать.

Не успел предложить – к их столику подошёл, колыша тяжёлыми женскими бёдрами, тот белоголовый красавец качок и с напыженным взглядом в сторону Льва без спроса пригласил Любовь на медленный танец. Он протянул ладонь столь низко к её талии и коленкам, будто ему отнюдь не рука её нужна была.

Лев закостенел, но почувствовал, как разом обдало его и полымем, и хладом. Он понял, что теперь уже не просто посягают на его Любовь, а открыто, нахрапом отнимают и уводят её, которая могла стать его судьбой, его воздухом и светом. Потом сердцу опять быть пустынным, опустошённым, бесполезным, подобно культе. Потом снова чем попадя придётся набивать, будто безразмерный мешок, эту проклятую пустоту в сердце, и никакие его строительные специальности и дела, никакие деньги и богатства мира не помогут так, как следовало бы.

И зачем он привёл её сюда, в эту тошнотворную человечью клоаку? Глупец, простак!

А она, очаровательная дурочка, даже коротеньким взглядом не пожаловала Льва. Вспорхнула со стула и – пропала в темноте. Или в глазах Льва потемнело? Но он успел увидеть – качок на танцполе по-хозяйски притянул к себе его Любовь, набросил свою пухлую, барскую руку не на талию её, а ниже, даже пониже взъёмчика.

И Лев опять оборвался и покатился во тьму, но чуть погодя осознал, что, собственно, не в зале сделалось темно, свечи всё так же бархатно и участливо сияли, а – он снова сомкнул веки, зажмурился, крепко-накрепко запершись ото всего белого света. На что ещё смотреть да и зачем? Взглянешь, всмотришься – ещё хуже, ещё дряннее может стать. Лучше – не видеть. Никого и ничего.

Лев понял, что этот смазливый, балованный молодой наглец не искал, по сравнению с другими, подходы к его Любови, а уже брал её. Брал налётом, дерзко, хозяином жизни – жизни вообще и его, Льва, жизни и судьбы. Что он мог быть за человеком – везучим бизнесменом, владельцем этого и других ресторанов, настоящим спортсменом или охотником покачаться в тренажёрном зале на досуге, любимцем судьбы с богатым папенькой, хорошим, примерным сыном, братом, другом или женихом – кем ещё? Он, разумеется, мог быть кем и чем угодно. Но для Льва он был только врагом, который замахнулся на него. Замахнулся мечом ли, не мечом, чем-то иным, – неважно, но, ясно Льву, чтобы отсечь и изувечить его мечты.

И Лев ярко и яростно ощутил – армада всяческого зла в этом раздутом, мускулистом парне, и чтобы жить дальше, чтобы крепко полюбить и стать, наконец, счастливым, нужно, быть может, уничтожить, задавить явившееся на пути зло. Зло одной кучкой сосредоточилось в одном человеке. И в одну руку поймать бы его, чтобы не марать другую!

Поймать, не упустить – хорошо, но что с этим злом нужно и можно сделать затем?

Лев, натянутый, насторожённый, как зверь, учуял вздрог воздуха вблизи и расслышал шелесток одежды. Понял, что Любовь садится на своё место.

– Смотри, детка, не забудь мой номерок, – не прижимая своего голоса, нисколько не таясь, произнёс «качок». – Жду звонка.

– У-гу, – торопливо отозвалась она, но тихо и сдавленно. Быть может, уже увидела своего окаменелого, подобного Сфинксу Льва, осознала и испугалась: что же натворила, что же будет!

17

А Лев внезапно, рывком встал и стремительно надвинулся на качка.

Люба пискнула, взмахнув руками, инстинктивно закрыла ладошками лицо.

Качок дёрнулся, чуть отшатнулся, но тут же спохватился – усмехнулся, однако перекошенно. Льву же представилось, что сморщился качок, постарел вмиг или, вернее, сдулся, как пузырь.

Молчком намертво взял «качка» за шиворот шелковистого пиджака вместе с воротом рубашки и галстуком и – ткнул его раз, ткнул два, ткнул три раза лицом в тарелку с овощным салатом.

И – так удерживал одной рукой.

Давил, бугрясь мускулами, стискивая челюсть, наполняясь чёрной и, быть может, бурлящей кровью.

Качок, вымазанный сметаной, помидорами, огурцами, укропчиком и зелёным лучком (вся зелень была молоденькая, нежная, меленько порезанная), очухался – затрепыхался, заскулил, грабасто сметая всё со стола.

Народ повскакивал с мест, загомонил, захохотал, засвистел, завопил, завизжал, – кому как нравилось.

– Охрана!

– Дави его! Молоток!

– Во два идиота!

– Силён мужик: такого бугая завалил и жмёт одной левой!

– Отпусти, придурок лагерный!..

Но Лев не выпускал, никак не отзывался, не озирался даже, напротив – насиливался и отвердевал всем своим выкованным мощным остовом, крупной смуглой рукой. Лицо его было испятнено брезгливостью, отчаянием и, кажется, кажется, – радостью.

Возможно, неспроста кто-то призвал:

– Да остановите вы, в конце-то концов, этого сумасшедшего! Посмотрите: он же зверь какой-то, а не человек!

Но народец, пока не подбежали мосластые бритые охранники, толокся вокруг, не отваживался напасть, отбить жертву. Все славно покушали, выпили, потанцевали, при свечах посидели, о приятном поговорили, всем хотелось в приятности же и довершить вечер, а тут этакое недоразумение, несообразность, дикость невозможная, недочеловеческая. И не драка даже – а чёрт знает что такое.

Качок бессильно сник плечами, положил руки на стол. Попытался, вывернув голову, взглянуть на Льва, быть может, обратиться к ему. Не получилось ни вывернуть голову, ни слова вымолвить.

– А, да ты, вижу, слабачок, а никакой не качок! – с торжеством, но в перхающем хрипе выдыхал Лев, туго дрожа вроде как улыбающимися губами. – Культуристик, да? Накачался анаболиков и ходишь тут выкаблучиваешься? Давай, давай, вырвись! Что, не выходит? Силёнок негусто? Сочувствую, братишка. А ты попробуй-ка лучше, пока даю и пока добрый я, свеженького салатика: наберёшься, глядишь, силёнок. Ты же, вижу, большой охотник до всего свеженького и молоденького. Не стесняйся, кушай!

И ткнул его. Ещё, ещё раз.

Несчастный качок отчаянно рванулся, подламывая ножки стола и роняя стулья. Но и таким манером не вышло. Попробовал выкрутиться, однако, похоже было, теперь уже со всем ужасом и страхом понял, что вырваться из этой железной звериной лапы невозможно. Попритих, булькающе замычал. В неимоверных усилиях вывертел-таки, хрустящим скользом, голову на бок, чтобы – хотя бы – полно вобрать воздуха. Носом – кровь; сам – безобразный, страшный, лица не распознать – оно в жутком месиве.

Но сколько можно держать его и зачем? Как ещё нужно и можно наказать этого жалкого человека? – вопросы, но мог ли Лев ответить на них?

На него запрыгнул охранник, подсунул под скулу кулак – стал заламывать голову. Однако рука, несмотря ни на что, удерживала качка в салате; да и не салат это уже был, а кроваво-зелёная каша.

Сейчас Льва скрутят. Что будет потом?

Быть может, через минуту-другую его изувечат или даже убьют, но пока он заправляет и распоряжается, пока он хозяин, хозяин положения, хозяин своей жизни, хозяин этого наглеца, уткнутого мордой в салат. А если так, нужно успеть сказать самое главное, то, что наболевшей коростой застряло в горле. Сказать так, как хочется и нужно сказать.

Но что может быть самым главным? Главным для него лично, для «качка», для этой толпы? Для кого?

Думать надо скорее. Но можно ли, возможно ли думать?

Уже двое, трое охранников, здоровенных, во всём чёрном, как смерть, скручивают Льва, уже этот обиженный, что не дали чаевых и заставили пересчитать, доской вытянутый официант злобно, но бабьими шлепками хлещет его по щекам, уже качок очищает платком и обмахивает ладонями красно-зелёную, страшную и в то же время глупую физиономию от салата и крови, и – тоже будет бить.

– Отведал мою Любовь? – спросил согнутый, с заломленным за спину руками Лев, отыскав глазами «качка». – Не подавился? Понравилось?

Неужели вот это и есть то главное, наросшее коростой, что хотел сказать, швырнуть в качка и толпу Лев? Может быть, и вовсе не надо было ничего говорить – кому слушать, кому понять, что его любовь – жизнь и смерть его одновременно?

– Чаво, чаво? – зачем-то коверкал качок слово, злорадно и брезгливо осклабляясь, но голос его растекался кисельными слезами. – Твою – чаво? Твою, вякнул ты, любовь? Какую ещё, мать твою, любовь? Отвечай! Ты что, слащавая гнида, пускаешь слюни вон по той мозглявой девке? Да она шалава копеечная, а ты мне загнул – «любовь»! Ты что, вот из-за неё меня изнахратил? Из-за неё?! Отвечай, падла! Молчишь? Что ж, теперь твой черёд отведать мою любовь. Любовь, мать её, морковь! Сразу подвалю тебе по пуду, а то и по два. Мне не жалко, я щедрый, в отличие от тебя. Получай, получай!

И он исподнизу саданул Льва по лицу, следом – коленом в скулу, кулаком по затылку; лютуя, – сызнова коленом, кулаком.

Выволокли Льва из ресторана. Выпотрошили карманы, содрали пиджак, туфли; брюки оставили – на коленке уже лохматилось тряпьё. Затащили за угол и ещё били. Он попытался бежать, но запнулся. Настигали – колотили куда приходилось. Люба отчаянно наскакивала, цеплялась, голосила. Отшвырнули на колючие ветки кустов; застряла там, заскулила. Качок сгрёб Льва за волосы, нещадно заломил голову набок назад:

– Ну, скажешь, за что ты меня едва не замочил? Отвечай, падла! За девку? Да? Да?! Она, разуй шары, дешёвка, а ты вякаешь – «любовь»? Если так – баран ты, а не мужик!

Лев уже не мог ответить, валился на спину, но, кажется, усмехался окровенённым, с затёкшими глазами лицом. А качок сатанел, кулаком лупцевал по голове, – выглядело, что в такт своим словам:

– Неужели – за бабу? Неужели? Никогда, никогда не поверю! Они все продажные. У меня таких до зарезу!

Снова скопом – кулаками, пинками, подскакивая, резвясь. Всё: Лев упал, скорчился, угас.

– Будя, мужики! Мочить не надо, – важно распорядился качок, обтирая платком своё расквашенное, потное, в петрушке и укропчике лицо. – Деньги забрали? Часы – сдёрнуть.

Ещё по разу-другому пнули и ушли восвояси. Из кустов подползла на четвереньках Любовь:

– Живой?

– Живы будем – не помрём, – хрипнул Лев.

– Ой, ну, ты шалый и дурной! Не встречала я ещё таких.

Затянула его на лавку. Он помогал и – усмехался.

– Над кем смеёшься?

– Над собой.

– Правильно.

Спросил неожиданно и чётко:

– Ты где живёшь? Пошли – провожу.

– Да тебя самого надо провожать. А лучше – на носилках тащить. Провожальщик выискался! Ты чё, приревновал меня? – смущённо улыбнулась она, пытливо заглядывая снизу в его глаза.

– Хуже, – с неясной насмешливостью ответил он и не стал объясняться.

– Я же просто злила тебя. Не понимаешь, дурачок?

– Понимаю, понимаю, – насупился он и, вставая, сдавленно застонал.

Она торопливо, но ловко подсунулась ему под мышку. Он слегка и снисходительно поопёрся на неё, маленькую, такую всю тростинку. Потихоньку пошли в общежитие; хорошо, недалеко было. Кажется, кости целы, но ушибы, ссадины ужасные, глаза раздирать надо пальцами, чтобы разглядеть дорогу. Солоно-сладко кровянилось во рту; зуб выплюнул, а может, и два. Ничего, жить можно.

– Больно? – участливо спросила Люба, а у самой ладони содраны, колено разбито.

– Полетели, пташка моя девонька, – погладил он её по голове, как ребёнка.

– Полете-е-ели, – угодливо засмеялась она.

Любе хотелось нравиться Льву, но он такой непонятный, странный, своевольный, даже дикий, опасный, даже очень опасный. И в ней пошатывалось – сможет ли она быть с ним нежной? Научится ли понимать его? Любит ли его? А он – он любит ли её? Или любит то, что вообразил себе? Хотя качку что-то сказал о своей любви к ней. Непривычно, непонятно, чудно!

18

С неделю отлёживался, в бинтах, в примочках. С работы отпросился по телефону – скопились отгулы. Жутко ломило всего, но особенно досталось голове: шишка на шишке, развалом рассечена бровь, оба глаза заплыли сине-фиолетово, будто солнцезащитные очки надел. Люба самоотверженно ухаживала за ним, из ложечки кормила, в аптеку бегала.

Поправляться стал довольно быстро, на второй день: никогда ничем не болел, крепкий, непьющий, молодой мужчина, – иначе, уверен, и не должно быть. Не умел и не хотел разлёживаться, стройка ждала, дела, люди в бригадах и в конторе. Уважал он своё строительное ремесло, прикипелся к нему, да и мысль отца помнилась: строишь – строишь и свою душу. Пусть немного сойдут синяки с лица: неудобно перед подчинёнными появиться побитым, жалким, смешным.

Люба прижималась ко Льву, ластилась кошечкой, но он был сух и даже строг с ней. Она думала: не отзывается, что болен, что изломан. Или же потому, что ревность до сих пор мутит его ранимую душу.

Вскоре Лев чувствовал себя уже вполне бодро, улыбался Любе, подшучивал над ней. Она прильнёт к нему, однако он не отзывается на её позывы. Она не понимала его, минутами ей хотелось разреветься, разозлиться, каблучком пристукнуть по полу. Тайком до боли прикусывала губу и – не упрекала, помалкивала, зная, что повинна. Он очень нравился ей, может, она уже полюбила его. Красивый, сильный, отчаянный, никого не боится, на десятерых полезет в драку за неё – вот с кем счастье свивать, вот кто станет добрым отцом для её маленького непослушливого Витьки. Закроется Люба в дежурке – всплакнёт: какой же вредный её возлюбленный, зла на него не хватает.

– Почему ты такой сухарь? – отважилась спросить его, и получилось взыскательно, насупленно.

Но тут же не выдержала – прижалась к его плечу, желая поцелуя. Однако он хотя и легонько, но решительно отстранил её, странно и резко сказал:

– Не спеши, девонька моя. Кто и что о тебе не говорил бы, но для меня ты всё одно чистая и святая. Чистая и святая дева – такой ты мне и нужна. Не спеши, прошу.

– Чё? Чистая и святая? Де-е-е-ева?

– Не «чё», а что.

Она притворно захохотала, дерзко-кокетливо откинулась кудряшками на подушку, на единственную подушку, на которой и он лежал.

– «Что»? О-о-о, «что»! Теперь правильно, мой учитель? Ещё повторить?

Дерзостна, а слёзы обиды сдержать уже нет сил. Он промолчал, покосился на её высоко открывшиеся из-под края подола точёные ножки, заброшенные на одеяло. Перевалился лицом к стенке.

– Ты думаешь, что я какая-то особенная, не такая, как все? Что я, сказал ты, дева? – по-особенному – с ласковой язвительностью – произнесла она «дева», морщась от досады на недогадливость кавалера. – Да ты что: я баба бабой! Забыл, бедненький? – уж и родила! Мозги тебе зашибли, что ли? – хотя и на вызове, но придавленно засмеялась она.

– Ты станешь девой. Если захочешь.

– Стану девой?! Если захочу?! – на полдыхании переспросила она и порывисто заглянула в его лицо: подтрунивает, издевается? Что за человек такой! Вроде бы не дурак, при деньгах, разодет весь, начальник большой.

– А к чёрту мне девой становиться, объясни-кась, Лёвушка? Да к тому же какой-то там чистой да святой. Мне и просто бабой, рожавшей бабой, бабой-дурой, не хило живётся.

Он молчал. Ей надоело ждать – снова к нему прильнула, но он опять никак не откликнулся. Лежал с закрытыми глазами и, слышала она, дышал в стенку.

– Сопишь, барсук?

Она встала:

– Дурак ты, вижу. И бесчувственный. Чурбан чурбаном!

Хлопнула его по спине и в плаче выбежала, хлобыстнув дверью.

Она не знала, не понимала, что он страдал. Он страдал, потому что не мог, потому что наверняка знал – не сможет, не сумеет как-нибудь доходчиво, начистоту, как самому близкому, родному человеку, объяснить Любе, почему ему сейчас не хочется затягивать её в извечное, тривиальное действо, неминучим водоворотом затеивающееся между мужчиной и женщиной. Всё это было, было у него и сколько раз. Но никогда ещё не занималось, огнём ли, сиянием ли, высокое, но живое, настоящее чувство, не вмещающееся ни в его сердце, ни в его разум. Как ей, молодой женщине, ждущей от жизни немудрёных, без всевозможных замысловатостей тропок к личному счастью и благополучию, сказать, чего он хочет на самом деле? Не мог и не хотел Лев сказать вот так сразу, с ходу, что хочется, что надо бы продлить, растянуть это сосущее, горько-сладкое состояние неопределённости, неотгаданности – неотгаданности её, этой самой Любы, его Любви желанной. Как ей сказать о выстраданном, чтобы не обидеть её, чтобы было красиво и свято для обоих? И чтобы она не засмеялась, не усомнилась, не сникла в сомнении, недоверии, а то и отчаянии.

Вечером Люба всё же пришла к нему. Она была отходчивой девушкой и хотела счастья. Глаза красные и тусклые, – ему понятно: переживала. Благодарный и повинный, легонечко прижал её к себе, долго гладил по маленькой тёплой голове и тоненькой, с хрупкими косточками шее, вдыхал запах её вьющихся волос. «Ладно, попробуем: пусть будет моей женой. Если, конечно, захочет». Он знал, что так, именно так надо было подумать и сделать, чтобы жить стало хотя бы немного легче, чтобы путь мало-помалу выпрямился и разъяснился.

Вся привилась к нему и целовала «искусно», «опытно». «Такая же, как все», – становилось невыносимо одиноко и печально Льву.

– Не любишь целоваться? – маленькими шаловливыми пальчиками пробегала она по его мускулистой руке. – Или ещё больно губы?

– Больно, – с очевидным неудовольствием едва слышно произнёс он и всмотрелся в её задорно засверкавшие, замечательные своей чёрной глубокостью глаза.

Но впервые разглядел в них какие-то рябинки, да в желтоватой ржавчинке. «Нечистая глубина».

Разозлился на себя:

– И чего надо человеку по имени Лев?

– Что?

– Правильно – «что»! – заставил он себя улыбнуться.

19

Пересиливая великие сомнения, через месяц Лев сделал предложение, и Люба сразу согласилась.

Это случилось светлым и свежим, как утро, вечером конца августа. Они прогуливались по бульвару набережной Ангары. Было ни жарко, ни прохладно, – благостно. Уравновешенно и тихо было и на земле, и в небе. С реки заботливо надувало влажно и пресно. На днях установилось ясное тёплое предосенье, довершающее недолгое сибирское лето, а потом – всевозможная непогодь покатится по земле, с дождями, с заморозками, с непременным густым тяжёлым снегом кануна октября. Сегодня же – и роскошное сияние Ангары, и проглаженное, искрасна высветленное зашедшим солнцем высокое небо, и бодрый речной воздух, и шелестение увядающих трав и листвы располагали к здоровому лёгкому дыханию, к течению и освежению чувств, к ожиданиям приятных волнений, к началу какой-то хорошей, правильной в долгости своей жизни. Река течёт, и жизнь течёт. Нужна ли остановка, возможна ли? – чувствовал выводами и вопросами Лев всем своим напряжённым и ждущим существом. И ему показалось – окружающее подталкивало, подзывало его, такого неустойчивого, осмотрительного, сказать то главное, над чем он тревожно и пугливо думал последнее время, как познакомился с Любой.

Нужно, наконец, что-то менять в своей жизни, не вечно сычом и неврастеником жить. И он торопливо перебирал в руке маленькие влажноватые пальчики своей нежданной Любови.

Они медленно и молчаливо шли вдоль длинного, замысловато изгибистого парапета, с преувеличенным интересом заглядывали через него на реку, на курлыкающих ненасытных чаек, на оборвавшиеся с деревьев сверкающие паутины. И снова, как когда-то в ресторане, оба примечали, что прохожие заглядываются в их сторону: интересной, наверное, находят парой.

Лев украдкой любовался Любой. А она тайком, с терпеливым поджиданием поглядывала на него, зачем-то мурлыча песенку.

Лев, представлялось ему, уже и кожей чувствовал, что она ждёт. Зачем-то покашливал в кулак. Что ж, пора бы и сказать, кажется.

Не сказал.

Да, пора! – через десять-пятнадцать шагов взбодрился он и даже зачем-то поправил галстук.

Но – смолчал. Вздохнул.

– Что, опять болит, Лёвушка? – спросила Люба, дотронувшись до его непроходящего правого бока.

– А? Что? Да, да.

Лев не сразу понял её вопрос. Усмехнулся, в сморщенности поведя щекой:

– Болит, болит. Сил нету терпеть.

Она что-то хотела сказать. Быть может, посочувствовать. Не успела.

Лев развернулся и резко остановился перед ней, положил руки на её низкие, чуть не по пояс ему приходившиеся, плечи и сказал насиленно просто, буднично, сверху глядя на темечко с завитком, стоявшим гребешком, а не в глаза её:

– Выходи-ка за меня замуж, Любовь ты моя маленькая, дева ты моя чистая и святая.

Она улыбчиво сморщила нос, мотнула головой, неловко, кутёнком, ткнулась лицом в его грудь. Он обнял её и с нежной покровительственностью погладил по спине. Ему стало легко и просветлённо, но печально. Просторнее сделалось в груди, точно бы махом отсёк разросшуюся опухоль или нарыв. Ему даже почудилось, что снова взошло и прыснулось калёно-бело, по-дневному, солнце. Прижмурился на небо: жить так жить! Он такой же человек, как все. Не правда ли? – спросила его душа у кого-то неведомого и невидимого, но, быть может, подслушивающего и подглядывающего.

– Маленькая? – спросила Люба, уже со строгой улыбкой взглянув на него и зачем-то приподнявшись на носочках. – Кто маленькая? Твоя любовь?

– Ты, ты маленькая, – понял он свою обмолвку и ему стало досадно, что так получилось в такие минуты.

– А-а-а.

– А ты что подумала?

– Ты мужик – ты и думай, – скороговоркой ответила она, но крепче привилась рукой к его руке, чуть не повиснув на ней. – А за чистую и святую – на этот раз спасибочки. Только в девы меня не записывай: кто услышит из моих знакомых – обхохочется.

Вот и всё, что надо человеку, – подумалось или почувствовалось механически, но о ком – о себе, о ней или вообще?

Познакомил с матерью. Полине Николаевне Люба, кажется, понравилась. По крайней мере мать была любезна и учтива с девушкой. Только погодя наедине сказала сыну:

– Дюймовочка, куколка. Таких только на руках и носить… в прямом смысле. Но-о-о, Лёвушка, родненький, как же без образования она? Прямо чудно в наше-то время. Пристроим в лицей, а потом – не поздно и в институт поступить. На заочное. Правильно?

Сын нахмурился, сдавленно закипел:

– Мне её образованность не нужна. Мне – она – нужна, – диктующе и строго произнёс он, но тут же осознал и смутился, что снова почему-то не называет мать мамой.

– Ты со мной странно разговариваешь, – повлажнело в глазах Полины Николаевны.

– М… м-мама… прости.

– Ты действительно любишь её?

– Любишь, не любишь – слова, слова!..

Оборвался, замолчал, не свил мысль, то ли не зная, то ли не желая уточнений. Смотрел в окно, густо-чёрное, заполночное, забрызганное дождём и затянутое туманистой пеленой. Ничего не разглядишь, только чахло, жёлтенько дрогнут в глуби города огни.

– Я хочу, Лёвушка, чтобы ты был счастливым.

Помолчав, мать прибавила, но ни вопросом, ни утверждением прозвучало:

– Может быть, слюбитесь.

Лев не отозвался, стоял, сутулясь, покусывая губу, и она прибавила ещё, невольно сорвавшись голосом:

– Стерпитесь.

Он повернулся к матери, взглянул в её глаза, забитые этой отражённой осенней сырой заоконной тьмой с бьющимися за жизнь огнями, и понял, что она ничуть не верит в его любовь, но страстно и необоримо верит во что-то другое в нём.

И они разобрали друг у друга в глазах:

– «А он стерпелся когда-то с тобой?»

– «Ты меня не укоряй, сынок: я-то любила и – как! А ты? Ты не её любишь, а свою мечту о ней или о какой-то другой женщине. О принцессе, видимо».

– «Но разве мечта – это хуже, чем человек? Ведь и ты теперь зачастую живёшь мыслями о том, что могло бы быть у тебя с отцом или с другим хорошим, любимым человеком. И эта мечта ведёт тебя и поддерживает. Может быть, и мне подсобит когда-нибудь и как-нибудь».

– «Мечта, не спорю, бывает лучше человека, но человеку всё-таки нужен реальный, а не выдуманный человек, чтобы расти, а не опускаться ниже и ниже в своём самообмане, что, грезя, летаешь и возносишься. Падаешь, только падаешь, поверь!»

– «Но чтобы падать, нужно уже находиться где-то высоко».

– «Подожди, сынок: мы этак запутаемся во всей нашей софистике».

– «Понимаю: боишься, что снова заговорим об отце?»

– «Нет. О твоём отце я люблю и думать, и говорить, в том числе и с тобой. Разве не замечал? А боюсь вот чего: что не смогу в какой-то тяжёлый для тебя час помочь тебе, притянуть тебя поближе к земле. Оторвёшься – улетишь. И высоко, и далеко. Не дотянусь, не докричусь. Страшно. Пойми меня – мать».

– «Улечу – так, возможно, быстрее найду то, что ищу и жду?»

– «Ты сердцем на земле найдёшь то, что ищешь и ждёшь. Обязательно найдёшь, потому что у тебя здоровое, умное, чуткое сердце. Оно твой проводник и помощник. Плохо, что ты иногда мешаешь своему сердцу: подсказываешь ему, не слушаешься его, своевольничаешь, как мальчишка. Но я верю, что ты, сынок, научишься жить сердцем и найдёшь, отыщешь, несмотря ни на что, свою настоящую, самую что ни есть настоящую большую любовь».

Мать слабо улыбнулась сыну, утомлённо призакрывая веки и покачивая головой. Он разглядел, до чего тонка и «изношена» кожа её век, окологлазья, всего лица и в особенности шеи: дрябла, сера, паутиниста.

– «Прости, что напомнил тебе об отце, что упрекнул…»

Но не досказалось: тепла сердца не достало.

Первым отвернул глаза. Разговор душ оборвался.

Было жалко мать, стареющую, одинокую, в сущности, несчастную, «непонадобившуюся единственному её мужчине». Но не умел утешить мать, поблагодарить, быть может.

Он снова почувствовал, что они друг другу не совсем родные. Стало обидно и одиноко.

А вслух они сказали просто, безлично, так, как удобнее, чтобы дальше жить каждому своей жизнью:

– Уже поздно. Пора спать. Спокойной ночи.

Сын понял, что мать очень недовольна его Любовью; раздражало и сердило, что она не отговаривала. И он словно бы надломил свои недавние, вздрогнувшие нежностью к матери чувства, как порой надламывают мешающие при движении ветки. Ему стало представляться – мать потому не отговаривает, что желает своему сыну судьбы его отца – как, возможно, отмщение бывшему мужу и как неоспоримое, веское доказательство, что она права была, когда упрекала того. Спать надо, уже ночь глухая, рано на стройку, но назойливо переливалась, казалось ему, из пустоты в пустоту, мысль, что женщины, мол, слепы и глухи и в ненависти, и в любви своей.

– Да спи ты, наконец-то, душевед и мыслитель великий!

Вскоре познакомился с родителями Любы – людьми простыми, неприметными. Они растерялись, занемели перед солидным, начальнического обличья Львом. Квартирка хрущёвская тесная, потолок давил. Подержал на руках её сынишку, глазастого, баловного, но окоченело оторопевшего, не привычного к мужской участливости и силе рук. Льву стало всех их жалко. А почему жалко – не мог разобраться. И не смолчал его внутренний голос: а может быть, если приглядеться попристальнее, не их, а себя более всего жалел, что не по любви – по уму, по надумке какой-то брал Любу в жёны?

Поторапливаясь и отчего-то краснея, сговорился о свадьбе и ушёл. Но может, это было бегство. Но от кого, от чего – от себя, от судьбы?

Деньги водились, а потому решили с Любой: если гулять – так с размахом. Народу пусть будет много. Всего пусть будет много, в избытке, в щедротах. Лев нагнетал в свою душу жизнерадостность и бодрость. А если во что-то ещё не влюбился в невесте, недопонял её в чём-то и сам чем-то не глянулся ей, что ж – жизнь впереди. Разве не так?

Лев знал, что внешне он породистый, умный, сильный, успешный. Но хорошо знал и другое – внутри он часто рассыпан, неустойчив, зол и, наверное, слаб и квёл, как старик. И ему страстно хотелось, чтобы его внутреннее и внешнее в конце концов срослось, спаялось, сроднилось навек, подпитывая и развивая друг друга. Рядом с любимой женщиной так и должно выйти. А как иначе? А иначе ему и не надо было.

Льву хотелось шумной свадьбы ещё и потому, а возможно, прежде всего, чтобы Любе было приятно. Чтобы её любовь к нему разгорелась, засияла, вызрела до всех яркостей и размахов душевных. Чтобы она была царицей среди приглашённого народа. Чтобы она была лучшей невестой города, лучшей невестой страны, мира всего! Лучшей, потому что она его невеста – его, Льва. И Льва не только по имени, но и по сущности своей.

20

Деньги были прикоплены даже на то, чтобы безотлагательно, в самые непродолжительные сроки отстроить в пригороде дом. Уже и земля года два-три назад была куплена – пятьдесят соток, не иначе – для поместья. Это много и никчемно, если ты не садовод-огородник, а Льву нужны были не столько сады и грядки; ему нужна была земля – своя земля, как твердь наинадёжная. И он непременно станет таким человеком, который вполне и полностью доволен собой и теми, кто рядом с ним. Возможно, со временем заделается крепким домоседствующим хозяином. Почему бы и нет!

Кое-что из материалов уже было завезено, сарай и баня срублены, для возведения гаража с большим подвальным помещением даже залит фундамент. Строил и сам, и людей нанимал, но не спешил, удерживался и замедлялся, как мог. Пока один – торопиться, ясно, особо некуда и незачем, не обустраивался, как должно бы, лишь изредка, урывками наезжал на участок. Женится – вмиг, конечно же, появиться и дому.

Чаще нагрянет один, на своём великолепном джипе; плохие, дешёвые, к слову, автомобили не любил: он же Лев! Не спеша выберется из салона, постоит, помнётся на кромке перед ещё неогороженным участком, посмотрит туда, сюда, вверх, вниз, побродит по голой бурьянистой земле и – уедет, поглядывая в зеркала заднего вида на удалявшуюся землю, которая мнилась ему сиротливой, одинокой, просящей его защиты. Не сразу понял, зачем наезживал: место ему крепко и душевно полюбилось. А название-то какое – Чинновидово! Где ещё такое найдёшь во всём свете?

Начинается здесь предтаёжье, предбайкалье. Скрытно-диковатые, поистине чинные виды. В немереных далях – тайга, тайга. Малохоженные мелкосопочники горбатыми заросшими спинами неведомых животных уползают в глухомань, в дебри, будто прячутся, порой пугая человека неожиданно являющимися содранными боками – буро-серыми скальниками. А там где-то, но не далеко отсюда, и великий Байкал живёт, как сосед, – хороший, надёжный сосед. Лев любит не столько бывать на Байкале, сколько просто думать о нём, для него важно, что озеро где-то неподалёку. В Иркутске – рядом, а тут, в Чинновидове, на три-четыре километра ближе. Ближе, – какая подмога и опора!

И, бывает, зачем-то вспомянутся нечаянные и ничейные слова, рождённые, возможно, из воздуха и брызг прибоя:

Ручьём серебряным к Байкалу

Лечу с вершин моих мечтаний.

Несомненно, славно чинновидовское место, и оно, убеждён и верит Лев, только для настоящей жизни. Иркутск поблизости, отменная шоссейная дорога на Байкал всего-то в полукилометре. А какие вокруг сосновые рощи: деревья с кронами-облаками, стволы мощные, великаньи. По опушкам лесов молодняковые заросли сосёнок и берёз. Воздух чистый, лесной. Всё устойное, всё живёт, всё тянется к выси. Лесов много, но и полей, еланей в избытке. Раскатываются они зыбями на все четыре стороны света, вливаются в леса, в тенистые, болотистые дрёмы. Одно перетекает в другое. А три ближайшие запруды среди полей – драгоценные камни: блещут, голубятся, когда смотришь на них в тёплое время года с высокого холма за Чинновидовым.

Лев уже всю округу исходил. Сначала искал родники, питавшие запруды, ему сказали, что вода в них с серебром, целебная, что бабушки даже из города едут за ней на Пасху. Отыскал с полсотни, и каждому радовался по-ребячьи. Воду всплёскивал кверху, чтобы радуги заблестели, пил и омывал лицо, в ладонях разглядывал студёную чистейшую воду. Серебра вживе не обнаружил, но уже был уверен – благодатная водица, чистейшая, может быть, и святая. Бродил и радовался, что красиво, тихо, просторно повсюду. Мечтал о хорошей, устойчивой жизни на этой земле.

Под боком этих недавно размеченных, мало застроенных участков ещё и деревня жительствовала. Она с мычащими коровами и крикливыми петухами, с мужиками в кирзовых сапогах и бабами в широких платках. Трактора по утрам чихают во дворах: какая-то сельхозартель объединяет местных жителей. Уже прикидывал: дети пойдут – вот им и воздух смолистый, здоровый, труд на земле, свежее молоко и много чего ещё для них. Да, хочется пожить неподдельно, вовсю грудь.

Для него, для строителя, возвести настоящий дом – месяц-два работы. Было бы для кого и во имя чего.

– Пусть и тебе повезёт. Главное, не трусь, не юли по жизни, загребай обеими руками. Не жди, когда рак на горе свистнет, – сам действуй, и тебе обязательно повезёт… как и мне, – вспоминалось ему и слышалось сердцем давнее отцово напутствие.

На отца он уже не злился, но и не узнавал, как он теперь и что с ним. Так, видимо, удобнее для обоих.

К ноябрю – стоять фундаменту под дом. За зиму подвезти стройматериалов, подыскать толковых работников, а весной уже быть и дому. Летом – отделка, разное обустройство. Пока же можно прибиться с Любой к матери или перетерпеться на съёмной квартире. Лучше, конечно же, на съёмной, – чтобы уже сразу по-своему, особо.

21

Но – не вышло.

Жизнь переворотило, беспардонно, даже чудовищно и дико. Так переворотило, перелицевало, после думал Лев, как если бы шёл ты по улице, а у тебя вдруг отхватили пилой-невидимкой ноги. Боли не успел почувствовать, крови ещё нет, а сам ещё смотришь вперёд и рукой взмахиваешь, точно при ходьбе. А потом только и остаётся думать, если выживешь: может, не туда шёл? А куда оно – туда? И кто постановляет: туда тебе надо было идти или не туда?

Льва на неделю отправили в командировку, близко, в соседний район, – заурядное, обыкновенное дело. Его стройфирма размахнулась на всю область, возводила дома и котельные, школы и больницы, – многое что подворачивалось, срасталось и поднималось в деловой жизни. Попутно приторговывала материалами, пиловочником, инструментами и оборудованием. Для всех сотрудников, от рабочего и до самого генерального, – привычно командировочное покочевье. Заработки и дела дожидались повсюду. Непозволительно упускать, когда от неспешной плановой экономики Россия ринулась в затуманенное нечто, которое и пугало, но и раззуживало людей. Лев ездил с удовольствием, даже с азартом. Любил новые земли, новые лица, любил глухоманьи деревни и тайгу. Где-то можно было на досуге поохотиться, порыбачить, в баньке попариться, с мужиками у костра посидеть, послушать байки, потягивая здешнюю брагу или настойку. Иногда возвращаться в Иркутск не хотелось, как бы ни любил он свой славный город. А иной раз так глянется сторона, что подумает: эх, не зацепиться ли здесь да – навсегда?

Но теперь – Люба у него появилась, Любовь его нежданная. Кажется, есть куда и к кому тянуться.

Отбыл он в командировку, но не выдержал – приехал через три дня на побывку: переночевать, посмотреть в её недоразгаданные – «глубокие, не глубокие, не совсем глубокие, совсем не глубокие?», но «чарующе чёрные, отчаянно ночные» глаза, ещё раз сказать себе, что – та, не сомневайся, та она. А потом с полегчавшим сердцем – назад, в любимые дела с головой. Он уже тянулся к Любе, хотелось оберегать её, такую беззащитно маленькую, трогательно миниатюрную, но порой неосторожно своевольную, «брыкливую» «мою» «женщинку». Что-то, однако, в ней было, без чего ему дальше жилось бы, видимо, хуже, скучно или однообразно. Порой раздумается о ней, растревожится весь, и захочется ещё раз поспорить с матерью, что любит он Любу, свою Любовь, а не только лишь свою мечту о ней, свою грёзу о чём-то несбыточном, не совсем взаправдашнем. Как, однако, матери бывают неправы! И женщины все или многие всё же – слепы и глухи и в ненависти, и в любви своей!

Ранним утром, с пассажирского поезда, разгоревшийся от скорой ходьбы, щедро опахнутый октябрьской волглой моросью, свежий, бодрый, вошёл, вернее, ворвался в дежурку.

И – как взрыв. Как обвал. Как чей-то разбойный наскок.

Он застал её с парнем, уже с другим парнем, не с тем, у которого когда-то отбил её. Парень бережно держал её маленькую, кукольную ручку в своей, а она в благосклонной, сладкой улыбчивости смотрела на него. Два красивых, молодых и, возможно, влюблённых друг в друга человека сидят рядышком, – ничего, конечно же, предосудительного, обычная и вполне приличная история, если бы она была не его Любовью.

Лев пошатнулся. Что за анекдот, вечный и тупой, с уехавшим в командировку мужем? Что за такие тайные силы ловко и глумливо обошлись со Львом? Чтобы только посмеяться над ним или – ещё и остеречь, отвести от опасной черты?

Лев почти что осязаемо почувствовал, что вмиг почернел, но не внешне – внутри, кровью, воздухом вдохнутым и застрявшим. На мгновение ему почудилось, что и глаза залепило чем-то чёрным, – не проморгаться.

Если не осознал, то ощутил, – жизнь сорвалась. И – яма ли, могила ли, хлябь ли перед ним услужливо распахнулась? Или – пока только в нём самом? Неужели жизнь снова обманула, вывернулась самой дурной стороной?

Парень бочком, без дыхания, даже не смаргивая, выскользнул за дверь, трусцой чуть не на цыпочках убежал по тёмному сонному коридору.

Любовь шатко привстала, утянула шею глубоко, цыплячьими крылышками встопорщились её плечики. Ужатая, наморщенная, стала к тому же какой-то серовато-желтоватой, и можно было подумать, притворилась, что старая, что никому ненужная, – кто на неё посмотрит? Лепетала; даже шепелявить стала, по-старушечьи. Она ли та самая перед ним? Или уже так много лет минуло, что она постарела? Не понимал её лопотания и не вслушивался. Кажется, уже и не видел её вовсе, не осознавал рядом с собой. В его глазах нагущивалась, натвердевалась слой за слоем тьма. Но глаза были открыты. Стало быть, что-то другое оказалось тьмой и беспросветом.

Он чуть шагнул – не совсем к ней, как-то наискось, но не совсем к выходу. Зачем, куда, к чему, к кому? Или искал выход, ход, пролаз какой-нибудь. Или же искал настоящую свою Любовь, отчаянно, безумно уповая, что не так вышло только что, а остаётся всё по-прежнему, только бы вот отвязаться от этого гнусного наваждения, от этой пошлой бредятины жизни. Но, быть может, он и впрямь ослеп – ослеп глазами, душой, памятью, и теперь остаётся тыкаться, обжигаясь, укалываясь и всегда страдая.

Ещё переместил ноги, но опять – зачем, куда, к кому? Ответил бы, спроси его кто-нибудь? Он и она уже стояли вплоть. Но он – окаменело безразличный, безжизненный или отживший своё, а она – вся живая, вся в жизни, вся – обычный человек: подгибается, трепещет, ладошкой заслоняется. Шевельнись он ещё хотя бы чуть-чуть – и, точно, умерла бы от страха. Но надо жить – кому это может быть непонятно! И, не дожидаясь, когда он ещё раз шевельнётся, чтобы, конечно же, размозжить кулачищем-молотом её маленькую голову, она безысходно, на самых высоких чувствах заголосила:

– Мамочка! Ты меня убьёшь? Не убивай! Не убивай, пожалуйста, Лёвочка! Я же просто баба, баба-дура! Понимаешь?

Лев не двигался, но из него, наконец, вытолкнулось, хрустом камушков, скрипом:

– Люба.

И ему почудилось, что гортань его разодрало, что она клочками и сгустками застряла. Слова не сказать ещё, а надо бы. Выдрать бы пальцами, но руки занемели, не шевелятся. А может, им и не надо сейчас двигаться – ведь такое махонькое беззащитное создание перед ним: смахнёт шутя, раздавит случайно.

Лев, преодолевая, казалось, сплотнившийся стеной, воздух, вязко шагнул ещё раз, но теперь уже определённее – к выходу, к воле, на воздух, к сосновому духу.

Любовь хотя и крепилась, но не совладала с собой: вдруг юркнула под стол, затаилась, прижимаясь к стене. Она помнила, что Лев может быть ураганом, грозой, зверем. В случае чего, отсюда легко можно будет шмыгнуть за диван; а если он будет тащить, так снова можно забиться под стол.

Он постоял – нет никого перед ним. А может, и не было никого. Была Любовь и – нет как нет её. А может, он ослеп как-нибудь по-особенному: способен отныне видеть только лишь то, что надо и позволительно ему видеть. Но, может быть, какие-нибудь высшие силы позаботились, чтобы он ничего этого мерзкого не видел и не понимал по-настоящему, а иначе – натворит чего-нибудь ужасного, окончательного, гибельного для себя и для неё.

Любовь потихоньку сидела под столом, вдыхая пыль, глотая слёзы. Он же просто стоял – ни ураган, ни гроза, ни зверь. Кто же он теперь? Зачем он в этой казённой дежурке со спёртым шоколадным воздухом, когда на улице столько свежести, смолистого духа сосен, самого утра, раздолья, высокого неба, любимого им города – всего-всего, чтобы жить и легко дышать?

Он услышал чих под столом, – очнулся, вошёл в жизнь. Его душу завертело нехорошее, удушливое чувство. Казалось, что-то невидимое, но жёсткое ломая и раздвигая перед собой, порывом вышел на улицу, с минуту постоял на крыльце, вбирая свежего морозящего воздуха. Сбежал по ступенькам и стремительно пошёл, ускоряясь, но и нажимая на подошвы, будто побаивался, что ноги сами собой повернут назад, вспять. Небо застыло над городом обвислым прогибом и было забито по всему окоёму корковатыми, выжатыми, бесплодными облаками, и нынешний день задавался давящим и бесцветным. Лев изредка вскидывал глаза к небу и чувствовал себя погребённым заживо. Но перед ним был его любимый город, и не надо, наверное, смотреть в небо, когда оно не готово поддержать тебя.

Перед ним его Иркутск – ветхий, с изломистыми улицами деревянных малоэтажек, а то и обычных деревенских усадеб, пришедших в наше время из каких-то веков со своими избами, банями, сараюшками, с покосившимися, вычерненными заплотами, с огородами, с необузданными кущами тополей и сосен. Иркутск всегда представлялся Льву старозаветным, нескладным, и он, как строитель и инженер, не считал его ни городом, ни деревней, но преданно любил и ценил – такого бесхитростного, некичливого, в чём-то наивного сибирского старичину. Он видел, что город одновременно и курьёзен и торжественен, и велик и жалок, – чудная мешанина, в которой Лев угадывал что-то сродственное себе.

Шёл сначала прямо, потом свернул направо, потом – налево, потом ещё как-то, но куда шёл, зачем – понимал ли отчётливо. Быть может, неосознанно запутывал следы, запутывал самого себя, чтобы не вернуться, не повторить.

Теперь остаётся просто жить, просто жить, просто жить, – прислушивался он к звучавшим в нём словам, которые показались ему новыми и в чём-то необычными.

А почему просто? Если же не просто – то как? – пробивались и другие слова.

22

В своё гостиничное общежитие он больше не вернулся, даже не забрал вещей; ему потом вместе с документами передали их на работе. И в общежитиях, даже будучи в командировках, он больше никогда не жил, обходил их. Если, случалось, ругал жизнь, то зачастую у него выскакивало, что не жизнь кругом, а «общага тотальная».

Какое-то время пожил прямо на стройке – в бригадном вагончике.

Однажды вечером, уже зимой, к нему пришла Любовь. Она, выхуданная, цыплячьи-жёлтая, заплакала тоненько, по-детски шморгая зарумянившимся носом. Припала завитой головкой к его плечу и говорила, что любит, что хочет с ним жить и верной быть ему, и детей ему родить, и что-то ещё обещала. Он выслушал, ни словом не отозвался, не посмотрел в её глаза, а когда она замолчала и только всхлипывала, легонечко взял её за локоток, вывел за дверь вагончика, подвёл к воротам стройки.

– Ты ни в чём не виновата: живёшь, как можешь. Именно живёшь. Так, наверное, и надо. Вот и живи. А виноват только я: виноват, что потянул и тебя, и себя…

Не договорил, наверное, усомнившись, то ли нужно сказать. Зачем-то мотнул головой вниз-вверх, сморщился:

– Прощай, Любовь. Не поминай лихом. Ты ещё найдёшь, что ищешь.

Распахнул ржавую, утробно гудящую под напором ветра калитку, сваренную из труб.

Люба ушла в сумерки зимы, оглядываясь, но он не смотрел ей вслед. И больше он Любу не видел и ничего о ней не слышал и не узнавал. Но вспоминал. Ласково, благодарно вспоминал. И – грустил. Всё же грустил. Он не мог от себя скрыть, что она была первой в его жизни девушкой, которую он хотел и должен был любить по-настоящему – на всю жизнь и больше.

23

Потом поселился у матери. Она настояла:

– Да ты что же, сынок, как бич, при живой-то матери мотаешься то по общагам, то по каким-то прокуренным конурам.

Она и не спросила его ни тогда, ни после, отчего с ним теперь нет рядом Любы. Оба, казалось, притворились, что и не было никакой Любови, не было никаких разговоров о свадьбе. Видимо, матери знают, как никакой другой человек в целом мире, какая жена нужна их сыновьям.

Но с матерью ему не хотелось жить: она по-прежнему ждала невестку, ждала внуков, ждала, когда же её такой замечательный сын станет просто счастливым человеком.

Жилось Льву плохо: одиноко, неприютно. Только и хорошо было, что умел деньги зарабатывать, и зарабатывал столько, сколько хотел. Но и деньги не радовали. Радовало и тянуло дальше идти по жизни, что работы было по маковку: втянешься – и потянул воз, некогда унывать и умствовать. Но чуть какое затишье в его жизни – чуял порой, что сердце начинало тяжелеть и нахолаживаться, «льдилось». Подолгу лежало опущенно, не на своём месте. Как приподнять его, вернуть в грудь, согреть?

Напросился на северную стройку: ярко и томяще помнил, что Север когда-то живил и бодрил его душу, что нравилась ему муравейная, согласная жизнь сорванных со всей страны молодых и молодцеватых строителей, что немедля и радостно втягиваешься в общие дела и забываешь о своих нудящих и горчащих, хотя бы до ночи. Возводился горно-обогатительный комбинат – гора и бездна металла, железобетона и алюминиевых панелей взгромоздившаяся и вбурившаяся в землю здесь, в жуткой лесотундре, в необжитых, диких краях, в которых лишь только несколько недель в году тепло и зелено, а остальное время – беспросвет морозов и снегов. Ещё кровли не было, всё в кранах, лесах, опутано кабелями и шлангами. Ночь озаряется беспрерывными всполохами электрической сварки. Ни днём, ни ночью тишины – рёв автотехники и сирен. Люди обретались в вагончиках и работали трёхсменно: вздремнул в бытовке, протёр глаза, перекусил и тут же выходишь на смену. Все жили работой, стройкой, заработками. Гитары и магнитофоны, вино и спирт, карты и шашки, драки и бурные замирения, бравые пачки денег и похмельное безденежье, хрипатый мужичий гогот и кокетливый женский писк, пропахшие потом и табаком бытовки, спальные аскетичные балки и шикарное убранство целых трёх (на крохотный посёлок) ресторанов – необыкновенная обыкновенная жизнь алмазного Севера, северянина-перекати-поле. Но такая жизнь очаровывала людей, надолго забирала из семей, из безветрия и скуки большой земли – материка, и кому-то позднее приносила счастливое обеспеченное бытьё, а кому-то – развалины, болезни, пустоту.

Раньше, в молодости, Север восхищал и дивил Льва, тянул к себе нежно и романтично. Но теперь что-то странное, неподвластное Льву творилось в его сердце, что-то сломалось внутри. Ему стало казаться, что жизнь вокруг противоестественная, ненормальная, чуждая ему. «Что я здесь делаю, зачем?»

Полгода пожил на Севере; ещё месяц, другой минул. Не выдержал. Чуть не с первого дня мутило его от ненавистной ему общежитской жизни, хотя, как инженер, начальник участка, размещался он в отдельном балке и в компаниях почти что не бывал. Раздражала его людская запанибратская перемешанность, «театральная», как он теперь считал, приподнятость в людях. Хотелось простого – тепла и немудрёности в отношениях, хотелось рядом родной, родственной души. Не радовало его и то, что он причастен к столь грандиозному строительству, созвавшему к себе тысячи сильных, несомненно, замечательных людей. Не утешали и зарплаты, выше в пять-шесть раз материковских.

«Зачем мне этот размах, этот героизм, если истинное счастье способно уместиться только лишь в сердце?»

Даже лесотундра становилась ненавистной и чувствовалась им какой-то никчемной на этой планете, бесполезной со своими лютыми морозами, не менее лютым гнусом, чахлыми деревцами, вечно серым, прогнутым, омертвелым небом.

«Старею, что ли? Сердце стягивается книзу и, чую, разбухает, не может удержаться на своём месте. Что со мной, что со мной? – И сам же отвечал порой: – Да та же волынка, братишка!»

Не втянулся, как ни старался, в коллективную, «муравейную» жизнь и уже не верил, что, как полагал, уезжая из Иркутска, Север «выморозит» в нём хандру, обвеет, освежит всего, направит к чему-то новому, созидающему.

Неожиданно, можно сказать, бегством, в спешке передав дела изумлённому помощнику, ночным рейсом улетел в Иркутск, сам не зная хорошенько, зачем. И уже не вернулся.

«Не от себя ли снова бегу?»

Ощущал и размышлял, что судьба, подобно слепой и глухой лошадь, тянет его за собой в какой-то скрипучей повозке. Он же только лишь может лежать на её жёстком днище, обездвиженный, безвольный и даже равнодушный. И единственно что видит – сменяющееся, но однообразное небо да свисающие кусты знакомых или неведомых деревьев, которые так и норовят царапнуть по лицу.

24

Снова стал жить в Иркутске и долго никуда не выезжал.

Город, его таёжные окрестности, Чинновидово, Ангара и Байкал по-настоящему притягивали Льва, особенно после квёлости лесотундры, технологически и прагматически до последнего гвоздика устроенных северных рабочих посёлков. Может, и вернулся к тому, что роднее, родственнее, нужнее сейчас. В припылённых, скособоченных, прошлого века домах Иркутска, в его облике, который изрезан морщинами заулков и улочек, в его живых или разваленных церквях, в его зеленовато-бирюзовом ожерелье – Ангаре, в его новостройках и воссозданных купеческих усадьбах, – во всём этом по преимуществу старом, неухоженном, но тянущемся к нови и красоте городе он так же, как раньше, и как всегда, находил успокоение. Иркутск ему виделся живым, естественным, природным: одно в нём отмирает – другое начинает жизнь, одно прекрасно – другое уродливо, одно пора снести, спрятать с глаз – другое восстановить и лелеять, потому что оно прекрасно, потому что оно нужно людям, только, видимо, не все это понимают пока что.

Любил иркутян и всегда угадывал точно, что перед ним именно коренной житель Иркутска. Особенным в иркутянах ему представлялось то, что они похожи на деревенских жителей: угадывались в них остатки старой неторопливой сибирской жизни. И себя Лев, со странной горделивостью, не считал городским. Представлялось ему, что он старомодный с головы до пят, и хотелось считать себя деревенским человеком. Его всегда тянуло к природе и жить естественным, извечным её ходом; чувства и помыслы звали к иным формам жизнеустройства и жизнестроительства.

Приезжал в Чинновидово, на свой забурьяневший, одичалый участок. А кругом уже поднимались дома, исключительно роскошные усадьбы состоятельных людей. Лев сиживал на почерневших, когда-то ошкуренных и приготовленных для беседки, брёвнах, рассеянно смотрел своими большими грустными глазами по сторонам, дышал сосновым воздухом, слушал тишину леса и поля. Строиться не начинал, но чувствовал, что не выдержит – возьмётся. И возьмётся по-настоящему, потому что как можно строить дом, а значит, и свою душу, по-другому, иначе? Временами бывало немножко завидно, что люди вокруг застраиваются, обустраиваются, оседают со степенностью; сосед иногда уже ночует в своём недостроенном доме.

Но не приступал, тянул, раскачивался. Зачем-то купил крупногабаритную пятикомнатную квартиру, хотя и двух комнат, одному, хватило бы. Теперь особняком зажил. Избегал матери, уставал от её стареющих, но ждущих глаз и ласкового до заискивания ворчания. И, кажется, снова забывал называть её мамой. Жил один, одиноко и уныло, но не позволял себе ни лишней рюмки спиртного, ни тем более какого бы то ни было разгула и безалаберщины. Женщины, правда, появлялись в квартире, но только тогда, когда одиночество совсем уже становилось невыносимым, давящим. Лишь на работе, в делах, в суете людской и спасался.

Не выдержал – взялся строиться в Чинновидове. Какое-никакое, но дело, к тому же «пользительное» развеяние нелёгких чувств и мыслей. Однако не понимал ясно, зачем ему одному огромная квартира и выходивший шестикомнатным и двухэтажным да с цоколем и с надворными постройками загородный дом.

Однажды Лев задумался, и ему неожиданно и обидно открылось: всё, что он строил, дома, цеха, гаражи, ещё ничего ни разу не достроил до конца, не загнал, как говорят строители, под кровлю. Всегда куда-то срывался, находил что-то интереснее, денежнее, а то и бестолково метался, откровенно чудачествовал. Выходит, что другие заполняли за него пустоту мира, а он, точно бы с торбой, носился по свету со своей «калекой-душой», искал для неё прибежище. И она, был уверен, потому, может, и оказалась недостроенной, даже в чём-то, можно предположить, неполноценной, что сам он не привнёс в этот мир ничего завершённого, настоящего.

Строил дом неутомимо, отчаянно, будто бы убегал от кого-то или отчего-то. День ото дня быстрее, все выходные и отпуска, и больше сам, один. А умел многое что: и проект разработать со всеми технологическими привязками, и сотку, гвоздь, двумя ударами молотка вогнать в брус, и малярной кистью заправски орудовал. Лишь на тяжёлые, неподъёмные работы нанимал из местных мужиков да столярку заказал у доброго мастера. А так – одиночкой, в размышлениях о том, как из лучшего лучшее применить.

Вспоминалась, случалось, Любовь, та Любовь его нежданная. До сей поры не смог вытравить и выскоблить её из памяти. Сердило: любил Любу, да ничего путного не вышло. Представится её маленькая, кокетливая фигурка, её сверкающие детскостью, но глубоко чёрные глаза, её задорный голосок прилежной ученицы, вся увидится ему этакой внешне уютной, райской птичкой, – усмехнётся:

– Чего уж теперь!.. Одно слово: дура-баба.

Себя вообразит: стоит одеревеневший бугай перед трепещущей птахой, – бывало, даже захохочет.

25

Так несколько лет и протянул – тихо, придавленно, отгороженно. И от матери отъединился – молчанием и преувеличенной вежливостью, когда раз-два в месяц наведывался к ней из смутного чувства сыновнего долга. Ото всех как-то отходил, заслонялся. Душой убредал в какие-то свои дали и земли. Даже собственных мыслей и чувств не любил: отодвигал их, сминал, запрятывал, но в себя же, в самую тёмную, в самую холодную глубь. Надо, чтобы молчало внутри, не разжигалось, не точило. Говорил себе: чтобы огонь не расходился, надо его от кислорода беречь. Друзей и раньше не было настоящих, а теперь, после тридцати, разве можно найти друга по сердцу? Партнёров, компаньонов всевозможных водилось в избытке. И возле Льва, уже владельца торгово-посреднической и проектно-строительной фирм, акционера нескольких предприятий, партнёрский деловой люд мушиным роем вился, точно возле чего-то сладкого и сытного. Лев умел и любил править делами, он был успешен и ярок, не жаден, рассудочен, а к таким липнут, едва учуют их вблизи себя. Появлялись и женщины, красивые и разные, но – не приглянулась, не полюбилась ни одна. Две-три встречи – и полно. Душой с ними отягчался, скучал.

Жизнь, и вместе с ним, и рядом с ним, и по планете целой, понемногу перекатывалась куда-то и зачем-то, потому что нужно же куда-то и зачем-то двигаться. Но его дни, представлялось ему, в этом движении скрипели ржавью, застарелостью, однообразием: работа – дом, дом – работа. А если не работа и не дом, то какие-то сумерки, неопределённость, даже никчемность норовили возобладать вовне и внутри.

Порой Льву представлялось, что живёт он за высоким прозрачным, но передвигающимся вместе с ним ограждением, за которым много людей. И он с ними общается, решает что-то деловое, живое, но истинно слышит и чувствует не людей, а только лишь своё одиночество, свою невнятную тоску. И говорит с ними не потому, что хочется ему, а чтобы размягчить в себе вредный комок настылости. С людьми, уверен был, потому получаются дела, что автоматом поступал, по какой-то схеме, по какому-то всемирному всеядному софту.

А может, и не он живёт на свете, а какая-то очень умная программа вместо него? – тревожился Лев. Кто ответит ему?

Люди тяготили его, в квартире и в доме у него редко кто бывал. Он, можно было подумать, перестал доверять жизни и людям.

«Я живу неправильно, те, те, те тоже живут неправильно, но что же тогда в этом мире правильность, правда, истина? Почему я не понимаю и не надеюсь, что жизнь может быть ещё и просто прекрасной – прекрасной духом и разумом, прекрасной людьми и отношениями? Запутался я, бедолага, вконец одеревенел мозгами и сердцем!»

Однажды, достраивая гараж в Чинновидове, Лев понял, что вместо традиционного подвала для хранения овощей, банок и скарба, у него стала получаться комната – довольно просторная жилая комната. Это обстоятельство озадачило и насторожило Льва. Но он не остановился: не стал оборудовать помещение под обычное хранилище, а всячески улучшал и украшал его. Подвёл к комнате водопровод, вырыл яму для канализационных стоков, установил насос, ванну, душ, унитаз. Усложнил в гараже электрическую часть – поставил в комнате холодильник, телевизор, компьютер, подключил обогреватели и даже электробойлер. Лаз зачем-то замаскировал, тщательно, с выдумкой, – даже присмотревшись, не обнаружишь. Потом выполнил отделку, любовно, умело, даже качественнее, чем в самом доме. Все наилучшие материалы, какие знал и нашёл, использовал, особенно утеплители. Денег не жалел. Тайком, украдкой, только что не ночами корпел.

Вышла роскошная комната, нашпигованная технологиями и удобствами. Но зачем она Льву, при его-то доме и квартире, – не мог внятно объяснить он даже себе. Нервно и мрачно посмеивался, что не бомбоубежище ли приготовил. И сам гараж располагался как-то противоестественно: далеко за домом, в глубине участка, хотя разумнее было бы построить рядом с домом, с выгодным подъездом от дороги. При такой планировке получилось, что добрых пять-шесть соток земли отчуждалось, потому что нужен был этот длинный, с коленцем проезд для машины.

Недоумевал, искренно, но напряжённо: зачем ему подвал в гараже, когда на участке избыточно земельных наделов под застройку хозяйственными помещениями? Но погодя осознал отчётливо: заехал в гараж, закрыл двери и сразу – в комнату свою потайную можно нырнуть.Однако – зачем, в чём резон? Непонятно! Какой-то бред подсознания! Что с ним происходит? Где логика в его поступках и действиях?

Раз переночевал в комнате, другой раз – понравилось. Неделю, две, три прожил, порой и в дом не заходил совсем. Загнав в гараж машину, спускался в комнату, задраивал люк.

Что же понравилось ему в этих ночёвках – не мог разгадать сразу.

Наконец, понял явственно – тихо здесь, очень тихо, людей нет, не видно и не слышно никого. Ничего постороннего и раздражающего. Но одновременно Льву стало тревожно и даже страшно: а вдруг сойдёт с ума или, может быть, – уже! Станет никчемным человеком, в лучшем случае – чудаком, сумасбродом.

И неспроста подкрался однажды вопрос: не пора ли провериться у психиатра?

Оборвал поночёвья в этой комнате. Обходил гараж, даже старался не смотреть в его сторону. Машину оставлял во дворе. Случалось, что неделями не приезжал в Чинновидово.

Яснее, высветленнее становилось осознание – как не затыкай щели от жизни, не перехитряй её, не отгораживайся или не хоронись в подвалы и ямы, не закрывайся стенами и заборами, не убеждай себя и других людей, что многое, многое оборачивается когда-нибудь мерзостью, разложением, прахом, жизнь всюду просочится, потому что она – сущее мира сего. Жизнь – и движение движений, и механизм механизмов, и мысль мыслей, и бог богов. И если человек по сию пору ещё живёт, то живёт единственно для того, чтобы стать лучше, стать нужнее людям. Но не все об этом вовремя и правильно узнают. Когда же открывается для них суть – бывает, что уже поздно.

Вторая часть

Дом

26

Как-то раз Лев случайно повстречался на улице Иркутска со своим приятелем однокурсником, Павлом Родимцевым, Пашкой-Рубашкой, – с ласковой насмешливостью величали его в той, студенческой, молодости. Он, симпатичный, рослый, здравый, был успешен у девушек, лёгок с ними в обращении, и тяжёлый в завязывании знакомств Лев слегка тогда завидовал ему. Кто-кто, а Родимцев всегда будет доволен жизнью, – полагал в те годы Лев.

Наступили после дождливого, но тёплого бабьего лета заморозковые, льдистые дни сентября. Лев остановил свой джип и вышел из салона, поражённый внезапно и жутко открывшимся перед ним из-за поворота закатом: западное полотнище неба красно-яростно, с нарастающим раскалом пылало. Рдяные набухшие лучи, точно капли, стекали в жухлую, но сырую листву, расползались по застывшим лужам и, представлялось, обагряли окрестность.

Закат и восхитил, и насторожил Льва. Пытливо всматривался он в горящее небо, однако не понимал, что же нужно ему увидеть ещё, разглядеть глубже, до каких таких подробностей, а может, и смыслов.

Задумался настолько, что не услышал и не заметил – невдалеке с хрустом и взвизгом затормозил заезженный, вылинялый «жигулёнок». Из него вылез молодой, но до неопрятности располневший мужчина и, устало покачиваясь, ссутуленно направился к подъезду жилого дома – неказистой малиново-серой (и не малиновой, и не серой, а, показавшейся Льву, грязноватой, запылённой) железобетонной хрущёвки, иссечённой щелями на блочных стыках, с оборванными водосточными трубами, а потому в уродливых, заплесневелых подтёках.

– Лёва, ты ли?!

Слова прозвучали для Льва странно и вроде бы как издали и из глубины. Издали и из глубины какой-то другой жизни, несоизмеримой с величием и трагедийностью небесного зрелища. Душа Льва полыхала вместе с этим закатом и ему трудно было отвернуться от неба: оно стремительно багровело, наливалось, и мнилось, что свет кроваво липок и густ.

«К чему бы всё это?»

Лев слабо, но не растерянно улыбнулся Павлу.

– Здорово, здорово, дружище, – с невольной и перехватывающей голос хрипотцой произнёс он.

Пожали друг другу руки, слегка приобнялись, – можно было подумать, что с недоверием, даже с опаской. Они отличались друг от друга разительно. Лев – сбит, прям, свеж; был одет неброско, но добротно, влито. Павел – сжатый, пригнутый, серый; скорее, подсгорбленный, чем сутулый, к тому же плешивый и седой. На нём, точно бы на подростке, мешком висла линялая синтетическая куртка. Уже старик, – подумалось Льву.

Павел не сразу догадался, чей стоит рядом с ними этот роскошный, вальяжно густо-синий, но тоже багрово отливающий джип. А когда понял, то изменился вмиг: Льву показалось, что он пониже склонил голову, приосел весь, сконфузился.

– Наслышан: размахнулся ты, Лё… Лев. Не думал, что до такой степени. Твой коняга? – с нарочитой небрежностью махнул он головой на автомобиль.

Лев не ответил, прикусил губу. Спросил, неохотно отводя свои глаза от страшного закатного солнца:

– Как ты живёшь, Паша?

– Да так. Живу, хлеб жую. Как все. А ты, вижу, – ого-го: на таких-то тачках разъезживаешь…

Но Лев, поморщившись, с досадой прервал его:

– Давай, Паша, посидим в том баре. Вспомним молодость, что ли.

Ему хотелось поговорить с Павлом: узнать, или, наверное, скорее всего выведать, как он, что он. Они одногодки, даже почти что, кажется, день в день родились, один и тот же ВУЗ закончили, выходит, должно быть что-то похожее, однолинейное в их судьбах. Может, и Павел тоже какой-нибудь несчастливый, вывернутый человек. Если же доволен вполне жизнью и судьбой – что сделал, важно понять Льву, так, как надо было.

Лев по сотовому позвонил в офис – отменил встречу; в трубке стали возмущённо урчать, но он, не дослушав, отключил телефон вовсе.

– Я, Лев, вот в этом домке живу – айда лучше ко мне, – скованно мотнул Павел головой на эту непрезентабельную, если не сказать, что безобразную, пятиэтажку.

– Неудобно, Паша. Ввалимся – твоих семейных потревожим. Пойдём в бар, а к тебе я как-нибудь зайду. Честное пионерское, – зачем-то пошутил Лев, ощущая прилив к сердцу каких-то молодых, уже забываемых им чувств. – Пойдём. Чего задумался? Вспомни: ты же всегда, что бы ни случалось, оставался весёлым и лёгким на подъём. Нашим заводилой был!

– Понимаешь, деньжат я с собой не захватил. А дома и выпить чего-нибудь найдём, и закуска имеется.

Павел покраснел и, показалось Льву, что самолюбиво, нахохлился, по крайней мере, вскинулся плечами, распрямился насколько мог.

– Сразу видно: каким был ты славным человеком, таким и остался. Как мальчик зарумянился, – улыбнулся Лев, с непривычной для себя торопливостью закрывая и ставя на сигнализацию джип. – Пойдём, пойдём! – нетерпеливо потянул он за собой Павла. – О деньгах не думай: я плачу.

Они прекрасно посидели, о многом поговорили. Но больше Павел рассказывал, а Лев радостно и печально слушал. Павел рассказывал о своём житье-бытье, честил и местные, и высшие власти: мол, не дают, сволочи, нормальному человеку нормально жить. Лев понял, что Павел был из тех, кто всё ещё не мог влиться во всеобщий поток этой новой, совершенно уже другой и уже давно другой русской жизни.

Пили великолепное, невообразимо дорогое для простого человека вино. Оно было бархатисто лёгким на вкус, однако на удивление быстро и надолго пьянило. Лев всматривался в посоловелые голубовато-дымные глаза Павла, радуясь, что можно смотреть в эти глаза, напоминающие молодость и юные задиристые и легковесные мечтания. Молча покачивал головой и чуть улыбался: пусть выговорится человек.

Небо за окном уже стало обыденно фиолетовым, не пугало, по нему своим привычным и неизменным порядком рассыпались звёзды. Город ласково и приютно засиял домашними огнями окон. «А может, что бы ни случилось, – оно к лучшему в этом мире?» – зачем-то подумалось Льву. Он давно не был так свободен и лёгок внутри, столь приятен самому себе и дружелюбен. Будто судьба что-то обещала ему сейчас, куда-то подзывала, подманивала.

Павел был, помнил Лев, человеком на первый взгляд несложным, зачастую отчего-то весёлым, суетливо оживлённым, хотя не сказать, что простаком. Затеять вечеринку, разыграть вредных преподавателей, горячо выступить на собрании, ввернуть в разговоре свеженький анекдот, подтрунить над зубрилой-сокурсником – Павел всегда и всюду закопёрщик. Выглядело, ему хотелось, чтобы всем вокруг жилось хорошо, славно, по крайней мере – не скучно и не серо. Однако жизнь, понял Лев, здорово прошлась по Павлу каким-то утрамбовывающим катком. Закосев от двух-трёх бокалов, в хмельной навязчивой откровенности, с досадой, но не озлобленно Павел признался Льву, что хотя семья у него всего-то жена да дочка, а прокормить её тяжело.

– Обидно мне, Лёва. Я – здоровый, неглупый мужик, а живу – калека калекой. Безобразно! Немощный я перед нынешней жизнью! – ссаживая голос, выдохнул он и стиснул кулак. – Все только и думают о деньгах. А моя душа там, в нашей молодости. Помнишь, как мы куролесили в стройотрядах? Ух, была житуха! Та жизнь видится понятной, чистой и весёлой. А теперь попробуй-ка разберись: где хорошо, а где погано, где негодяй, а где друг, когда смеяться, а когда рыдать? Эх, чего уж! Гиблый, наверное, я человек.

– Ну уж – гиблый! – натянуто усмехнулся Лев и потрепал Павла за плечо.

Льву хотелось сказать Павлу, что, оказывается, оба они неисправимые идеалисты и мечтатели: чего-то ждут от жизни, а она в своих лучших проявлениях мимо них катится; и хотелось сказать не о всякой жизни, а о настоящей, большой, как судьба. Но – промолчал, потому что совестно и обидно было бы признаться, что тоже слаб, и не так, или совсем не так, удачен, как хотелось бы.

И женился, признался Павел, вроде как ненормально. Был видным парнем, девушки вились возле него и сам влюблялся, однако унимал и гасил в себе чувства, женился поздно, уже когда под тридцать было. И причину не скрыл от Льва: потому что мучительно долго не было своего угла, квартиры, достатка. Стыдливо ютился у престарелых родителей. Держался за инженерную должность: думал, в рост пойдёт, зарплату набавят. Жить семьёй абы как и абы где – гордость противилась, зазорно было бы. Копил деньги на жильё, да никак не мог накопить со своей прорабской зарплатой в жилищно-эксплуатационном тресте. Родители умерли, и теперь он с семьёй живёт в их квартире. Но жилище тесное, две комнатки с низкими потолками, с прогнившей сантехникой. Своё прорабское, инженерное дело оставил: зарплату месяцами не выплачивали, повышения в должности не обещали. Подался в торговлю, мотался с баулами из Китая и Турции. Обычная история миллионов и миллионов.

Лев уже затомился и заскучал, слушая Павла, да тот, мрачно помолчав и выпив залпом полный бокал, неожиданно улыбнулся, помотал головой и заговорил о своих близких: о жене Елене – что красавица, умница, хозяюшка, какую поискать, о дочке Машеньке – что ангелочек, что гордость и надежда его, единственное богатство. И Лев понял и порадовался, что у Павла, несмотря ни на что, есть какой-то просвет в душе, что жена и дочка – его плотики и зацепочки в этом мутном и беспощадном половодье современной русской жизни.

27

В ближайшую субботу Лев пришёл к Родимцевым. Ему хотелось увидеть счастливую семью, удачливых в браке людей и, погревшись возле чужого костерка, возможно, самому начать, наконец-то, жить правильно, как-то, может быть, ровно, с лёгким дыханием и ощущением высоты неба.

Познакомился с Еленой. Она несколько лет назад родила Машеньку и теперь сидела с ней. Елена была действительно недурна собой, если не сказать, что красавица: девчоночьи тонка, изящно бела, с высоким открытым лбом. Глаза у неё большие, яркие, но представились Льву странными, диковинными и даже диковатыми: смотрит она несколько вразлёт; можно подумать, что хочет увидеть в человеке сразу и то, и другое, и что-то невидимое покамест для неё. Глаза беспокойные, ненасытные, вероятно, не способные насмотреться и напитаться. Яркие они не цветом, а насыщенностью и закипанием чувств, каких-то, догадывался Лев, придавленных переживаний, неизведанных, но желанных эмоций. Щёки Елены откровенно запылали, когда она увидела вошедшего в квартиру сановитого, облачённого изысканно, с иголочки Льва. И она, в присутствии мужа, вглядывалась, точно бы въедалась глазами в этого постороннего мужчину. Лев не выдержал – первым отвёл взгляд: он был раздосадован и даже сердит.

«Ух, рыскает глазищами!» – был он в себе немилосерден и беспощаден.

Посидели за столом в крохотной, но чистой кухонке, выпили, поговорили о разном, но незначащем, необязательном, и через полчаса-час Лев уже отчётливо понял, что его Паша несчастен в этом доме, с этой женщиной. А потому – делать Льву здесь совершенно нечего, надо поскорее убираться восвояси. Направился к двери, однако хозяева не отпустили: позволительно ли – не посмотрел на их доченьку. Что ж, почему бы и не посмотреть; но более он в этом доме никогда не появится.

На цыпочках вошли в полуосвещённую, загромождённую, показалось Льву, тенями комнату. Маша спала или дремала. Лев заглянул, слегка склонившись, в опрятную, украшенную кружевами кроватку, но тут же отвернулся: а что, собственно, было смотреть? Просто спит ребёнок, не по возрасту маленький, худенький, бледненький. На стене тускло розовел пушистый коврик с зайцами, на полу и диване разбросаны игрушки, у стены кособочится старый платьевой шкаф; ещё – пожжёная гладильная доска и изрядно подержанные столик со стульчиком да горшок, чуть задвинутый под кровать. Комната с низкими хрущёвскими потолками, не комната – железобетонная коробка, наполненная призраками. Всё тут, как у многих, ничего примечательного, интересного, особенного, подчёркивающего изюминку в хозяевах. Однако только Лев отодвинулся от кроватки и хотел было направиться к двери, чтобы, несомненно, навсегда покинуть этот неприятный и неуютный для него дом, эту несчастливую семью, как неожиданно увидел – девочка открыла глаза, и открыла каким-то внезапным распахом, широко, совсем не сонно, и смотрела на гостя совершенно бодро, свежо и лукавенько.

«Славная, однако, девчонка», – тотчас подумал он. Похоже, она всё же не спала, а притворялась, может быть, сквозь ресницы наблюдая за вошедшими и склонившимися над ней родителями и гостем. Что бы там ни было, но Льву представилось – в комнате стало светлее, просторнее, уютнее, и он, сам не зная отчего, даже улыбнулся, сбрасывая свою сумрачную раздражительность, раздвигаясь сердцем. Пристально, заинтересовано всмотрелся в девочку: приятно, что глаза у Маши отцовы – дымчато-расплывчатые, мечтательные, однако уже немало в них какой-то недетской зоркости и даже строгости. «Здравствуйте, – разобрал Лев в её чутком, умном взгляде. – Кто вы? Я Маша. Почему вы хмуритесь и морщитесь? Или, не пойму, – усмехаетесь? Вам скучно со мной? Я вам смешна? Что ж, я повернусь на другой бок, а вы поступайте, как хотите». И она, дивя и обескураживая гостя, в самом деле повернулась на другой бок, лицом к стене, к резвившимся на поляне зайцам. «Какие мы, смотрите-ка, важные и самолюбивые!» – веселел Лев, и веселел, по-видимому, оттого, что втягивался в какую-то игру, детскую, но, возможно, непростую.

– Здравствуй, Маша.

Девочка, притворяясь занятой, касалась пальчиками зайцев и не отзывалась на приветствие гостя. Однако Лев приметил, что она краем глаза следила за ним и родителями, была напряжённо затаена, чего-то, возможно, ожидая или вызнавая. Он взглянул на Павла и Елену: очевидно – за поддержкой.

– Она у нас с характером барышня, – предельно приятно улыбалась Елена, при том с отчаянной нежностью всматриваясь в глаза Льва.

«Да какого чёрта в конце концов она пялится на меня!» – закипел Лев и, удручённый, злящийся, отвернулся и от Маши, и от её матери, и от Павла, который упоённо улыбался то товарищу своей молодости, то любимице-дочери.

– Моя наследница, – зачем-то приподнявшись на носочках, пояснил сияющий отец. – Ангелочек. Ради неё и стоит жить-быть.

Елена тоже отвернулась ото Льва, зачем-то опёрлась рукой о плечо мужа и стала смотреть, едва улыбаясь, только на дочь. А Лев неподдельно порадовался, что Елена и Павел, хотя бы рядом с дочерью, способны быть душевно едины.

Он протянул к девочке руки, не ясно осознавая, для чего: погладить ли её, взять ли на руки или просто хотя бы так выразить ей своё расположение. Она, неожиданно тотчас, потянулась к нему – словно бы к очень близкому человеку. А он вдруг смутился, даже растерялся, потому что никогда раньше не держал на руках столь маленького ребёнка. Неловким ёрзающим движением, но предельно легонько, просунул под её спинку ладони и потянул к себе. Она была до того легка и тонка, что Льву представилось – в его загрубелых руках, привычных к металлу, железобетону, громоздким монтажным инструментам, мужскому пожатию, очутился тончайший, воздушно-хрустальный сосуд, который может выскользнуть из таких малочутких ладоней, а то и лопнуть, чуть нажми, чуть не так шевельни пальцами.

– Вы её что, ребята, не кормите? – спросил он ворчливо и буднично, однако переживал невероятные чувства тихого тайного восторга и одновременно разраставшегося страха: только бы не нанести девочке никакого урона, не испугать её, только бы она осталась довольной им!

– Ага, эту принцессу заставишь кушать! – расслышал он Елену, но как будто издали. – Можно подумать, диету соблюдает. Боится потолстеть, что ли.

– Будущая фотомодель или балерина, – знай наших, Лев! – горделиво молвил отец.

От девочки непривычно, но приятно пахло, и Льву вообразилось, что навеивалось от её порозовевших щёк. Конечно же, не щёками пахло, а, подумал он, – детством, её детством. Детством, в котором сейчас пребывают и её чистая новорожденная душа, и её воздушные, безоблачные мысли, и её желание игр и веселья. А может быть, всего-то пахло молоком, манной кашей, яблочным пюре, конфетами, игрушками, накинутым на спинку кровати платьем, ещё чем-нибудь домашним, младенческим, детским. Но Лев не догадывался об этом, потому что мало знал жизнь маленьких детей и тех семей, в которых есть такие дети. Ему хотелось, чтобы запах был запахом её щёк, её детства и даже её души. Она тихо и степенно сидела на его руке, не вертелась, не разглядывала незнакомого человека, – казалось, уже наверняка поняла, что его не надо бояться, что он добрый, отзывчивый дяденька.

Принимая дочку из рук Льва, Елена настолько низко склонила голову к его лицу, что он почувствовал покалывание от её волос. Холодно попрощался.

28

Горемыке Павлу он позвонил через какое-то непродолжительное время и, хотя тот ни разу ни о чём не просил его, предложил ему приличную инженерную работу в своей компании. Лев понял, что не сможет навсегда, как поначалу намеревался, оборвать отношения с Родимцевыми: ему было жалко добряка и простофилю Павла, ему было жалко его дочь Машу – гордость и надежду его, единственное богатство, которым он, растерявшийся перед жизнью, не принявший ни сердцем, ни умом нынешнюю вздыбленную Россию, обладал. Иногда, как об очень близком, дорогом человеке, Лев отчего-то задумывался о Маше: как же она, такое болезненное и беззащитное создание, будет жить в этом мире, в котором столько повсюду расставлено и временами каверзно замаскировано ловушек, столько поджидает человека невзгод, изломов, потрясений; и, важно для Льва, сможет ли Павел вытянуть дочь, не сорвётся ли в какой-нибудь очередной провал судьбы, увлекая и дочь за собой. Мать у девочки, надо прямо сказать, скверная женщина, чего от этакой мамаши с рысьими глазищами ждать! Чуть что-нибудь блеснёт приманчиво впереди – бросит, уверен многоопытный и застарело недоверчивый Лев, незадачливого, простоватого Павла, а то и – дочь заодно, побежит, красотка писаная, туда, где легче, сытнее, слаще. Неизменно подумается вслед и о том, что засиделся он в бобылях и ворчунах, что и ему уже пора бы иметь своих детей, стать отцом, если столь чутко и отзывчиво его сердце, если столь сильны и желанны позывы к тому, чтобы отдавать свою явно перезревающую нежность другому человеку, живя в радости и печали забот не только о себе любимом. Воистину, надо, наконец-то, чтобы жила-была рядом родная душа, росли детишки, наследники. Что не думай и как не ряди, а дети – это прекрасно, это единственное, что навсегда поселяется в твою душу; а душа, говорят сведущие люди, бессмертна.

Однако погодя, по неизбывной привычке, всё же усмехнётся:

– Какими же мы сентиментальными стали: вот-вот слюни распустим до колен и ниже.

Но душа его, не взирая ни на какие его собственные или вычитанные, позаимствованные мысли, жила по-своему – прихотливо и взыскующе, но нежно и ранимо.

Павла определил прорабом на более денежные загородные объекты, обустроил ему офис; мужик он толковый, не забыл инженерного ремесла, работяги к нему потянулись – дело, может быть, не немедля, не с ходу, но пойдёт, потянется в горку. Зарплата у Павла теперь солидная, в своей профессии, наконец-то, вращается он, а не всякой бестолковщиной занимается, чтобы свести концы с концами. И Павел захотел отблагодарить Льва, чтоб щедро, но и с душевностью получилось, – пригласил к себе домой на ужин. Закатим, мол, пирушку, студенчество наше бесшабашное вспомним и всё такое прочее; а то и, выбирай, – в ресторан можно или на природу. Передал, весь сияя и маслясь, что и Елена ждёт его, и Машенька, конечно же, будет рада. Однако Лев хотя и предельно деликатно, но решительно отказался: понимал – Елена будет добиваться его, а он, хорошо знал за собой, может, не совладав с напором черчатьих чувств, нагрубить, потом будет мучительно жалко её и до омерзения противно за себя. Ему хотелось, чтобы в доме Родимцевых прижилась душевность, добропорядочность, доверие, а может, и любовь, и, конечно же, хочется, чтобы Маша выросла хорошим человеком. Он обязательно когда-нибудь, через годы, узнает, что с ней, и если обнаружится, что нужна какая-нибудь помощь, содействие, – поддержит чем сможет.

Никаких встреч с отблагодарениями не состоялось и не могло даже намечаться, и скромный, настрадавшийся Павел более ничего не предлагал, не навязывался к Ремезову Льву Павловичу – генеральному директору, к хозяину и голове всех многочисленных направлений и проектов компании. Он был удовлетворён, даже вполне отныне счастлив, и то, что товарищ молодости очевидно сторонится, чуждается его, простого человека, – не беда, случается и чего похуже. А Лев, от времени до времени проводя совещания с инженерно-техническим персоналом, примечал, что мало-помалу спадала с Павла припылённость и мятость, – ясно и отрадно: расправляется человек, начинает дышать полной грудью, даже голосом покрепчал. Пусть он будет утешен в своём маленьком мирке, единится в любви и дружества со своей женой и дочкой. Мавр, в несомненной радости сердца, сделал своё дело, мавр, простите, удалился. Ничего не поделаешь: у каждого, братья-люди, своя стёжка-дорожка, у каждого какая ни на есть, но своя жизнь.

Тем временем потихоньку достроился дом в Чинновидове, и Лев вселился в него незамедлительно, с охотой великой и подстёгивающей: нравилось ему любое освежение жизни; и стойче начинал он верить, что непременно что-нибудь да ещё доброе произойдёт. Новоселье растянул едва не на полгода: обустроит, обставит очередную комнату – везёт в Чинновидово братию знакомых и родственников. Гулянка им самая развесёлая, баня с бассейном, прогулки по лесу и даже охота и рыбалка. Не хотел он завершать этот праздник обновления и упования.

И по негласному порядку, гости, не без подковырки, всенепременно осведомлялись у Льва:

– А где же, дорогой хозяин, твоя жена? В таком домине, дружище, и двух не грех бы иметь!

Знали, что нет у него жены, но – зудилось у людей на языке. Льва порой хотя и обжигало внутри притиворечивое, нехорошее чувство, но внешне он оставался холоден, молчком усмехался или притворялся, что не расслышал.

Почти что забросил городскую квартиру. Можно было, конечно, продать её, но не продавал. Держал про запас с явной задумкой: а вдруг той, которая придёт в его жизнь, в его дом, понадобится ещё и жилплощадь квартиры. Ведь женщинам, в сравнении с мужчинами, полушутливо, полусерьёзно полагал он, отчего-то так много всего нужно по житейству. Ей-богу, тряпошные души они!

А дом удался великолепным, но без видимых, явных изысков. Великолепным и одновременно простым в нём было то, что внутри и снаружи он создался совершенно белым. Однако то, что дом вышел белым весь, Лев осознал полно и целиком лишь тогда, когда строительные и отделочные работы уже были докончены подчистую. Странно, но результат озадачил и, похоже, насторожил Льва, – его самого, проектировавшего и отчасти строившего, можно сказать, созидавшего дом. Что же такое белое? – нешуточно задумался он. Почему не розовое или какое-нибудь голубенькое? Или почему было не насытить облик дома разноцветием красок, тонов, полутонов? Но во время строительства, вспоминалось Льву, он даже и не попытался внести какого-нибудь хотя бы простого, тривиального разнообразия. Теперь ходил вокруг или стоял в сторонке – всё приглядывался к дому: и что же за такая за белая серость, белоснежно сияющая маловыразительность? Чудачество на уровне подсознания, Фрейд попутал?

Посмеивался, но невесело, в тяжёлой, погружённой задумчивости:

– Не иначе, обеляю свою паршивую душу.

Раз за разом, точно бы заворожённый, обходил дом снаружи, строго, придирчиво разглядывал его издали с разных точек на общей серой волне старого посёлка и утверждался во мнении, что его дом, при внешней схожести с привычными или слегка отклонившимися от чего-то среднего, типового домами, у которых имеется обязательные фундамент, стены, окна и крыша, разительно отличается ото всех окружающих домов и от тех сельских жилых строений, какие он видел где-нибудь или строил сам. Что-то противоестественное ему виделось в своём доме, помимо того, что он сверкающе, торжествующе, быть может, нескромно белоснежный. Дом, думалось многим, и слухи о таких разговорах доходили до Льва, царил над округой. Он не походил ни на одно строение окрест.

– Я дом строил или – какое-то святилище? – морщился Лев.

И он вправе был задать себе такой вопрос, потому что второй этаж получился несоразмерно вытянутым, зауженным и венчался овально-округлой, по верхушке опять-таки несоразмерно узкой черепичной кровлей, которая издали напоминала куполок.

Что он, горе-инженер, такое построил? Как этакое недоразумение могло получиться? Он же всего-то хотел иметь обычный дом, чтобы в годах жизни наполнить его душевностью и разумностью. Но выходит, что он, маэстро, белым цветом нарисовал-намалевал свою мечту. Похвально, конечно же, похвально! Однако теперь не помешало бы ответить самому себе: он собирается жить в своём доме, просто жить, как все люди, или – молиться, выпрашивая и выцыганивая удачной судьбы? Запутался, что именно ему надо: просто жить или – святость?

– Что ж, буду заполнять святостью пустоту моей души. По крайней мере есть чем заняться в свободное от работы время.

Внутри дом тоже получился, по определению Льва, не совсем нормальным: все шесть спальных комнат первого этажа выходили в одну большую овальную залу с огромными окнами на три стороны света. С утра и допоздна зала всегда ясна и озарена естественным светом, а в погожие дни она до краёв залита и потоплена солнцем. И солнце, думалось Льву, тоже жилец его дома. Разве в таком месте кто-то может быть несчастным? И ему порой представлялось, как его близкие, родные люди выходят по утрам из своих искусственно освещённых комнат и, желая того или нет, – ныряют в море солнечного сияния.

– Не утонули бы, – тут же пытался он иронизировать, в уже становившимся привычным ворчливом тоне, но образы тем не менее были радостью и утешением для него.

29

Казалось бы, жизнь Льва должна теперь уложиться. Дом, квартира, деньги, самостоятелен до мозга костей, не болен, не урод, силён, умён – что, спрашивается, ещё надо человеку.

Но прожил он в доме год, минул и второй, набегал однозвучной волной уже третий, – ничего не переменилось. Годы ощущались тишиной и сумерками. Он был по-старому одинок и душевно пуст. У него были компаньоны, родственники, соседи, какие-то женщины появлялись для необязательных и скучных романов, в нём также в избытке и крепе властвовало здоровье и не сдавалась чарующая женщин красота лица и тела, но ни в нём, ни рядом где-то не засияла любовь – его любовь, для него любовь, та любовь, единственная, к единственной и во имя единственной. Сердце – камнем – безмолвствовало. Хотя бы в рай попади, а и он, наверное, омерзеет, если нет в сердце ничего, – тягуче и нудно думалось Льву его долгими одинокими вечерами вне сутолоки строительных площадок и офисов. И он уже был уверен, что всё же построил не дом, чтобы жить в нём и радоваться, а – храм, чтобы – ёрничал он над собой – христарадничать и выпрашивать у Бога милостыню – простое земное человеческое чувство.

Жительствовать одному в столь большом доме было невозможно, нравственно тяжело, можно, чуял Лев, помешаться, и он сначала поселил у себя мать, а потом – разошедшуюся с мужем сестру Агнессу.

Мать поселил, потому что она попросилась сама. Полина Николаевна уже сделалась жалкой, больной и отчего-то быстро – с тревожным равнодушием замечал Лев, изредка навещая мать, – старилась, дряхлела, грузнея, скрючиваясь, сморщиваясь. Встречаясь с сыном, она по-старушечьи оглохло-однообразно ворчала, кляня весь белый свет, и за то, и за другое. Раньше она была сдержанной, холодноватой, ласково-строгой, соседки за глаза величали её Снежной королевой. Теперь что-то в ней растаивалось, расползалось. От её некогда гордой осанки ничего не осталось: спину сгибал недуг, а ноги безобразно налились венами, раздулись. Было трудно поверить, что когда-то Полина Николаевна была красавицей, блестящей домохозяйкой с медицинским образованием. Похоже, она невозвратимо невзлюбила жизнь и людей: все и всё было для неё скверным, неинтересным и даже отвратительным. И она, полагал Лев, не притворялась: видимо, и впрямь ей прискучила жизнь, в которой она не смогла и не сумела стать счастливой и как-то умиротвориться. Быть может, теперь высветилось нечто такое истинное её. Старость и болезни сдирают с человека, как кожу, фальшь и со всей жестокостью изобличают его перед всеми, – холодно итожилось в нудных размышлениях Львом. Одиночеством и злостью на мужа, который лишил её удовольствия жить в благе супружества, семьи, отнял будущность довольной, дарящей радость своим близким домохозяйки, она расстроила свою душу, и теперь чахнет и тлеет. И сможет ли она внятно ответить, если кто у неё спросит, зачем жила? – по-прежнему был неумолим в себе её вгрызающийся в смыслы сын.

«Так и я закончу?»

«Ну уж нет!»

«А почему нет? Очень даже да».

Но Лев понимал, что выше матери нет и не может быть ничего в целом свете, что мать надо, прежде всего, пожалеть, чем-то и как-то вдохнуть в её жизнь кислорода любви и сердечности. И потому он выделил ей лучшую комнату, обставил превосходной мебелью, завешал и устелил дорогими коврами, намонтировал разных электронных приспособлений. В её комнате был и биотуалет, и холодильник, и телевизор с дивным размером экрана, и ещё компьютер с выходом в паутину интернета – и многое что ещё, лучшее, под боком, не надо никуда ходить, если что. Радуйся, казалось бы, коротая старость. Но – сын всё также не называл маму мамой, а когда спохватывался, то стыда и жалости в себе уже не находил. Она же не напоминала ему, не обижалась, быть может, уже забывая, кто она для него. Лев понимал: этим нагромождением великолепных вещей в её комнате, этой лавиной нужных и ненужных удобств он отъединился от матери как никогда ещё, или даже – откупился от неё. А надо просто-напросто пожалеть, сказать человечье ласковое слово, – урезонивал и упрекал он себя, но сердце его молчало и для матери. Они уже ни о чём друг с другом не спорили, не вспоминали отца, она не настаивала на женитьбе. Каждый жил как моглось, по-своему, отъединённо нравственно на большое расстояние друг от друга.

Если не попросилась бы – поселил бы он мать родную у себя? – спрашивала Льва его «подруга-тоска». Однако ответить прямо и открыто ему было противно: он чувствовал к себе напухающее и вроде бы чем-то садящее омерзение и гадливость. Но обманывать себя он не хотел – ответил: не предложил бы. Нет её рядом – пусто, но рядом она – всё одно пусто. Выходит, что он не может, не способен пожалеть даже родную мать.

– Эгоист. Конченый эгоист. Потому и сердце моё неживое, омертвилось раньше моей собственной смерти.

30

Агнесса однажды приехала в гости и как-то незаметно осталась жить в этом, как она выразилась, «суперном» доме брата, хотя у неё была в большом городе другой области приличная двухкомнатная квартира. Лев хотя и недолюбливал сестру, однако не возразил.

Агнесса была, на взгляд брата, странной, однако – спокойной, уравновешенной, вполне благоразумной женщиной. Они были внешне схожи: та же породистость, телесная красота в ней наличествовали, что и в брате, выпуклыми, приманчивыми для сторонних глаз. Только она походила на отца, а он – на мать. Агнесса была помладше Льва, но выглядела старше, скорее утомлённо и придавленно. Она под влиянием матери закончила медицинский институт, но своей профессии терапевта, как, кажется, и мать, не полюбила: её тяготили люди со своими дурацкими болезнями, вечным нытьём. Уже на второй год работы в поликлинике она «умаялась сочувствовать им». Агнессе временами начинало чудиться – что ни больной, то притворщик, хитрец. Ушла в другую профессию, потом – в третью, в четвёртую, ещё во что-то. Домохозяйкой, о чём мечталось, побыть не довелось: мужья зарабатывали мало.

Когда Агнесса работала в поликлинике, Льву приходилось по сердцу, что его сестра медик, врач, доктор, ему даже сами слова эти нравились. Он ощущал и убеждал себя, что медицинский работник не только лечит людей, но и помогает исправиться человеку, вылечиться для новой, несомненно, более правильной, разумной, но и душевной жизни. А лечить, врачевать нужно всех, полагал он, с годами утверждаясь в этом суждении. Когда же сестру «закорёжило», он ни разу ни у кого не поинтересовался, где и кем она работает. Теперь Агнесса, кажется, и вовсе нигде не числилась, в город из Чинновидова выезжала редко и неохотно, и Лев понимал, что она, видимо, вывела для себя: к чему работать, если дом брата полон всего, чего душа пожелает. И, быть может, полагала: почему бы ей не пристроиться здесь в домохозяйки.

Замужем она побывала три раза и теперь любила поплакаться знакомым и матери, что бывшие её мужья – люди бестолковые, бессердечные, «да что там – скоты». Но брат однажды пресёк её:

– Скажи-ка, сестрица, а любила ли ты своих мужей? Молчишь, нечего сказать? Вот и молчи! И не ври ты, пожалуйста – они все стоящие мужики! Сколько горбатился на тебя Пётр, твой второй? А ты ему поминутно талдычила – денег, денег, денег давай! Сбежал мужик, даже личных своих вещичек не взял. Ты любила и любишь только себя, и выскакивала замуж единственно, чтобы брать, а не давать.

– Не правда! Не правда! Не смей! Молчи! – Агнесса с неестественной надрывностью зарыдала и убежала в свою комнату.

Мать, не шелохнувшись в кресле и вдавившись в него вся, молча смотрела мимо своих детей, но смотрела не в окно, которое находилось напротив неё и за которым торжественно и тихо сияло небо, а в угол комнаты, в пустой, набитый густой тенью.

Брат более никогда не встревал в жизнь сестры.

Жила Агнесса и в самом деле странно: могла сутками ненасытно читать и перечитывать на который раз модные журналы со всевозможными и всеядными рецептами – рецептами обольщения мужчин, приготовления блюд, кройки-шитья, зарабатывания какими-нибудь чудодейственными манипуляциями денег и рецептами всего другого, украшающего, полагала она, эту унылую, осточертелую, неудачливую жизнь. Но сама она варить не любила, не шила, не вязала, денег не зарабатывала. Умела ли обольщать мужчин, набравшись всяческой журнальной мудрости? Конечно, у неё, привлекательной, неглупой, случались встречи с кавалерами, с которыми она знакомилась по газетным объявлениям, по эсэмэскам, по переписке «мылом», но отчего-то давно уже у неё не получалось познакомиться вживую – случайно, нечаянно, невзначай, посмотрев в глаза друг другу. Почему-то не подходили к ней мужчины, не приставали на улице, не гнались за ней. И чем становилась она старше, тем короче и преснее бывали её любови. Четвёртым мужем, усмехался в себе Лев, уже и не брезжило.

Как околдованная, Агнесса могла сутками просиживать возле телевизора в своей комнате, отслеживая с десяток сериалов по разным каналам. Ей были интересны чужие, поднятые над её обыденной жизнью людские судьбы, невероятные повороты сюжетов. Она, вонзаясь в экран глазами, что-нибудь фантазировала на свой счёт: вот бы и у неё бы чего-нибудь красиво да гладко пошло бы, появился бы он, красавец бы, богач бы, как-нибудь безумно влюблённый бы в неё – его, несомненно, богиню бы. Однако, что-то сделать самой, чтобы жизнь её изменилась, она, может статься, уже совсем разучилась. Её с годами меньше и меньше интересовала жизнь вокруг, жизнь будней, труда, волнений.

С ней жил ребёнок – изнеженный и, ворчал Лев, не растущий ни так ни сяк Миша. Он, разумеется, рос, но могло показаться, что на самом деле совсем не подрастал с годами, потому что был малоподвижным, диким, нелюбознательным, сутулым, полноватым подростком. На улицу почти что не ходил, жалуясь, что пацаны обижают, со Львом мужской работой по хозяйству не хотел заниматься, сетуя, что устаёт сразу или, мол, заболел, а чуть дядя заругается – хнычет, и погромче, чтобы, видимо, мать услышала. И она защищала его, жалела без меры и нужды. Мог Миша, подобно матери своей, на долгие часы упереться взглядом в телевизор; мультиками не мог насытиться. Или сгорбленно, сосредоточенно-мрачно трещал за компьютером «стрелялками» и «гонялками», мало-мало оживая и переваливаясь деревенеющим туловищем, когда попадал или обгонял.

– Ма, я опять замочил, – вяло сообщал он матери.

– Ма, смотри, я их всех облапошил, – иной раз прожимал он сквозь зубы «всех».

Лев редко слышал, чтобы мать и сын о чём-нибудь друг с другом говорили, словно бы живая жизнь была им взаимно обоим неинтересна, тосклива или даже непонятна.

31

Однажды Лев в одиночестве сидел в зале – как он любил считать – незаходящего солнца. Через боковое юго-восточное окно потоками лилось на него лазоревым светом небо воскресного утра, хотя само солнце ещё не добралось до оконного проёма и, похоже, не выбилось по-над сосновым бором. Небо блистало этим божественным цветом и точно бы полыхало. Он обожал и сами слова – лазоревый, лазурный, лазурь. Ему казалось, что небо сейчас греет его, приласкиваясь к левой щеке; не надо и солнца. А может, и малюет по его лицу лазурью. Губы Льва невольно растягивались улыбкой, и что-то детское рождалось в его душе: он мазнул пальцем по щеке и посмотрел на него – нет, не окрашен! Засмеялся, с притворной укоризной покачивая головой. Подумал: прекрасно, что зал получился, как и замышлялось в проекте, вместилищем – ему нравилось и это слово! – вместилищем света, радости, жизни, вообще чего-то естественного, природного. А ещё чего-то такого, что открывается сразу к небу, устремляется к высям.

Внезапно солнце вероломно и мощно прыснуло лучами – Лев вынужден был призакрыть веки. И уже сквозь волоски ресниц как бы подглядывал за солнцем. Оно властно затопило в золоте света разнеженную, беспечную лазурь. Лев был потрясён и вместе с тем очарован. Перед его глазами и душой, подумалось ему, родилась новая Вселенная, и он попал в свежий, очаровательный мир. Но чирикающие за окнами в палисаднике воробьи, начищавшие пёрышки на ветвях огрузневшей роскошным цветом персидской сирени, напоминали ему, что он на земле, что по-прежнему на той же планете.

В нём засияло ощущение – непременно и немедленно нужно рассказать кому-нибудь о какой-то своей личной большой радости. Но что за такая за радость, в чём её суть? А может, достаточно кому-нибудь улыбнуться? Но – кому?

Из своей комнаты вышла заспанная, в тяжёлом, сходном с шубой, густо-лиловом, как чернила, халате Агнесса. Толкнулась, позёвывая, в дверь сына:

– Мультики проспишь.

Миша вышел и тоже зевнул:

– Фу, опять это чёртовое солнце. Ма, глаза заболели.

– Не смотри на него, – ладонью поспешно прикрыла мать его глаза.

Вышла на голоса и Полина Николаевна, поморщилась, точно бы от кислого, но уже привычно промолчала.

Лев напряжённо смотрел на своих домочадцев: вышли они из своих тёмных, дремучих комнат в приветно, торжественно освещённый зал, однако все втроём отчего-то оставались темны, оставались тенями. Казалось, что лучи не дотягивались только лишь до них. Может, у Льва в глазах потемнело от яркой вспышки? Однако как ни всматривался он в родственников, они не становились для него светлее и чётче. Возможно, легче жить, укутавшись сумерками.

Полина Николаевна скрылась в своей комнате, и Лев понял: чтобы солнце переждать. Пусть поднимется оно выше окон, уймётся. Миша шмыгнул в ванную: там наверняка нет солнца. Агнесса, прикрывая глаза и ладонью, и высоко поднятым воротником халата, прошоркала тапочками на кухню.

– Никому не нужно моё солнце.

– Что? Лёва, ты что-то сказал? – спросила сестра, с прищуренными глазами высовываясь в зал.

– Нет, – не сразу отозвался он, потому что чувствовал – даже его голосу не надо бы сейчас звучать.

Но ощущение восторга и света, недавно озарявшие и поднимавшие душу, уже перебилось, скомкалось, рассеялось куда-то вниз, и ничем не удержать, не восстановить его. Мысли задвигались привычными для Льва тоскующего серыми мутными роями. В который раз явственно осознал, что его самые близкие, родные люди ещё более одиноки и несчастны, чем он сам. Сызнова оказался он один на один со своей болеющей душой. Почти физически ощутил – уныние и отчаяние железобетонными плитами притиснули его. Инстинктивно, будто группируясь, чтобы не покалечило и не задавило насмерть, ужался в кресле, и просидел в таком положении долго, не откликаясь на призыв сестры завтракать. Потом поднял голову, но не увидел солнца. Неожиданно чего-то испугался – рванулся с кресла. Нет: солнце на месте, горит и плещет светом призыва и жизни, – оно уже давно поднялось выше оконного проёма. Его солнце с ним, – утешился по-детски; и не отводил глаз от светила, хотя оно уже прижигало.

Лев стал всё реже находиться в своём доме: он страдал и злился, что здесь, в красивых, любовно обставленных комнатах, среди его родных людей, и в нём самом, пригрелась и блаженствует пустота, и непонятно, как одолеть её, уже прогрессирующую, раздающуюся; она действует точно бы запущенный до последней стадии рак. Сердце своё он чувствовал холодным, омертвелым, называл куском изжёванной автомобильной резины, которая зачем-то валяется в сарае. Нередко вечерами, приезжая в Чинновидово, он спускался в комнату под гаражом, – и там, на диво, начинал чувствовать себя спокойно, легко, даже сердце оживлялось. Здесь, на глубине, он вроде как защищён. Спалось чудесно, по утрам выходил на воздух бодрым. Но иной раз подумает, что, наверное, и в могиле должно быть тоже хорошо: тихо и – людей нет. Так вот почему нужно когда-нибудь умереть и оказаться в яме! – по привычке подтрунивал над собой Лев.

Однако со временем и в своём тайном прибежище ему стало отвратительно оставаться: боялся помешательства, боялся незаметно и невозвратимо переродиться, выродиться. А может, думалось Льву, он уже выродок, нравственный мутант. Неужели жизни его так и иссякнуть в этой разрастающейся, высасывающей силы пустоте, закончиться ничем, неотвратимой, как смерть, никчемностью.

32

Прежде, пока строил дом, Лев мало куда выезжал дальше Иркутска и Чинновидова, теперь же зачастил в командировки, в разъезды, много путешествовал. Запечатлелось в нём, точно бы оттиснулось раскалённым тавром, чувство – только бы не оставаться дома надолго, только бы не тянуло в яму, от людей, от жизни действительной и живой. Ехал и по большому делу, и без особой надобности, а то и праздно, в сумрачном рассеянии. Его холдинг разрастался, помножались заказы от состоятельного люда на всевозможные изыски в проектировании и обустройстве особняков и офисов – первостатейно нужны были отличные импортные материалы, и он, ещё раньше изъездив Сибирь, без малого всю Россию, стал теперь наведываться в зарубежье. В дороге ему жилось куда легче и проще, из души на время мало-мало выветривало угар хандры, страхов, озлобления. Новые люди, новые земли и небеса, другие порядки и правила жизни – впечатления сбивали и спутывали стародавние чувства и мысли Льва.

Он побывал в Европе и Азия, в Америках и Австралии, заглянул и в Африку, и до архипелагов Океании зачем-то добрался, и даже занесло его на ледоколе с гуртом богатых зевак в Арктику. Но преимущественно посещал зажиточные страны с налаженным, или, принято говорить, цивилизованным, бизнесом, с мощной, технологически давно переступившей двадцатый век строительной индустрией. Дивился, учился, сам пробовал. Сносно владея английским, всегда безукоризненно одетый, печально-строгий красавец, без труда столковывался о выгодных поставках отделочных и монтажных материалов, строительных инструментов и машин.

Лев видел, что за границей, на её благополучных, благоухающих островах бытия и даже на целых его, бытия, материках, люди умеют строить великолепные дома и дороги, превосходно одеваются и питаются, запоем, настырно занимаются спортом, азартно, с не меньшей настырностью путешествуют. Умеют жить люди-человеки, – нехотя и осторожно восхищался Лев, приглядываясь и осматриваясь. И поначалу ему мнилось, что жизнь здесь всюду разумна, легка и даже – узловое для него – душевна. Всё-то народ улыбается, всё-то один другому приятен, любезен, а то и уступчив. Жизнь – замечательна, best, fantastic, super. И не подумаешь, что люди в чём-то существенно нуждаются, чем-то драматически, беспросветно отягощены, терзаются. Куда ни посмотри – легкокрылая, обласкивающая жизнь сравнительно обеспеченных, ожидающих ещё и ещё отрад детей солнца.

Пообвык в этих иных землях, поприсматривался там к жизни вокруг и – заскучал, как-то исподволь сник, «закис». Хотя внешне он лицезрел всё ту же ненавязчивость и лёгкость бытия, стандартные улыбки, тёплой ароматичной водицей разлитую всюду ласковость и завлекательность, однако зорко разглядел и многажды уверился, что всюду человек изловчается в праздности и лености, всюду изводят людское племя скрытые и явные пороки. И оказывается, был убеждён Лев, жизнь везде одинаковая, одноликая, подчас чудовищно и несправедливо бессодержательная, везде – и в покамест бедной, поджарой его России, и в нищенских экзотических закутках планеты, и в этом тучном, лоснящемся, так называемом, цивилизованном мире. Можно подумать, что живёт-может человечество в одном-единственном на планете царстве-государстве. Лев утвердился в мысли, что увлекательно и значимо для человека только лишь то, что нежит его самолюбие и тщеславие, доставляет ему удовольствие. Белый человек или чёрный, азиат или европеец, малограмотный лапоть или просвещённый до мозга костей сноб, в шубе или в накидке – каким бы наружно ни был человек, как бы ни прикрывал и ни маскировал себя, его внутреннее естество Лев увидел однотонным, штампованным, вышедшим с конвейера какой-то невидимой, но всеохватной фабрики. А потому мир людей, начинало болеть во Льве ощущение, – одна безграничная однообразность, если не сказать – пустота; или – «недопустота», потому что заполнена, тем не менее, чем-то – домами, дорогами, автомобилями, всем тем, что создано человеком. Но глубинная цель, был уверен Лев, увязывающая жизнь и смерть, текущее время и вечность, духовное и материальное, глубинная цель появления и бытования этих предметов неясна самому человеку – их творцу. И вроде как сами предметы получаются в жизни человека случайными: могли бы и не появиться вовсе или появилось бы на их месте что-нибудь другое. Ни вещный мир, ни внутренний мир человека пока что не объединены, не спаяны крепкой налаженностью, высоким и одновременно глубоким смыслом и значением. Лев себя спрашивал, зачем эти дивные, гениальные дома, зачем эти роскошные огни этих поистине чудесных, удобных городов со множеством разнообразных, великолепных предметов, зачем вся эта обустроенность и выхоленность жизни, если люди не живут, а – тычутся, как свойственно новорожденным млекопитающим в поисках материнской груди. Тычутся настойчиво, самозабвенно, но не находят, чего искали, потому что мать, быть может, бросила их. Нет, нет, – говорил себе мыслящий и часом взбудораженный Лев, – не бросила, ещё не бросила, жалея и даже любя. Находят-таки желанный сосок, однако проходит время – и они с огорчением и досадой, а то и со злостью, выясняют, что это не то удовольствие, а что уже, и поскорее бы, нужно нечто другое. Но что другое? Для чего другое? Почему другое? Во имя чего другое? До каких пор и пределов это самое другое? Ответов тоскующий Лев не находил.

В конце концов он перестал мотаться по свету, снова осел в Чинновидове, томился, изъедался изнутри. Жил то в доме, то в гараже; родные по-прежнему ничего не знали о его потаённой комнате, а думали, что он, опять за что-нибудь злой на них, ночует в своём комфортабельном автомобиле.

Спасала и вела, как всегда, работа.

Страна, понемногу выправляясь после тряски и ломки 90-х пореформенных лет, по-русски копотливо, но по-русски же и твёрдо созидалась домами, дорогами, заводами, трубопроводами, – многое что вершилось и намечалось на родной земле. Внешняя жизнь всегда пристойнее и ровнее, по крайней мере, не сильно пугает людей, как их внутренние штормы и катаклизмы; она всегда – маска. И в этой внешней своей и общей жизни Лев был как все – просто человек, к тому же человек дела: он нужен был и как инженер, и как менеджер, и безропотно и привычно носил общеприятную маску благополучия и нужности. Проектировал и строил дома, торговал, затевал производство стройматериалов. Колесил по разбросанным повсюду объектам, часто одиночкой, в своём отличном американском доме-джипе.

Уезжал нередко на несколько дней и, бывало, заночёвывал в автомобиле где-нибудь в степи или на таёжной прогалине в стороне от большой дороги. Он обожал одинокое поночёвье в природе, в глухомани, когда светят тебе только костерок и небо. В особенности любил высокое, золотисто озарённое небо ближе к вечеру или кипящее звёздами, когда уже за полночь, а сторонней жизни вокруг почти что не слышно и не видно. Тихо и торжественно окрест. И неплохо, если ещё лёгкий морозец, – дышится глубоко и плотно, будто родниковую воду потягиваешь. Подолгу смотрел в небо – ощущалось оно каким-то великаньим оком Вселенной, которая, размышлял, непременно должна таить в себе что-нибудь куда более стоящее, чем то, что по произволу тысячи тысяч законов человеческой необходимости и целесообразности утвердилось ныне на Земле.

Из поездок с такими ночёвками и раздумьями он возвращался посвежевшим и приветливым, охотно первые дни общался с родственниками, и пронзительнее и чище в нём раздавалась совесть: с ними, особенно с матерью, надо бы ему быть ласковее, снисходительнее, терпимее, проще говоря – человеком надо быть.

33

Однажды, с такой полегчевшей и разъясненной душой, он возвращался из поездки, и уже на подступах к Иркутску ему махнула рукой тоненькая молоденькая девушка. Он остановился, недоумевая, но распахнул дверку приветливо:

– Что, воробышек, подвезти? Вижу, вымерзла до костей.

Стояла перед ним рахитичная замухрышка с отёчным лицом то ли младенца, то ли старушки. Октябрьское мозглое предзимье, сизо парящие поля и щетинки далёких лесов пятнисто завеяны снегом, напирает ветер вдоль дороги, точно бы по трубе, с утробным подвывом, мимо проносятся автомобили, обдавая гарью и стужей, а на девушке – чёрные синтетические чулки, коротенькая, неоново светящаяся юбка. Вычурно-серебристая, но сально заношенная куртка браво распахнута, под ней угадывается вконец отощалое тельце. Под синё покрасневшим носом течёт; и вся она – «недомороженный цыплёнок».

– Обслужить? – едва-едва смогла она разжать мертвенно-синюшные губы, но улыбнулась, да с подобострастной приятностью.

– Что, что?

Лев не расслышал её заледенённого, шамкающего голоса; и не тотчас догадался, о чём она сказала. Душу и разум ещё не отпустила нега, помнилось царственное ночное небо, в чеканной изысканной разрисовке Млечный путь.

– Обслужить, говоришь? – прищурился Лев, ощущая внезапно подкатившее к горлу чувство гадливости, но и жалости.

Он прихлопнул свою дверку и, ощущая внезапное головокружение и слепящий огонь в глазах, несоразмерным рывком распахнул противоположную:

– Залезай-ка, подружка, погрейся. Для начала.

– У-у, клёво! – завалилась она в кабину и сразу разбросалась по-свойски на сиденье. – Дай закурить.

Он молчал, уткнувшись лбом в руль. В сердце его закипало. Она заметила под его побледневшими щёками дрожащую косточку скулы, – и что-то такое заставило её незамедлительно распрямиться, усесться ровно. Притихла, старательно и напряжённо выказывая приличие, возможно, скромность, грелась, протягивая цыплячьи лапки-ладошки к калориферу.

Сидели и молчали. Два нечаянных друг для друга человека, но как-то по-особенному, возможно, глубоко и доверительно, молчали.

Вскоре девушка стала обмякать, следом запоклёвывала и – уснула. Её тельце приняло естественное для её юного возраста положение – безмятежности и полного доверия к миру и людям. Лев не будил её. И она блаженно, но в тяжёлом дыхании проспала часа три. Сам тоже – в дрёме, будто бы в дыму. Смотрел на чёрное поле, показавшееся ему перепачканным, безобразно заляпанным снегом. И чёрная земля для него – нечто чистое, а белое, этот молодой влажный снег, – что-то, напротив, грязное, некрасивое, даже никчемное. Холмы полей своей испачканностью, неприглядностью укатывались далеко-далеко, удавливая горизонт, грязня львиный кусок неба, перегораживая подступ к Ангаре. Над самой рекой торчали залысины холмов, а над ними свинцово-синими, старческими брюшинами провисали облака. Зачем-то ловил глазами чадные вихри, поднимаемые машинами. Да и куда бы не посмотрел – дурно, плохо и некрасивость до безобразности. А ведь несколько часов назад радовался восходу, который вылил на землю малиновые и облепиховые соки: пейте, люди, радуйтесь. Невольно подумалось – заплевали землю с неба, а – за что?

Снова и снова утыкался лбом в баранку. Чутко слушал простуженное дыхание девушки, не шевелился – не разбудить бы.

– Ой! – очнулась она.

– Как тебя зовут?

– Маша.

– Мария, – зачем-то уточнил он. – Тебе, Мария, нужны деньги?

– Угу.

– Я тебе дам. Много. Честное слово. Но ты расскажи мне начистоту: почему ты на дороге, кто тебя сюда посылает?

Молчала, угрюмилась, ужималась.

– Рассказывай. – Он подал ей крупную сумму. Она неуверенно протянула руку, но схватила цепким рывком.

– А ещё дашь?

– Конечно. На, возьми, – потрошил он карманы. – Довольно? Рассказывай.

Рассказала о том, что когда-то её семья жила хорошо: отец трудился на заводе, мать домохозяйствовала, потому что детей четверо, – она, Мария, старшая, и братишки с сестрёнкой, совсем малышата. Но стряслась беда, выворотившая жизнь семьи наизнанку: завод почему-то закрыли, работников уволили. Отец не смог найти постоянную работу, а редкая подёнщина бренчала в кармане копейками, – вскоре запил горько, беспробудно и однажды замёрз в снегу. Мать два-три года отчаянно билась, однако не вынесла гнёта судьбы и сорвалась в беспросветную, как пропасть, разгульную жизнь. Дети не обуты, не одеты и даже случалось, что поесть дома нечего было. Раньше приходили в квартиру всякие разные мужчины, с недавних же пор обитает в ней на правах полновластного хозяина только «дядя Коля», «урод и извращенец», «уголовный тип». Он надругался над Марией. А как-то раз привёл её к ближайшей трассе и сказал: «Зарабатывай, Машка, нечего болтаться без дела». Она и сама понимала, что надо содержать братишек и сестрёнку, как-то матери помогать. Перестала в школу ходить – есть работа. Теперь дядя Коля и мать в хмельном угаре сидят дома и поджидают Марию, «нашу кормилицу», говорит, но тут же подвывает, мать.

Лев слушал и как бы вглядывался в уже давно им обдуманное и понятое: в России неустрой государственный бывает пострашнее войны внешней. И нередко негласным, но непреложным законом выходит, что беда в стране – беда в семье. Может быть, верны эти слова не для всего света белого, однако в Матушке России являющееся, отчего-то непременно обвалом, стихией, беспощадностью, общегосударственное неблагополучие извека зацепляет, точно бы крюками, многих и многих и затягивает за собой в хляби разорения, ожесточения, порочности. И кто умудряется выжить да удержаться на ногах и не утерять душу, потом потихоньку, шаг за шагом выкарабкивается наверх к какой-то новой, верится, что правильной и справедливой, жизни. Нынешнее время, время начала нового века и даже тысячелетия, – время очевидного для Льва разворота, возвращения к разумной, а то и добросердечной жизни, однако все ли смогут выкарабкаться, все ли, прежде всего и главное, здоровы душой?

Лев подъехал к ближайшему кафе. Выспросил Марию, где она живёт: пообещал, что прямо сейчас поможет деньгами и её матери.

– А ты, Мария, пока наешься-ка от души. И знаешь что ещё? Постарайся стать хорошим человеком. Договорились?

– Уга, – ответила она не сразу и – усмехнулась. Видимо, не скоро ей поверить, что люди могут быть, и должны быть, просто добры друг к другу и даже великодушны.

Когда взбирался на пятый этаж, даже не знал, не понимал внятно, что скажет, как поступит. Дверь открыло заспанное, заросшее, горбато-сутулое, длиннорукое существо, более похожее на шимпанзе, чем на человека. Оно, – прозвучало во Льве.

– Ты, что ли, дядя Коля?

– Чиво? – заробело оно перед крепким солидным незнакомцем.

Лев вошёл в тёмную, сырую и по-нориному дурно пахнущую прихожку, туда же наступательно грудью уткнул окоченевшее, но ощерившееся оно.

Первое, что Лев рассмотрел во мраке, – настенное зеркало. И что-то мгновенно и ярко, как ярость, в нём решилось, а в груди загорелось и заклокотало бешено.

– Посмотри, дядя Коля, в зеркало.

– Чиво?

– В зеркало посмотри, сказал.

Оно в зверовато учуянной опасливости глянуло искоса.

– Запомнил свою морду?

– Чиво-о-о?!

– Больше ни ты себя, ни кто другой тебя таким красавчиком не увидит.

И только оно хотело шмыгнуть в ванную комнату, чтобы там, видимо, запереться и взывать о помощи, как Лев молниеносно сгрёб его за шерстисто-грубый, свалявшийся загривок и впечатал физиономией в зеркало. Ещё, ещё раз. Не жестоко, не злобно, но – бесчувственно и даже без чувств, как механизм, автомат с когда-то и кем-то введённой программой к действию.

– Бог, говорят, любит Троицу, – сквозь зубы, но потерянным голосом подытожил Лев, с трудом разжимая окостенело побелевший кулак.

Оно рухнуло на пол. Лев, страшный, сгорбленный, с крепко зажмуренными глазами, обморочно покачивался над жертвой. Вчуже, отдалённо, словно бы даже со стороны почувствовал себя кем-то, или даже чем-то, другим, быть может, не совсем человеком. Возможно, когда он увидел в дверях это самое оно, в нём мгновенно проснулось глубоко укрытое природой и всей человеческой эволюцией чутьё дикого создания, быть может, вовсе не человека, а животного, которое способно уничтожить в одночасье, без колебаний то, что угрожает его жизни и выживанию. Минута, две ли прошли, и Лев почувствовал – в груди что-то стало перетекать, переделываться: догадался – перерождалось нечто звериное, стихийное или механизированное в человеческое, ограниченное рамками рассудка и морали. Сдвинулись мысли, – следовательно, человеческое одолевало, устанавливаясь на своё привычное место.

Склонился к своей жертве – жива, сопит.

Из смежной комнаты, видимо, на шум, выбрела босая, заспанная до жуткой опухлости женщина. Хотела, но не смогла вскрикнуть, оглушённая страхом.

– Жить будет, – сказал ей Лев. – А радоваться жизни – уже вряд ли. По чертам лица вижу, что вы мать Марии, и я, собственно, пришёл к вам: возьмите, пожалуйста, деньги. Не бойтесь – берите, берите смело! Ничего взамен не требую, просто по русскому обычаю подсобляю. Почти как погорельцам. Всякий человек может попасть в беду. Марию, прошу, верните в школу, маленьких своих детишек обуйте, оденьте. Жить по-человечьи, наконец-то, начните. Советую: вот этого обезьяноподобного фрукта, немного когда поправится, в шею прогоните. Если будет упираться, припугните: скажите, что я ещё разок приду потолковать с ним. А узнаю, что разгульно живёте и Марию снова отправляете на трассу – убью. Понятно?

– Понятно, понятно! Ай, грешница я окаянная, ай, совсем обезумела баба – этакое сотворила с Машенькой, с доченькой моей ненаглядной, с умницей, с такой прилежной девочкой! Нет и не будет мне прощения! А денег-то ско-о-о-лько! Низкий вам поклон, добрый человек. Уверена, супруг мой Петя смотрит сейчас на нас с небес и тоже кланяется и молится за вас. Дайте я вашу руку поцелую, благодетель, ангел хранитель вы наш!

Лев отмахнулся и, наморщенный досадливо, до брезгливости, с сжатой челюстью, стремительно вышел.

Вспоминая об этом происшествии, он поражался: как мог он до такой степени легко, даже буднично произнести невозможное и чудовищное для себя – убью. Самое же важное, но при этом маловразумительное для него, – ведь и в самом деле чуть было не убил человека. Каким бы ничтожным, мерзким и даже преступным этот дядя Коля ни был, но он – человек. Человек. Да, без сомнения: человек. И страдающий совестью и мнительностью Лев глубоко и печально задумывался: неужели его неприятие современной жизни, да что там жизни! – мира целого, мира беспутного, людской породы всей, породы извращённой, гадкой, уже мутирует в озлобление, в зверство, в патологию, а может быть, даже в необратимый недуг – в безумство, в сумасшествие? Похоже, что неспроста время от времени тянет его в яму – в своё укромное, почти звериное подземное убежище под гаражом, где находишься подальше от людей.

При всем при том, однако, Лев искал слова объяснения и оправдания своего поступка и – находил их: это похотливое, ничтожное оно, хотя и мизерное, как молекула, хотя и отдалённо по своим поступкам и внешности напоминает человека, однако точное и бесспорное отражение одного из несчётных безобразий и уродств сего мира, и можно сказать, что он, Лев, словно бы заставил его, мир посмотреться в зеркало: ну, что, нравишься себе? Дядя Коля изобличён и наказан. И может статься, что на одну молекула зла в мире стало меньше. Не надо сомневаться, что он, Лев, поступил правильно и справедливо – проучил изувера, защитил бедную девушку, помог её семье. Однако как бы он себя не урезонивал и не успокаивал, а чувство омерзения не покидало, едва припомнится содеянное, совесть не давалась, чтобы уговарить себя, и нет-нет, да вопрошала у него, да жёлчно, без пощады: а не он ли сам ещё одна отвратительная и к тому же бесполезная молекула этого мира? Мысли, крепчая, глодали и порой нешуточно напирал вопрос: далеко ли от самоедства до пули себе в лоб? Что ж, стоит поразмыслить основательнее! Но неужели всё же столь никчемна, пуста, отвратительна, даже для него самого, жизнь его, неужели так вот корпеть весь свой век, изгрызая себя изнутри? Может быть, разумнее уйти в небытие пораньше положенного срока? А что, револьвер, красавец револьвер коллекционных знатных кровей, припасён, томно, в явной скуке лежит в изящном футляре, – действуй хоть сею минуту!

Однако жизнь словно бы прислушивалась к его мыслям и сердцу – не позволила, смилостивилась: поначалу слегка и деликатно, а в последующем решительнее поворотила его на новую, нехоженную тропу, приоткрыла перед ним иные просторы, повлекла куда-то дальше.

Ручьём серебряным к Байкалу -

в водовороте свежих ощущений и мечтаний минутами припоминались Льву непонятно зачем и неведомо кем произнесённые когда-то на берегу священного моря слова. Хотя догадаться он мог да и понимал: подчас душа раскрывается цветком благоуханным и прекрасным и сама для себя, как цветок ароматы, сокровенно порождает стихи и песни. Бывает так!

Но если всё же жить – то для чего, во имя чего, как? Ответов удобопонятных и ублаготворяющих не было. Надо же, в его-то возрасте, с его-то опытом взлётов и падений, уразумением жизни и людей! – недоумевал он. Может быть, пока? – подавала голосок надежда из каких-то глубей его нестойкой и робко верующей сущности.

34

Столкнувшись с беднягой Марией на трассе, Лев не мог не вспомнить другую Марию – Машеньку, Марию Родимцеву, ту маленькую девочку с поразительными серьёзными глазами взрослого вдумчивого человека. Хотя и минуло немало лет после их первой и единственной, мимолётной встречи, но временами, в светлые минуты надежд и лёгкости сердца, вспоминалась она. Вспоминалась, осознавал Лев, чему-то застарелому в грустной иронии усмехаясь, как родственная душа, как душа, за которую тревожно: что она, каково ей в этом каверзном и коварном мире? Похоже, он думал о ней, как о своей дочери, и ему казалось, что она не выросла за годы, а по-прежнему такой же болезненный, худенький, беззащитный ребёнок, лежащий в детской кровати и хитренько подсматривающий за вошедшими к ней взрослыми. И теперь, уже там, на трассе, когда Мария-блудница спала, сам собой в тишине и грусти явился и насторожил вопрос – не скомкана ли неблагоприятными обстоятельствами и её жизнь? Тем более стало неспокойно Льву, когда до него дошли слухи, что Павла Родимцева снова закуролесило, запотряхивало по дорогам жизни, что человек в очередной раз сорвался и завис на краю.

«Какое, наверное, удовольствие быть отцом!» – хорошо, живительно думалось.

Лев, весь в желанных поездках и несчётных делах, не проводил планёрок и совещаний с инженерно-техническими работниками, перепоручая «посиделки» своим замам, и потому давно, с несколько лет, совсем не видел Павла, не интересовался его жизнью. Запросил «доскональные» сведения у своего услужливого референта по общим вопросам, и тот вскоре доложил, что начальника участка инженера Родимцева уволили подчистую, а перед этим он неделями не являлся на работу; если же появлялся, то в подпитии и даже устраивал застолья прямо в бытовках, с рабочими. Молчали, прощали до поры до времени, потому что специалист он был дельный, мыслил масштабно, нешаблонно, однако в итоге всё же вынуждены были попросить. Лев понял, почему не выдержал человек и сорвался, – деньги, несомненно, помутили его бедовую голову, не справился он с тем, что стал побогаче, поудачливее. Лев негодовал: всю свою судьбу разбазарил, дурень! Эх, простецкая ты русская душа! И для него очевидно – его студенческому товарищу когда-то мнилось, мерещилось, что обстоятельства жизни и судьбы неблагополучные-де. Но оказывается, что не государство со своими теми внезапными и нещадными разворотами, что не люди, добрые и не очень – разные, с кем свела судьба, а всё-таки сам, сам он по немалой доли в своих бедах и невезениях повинен. К тому же выяснилось, что Павел в разводе с Еленой: чего, был убеждён Лев, и следовало ожидать – застал её с другим мужчиной. Однако, всплыло, и у самого водились любовницы, о которых знала жена, а он, оказывается, и не скрывал. Он преподносил им роскошные подарки, безбожно проматывал деньги. Елена выбивала из него, сколько могла. Но жила для себя, склеить семью не стремилась – меняла наряды и поклонников, разъезжала по курортам и злачным местам зарубежья, по экзотическим углам планеты. Разведясь, поделили новую, великолепную пятикомнатную квартиру. А ведь когда-то мечтали оба, что ещё родят детей, и всем будет вдоволь места, и все будут сыты, обеспечены, благополучны. После развода Павел совсем расшатался. Нигде не работал, в состоянии дурмана разбил машину, сам едва цел остался, распродал за бесценок мебель, а потом и свою трёхкомнатную квартиру обменял на однокомнатную с доплатой. Вырученные деньги все до копейки улетучились вмиг в беспутствах. Потом ему немного повезло – сошёлся с одной приличной женщиной, однако попивал и скандалил, и, не долго думая, она выдворила его. Теперь он в одиночестве обретается в своей пустой, с одним матрасом и табуреткой квартире, не работает и даже не пытается устроиться, собирает и сдаёт какой-то металлический хлам и без просыпу нетрезв и безучастен порой до полного равнодушия и сонливости. Елена выходила замуж, да снова развелась: та же история – и новый муж сначала заподозрил, а потом застал её. Пожила года три ещё с одним, но и с ним не заладилось. Тот, выслеживая и мстя, распускал руки, не давал денег и даже, случалось, морил голодом. Убежала от него. Сейчас одна, с Машей. Работает продавцом, нуждается в деньгах, алиментов не получает, хотя неустанно хлопочет. Трёхкомнатную квартиру обменяла на двухкомнатную, тоже с доплатой, однако деньги разлетелись на курортные вояжи и наряды.

– Сволочи! Придурки! – цедил Лев, выслушивая новость за новостью от своего пройдошливого, с наклонностями дознавателя, а также «шпика и сплетника», референта по общим вопросам. И уже в одиночестве горячился и негодовал, зверем в клетке мечась по кабинету: два эгоиста, себялюбца, развратника! Только о себе и думают, а – дочь? Какой она вырастит?

Надо вмешаться в жизнь Родимцевых, – был уверен Лев. Хотя бы для того, чтобы понять – что с Машей, как ей помочь. Устроил «случайную» встречу с Еленой. Она ещё издали узнала его, стоявшего в притворной деловитости возле джипа. Подошла робковатой, «заискивающе виляющей» походкой, загораясь щёками, дрожа улыбочкой. Она была по-прежнему недурна собой. Однако тление морщин, нездоровье физическое и духовное уже тронули её лицо и шею. Взгляд был потускневшим, клонился в одолевающей неуверенности и почти что подобострастии книзу и вбок, однако – в прежнем рыскающем разлёте. Как и раньше, отметил Лев, «алчет своими жадными глазищами» разглядеть в человеке сразу и то, и другое, и что-то невидимое пока что для неё. Хочет ещё пожить, стерва, – был неумолим Лев.

Посидели в ресторане. Пили великолепные горчаще-сладкие, подобные, подумалось Льву, выстраданному счастью вина иных, далёких земель. Елена быстро запьянела и без умолку и нудно сетовала на жизнь, на бывших мужей, на мужчин вообще, а также заодно на властей, на государство, – все у неё оказывались в виноватых и должниках. Лев глоточками отпивал вино, отъединённо слушал и покорно помалкивал, однако изредка и вяло повторял про себя – дура, бестолочь, эгоистка, самка. Одно радовало и тревожило: Елена, не сомневался, пригласит его к себе, и он, наконец, увидит Машу и поймёт, так же ли строги и зорки её необыкновенные, дымчато-расплывчатые, мечтательные отцовские глаза, способны ли они вести ласковый, но в то же время какой-то сложный, утончённый разговор? Но важнейшее и несомненное – если беда и с девчонкой, то нужно незамедлительно помочь, не жалея ничего.

Поздно вечером нестойкая, чадящая сигаретой за сигаретой Елена привела холодного, замкнутого до окостенения Льва к себе, – в блочную пятиэтажку-хрущёвку, но уже в другую, самого дальнего и дремучего микрорайона Иркутска, с дурно пахнущим, неосвещённым подъездом, с жутко, безобразно скрипящими скособоченными дверями. Бестолочи, недотёпы! – по привычке ворчал в себе Лев, думая о Елене и Павле. Маша ещё не спала. С неудовольствием, с наморщенным носом встретила в прихожей крепко выпившую мать. Была в пижаме, но увидела Льва – юркнула в спальню, и вскоре «козой-дерезой» выпругнула оттуда, укутанная в кричаще сверкающий разноцветными звёздами, чрезмерно длинный, явно материн, халат. Она была стручково-тонким, нескладно-высоким, мальчиковатым, но очаровательным, живым подростком с косичками, стоящими задиристыми рожками. Лев только увидел её – тревога и хлад мгновенно отхлынули из зажатой груди, и во всём его существе сделалось чуть просторнее, чуть светлее и, кажется, проще, но тоже чуть, совсем немного в его застарелой в привычках груди. Ему захотелось улыбнуться, и он улыбнулся, впервые за много лет улыбнулся от сердца, искренно, и даже подмигнул Маше, по-приятельски, по-свойски.

Присмотрелся к ней – рот большой, неприглядный, нос, напротив, маловатый, подбородок островатый, шея по-гусиному вытянутая. Не красавица, это точно. Но все природные и возрастные недостатки и огрехи её лица скрашивали или даже вычёркивали, для Льва, глаза: её глаза были необыкновенны, притягательны, умны, живы до прыганья. В них Лев угадал одновременно, одномоментно живущие в каком-то необычном содружестве – и озорство с грустью, и натуманенность с солнцем, и ум глубокий и цепкий с отчаянностью и ветреностью, и распустившиеся цветки с какой-то жестковатой травкой. Это были богатые, бездонные и – невозможные, совершенно невозможные, полагал обворожённый Лев, для точного и исчерпывающего описания глаза. Они показались ему радугой, какой-то привлекательной и необходимой, но в то же время неожиданной, даже экзотической разнообразностью жизни.

«И такой-то ребёнок ни тому, ни другому, понимаю теперь ясно, не очень-то нужен. Обормоты, сволочи, эгоисты!»

Маша, зачем-то склонив голову набок, серьёзно до взыскательности смотрела на Льва: можно было подумать, что-то важное припоминала. Но помнить его она, конечно же, не могла.

– Как жизнь…

Лев внезапно запнулся, однако тут же ясно и предельно почтительно добавил:

– …Мария?

– Ой, сколько официальности! А отчество не хотите прибавить? Отвечаю: ничего себе жизнь. Как говорится: живём – хлеб жуём, – бойко спрашивала и отвечала она. Едва уловимо скосилась засиявшими насмешливостью глазами на мать, очевидно желая спросить у неё: можно ли ещё поиздеваться над этим смешным дядей? – Вы кто? Любовник? Хахаль?

– Ты что, Машка, совсем уже? Чего несёшь? Кышь спать, любопытная Варвара!

– Лев. Я просто Лев, Мария.

И Лев для приветствия зачем-то протянул ей свою большую, смуглую, в рубцах и ссадинах руку.

Она мельком, но цепко взглянула на его руку, видимо, стараясь понять, кто и что он, можно ли ему доверять. Видит: одет он богато, модно, выражением худощавого, но красивого лица – вроде как строгий директор школы, которого, точно огня, боятся все ученики. Весь этот Лев такой воспитанный и деликатный, а вот руки у него почему-то мужичьи, – такие же она видела у сантехника, который вчера чинил краны в их квартире.

– Лев? А где же грива, ваше высочество царь зверей лев? – с притворной томностью протянула Маша свою маленькую, но с длинными пальчиками ладонь. Лев приметил, что розово, но прозрачно-бледно накрашены два-три ноготка. «Хм, барышня уже».

– Его гриву общипали львицы, – грубовато засмеялась Елена, икая и пытаясь прикурить погасшую в её губах сигарету.

– Ма, не кури, – попросила Маша, притопнув ногой.

Лев через плечо Елены неожиданно задул с трудом высеченное ею пламя зажигалки.

Маша, отворачивая лицо от матери, едва приметно, но явно поощрительно улыбнулась Льву. А он, будто в заговоре против Елены, тайком и значительно подмигнул.

– Надо же, какие мы все правильные. – Елена размашисто отбросила сигарету, выстукала каблуками в зал и в плаще повалилась на диван. Уткнулась лицом в подушку, обняла её. – А ну вас всех! – И, одолённая хмелем, задремала.

– Так где же ваша грива, господин Лев?

Оказывается, Маша не забыла о своём вопросе. «Внимательная. Настырная. Молодец!»

– Да, мою гриву общипали. Но не львицы, а чересчур любознательные посетители и непогода с ветрами. Такова жизнь.

– А-а-а, вы лев из зоопарка, – теперь играя уже разочарование, наморщила губы Маша. – Живёте в клетке? – И, в пытливой, остренькой язвительности всматриваясь в него, добавила глазами: «Ах, бедненькое животное!»

«Поддевает. Издевается. Так мне и надо!»

– Увы. Не все звери живут на свободе. – Помолчав, Лев примолвил с неестественным вздохом: – И люди – тоже.

Лев не задержался в гостях. Попрощался с Машей, опять за руку, как принято между мужчинами. Из тьмы лестничной площадки повернулся лицом к юной леди, стоявшей в освещённом проёме распахнутой двери. Медленно спускался по ступеням вниз, а она отчего-то всё не закрывала дверь полностью и, кажется, стояла возле щёлки. На улице он встретился с осенью, которая пахнула в него сыро и холодно. Было уже заполночь, ни одного окна не светилось, и небо пребывало в непроглядности, однако Льву почему-то чудилось, что тепло и светло, что широко и высоко всюду. Он ехал в своё безотрадное Чинновидово, светом фар пластая ночь, даже мотал автомобиль, чтобы растревожить и справа, и слева тьму и ночь. «Пацан! Что вытворяю!» Можно было подумать, раздвигал пространство своей жизни. Мчался точно ракета, газовал, лихачествовал. Однако ему не хотелось ни домой, ни куда-либо ещё на этой земле. Не заметил, что проскочил Чинновидово. А когда понял, уже километрах в десяти от посёлка, то не вернулся. Летел по пустой, прополаскиваемой дождём дороге к Байкалу. Стоял на берегу. Стоял час или два, а то и больше. Ноги порой заливало волнами. Хрустяще перекатывалась галька. Байкал был сер, ворчлив, нервен. Лев огорчённо подумал, что великое озеро недовольно ночным гостем.

Стал схватываться робким, неверным костерком восток, брезжило, а измокший Лев стоял на том же месте, словно бы упрямился. Быть может, ему хотелось дождаться другого Байкала – сияющего, умиротворённого, желающего спокойно и рассудительно поговорить с нежданным гостем. А Лев верил, что с Байкалом возможно поговорить, что возможно ему ввериться, как человеку, как самому лучшему на земле человеку, и какими-то знаками славное, священное море посоветует, посочувствует. Посыпался дождь нудной игольчатой моросью, вывалились из тьмы гористой тайги и нагромоздились на воде и по берегу мозглые бугры туманов. Вскрикивали большие невидимые птицы и били по воздуху крыльями, – представлялось, что сквозь гущу прорывались к воде или не могли улететь дальше, вязли. И вдали, и вблизи было неясно, потёмочно: омертвелая серость обмотала и придавила этот прекрасный мир озера и гор.

– Недоволен, старина? Осуждаешь, что ли?

Но уезжать всё равно не хотелось: ждал, вот-вот выглянет солнце, пробьёт лучами хмарь, и с Байкалом, отворённым, просветлённым, безмятежным, можно будет поговорить. Великое озеро поймёт так, как надо, и посочувствует, – хотелось верить Льву. Однако солнце не показывалось, тучи сдвигались и слипались, образуя над головой провислые хребты. Снова полил дождь, закипела возле ног вода. Секло по глазам.

– Отгоняешь? Что ж, прости, если что не так.

Домой ехал медленно, заглядывал на небо, ожидая просветов. Но небо обещало только лишь дождь и, видимо, надолго.

35

После посещения дома Родимцевых что-то такое непривычное в сердце Льва сделалось сильнее его воли и разума. Он снова случайно повстречал Елену и вскоре – сошёлся с ней. Это был странный союз, но со стороны их совместная жизнь выглядела приличной и пристойной, такой, быть может, как у всех или у многих.

Но, собственно, семейной, совместной жизни у них не выстроилось, потому что Лев не хотел с Еленой семьи, общего дома и хозяйства. Они жили раздельно. Она ему нравилась, но, определил он в себе, – частями. Несомненно, Елена неглупа, бывает прекрасной собеседницей, она великолепна этой своей узкой талией и стройной, по-прежнему девичьей фигурой, этими своими редкостными беспокойными яркими глазами чувственной ненасытности и женского любопытства. Ещё что-то приятно было Льву в Елене, ещё что-то даже восхищало минутами, а то и днями, и – дольше. Несомненно, Льва тянуло к Елене. К тому же она бывала мила и пикантна. Но – он не любил её.

В его сердце для Елены ничего не было. Не было для неё ни холода, ни тепла. Он понимал: как бы ни старался, но полюбить её не сможет, потому что она – неинтересна ему, она – банальность, она – поточный продукт дурно устроенной всеобщей жизни, она – подобна миллионам других женщин. Пусть кто-нибудь ищет в ней то, чего хочется, о чём мечтается, а он уже разгадал её всю, а потому вся она ему не нужна.

Но он никогда не обидел её, был с ней ровен, вежлив, даже временами непритворно ласков.

И, несомненно, заглаживая и маскируя свою нелюбовь, он помогал Елене всячески. Не жалел денег, если просила или намекала, и так просто давал нередко и всегда щедро. По праздникам подносил роскошные подарки, оплачивал всевозможные увеселения. К каждой их встрече – непременный шикарный букет цветов и дорогие вина. Но ни разу Лев не переночевал в её квартире, ни разу не был открыто нежен с ней в присутствии Марии, которая какое-то время даже и не понимала, что они любовники, сожители в каком-то смысле, что её мать чуть ли не жена этого необычного красивого мужчины с грустными большими глазами и что она сама едва не падчерица ему.

Привозил их в чинновидовский дом, они могли погостить два-три дня, и он увозил их назад. Вместе, всегда втроём, бывали в компаниях на вечеринках, пикниках, втроём ходили в театры, на концерты, в музеи и втроём же путешествовали по стране и за границей, посещали курорты и лечебницы. Елену как мать тешило и радовало, что Лев столь щедро, совершенно безропотно и с крепко упрятываемой заботливостью отворял для Маши дверь в мир культуры, в мир людей, знакомил её с городами и странами. Но и в мелочах Лев был великолепен, восхищал Елену – покупал «юной леди» одежду, и никогда не торговался, заботился о её здоровье и пропитании, чуть что с ней – тут и невероятные лекарства, и светила-врачи. Случалось, помогал ей готовить уроки, и увлечённо, деликатно это делал, нанимал репетиторов и, можно сказать, надзирал, чтобы они добросовестно исполняли свои обязанности. Перевёл её в престижный лицей. Удивлялась очарованная Елена: Маша – не его дочь, попросту чужой для него человек, а она сама, Елена, и Лев – не муж и жена, тоже, в сущности, посторонние друг другу люди, однако такой светозарный, неослабевающий поток внимания к чужому ребёнку, столько с ней возится, такие капиталы издерживает. Что это, почему, зачем? Странно.

Лев понимал, что какие-то такие или схожие вопросы могут возникнуть у Елены, и ясно, вразумительно, предполагал, ответить ей не смог бы, но искал на них ответы, объясняя и отвечая для себя, объясняя и отвечая по-своему, в привычных, но порой противоречивых раздумьях: «Я, похоже, был бы изумительным отцом, неважно, для одного ребёнка или – даже для десятерых. Ей-богу! У меня, оказывается, ещё не высохло сердце. Но получился в жизни моей непутёвой такой нерадостный расклад: я не состоялся ни отцом, ни мужем. Увы, это факт, а факты, говорят во всём и всегда здравомыслящие наши заклятые приятели англичане, упрямая вещь. Возможно, я один и виноват в моих бедах и нестыковках. Что ж, как спелось, так спелось! Но жить-то дальше надо, и душа к тому же запросила новой песни. И если судьбе, или Богу, было угодно, чтобы в моей жизни появилась Мария, это пока маленькое, желторотое создание, которому нужно помочь, которое не лишним было бы направить, я, возможно, смогу посодействовать ей стать… стать правильным человеком. Да, правильным, именно правильным: нужна точность в ответственных словах, и это слово, думаю, самое точное и справедливое, когда говорят о воспитании и становлении. Правильным – чтобы во взрослой жизни не совершила она роковых ошибок, не оступилась бесповоротно. Правильным – чтобы стала хорошим человеком, хорошей женщиной, а значит, прекрасной женой и матерью. Правильным – чтобы вся её жизнь прошла в любви и трудах души».

И однажды, и было похоже, что нечаянно, Лев сказал Елене – надо, чтобы Маша правильно взрослела и развивалась, что она умный, душевный, живой человечек, однако её ум и душа требуют тщательной правильной огранки.

– Какой ты молодец, Лёвушка! Экий щедрый, заботливый. Золотой ты наш, суперной мужик! И словцами какими красивыми сыпешь, как жемчугами, – «огранка» да «человечек», да ещё чего-то. Ай, умочка ты наш! – И она чмокнула Льва в щёку, однако тут же с подзуживающей серьёзностью взглянула, «впилась», в его глаза: – А скажи-ка мне, простой продавщице, косноязычной недоучке, что значит, правильно взрослеть?

Он снисходительно, но сдержанно усмехнулся:

– Что же тебе, Лена, непонятно? Правильно – это правильно. А неправильно – это неправильно. Например, недосыпь или, наоборот, пересыпь в блюдо соли – приятно будет кушать? Или насыпь туда, где нужен сахар, соли, например. Или – наоборот. Каково будет? Вот и вся премудрость.

– Педаго-о-ог! – зачем-то указала Елена пальцем вверх, поддразнивая и с удовольствием укалывая Льва.

Он никак не отозвался, его лицо оставалось холодным и чужим.

– Какой-то ты не такой, как все, – смутилась и напряглась Елена. – Чем дольше мы знакомы, тем меньше понимаю тебя. Кто ты? Какой ты? Откройся, в конце концов!

Но Лев снова промолчал. Он понимал, что если объяснять, то необходимо будет многое, очень многое объяснить и растолковать. Надо будет рассказать о своей неловкой – «конечно, неловкой и к тому же глупой» – жизни, о своих страшных разочарованиях, о своём периодически разрастающемся озлоблении на жизнь, на людей и даже на мир целый со всем его «дурно живущим» человечеством, рассказать о своих сокровенных, но несбыточных мечтаниях, о своей остывающей, но отныне неожиданно, даже внезапно затеплившейся душе. Надо будет раскрыться, то есть разоблачить самого себя. Но зачем смущать и напрягать эту простую и в сущности всё же неплохую женщину? Ей потом нелегко будет житься, она потом с подозрением и недоверием будет смотреть на мужчин, и не найдёт себе настоящую пару. И врать он не будет, запутывая, дурача человека, а потому лучше молчать, с театральной загадочностью усмехаясь или отшучиваясь.

– Молчишь? Ну, молчи, молчи. Хм, правильный молчун!

И она вдруг оттолкнула Льва, крылышки её носа и губы выбелило нахлынувшей ожесточённостью. Заплакала, зарыдала. Он понимал её боль, но – не утешал, не жалел, лишь сказал, пряча глаза:

– Лена, прошу, успокойся. Ты навыдумывала невесть что, взвинтила себя, а – зачем, подумай.

«Противленцем-тихушником меня называл в детстве отец, – грустно вспомнилось Льву. – И ты почти что угадала мою скрытую суть, прозорливая женщина с рыскающими глазами».

36

Елена не сразу поняла, что нелюбима. А когда, наконец, разобралась, своими женскими уловками перепроверив догадки и опасения, первое время терзалась, злилась, но тайком и молчаливо, сжимая душу. Лишь в редких порывах возмущения и гнева дерзко спрашивала у Льва, что ему надо от неё, кто он такой для неё? Он по-прежнему не отвечал определённо, не отзывался искренностью. Зачастую отмалчивался, с сухой ласковостью всматриваясь в её горящие слезами глаза и зачем-то стараясь улыбнуться, но – лишь сморщивались губы.

– Куда ты клонишь? Чего ты вечно обдумываешь? Чего тебе надо от меня? Я рядом с тобой – вроде подвешенная. За ногу. Вниз головой. Лягушка для опытов. Эй, дяденька учёный, мне тяжело висеть! Пожалей меня, наконец! Сжалься!

Он произносил добрые, утешительные слова. Но Елена видела и понимала, что он ищет слова, как, ожесточаясь сарказмом, определяла она, «мелочь в кармане», хотя кошелёк забит купюрами, но, предполагала она, видимо, не для неё.

А однажды, изрядно выпив в одиночку, предъявила Льву:

– Вот что, друг любезный мой: женись на мне немедленно или пшёл вон! Ну, чего молчишь, молчун? Шустренько в рот воды набрал, да? Хотя бы брызни в меня. Или – плюнь, чтобы поняла я окончательно.

Он промолчал, сдержанно, кивком головы, попрощался и ушёл. Не появлялся неделю, другую, месяц, полгода. Елена отбурлила в одиночестве, наревелась украдкой от Маши. Деньги кончились – сама позвонила, и их совместная жизнь потихоньку снова вошла в прежние, внешне приютные и благодатные берега почти семьи, почти счастья, почти любви.

Помалу в Елене улеглось где-то и что-то внутри, потому что надо было, временами говорил так Лев, как-то жить. Рассудила в себе: следует, наверное, быть довольной, что ей и её дочери помогают и нередко столь щедро, широко, что даже можно и не работать, блаженствовать. Видела, что вокруг по жизни многие потихоньку пристраиваются, притыкаются туда, где потеплее и посытнее. Ничего, живут, не до гордости и самолюбия. Теперь такая жизнь – каждый за себя, неужели кому-то непонятно? Что ж, надо, наконец-то, и ей приноравливаться, притираться, а гордыньку свою положить в мешочек, завязать его крепким узелком и запрятать подальше. Пусть лежит, может быть, когда-нибудь пригодится. От Павла помощи не дождаться, опустился человек, выпал из жизни нормальных людей, а дочку кто будет растить и вести дальше? Да и самой ещё охота пожить, по-человечески, красиво пожить, а не абы как.

Нелюбима, кажется? Да отчего же нелюбима, помилуйте! Мужик – да какой мужик! – рядом с ней; выходит, чем-то держит его, выходит, что-то есть в ней особенное, приманчивое. Может, Лев так любит – вроде как с холодком, сурово, если хотите, и загадочно. Да, загадочно любит! В сериале про такую любовь недавно показывали, да, именно про такую любовь: то ли любят друг друга, то ли нет, а зрителю жутко интересно, чем закончится. Пока ничем не закончилось. Но говорят, доснимут ещё двести-триста серий – что ж, доживём помаленьку, посмотрим. Может быть, порадуемся за героем и себя разутешим.

– Будем жить, как в кино, – как-то раз, чуть открывая губы, сказала она Льву, откликаясь на какие-то свои докучные мысли и чувства.

– Что?

– Да так, родной, ничего.

– В кино захотела? Что ж, пойдёмте.

– Иди ты… знаешь куда?

Елена выжимала на лице улыбку: не хотелось ей выглядеть несчастливой, обманутой, не так любимой. Но не выдержала – расплакалась, разревелась, уткнувшись в спину Льва. Он стоял крепко, не сдвинулся ни на сантиметр. Не обернулся ни на четвертинку даже; но никто не видел – стиснулись его зубы и тёмно-бело выдавились под щёками косточки.

И без него потом наплакалась Елена. Но душа стала свежее и легче – слёзы, известно, точно лекарство для души.

Миновали дни – и совершенно примирилась Елена: рассудила – пусть идёт жизнь как идётся ей, жить нужно проще – как все. Наверное, как все. А как все? О-о! не надо бы вопросов. Много будешь знать – скоро состаришься, говорят. А состаришься – нужна ли будешь кому-нибудь?

И жизнь исподволь улеглась, отстоялась. Хотя что там на дно прилегло – лучше не смотреть. Укорять Елена уже не укоряла Льва: может быть, сама и виновата, что не понимает человека по-настоящему. Неспроста, видимо, сказано: чужая душа – потёмки. А – своя? Снова вопросы? Угомонилась бы!

37

Позади – месяцы и несколько лет. Лев Ремезов и Елена Родимцева с дочерью Машей жили по-прежнему – почти что вместе, почти что порознь. Но научились уживаться друг с другом, ладить и теперь не ругались, лишь подчас тяжело отмалчивались; отчасти объединяла и уравновешивала обе стороны Маша. Она из мальчиковатой, трогательно-угловатой девочки с гусиной шеей превращалась в миловидную, стройную девушку с очаровательными глазами-радугами, предельно и заразительно острую на язычок, непомерно любознательную, неуёмно отстаивающую свою независимость. Она заканчивала лицей и готовилась поступать в институт. Росла развиваясь всесторонне, многообразно, в холе, как и должно быть с ребёнком, возле которого заботливые близкие; жила в достатке, в налаженности быта, в размеренности, которые с притворным равнодушием, но бдительно оберегал и направлял Лев. Вызревала она скороспело, с охотой, не желая задерживаться в отрочестве. В нетерпеливости желая поскорее переступить ступеньку ранней юности, с вожделением заглядывала на следующую ступень – уже девическую, уже без малого взрослую, которая заманчиво просматривалась в розовом туманце, приманивая к себе обещаниями каких-то смутно представлявшихся даров, какого-то нового жизненного опыта, каких-то очередных и непременно головокружительных успехов и достижений. «Ах, скорей бы повзрослеть!» – время от времени выхватывал чуткий Лев из голубоватой водицы глаз непоседливой Маши. С ней он обращался предельно вежливо, даже учтиво, называл только Марией, потому что в Марии ему мнилось что-то такое высокое, недостижимое, если даже не святое. Рядом с ней он чувствовал себя как-то непривычно – свежо, ново, легко и даже возвышенно. «Оказывается, я могу быть простым, добрым, нормальным человеком», – радовало Льва.

И он действительно в последние годы изменялся, даже вроде как перерождался: ему снова становилось до азартности интересно жить, он снова потянулся к людям и вёл себя с ними обходительнее, добрее. Ему хотелось общаться с матерью и сестрой и даже с её увальнем-сыном, внушить им, что жизнь может и должна преображаться, быть разумной, красивой, полезной. Он уже года полтора не залезал в свою прекрасную страшную яму под гаражом, потому что, с восторгом открывал, ему нужны были люди, нужно было общение с ними, ему нужен был мир со всеми его высотами и пропастями, со всей его мелочностью и величием. Но где бы Лев не был, как бы с другими людьми он не чувствовал себя хорошо, приятно, сильнее всего его тянуло к Родимцевым. И к Елене тянуло, в сущности неглупой женщине, умеющей быть деликатной, покладистой, порой прекрасной собеседницей, и к Марии тянуло, в которой, представлялось ему, природой и жизнью собрано и пока что ещё не расстроено и не замарано всё то лучшее, что должно быть в человеке для счастливой, продолжительной, правильной жизни.

Однако между Марией и Львом долго удерживались натянутые, осторожные отношения. Она приглядывалась ко Льву, видимо, не понимала его совершенно или даже вовсе, возможно, что-то пугало её в этом моложавом, подтянутом, красивом, с большими грустными глазами «дяде» и, похоже, она даже не знала, как к нему обращаться. «Да кто он, наконец, для меня?» – быть может, не раз спрашивала она у себя. И – никак не называла его.

– Зови меня Львом, Мария, – однажды предложил он. – Просто Львом. Договорились?

Она недоверчиво и одновременно с ироничной заносчивостью взглянула на Льва, но он с неясной отрадой увидел, что её уши и щёки загорелись. Он не раз уже замечал, что она начинала волноваться в его присутствии.

– Хм, – не без издёвочки произнесла она, отворачивая, однако, лицо, которое столь вероломно выдавало её какие-то чувства и переживания. – Львом? Как же я буду называть вас Львом, если у вас всё ещё не отросла грива? Пришили бы к своей шее какую-нибудь шкуру, что ли. Кстати, у мамы в шкафу завалялась песцовая. А у моей подружки имеется аж волчья. Выбирайте!

И она, прикусив губу, с театральной кротостью глянула на него снизу вверх: я, мол, не хотела, само получилось!

– Называй, как хочешь… Мария.

«Н-да, такая же упрямица, как и я, – хотелось улыбнуться и даже рассмеяться Льву, но он усердно супился, будто в пику. – К тому же актриса ещё та. Попробуй-ка сговориться с этакой злоязычницей!»

– Оби-и-и-делись? – мгновенно поменяла гнев на милость победительница и насмешница Мария. – Я же пошутила! Простите. Хотите, я буду называть вас дядей Лёвой?

Лев хмуро усмехнулся, всё одно что поморщился:

– Дядей? Что ж, дело твоё. Хорошо, что хотя бы не тётей.

И они оба не выдержали – засмеялись, довольные, что перекинулись удачными, «прикольными», по определению Марии, шпильками.

Размолвки, однако, у них были редки и по большей части притворными, оборачивались игрой, розыгрышем, приколом. Мария никогда не нападала на него первой. Хотя и бойкая и живая по природе, она перед ним чаще всего тушевалась, чем распушивала пёрышки. А он был с ней молчаливо строг, заботливо отъединён, особенно, когда помогал готовить домашнее задание, когда проверял дневник, когда единолично, явно не доверяя Елене, решал, где и как Марии отдыхать, проводить свободное время, какую одежду носить – и многое что другое не упускал из виду радетельный, чуткий, но порой до изощрённости, Лев. Он всячески проверял и оберегал её, и если что не так, не по нему происходило в жизни Марии, если она неправильно поступала – становился крайне подозрителен, нервен, неуступчив, ворчлив.

«Моих родных детей я, наверное, замучил бы».

Он не следил за Марией, однако принюхивался к ней, после того как замечал её во дворе в компании курящих подружек и парней. Кажется, сама ещё не курит! Подружки в откровенных нарядах, с голыми, теперь почему-то модными, животами, с какими-то дурацкими блёстками в пупах, с татушками где надо и не надо, и Мария – туда же. Лев, поглядывая на неё, морщился, угрюмился, но покамест помалкивал. Они её друзья, они её одноклассники, не будет вести себя как все – засмеют, отвергнут, запишут в лохини. Что он в силах сделать? Помалкивать, чего-то ждать? По-видимому. Она не любит читать серьёзной, в особенности преподаваемой в школе литературы, но может часами листать модные глянцевые журналы. Он иногда подходил к ней, легонько вытягивал из её руки журнал и – читал ей что-нибудь вслух из высокой литературы. Лев надеялся, что Мария потянется к тому, что он любил в юности и любит поныне. Если она задерживалась со школьной дискотеки, с вечеринки – он ехал разыскивать её, и нередко обнаруживал где-нибудь на лавочке с этими развязными подружками и с парнями, хохочущими, сквернословящими, курящими. Он – повелительно из машины:

– Мария.

– Я скоро.

– Мария!

– Ну, чего?

Она плюхалась на кресло в салоне и всю дорогу надуто молчала. И ещё несколько дней не разговаривала с ним, сердито сторожила глазами. А он думал, покусывая губы, что вчера-сегодня снова спас её, однако что будет потом, когда она повзрослеет, станет студенткой и заявит о своих правах на вольную жизнь – чего хочу, то и ворочу? Пропадёт? Изгадится душой? Люди и обстоятельства затянут её в трясину пошлой, дурной, неправильной жизни? И он может не успеть спасти и направить!

Лев и раз, и два, и три сказал Елене, что Мария водится непонятно с кем. Он не говорил со всякой дрянью, но именно так думал и своё пренебрежение с упрямством доносил красками голосами. Она снисходительно слушала, отвечала уклончиво, посмеивалась.

– Лёвушка, не летай ты в облаках, – как-то ответила она, приласкиваясь к нему, пытаясь усесться на его колени, но он, казалось, непредумышленно, выставил перед ней локоть.

Однако она, несмотря ни на что, поднырнула на колени, потрепала его за ухо:

– Пусть Машка учится жить. Кому в наши времена нужны простофили и лохини?

Слово жить она всегда произносила по-особенному: приподнято, бодро, почти что лозунгом, но одновременно с таинственным шелестящим пришёптыванием.

Лев не вступил в спор. Резко распрямил колени – Елена, охнув, повалилась на бок, замахала руками, но успела ухватиться за его шею. С угодливой беспечностью закатилась смехом. У неё теперь было превосходное твёрдое правило: ругаться – себе в убыток.

Однажды Лев сказал Марии:

– Ты, Мария, не будешь такой, как все. Я не позволю.

Он по-особенному произнёс оба «не»: можно было подумать, подопнул их повыше, будто бы что-то тяжёлое, чтобы виднее было или чтобы сразу в цель влетело.

Мария не поняла, о чём он, зачем, почему. С улыбкой растерянности переспросила, зачем-то наморщила нос. Лев твёрдо и сухо повторил слово в слово.

Она робковато подняла на него свои такие текучие, переменчивые глаза-радуги, а он смотрел на неё прямо, строго, львом, царём зверей, – называла она про себя этот его взгляд. Взгляд не только тяжёлый, тяжкий, но и до предела нагущенный какими-то незнакомыми ей чувствами и переживаниями. Он догадывался: она любила смотреть в его глаза, они удерживали её. Быть может, ей уже нравилось, что мужчина сильнее её, и что она – женщина, а значит, слаба. Если же слаба – может рассчитывать на какое-то снисхождение, на какие-то поблажки. Но сейчас нечто другое в его глазах – из них ударяет беспощадно, до рези, и ей показалось – лучами. Лучами какого-то неведомого ей источника света. Она, хотя тянуло, не смогла пошутить, подурачиться, повести себя фривольно по обыкновению своему, по привычке, даже легковесно думать невозможно ей было. Первой не выдержала – отвела взгляд, потупилась.

Однако, когда Лев оставил её одну, она усмехнулась, возможно, самой себе сказав: посмотрим, кто кого.

Он не видел её усмешки, но знал, что юность склонна быть безрассудной, самоуверенной, беспечной, порой ненормальной. А в современном мире жизнь в особенности шаткая, тряская, поворотливая, – чуть заморгаешься и – занесёт, затянет, погубит. Миллиарды людей нетерпеливо и упрямо упраздняют вековые правила и запреты, а потому жизнь полна всевозможных соблазнов, сомнительных побуждений, – и как же жить неоперённому и природно ненасытному до впечатлений созданию, чтобы не умереть душой раньше своей физической смерти, чтобы остаться нравственно и духовно непорочным, чтобы успеть стать человеком? Что ждёт Марию? Какие ещё напасти поджидают её? Как ему, Льву, помочь ей, если с годами она, уже загребающая по морям по волнам вольной жизни, всё реже будет находиться на его глазах?

Однако Лев знал за собой: он тоже молод, по крайней мере ещё не стар, далеко не стар, к тому же он нетерпелив и деятелен, а потому, слышал-чуял он в себе, чему-нибудь да случиться, рано или поздно.

38

Однажды Лев и мать с дочерью Родимцевы провели новогоднюю ночь в гостевом элитном особняке с ресторанным залом на берегу Ангары, там, где она тихо, но широко выходит из Байкала и начинает своё одинокое, но свободное продвижение в другие земли, к другим небесам. Тогда и наметился разворот в судьбе Льва. Видимо, когда-нибудь должно было произойти что-то если не переломное, то решительное: уже скопились и сжались тайные и явные энергии. Так почему бы не проистечь им в новогоднюю ночь, когда безумствует волшебство, когда люди склонны играть всем, что попадётся им под руку, даже своей и чужой судьбой? Посреди зимы грянуло громом и молнией.

Тот вечер, однако, начинался безмятежно, ничего не предвещая странного, необычного, кроме, конечно, наступления Нового года.

Сам праздник ожидался Львом в одноцветных ровных чувствах: что ж, наступит, так наступит другой, очередной год. Разумеется, предстоит веселье до утра, а потом ещё и ещё плескаться празднеству чувств; конечно, что-нибудь новое, свежее будет вливаться в твою жизнь. Но чего он, Лев, ещё не знал о праздниках, даже таких прекрасных и единственных, как новый Новый год? И что ещё такого особенного можно будет узнать о жизни, даже в самом что ни на есть свежеиспечённом году?

За несколько часов до боя курантов, Льва, когда он правил своим американским домоподобным джипом, следуя к истоку Ангары, внезапно охватило томление, стала давить нервность, множилось недоверие: всё же что этот Новый год принесёт? Неужели по-прежнему господствовать в жизни Льва той же смутности и неясности пути, той же свинцовости и тусклости чувств? Или всё-таки раскроются, распахнутся, наконец, перед ним долгожданные дали жизни и судьбы? Те желанные дали жизни и судьбы, которые, возможно, позволят ему сказать самому себе: а что, я, кажется, вполне счастливый человек.

Но и другая мысль приласкивалась: не уютнее ли жить-быть по-старому, так, как оно ведётся у тебя издавна?

Лев правил джипом без свойственного ему задора, на вялых, перебойно малых скоростях, угрюмился, покусывал губу. Рядом с ним сидела тихая, маленькая, сжавшаяся, в белой шубке, в красной вязаной шапочке Мария и пристально, с детской увлечённостью всматривалась в заваленную снегом гористую тайгу, провожала взглядом необычные деревья, горы, строения. Лев приметил её вспыхивающие волнительным румянцем щёки, выбивающийся из-под шапочки тоненький стреловидный локон, – наконец, улыбнулся Марии, даже подпихнул её в плечо. И она ему улыбнулась и подпихнула его в плечо.

«И чего ты, царь зверей, беспрестанно хнычешь? Не порть людям праздник своей кислой протокольной рожей!»

– Красная шапочка, волка не боишься?

Мария в своей привычной насмешливости бойким голосом отозвалась задиристо:

– Волков бояться – в лес не ходить.

– А надо ли ходить в лес?

Мария вмиг преобразилась – по-старушечьи, беззубо шамкая, молвила:

– Надо, не надо, мил человек, а приходится: грибочков да ягодок охота пожевать. Зимы у нас длинные, делать сутки напролёт неча – будем уплетать за обе щеки да языками чесать. Заходите в гости.

– Поглодать кости? Спасибо, загляну. Если львов не боитесь.

– Бойся, не бойся, мил человек, а всё одно – эх! – когда-нибудь да помирать.

– Мрачно, да мудро.

Льву чудится – посветлело окрест, хотя уже потёмочно, в груди какая-то струнка тоненько, кузнечиком зазвенела. Однако за спиной услышал Елену, о которой отчего-то совсем забыл, – она, явно в предвкушении славного празднования, стала намурлыкивать модный мотивчик. Струнка сорвалась, свет поблекнул, – неприютно стало Льву, снова он ужался. Елена облачена в тяжёлую, до пят соболью шубу, напомаженная, надушенная, навитая, и ей жарко, ей неловко сидеть во всём этом облачении. Попросила, чтобы Лев включил охладитель воздуха, однако он не отозвался, зачем-то утянул голову в плечи и впервые за этот рейс мощно налёг на газ на высокой передаче. Его жилище на колёсах мощно и грубо протряхнуло по наледям, опасно накренило попеременно на обе стороны. Елена, как подскользнувшаяся, замахала, забила руками, с неё отпрыгнула длиннохвостая лисья шапка.

Мария прыснула в ладошку. Лев тоже чуть было не засмеялся, поспешил перед самим собой притвориться сердитым: «Над бедной женщиной издеваешься? А ещё царём прозываешься, хотя и звериным!»

Просторный, ярко освещённый двор заведения был заставлен не менее пышными и не менее амбициозными, чем у Льва, автомобилями: несомненно, собралась деловая элита, всевозможные сливки. Лев, однако, был холоден к подобным встречам, к «великосветскому» общению. Нынешний Новый год он намеревался отметить, и впредь так поступать, в чинновидовском доме, чтобы было всюду, и, главное, в душе, тихо, степенно, ясно, светло. И – тепло; чтобы и ты грел, и тебя грели в человечьем единении и уюте. Однако Елена, кажется, год от году молодея, временами воспламенялась всевозможными желаниями и проектами, была неугомонна, изобретательна, – и затягивала Льва в разношёрстные компании, в чужие дома, к «нужным», но посторонним людям. Он видел – она не могла насытиться ни знакомствами, ни встречами, ни нарядами, ни теми бесконечными удовольствиями и соблазнами, которые отовсюду предлагаются, сыплются мишурой, забивают зрение и ум, назойливо путаются под ногами. Чтобы нынешний Новый год «проскучать» хотя и в великолепном загородном доме Льва, но дома, – она и слышать не пожелала. «Ей хочется жить, – понимал печальный Лев. – Что ж, пусть будет вся эта тщеславная бестолковщина для Марии уроком: смотри и знай, как не надо жить».

Расположились в роскошном особняке – игрушечно-лаковые брёвнышки, «боярское» высокое узорчатое крыльцо, ставни тоже в рисунчатых изысках, в пышноте розеток и петухов. Даже конёк – не привычный петушок, а какая-то чрезмерно начёсанная жар-птица. Крыша готическим тесаком впилась в небо.

– Клёво, – мяукнула Мария.

Но увидела, что Лев, похоже, зевнул, и сама кисло зачем-то скосила губы.

– Блеск! – дополнила Елена, для чего-то распахивая шубу и неспешно, этак примерочно, всходя по величественным ступеням.

Лев промолчал: действительно, довольно расстраивать людей перед Новым годом!

В сенях над входом пристроились лакированные оленьи рожки, подкова, тоже лакированная, кулачок золотистых колокольцев, разноцветные ленты. С другой стороны, в прихожей, снова рога, снова лакированные, но уже маральи – колоссальные кусты. На полированном ярко-канареечном полу шкуры, две или три, – не сразу сосчитать. Одна задрана мордой медведя со стеклянными, но устрашающе выпученными глазами и с ало намазанной пастью. Мебель – её много, она разнообразна, как на выставке-распродаже, – сверкание и шик золотых драпировок, изгибов, лаков, венценосных вензелей. В громадном, точно бы пещера, камине потрескивали дрова. Просто огонь и просто дрова. Лев подошёл к огню и зачем-то протянул к нему руки. Елена и Маша, несколько ошалело примеряясь к обстановке, присели там, тут, то, другое потрогали, пощупали, погладили. Всунули в руки Льва фотоаппарат: сними нас! Ещё, ещё, ещё! Давай – под рогами. Давай – на шкуре. На этой, на той. Подожди, заломлю башку медведю. Снимай. Снимай же! Во клёво! Теперь поставь на авто и присядь к нам. Повернись так, улыбнись, посмотри туда, сюда. Улыбочка, улыбочка! Машка, возьми метлу на улице – смахни с него хмурь!

Наконец, Лев не на шутку рассердился: нечаянно выронил из рук фотоаппарат, и был раздосадован, что тот не разбился.

Из особняков, со двора уже наползала музыка, смех, хохот. Елена и Мария принарядились. По снегу в туфельках на каблучках, с голыми плечами убежали в ресторанную залу – разузнать, что и как. Лев томился и скучал у окна – затянутая хламидами тумана Ангара, заваленная снегом горная тайга левобережья. Запад потухал в стуже бледными розанами юга. Но по всему чистому, ясному, высокому небу раскатывались, в мягкой трогательности вспыхивая, звёзды. Был чуть виден и Байкал – непроницаемый, косматый, не сдавшийся широко наступавшим с севера льдам. Льву не хотелось отворачиваться от окна. Так бы и смотреть вдаль, вглядываться в промороженные, дикие, смешанные со Вселенной пространства. Затеряться бы там, – скользнула странная, непраздничная мысль; но, может статься, для него она являлась всё же праздничной, желанной, вовсе не странной.

В ресторанном зале содрогнулось и загремело музыкой, маршевым тактом ударило по стёклам прожекторами беспорядочных иллюминаций. Сорвались с ветвей птицы. Чёрными обломками упал с крыш и деревьев снег.

– Понеслось, – призакрыл веки Лев.

Запорхнули с мороза Елена и Мария.

– У-у-у, до чего же там клёво!

Потянули Льва в общий зал. Но он упёрся, настоял: Новый год они встретят – крупной косой морщиной щеки усмехнулся он – узким семейным кружком, а потом, мол, будет видно. Он в тревоге ловил взглядом волчком вертевшуюся, нравственно взъерошенную, саму на себя не похожую Марию – она какая-то диковато взвинченная, ошалевшая, с ненасытным полымем в глазах, и они показались ему такими, какими запомнились у Любови, у той, такой далёкой уже его любви-Любови. Тогда, в ресторане, когда его очаровательная дюймовочка Люба победно нравилась мужчинам, когда она знала, что самая великолепная, самая обворожительная в зале, минута к минуте жарче и пыльче занимался в её глазах стихийный, необоримый азарт.

Мария – в опасности! – точно бы даже не предупреждающим, а каким-то устрашающим знаком вспыхивало во Льве. Надо немедленно вернуть её в прежнее состояние – столь характерное для неё состояние задумчивой, грустной юности, чистоты, мечтательности, ироничной игривости ума. Лев понимает – жизненно необходимо что-то совершить.

Однако Елена не даёт ему возможности даже подумать сколько-нибудь, сосредоточиться – с ходу так и налезла на него, только что на колени не засела. Она расписывала ему, что всего-то в двух шагах отсюда такое блаженство – и ресторан-то, и кегльбан-то, и музыка-то, и рулетка-то, и игры-то, и огни-то, и фонтаны-то, и даже леопардовые-то шкуры. Ещё – можно в сауну, ещё – море разливанное «Наполеона». А какие гарсоны, какие гарсоны – выдрессированные, словно бы цирковые собачки, и летают, и порхают по залам и лестницам. А народ всюду там – шик, бест, высшее общество. Елена, со своей изысканно, локонами-перьями, осветлённой шевелюрой, со своими сочными, густо обведёнными губами, в своём сверкающем крупными звёздами платье, со своей высоко открывшейся ногой, которую она дерзновенно забросила на колено недвижно, только что не окостенело сидящего Льва, вся великолепная, созрелая, томно влюблённая, отчаянно стончённым, но до приторной детскости, голосом журчит, свербит возле его уха. Но он не видит, не слышит, не осознаёт никак Елену: она – воздух, ничто или в лучшем случае тень, может быть, тень тени даже.

Он видит, слышит, осознаёт только Марию. Она проста и непринуждённа, тонка и легка, порывиста и летуча. Она, что говорить, за последний год-полтора стала хороша собой, всё же изящна, чем неловка, по-прежнему чиста и проста. Но в тоже время наивна, совсем наивна; однако трогательно наивна. Сейчас трогательность проявилась прежде всего в этом её взрослом – с глубоким декольте и большим разрезом сзади – дымчатом шёлковом приталенном платье, которое она на днях, усердно готовясь к первому в своей жизни большому взрослому празднику, почти что великосветскому балу, как Наташа Ростова, выбрала во взрослом бутике универмага, поссорившись с матерью, потому что та настойчиво и раздражённо предлагала другое платье, но «малышовское», «отстойное», заявляла, супясь, Мария. Лев видит и сочувствует, что это платье ей совершенно не идёт, что оно глупо на её тонкой, ещё недосложившейся фигурке, нелепо обвисает, «точно на пугале огородном». Однако никакое неловкое одеяние, никакая самая искусная маска не скроет для Льва её самородную, ещё ничем существенно не тронутую прелесть, её пытливый, добрый ум, её ранимую, честную душу. Он различает островатые косточки на её долговязом, смешноватом теле и понимает, что она уязвима, незащищена, что над ней могут и посмеяться зло. Он выхватывает взглядом, настырно вытягивая от напудренного, пахучего лица Елены шею, сияющие водянистой – мечтательной отцовской, отчего-то важно для Льва, – голубоватостью глаза Марии, которые нетерпеливо то и дело косятся на окно, за которым – веселье, восторги, соблазны, кайф, и предельно остро осознаёт, что её надо во что бы то ни стало уберечь, помочь ей сохранить в себе чистоту и непорочность, не допустить падения в эту грязь этой жизни.

Льва охватывает огонь тревоги и ожесточения – надо признать, что удержать Марию он не сможет: жизнь своевольно и властно вот-вот подхватит её, очертя понесёт пушинкой к другим людям, в другие судьбы, в другие миры. Она неумолимо взрослеет, она уже, наверное, взрослая, почти барышня, а потому может и будет делать то, что посчитает для себя нужным, а мать, кажется, вовсе и не против. И Мария замарается, а то и погибнет, погибнет, главное и наперво, душой, – в беспомощности уверен сильный и мрачный Лев.

Елена наконец отстала ото Льва: его, похоже, не уговорить, не сдвинуть. Мария в театральной, ёрнической драматичности чувств повалилась в кресло, в дерзостном вызове растянула ноги. В их особняке стало томительно тихо. В комнатах скопилось нагущенное, уже давящее тепло – во всю мочь работают масляные батареи. Надо бы уже отключить их, убавить, да никто не хватится. Светло, но пригашенно, тенисто. Тени стали хозяевами этих комнат. Свет лампочек в развесистой люстре порой подрагивает, неустойчивый, словно предупреждает: возьму и погасну. Понятно, чем ближе к торжеству, тем больше в этом маленьком островке-посёлке берут электроэнергии: всем и каждому хочется больше света и тепла, потому что праздник, самый замечательный и повсюду желанный. Фотоаппарат небрежно лежит на краю дивана. Может упасть, когда встают или садятся. Но никто не переложит его. Телевизор мерцает зазывным радужьем иного мира, плещет из себя задорными мелодиями и голосами, но никто не смотрит на экран и, похоже, не вслушивается. Внешне в домике – миролюбие, покой, даже любимая Львом чинность. Однако внутри и Льва, и Елены, и Марии война. У каждого, правда, своя война. То сидят по разным углам, то бродят по комнатам, роняют необязательные, отрубленные от своих мыслей фразы, без интереса, а то и, напротив, с особенным увлечением, громко хрустя, откусывают и нажёвывают фрукты, вяло, но без меры цедят соки и воды. Надоела, кажется, и мебель, и шкуры, и рога. Забыли про камин – пламя спало и тухнет. Подбросить бы поленьев, но никому не надо. Да и зачем, если огонь не объединяет, не пригревает души. За окном, выше крыш, совершенная, непробивная тьма, однако чем ниже к земле, тем больше света. Двор блистает, из окон, из прожекторов – торжествующие, победные электрические ливни.

Час, другой ужатое, тяжеловесное затишье. Уже и в сон потянуло, уже и какую-либо степенность соблюдать лень. Мария забилась с ногами на кресле, съёжилась. Елена развалилась у дивана на шкуре, обняв медвежью голову, и притворилась спящей. Лев покручивает на пальце ключи от машины, для чего-то нагоняет на своё лицо морщины. Зачем приехали сюда, чего ждут вместе и розно – возможно, уже забыли. Стол им накрыли предупредительные, малозаметные, как призраки, официанты, зажгли свечи и, не погасив электрического света, молчком скрылись. Быть может, и официантов что-то гнело рядом с этими тусклыми постояльцами.

Остаются минуты до нового года, до нового счастья. Лев предупредительно, но с жуткой, скребущей хрипотой покашлял в ладонь. Он до спазм озлобления на самого себя осознаёт, что виноват, что, в конце-то концов, нельзя же так, когда люди хотят праздника, радости, добрых перемен. Но он не может справиться со своей душой: она уже сильнее или, возможно, больше его самого. Дёрнул за ногу Марию, пощекотал за бока Елену, – чуть оживились его «умирающие дамы». Без трёх двенадцать. Вскрыл шампанское; хотел, чтобы стрельнуло, запенилось, да в мгновение отчего-то передумал, поприжал пальцем рвущуюся пробку. Сиплым простудным пискливым кашлем выбивался наружу газ. Большие деревянные часы сорвались и выпалили заскорузлым боем. Все трое с недоумением посмотрели на «сдуревшие» часы: что такое, кто там буянит, к чему призывает или чего требует?

– С Новым годом, – на завершении бравого боя часов придавленно-глухо проговорил Лев. А хотел – громко, как-нибудь подъёмно, свежо, однако, кажется, и голос не слушался.

Неловко, молниеносным скользом или, напротив, неуклюжим грубым стуком, чокнулись бокалами, пригубили. И поняли, что шампанское нехорошее, видимо, поддельное – пресно-кислое, с прогорклым душком пробки. Но промолчали. Только Елена допила до конца, не поморщилась.

– С Новым годом, мамочка! – со склонённой головой прижалась Мария к матери, чмокнула её в подбородок, хотя намеревалась в щёку. – И вас, дядя Лёва, с Новым, – сморщила она губы и даже не взглянула на него. – Выше хвост.

– Слушаюсь и повинуюсь, господин дрессировщик.

Льву хочется улыбнуться, быть приятным, однако губы и мускулы щёк вроде как свело. Он, кажется, уже совсем не может справиться с собой.

Мария подошла к окну, на носочках змейкой вся вытянулась и пристально посмотрела на облитый светом ресторанный особняк с блещущим танцполом. Там – ах! какая музыка, возгласы нормальных людей, всплески света, россыпь петард и бенгальских огней. Там – жизнь, праздник, свобода, там просто-напросто клёво. А здесь – кислый, как переквашенная капуста, дядя Лёва, туполобо вперивший взгляд ниже телевизора, и притворно, до приторности весёлая мама. В придачу никчемные рога и угасающий камин.

Вдруг Мария сорвалась с места, подпорхнула к двери:

– Я – ко всем! Как хотите! Чао!

И – нет её, лишь парок стужи схватился и тотчас растаял у дверного косяка, точно на самом деле улетучилась, испарилась. Льву несомненно – девушка взбунтовалась, нешуточно, до отчаяния, и её уже не усмирить, не водворить в прежние хотя и хлипкие, но рамки, если только – силой. И чего ещё ожидать от неё? Куда, к кому, зачем она кинется завтра, послезавтра? А через год, через два что ей взбредёт на ум?

Какая-то яркая и яростная, но сумбурная и перепутанная мысль змеёй-молнией вспыхнула в голове Льва и, причудилось ему, ослепила его.

39

Он рывком встал с дивана – фотоаппарат судорожно завибрировал и с треском упал на пол. Кажется, разбился, наконец-то.

– Что с тобой, Лёвушка?

– Веди, куда хотела.

– Ты трясёшься. Замёрз, что ли?

– Отогреюсь… в толпе.

В зале ко Льву тотчас, возможно, что поджидали, подошли, но сдержанно, с притворной неторопливостью, разные важные компаньоны. Он им нужен, он им до чрезвычайности желанен, и они налипали к нему со всех сторон, словно он был мёдом. Этим мёдом были его деньги и непринуждённое, лёгкое, фартовое умение добывать ещё больше денег. Но он понимает, что ему, несомненно, искренно, душевно рады. Отовсюду протягивали руки, его обнимали, похлопывали, подавали вино, искательно чокались первыми и с многословной дружелюбностью поздравляли. Можно было подумать, что он именинник и торжество устроено исключительно в его честь.

Лев знает, что надо улыбаться, и он механически растягивает непослушливые губы, однако воспаляющимися глазами рыскает по залу, как зверь, вышедший на охоту. Не видно чертовки! Елена рядом с ним вся рассыпается утончённой вежливостью, восторженными улыбками, тоненькими возгласами. Она со Львом, с этим чистокровным, богатым, крепким мужчиной, следовательно, она – настоящая светская львица, леди, дама, вообще нечто высшее, успешное, обласканное судьбой. Так она думала о себе, так ей страстно хотелось, чтобы было в действительности. Но она догадывалась, хотя ещё не до конца верила, что действительность никогда и ни для кого не бывает такой, какой человек представляет её. Елена изящно, но с предусмотрительной цепкостью держалась за локоть Льва, однако он, казалось, не совсем замечал её, не понимал хорошенько, зачем она рядом с ним. Он искал глазами, но не находил Марию, – вот что важно, вот что ужасно и уже даже невыносимо.

Густо и нагромождённо благоухала шарами и мишурой пушистая, породистая ёлка, пышно блистали сытно, как окорока и колбасы, свисавшие с потолка гирлянды, с суетливой угодливостью вертелись зеркальные шары на стойках, выстреливая сотнями острых лучей под такт оглушительной музыки, сновали однотипные услужливые официанты, с выражением презрительной значительности ёрзал возле своей аппаратуры лысый, по-модному предельно тщательно обритый, но младенчески юный, розовенький ди-джей, лениво поверчивая губами спичку, как делал, зачем-то вспомнилось Льву, Сталлоне в каком-то фильме. Кругом бездна закусок, питья, запахов, блеска, нарядных весёлых людей, свечей, – чего только не было, чтобы почувствовать себя счастливым, значимым, удовлетворённым. Однако всё знакомо и всё скушно Льву. Он не видит Марии, а потому совершенно не понимает, что надо веселиться, что надо праздновать, как люди, вовсю пользуясь благами. Ни одной ясной мысли, ни одного охлаждающего чувства. В голове путаница, дым. Куда его снова втягивают коловращения судьбы?

Оскаливаясь улыбкой, Лев попытался сбежать от компаньонов: он обязан найти Марию. Что с ней, где она? Но эти скучные ловкие липкие люди напирают отовсюду – не оторваться, не обхитрить. Кто тянет в сауну, потным шепотком обещая развлечения. Кто, с нервной усмешечкой, с мелкой вибрацией голоса, сманивает за игорный стол в отдельный кабинет, надеясь сорвать с богатенького лоха солидный куш. Кто простовато предлагает выпить и закусить и в развязности властно кричит официанту. Кто вздумал лезть с анекдотом, очевидно набиваясь в друзья. Кто подошёл познакомиться, с пытливостью и оценкой заглядывая в глаза, но и важничая, всячески выказывая свою независимость и значимость. И столько наплёскивается слов, лишних, бесполезных для Льва слов, столько чужих и чуждых глаз смотрит на него, столько нагромождено противной ему людской суетливости!

Наконец, он перестал им улыбаться. Стоял, молчал, с ленцой покачиваясь на носочках и глубоко засунув руки в карманы брюк. Стал сух и каменист до сдавленного в горсти пренебрежения. Он знает за собой, что не сможет себе позволить быть вульгарным и грубым, но он может позволить себе молчать, просто молчать. Он – над толпой. Он догадывается и опасается, что эти или какие-нибудь другие люди могут заболтать, затереть, загадить его душу. А ему во что бы то ни стало нужно, чтобы в его жизни всё же состоялась истинная высота – высота духа, высота чувств, высота помыслов, высота поступков. Высота всей его последующей жизни, насколько будет ему отмерено.

Подпорхнувшие дамы, особы местного почти бомонда, жёны и подруги компаньонов Льва, потянули Елену в зал боулинга, где покорно сыплются кегли, бархатисто шуршат катящиеся шары, следом – восторженность возгласов. Елена ещё не освоила этой забавы, играла раза два, – не понравилось, не поняла суть шика. Но катать по дорожке шар, сбивая им кегли, модно, модно до ужаса, до писка, к тому же Елене страстно хочется быть в кругу избранных, и бесспорно, что они признают её своей, если тянут за собой. Она горда, она благодарна, она, наконец, счастлива; может, не совсем, но почти, почти счастлива. Приласкиваясь к Льву, она уговаривала и его с собой, и при этом надзирала неусыпно, как поглядывают на её льва, на её ласкового зверя, наверняка завидуя, ожидающие её дамы. Он, задумчивый, напряжённый, сумрачный, сказал «Нет», чуть разжав губы, и – отошёл в сторону. Отошёл и от неё, и от компаньонов. Отошёл решительно, возможно, дерзко выражая: хватит, надоели, пустые вы люди! Побрёл по залу, всматриваясь в толпу: где же Мария? Что с ней? И Елена, и компаньоны насторожились. Однако Елена тут же широко и приятно улыбнулась всем и ей ответили тоже приятными, но несколько скованными в снисходительности улыбками. Она жизнерадостным шагом направилась с дамами, держа бокал с шампанским на кокетливом отлёте руки.

Ресторан гремел музыкой. В полумгле – столпотворение, перемешанность людей, красок, огней, закусок, столов, стульев. Ничего не разобрать, окружающее видится Льву едино-однообразным, несуразным, бессмысленным. Даже ёлка неинтересна ему, и маскарадные костюмы не привлекают, и заглядывающие в его глаза женщины равнозначны для него. Бритвы-лучи с нарастающим весёлым изуверством полосовали по живой мотавшейся массе. Льву представляется, что сверкают молнии, что грохочет гром, что трещит земля. Чему-нибудь да быть! Озирается. Вертится. Рыскает глазами. Марии не видно. Чувство страха и отчаяния становятся уже невыносимыми, удушающими, до того, что в груди подчас стремительно съёживалось и немело. Да где же, где же Мария?! Что с ней?!

Он метался по залам, по закуткам, по коридорам и переходам, заглядывал в окна, выбегал раздетым на мороз. Нет Марии! Его ослепляют, обжигая глаза, бьющие повсеместно вспышки. Он злится, злится до лютости, и злость минутами захлёстывает рассудок. Если бы рядом был один из этих выстреливающих шаров, возможно, расшиб бы его кулаком.

Наконец – кто там, кто там? Она! Нашёл!

Лев обессиленно привалился к стене и ненасытно смотрел на Марию. Она веселилась, танцевала. Кто ещё из здесь собравшихся может быть настолько грациозно тонок, но и одновременно до смешного неуклюж в своей естественной недоразвитости? Кто ещё из здесь собравшихся может быть, танцуя, простодушен, но и одновременно лукаво вёрток, изобретателен? Только она – необыкновенная, многообразная, непостижимая Мария!

Она танцевала в большом кругу молодёжи. Лев морщился: почти что у всех девушек голые животы. Ему такая замашка одеваться представляется глупой: надо понимать, что пришли не на пляж. И танцуют – плохо, даже очень плохо, просто никудышно: скучно, пресно, с кривляниями неумными и даже безобразными. У Марии живот не голый, – Лев доволен. Все в джинсах, вообще одеты вроде как неряшливо, с вызовом, очевидно заявляя: не нравится – не смотри! А Мария во взрослой одежде, на ней великолепно сидит это тщательно выбранное ею, но неодобренное матерью приталенное платье с глубоким декольте и большим разрезом сзади. Лев радуется: она одета серьёзно, не по-дурацки, хотя, наверное, надо признать, что не совсем по возрасту. В этой компании холёной, расслабленной молодёжи она самая, кажется, положительная и самая, несомненно для Льва, красивая, восхитительная девушка. Видит – она старается выделиться из этой надменной серой, хотя и многоцветной и всячески украшенной массы: змейкой шевелит туловищем, чуть подпрыгивает, гирляндами выставляет вверх ладони. Она бесподобна, хотя наивна. Он любуется ею, он гордится ею, и он вот-вот улыбнётся. Ему хочется заглянуть в глаза Марии и сказать ей что-нибудь дружеское, подбодрить её, пожелать счастья в новом году.

Грохот оборвался, и заиграла тихая мелодия. Образовались пары. Что такое: Мария осталась одна, её никто не выбрал. Ужас! На её первом балу её посмели не выбрать! Лев – только к ней, как внезапно – она метнулась к свободному парню. Увидел, ощущая, что стало тяжело дышать: парень недурен собой, высок, светлокудр. Однако – развязен, неопрятен, в каких-то раздутых обвислых джинсах с лохматинками, с серьгой в ухе, и губы, полные, яркие, брезгливо кривит. Не презирает ли не только эту нечаянную, дерзко налетевшую на него неоперившуюся партнёршу в отстойном прикиде, но и весь зал? «Может, и я выгляжу со стороны таким же придурком?» – хотелось Льву вывести себя на лёгкую иронию, на шутливый тон.

Но – душа его тотчас содрогнулась, как оборвалась с высоты:

– Что, что она там начала выделывать?!

Он механически раздвинул руками толпу, без особого усилия, казалось, поплыл по воздуху. Перед ним покорно расступались, возможно, устрашаясь его окостеневшего натянутого лица, подозревая, что он пьян и может быть буен. Остановился невдалеке от Марии. Она танцевала ужасно, безобразно, омерзительно – обвисла на плечах парня и, приосев, выпятилась назад низом спины. Таким манером, знал Лев, теперь модно танцевать девушкам в паре, явно выказывая перед парнем свою, по всей видимости, полную и безоговорочную, доступность. Она даже подзакрывала и подзакатывала глаза, наверняка обнаруживая, что ей очень, очень приятно, что она – кайфует. Лев выхватил взглядом её глаза. Она – подмигнула ему. Его передёрнуло. Но, может быть, она вовсе и не подмигивала, а ему, охваченному огнём негодования, уже мерещилось невесть что. Шелестел пересохшими до корковатости губами:

– Дура! Пошлячка! Так вот ты куда опускаешься, и, вижу, с радостью!

И Льву ясно, что такое неожиданное и омерзительное поведение Марии – уже не просто бунт, а бунт её плоти.

Он не узнал её глаз: они какие-то чужие, не ей принадлежат. Раньше – милые, трогательные, наивно-голубенькие, дымчато-расплывчатые, мечтательные, прекрасные отцовские глаза, с нередкой недетской строгостью и зоркостью во взоре, но что же сейчас он увидел? Ему причудилось, что глаз вроде бы как даже и нет совсем: этот изумительный дымок мечтательности и юношеской наивности в считанные минуты улетучился бесследно, и глаза стали – пустыми, омертвелыми.

Льву сделалось чудовищно страшно и так же чудовищно одиноко, он почувствовал себя слабым, немощным, никчемным. Видимо, снова возобладать ознобу в душе. Жуткая каменная тоскливость стала давить сердце, быть может, норовя непременно расплющить его, растереть, уничтожить. Нравственно обессиленный и потрясённый, он – окаменелая туча среди всеобщей радости и торжества. Он одиноко и сутуло стоит с опущенной головой, пары натыкаются на него. Он понимает: Мария, как и все нормальные люди, празднует наступление Нового года, беззаветно, очертело, на полную катушку празднует. Она неимоверно рада тому, чему рады все в этом прекрасном большом зале: рада всеобщему веселью, лицам, ёлке, мишуре, музыке, парню, к тому же почти своему парню. Она восхищена этим великолепным многообразием и многоцветием потока жизни. К тому же она впервые танцует с парнем, с настоящим парнем, а не с каким-то там мальчиком, пацаном на школьной танцульке под присмотром шипящих по делу и без дела наставниц и глазастой директрисы, по прозвищу очковая змея.

Внезапно Лев увидел, как ладонь парня бесцеремонно скользнула по спине Марии вниз, а она вроде бы задрожала телом. В одно мгновение Лев переменился – в нём вспыхнул и разорвался свет молнии, и ему стало предельно понятно, что нужно делать. Нужно спасать Марию! Немедленно!

Он подошёл к ней решительным шагом. Она через плечо парня с робкой улыбчивостью посмотрела на него, подняла глаза на парня. Тот стоял спиной ко Льву и, видимо, не мог, или не хотел, понять беспокойства своей партнёрши. Лев крепко взял её за руку, которая лежала на плече парня, и бережно, но с неумолимой настойчивостью потянул к себе. Другой рукой отодвинул парня, и тот, взглянув на Льва, мгновенно потерял с лица презрительную леностную мину. Очевидно, что растерялся или даже испугался, и, не желая отстоять свою партнёршу, улизнул в толпу. Лев повёл Марию из зала. Она стала отчаянно упираться своими тонкими ножками, но он шёл быстро, ускоряясь там, где было прогалинами, без столпотворения, и Мария вынуждена была бежать, беспомощно семеня и опасно путаясь коленками в подоле платья.

Льва и Марию увидела Елена и с восторженной призывностью стала махать им рукой из круга отплясывающих. Однако насторожилась, вытянула шею, замерла, поняв, что, кажется, что-то случилось, и балансирующими, почти акробатическими припрыжками на высоких каблуках побежала следом.

40

Лев, не заходя в гостевой домик за одеждой и другими вещами, усадил Марию на заднее кресло автомобиля, с молчаливой угрюмостью завёл мотор. Мария тоже молчала и не вырывалась, однако бдительно следила за тем, что делает Лев. Удивительно, но она ни разу не взглянула в сторону ресторана, из окон которого завлекательно выпархивала в ночь светомузыка с цветастыми лучиками, с птичьим щебетом толпы, в которую она совсем недавно столь отчаянно рвалась. Могло показаться, что то, что снаружи, в каком-то смысле с воли, её перестало волновать и тянуть к себе. Душа в эти необыкновенные для Марии минуты оказалась захваченной каким-то новым для неё чувством, новыми переживаниями, иными, но пока ещё смутными и блеклыми желаниями. Она впервые в жизни осознанно подчинилась воле мужчины, поверила ему, что если так поступить, как он только что, то непременно ожидай чего-нибудь хорошего, лучшего, справедливого, честного.

Едва автомобиль тронулся с места – дверку распахнула взмыленная Елена и на ходу заскочила в салон на заднее кресло. Лев увидел её – сжал зубы, тяжело вобрал в себя воздуха и долго не выпускал его.

– Что, набедокурила? – спросила она у Льва, мотнув головой на дочь.

Но ни Лев, ни Мария не отозвались, словно бы уже были за одно.

– Лёвушка, а ты, собственно, куда направился? Ау-у-у, родной, очнись!

Он мощно нажал на газ – Елену и Марию откинуло назад.

– Верю: не спишь! Но что, тысяча чертей, стряслось, наконец-то? Эй, вы, два придурка, почему молчите?

Но снова оба не отозвались. Мария сбоку увидела, как подрагивали под щёками Льва косточки, и отчего-то сама стала сжимать зубы и трогать челюсть, казалось, вызнавая, как это оно сжимать зубы и играть косточками? Насупленно смотрела в затылок Льва, однако губы её отчего-то влекло к улыбке. Автомобиль уже мчался, и довольно рискованно; могло показаться, что Лев не разбирал дороги. Она грунтовая, к тому же петлистая, разбитая в осенние ненастья, и этот громоздкий дом-автомобиль нещадно подбрасывало, трясло, накреняло то на один, то на другой бок, мгновениями до такой степени, что ощущалось – вот-вот перевернуться.

– Лев! Лев Палыч! Товарищ… или господин ли?.. Господин Ремезов, тормози! А-а, поняла: да ты пьяный, как зюзик!

И Елена, изрядно выпившая, сзади кокетливо-дерзко тряхнула его за плечи, кулачком тыкнула в затылок. Он не отозвался и снова налёг на педаль газа – Елену и Марию вмяло в спинку кресла.

– Ты не пьяный, ты – косой! – заявила Елена и захохотала. – Косой, в смысле заяц. Эй, заяц, ты, наверно, волка на маскараде встретил и рехнулся с перепугу, дал дёру. А-й, ладно уж: погоняй лошадей, наш заяц-ямщик! Покатаемся, ребята, что ли? Кстати, а где тут у нас завалялся коньячок?

С натугой грузно перевалившись через переднее кресло, Елена отыскала в бардачке бренди, открутила зубами пробку, выплюнула её в сторону Льва, из горлышка крупно отхлебнула, – закашлялась, сморщилась, но ещё, ещё глотнула. Мария отняла у неё бутылку, задвинула глубоко под кресло. Елена норовила заполучить бутылку, однако Мария с молчаливой упрямой неуклонностью не позволяла. Автомобиль вымахнул на шоссе, и теперь покачивало мягко, убаюкивая. В салоне тепло, уютно, просторно, а за окнами жёстко шуршали ледяные вихри, в сердитых бросках извивался взнятой снег. Незлобиво побранившись, мать и дочь, наконец, затихли, накрылись пледом и вскоре задремали, смаявшиеся, разморённые, смирившиеся; праздник для них всё-таки, кажется, закончился.

Ехали всю ночь. Лев уже не гнал и был сосредоточен, аккуратен, никаких рывков и резких поворотов, и можно было подумать, что оберегал сон попутчиц. Но это был тем не менее странный, невразумительный вояж – молчком, в неизвестность, по пустынной трассе, по напрочь, представлялось, вымершей округе. Где-то праздник, где-то люди беззаботно, по-человечески веселы, счастливы, целуются, говорят друг другу приятные слова, в их бокалах пенится шампанское, а здесь – давящее молчание, пустота, безлюдие, снега и леса беспредельной, заледенённой Сибири. На первой попавшейся заправке, уже далеко от Иркутска, Лев залил полные баки и ещё несколько часов с внешне глухим безразличием, но с очевидной настойчивостью вёл автомобиль. Под его щёками то затихали, то снова оживлялись, острясь, косточки. За Черемховом, в голых неоглядных лесостепях, поднялась пурга: видимо, с запада надвинулось потепление. Метелица широкими чёрными крылами снега набрасывалась на лобовое стекло, переметала дорогу, плотно и настырно закрывала обзор. Ехать стало опасно, а минутами даже невозможно. Колёса – юзом, стёкла хотя и прочищались дворниками, но снега надувало в мгновение. «Никак черти гонят меня», – подумалось Льву с мрачной весёлостью.

Он осмотрительно, скорее даже бережно, съехал километра на полтора по просёлку к лесополосе, скрываясь от ветра. Заглушил мотор, откинулся в кресле и через минуту-другую крепко уснул. И все они трое в этой кромешной, бесовской вьюге спали несколько часов. Деревья не помогли – стёкла густо залепило снегом, а сам автомобиль засыпало по самые колёса, даже выше бампера.

Лев очнулся, почувствовав озноб. Уже было за полдень. В салоне господствовала синяя мгла, но сквозь снежную корку, наросшую на стёклах, угадывалось яркое высокое солнце. Наруже то взнималось, то затихало. «И черти иногда устают», – чуть улыбнулся Лев, чуя, что душа его легка и пустынна. И ему захотелось подольше подержать в своём сердце эту лёгкость и пустынность с тишиной и свежестью, не отпускать из себя, может быть, во сне зародившееся и такое ещё новое для него чувство, похожее на те ощущения, когда, случалось, в детстве или отрочестве он на спор перепрыгивал через опасный ров: ещё не перепрыгнул, но уже почувствовал отчаянный восторг, великую мальчишечью радость и гордость. Радость и гордость оттого, что решился-таки на поступок, поборол свои сомнения и страхи, не испугался последствий.

Завёл двигатель и включил обогреватель. Глянул через плечо на Марию: как она? А она, оказывается, смотрела на него. И они непонятно и затаённо смотрели через зеркало друг другу в глаза и непонятно и затаённо молчали.

– С Новым годом, Машенька, – шепнул он, наконец.

– Угу, – не сразу отозвалась она, едва-едва шевельнув губами с несомненной для Льва насмешливостью, но, видимо, не желая выдавать её как-нибудь явно и ярко.

Просыпаясь, забубнила и зашевелилась Елена. Лев поморщился. Мария, показалось ему, тоже огорчилась, уткнулась взглядом книзу. Он небрежным щелчком включил дворники – в глаза брызнуло острым, но ликующим светом дня. Елена, жмурясь, тряско и кокетливо засмеялась в одиночестве и развязно стала допытываться у Льва, зачем он вычудил этот дурацкий вояж, какая муха и в какое место укусила его. Лев не отзывался, однако, словно бы в ответ, стал газовать с такой силой, что автомобиль заколотило и подбросило. Уверенным, виртуозным рывком, минуя ухабы и взгорки, выметнулись на трассу.

Назад ехали неторопливо, без ускорений. На дорогах уже было полно жизни, и мир снова обернулся своей обычной, обыденной стороной. В синем, прочищаемом ветром небе привычно блестело вечное и вечно обещающее радость солнце. Лев был строг и закрыт, не заговаривал с Еленой, хотя она наступала, капризничала, обзывалась даже. В его сердце по-прежнему было тихо и ясно. Украдкой посматривал в зеркало на Марию – она была очаровательно грустна и тиха, задумчиво, но с прищуркой так свойственной ей любознательности смотрела за окно – здесь такие невероятные, обалденные просторы: раскатываются во все стороны поля и огороды, порой крутыми волнами вздыбливается эта безмерная степь, а где-то у кромки – акварельная зеленцовая зыбь неведомых, почти сказочных лесов. «Любуется, – с отрадой подумал Лев. – Чувствует и понимает красоту», – зачем-то уточнил он.

– Мария! – вдруг громко позвал он.

– А? – вздрогнула она.

Он помолчал, казалось, вспоминая, что же хотел сказать.

– Как ты? Грустная, вижу, сидишь. Не заболела ли?

– Со мной и с мамой полный порядок. Покатали вы нас на славу. С ветерком. А то скучали бы мы с мамой. Кисли бы. На ёлке-то да среди людей. В ресторане зевали бы… среди веселия и… и… гх, распутства. Спасибочки, дядя Лёва.

– Пожалуйста, – театрально насупился Лев, едва сдерживая смех.

«Какая же она вредная! И актриса ещё та!»

Душа его, с отрадой чувствовал он, по-прежнему дышала легко, не сбивалась и даже сияла. Дорога выстилалась перед ним светлой прекрасной стрелой. Не ехалось – летелось, словно бы в желании быстрее стрелы настичь желанную цель. Радовался, но с горчинкой досады: он её спас; а дальше будь что будет. И чувство зрело, мало-помалу наполняясь яркими живыми красками: чему-то да быть ещё! Ей-богу! Если решился на прыжок и совершил его один раз, бывать и второму, – не так ли? Но второй, может статься, окажется длиннее и опаснее.

Что ж, чему быть, говорят, того не миновать.

41

Полина Николаевна уже с год была плоха: болели и до омертвения немели её жуткие варикозные ноги, ныло и затихало дряблое сердце. Ходила по больницам, согласилась было на операцию, да однажды сказала сыну:

– Я же врач, Лёвушка. Чего ложиться под нож: мне всё уже понятно и без того. Ещё поскриплю немножко и помру.

Сказала просто, легко, без придыха, без надрыва – «помру», точно бы схожу в магазин. И слово «понятно» выговорилось по-особенному: что вроде бы понятно ей нечто большее, чем её страшная болезнь, чем подкравшаяся смерть. Сын подумал, что она устала жить, что устала быть несчастливой, одинокой, отметённой им, сыном её, брошенной мужем, и что она обрекла сама себя на скорый и неминучий уход из такой жизни. Истаивала стремительно; вскрылись ещё болезни, но сыну и дочери о них она уже не сказала. День ото дня резче выпирали её косточки, кожа обвисала, комкалась, а глаза утягивало, заволакивало. Не роптала, не жаловалась, была молчалива и тиха, вернее, кротка. За какие-то часы до кончины, уже, подумалось Льву, из небытия, она успела шепнуть сыну, взглянув в его глаза хлябью своих:

– Я любила твоего отца всю жизнь. Пожалуйста, отбей ему телеграмму. Мне бы глянуть на него хотя бы разок.

– Мама, – сипло шепнул Лев, не узнавая в своём голосе нежности к своей матери, которую, как ему столько лет казалось, он не любил. И более ничего не смог выговорить – перехлестнуло в душе, сковало глотку.

А мать ещё успела примолвить:

– Вот, вот наша с ним судьба. Знай. – И она слабо, но настойчиво попотыкала истончённым полупрозрачным пальцем на раскрытую страницу Библии.

Сын вырвал взглядом: «Крепка, как смерть, любовь». И не в силах душевных оказалось для него прочитать дальше, влажной замутью смешалось и задрожало зрение.

Отправил телеграмму немедленно. Как в огне, ожидал ответа. Однако – никто, никто не отозвался, не приехал. Лев сдавленно ярился, намеревался мчаться к отцу: ему минутами хотелось отмщения, хотелось потребовать от отца чего-то, призвать его к чему-то, хотелось осыпать и отца и брата уничтожающими словами, нагрубить, надерзить им. Но поехать не довелось – мать умерла.

Она умерла в самой светлой комнате дома – в овальном зале, всегда избыточно и празднично освещённом естественным светом. Лев сюда сам – на руках – перенёс уже немощную мать свою из её хотя и обустроенной, великолепно оснащённой, но потёмочной комнаты, в которой только утром бывал естественный свет солнца и неба. Огромные окна зала – на три стороны света, и с утра и допоздна – свет солнца и неба для матери. Льву хотелось, чтобы мать в эти её последние дни на земле, в его доме пребывала хотя бы в крохотных искорках радости, в свете, а может быть, и в счастье. Конечно, поздно уже, чтобы радоваться ей, умирающей, но что ещё теперь остаётся сделать сыну для матери? Как ещё явить ему свою столько лет тлевшую, а теперь полыхнувшую в сердце сыновнюю любовь? Может быть, так – он преподнёс ей солнце и небо? Хотя – зачем, зачем высокие слова! – чувствовал и думал потрясённый Лев в те дни, когда умирала его мать.

Полина Николаевна умерла за несколько дней до весны. Льву и Агнессе она говорила, что хочет весны, очень хочет. Что хочет увидеть, как будут оседать, тая, снега, как будет открываться для солнца земля, как заблещут сосульки и лужи, как дольше будет светить солнце, не спеша занырнуть за тот серенький борок, как захлопочут птицы, свивая гнёзда, как люди будут преображаться день ото дня, сбрасывая с себя громоздкие зимние одежды, – и столько других прекрасных, разнообразных перемен ожидается. Быть может, Полине Николаевне верилось, что весна возбудит её силы, оздоровит её душу для продолжения жизни, для какой-то нови впереди. Лев надеялся, мать непременно выкарабкается, поправится, а потом они все вместе, он, она и Агнесса со своим сыном, начнут жить лучше, разумнее и, главное, добрее друг к другу. Мать тянула, перемогалась, как возможно было. Не дотянула, не преодолела болезней. Но умерла ясным, уже по-весеннему прогретым февральским днём, вся облечённая светом, с повёрнутым лицом к небу и солнцу. Лев закрыл её глаза и подумал, что его мать желанна солнцу, что она прекрасна, что она всю свою жизнь любила и умерла любя, не озлобленной, не подавленной, не проклиная ни людей, ни своей доли. Он заплакал, зарыдал и не прятал лица ни от сестры, ни от её сына.

А через несколько дней после похорон подошла неожиданная, попросту невероятная весть, – скончался Павел Михайлович Ремезов. Как в такое возможно было поверить! Лев отбил телеграмму – получил подтверждение: да, отец скончался после продолжительной болезни. Вот и скрепились они навечно, – в изнеможении души, отчаянно и потрясённо подумал сын.

На похороны Лев не поехал. Он не был зол – ни на умершего отца, ни на отколовшегося брата Никиту, ни на овдовевшую жену отца Светлану с её девочками. Почему же не поехал, или хотя бы сестру надоумил, попросил бы? Он не знал ответа; и не хотел ответа. Но он думал и об отце, и о матери. В сердце и в мыслях его они были едины теперь, они были, наконец-то, вместе, как бы под одной крышей. Если они умерли столь одновременно, стало быть, мир устроен разумно, значит, там, где-то там, там, в неведомых наджизненных, надземных, над каких-то иных сферах, думают о нас, грешных, скудных душой, недоверчивых, издёрганных, неудачливых, несчастливых, озлобившихся – о нас, таких ужасных, невыносимых временами. Наверное, эти самые невидимые, неведомые, но, несомненно, высшие силы ведут, направляют и, случается, вовремя поправляют людей. И если люди при своей жизни сопротивляются этой неведомой воле, так они, эти, похоже, сверх бдительные высшие силы, находят способ, изловчаются, чтобы скрепить друг с другом того, кого надо скрепить, их собственной смертью, – так думалось Льву с просветлённостью, но в то же время и чуточку боязливо.

Они, его мать и отец, друг для друга, несомненно, – судьба. А он, сын их, почему же без судьбы, без своей единой доли счастья в этом мире?

42

Своей неизбежной очередностью подошла по календарю весна. Однако едва не половину марта была она совершенно и наступательно зимней – без оттепели, без солнца даже, с тяжёлым обвислым небом, со снегопадами и вьюгами и неизменно следующими за ними стужами, словно бы ещё в феврале, одаряя Полину Николаевну, порастратилась, расщедриваясь, возвышенно и печально думалось Льву, природа своими весенними непреложными запасами. Но до чего бы ни уныло и неприютно было вокруг, а в сердце Льва устанавливалась понемногу весна, и его весной было его новое отношение к матери, в котором детская нежность к ней и жестокая укоризна к себе слились в горчаще-сладкое чувство. И, видимо, с этим чувством жить Льву долго, может быть, до скончания дней своих. «Крепка, как смерть, любовь», – часто и охотно вспоминал он невероятные и могучие слова, которые, оказывается, поддерживали мать, направляли её по жизни, насыщали живительностью надежды и чаяния её. И сын начинал догадываться, что, наверняка, мать словами Библии сказала не только о себе, о своей любви, о своих ожиданиях, но и нечто высокое и значимое завещала, передала, вручила ему, сыну, которого видела только несчастливым, одиноким, внутренне неустроенным, но которому хотела единственно счастья, везения, сил. Хотела ему, наконец-то, жены, семейного уюта, лада. Тебе, сын, жить, – угадывал Лев подсловие в словах матери, – но чтобы жить полно, достойно, нужно быть счастливым. Но чтобы быть счастливым, необходимо любить. Пожалуйста, полюби, найди свою судьбу. Разве тебе трудно, такому красивому, сильному, к тому же при деньгах, с прекрасным домом?

– Весна, весна… – сами собой порой шептали губы Льва.

Шла та весна, которую страстно ждала мать. Но матери теперь нет и никогда не будет. Никогда не будет. Никогда не будет его матери, той тихой, скромной, преданной своим детям женщины, но единственной и прекрасной для сына. Как же он смел столько лет не любить мать, пренебрегать ею, не понимать её, нисколько не силиться понять, по-настоящему посочувствовать ей, когда надо было? Ничего не поправить? Конечно, уже не поправить. Но для него жизнь продолжается, он ещё вполне молод и силён, он мало-помалу и неустанно вытесняет из своей души потёмки, он не скисает, а стремится жить достойно, как хотела бы для него мать его. Он не сегодня-завтра выправит свою судьбу. Конечно, выправит. А то, что он когда-то посмел не додать матери, он отдаст целиком и полностью своим близким и той, с которой он непременно окажется вместе. Похоронив мать, он неожиданно ожил сердцем для какой-то новой и, несомненно, большой счастливой жизни. И жить впредь он будет только любя, так, как прожила мать.

– Весна, весна…

Однако, наконец-то, что же за весна такая нынче – холод зимний до сих пор! В середине марта морозы хотя и отступили чуть, промелькнули по земле робкие оттепели, однако по ночам хрустела стынь, и по утрам воздух был непроглядно туманистым, серо-густым, задубелым. Днём сильное, ослепляющее высокое небо хотя и распахивалось, но потяги с севера студили, охлаждали, быть может, и сами солнечные лучи, поэтому не пригревало совсем. Покалывало и пощипывало лицо. Ну да Бог с этой такой неласковой весной вокруг. Весна подлинная – она в его душе, в которой скопилось и засияло столько томительных ожиданий. Льву даже кажется, что ежесекундно, круглые сутки светит солнце.

– Судьба, не обмани, подруга! Поманила? Так уж не увиливай, не насмехайся, как раньше бывало!

43

Льву кажется: люди, не чувствуют, что настала весна; им знобко, они всячески укрываются от холода, ругают морозы и хиус, да и жизнь клянут за одно. И Льву порой думается, что весну чувствуют, понимая и замечая её, только лишь он и Мария, и, выходит, наступила весна только лишь для них одних, а для всех – пока ещё зима, пока ещё прошлое.

Весна, мать, Мария, – минутами пьянело его сердце.

Но что же такое особенное происходило в Марии? Льву казалось, что с началом весны глаза её зацвели, и сама она вся словно бы раскрывалась, выявлялась каким-то, воображалось ему, прекрасным нездешним цветком. Лев понимал и радовался, что Мария день ото дня взрослеет, к тому же ей уже восемнадцать, она становится настоящей, как и мечтается ею, девушкой, но чтобы столь разительно изменяться с наступлением всего-то календарной весны – тут что-то такое чудодейственное, наступление, возможно, какой-нибудь сказки. Однако внешне Мария оставалась почти что всё тем же тонким, нескладно-высоким мальчиковатым созданием: всё той же была её шея – по-гусиному вытянутой, бледной, всё тем же был её рот – некрасивым, великоватым, но с узенькими змейками губ, всё тем же оставался и её нос – совершенно по-детски маленьким, чуть пипочкой. Но глаза её, – они, был убеждён Лев, любые её физические, возрастные шероховатости, несоразмерности оборачивали достоинствами, были милы и притягательны. Лев ещё тогда, давно, когда они впервые встретились, понял и сказал себе, что её глаза редкостные, богатые, роскошные и даже – непредсказуемые. А теперь к тому же ещё обнаружил, что они могут у неё цвести. Они у неё – то голубоватой водицей, то дымчато-расплывчатые, мечтательные без меры и предела. Но сейчас Льву не нравилось, что её глаза схожи с глазами Павла, отца её: не быть бы её жизни такой же горемычной, как у бедолаги Пашки, – другой раз тревожно задумывался Лев. Однако, радовало и утешало, глаза её изменяются, становятся другими, что в них, а стало быть, в её душе, выкристаллизовывается – так он про себя сказал и ему понравилось это высокоточное, хотя и несколько распяленное слово – нечто лично ей присущее. Следовательно, и судьбе быть иной – доброй и счастливой, – спешил обнадёжиться Лев приятными и желанными для него выводами.

Как же цвели глаза ныне весенней, цветочной Марии? Они цвели, ответил себе Лев, чувствами, вернее, многочувствием. Любит человек – глаза влюблённые у него; опечален – печальные глаза; весел – весёлые. Но в глазах Марии он не встречал ни влюблённости, ни опечаленности, ни весёлости, ни тоскливости – ничего такого привычного, обыкновенного, в чистом, так сказать, виде и проявлении. Они цвели именно множеством, бездной чувств, переживаний, мимолётных эмоций, желаний, мыслей и ещё чем-то неуловимым, беглым, быстротечным, как вспышка метеорита. В ней, очевидно, скопилась, развилась тьма желаний и, быть может, возжаждала она многое чего и сразу от жизни, но по младости своей и неискушённости не знала ещё определённо, что же именно ей надо, какому чувству, какой мысли, какому желанию ввериться, за кем, наконец, пойти.

Ещё он заметил необычную, раньше им не встреченную ни у кого из людей новинку в её облике цветущем – на лице пробился пушок, скорее, этакий микроскопический младенческий пушочек, к тому же какой-то розовенький. Наверное, пушок и раньше был, да и розовым он не мог быть, осознал Лев, однако ему хотелось обмануться: если уж цветёт его славная Мария, то – вся, целиком. Она – цветущая, она – розовая, она – сама цветок!

– Оперяешься, что ли? – однажды спросил у неё Лев, про себя примолвив птенец.

– Что, дядя Лёва? – не поняла она.

– Да так, ничего, – улыбается он, и улыбается по-простому, как давно уже не улыбался и не чувствовал жизнь и людей.

44

Но сама жизнь вокруг по-прежнему непроста, зыбка, изменчива, порой до капризности, а то и коварности. Лев бдительно и напряжённо видит: Мария остро и горделиво чувствует, что очень, очень хороша собой, привлекательна чертовски стала, что цветёт, что на неё смотрят, заглядываются, и надо полагать, что влюбляются. Конечно же, влюбляются. У неё и раньше было немало друзей, отныне же она попросту стиснута парнями и подружками: к ней льнут – общительной, умной, свойской, отзывчивой девушке. А Лев – переживает, изводится. Принялся снова подслеживать за ней: возвращается ли она с учёбы, пошла ли на дискотеку, с друзьями кучкуется ли на улице, во дворе – он, нередко случается, находится где-нибудь поблизости в автомобиле за шпионской драпировкой затенённых стёкол. Поджидает, высматривает, вглядывается, вслушивается. Понимает – глупо, наивно, до некоторой степени безрассудно себя ведёт, но что же делать, чем унять тревогу, минутами перерастающую в смятение?

В особенности Льва беспокоит и нервирует один парень, который с февраля каждый день поминутно звонит Марии на мобильный, заваливает эсэмэсками, а вечерами вызывает её на лестничную площадку, и они о чём-то тихонько говорят, шепчутся, подозрительно шурша одеждой. Лев порой приоткрывает входную дверь и, ощущая омерзение и ненависть к самому себе, подслушивает.

– Серёженька, не надо, прошу, – бывает, шепчет, задыхаясь в сладкой истоме, Мария.

– Ещё немножко. Ещё, ещё. Будь смелее, детка!

– Да отстань ты!.. Ай, ладно уж…

Льву становится муторно, противно, – торопливо, но слепо, с упёртыми в землю глазами, уезжает домой, в своё логово, в Чинновидово. Однако там не легче: там тот же беспросвет одиночества, там уже удавкой тоска, там сызнова неустанно мысль гложет: зачем ему дом, если душа не сегодня-завтра погибнет, осыпется прахом тления? А нет души – и нет ничего, даже сам человек уже не совсем человек. Край, если дом родной не в радость стал! Только и останется, что ходить-бродить живым мясом по земле или опять начать залезать в яму, и неважно, под гаражом ли она или где-нибудь в другом месте, настоящая она или воображаемая, возможно, продиктованная – Лев когда-то, ища путей жизни, штудировал Фрейда – собственным подсознанием, страхами, заблуждениями.

Серёженька этот – кучерявый красавец, стройняга рослый, одет прилично, даже с шиком. И весь он такой уверенный, дерзкий, но и, надо признать, солидный, важный, – видимо, барчук, голубой крови. В такого девчата должны влюбляться мгновенно, с ходу, едва помани он. Лев, выслеживая, вызнавая, видел его с другими девушками, он их тискал, он что-то шептал им на ушко, он был дерзок и хамоват ручёнками. Несомненно, что Мария для него, этакой заведённой гармональной машины, – всего-то одна из них. А потому понятно как ясный день: ещё немного и уведёт он Марию, такой настырный, неотлипчивый, заморочит ей, неискушённой дурочке, мозги, сшибёт её с пути, – не устоит Мария, падёт. Что же делать? Услужливо подступает наипростейшая мысль: а если этого липунчика отвадить – припугнуть, шею намылить, к примеру, или – или что, что же такое ещё можно предпринять? Но наперекрест является другая мысль, с холодной резонностью увещевая: отвадить, конечно же, можно этого, но тотчас – точно, точно! – начнут заходить кругами хищников вокруг Марии другие всякие разные серёженьки-сашеньки-петеньки; и не отбиться будет, потому что легионы их, жаждущих побед, удовольствий, жизни.

Нервы Льва всё туже и туже натягиваются, стальными струнами дрожат и лязгают, вот-вот лопнут, предательски, если не издевательски дзинькнув, ударив по носу, а то и по глазам. Лев ежедневно, как сам говорил себе, шизоидно стал следить за Марией, не пропускал ни одной её прогулки с этим пёстропёрым воробьём, подслушивал их шепотки на лестничной площадке. Слушал со стиснутыми зубами, минутами костенея. Презирал себя до отвращения, ненавидел люто: дожил, докатился! Да что же делать?

Однажды услышал:

– Завтра, Машунька, вечером мои предки отчалят в гости. Приходи в семь! Свечи будут тебе, шампанское, цветы – классный прикид. Романтика! Знаю, знаю, вы, женщины, балдеете от всего такого. Ну, придёшь?

– Н-не знаю.

– Приходи!

– Не-е-е, – как проблеяла она.

– Придёшь! Я же тебя люблю. А ты меня любишь?

– Я?

– Ты, ты!

– Ну-у-у…

– Гну! Знаю: любишь! А потому – придёшь. В семь – договорились?

Она, кажется, мотнула головой.

– Yes: договорились! Вот и клёво…

Льва всего пекло, испепеляло, воздух мерещился раскалённым, вдыхал – обжигался. Но следом, когда вернулся в квартиру, душу стали забивать, стесняя тьмой и холодом, сумерки: казалось, из пещеры подуло. Ничего не видел, ничего не понимал – помрачилось и в нём, и вокруг, и во времени даже: и прошлое, и будущее, и настоящее – тьма, мрак, безобразность, на которую не стоит, не надо смотреть, чтобы не озвереть, не сойти с ума, не сотворить что-нибудь непоправимое и, главное, не потерять безвозвратно душу. Елена, вся румяно-распаренная, густо надушенная, улыбчивая, вышла из ванной комнаты, что-то говорила ему, жалась к груди, а он не видел ни её, ничего иного, не слышал, не чуял. А чуял только лишь, как великая тоска надвигалась, насовывалась на него широкой железобетонной плитой. И она может похоронить заживо его душу, если не предпринять что-нибудь незамедлительно, неотложно. Но – что? Что?

Пришла с лестницы Мария, и лишь взглянул на неё полсекундно – понял, осознал спасительно: не любит она воробья. Заглохшая, вялая, в глазах – ни цветинки, пушок – сер, дымен, будто обкуренная она, продымлённая, если не сказать, закоптелая. Можно подумать, что из весны ранней сразу в осень, позднюю-препозднюю осень, ступила с лестничной площадки, – завязает в грязи, силы теряет, мёрзнет, не надеется выжить, не то что остаться чистой, незамаранной.

Не уехал Лев в Чинновидово: разве где-нибудь спрячешься от самого себя? Весь вечер присматривался к Марии, помог ей с домашним заданием по алгебре. Она молчалива, непривычно кротка; что ни сделает, что ни скажет – неправильно, неточно, теряет нужные слова, путается. Простецкую задачку всё не могла решить, а обычно расщёлкивала сразу. Наконец, что-то получилось, показала Льву – увы, неверно; он попросил перерешать. По математике она пятёрошница, задачи любит решать, становится азартной, когда трудно, и просит, чтобы дали посложнее; хочет поступать на точные науки, и видно многоопытному технарю, инженеру Льву, что далеко пойдёт умница Мария. Однако сейчас перерешала – и ещё больше ошибок, невероятных для неё, глупых. Лев терпеливо разъяснил, попросил ещё посидеть, подумать, но она вдруг всхлипнула, уткнулась лицом в учебник. Лев впервые увидел её слёзы. Знал: крепка она, как парень, да что там! – как настоящий мужчина, никогда-то не выкажет слабины, а вот надо же – растеклась.

Не спал всю ночь, думал, передумывал: не любит, да один чёрт – пойдёт к нему! Если не завтра, так через неделю, если не через неделю, так чуток попозже, потому что иначе – засмеют, в лохини запишут, потому что талдычится отовсюду, по всему свету белому, тупо, назойливо, порой цинично, и хотя безмолвно, однако кажется, что через громкоговоритель да в самое ухо твоё: живи так, как все.

Но если юная Мария может легко сбиться, покатиться, куда качнут или толкнут, то Лев – нравственно уже угловатая, в зазубринах каменная глыба. Лежит она сама по себе, посматривает на сей суматошный и суетный мир, думает что-то такое своё, а иногда, по неведомым законам природы и жизни, даже движется, и движется куда ей вздумается. С Нового года день ото дня всё настойчивее и бодрее, подобно тому, как созревающий цыплёнок бьётся клювиком о скорлупу, отстукивала в нём одна сумасшедшая, но жутко хорошая мысль. И если предположить, что каждый человек в той или иной степени драматург своей жизни, то пресловутому, но всемирно признанному сценическому ружью, видимо, когда-нибудь да выстрелить, совершив предназначенное.

Третья часть

Душа

45

Мария Родимцева проснулась и сквозь ресницы чуть приоткрытых глаз увидела незнакомую комнату, тенисто-таинственно освещённую настольной лампой с большим, как колокол, золотистым абажуром, который девушку и удивил, и восхитил. Ей даже представилось, что абажур, и вправду как колокол, вот-вот разольётся каким-нибудь необычайным и возвышенным, но одновременно живым и понятным голосом. Она вспомнила слово «благовест», но самого благовеста никогда ещё не слышала, кроме как, кажется, по телевизору. Подумала, потягиваясь: где она? С ней был дядя Лёва, а теперь она почему-то одна.

– Ау-у-у-у! – игриво пропела она, но тут же невольно зевнула.

Никто не отозвался. Было до такой степени тихо, что Мария расслышала шорох розовой шёлковой занавески над кроватью. Иронично-весело подумала, что смотрит сквозь розовые очки. Потёрла веки, раздвинула рукой и высунутой из-под одеяла ногой занавеску, осмотрелась и удивилась, что её обступала великолепная обстановка, какой раньше она не встречала в своей жизни, а единственно – если в кино или в доме дяди Лёвы; но это, кажется, не дом дяди Лёвы.

– Я в замке прекрасного принца? И сама я теперь не принцесса ли? Эй, дворецкий: подать кофе в постель!

Вся комната была обита роскошным изумрудно блестевшим гобеленом, на полу возлежал узорно-цветочный, точно богатая клумба, ковёр, а потолок украшала осыпанная мелкими, похоже, хрустальными, лепестками оранжевых оттенков люстра, напомнившая девушке солнце. В углу на тумбе она увидела телевизор, поблизости на стойке – компьютер. Выдавался приземистый платяной шкаф дорогого красно-матового дерева. Перед большим настенным зеркалом стоял заваленный косметикой туалетный столик со стульчиком. Пухлый кофейно-молочный диван и два таких же кресла примыкали к стене напротив. Плотная, в рисунках экзотических цветов портьера закрывала, полагала Мария, окно. Всюду вперемешку пестрели забавные мягкие игрушки, всевозможные безделушки, – они радовали и веселили. Но было немало и книг – на полках стройными солдатскими рядами теснились школьные учебники и пособия по подготовке к поступлению в ВУЗ, – Марию озадачило, что здесь находятся именно те учебники и пособия, которые ей в эти дни, недели и месяцы нужны будут для поступления в экономико-правовой университет. Подумала, потягиваясь и нежась под пуховым одеялом: забавно, однако! Но – где она? Где? Наверно, всё же у дяди Лёвы, в его этом шикарном, безразмерном, со множеством комнат доме-дворце. Но как она сюда попала? Что-то смутно начинало припоминаться: она, полусонная, находилась в мчащемся автомобиле, то вспыхивало сознание, то погасало, то солнцем освещало всю, то в тьму утягивало, – странно, чудно. И интересно до чего! Не сон ли и то, и это? Дядя Лёва неожиданно и даже, случается, ошеломительно предстаёт порой таким кудесником и выдумщиком!

Ущипнула себя – засмеялась. Что бы ни было, но жизнь, говорят, прекрасна! А Шекспир изрёк, что жизнь – театр, а мы все в нём актёры. Что ж, если актёры, значит, надо играть, на минуты продлить безвозвратно уходящее детство. Босыми ногами Мария сползла со своей царственно высокой постели, увидела на полу меховые тапочки, белые туфли, а на спинку стула было – и чувствовалось, что аккуратно, с заботливостью, – накинуто белоснежное длинное кружевное платье с пояском и белыми колготками.

– Ой, а платье не бальное ли? – восторженно подкидывала Мария на вытянутых руках лёгкое, нежнейшее облако кружев и оборок. – Итак, я – принцесса. Но где же мой принц? – азартно осмотрелась она, будто в самом деле думала, что где-то вблизи может находиться принц. Если жизнь – театр, игра, то почему бы не поиграть в детство, не окунуться с головой в сказку?

Мария натянула на себя колготки и туфли, скользнула через подол своим юрким худым тельцем ящерки в это шикарное платье, запуталась в юбках, не сразу нашла рукава и вырез для головы. Подпоясалась и, напевая, стала любоваться собою в настенном зеркале. Решила, что в этом хотя и не модном, но сказочном, прелестном театральном платье до самых пят, каких раньше не доводилось ей носить и даже касаться, она хороша собой, даже больше – очаровательна. Костяным гребнем расчесала свои длинные курчавящиеся волосы. Брала с туалетного столика какие-то крема и мази, помады и пудры, духи и лосьоны, щёточки и щипчики; озираясь – не появилась бы хозяйка этих богатств, – нюхала, мазалась, душилась, вертясь перед зеркалом. С сожалением подумалось, что школьные и дворовые подружки не могут видеть её с этим смелым макияжем на лице, в этом необыкновенном наряде. Она кружилась и хотела, чтобы её подхватило вихрем и куда-нибудь понесло облачком; и чтобы угодить на настоящий бал и всех там затмить своею красотою, своими нарядами, своим очарованием, своим умом.

Разгоревшаяся и закруженная, она с разбегу влетела в кресло, по самую маковку потонув в поднявшихся кружевах платья. Так, чем бы ещё развлечься? Дистанционно включила телевизор. Показывали новости, и она поняла, что уже далеко не утро, а день, склоняющийся к вечеру.

– Я спала почти сутки? Во дала! Не жизнь, а малина: спи да пляши, пляши да спи. Кстати, не мешало бы подкрепиться, а то брякнусь в танце от истощения и усталости.

Распахнула холодильник – о, сколько всяческих вкусностей! Колбасы, копчёности, баночки с красной и чёрной икрой, торт и конфеты, напитки и ещё что-то красочно, глянцево, маняще поглядывало на неё. Хотела было сразу приступить к трапезе, однако, лукаво сощурившись, призадумалась.

– Накрою-ка праздничный стол: я жду важных гостей, – придумала она новую захватывающую мизансцену для своего нечаянного театра.

Нашлась в тумбочке посуда – отличный суповой набор, хрустальные фужеры, серебряные ложки и вилки. Ажурные, с золотистыми каёмками салфетки восхитили её, она, кружась и мурлыча, высоко подбрасывала их и ловила. Расставляя на столе посуду, накладывая на тарелки кушанья, приговаривала:

– Угощайтесь, милорд. Не стесняйтесь, миледи.

Марии хотелось выглядеть гостеприимной хозяйкой дворца, светской дамой, и она так увлеклась, что даже забыла, что сама голодна.

– Все сыты? Прошу в зал: на бал! А я с вашего позволения задержусь на минутку-другую в столовой: надо, знаете ли, сделать распоряжения. Да идите же, не ждите меня, господа!

И она, вообразив, что гости вышли, а она осталась одна, набросилась на еду.

– Фу-у! – вздохнула, насытившись.

Вытерла салфеткой замазанный тортом рот и нос, осмотрелась, очевидно ища других приключений и мизансцен. За занавеской обнаружила унитаз, маленькую ванну и стиральную машинку. Открыла краны – приветливо зашуршала и заплескалась холодная и горячая вода. Класс! Из этой необычной комнаты Марии не хотелось уходить: всё, что надо и не надо, имеется в избытке; а красота, уют, воля – просто чудо. Но нужно, наконец-то, выяснить, где же она находится: игры играми, детство детством, но завтра в школу, нужно подготовиться к урокам. Широким изящным жестом, как бы входя в какую-то очередную игру, Мария раздвинула портьеры. Полагала, что в комнату ворвётся свет, – густой мартовский свет дня, и даже слегка прижмурилась, оберегая глаза. Однако – за шторами оказался тот же изумрудный блестящий гобелен. Она осторожно – не выдавить бы стекло – ткнула в него пальцем, и он упёрся во что-то твёрдое, шероховатое, кажется, в бетон. Она ткнула выше, ниже, правее, левее, и поняла, что перед ней не окно, а та же стена. Испугалась всерьёз, но подумала, что над ней кто-то пошутил.

– Хм, что за идиотский розыгрыш?

Прощупала все четыре стены – сплошной гобелен, а под ним – ни зацепочки, ни ложбинки.

Она замерла, прислушиваясь. Тишина, густая, сжатая тишина господствовала в комнате; девушке даже почудилось, что в её ушах вздрогнула боль.

– Эй, есть кто живой?

Ответ был один – всё та же страшная, жмущая тишина. Мария зачем-то попыталась улыбнуться, быть может, по инерции продолжая игру, но губы перекосило, и язык сделался непокорен, можно было подумать, что распух и отвердел. Металась по комнате, била по стенам ладонями и кулаками, но никакого выхода-входа не находила, не было никаких пустот или выступов. Наткнулась ладонью на выключатель – люстра занялась ослепляюще-оранжево, как солнце, словно бы предлагая: «Танцуй, веселись! Ты же хотела!»

– Где выход, где выход, чёрт побери! – закричала Мария на люстру, готовая чем-нибудь запустить в неё.

Отчаянно, со сжатыми губами ворочая мебель, она скрутила с пола ковёр, но и тут не обнаружилось какого-нибудь люка, лаза или даже щёлочки. Забралась на стул, потом перепрыгнула на стол и била поварёшкой по потолку. Бетон утробно-тупо гудел в ответ, однако в одном месте – звонче, чуть звонче. Она разглядела тоненькие щели – четыре прямых линии, образовывавших четырёхугольник. Это, несомненно, был люк. Подтянула к нему стол, поставила сверху стул и плечами норовила приподнять крышку. Но та лежала мёртво.

– Ма-а-амочка! – заскулила Мария.

Кричала час, а может, два, ощущая горячие толчки крови в висках, отчётливо слыша лишь своё дыхание. Порой шептала:

– Боженька, помоги. Где же Ты, родненький?

Неожиданно подумала, разве она сама легла в постель? Вспомнилось, что дядя Лёва угощал её лимонадом с пирожным. Матери не было дома. А потом… что же было потом? Как она очутилась в этом странном месте? Она точно помнит, что сама не ложилась в постель! Зарыдала. И плакала долго, скуляще, зло. Слёзы, наконец, иссякли, глаза высохли, и веки сами собой сомкнулись. Испугалась темноты, открыла глаза. Хотя и открыла, однако на что и куда смотреть? Где или в чём можно увидеть или распознать спасение?

В механическом безразличии нажала кнопку на «лентяйке» – бодренькой, услужливой вспышкой откликнулся телевизор, заметались какие-то звуки, живые картинки. Надо, чтобы звучала человеческая речь, чтобы шевелилось что-нибудь рядом, чтобы что-то происходило. Надо во что бы то ни стало отодвинуть, одолеть эту давящую, зловещую тишину. Смотрела на экран час, а может, два или три, но ни голова, ни сердце ничего не принимали в себя. Только страх стал чувством и мыслью. Но что-то надо делать, в конце концов! Ходила, ходила, сидела, сидела, выключала и вновь включала телевизор, надрывалась и молчала, – что ещё можно сделать?

Устала. Уже не могла ни рыдать, ни шевелиться. Ничком повалилась на диван, лицом уткнулась в большого оранжевого львёнка с забавной конопатой мордочкой. Задремала, как в угаре. Очнулась, вздрогнув: не крадётся ли кто-нибудь? Встретилась с кругленькими голубыми глазами львёнка. Притиснула его к груди, – не он ли должен вступиться за неё, если что? В его розовой пасти приметила какую-то бумажку, подумала – ценник из магазина. Но он оказался вчетверо сложенным белым листком. Вяло развернула и стала читать написанный от руки длинный, с неровными сползающими строчками текст:

46

Я так и думал, Мария, что ты будешь играть со львёнком и обнаружишь в его пасти мою записку. Я ведь Лев, или, как любит называть меня твоя мать, – ласковый зверь. Другой ласковый зверь – этот забавный львёнок тебе принёс от меня послание. Пожалуйста, не пугайся, ничего и никого не бойся. Ты в безопасности полной. Улыбнись, моя прекрасная девочка! Посмотри на львёнка – он улыбается тебе. Улыбается, да? Ты находишься в подземной комнате, которая расположена под гаражом моего загородного дома. Ты, наверное, уже убедилась, здесь есть всё, чтобы полноценно жить, даже ванная, туалет и кондиционер имеются. Попала ты сюда так: в лимонад, которым ты вчера угощалась, я подмешал снотворное, и втайне ото всех привёз тебя сюда. Где ты – знаю только я. Сколько времени ты пробудешь в этой комнате – пока не знаю. Месяц, два, год. Нет, меньше. Мы вскоре переберёмся с тобой в замечательные края, наверное, надолго.У тебя началась новая жизнь. Новая жизнь рядом со мной. Пройдёт несколько лет, ты выучишься, и я предложу тебе стать моей женой. Ты не подозревала, что я тебя люблю? Так знай теперь: я тебя люблю. «Я тебя люблю, моя принцесса!» – буду повторять я эти слова всю мою жизнь, пока не умру. Ты же любишь, когда тебя называют принцессой! Тебе восемнадцать лет, мне гораздо больше. Конечно, разница в возрасте немаленькая, но я, как ты видишь, не стар, совсем не стар, не истаскан, не пью, почти бросил курить и выгляжу, пожалуй, лет на тридцать – так мне, по крайней мере, говорят. Ты станешь со мной счастливой. Ты оценишь меня по достоинству и полюбишь. Ты ещё молоденькая и мало что понимаешь в жизни по-настоящему. Послушай, моя дева, моя принцесса: то, что тебя окружало, должно было сделать тебя несчастной, убить твою юную чистую душ, опоганить тебя нравственно. Именно твою душу я и полюбил и умру за её спасение, если понадобится. Мы ещё поговорим с тобой, наговоримся досыта, а пока – до свидания. Обживайся на новом месте, будь хозяйкой, всё, что ты видишь, – принадлежит тебе. Дядя Лёва. («Дядя Лёва» было тщательно зачёркнуто, но Мария разобрала). Твой Лев, твой ласковый зверь. Твой навсегда (заканчивалось послание). (Была приписка пониже). Машенька, возьми с полки Библию, открой её на «Песне песней Соломона» и почитай. Такой же высокой любви и я хочу в жизни.

– Высокой любви, – шепнула Мария и зачем-то сморщилась.

Листок выпал из её руки, упал на пол, но она не подняла его. Час, два просидела неподвижно, какие-то слабые, но острые вспышки мыслей в её голове не могли собраться в один клубок, слепиться во что-то определённое, ясное, удобопонимаемое. Она ещё не совсем отчётливо осознала, что же именно прочитала в записке и что теперь нужно делать. Она не понимала – нужно смеяться, грустить, плакать, хмуриться. А может быть – злиться, негодовать, безумствовать. Но в сердце, однако, стало легче, свободнее, тише. Она была уверена, что дядя Лёва не может желать ей вреда, что, возможно, он просто-напросто пошутил, вот так оригинально, неожиданно, несколько театрально, как вообще ему было свойственно, пошутил, разыграл свою падчерицу, принцессу на горошине, как иногда называл её.

«Да, да, конечно: он такой кудесник и выдумщик! – розовой дымкой поплыли в её голове угодливые, желанные мысли. – Появится – и всё разъяснится, и я снова окажусь дома, с мамой. А его побью, уж точно побью идиота! Вместе с мамой будем мутосить! Ага, с мамой! Чего захотела! Она не станет бить: она так его любит, до безумия».

Взяла с полки Библию и долго, потому что ни разу не держала в руках этой книги, искала «Песню песней» среди сотен страниц, ужасно тоненьких, хрупких, как, подумалось ей, засохшие крылья бабочек. Она осторожно перелистывала их, потому что ей мерещилось, что они могут рассыпаться. Стала читать:

Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина. От благовония мастей твоих имя твое – как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя. Влеки меня, мы побежим за тобою; – царь ввел меня в чертоги свои, – будем восхищаться и радоваться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино; достойно любят тебя!..

Поначалу девушка плохо понимала прочитанное, но она из всех сил старалась постичь этот странно и загадочно для неё звучавший текст. Останавливалась, если уже совсем не могла выцарапнуть смысла, думала, поднимая взгляд к солнечно сиявшей люстре, словно призывая её в толковательницы. Чтение, однако, мало-помалу завлекло, минутами взволновывало, озадачивало.

Зубы твои – как стадо выстриженных овец…

И Мария попыталась вообразить стадо овец и зубы, олицетворяющие это стадо. Постучала своими зубами, растянув рот и заглядывая издали в зеркало. Не выдержала – засмеялась, но сдавленно, в нос.

О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями…

Она не сразу смекнула, что такое «чрево» и «ворох пшеницы, обставленный лилиями». Когда же поняла, то почувствовала, что уши и щёки её как будто чуть прижгло солнцем.

Два сосца твои – как два козлёнка, двойни серны.

– Два козлёнка? – снова посмотрела она на люстру с ожиданием. Но тут уже по-настоящему не сдержалась – беспечно, громко рассмеялась, подкинув кверху ноги так, что туфли описали в воздухе сальто-мортале и плюхнулись на стол.

Положи меня, как печать на сердце твое, как перстень на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный…

– Ибо крепка, как смерть, любовь, – шепнула Мария, дочитав «Песню песней» и бережно, в какой-то опасливой замедленности закрыв Библию, очевидно побаиваясь, что могут нечаянно согнуться и помяться её тонкие трепетные листы.

– Почему же как смерть? – поёжилась она, и к её сердцу опять прильнул, прижигая холодком, страх.

Нет, похоже, не пошутил дядя Лёва. Но как же он посмел с ней столь ужасно обойтись? Что он с ней сделает? Запер в яме. В яме! Как в могиле. Похоронил заживо. Боже, похоронил! За что, за что, ведь она и он такими были друзьями, беспрестанно друг над другом подшучивали, вместе делали уроки!

– Ма-а-амочка, мамулечка, где ты? – снова подняла она глаза на люстру.

Но всё та же густая тяжёлая тишина была её собеседницей.

Сидела сжавшись, скомкавшись, – можно подумать, что состарилась или серьёзно заболела. Потом, сморенная, медленно повалилась на бок, уронила голову на львёнка и уснула крепко-крепко в своём пышном белоснежном платье, в разбросанных кудряшках волос, с расплывшимся по лицу пёстрым макияжем, под сеянием молчаливой, но жизнелюбиво сверкавшей люстры.

47

Почувствовала чьи-то прикосновения: кто-то пёрышком, шаля, поводил? Очнулась и увидела над собой лестницу, свисавшую с потолка, идядю Лёву, сидевшего на краю дивана. Он, чуть улыбаясь поджатыми губами, напряжённо смотрел на неё и платочком легонько смахивал с её щёк и подбородка чёрно-синие наплывы косметики.

– Здравствуй, Мария, – хриплым, срывающимся на шепоток голосом произнёс Лев.

– Дядя Лёва? Вы? – зачем-то спросила Мария, уползая от него и в самом углу прижимаясь к спинке дивана.

– Не называй меня дядей. Обращайся ко мне на «ты» и зови просто Лев. Договорились?

Мария промолчала, натянутая и застывшая, сидела в своём углу. Оба смотрели друг на друга строго, изучающе, словно бы впервые в этой жизни встретились. Он опустился на корточки перед ней и снизу робко заглянул в её глаза.

– Не бойся меня, Мария.

– Вы будете меня насиловать?

– Нет. Я буду тебя, Мария, любить и заботиться о тебе до скончания моих дней.

– Любить? Как дочку?

Лев промолчал. Она увидела, как оранжево-влажно блеснуло на его ресницах, но он сразу склонил голову.

– Отпустите меня. Пожалуйста.

– Нет, – ответил он тихо и твёрдо. – «Ты», «ты».

– Но почему, почему не хотите… не хочешь!.. отпустить меня?

Он молчал. Поднялся с пола, взял с полки стопку книг, зачем-то взвесил их на ладони:

– Вот школьные учебники и пособия для ВУЗа, – продолжим учиться. Экзамены за курс школы ты сдашь, не присутствуя на самом экзамене, инкогнито, и следом поступишь на заочное отделение университета, – не беспокойся, я всё устрою: деньги в наши дни открывают, увы, но для нас с тобой к радости, любые двери. Ты во что бы то ни стало будешь образованной, просвещённой, высоких помыслов девушкой. Вспомни, как мы с тобой почти целый год каждый вечер занимались, выполняли домашние задания, бились над алгебраическими задачками. Будь умницей, – начнём? Начнём!

– Я хочу к маме. К маме!

Он снова опустился перед ней на корточки.

– Прости меня, Мария. Но я тебя не отпущу. Пройдут месяцы или, может быть, годы, и ты меня, я уверен, поймёшь и, возможно, простишь. Я верю – поймёшь и простишь, ведь у тебя такое большое и отзывчивое сердце. – Помолчал, прикусывая губу. – Поймёшь и простишь, поймёшь и простишь, – зачем-то повторил он, но уже заклинательно и мрачно, в такт слов отбивая рукой по дивану.

– Не пойму и не прощу! – смахнула она на пол львёнка.

– Поймёшь и простишь, – поднял он и отряхнул игрушку. Тяжело помолчал, упершись глазами в пол. – Машенька… Мария, ты должна крепко знать самое главное: я люблю тебя больше жизни. Понимаешь, люблю? Я не хочу и не допущу, чтобы ты была растерзана и запятнана какой-нибудь безобразностью этой жизни. Я тебя оберегу. Знай крепко: единственно ты мне нужна во всём мире.

Он неуверенно приподнял на неё глаза, и она уже ясно увидела в них слёзы. И неожиданно тоже заплакала, скорее зарыдала, разревелась безутешно, и её слёзы уже не были слезами страха и отчаяния: душа наполнялась жмущим, тоскливым, но, одновременно, каким-то нежным, жалостливым большим чувством. Ей захотелось погладить Льва по голове, что-то сказать ему успокаивающее, подбадривающее, словно бы более горько и беспросветно сейчас ему, чем ей. Но, перебивая в себе эти ласковые, сострадательные, но мало знакомые для неё чувства, она наступательно, громко, с подростковой дерзинкой спросила:

– Я что, буду жить в этой яме? Я, твоя любовь, буду гнить в этой дурацкой яме? Хорошенький кавалер у меня выискался!

– Маша, я пока не могу выпустить тебя на волю, на волю в тот мир, в котором я тебя могу потерять, но я непременно что-нибудь придумаю стоящее. Мы найдём с тобой прекрасное место для жизни. И будем счастливы, будем счастливы, вот увидишь. Мы так с тобой заживём, так заживём…

Но он оборвался, замолчал, явно не находя нужных, убедительных слов или ещё не совсем веря даже самому себе. Вынул из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой, но загасил огонь, сигарету же зачем-то смял, раскрошил и стряхнул с ладони обратно в пачку. Мария, растирая кулаком по лицу свои разноцветные слёзы, смотрела на него с напускной строгостью. Быть может, она уже ясно осознала свою силу над ним, но ещё не умела найти способа, как воспользоваться ею правильно.

– Так как заживём? Почему молчишь?

– Очень, очень хорошо, Маша, заживём. В любви. Главное, чтобы в любви. По-человечески. Дружной семьёй.

И они враз, будто сговорившись, не таясь, прямо посмотрели друг другу в глаза. Она неожиданно, кажется, неожиданно даже для самой себя, улыбнулась ему, однако снова поспешила притвориться настороженной, строгой, рассерженной. Сморщилась и с нарочитой развязностью протянула:

– В любви-и-и-и? Семь-ё-о-о-ой? Ещё чего!

– Да, моя прекрасная Мария, в любви, в большой взаимной любви. И дружной, крепкой семьёй. – Неожиданно прищурился: – А ты, вижу, и вправду ещё совсем, совсем девчонка.

– Девчонка? Фи! – Она резко отвернулась и, задрав голову, спросила у люстры: – И я такого старого пня должна буду полюбить? Фи!

– Пня? Старого пня? Неужели я для тебя настолько ничтожен и гадок?

Она прикусила губу. Очевидно забыв о своей притворной игре, полуобернулась ко Льву и тихонько спросила:

– Вы… ты хотел меня учить. Да? – Подпорхнула к зеркалу, оправила своё великолепное, такое невозможное в реальной жизни платье, кокетливо крутнулась на носочке: – Что ж, начнём! Учи, господин педагог!

Платком стала жёстко стирать с лица расплывшиеся, подсыхающие радуги макияжа.

– Узнаю прежнюю Машу – ироничную злючку. Умойся под краном, а то сдерёшь с лица кожу, – с насмешливой наставительностью посоветовал Лев.

Мария умылась, и ей с великой досадой показалось, что она стала выглядеть законченной дурнушкой. С полчаса в ванной, задёрнув занавеску, ухаживала за своим покрасневшим, чуть подпухшим лицом. Потом они сели за стол, разложили учебники и тетрадки. Он предложил заняться английским, но она, сморщив губы, возразила и предложила физику. Но, немножко позанимавшись формулами и задачами, она отодвинула на край стола учебник и тетрадку и заявила, что завтра в школе будут спрашивать по истории. Шумно шурша страницами, стремительно пролистнула до нужного параграфа, низко согнула голову и – заплакала. Он приобнял её за плечи, слегка коснулся губами её виска.

– Не отчаивайся, Мария. Жизнь устроится. Надо чуток подождать.

– Час, два?

– И не час, и не два. Надо – вытерпеть. Я понимаю: тебе тяжело. Ты такая бледная, раздражительная. То обливаешься слезами, то смеёшься. Вот что, пойдём-кась наверх – подышим мартовским воздухом, поглазеем на звёздное небо, как мы раньше с тобой это делывали. Одевайся!

– Не боишься, что улизну? Я ведь шустрая.

– Там высокий забор.

– Перелечу. Или буду вопить.

– Хватит болтать. Оденься потеплее и поднимайся следом, – уже взбирался он по лестнице.

Она с пристрастием покопалась в шкафу, отыскивая и примеряя тёплые вещи. Поняла, что не столько сезонная одежда ей интересна, сколько – чтобы всё на ней было модным и смотрелось круто. Вертелась перед зеркалом, примеряя платья и кофты, шапочки и кепи, куртки и пальто. «Что, мадама, хочешь понравиться этому дяденьке?» Он сверху подал ей руку. И она снова за собой заметила – свою протянула с кокетливым изяществом, с этаким красивым взмахом. «Актриса-белобрыса! Он что тебе – нравится?»

Лев вывел её мимо джипа через тёмный, с запахом дизельного топлива гараж в обнесённый высоким дощатым забором двор, голый, но большой и плотно обсаженный деревьями и кустарниками. Было потёмочно, студёно, почти морозно, – вторая половина марта, известно, в Сибири ещё не совсем весна, хотя днём солнце уже пригревает, а влажнеющий и синевато чернеющий снег оседает. Мария глубоко вдохнула свежего, искристо покалывающего воздуха, удивляясь, что можно, оказывается, восторгаться такими пустяками. Даже расслышала – пощёлкивали смерзавшиеся лужи; под ногами похрустывало, деликатно мягко, с тонким призвоном. Ясно различались лишь только забор и деревья.

Оба увлечённо смотрели в небо, указывали друг другу на огненные звёздные прочерки и на разгоравшиеся знакомые созвездия.

Ничего не сказав Марии, Лев внезапно зачем-то скрылся в гараже. Она обернулась, не увидела его в потёмках и крадучись – или притворяясь перед самой собой, что крадётся, – подошла к калитке. Слегка – без надежды, что откроется, – толкнула её. И та податливо и услужливо распахнулась. Перехватило, но следом содрогнулось в груди. Увидела стремительные стрелы света проезжавшей невдалеке машины, освещённые окна двухэтажного особняка Льва. За чёрной вязью деревьев различила другие дома. Расслышала чью-то тающую речь и ленивый собачий брёх. Можно выскользнуть, выйти и – побежать, побежать, припустив что есть сил.

Но – не вышла и не побежала. Прикрыла калитку и отошла от неё подальше; ещё дальше, ещё. И даже зачем-то отвернулась от неё. Глубоко, по самые глаза, натянула шапочку с козырьком. Однако тут же поняла, что низко сидящая шапочка, – ну-у, совсем некрасиво, потому что, главное, не видно на лбу кудряшек. Поправила так, что лоб кокетливо заиграл завитками, а козырёк задорно задрался. «Хм, а не пора ли тебе, девонька, повзрослеть? Как-никак, уже в жёны позвали».

48

Сзади её крепко обнял за плечи Лев. Она не испугалась, не вздрогнула, не возмутилась, а повернула к нему лицо и с затаённой усладой ощутила, что от него как-то приятно пахнет табаком (не куревом, а той смятой сигаретой) и кожей его новой модной куртки. Ей понравилось, что он именно модно одет, со вкусом, без того равнодушия к одежде, которое она подмечала за другими мужчинами солидного возраста. Она разглядела в его глазах отражённые звёзды; а может, это были совсем и не звёзды, а так глаза его горели, и ей почудилось, что в лицо ей повеяло светом и теплом. Она невольно улыбнулась, не внешне, а в себе, скорее – в себя, для себя.

– Дядя Лёва, вы вот так прямо и любите меня… как женщину?

– Львом меня зовут, Мария. Да, как взрослую женщину и люблю. И буду любить… – Он хотел было снова сказать «до скончания моих дней» или как-то подобно, но не сказал – поморщился. Помолчал, несомненно, подыскивая нужное, верное слово. – Буду любить всегда. И хочу, чтобы ты меня полюбила.

Он низко, всем туловищем склонился к ней – она была ниже его чуть не на две головы – и в потёмках глубже всмотрелся в её глаза. И ей в мгновение стало жарко, и подумалось, что Лев и впрямь источал тепло и свет.

– Такая ты мне и нужна – прекрасным, чистым созданием.

Она снизу насторожённо и затаённо всматривалась в его лицо, сама не понимая хорошенько, что хочет увидеть, что хочет разглядеть в нём такое, чего не примечала раньше, при свете.

– Создание – оно, а я – она, но это так, к слову, – не преминула она по своему обыкновению поддеть. – Говоришь, чистая? А что, другие грязные?

– Другие – они другие, Мария. Я не хочу говорить о других, тем более кого бы то ни было осуждать. Каждый идёт своим путём.

– А у нас какой путь?

– Вместе. Вместе через всю жизнь.

И они надолго замолчали, смотрели в небо, казалось, пытаясь отгадать в нём какие-то намётки, какие-то очертания этого их совместного пути через всю жизнь.

Не вопросом и не утверждением прозвучало его тихое, в лёгкой улыбчивой насмешливости замечание:

– Не убежала. Молодец. Спасибо.

– А-а, ты нарочно оставлял меня одну!

– Ага.

– Подлец! – с притворной рассерженностью притопнула она каблуком, ломая звонкий лёд.

– У-у, как мы умеем браниться.

– Я не убежала, потому что мне не хочется в школу. Вся эта учёба – фу-у, такая гадость. Понятно, Ромео? А ты, наверное, подумал – из-за любви к тебе?

– Да, так и подумал.

– Не дождёшься, – отвернулась она от него, не осиливая расцветавшую улыбку, но и не желая выказывать её. – Холодно, озябла я.

– Конечно, озябнешь: вырядилась так, что, можно подумать, собралась на свидание – тоненькие чулочки, коротенькое платьице, курточка на рыбьем меху. Помнить, однако, надо: в Сибири живём. Что, не могла надеть чего-нибудь солиднее? Вещей много, есть из чего выбирать.

– Старый ворчун. Знаешь, там у тебя шмутьё такое немодное. – Она в сомнении подумала, но сказала-таки: – Дерьмовое, короче. Носи сам или раздай! А я тебе не лохиня.

– Что за словечки – «шмутьё», «дерьмовое», «лохиня»?

– Так все сейчас говорят. Ты что мне тут – нотации собрался читать, типа наших дубовых училок? Не на ту нарвался, папочка!

– Гх, папочку нашла! Да, собрался! И не хай мне учителей.

– Что ещё за «хай»? А-й, ну тебя! Замёрзла я, как собака. Веди домой… в яму свою, – отвернулась она от него и рывком натянула на глаза козырёк шапочки.

– Надо же, поцапались, точно бы две собаки. Не дуйся. Знаешь что, Мария? Я когда-нибудь построю для тебя дворец. Не веришь?

Она неохотно полуобернулась к нему.

– Дворец? Настоящий дворец? И я буду в нём принцессой?

– Ты будешь в нём повелительницей. Королевой!

– Королевой? Настоящей-принастоящей королевой?

– Самой что ни на есть настоящей моей королевой.

– Фи-и! – притворно-капризно сморщилась она. – Только твоей?

Он вдруг подхватил её на руки, она не отстранилась, но и не прижалась к нему: было очевидным, что не знала, как же ей, такой уже взрослой, вести себя. Когда-то давным-давно любила сидеть на руках у отца, а теперь ведь она такая большая. Но в тоже время ей было приятно и забавно находиться в сильных руках настоящего мужчины. Она слегка откинула голову назад. Он прокружил её несколько кругов, и ей представилось, что звёздное небо закружилось вместе с ней, и что оно потянуло её к себе, и что нечаянно разожми он руки – она улетит, кружась, восторгаясь и обмирая от страха.

– …да, да, только моей, – расслышала она, будто сказал он издалёка, быть может, уже откуда-нибудь снизу.

– Я не хочу быть только твоей королевой. Понял?

– Вредная, тщеславная девчонка, – поставил он её на ноги как бы в наказание. – Ты ещё не понимаешь, что такое счастье любви.

– А ты раньше… – Она запнулась и, очевидно, через силу уточнила: – Я хочу сказать, до меня, знал, что такое счастье любви?

– Я, Мария, ждал любовь. Годами ждал, в терпеливой надежде. Временами, правда, отчаивался, – и в себе злился и бунтовал: почему же я такой беспросветный горемыка? почему моё сердце молчит? почему в моей жизни не появляется моя единственная? Но теперь я не сомневаюсь, что только ты моя единственная.

– Единственная, – как кусочек из песни, протянула она.

Он её легонько прижал к себе.

– Маша, ты уже вся дрожишь! Не простыла бы. Быстрее, быстрее в тепло!

Они спустились по лестнице, показалось, в солнечно освещённую и ласково тёплую комнату; напились чаю с тортом. Мария была грустна и рассеянна, отчего-то не смотрела в глаза Льва. Потом он пересел на диван, а она, не сразу и в некотором отдалении, – на его краешек. Спросила, вытягивая из себя подрагивающий голосок:

– Что… теперь…это… со мной сделаешь?

Он в насмешливой, но чрезмерно морщинистой строгости ответил, прикуривая, однако тотчас спохватываясь и гася сигарету:

– Гх, «это»! Как ты иногда говоришь – «фу» и «фи»? Так и я в адрес этого твоего – сразу и без церемоний и фу и фи изрекаю. Пойми, Мария, Машенька: я душу твою полюбил и буду терпеливо ждать от тебя ответного чувства. Чтоб душа к душе было по жизни всей, а не это или какое-нибудь то. Как у людей заведено. Душа – вот что смертельно важно, вот за что, чую, я и жизнь бы положил, если бы выбор встал ребром и без запасного выхода. – Помолчал, сжимая губы. – Понимаешь? Понимаешь? – зачем-то дважды спросил.

– Ага.

– Вот тебе и «ага»! Если ты осознаешь и честно, напрямки скажешь мне, что не можешь и никогда не сможешь полюбить меня, я без промедления отпущу тебя с миром. И мне ничего другого от тебя не нужно будет. Ни этого, ни того. Понимаешь?

– Ага. Понимаю. Да, понимаю.

Помолчали в тягости, спасительно ища глазами угла, где бы приткнуться взглядом.

– А хочешь прямо сейчас уйти? Я – на верх мигом, заведу машину и доставлю тебя в целости и сохранности к матери. И – точка. И-и-и – порознь пойдёт каждый своей дорогой. Хочешь? А? Хочешь?

Она, побледневшая, ставшая какой-то притиснутой, жалкой, зачем-то призакрыв веки, замедленно-тяжело мотнула головой направо-налево, налево-направо; сморщилась горько, но, характерная, слёзы сдержала.

– Прости, Маша, прости! Я уже не разговариваю с тобой, а мучаю тебя без пощады. Душу твою надрываю. Прости великодушно.

– Разве ты не понимаешь: если там, наверху, я не сиганула от тебя, выходит, что понимаю, как мне нужно дальше жить. – Запнулась, поправилась шепоточком, в смущении великом, отчаянно покраснев: – Мне и тебе дальше жить.

Снова помолчали, но уже не испытывая тягости и неловкости в молчании. Быть может, так и нужно было сейчас – помолчать вместе, помолчать о чём-то, а не просто так или враждебно. А может, молчание им нужно было, чтобы прислушаться к дыханию другого, вернее рассслышать внутренние, тайные, сокровенные голоса друг у друга.

Мария неожиданно попросила Льва, и в перепадах её голоса он понял, что она не уверена или даже не знает, правильно ли поступает, то ли говорит:

– Расскажи мне о себе.

Она от кого-то из подружек слышала, что он и она рассказывают друг другу о своей жизни, о тех её годах, когда они не знали друг друга, не были влюблёнными. Он тихо радовался: похоже, что какое-то хотя и расплывчатое ещё, но набирающее яркости и сил чувство уже вело её. Стал рассказывать, а она чутко слушала, даже вслушивалась, словно бы взвешивала оценочно каждое его слово, и всем своим видом – умным прищуром глаз, немного приподнятым подбородком, покачиванием головы – зачем-то старалась показать ему, что ей очень интересно. Но, слушая, она, потрясённая, порой до ужаса и отчаяния, событиями нынешнего дня, а теперь успокоенная, расслабленная, незаметно задремала, склонившись головой к гриве львёнка, лежавшего на её приподнятых коленях. Лев же, взволнованный, увлечённый, какое-то время не замечал и продолжал свой неторопливый, обстоятельный, скорее, старательный рассказ. Потом приподнял её тонко-костистое тельце, бережно уложил голову на подушку, убрал с глаз потные волоски; на кровать не понёс, боясь разбудить. Накрыл пледом, заботливо подоткнул его, погасил люстру, но зажёг ночник. Коснулся губами, пересохшими, горячими настолько, что сам почувствовал, её маковки и потихоньку выбрался наружу. Медленно закрывая люк, до последнего смотрел в щёлку на неё. Во дворе опустился на колени и поднял лицо к сияющему звёздами, но глубокому чёрному, точно бы пропасть, небу. «Нет-нет! Какая пошлость, театральщина, – тут же подумал он и поднялся. Тщательно отряхнулся. – Я не буду, Господи, замаливать своего греха, потому что любовь не может быть грехом. Ты же знаешь об этом, не так ли?»

49

Лев понимал, что снова, но теперь уже вместе с Марией, он угодил в яму – в яму своих страхов, в яму неверия в то, что жизнь сама выправит его судьбу, непременно смилостивится. Он убеждён, он раздосадован, он даже зол, – не выправила, не потрафила, не помогла, не смилостивилась и на волосок. Но неужели он не заслужил даже какого-нибудь мизерного счастья, простого человеческого счастья с Марией, которую полюбил? Почему девушка как-нибудь естественно, нормально не вошла, не влилась в его жизнь, в его судьбу? Почему нужно было до такой степени грубо, противоестественно поступить – коварно похитить её да к тому же спрятать в яму? Льва изводили сомнения: то ли он совершил, что нужно было? Утешало и несколько крепило и поддерживало лишь одно – нужно было немедля выцепить Марию из грязного напирающего со всех сторон потока этой пакостливой, немилосердной жизни, спасти девушку, и он выцепил, и он спас, действуя как на пожаре, как при стихийном бедствии. Однако – что же дальше? Как теперь жить-быть?

«Мы найдём с тобой прекрасное место для жизни»; «Я когда-нибудь построю для тебя дворец»; «Ты будешь в нём повелительницей. Королевой!» – помнил он о своих обещаниях и мечтах. Но первое, что надо, – надо во что бы то ни стало и как можно быстрее выбраться из ямы. Но – как? Но – куда? Жить открыто с Марией он не может, потому что не может позволить себе быть вероломным, подлым с Еленой, быть неблагодарным ей: каким бы человеком она ни была, как бы он ни относился к ней, но она – любит его. Любит. Надеется. Ждёт. Ему жалко её, она даже не частичка, а уже немалая часть его жизни, его судьбы. Так что же, что же предпринять? И предпринять необходимо срочно, безотлагательно, потому что Мария, его любовь, не должна страдать живя в яме, хотя и со всеми удобствами. Поселить девушку в чинновидовский дом? Нет-нет, нельзя, нельзя никак, потому что в нём безвыездно обитает сестра Агнесса со своим сыном. Елена непременно вызнает, может проговориться сестра, что-нибудь увидят и заподозрят соседи, – и последуют изматывающие скандалы, истерики, месть и всякие другие глупости. Но главный вопрос в другом, совсем, совсем в другом, вопрос этот с внезапно являющимися шипами, вопрос этот с цепляющимися за живое крючьями: сама Мария любит ли его? Любит ли, любит ли? Понимает ли она, молоденькая, неискушённая, что он предложил ей? Он минутами мучительно неуверен, он впадает в испепеляющие сердце сомнения, он теперь живёт в неотвязной тревоге смятения, в тряске нравственной. Самое простое и тотчас снимающее с него тяготу совести и ответственности – взять да и выпустить её на волю, вернуть матери. Но какова эта мать! Она хочет жить, к чему вольно и невольно подталкивает и дочь, подталкивает, как к яме, но уже к другой яме, из которой не выбраться вовек, потому что душа ещё такой нестойкой, наивной, доверчивой Марии, его Марии, погибнет, и что ему потом любить? Что, что любить? Нет, нет, никак нельзя выпускать к матери! Может быть, уехать с Марией? Далеко-далеко. Да, остаётся, по всей видимости, единственно верная, относительно безопасная дорожка их нынешней, уже общей жизни – уехать, скрыться, затаиться на время. Но – куда уехать?

Лев на второй день после похищения Марии спросил у Елены, где её дочь.

– Последнее время Машка с каким-то парнем якшалась, кажется, Сергеем зовут, – может, Лёвушка, она гостит у него? – спокойно, буднично, риторически спросила Елена и попыталась приласкаться ко Льву. – Устраивает, негодница, свою судьбу. Понимаю, она уже немаленькая. Знаешь, я в её возрасте была такой же решительной и отчаянной. Однажды поругалась с мамой и улизнула из дома к подружке, прожила у неё целую неделю.

Лев выставил перед Еленой локоть и отвернулся лицом.

– До чего ты груб… мой ласковый зверь, – всё равно улыбалась ему Елена.

Она разыскала Сергея, но парень ничего не знал о Марии. Встревоженная, пробежала по знакомым, по родственникам, звонила повсюду – дочери нигде не было. Всплакнула. Пошла в милицию, написала заявление. На третий день спросила у Льва:

– Слушай, наш ласковый зверь, а не в твоём ли уютненьком чинновидовском логовке она живёт-поживает?

– Ты что, ополоумела?

– Лёвушка, мне всегда кажется, что ты к ней подкрадываешься. Как кот к сметане на столе, – неожиданно засмеялась Елена, широко, возможно, прельстительно, раскрывая сочно накрашенные губы. – У тебя яростно блестят глазёнки, когда ты с ней разговариваешь. А готовите уроки – весь струночкой сидишь перед ней и явно угодничаешь. Скажи-ка, наш котик Лёвка, она тебе нравится? Или ты уже воспылал нешуточной страстью к ней? Ах, седенький ты наш Ромео, покраснел, зарумянился!

– Отвяжись.

– Да я же вижу, что нравится. На Новом годе ты её приревновал, вспылил и хотел увезти. Одну! Да тут – я. Помешала… вам, – ядовито, с уже сжатыми губами усмехнулась Елена. – Ну конечно, она хорошенькая, молоденькая, бойкая… а я… а я уже старуха. Списанная, говорят о таких, лошадь. – Елена всхлипнула, однако тут же спросила деловито и строго: – Так у тебя она? Признавайся, не юли!

– Не выдумывай. Мне надоела твоя болтовня.

– Ни у друга, ни у подруг, ни у родственников, ни у тебя, – где же она, негодница?

– Поищем. Найми в помощники частного детектива. Вот, возьми деньги.

Она с притворной неохотой приняла из его рук увесистый конверт, привскрыла, порицающе покачала головой:

– О-о, да тут сто-о-о-лько, щедрый ты наш папочка, что хватит нанять целый полк детективов.

– Вот и найми полк.

Она ядовито втыкалась в него глазами:

– Машка у тебя! И ты, Лёвушка, цинично откупаешься от меня. Смотри, смотри прямо в глаза – не отворачивайся!

– Пошла ты к чертям! Не болтай вздора. Мне пора: дела.

– У тебя, у тебя она! И – пусть, и – бес с вами. – Помолчав с прикушенной губой, вдруг грузно и дерзко нависла руками на его плечи, утягивала его книзу, силясь, как бы гнула: – А со мной ты будешь жить? Будешь? Отвечай, шкодливый кот!

– Д-дура! – слегка, но жёстко оттолкнул он её.

– Заявлю на тебя в милицию за совращение Маши – забегаешь после! Сразу заголосишь: давай, Леночка, поженимся.

– Замолчи, наконец-то!

– Так не хочешь на мне жениться? – сказала она очень тихо, выдавленно, едва разжав зубы, и в её глазах отшлифованно, нацеленно взблеснуло.

– Нет, не хочу. До свидания.

– Что ж! Как знаешь, мой любвеобильный ласковый зверь. Топай. А я посижу пока, подумаю.

Через несколько дней Льва вызвали в милицию. Он предстал перед оперуполномоченным роскошно одетым важным, сановным господином, к тому же – с двумя долговязыми, бритыми охранниками, которые сначала вошли в кабинет, с тупой звероватостью и не здороваясь посмотрели на оперуполномоченного, а потом развалко вышли в коридор. Оперуполномоченный, потеющий, а теперь мгновенно взмокший толстяк, оторопело натужился. Скатывающимся на сипоту голосом начал опрашивать Льва, но путанно, уклончиво, мудрёно: видимо, до такой степени растерялся, что никак не мог смекнуть, какая же опасность может исходит лично для него от этого надменного и, похоже, всесильного толстосума с замашками пахана. Лев перебил его и спросил прямо:

– В чём, любезный, вы меня подозреваете?

– Да вот, Лев Павлович, письмо интересненькое получил. – Толстяк прощупывающе пристально и многозначно взглянул в глаза Льва: – К слову, Лев Павлович, начальству ещё не показывал.

Лев понял, что этот поросёнок выслуживается перед ним. Видать, учуял поживу и кормушку. Что ж, он получит свою порцию желудей. С ледяным безразличием прочитал, отпечатанное на принтере, без подписи: «Прощупайте как следует Льва Ремезова. Не у него ли в Чинновидове живёт пропавшая Маша Родимцева. Нагряньте неожиданно в его дом, переворошите всюду. Там она, увидите! Арестуйте его, отдайте под суд за совращение…»

Ясно: она вздумала погубить его.

– Сколько вам дать денег, чтобы вы хорошо искали? – Лев едва-едва шевелил неожиданно задеревеневшими губами. – Надеюсь, вы понимаете, что я говорю лишь о спонсорской помощи?

– Я прекрасно понимаю, Лев Павлович, что вы предложили спонсорскую помощь правоохранительным органам, – непредумышленно вкось усмехнулся оперуполномоченный и, скрадывая свою мимолётную искривлённую улыбку, стал потирать шею, вздыхать по-бабьи. Он отчётливо прочёл в словах Льва: сколько вам дать денег, чтобы вы не разыскивали Марию Родимцеву и отвязались от меня?

– Ну-у-у, – вроде как задумался оперуполномоченный, уже ожесточённо потирая шею.

Лев не ждал ответа – подал пачку. Оперуполномоченный, покряхтывая и зачем-то озираясь, хотя в кабинете они были одни, небрежно, но инстинктивно хватко взял деньги.

– Хорошо ищите.

– Постараемся, Лев Павлович. Но надо бы, гх, набавить: издержек, поверте моему опыту, будет через край.

Лев дал ещё пачку. Молчком вытянул из папки оперуполномоченного письмо с конвертом, смял, положил в пепельницу, поджог. Молча же, лишь полукивком попрощавшись, вышел из кабинета.

Точка: надо исчезнуть, раствориться в воздухе! Елена не угомонится, а опер может очухаться, – и у него, и у его доблестных коллег могут умножиться аппетиты.

50

Теперь Лев знал, и как-то распахнуто, захватывающе, даже опьянённо почувствовал это своё знание, что нужно делать, и делать немедленно: нужно – на время ли, навсегда ли, неважно, рано о таких мелочах раздумывать – поселиться вместе с Марией там, где меньше, или же вовсе нет, людей. Чтобы никто не встрял, не помешал жить в любви своей судьбой. И в конце-то концов начать жить, просто жить. Какое блаженство – просто жить! Жить и любить, любить и жить. Стать счастливым человеком и сделать Марию счастливой, безмерно счастливой, самой счастливой на земле. Главное, чтобы она полюбила его, чтобы наступила ясность для обоих: он и она – едины навек. Да, да, сначала стать счастливыми, вместе, едино, неделимо счастливыми, а потом будет видно, как и где дальше жить. Мир большой, и он, мир этот, как стог сена, а ты, человек, – иголка, угодившая в него. Разве не так?

Он сказал Марии, что дня на два должен уехать, что поездка крайне необходима, – потерпит ли она? Она угрюмовато, но не холодно ответила «угу». «Девчонка, она совсем ещё девчонка. Но до чего же чутки и умны её глаза, сколько в них всего ценного и очаровательного припрятано!»

Через два дня Лев вернулся, – бодрый, весёлый, кипучий. Тотчас позвал сестру из её комнаты. Сказал ей, сияя весь, что на несколько лет по делам фирмы переселяется за границу, что искать его не надо – сам даст знать о себе, если нужно будет, что в доме она становится полноправной хозяйкой. Сестра не выказала ни радости, ни огорчения. Присгорбленно стояла перед братом в извечном заношенном вечернем халате, кое-как прибранная, тусклая, сонноватая, хотя уже день был, к тому же будничный. Лев перед ней, неожиданно для себя, тоже отчего-то приник, погас, настроение его комкасто сбилось. Помолчал, прикусывая губу, искоса поглядывая на Агнессу. На внезапном срыве голоса, но медленно выговорил:

– Начни ты, сестра, наконец-то, жить, просто жить. Понимаешь? Просто. Жить. Понимаешь, а?

– Я разве не живу, Лёвушка? – Агнесса без выражения и как-то непрямо посмотрела на брата; зачем-то уставила взгляд в угол.

– Нет, не живёшь.

Походил по комнате, согнувшись, забросив руки за спину. Посмотрит на сестру – потупится, вроде как рассердится, огорчится. Редко они общались, разговаривали, хотя столько лет прожили под одной крышей; ничто пока что не стянуло их друг к другу, даже единая кровь. Глаза у сестры всё такие же, как обычно, – пустые, скорее, был беспощаден в себе брат, без жизни, омертвелые. «Точно бы и нет у неё глаз. А сохранилась ли душа?» С досадой подумал, что сестра пустоцвет, никчемная какая-то вышла, совсем, наверное, без судьбы. Жить продолжала странно, одиноко, окостенело. Он знал, что Агнесса могла сутками смотреть телевизор, бдительно отслеживая жизнь во множестве сериалов, дотошно читала и перечитывала модные журналы со всевозможными рекомендациями по обольщению мужчин, по приготовлению разносолов, по зарабатыванию денег каким-нибудь легчайшим, почти что волшебным способом, а сама по-настоящему ничего не умела делать и не стремилась учиться. Он догадывался, что жить ей реальной, полной жизнью не нравилось, не хотелось. В его доме она, уже немолоденькая, по-прежнему была нахлебницей, не работала и в последние годы даже не пыталась куда-нибудь устроиться. Не было у Агнессы и мужчины. Её сын Миша уже был парнем, но рядом с матерью сделался чудовищно изнеженным, ленивым, сонным, зримо ожиревал, по-стариковски дебело тучнел. Лев нередко подгонял и шутливо пощёлкивал нерасторопного племянника, от случая к случаю затягивал его в какое-нибудь хозяйственное заделье, однако тот неизменно принимался сетовать, что устал, что заболел. Кротко, но неотступчиво вмешивалась мать, и дядька в отчаянии и раздражении отходил: живите, мол, как знаете. Миша просиживал сосредоточенно-мрачно за компьютером, но увлечение у него было то же самое, неизменное, словно бы окоченевшее в нём навек, – «стрелялки» и «гонялки». «Ма, я опять замочил», «Ма, смотри, как я их всех облапошил», – всё так же, как в детстве, в раннем отрочестве, вялой радостью сообщал он матери.

«Они оба в яме. И их яма, похоже, куда глубже, чем та, моя».

– Нет, не живёшь! – повторил Лев, и постарался, чтобы прозвучало жёстко, даже приговором.

«Да что ж я эдак, с сестрой-то?» – тут же спохватился он, покашливая в кулак и переминаясь перед Агнессой. Ему захотелось сказать сестре о тех невероятных, прекрасных предсмертных словах матери, которые теперь мощно потянули его к жизни, к счастью, обдали его надеждой, взбодрили. Может быть, и Агнессе они помогут разобраться, пристроиться в жизни, выправить судьбу?

Он вплотную подошёл к сестре, хотел сказать: «Знаешь, Агня, что мне сказала мать перед смертью?» Но – промолчал. Не пошло слово, застряло где-то глубоко внутри, невозможно выцарапнуть. «Разве смогу я сделать так, чтобы она полюбила, и чтобы её кто-нибудь полюбил, чтобы она стала любимой, желанной, единственной? У каждого своя судьба, надо самому найти своё единственное, в таком деле никто не поможет, если сам не поможешь себе».

– Найди ты какого-нибудь мужика себе, что ли, и живите здесь в своё удовольствие, – ворчливым голосом утаивая взволнованность и досаду на себя, сказал брат.

«Да ты что буровишь! Пошляк! Но как я могу ей помочь по-другому?»

– Для начала, устроилась бы, что ли, врачом, Агня, – рыхло и виновно произнёс Лев, прорывая в голосе неожиданную хрипотцу. – Я слышал, в местную поликлинику нужны терапевты. Профессию свою не позабыла?

Агнесса мотнула головой, но тут же уткнулась в ладони. Громко всхлипнув, зарыдала. Она содрогалась рывками, будто откуда-то отчаянно вылезала, вырывалась, ссаживая дыхание. Её, показалось Льву, ломало, вело, и плакала она безутешно, страшно. Брат впервые, после их детства, видел сестру плачущей, тем более рыдающей. «Нет-нет, у неё сохранилась и живёт душа, – порадовало брата. – Даст Бог, жизнь её поправится, выберется она, как и я, из своей проклятой ямы».

– Ну, вот – слёзы! Жить надо, Агня, жить, а не оплакивать свою жизнь! Будя, будя! Вон: уже лужи под ногами.

Он приобнял сестру, однако следом объял крепче, нежнее. Разглядел сединки в её волосах, поддрябшую шею. «Стареем, – пошатывал он головой, чуть вздыхая. – Ясное дело, от старости и смерти не увернёшься. Но душу можно уберечь».

– Ты с брательником Никитой, может быть, списалась бы. Вдруг он хочет сюда приехать, да стесняется. Приедет – заживёте вместе, сообща. В этом доме места хватит ещё на две-три семьи. И я здесь когда-нибудь насовсем осяду. Мать-отец наши умерли, отлюбили и отненавидели своё, а нам-то жить. Кучкой нам надо быть: мы же одна семья.

Вот ещё ей зацепочка, чтобы жить, а не маяться, – с отдохновением думается Льву. В душе сделалось тихо, печально, но и просторнее, свежее: казалось, в ней, как в запущенной комнате, прибрались, установили вещи на свои изначальные места, а лишнее вынесли, припрятали, а то и вовсе выбросили. Что ни говорили бы люди, а – душа, душа главное в жизни. Беречь её надо, лелеять. Хорошо Льву, грустно и радостно одновременно.

51

Одним влажным, оттепельным апрельским вечером Лев вывел Марию из ямы, в гараже посадил её в джип, и они тайно выехали. На улице было сизо, туманно, предночно. Пряно и остро пахло талой землёй. Дома и округа вся проглядывались смутными, отдалившимися. Снег сошёл не так давно, вчера-позавчера, но дни такими тёплыми отстояли, с припёками, что даже парило, как, может быть, случается только летом. Мария сидела спереди, затаённо, нахохленно, но увлечённо всматривалась: сколько времени не была на просторе!

– Почему ты не спросишь у меня, куда мы едем? – бодро нажимал Лев на педаль газа, но и частыми урывками посматривал на свою печальную Марию, любуясь ею.

Она слабо улыбнулась и повела плечом:

– Не знаю. Мне приятно, что мы просто молчим.

«Мы, – отголоском отозвалось во Льве. – Взрослеет человек».

– Помнишь, я тебе обещал дворец? Будет у тебя дворец. Пока, правда, маленький. Детский, можно сказать. Но у нас, Мария, впереди целая жизнь. Да?

Её потянуло сказать что-нибудь такое насмешливое, поступить как-нибудь озорно, по-подростковому задиристо, может быть, в очередной раз по своей цепкой привычке подковырнуть, однако неожиданно для себя её голос раскатился нежно и кротко:

– Да-а-а.

Сердце Льва тотчас наполнилось торжеством, но тихим, ещё робким, возможно, недоверчивым: ямы больше не будет никогда в его жизни, ни физической, ни духовной. Он спасён. Он начинает жить свободным дыханием. Здравствуй, жизнь, здравствуй, моя судьба! Долгонько же мы искали друг друга!

Прошло за окнами славное его Чинновидово с домами и заборами, с огородами и садами, со стогами сена и поленницами, с лесами и полями, – со всем своим размеренным и извечным деревенским сибирским бытом и укладом. Село завалено промозглым клочкастым маревом и напирающими отовсюду потёмками. Но проглядывают сплошь великолепные, богатые рощи с молодняковыми по бокам зарослями сосёнок и берёз. Поля и елани зыбятся, вливаясь в леса, которые кажутся беспредельными к байкальской стороне. Взблёскивал и искрился на талом, источенном ледке запруды, будто приветно или же прощально подмаргивал, тоненький народившийся месяц.

– Тебе, Мария, нравится в Чинновидове?

– Нравится. Чинно тут.

Лев улыбается: душевно выразилась: чинно! Да, она человек не простой, она умница, она тонко чувствует и всё, всё понимает.

– А что значит чинно?

– Красиво и строго. Да ты что меня точно бы ученицу проверяешь? Дневник не подать ли, господин педагог?

– Просто хотел услышать, одинаково ли мы с тобой понимаем и чувствуем.

– И, что, одинаково?

– Одинаково, полагаю.

– Как солдаты? – не удержалась она, чтобы не подковырнуть во весь свой замах иронии.

– Ага. Как рядовые армии любви, – усмехнулся он. Помолчали, напоследок вглядываясь в концевые чинновидовские уголки. – Мы с тобой когда-нибудь поселимся здесь капитально. На славу заживём. А пока нам надо укрыться. – Он кашлянул беспричинно и прибавил в смущении: – От людей.

Она насторожилась, отчего-то поприжалась вся, однако промолчала. И он не стал разъяснять и втолковывать, убеждая и уламывая. Сдержанная, чинная у него дама. Что, куда иголка, туда и нитка? Но кто нитка, а кто иголка?

Вынеслись на трассу; вскоре проскочили утыканный, перемешанный разнообразными огнями и всполохами автомобильных фар Иркутск. Поехали к Байкалу уже в ночи, под густым чёрным небом с колкой звёздной пыльцой. Сначала дорога стлалась по равнине, больше прямиком, и Лев гнал, азартно, даже рисково, обгонял все автомобили, попадавшиеся на пути. Он чувствовал, что Марии нравятся скорости, виражи, гонки, что она жаждет и переживает обгоны, и ему хотелось быть молодцеватым перед ней. «Она взрослеет, а я, похоже, ударяюсь в детство. Пацанею!» Потом дорогу повело и закрутило извивами, серпантином по горам и сопкам. То слева, то справа вырывались из тьмы пропасти с осыпями, с поваленными деревьями, с тушами снеговых груд, и Лев, как не хотелось ему ещё чем-нибудь поразить и позабавить Марию, присёк своё лихачество – поехал осторожно, тихо, хотя раньше любил пронестись по этим горным местам завзятым гонщик, нередко рискуя жизнью. Теперь есть для чего жить и дорожить жизнью, – чувствовал и переживал он. Так тянулось десятки километров, и Марию разморило в тепле и покачке, – она задремала. Её голова, опущенная на грудь, Ванькой-встанькой покачивалась на тонкой шее, и смешила, и умиляла Льва. Он свернул в выдолбленный в скале аварийный тупик: пусть поспит. Легонько опустил спинку её сиденья, и она сразу и блаженно свернулась калачиком, не просыпаясь. Утомилась бедолага, столько всего на неё свалилось, – долго смотрел он на неё, что-то, видимо, пытаясь угадать, провидеть. Потом приник лбом к рулю, однако уснуть не смог: душа трепетала, кровь бродила, как в хмелю.

Мария очнулась на рассвете. Потянулась, зевнула, не сразу открыла глаза, очевидно блаженствуя. А когда открыла, то тотчас глянула на Льва так, словно бы хотела спросить: где же снова по твоей милости я оказалась? Он понял: её влекло поворчать, выказать характер. Какие мы строгие! – усмехнулся он. И, может быть, она и выговорила бы ему, уколола бы в своей обычной ухватке, однако ненароком увидела в зеркале своё подпухшее, «страшное» лицо, «мартышку», как она порой любила в таких случаях выразиться.

– С добрым утром, принцесса… на горошине.

– Не смотри на меня в упор! – отвернулась и склонилась она к боковому окну, поспешно растирая ладонями глаза и щёки. – С добрым утром… принц… на колесе. Что, мы уже приехали?

– Ещё нет. Километров шестьдесят осталось. – Он лукаво подмигнул: – Ты ничего не хочешь? Вон кусты. Сбегай.

– Поехали. – Она зачем-то притворилась перед собой, что рассердилась.

Но не проехали и километра, она, зардев и наёжившись, попросила-таки остановиться. Сбегала в кусты, не единожды оглядевшись. Вернулась сумрачная и нахохленная. Он деликатно не смотрел на неё прямо. Понимал: ещё такие неродные друг другу, но уже, уже вместе. Однако вскоре Мария забыла, что надо быть недовольной чем-то, ворчливой, – понемногу раскрывалась неведомая для неё земля, и она с ненасытностью ребёнка смотрела по сторонам, вертясь, озираясь, спрашивая у Льва: а что это, а вон то, а как оно называется? Он охотно пояснял, рассказывал.

Потом перед ними, окончательно выехавшими из скалистого, серого ущелья, покатилась к западу обширная долина, лучезарно осенённая всходившим за их спинами солнцем. «Солнце будто бы подталкивает нас своми лучами вперёд, помогает нам», – невольно подумалось Льву, и ему хотелось об этом сказать Марии. Но не посмеётся ли она над ним, такая неисправимая злоязычница? Ничего, они ещё о многом наговорятся! По правую руку дыбились горящие снегами и льдами хребты и гольцы Саянских гор, по левую – вал за валом глухих таёжных лесов. Мир вокруг первобытен, безлюден, затаён, но густо ярок, солнечен, бескраен, прекрасен, как, возможно, ничто в этом мире. А какое над ними небо – сияющее зовущее, зацветающее миллионами оттенков синевы и глубины! Да, да, несомненно, столько всюду разлито примет того, что его и его юную Марию ждёт счастливая жизнь! Мария так и налезала на стёкла, вглядываясь во все пределы; не выдержала – открыла боковое окно и высунулась чуть не по плечи наружу. Лев видел, что она улыбалась и схватывала ртом воздух. Душа его умиротворялась, нежилась.

– Не простынь, Маша.

– Сколько ещё до нашего места?

«До нашего, сказала? Это больше её сердце, а не только разум, говорит».

– Километра два до сворота, а потом полтора до нашего.

– У-у-у, клёво! Мы будем в этой долине жить!

На свороте с шоссе на узкую, укатанную гравийную дорогу – цветастый, крикливо пышный, весь в завитках и зазывных картинках рекламный таблоид:

Замок «Драйв». Господа, вас ждёт отменный стол, мягкая постель, камин. А также к вашим услугам удобная охраняемая автостоянка, идеальное, на любой каприз турснаряжение, опытные услужливые проводники и инструкторы и многое, многое чего ещё. Милости просим в любое время дня и ночи! Вы испытаете настоящий драйв!

Лев затормозил перед таблоидом, с хозяйской неспешностью, раскачко вылез из машины, ломиком мощно и ловко – «У-у, медведь какой!» – протянула Мария – выворотил столбик с этой бесцеремонно влезшей в этот совершенный природной строй надписью, резко-грубо заволок всю конструкцию в кусты, зачем-то притопнул по надписям раз и другой. Отряхнул-отёр руки, издали с притворной сумрачной веселостью подмигнул Марии:

– Нам здесь с тобой никого не надо. Согласна?

Её нос на крылышках вздрогнул, губы поджались. Отозвалась с вязкой певучестью:

– Ага-а-а. – И отчего-то засмеялась, но тихонько, пристиснуто.

«Ясно, девчонка ещё, – развалко уселся Лев за руль; газанул так, что рой щебня выскочил из-под колеса, но, свернув с трассы, по гравийке поехал бережно, медленно. – Вижу, не понимает, о чём я ей сказал. Ничего, разберётся, и жизнь наша утрясётся помаленьку».

– Надеюсь, в яму ты меня теперь не запихнёшь? – прищурилась она с игривой воинственностью.

– Я тебя вон на ту, самую высоченную, сосну заброшу. Прямо сейчас. Будешь оттуда каркать.

– Зачем оттуда? Я могу и здесь. Карр! Карр! Ну, как оно?

– Вредина, гляжу, ты ещё та.

– Сам такой.

«Что-то совсем уж мы дети детьми, особенно я… молодящийся старичок».

– Мир? – протянул он ей руку.

– Угу, – с притворной неохотой подала она ему свою ладонь остренькой кокетливой лодочкой.

Дорога замысловато петляла в разлапистом, мрачно-тенистом ельнике, который, можно было подумать, упрятывал подход вперёд и одновременно отсекал отход назад. И дорога, и эти ели тоже, наверное, помогали укрыться от людей, – подумалось Льву. А Мария зачем-то обернулась через плечо и увидела за собой лишь непроницаемую, густо-зелёную, вислую стену. Невольно взглянула на Льва. Он понял: тревожится, а может, и боится.

– Теперь, Мария, мы вместе. Не робей.

– Я и не робею, – отозвалась она зачем-то бодренько и даже не без дерзинки, однако тут же смутилась. Протянула: – Мра-а-ачный лес.

– Что хочешь – тайга кругом.

– Мы что, будем жить в зимовье? Как таёжники?

– Нет, в добротном доме. Даже со всеми удобствами. – Он немного помолчал, покусывая губу, и спросил: – А если бы пришлось в зимовье или в шалаше жить и можно было бы удрать – жила бы со мной?

Она не сразу ответила:

– Не знаю.

– Молодец. Не врёшь.

Остановились на укатанной, просторной, но плотно и кряжисто окаймлённой елями площадке. Когда вышли из автомобиля, Лев приобнял Марию за плечо. Она не напряглась, не отстранилась, а даже, показалось ему, чуть-чуть принаклонилась к его боку.

52

– Вот он, твой дворец, принцесса.

– Мой… дворец? – зачем-то поднялась Мария на цыпочки и вытянула шею.

Перед ними ухоженный, любовно обжитой уголок. Высокие, с башенками ворота, в обе стороны от которых – затейливая, ажурного кованого металла ограда. Тут же на входе лавочки, урны для мусора, выложенная тротуарной плиткой дорожка. Лев открыл ключом калитку – пропустил Марию первой во двор. Он широк, с клумбами, с вазонами, но пока пустыми. А главное – дом: великолепный двухэтажный, но небольшой кирпичный особняк затаённо и чуждо смотрел на них шестью тёмными, отражающими угрюмую прозелень округи окнами. Дом этот, конечно, не замок, совсем не дворец, однако выстроен в своеобразном, новомодном готическом, духе. Он с четырьмя остроконечными башенками, с раскидистой шатрообразной крышей; флюгером господствовал в вышине горделивый шпористый петух, – что-то во всём этом от декораций к съёмкам сказочного фильма. Крыльцо и веранда широкие, гостеприимные, полагал Лев. Ещё видны постройки, поразбросанные по декоративно пёстрой сосновой с берёзами роще, – видимо, гостиничные домики, складские помещения и баня.

– Целое хозяйство теперь у нас с тобой, Мария. Поместье, можно сказать, – не без значительности в голосе уточнил Лев.

И ему представлялось, что Мария непременно должна была бы выкликнуть что-нибудь этакое жизнерадостное, оптимистичное – «клёво!» или «супер!». Однако, чуткий, прозорливый, влюблённый, он тотчас понял, что ошибается, и ошибается жестоко, что ощущения его и слова его – поддельны, глупы даже. Встревожился: его Мария стоит-сжимается потерянно, она грустна, она тягостно и затаённо молчит. С укоризной к себе осознаёт Лев такое очевидное, но секунду-другую назад беспечно отвергаемое его душой, что Мария – ещё далеко, далеко не взрослый человек, что она воистину ещё маленькая, беспомощно хрупкая, уязвимая до последней жилки, да что там – просто девчонка ещё. Очевидно, что ей боязно, неуютно, одиноко. Он приволок её к этому помпезному, вычурному, к тому же чужому дому с дурацким петухом наверху и в этом доме, главное, нет её матери, нет ни единой родной души, нет её вещей, нет как нет поблизости её закадычных друзей и одноклассников. Лев же размечтался, что она возрадуется, почувствует себя осчастливленной, осчастливленной им, этаким новоявленным в её жизни дядей благодетелем, и как-нибудь выразит ему свою признательность, свои восторги и всё такое в этом роде. «Молодец: сходу разобралась – ненастоящее перед ней счастье».

– Ну, что, Мария, как тебе строение? – невольно упавшим голосом спросил он, отчего-то не назвав дом домом. – Нравится хотя бы немножко?

– Ничего, нравится, – машинально и бесцветно отозвалась она.

– Тебе тоскливо?

– Да-а, как-то, знаешь ли, не по себе стало. Пока ехали – ничего было, а сейчас почему-то прижало душу, как камнем.

Помолчали, стоя перед шестью зоркими сумрачными глазами-окнами. Мария спросила жалобно, на перерыве голоска:

– Мы здесь будем жить только вдвоём?

– Немножко надо бы, Мария, вытерпеть. Потом вернёмся к людям, к твоей матери, к моей сестре с племянником и начнём жить открыто. Как все. По-человечески. У нас с тобой там прекрасный дом, у нас с тобой Чинновидово. Выше нос, принцесса!

Но сам понимает и страшится: как же ему надо постараться, чтобы Мария была счастлива и довольна рядом с ним, чтобы что-то истинное, непридуманное состоялось у того и у другого в этом пока что чужом и чуждом для обоих доме. Для него с горечью и обидой очевидно – он для неё всё ещё, наверняка, никто, просто какой-то чужой, к тому же странный дядька, вероломно выкравший её, продержавший в яме, а теперь затащивший бог весть куда и бог весть зачем. Стоит-жмётся она около него, такого высокого, могучего, зрелого, в солидной дорогой одежде по сегодняшней холодной погоде, а она – этакая пичуга глупенькая, этакий подранок жалкий, да к тому же нелепо радужная в своей моднячей, несообразно зауженной, коротенькой курточке, в шапочке-блинчике с ярко-розовым воланом, в тоненьких колготках, в кроссовках, а не в утеплённых сапожках. Неухоженная, запущенная, – осознаёт и злится на себя Лев, стесняя губы. Не мог проследить, чтобы она оделась по погоде, только, выходит, о себе, любимом, и думает!

И его сердце внезапно, но мимолётно прожгло страхом: сможет ли он со временем всё же, всё же стать кем-то и чем-то для этого желторотого, зыбкого существа? Полюбит ли она его? И не напрасно ли многое из того, что он уже совершил и совершает? Может, взять да и отступить ему прямо сейчас, вернуть её к матери, повиниться перед людьми и жить так, как принято вокруг?

Но разве так его жизнь была там счастливой? Разве то, что он сейчас совершает, – не во имя любви, не для счастья и развития Марии? Но если всё же вернуться, то, несомненно, – неизбежно потонуть обоим в мути той, не любимой им и смертельно опасной для его Марии, жизни. И следом – навеки, навеки потерять Марию, которую обязательно уведут беспощадные обстоятельства жизни, стихийные круговороты людские, интересы противоестественные, царящие вокруг. Извратят, опоганят её душу, – и он лишится любви и надежды. Разве не так?

Разве не так?

Печёт, жжёт в груди Льва, помрачается и сдвигается что-то в голове. «Ещё секунда – и сломаюсь. Э-э, нет уж, други мои любезные! Довольно! Жить, так жить! А если помирать, так помирать с музыкой!»

– Пойдём в дом, – тихо, потому что сдавливало в груди, предложил он; и не вопросом прозвучало, и не утверждением, а походило, что мольбой, – мольбой, быть может, о помощи, о снисхождении. С трудом сглотнул пересохшим горлом.

Мария осторожно и медленно приподняла лицо, пристально, но застенчиво посмотрела в опущенные к ней глаза Льва. Улыбнулась, очевидно желая подбодрить его. Однако улыбка вышла слабой и вкось, некрасивой, с досадой поняла юная Мария. К тому же, как только она попала из машины на свежий холодный воздух, стало простудно и влажно напирать в носу, платка же не оказалось в кармане, и пришлось, по-детски, шморгнуть носом, раз, другой, правда, тихонечко. Но ей ясно, что Лев не мог не расслышать, не понять, что к чему, – смутилась, отвернулась: девчонкой, дурой выглядит! И – ещё напасть: чихнуть потянуло. Чихнула. Ещё раз; ещё, но сдавливаясь. Из носа точно бы хлынули потоки, потекло по губе. Какой позор, куда бы спрятаться, провалиться бы сквозь землю!

– А-а-а, вот ещё и простыла ко всему прочему! – вроде как обрадовался Лев. Можно выказать свою заботу, и этими необязательными словами, возможно, спутать свою нестойкую душу, стряхнуть с неё уныние и сомнение. – На платок! Почуяла, что здесь, в диком таёжье, холоднее, чем в городе или у нас в Чинновидове?

И ещё что-то говорил, но скороговоркой, путанно и, понимал, навряд ли нужное в эти необыкновенные для обоих минуты жизни.

И вправду, прохладно; да просто-напросто холодно, морозно. Хотя и солнце уже довольно высоко, и небо ярко синевой и распахнуто роскошно, однако леденит здешний сибирский, хотя и апрельский, воздух, валами подкатывается замшелая стынь из великой, немеряной тайги, из глубоких мозглых распадков, из снеговых саянских предгорий. Под деревьями ещё покоятся сугробы, по ложбинам – наросты мутных, грязноватых наледей. Густой, мохнатый иней старит сединой землю и деревья. Лес преимущественно хотя и вечнозелёный, однако настолько сбиты, прижаты друг к другу ветви, что создают собою высокую, неодолимую стену, и она к тому же удручающего непроницаемого окраса: что-то такое каменисто-серо-ядовито-зелёное. Девственно дикое окружение, в котором чуется угроза и затаённость из-за каждого куста и бугра. И от секунды к секунде углубляется и уже жмёт на душу, сковывая её, эта мёртвая, пещерная тишина, которая, мерещилось, наползает на них и сверху, и снизу, изо всех углов леса и усадьбы. Уже и Лев в своей-то плотной тёплой одежде ощутил озноб. Пронзительно неприютно обоим. Как с обрыва вдруг сорвались и – в яму угодили, невольно и до сжима в груди подумалось Льву. Молчат, напряжены, кажется, ждут какого-нибудь живого обнадёживающего звука, какого-нибудь всшороха, говорящего, что не одни они здесь, не одиноки. Но отчётливо слышат оба лишь дыхание друг друга.

– Живы будем – не помрём, – сказал Лев тихонько, бдительно вслушиваясь в дыхание, скорее, в сопение, своей Марии в одежде на рыбьем меху.

– Что, что? – шепнула Мария, но не сразу, тоже прислушиваясь к его дыханию, ровно-тяжёлому, мужскому, а также к важному поскрипу его кожаной куртки, можно было подумать, опасаясь, что и эти живые звучания можно потерять в этом затаённом, явно недружественном обиталище.

– Вот здесь, говорю, и начнём с тобой новую жизнь.

Поёжилась, ещё раз утёрла платком, всем корпусом отворачиваясь, нос и губы. Не удержалась, чтобы не съязвить в своём духе:

– Местечко, однако ж, ты выбрал клёвое. Б-р-р! Долгонько ли выискивал? Начнёшь тут, пожалуй, новую жизнь. Не загнуться бы совсем, не протянуть бы ноги.

– Какая ты, Маша, погляжу, ворчунья. Бабка! Да ничего, Мариюшка моя, обживёмся как-нибудь мало-помалу, не дрейфь. Станет и это место-местечко весёлым и приютным, как у нас в Чинновидове. Веришь?

– Угу.

– Когда обустроимся, будут тебе сразу и угу и угугу!

53

А ведь ещё какие-то сутки назад, хорошо знал Лев, на этой схороненной в лесах елани была другая жизнь, совсем другая – многолюдного, шумного, нередко суматошливого пошиба. И жизнь та была распахнута для любого приезжающего, при всём при том оставаясь долгие годы размеренной, устоенной, деловитой. В усадьбе проживала семья, муж и жена Сколские, в прошлом именитые учёные-ботаники, оба уже преклонных лет. Супруги были завзятыми охранителями природы и неутомимыми путешественниками, поездили по свету, а теперь, лет десять назад, осели здесь, арендовав, с последующим выкупом, захламлённый участок с подразвалившимся домом. Отстроились наново, развернулись, стали неплохо зарабатывать. Полюбили горячо эту строгую, но благодатную сторону. Они принимали всевозможных визитёров, туристов, просто праздный люд, всех тех, кто желал отдохнуть несколько дней или больше. Народ с проводниками и носильщиками бродил по таёжным тропам, которые выводили на всевозможные диковинные достопримечательности, всходил на Саянские вершины, сиживал с удочкой у речки, охотился, собирал грибы и ягоды, а то просто валялся в гамаке, хлопотал перед барбикю, в излишке принимая спиртное, объедаясь здешней дичью. Вообще многое что предлагали эти увлечённые, обходительные владельцы усадьбы, от примитивного времяпрепровождения и вплоть до научных исследований, природоохранительных поступков, – кому что нравилось, к чему были горазды и охочи.

Это была внешне счастливая, здоровая жизнь ещё свежих стариков, они и умереть предполагали на этой земле. Однако у них была одна, но великая и, быть может, уже непоправимая горесть – у них были, как сами говорили между собой супруги Сколские, «бесприютные, непутёвые, несчастные» дети, двое уже немолодых сыновей. Один, Пётр, старший, вышел беззаботным, но эгоистичным бездельником к своим сорока трём годам; он, брошенный, в конце концов, женой, без профессии, теперь вёл тёмный образ жизни игрока и дельца. Другой сын, Сергей, младше на год, сделался озлобленным неудачником; он отчаянно пытался обогатиться в коммерции, однако всё глубже увязал в невезухах, виня весь свет, родителей, брата, который вмешивался с советами, но только не себя. Столь «непутёвыми» сыновья получились потому, что, теперь осознали свою – определили они – «ошибку» супруги Сколские, воспитывались по чужим семьям и углам – у дедушек-бабушек, у тётек-дядек, часто порознь, изредка встречаясь друг с другом. Отец же и мать, захваченные всецело наукой, карьерой, охранением растений и животных, от случая к случаю, возвращаясь из бессчётных, но желанных поездок, второпях виделись с сыновьями, одаряли их подношениями, баловали всячески, однако снова и снова уезжали, и надолго, по призыву своей науки, по служению ей и обществу.

Когда же супруги Сколские состарились и отошли от больших научных и общественных дел, они захотели пожить семьёй, с сыновьями. Поселились вчетвером в этой усадьбе: родителям хотелось потянуть сыновей за собой, передать им те возвышенные идеалы, которыми прожили всю свою богатую, интересную жизнь, заслужив признание общества, научного мира. Но сыновья, к той поре уже возмужалые, самостоятельные люди, оказались страшно разобщены и с ними, родителями своими, и друг с другом не ладили. В глуши им жить не хотелось – зачем, что за блажь? Изо дня в день трудиться они не умели, пристрастий родителей к природе не понимали, и, после безобразных семейных скандалов, пришлось городскую квартиру разделить между братьями. Старики с горечью поняли, что семьёй могут быть только они двое.

– Мы не дали сыновьям любви и заботы, когда они в них нуждались, – честно признались друг другу опечаленные, чувствительные супруги Сколские. – И теперь у наших мальчиков разорённые души. Как мы виноваты, как виноваты! Так хотя бы оставим им наследие – этот дом и землю, чтобы у них появилась привязанность и надежда. Разве при такой красоте и благолепии вокруг не залечить душу? Обустроим хозяйство, наладим дело, чтобы оно приносило солидные доходы, а придёт время умирать – всё отдадим сыновьям. Повзрослеют когда-нибудь по-настоящему и уже после нашей смерти скажут, может статься, нам спасибо, и заживут на этой земле в радость себе и людям.

Супруги Сколские умели и любили мечтать, и мечтания крепили и обнадёживали их.

Но сыновья к старикам так и не потянулись, по усадьбе и в делах многотрудных не помогали никак им. Однако поочерёдно, а то и враз, нередко наезжали сюда, выманивали у своих предприимчивых, но не прижимистых родителей деньги, скандалили и с ними, и друг с другом, приставали к постояльцам и обслуге, случалось, хамили и бесчинствовали. Супруги Сколские страдали, им было совестно перед людьми. Они терпеливо увещевали сыновей, но никогда, памятуя о своей вине перед ними, не стыдили и тем более не прогоняли их.

Младший, Сергей, с год назад обанкротился в который уже раз, чудовищно задолжал, следом сорвался и страшно запил. Бросил неработающую, только что родившую жену с тремя малолетними детьми. Явится, бывало, к родителям, оборванный, злобный, с едкой насмешливостью на губах молчит, даже «здравствуйте» не скажет, кажется, тоже – как и сами его родители – уверенный, что они, родители его, неискупимо повинны перед ним, недодали ему. Поживёт бирючьим особняком, сквозь зубы и притворно нехотя вытребует денег – снова исчезнет. А не так давно – хуже, безобразнее: незаконно, в обход жены и интересов детей, продал квартиру, чтобы рассчитаться с уже угрожавшими ему кредиторами. Семья оказалась на улице, насилу приткнулась у родственников. Сам Сергей сбежал к родителям, несколько месяцев затворником обретался в зимовье, по ночам обворовывал отдыхающих, пил и дебоширил. Жена подала в суд, но Сергей не являлся к следователю.

– Наш крест – нам и нести его, – благородно смирились супруги Сколские, пересылая перевод за переводом отчаявшейся жене младшего сына.

Старший тоже был в долгах, нигде не работал, рыскал от родителей в город и обратно, проигрывал их деньги. Он был знаком со Львом Ремезовым, был и его фирме крупно должен. Как-то раз предложил Льву выкупить туристическую базу и бизнес родителей. Однако схема, которую предложил Пётр Сколский, понял Лев, была нечестной и даже подлой и гнусной: на самом деле нужно было обмануть, оплести, а потом втихомолку изгнать стариков, купить им какое-нибудь жильё в городе, а лучше, не скрывал сын своих каверзных намерений, – запихнуть их в захолустье.

Лев хотя и отказал Петру, однако побывал в усадьбе, провёл в этих краях несколько дней с важными деловыми партнёрами, ублажая их перед подписанием контракта. Познакомился с супругами Сколскими, выяснил у них, что продавать усадьбу они не намерены, причём ни за какие деньги. Понял, что они страстно любят эту землю, здешнюю природу, что они молятся на свою ботанику, боготворят травинку и букашку всякую. Однако Лев почувствовал и разглядел зыбкость их теперешней жизни; увидел их больными, наивными стариками. И понял, что работать им одним в таком огромном многослойном хозяйстве уже невозможно и безрассудно даже, что не сегодня-завтра они сдадут, надломятся, хотя по-прежнему романтически упрямы и одержимы. Самолучший исход для них, был уверен Лев, – всё-таки продать усадьбу, отойти от больших дел, зажить скромнее, по силам. Но, конечно же, не так продать усадьбу и бизнес, как вознамерился их сынок подлец. Самому Льву эта усадьба тогда не нужна была, и каких-либо разговоров со стариками о покупке её он не затевал.

Однако несколько дней назад Лев нагрянул к старикам: пьянеще и восторженно он осознал, что лучшего уголка на земле найти ему трудно, где бы можно было надёжно, да ещё и комфортно, да ещё и не уезжая далеко, не покидая любезных его сердцу родных мест, байкальских берегов, спрятаться от людей в этом вполне приличном доме, почти что дворце, хотя и несколько мультяшном, со своей принцессой Марией, перетерпевшись года два-три. Лев торопливо, напористо, однако по-щедрому, великодушно втридорога выкупил у несчастных стариков дом и всю усадьбу, и сам бизнес с зимовьями и станами по туристским тропам, с лицензиями и контрактами, с долгами и банковскими кредитами. Документы, правда, пока ещё недооформлены, но юристы в городе уже корпят; арендованную стариками землю тоже будет выкупать, но уже у другого владельца. «Кто знает: быть может, и мы с Марией полюбим эти края и захотим пожить здесь подольше или просто почаще заезжать сюда», – нередко промелькивала мысль, в которой «мы с Марией» звучало сокровенно и высоко. И уже шло само по себе через его сердце:

«Мы с Марией, мы с Марией…»

Хозяева, однако, и говорить поначалу не желали со Львом о продаже, о переезде, смотрели на него ошарашенно, посчитали за помешанного: действительно, явился-нагрянул хотя и приятный обликом, такой весь степенно-солидный, но малознакомый человек и несёт какую-то галиматью: продай ему, и всё ты тут! Никак не отстаёт, напирает, изловчается.

– Уйти с нашей взлелеянной земли, не передать её детям и внукам, похоронить свои мечты и надежды? Нет! И ещё раз нет! – намерясь держаться, перешёптывались друг с другом старики.

– Мы столько сил душевных вложили сюда, – причитала маленькая, худенькая, но костисто-твёрдо натуженная Сколская, поминутно подтыкивая пальцем сползающие на нос очки с толстыми линзами. – А какие тут красоты! Как они возвышают сердце, зовут к благородству, к служению, к подвигу! Вы думаете, нам нужны деньги, всякие эти ваши писнесы? – зачем-то ударила она на «ваши» и зачем-то неправильно произнесла «бизнесы». – Ошибаетесь, Лев Павлович! Мы хотим служить нашей великой сибирской земле, смотреть издали или сблизи на Байкал и молиться за его благополучие. – Помолчав, промолвила обессиленно, выдохом, как после долгого бега: – Не продадим! Уезжайте!

– Да вы загнётесь здесь, и, уверен, уже в скором времени, – угрюмо и грубо сорвалось у Льва.

– На своей земле загнёмся! – тоненько и плаксиво вскрикнул молчавший и очевидно дувшийся старик Сколский, квёлый, но рослый, с благообразной гривастой сединой. Лев заметил слезинку в его морщинистом, издряблом окологлазье.

«Дети, совсем ещё дети они оба, – ласково подумал Лев. Но уточнил жёстко, зачем-то даже стискивая зубы: – Прекрасные дети прекрасной, но сгинувшей эпохи. Как вы великолепны и жалки, как вы умны и глупы, как вы сильны и бессильны, как вы одиноки и одновременно устремлены к людям!» Льву было жалко стариков, но он уже не мог отступить: его всего зажигало устремление быстрее укрыть от людей Марию, спасти, уберечь её. Никакие затраты и препятствия уже не могли остановить его, застопорить. Останется он нищим, разорится – что ж! но рядом с ним будет его Мария, его судьба.

Уламывая упрямцев Сколских, Лев деликатно, но настойчиво напоминал им о их летах, о том, что им необходимо выручить сыновей, особенно семью Сергея; он не скрыл, что знаком с братьями, и намекнул, что те подлецы и могут в обход родителей продать усадьбу. Наконец, Лев искусил уже примолкнувших, вот-вот готовых сдаться стариков огромной, просто сказочной суммой денег.

– Ой, разоритель, ой, разоритель! – поматывалась Сколская, после того как проговорила, но через силу и едва разжимая зубы, окончательное согласие на продажу усадьбы. Муж её отсутствующе молчал, лишь пошевеливал тяжёлой, сталисто-коричневой, загорелой, скулой. – У сыновей беды за бедами, а так бы!.. Ах, что уж теперь! – Она помолчала, остро взглянула на Льва сквозь свои толстые, устрашающе утраивавшие её глаза очки, плеснула, как кипятком: – Стройте на чужом несчастье своё мещанское счастьице.

И эти страстные, обжигающие слова больно уязвили Льва, жестоко покоробили его сердце: «Я – разоритель? Надо же! На чужом несчастье буду строить своё счастье… счастьице? Да катитесь вы, старичьё!.. Жестокая, гляжу, ты, старуха, беспощадная. Неспроста, наверное, сыновья невзлюбили тебя и твоего муженька». Но вслух, однако, он не произнёс ни одного обидного слова. Да и что он знал о жизни Сколских, чтобы осуждать? Уговорился со стариками по-деловому, суховато, не взглядывая в их глаза.

«Разоритель… на чужом несчастье…» – долго ещё бились, подгоняя и взбудораживая кровь, в его груди жуткие, несправедливые слова.

Но к чёрту слова какой-то старухи! До чего же теперь близко и духовито счастье, которого он отчаянно, до обозления на весь белый свет ждал!

Обслугу, проводников, горничных, поваров, сторожей – человек двадцать, всех Лев вежливо, без излишних разговоров рассчитал, ненавязчиво выселил из усадьбы, выплатив каждому изрядные отступные. Однако люди были огорошены, попытались возмущаться, – Лев тут же находил повод, чтобы ещё и ещё доплатить. И страсти потихоньку пригасали. Его приняли за чудака, за сумасброда, оригинала, которому, похоже, некуда девать деньги.

Самим старикам Сколским, позднее узнал Лев, вырученных от продажи капиталов хватило на то, чтобы купить в городе великолепную квартиру и себе, и ещё более великолепную сыну Сергею с его семьёй; а Петру обменом существенно расширили его жилплощадь, уповая, что он, наконец-то, обзаведётся семьёй, оставит своё кривопутье, уймётся. Так же приобрели старики сыновьям по автомобилю и по земельному участку за городом: стройтесь, живите в радость себе и своим близким. Ещё осталось немного средств, и они прикупили себе дачный клочок: без земли, без тайги вокруг им жилось бы скучно и никчемно.

Однако братья Сколские остались обозлёнными на Льва. Накануне его отъезда с Марией они, выпившие, явились к нему в офис. Поначалу сдержанно угрожали, требуя, чтобы деньги за усадьбу Лев немедленно выплатил лично им. Распалились, – и вот уже затребовали ещё денег, сверх того, утверждая, что усадьба и отлаженный бизнес проданы задёшево, что Лев – ловчила, прохиндей, что жестоко и цинично провёл и стариков и их, братьев. Лев молча выслушал, легонько-неторопливо, но железной хваткой так же в молчании выпроводил «братцев» из кабинета.

Пётр, сощуриваясь, процедил в дверях:

– Добре, Лев Павлович! Но помни: ещё свидимся.

54

– Мариюшка, радость моя, не бойся, – поприжал Лев за плечо к боку свою подрагивающую спутницу. – Наладим и здесь хорошую жизнь. Мы ведь вместе. Понимаешь? – тревожно спросил он. «Так хрупко и неверно на земле человечье счастье, а тут ещё эта первобытная стужа, неотступная мгла тайги, устрашающее безлюдье».

– Понимаю, – постаралась Мария синими стынущими губами произнести отчётливо и бодро, чтобы не огорчать Льва своим, как она полагала, «издевательским видочком», потому что ей хотелось попенять ему: «Какой же ты ещё ребятёнок! Похлеще меня! Да и боюсь-то больше, вижу, не я, а ты. Эх, а ещё лев, царь зверей!»

– Довольно стоять! – почти что выкрикнул Лев, разрушая и безмолвие округи, и онемение душ. – В дом, Мария! В дом, хозяйка! – и галантно повлёк её за руку к широким гостеприимным ступеням крыльца.

Оба взбежали наверх. Он в нетерпении и спешке отомкнул дверь, распахнул её, подхватил Марию на руки и внёс её в дом. В лица живительно и ласково дохнуло жилым душистым теплом. Пахло неокрашенными, лишь покрытыми тонким слоем лаковой пропитки, деревянными панелями стен и потолка и тоже неокрашенными плахами пола, сухими целебными травами, мёдом, смолами, кедровыми орехами. Воздух был густо свеж, чист, особенен – просто изумителен. Обоим показалось, что дерево стен и потолка, такое лучисто золотистое, ясное, осветило их, и на лицах бликами заиграли новые краски, помолодившие Льва и словно бы посыпавшие сиянием Марию. Невольно и разом улыбнулись друг другу, однако тут же отчего-то оба смутились, притворились, что интереснее и важнее осмотреться.

На пол Марию не опустил, а понёс её по комнатам. Их очень много; быть может – немножко оторопело озирается Мария, – собьёшься, запутаешься даже, считая. Всюду простая, несколько грубоватая, но непривычная мебель – всё того же неокрашенного, янтарно-солнечно светящегося природными узорами дерева. Старики Сколские хотели вывезти эту собственными руками изготовленную мебель, однако Лев торовато перекупил её: ему хотелось, чтобы Мария с ходу угодила во владения солнца и чтобы их совместная жизнь была охвачена этим обаятельным, голубящим душу свечением дерева, этими замысловатыми рисунчатыми текстурами – текстами, посланиями, письмами, письменами леса, природы, тайных добрых сил мира сего, – нравилось в таком духе думать Льву, который и в своей инженерной, строительской практике любил работать с деревом. Ни ковров, ни картин, ни каких-либо других украшений в комнатах – строго и просто убранство. Но простота и строгость комнат, понимают Лев и Мария, – великолепны, изысканны, чарующи. Насколько снаружи дом не понравился им, настолько внутри он радовал и дивил.

В доме очень, просто блаженно тепло: трудолюбиво и тихо греют невидимые, спрятанные где-то в цокольном помещении электроболеры. Имеется и обычная печь; а в зале – красавец камин, он искусно, любовно, но и по-детски – или по-стариковки – наивно облицован резными дощечками ёлочкой. Печь – русская, огромная, бокастая, с лежанкой, с зевластым полукруглым жерлом. Не будет света – вот, пожалуйста, – пояснил Лев Марии, – можно и покушать приготовить, и обогреться. Она впервые видит русскую печь, – и поражена, и озадачена.

– Как церковь, – задумчиво сказала она о печи.

Льва поразили и озадачили эти слова Марии: «Надо же: разглядела церковь. И воистину – напоминает. А каким она видит меня? Старым придурком мужиком, маньяком, чудаком, лохом, дядькой, дядечкой? Кем?» И снова ему сделалось тревожно: возможна ли взаимная подлинная любовь между ним и этой юной, такой ещё шаткой и уже заражённой сомнительными соблазнами мира девой, способна ли Мария – в какой раз уже и с испугом отмечает, что ведь она совсем ещё девчонка, – способна ли Мария полюбить его, такого странного, проделывающего непонятно что?

Не опускает Марию на пол, хотя она предупредительно уже несколько раз поёрзала на его руках: мол, не тяжело ли тебе таскать меня, может, поставишь? Но он не чует её совсем: какая она лёгонькая, маленькая. Можно подумать, и нет ничего в его сильных, больших руках, привычных к металлу, лишь, быть может, – один воздух, мираж, тень.

– Охвати меня за шею, – попросил он, только сейчас явственно осознав и заметив, что её руки опущены и позаброшены в противную от него сторону, болтаются плетями.

Она в неловкой скованности набросила одну руку на его плечо, но держала её на весу, не обхватывая.

– Не доверяешь, боишься, дурёха, – пробурчал Лев.

Она промолчала, сурово поджала губы, потупилась, пунцовея.

– А сейчас ты увидишь настоящее чудо! – зачем-то шепотком произнёс Лев, когда внёс Марию на второй этаж в просторную, с большими обзорными окнами мансарду. – Смотри, – шепнул он ещё тише, явно боясь что-то такое спугнуть, нарушить голосом или даже дыханием.

Опустил-таки на пол, и они увидели обещанное чудо земли и неба. Долго вместе смотрели в одном направлении, стоя рука к руке. Но кто-нибудь, увидя их, наверное, мог бы и улыбнуться не без насмешливости, лёгкой, однако, и фривольной: они столь разительно неодинаковы! Один – высокий, другой – низенький, один – кряжисто широкий, другой – игольчато узенький, тощеватый, один – перезрело взрослый, другой – трогательно юный, один – с косичкой, другой – коротко стриженый, один – молочно розовый мордашкой, другой – аскетично суровый ликом, один – в задорной девчоночьей одежонке, другой – в классическом, изысканном облачении. Кажется, только лишь одно единило их – очарованность сердца, сияние восхищения в глазах.

Солнце уже было над верхами деревьев, и в дом мощными горными ручьями вливалось зарево, радужно, но пока что ещё неустойчиво горя. Мария в первые секунды зажмурилась, ослеплённая. Чуть приоткрыла веки, пообвыкая к свету. Увидела распахнутые, лучащиеся необозримые дали. Именно дали, шири, просторы видела поначалу, но ничего по отдельности или предметно. Однако от мгновения к мгновению стала различать, что перед нею блистающие, слитые воедино тайга, горы и небо. Тайга – густые зелёные, малахитовые, даже изумрудные ряби и валы, горы – вспененные, вздыбленные гигантские животные, которые вдруг замерли, окаменев. А над всем этим диким, ярым чарующим раздольем высокое чистое небо; по нему проносятся верховые ветры, подталкивая облака, и кажется, что ультрамариновые, васильковые, бирюзовые краски клокочут кипятком. Лев и Мария помнят, как неприютно, прижато они почувствовали себя внизу, возле дома, как там серо, сумрачно, одиноко. Отсюда же весь белый свет – блистающий, живой, прекрасный, многоликий. И душа Льва и душа Марии воспрянули, заблистали. «Жить и любить, жить и любить», – как кровь, запульсировало в голове Льва.

– А что вон там, в самой-самой дали, виднеется? – спросила Мария, щурясь и невольно улыбаясь. – Такое оно лазоревое, нежненькое.

– Байкал.

– Байка-а-ал?!

Помолчала задумчиво.

– Надо же, какой он маленький.

– Маленький, да удаленький, – вроде как защитил озеро Лев.

– Похож на сердечко. Лазоревое сердечко. И оно, кажется, дрожит. Бьётся. Трепещет.

– Байкал – большое сердце всей земли. А дрожит, Мария, воздух, Байкал же ещё подо льдом, правда, уже подточенным солнцем, – пояснил Лев деловито, но тут же понял, что не нужно так. «Молодчина: поняла и разглядела, что Байкал – сердце, лазоревое сердце, и что оно живое, бьётся. Она умнее и добрее меня. Да и кто из нас взрослее – вот вопрос!»

Ему захотелось сказать: Мария, всё, что ты видишь, – твоё! И Байкал твой, и горы, и тайга, и дом, и я – всё, всё твоё, любимая! Но он лишь поморщился, снова спохватившись: банальностью, тривиальной патетикой окажутся его слова для его такой здравомыслящей, такой чуткой, такой ироничной современной девы. Да и какие могут быть настоящие слова, если он любит, и любимая теперь с ним, только с ним, и никто не может посягать на неё, тем более заманивать в грязноту и мерзость жизни? Зло, лихо там остались, в городе, за горами и лесами, пусть попробуют добраться сюда, отыскать их дом, преодолеть ограду, взломать дверь или окно, – получат по зубам! И для Льва несомненно, что любые, даже самые красивые и возвышенные слова могут оказаться всего лишь звуками того грубого, нередко столь отвратительно злокозненного мира людей. И никаких других личностей здесь не надо и на дух. Пусть они, как умеют и хотят, все живут там. Там, там, подальше отсюда!

55

Ветер натолкнул на солнце облако, – на минуту-другую всюду, и на просторах, и в доме, воцарились тень, даже потёмочность. Запахло тревогой, и сумраком легли на душу Льва его же переживания.

Ручьём серебряным к Байкалу…

– неожиданно, неожиданно даже для самого себя, затянул Лев, так, точно бы песню, какую-то былинную, старинную песню, и затянул надрывом голоса, затянул тяжело, могло показаться, что в преодолениии какой-то сторонней или, напротив, его внутренней силы, преграды. Но замолчал, через край, до перехвата дыхания переполненный чувствами, тревогами дня и открывшейся новой, но ещё столь шаткой, неверной, прикрытой, подчас неприглядными, тенями лет его непростой и немаленькой жизни.

– Что? – тихо спросила Мария, неохотно отводя обвороженный взгляд от Байкала и далей.

– Вспомнился, Маша, один стих, не знаю чей, но порой мнится, что мой, моего сочинения. Хотя какой я стихотворец? Всю жизнь – инженер, технарь, прораб. Но, знаешь, представилось мне однажды, в молодости ещё, на берегу Байкала, что неплохо было бы когда-нибудь пожить, а потом достойно закончить жизнь свою чистейшим серебряным ручьём, который с гор весело и радостно пронёсся, просверкал, прозвенел в долину и влился в Байкал – и стал естественной и целостной частью его, такого целомудренного, великого, прекрасного, загадочного нашего Байкала, нашего священного, славного моря. И дальше – жизнь с ним в единстве и даже в родстве. Как с братом в доме нашего совместного детства или – как с богом в раю. Не правда ли, красиво придумал? – грустной усмешкой повело пересохшие, побледневшие губы Льва.

– Зачем насмешничаешь над собой и своими мечтами? Действительно: в самом деле клёво… ой! красиво. Я бы тоже не прочь… – Но она запнулась, смутившись.

– Что не прочь?

– Ручьём. Ручьём, как ты. С гор. Звонко. Вихрем. Чтоб дух захватило. Чтоб душу перетряхнуло. А потом – будь что будет: смерть, так смерть, или жизнь в раю или аду – неважно!

– Как я, говоришь? Не-ет, тебе ещё рано думать об окончании дней твоих. Тебе жить. Жить, жить да не тужить.

Он секундно, крупным вдохом вбирая в грудь воздуха, помолчал.

– А я… а я без тебя, Мария, знай, уже жить не смогу. – Тут же и горячо поправился: – Не захочу. – Снова вобрал воздуха, помотал головой на какие-то свои мысли и переживания: – Нет, не захочу. Хотя, конечно же, о смерти мне думать ещё рановато. Но – как-то вот к слову пришлось. А ты… без меня… живи… живи хорошо. Живи долго. Живи счастливо. Ты меня понимаешь? Понимаешь, что любовь бывает крепче смерти?

Мария во вздроге плеч, будто внезапно что-то опустилось на них, одновременно обожжа или уколов, искромётной вспышкой снизу вверх взглянула на Льва, – и сразу потупилась школьницей перед учителем, когда в отчаянии не знает ответа.

– Мария. Мариюшка моя. Любимая, – сказал он то, чего уже невозможно было не сказать.

И душа его расслышала тишайшее, как, возможно, младенческое дыхание, эхо, несомненно, полетевшее по просторам земли и неба:

– Любимая.

– Любимая…

И это слово, звучащее всё же не без ноток так нелюбимой им и всюду подозреваемой им за людьми патетики, неуместной декламации, фальши, неискренности, но, однако, звучащее по-особенному нежно, на подвздохе срыва почужевшего в великой тревожности голоса, не показалось прихотливому Льву каким-то поддельным, театральным, недостойным его Марии. Ему даже подумалось, что звучало оно и вовсе не из его уст, а – вроде бы с неба самого, или со стороны Байкала, или даже из каких-нибудь иных миров и высот. Его, как и не единожды раньше, поразили и восхитили глаза необычно, искромётно, впервые именно так, взглянувшей на него Марии. Да, она по-прежнему та же тоненькая, мальчиковатая, угловатая девушка; и рот её такой же большой, не очень-то красивый, и подбородок недооформленно островатый, и шея по-гусиному, смешно вытянутая. Однако что были глаза его Марии, эти её редкостные, невозможные глаза! Вроде бы тоже прежние: в голубоватой, наивной дымчатости отцовской, да внезапно проглянулась сквозь эту привычную поволоку – бездонность. Бездонность. Сама бездонность Вселенной! Именно так и подумал очарованный, но и предельно натянутый каждой жилкой сердца Лев. Страшная, страшная глубина, – въедчиво и упоенно уточнял он, как будто погружаясь в эту хотя и, по его ощущениям, страшную, но притягательную, необходимую ему глубину жизни и судьбы. И в глазах её, почувствовал он, что-то такое невероятное, что-то такое ярко и неудержимо новое начало жить с тех минут, как они оба вошли в дом. Но в особенности зримо глаза её стали изменяться с того мига, когда он напомнил ей, что любовь бывает крепче смерти, и произнёс во след сокровенное и преклоненное своё слово – «Любимая». Однако при всё при том, уже давно определил Лев, глаза её всё же невозможны для точного, исчерпывающего, внятного описания и объяснения. Когда-то они показались ему радугой – многоцветьем чувств, волнений, желаний; теперь же предстали перед ним глазами взрослого, просто молниеносно взрослеющего человека, глазами женщины, которая почувствовала или даже уже осознала, что перед ней – её судьба, а судьба – это не только жизнь во всём своём многообразии, но и неминуемо последующая за жизнью смерть.

И хотя Мария построжела, напряглась вся перед Львом, вроде как, по его ощущениям, готовая что-то сказать, и, непременно, конечно же, как-то в своём духе значительно, весомо, по-взрослому сказать, однако ж никак, совсем никак не отозвалась его Мария, ни словом, ни полсловом, ни даже вздохом, ни движением единым ни единого пальчика, ни промельком полвзгляда на него. Он же не посмел допытываться: догадывался, да и понимал более-менее отчётливо, что она не умеет и не будет обманывать его, но и правды, наверное, покамест не способна сказать ему, совсем уже взрослому для неё, наверное, малопонятному ещё, сказать так ему, как надо: чтоб не обидеть, чтоб не совершить чего-нибудь непоправимого. Его Мария хотя и злоязычна и резка бывает, но она культурная девушка, она деликатнейший человек! Она его человек, а он её человек, и они должны и будут жалеть, щадить друг друга! Разве не так? Нужно, по всей видимости, время, ещё и ещё время, время совместной жизни, совместных дел, трудов, потерь, обретений, свершений и всего-всего под одной крышей, в одних стенах, и оно у них, несмотря ни на что, имеется, и даже в избытке, и даже в счастливом избытке, был уверен Лев.

Облако тем часом соскользнуло с солнца – по глазам нещадно ударило вспышками. Оба отвернулись от окна. Неспешно спустились на первый этаж. Уже немного скучая и томясь и испытывая неловкость друг перед другом, ещё походили по дому, без дела и надобности заглядывали в разные углы, в чуланчики, в погребки. Потом посидели за уроками, без видимого интереса, однако тщательно, добросовестно, на «пять» проштудировали темы по нескольким предметам. Попутно Лев поведал Марии, как позаботился он о том, чтобы она хотя и под чужим именем и дистанционно, без выезда в учебное заведение, но сдала выпускные экзамены за курс средней школы, правда, не той, пояснил он, школы, в которой она училась, а в другой, и даже расположенной в другом населённом пункте, и что следом, но тоже без выезда, под чужим именем, дистанционно, ей предстоят экзамены в ВУЗ и обучение в нём заочно в течение пяти лет. Уточнил в смущении, всматриваясь во всё более и более темнеющее сумрачностью лицо Марии, что после окончания ВУЗа документы будут выправлены на её настоящее имя и – будет полный порядок. Мария, не перебивая, в тяжёлом, глухом молчании выслушала Льва.

– Всех, значит, одарил? – после взаимного молчания спросила она сухо и отвернулась ото Льва демонстративно.

– Ага, – ответил он с шутовской, но получившейся жалкой, бодроватостью, так, как нередко отзывалась и сама Мария на некоторые его вопросы и реплики, с очевидным желанием рассмешить её, втянуть в шутливую перебранку, в так любимый ими обмен шпильками.

Но Мария была неумолима:

– Хорошенькое дельце! Под уголовную статью оба попадём, как кур в ощип. Но только, знай, я буду сидеть в женской тюряге, а ты в мужской.

Он не посмел улыбнуться, он не посмел далее шутить, хотя вертелась на языке козырная острота (я буду приползать к тебе… тараканом), и тем более насмехаться. Повинный – понимал, понимал – с головой повинный, он любовался и гордился своей нахохленной Мариюшкой. Знал: чтобы охладить её возмущение, её поистине праведный гнев, нужно было промолчать, и он промолчал, склонившись лицом и плечами, однако же не в силах оказалось для него, счастливца, достигшего-таки того, чего хотел, остановить тянущиеся к улыбке губы. «Моя прекрасная Мария, моя богиня и ворчунья!..» – почти что стихами щебетала его не пожелавшая покинуть неба над Байкалом душа.

Казалось, в поисках какого-нибудь заделья, совместного занятия, посмотрели телевизор; но лучше сказать, что лишь только смотрели в его сторону, не ясно понимая, что там происходит на экране. Без надобности и цели поплутали в лабиринтах интернета, не ясно осознавая, что нужно было найти. Прогулялись по всему поместью, так и не решившись взяться за руки. Вместе приготовили ужин, отчего-то робея взглянуть друг другу в глаза. Мария мало-помалу становилась живее, даже смеялась, подтрунивая надо Львом, однако он чувствовал, что она всё напряжена, всё опаслива, что сердце её, по всей вероятности, минутами обмирает, страшится. Она часто большим захватом прикусывала нижнюю губу, наморщивая щёку, как от боли. Но, казалось, спохватывалась – и делала своё лицо кислым, равнодушным, в себе определил бдительный Лев. «Милая, милая, да я дыхнуть на тебя боюсь, а ты боишься меня, чего-то накручиваешь в своей голове!..»

Мария, стомившись, стеснительно и даже конфузливо позёвывая украдкой, незаметно уснула в зале у телевизора на диване. Лев не стал будить её, лишь накрыл пледом и выключил телевизор. В одежде прилёг на кровать в спальне второго этажа; долго не мог уснуть, ворочался, вздыхал, машинально перебирал чётки назойливых, однообразных стариковских своих мыслей.

Она очнулась в густой серой темноте под утро. Ей стало боязно и одиноко. Первая мысль – «Мама, мамочка!», однако вслух проголосила:

– Ле-е-ев, ты где-е-е?

Прислушалась – ни звука. Побрела по сумеречным комнатам, натыкалась на мебель и углы, открывала какие-то двери на обоих этажах, не могла вспомнить, была ли в этом помещении. Заплакала, отчаявшись найти Льва, но искать продолжала. Обнаружила его свернувшимся калачиком, в верхней одежде, на неразостланной кровати. Постояла возле него. В сердце хотя и затихал страх, но оно, казалось ей, подрагивало, покачивалось. Она впервые увидела Льва спящим, расслабленным совершенно, с закрытыми глазами. Зачем-то всматривалась в его припыленное сумерками лицо, минутами склоняясь, а то и пригибаясь всем туловищем к нему. Что-то, несомненно, хотела хорошенько разглядеть, понять глубже. Он лежал перед ней скрюченный, как обычно сворачиваются и люди, и животные, укрываясь от холода; однако в комнате было очень тепло, скорее, жарко даже. Зачем же он сжался? Ему неуютно? – призадумалась Мария, склонившись уже к самому его лицу. Оно розоватое, как у ребёнка, но паутинистое морщинками на тронутой годами беспомощно опустившейся щеке, с поддрябшей кожицей у глаз. Его губы доверчиво приоткрыты, на лоб влажно налипли волосы, в них серебром светятся сединки. «Вот тебе и серебро уже имеется… для ручья твоего», – не удержалась она съязвить. Но ей отчего-то стало жалко Льва, захотелось пожалеть его, погладить, сказать слово утешения и поддержки. Она почувствовала – в душе её тонко и щемяще зазвучало, запело, почти что заголосило. И она хотела ниже склониться к нему и что-то такое неясное для себя сделать – погладить его, что ли. Однако решительно отстранилась, зачем-то помотала головой, сжала губы накрепко. Ещё постояв в рассеянности мыслей и чувств, прилегла на самый краешек кровати, стараясь не скрипнуть, не зашуршать, и дышала вполвздоха. Но Лев очнулся. Полежал не шевелясь, не выдавая себя, и радуясь, и тревожась одновременно. Подумал, что она уснула – легонько повернулся к ней, медленно приподнялся на локоть.

Она тотчас повернула к нему лицо и посмотрела в глаза его прямо и, подумал он, странно. Странность её взора для Льва была в том, что он не мог уловить ясно ни одного чувства в её глазах – ни страха или восторга, ни ненависти или ласки, ни дерзости или покорности. Ничего говорящего, определённого не было для него, но её глаза снова представали перед ним таинственным многоцветьем, многовыраженностью, радугой чувств, настроений, мыслей. В её глазах надо тщательно и, возможно, долго, долго, а со временем ещё тщательнее, разбираться, – не способен был произнести даже в себе, но явственно почувствовал Лев.

Он, обворожённый, очарованный, покорный, кроткий, неотрывно, не смигивая смотрел в глаза своей любви. И хотел, чтобы мгновения эти, мгновения тишины мира и души его и её, длились, длились. И они, как покорные, длились, длились.

Начинавшееся за окнами утро было бледным, тусклым, нестойким, солнцу ещё несколько часов пробиваться сквозь леса и туманы. День задался сумрачным. Потом, однако, сорвавшись с Саянских гор, подул весёлый, южный, влажный, напитавшийся духа талых снегов тайги и вершин, ветер, оживил и расшевелил дремотное небо, дерзко и развесело расталкивая облака и дымку. И солнце к полудню обильно забрызгало своими живительными, радостными лучами землю, блистая всей своей красой и мощью.

56

Своим извечным чредом подошёл май, необыкновенно тёплый, духовитый, дождистый. Ещё в десятых числах апреля повсеместно обесснежело, и земля стала убыстрённо, с жадностью молодости вбирать в себя ливни солнца. В апреле же полили и настоящие дожди. Мало, что дожди редки и исключительны весной в этих глубинных континентальных сибирских краях, так они были чуть не парными, точно летом, в июле самом. Пышными, подобно спустившимися с небес облаками тотчас и обширно зацвели по холмам и изложинам багуловые заросли, всюду вспыхивали оранжевыми ласковыми огоньками жарки, разбредались по солнцепёкам голубиные стайки подснежников. Только подует мозглый северный ветер – откуда-то выскочат прогретые сухие вихри, сомнут стынь, – снова водворится влажная, пахучая, весёлая погожесть.

Лев нашёптывал Марии:

– Ты такая вся у меня молоденькая и шаловливая, – вот и местная природа под тебя, чую, подстраивается. Видно, приглянулась ты ей.

– Нет, – посмеивалась Мария, – под тебя подстраивается: ты же лев, а львы живут в жарком климате. Ей жалко заморозить тебя.

– Я же не голый хожу, как звери, – посмеивался и Лев.

Раньше срока стряхнув с себя лёд, засветился и заволновался молодцеватым ультрамарином Байкал. Мария любила вглядываться в озеро со второго этажа.

– Смотри: бьётся сердечко нашей земли, – говорила она Льву.

– Нашей, сказала? Умница ты моя, прелесть! А рядом-то со мной трепыхается ещё одно сердечко, – приопускаясь на колени, приникал он ухом к её груди и слушал, вслушивался, не желая оторваться, а она тихонечко посмеивалась и потрёпывала, ворошила его волосы.

Жизнь в поместье – неторопливая, но незастойная, временами задиристая, шумная, хотя и запертая, размеренная неуклонной волею Льва исключительно и единственно для двоих. С утра после пробежки и завтрака он незыблемо занимался с Марией уроками, бывал минутами строг, привередлив, наступателен, и оба они в эти часы, возможно, забывали, кто и что они отныне друг для друга. Она временами чуток, и не чуток тоже, робела, когда он спрашивал заданное им, и в священные для обоих часы уроков не позволяла себе прекословить, злоязычить, хотя по привычке тянуло. Она училась хорошо, прилежно, и неизменно старалась ему выказать, что очень старается, что хочет стать образованной, а «не какой-нибудь там миленькой дурочкой-недоучкой», – она так и сказала ему как-то раз. Лев чувствовал, что Марию подвигает в учёбе не только самолюбие, но и её тайное желание во что бы то ни стало тянуться за ним, не отставать ни на шаг от него, походить на него, такого притягательно умного, пытливого, всесторонне образованного, никогда не оставляющего книгу. А с матерью, с удовлетворением и не без горделивости вспоминалось Льву, она не очень-то была охотлива до учёбы.

Только отложат в сторону учебники и тетрадки – в мгновение воскрешается между ними прежний желанный дух жизни, и снова они друг перед другом равны, лишь только Мария мелкими прихотями и женскими, как ей представлялось, хитростями время от времени добивалась некоторого первенства да от случая к случаю укалывала Льва. Однако эта ухватка, с отрадой примечал Лев, слабела в ней, затушёвывалась день ото дня, от месяца к месяцу. «Полюбила?» – всё не доверял всецело своему счастью Лев.

По хозяйству старались вместе, почти что никогда не сговариваясь, что и как делать, не дробя хлопоты и обязанности. Приготовить ли покушать, сервировать ли стол, убрать ли с него, помыть ли посуду, прибраться ли в доме или во дворе, постираться, наконец, – многое что сообща, согласно, уступчиво, но неизменно с шуточками и прибауточками. Больше забот и хлопот Лев исподволь тем не менее перетягивал на себя, другой раз твёрдо перехватывал работу, за которую норовила приняться Мария.

– Смотри, не переломись: худущая, как щепка, а взваливаешь на себя, как мужик, – подтрунивал он.

А она с театральной приподнятостью, указывая пальцем на себя, порой прочитывала ему стих из Некрасова:

…В игре её конный не словит,

В беде – не сробеет – спасёт:

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдёт!..

– А льва в клетку сможешь загнать?

– Если сахар окажется под рукой.

– Без кнута, одним лишь сахаром?

– Ну-у-у, не только сахаром.

– А чем же ещё?

Она с лукавинкой на губах улыбалась, с таинственной игривостью отмалчивалась.

Ссор, перебранок, придирок, если не смеха и «прикола» ради, вообще не случалось. «Идиллия, рай? – размышлял Лев. Но тут же вспыхивало в голове и сердце: – Смотри, не сорвись с небес. Да прямо в яму не угоди. А она, кто знает, может ведь оказаться ещё глубже, чем та, твоя, собственными руками вырытая». Однако он уже давно не ощущал раздирающего, воинственного разлада в себе, желания едкого несогласия с самим собой. «А может, такая наша с ней нынешняя жизнь всё же и есть сам рай? Может, мы как-то незаметно оба умерли и очутились вместе у Христа, как говорят, за пазухой?» Подумает в таком направлении – усмехнётся. Мария спросит, что он? А он молчком подхватит её на руки и носит, бывало, час-другой, кружит, подкидывает высоко.

– Я тебе что, кукла? – наконец, притворится она обиженной, раздосадованной, что он столь несерьёзен с ней, решительно сползёт, выворачиваясь змейкой, с его неуступчивых сильных рук.

– Ты не кукла, ты – мой человек, а я – твой. Навсегда. Ты была ещё пацанкой, а я уже почувствовал тогда, что ты можешь стать той самой.

– Какой ещё такой той самой?

– Единственной. Моей.

– Но у тебя же были женщины, – капризно отворачивалась она, и Льву было непонятно, то ли по-настоящему дуется, то ли так, для куража. – И сколько же, отвечай, было тех единственных да неповторимых? – смеющимся ядом накрапывали её слова.

– Говоришь, были женщины?

Однако замолкал, не рассказывал: не мог себе позволить дурно отзываться о человеке, о женщине, тем более заглазно. Та, другая, жизнь, думал, грустя и волнуясь, тоже была его жизнью, тоже была его долей, его радостями и печалями. И те женщины разве виноваты, что оказались не его женщинами, не его судьбой, не его любовью? Забыть, – наверное, так лучше было бы. Но забудешь ли?

Мария же другой раз допытывается, нарочно сердит, а то и злит: что за женщины и как он их любил?

– Расскажи, расскажи-ка!

Он посмеивается, отшучивается, а самому и тревожно и радостно: ревнует, как свойственно влюблённым. Но загасали и такие разговоры и страсти-мордасти, не ссорили, не разводили по разным комнатам в обиде. Дел в поместье и по дому полно – не до пустопорожних бесед и потока подковырок. К тому же каждый день несколько часов кряду Лев по телефону и через Интернет правил делами на своих фирмах, объектах, отдавал директивы, требовал отчётов, сам составлял какие-то тексты, графики и чертежи и отправлял их электронной почтой, штудировал, оставаясь увлечённым инженером и менеджером, специальную литературу. Однако из поместья не выезжал и никого из своих сотрудников к себе не вызывал. Он уже почти что не боялся, что могут обнаружить Марию, а потом отнять её у него. Был уверен: не получится! Пусть только попробуют! Другое довлело над его душой и разумом: в нём устоялось и упрочилось убеждение, что любое его и Марии общение с тем миром – на пагубу обоим, к расстройству её и его души, жизни всей, а то и к слому судьбы самой. «Она и я, я и она – уже целый наш мир. Зачем же нам здесь лишние люди?» Раз в неделю к воротам подкатывал фургон с продуктами, но машина не заезжала во двор. Шофёр, по первоначальному уговору, ставил на лавку три-четыре наполненные корзины, коротко сигналил и уезжал, не повстречавшись с хозяевами. «Да, да, на земле возможен рай, а я когда-то не верил!»

57

Чаще по выходным, чем в будни, к дому ещё подъезжали автомобили, в которых был разный люд, желавший отдохнуть, повеселиться.

– Припёрлись на расслабуху, – по-стариковски ворчал Лев перед Марией; она не возражала, но отчего-то строжела лицом и напрягалась вся.

После назойливых сигналов Лев неспешно и сумрачно подходил к массивной чёрной решётке ворот, однако не открывал ни самих ворот, ни калитки. В застрёху сжато, но вежливо отказывал людям. Кто в молчаливом недоумении отбывал восвояси, а кто и – огрызаясь и даже ругаясь и грозясь. От недели к недели, однако, народу подъезжало всё меньше и меньше. А в августе за весь месяц и совсем уже никто не объявился: молва утвердила в людях мнение, что новые хозяева этой великолепной базы отдыха – какие-то странные, если не сказать, что, нельзя исключать, и вовсе ненормальные. Могут ведь загребать хорошие деньги, особо-то и не упираясь в работе, – судачили и недоумевали люди.

– Почему ты, Лёвушка, никого к нам не впускаешь? – как-то раз спросила Мария.

Лев расслышал, но не откликнулся. Они сидели перед домом на громадном скалистом камне. Этот камень в тёплые поры был для прежних хозяев и их посетителей скамейкой, ложем, диваном и даже одновременно столом; возле него всегда кучковались люди, устраивали посиделки, выставляя яства и выпивку. Льву с Марией он тоже полюбился – такой солидно полнотелый, глянцевито обтёсанный непогодами и веками; на улице прохладно – он приятельски тепловат, а жарко – он услужливо накрадывается с холодком. Мария однажды сказала о нём: «Какой миленький тюлень. Смотри: вон глазки, вон ротик, а вот ласта. Но он, бедненький, весь окаменел. Умер. А может, оживёт, как думаешь, когда зарядят дожди, потом сползёт в речку и уплывёт в Байкал?» «Может быть, может быть. Но я не хочу, чтобы он уплывал отсюда». «Надеюсь, на цепь не догадаешься посадить его?» «Что велит моя принцесса-королевна, то и будет!»

Вот так бы и сидеть вечность, смотреть на небо, слушать тишину и её сердце, – всё молчал, не откликался Лев, жмурясь на бирюзово горящие просторы, на созрелую зелень тайги этого прекрасного августовского дня. Пусть длится покой в сердце и кругом. Но, может быть, он, Лев, уже настолько старый и ветхий, что не способен угнаться за ней? Всюду жужжит, стрекочет, даже заливается всяческая затаённая и явная жизнь. Ягоды спелы и налиты, травы и листья хотя и жестки, но богаты окрасом, цветов многообразность и праздник. Веет по распадку духовитый влажно-жаркий ветер, касается лица, будто кто лебяжьим пёрышком проводит. Что хотите думайте, а – рай, истинный рай! – светится и услаждается душа Льва.

– Пусть люди отдыхают и веселятся, – прервала молчание и негу Мария. – Или боишься, что заметят меня? Успокойся: я буду прятаться, пока они здесь. Затаюсь, отсижу тихонечко, как мышка в норке, – засмеялась она, но насторожённо, в полдыхания.

Снова Лев не отозвался, как привычно отвечал на всевозможное слово и движение Марии своей. Слышит – она засопела: знает – закипает. И в нём отзывом вздрогнулось, сорвалось – выговорил неожиданно строго, даже вычеканивая, точно бы отповедь, слова:

– Им нужны веселье и забавы, а нам с тобой нужна жизнь. Наша жизнь, пойми!

– Жизнь без веселья? – воинственно сощурилась Мария

– Разве тебе не весело со мной?

Она не сразу ответила, прикусывала губу; а ответилось с нежданной, некрасивой хрипотцой в самой глубине горла:

– Почему же? Ве-е-е-село!

Сказала-проголосила и досадливо поёжилась, нахохлилась.

– Вот и продолжим, моя принцесса, веселиться! – И, по своему обыкновению, он подхватил её на руки и стал кружить, подкидывать, целовать. Лицо же его оставалось суховатым, подтянутым, будто от чрезмерных натуг.

Она не вывёртывалась, как обычно, не жалила, но стала молчалива, безрадостна, затаённо покорна. Лишь настойчиво выхватывала взглядом его лицо, пытливо заглядывала в глаза: что-то важное для себя силилась довызнать, допонять. Он сам опустил её на землю, открыто и пристально посмотрел в её лицо, без слов говоря: «Ты хотела что-то разглядеть в моих глазах? Что ж, смотри!» И она смотрела, даже всматривалась. И впервые обнаружила в его глазах, показалось ей, пыльную, к тому же вроде как залежалую присыпь. Теперь его глаза не могут видеть полноценно, ясно то, на что направлены? – быть может, подумала или почувствовала Мария. Такие глаза она однажды обнаружила у старого больного соседского кота; кот был вечно сонным, лежал днями и ночами под креслом в сумраке на лоснящейся подстилке, а встав – колыхался, плёлся с великой неохотой к миске или к коробу с песком.

Мария прижалась ко Льву – вспышкой, толчком получилось. Успела ли подумать, зачем так поступила, сознавала ли, что делает? И – впервые – прижалась крепко, цепко, как некогда в детстве, в минуты внезапного слепого страха, она притискивалась к матери или отцу. Те детские её страхи и боязни были отчасти понятны ей: услышала или увидела ли страшную сказку, столкнулась ли на улице с рычащей собакой, – да мало ли что ещё может испугать, устрашить ребёнка. А что сейчас напугало её, насторожило, всплеснув и растворив широко чувства, – не поняла. Смутилась, отвела книзу глаза, однако спросила прямо:

– Ты боишься людей?

Лев тоже отчего-то перед ней потупился.

– Нет. Я боюсь самого себя.

– Ты – лев, и можешь укусить самого себя?

– Смеёшься опять? Молодец.

– А ты хочешь, чтобы я заплакала?

И снова, снова не ответил он, своим тяжёлым молчанием оборвал, прискомкал разговор. Завалился животом, во всю длину тела растянувшись, на камень, закрыл глаза, молчал – казалось, показывал: вот что важнее – поваляться на солнышке, понежиться. Она посидела минуту-другую возле него, покусывая губу, угрюмясь, шумно выдыхая носом. Сорвавшись, убежала в дом. Бродила, уже до боли прикусывая губы, по пустынным комнатам. Легонько, но сжимая её в ладонях, отодвигала штору и зачем-то подглядывала за Львом. Он лежал, не шевелясь и будто не дыша, и в какую-то минуту ей привиделось, что он, в этой своей рабочей тёмной серой одежде, слился с камнем, возможно, окаменел и сам. Камень-тюлень стал выглядеть горбатым, судорожно изогнувшимся. И опять на Марию наскочила, как из-за угла, безотчётная глухая боязнь. Сбежала по ступенькам крыльца к нему, приникла щекой к его спине: быть может, проверяла, бьётся ли его сердце.

– Прости меня, мой ласковый зверь, – шепнула.

– Тебя тянет к людям, подальше от меня, потому что ты ещё не полюбила, по-настоящему не полюбила, – не повернулся он к ней.

– Меня тянет к людям, потому что я тоже человек.

– Так давай немедленно, вот прямо сейчас, уедем в город, я отдам тебя матери, и мы все продолжим жить по-старому, – отчётливо и холодно проговорил он.

– Нет! – вдруг закричала она. – Нет!

Заплакала горько, безутешно. Оттолкнулась обеими руками от спины Льва и прижалась щекой к камню. Лев рывком встал. Повалился к её ногам. Шептал, падая голосом до придушенного сипа:

– Прости, прости, моя прекрасная, моя принцесса. Я старый и глупый…

Она, вздёргиваясь сморщенным жалким личиком, нещадно прервала его:

– Ты не старый и не глупый, а ты – камень! Камень, булыжник! Вот такой же, как этот каменный увалень! Этот камень мне нравится, но он всего лишь только камень, хотя и похож на милого тюленя. И он не старый и не глупый, а просто, просто, повторяю, камень, дурацкий обломок вон той дурацкой скалы!..

Она оборвалась, зачем-то даже принагнула голову, испугавшись, что до такой степени жестоко обидела своего Льва. Посмотрела на него мокрыми угасающими глазами. Он весь поник. Не смотрел на неё, а взглядом – в землю, в камни.

– Да, я камень, никчемный осколок никчемной скалы, – сокрушённо покачал он головой. – Но я, Маша, когда-то был живым душой. Теперь окаменелый, чёрствый. Что ж!..

Замолчал. Сидел сгорбленно. Он знал, что она ещё не способна понять, отчего ему неуютно с людьми, отчего ему хочется быть только с ней, с любимой, с единственной. Он знал, что нужны долгие и разные – счастливые и не совсем, наверное, счастливые – годы жизни, чтобы она почувствовала его, как надо, стала, быть может, его соратницей по неприятию, но и любви, большой любви, этой жизни.

Мария, утешая, погладила его по голове, но погладила до того осторожно, будто касалась к горячему или колкому. Казалось, что она жалела Льва как малого ребёнка, и ему подумалось, что она старше его, что она уже знает больше и глубже о жизни, а он, если и знал что-нибудь такое, то забыл или растерял в противоборстве с самим собой, с людьми и с судьбой.

«Как жить?» – холодным, но вёртким змеёнышем наползал вопрос.

«Хватит вопросов! Надо когда-нибудь начать жить, просто жить. Просто жить! Как легко и приманчиво звучит – просто жить! Просто! Жить!..»

58

Позади лето, чудесное, жаркое, прошедшее в трудах и любви. Лишь во второй половины сентября дохнуло из распадков стужей и сорвались с небес, точно с привязи, дожди. Стало слякотно, серо, смятенно. За окнами метались и бились ветви деревьев, несло и кружило листву и былинки, пеплом сеялся снег; природа, возможно, навёрстывала и по своим скверным проявлениям, являя характер. Однако в доме Льва и Марии мир, тишина, деловито пощёлкивали электроболеры, таинственно шуршала в трубах горячая вода, нередко растапливался камин, золотисто-солнечно светились деревянные стены в комнатах, ультрамариново пробивался из дали туманов родной Байкал. В сердце Марии и Льва – чуткий, порой насторожённый покой, осознанная уравновешенность: та ссора у камня озадачила и даже напугала обоих, и они поняли – надо жалеть друг друга.

Мария уже студентка, и хотя студентка-заочница, заушница, слышала она, как дразнят таких студентов, но – столичной финансово-экономической аж академии. Она горда, что все экзамены сдала на высокие баллы, что поступила честно, без дураков, и полагает, что отныне уже совсем, уже окончательно и бесповоротно взрослая. Она за лето заметно подросла, поздоровела, в ней почти что уже сгладилась угловатая мальчиковатость, и она не по дням, а по часам становилась видной, красивой девушкой, лебёдушкой, девицей красной, – обращался к ней с ласковыми прозвищами Лев. Была прекрасна для него её маленькая, статуэточно изящная фигурка на тонких ножках, с тонкими ручками, с тонкой шеей, с тонкими пальчиками, с тоненькой талией. Но при этом Мария была сильна и крепка, никакого жеманства никогда не выказывала, не манерничала, не привередничала перед Львом, лишний раз подчёркивая свою хрупкость. Она была трогательно женственна, она вся была для него прелесть и идеал, и он блаженствовал, глядя на неё, общаясь с нею, думая о ней. И по-прежнему Льва особенно радовали и тешили глаза его Марии, приметливые, голубовато-бархатистые, но при этом напряжённо-ироничные, готовые прыснуть насмешкой и весельем. Они оставались для него глазами-радугой, глазами, являющими многоцветье её чувств, её мыслей. Возможно, эти чувства и мысли она пока ещё не может в полной мере выразить, но они уже правят её сердцем, а значит, был уверен Лев, и её и его судьбой. Когда Лев носил Марию на руках, а носил он её каждый день, часами не опуская, то ему минутами представлялось, что за его спиной схватывались крылья, и он сам себе казался невесомым. Стоит слегка оттолкнуться от земли – и вместе полетят, вознесутся. Он знал и радовался – это его сердце становилось лёгким, податливым, добрым, настоящим, всецело открытым для счастья, для их единой судьбы, которую он столь долго и мучительно ждал.

Что ещё необыкновенного произошло в Марии за лето? У неё отросли прекрасные взрослые волосы; Лев уговаривал её не обрезать их. Они казались ему, очевидно по подобию с её чародейными глазами, разноцветными, многокрасочными, радужными. Они раскидисто длинные, шелковисто тоненькие; и хотя каштаново-белёсые, но в искристой рыжине, будто посыпаны блёстками или сами источают блеск и сверкание. И шикарно курчавились, причём разнообразными завитками: и крошечными кокетливыми завитушками рассыпались на лоб, и крупными томными локонами ложились на плечи и грудь. А уговаривал Лев не обрезать потому, чтобы она была с косой, с настоящей косой, говорил он ей, русской красавицы. Мария поначалу не раз восставала, требуя остричься, называя такие волосы проявлением отстоя, деревенщины, лохини и даже дебилизма, однако Лев был неумолим, но неумолим с нежностью, с щепетильностью, с виноватостью какой-то. Нередко сводил к шуткам её страстное стремление быть как все: плешивенькой, говорил он ей, облезлой кощёнкой, кривлячкой, и как ещё не дразнился, придумывая смешные прозвища. Она притворно сердилась, отталкивая его, притопывая ногой, «но возможно ли скрыть сияние души, если глаза открыты!» – восторгался своей возлюбленной многоопытный, но по-прежнему и нередко юношески восторженный в своих чувствах Лев.

Они вместе заплетали и расплетали её волосы, и это становилось для них целым ритуалом вечером, когда расплетали и расчёсывали, и утром, когда, наоборот, расчёсывали и заплетали. Мария чувствовала – Лев по-особенному любуется ею с косой, что только с косой он считает её по-настоящему красивой, и она потихоньку примирилась, что у неё несовременные – обидных слов она уже не хотела употреблять – волосы, а через некоторое время так и желала, чтобы коса стала и толще, и длиннее. «Пусть будет как у мамы в её юности, на той девичьей её фотке», – порой с грустнотцой вздыхала она, мимолётно вспомянувши мать, отца и всю прошлую свою жизнь.

Началась учёба, подготовка к осенне-зимней сессии – каждодневное штудирование учебников с подробными конспектированиями, выполнение контрольных работ, решение задач, построение графиков и так далее и так далее. Куратор её, аж сам Лев Павлович Ремезов, как порой восклицала она в себе, был строг и бдителен, самолично проверял выученное и написанное, нагружал математическими задачами повышенной сложности, – не списать, не подсмотреть куда-нибудь. Во время занятий он требователен, сух, бывает даже язвителен. Ничего поддельного, никаких поблажек. Часть предметов она проходила интерактивно, дистанционно – с помощью образовательного сайта, получая платные консультации от ведущей профессуры страны. Несколько предметов преподавал Лев: он – математик, статист, экономист и ещё кто-то, и даже в английском разбирается отменно. Мария дивилась его познаниям, робела не на шутку, слушая его или отвечая выученное.

Когда же покончено с занятием – он по-прежнему нежен, податлив, раним. Мария про себя называет его ручным зверем, но не злоупотребляет своим влиянием на него. Напротив, она обходительна с ним, однако тайно ей хочется быть равной ему. И для неё очень, очень важно быть равной ему, она не хочет болтаться возле него какой-то там неравной ему по годам и развитию девицей, ученицей и вообще непонятно кем! Но Мария неуверенна, ей кажется, что она не умеет проявить себя перед Львом так, как, думается ей, могут и способны взрослые женщины проявлять себя перед своими мужчинами. Её огорчает и зачастую терзает, что она всё же ещё не совсем взрослая и что даже не умеет хотя бы притвориться взрослой, а значит, он не может принимать её за равную себе. Лев носит Марию на руках, порой шутливо баюкая, – ей кажется, что он не понимает, что она уже давно не грудной ребёнок. Он говорит ей ласковые слова, при этом утончая голос, – ей кажется, что он сюсюкается с ней. Он, бывает, уступает ей в споре, снисходительно усмехнувшись, – ей кажется, что он принимает её за дурочку. А то, что он строг с ней на занятиях, – да разве может любящий этак вести себя с любимой? Она зачастую впадает в отчаяние: мыслимо ли для неё стать равной ему!

Случается, в минуты крайнего раздражения, недовольства Мария спрашивает себя, любит ли она его. И тут же отвечает, что любит, конечно же, любит, не может не любить, потому что он красивый, сильный, умный и обожает её. И на его обожание, конечно же, невозможно не ответить привязанностью, нежностью, любовью. Но Марию смущает, что на этот свой тайный вопрос она отвечает торопливо, и задумывается: а не пытается ли она ускользнуть от какого-то своего внутреннего голоса, который хочет и может сказать ей что-нибудь другое, – нежелательное, неприятное для неё?

Иной раз – внезапный, будто чьё-то нападение, вопрос её души: а любит ли он её? Может, она для него всего-то какая-нибудь игрушечка-зверушечка, пушистый котёночек, с которым ему захотелось поиграться, а надоест – выбросит? И Марии представляется, что надо как-нибудь этак хитренько проверить Льва: точно ли он любит её, точно ли, как он беспрестанно говорит, она единственная для него, что она судьба его, жизнь его. Но как проверить? Ах, знать бы, как проверяют взрослые женщины! И она ничего не могла придумать лучшего, кроме как время от времени капризничать перед ним, даже привередничать до издёвочек. Могла неожиданно и дерзко повелеть ему: принеси-ка то, унеси-ка это. Он, улыбчиво хмурясь, внутренне скрипя, выполнял.

Случалось, вскрикивала, словно бы ужаленная:

– Отстань от меня!

Он терялся, даже пугался, ему становилось не до улыбок, он страдал. Но рассердиться не позволял себе на свою принцессу. Он думал: потому Мария капризничает, что ей, живой, деятельной, любящей общество, шум, смех, уже невыносимо скучно, неинтересно в этой глуши, вдвоём, всегда вдвоём. И старался всячески развлечь её, подозревая и свою немалую вину, и не желая ссор, и чураясь омрачать свою и её душу, и памятуя о том дне, когда она упрекала его за нелюбовь к людям, к общению.

Однако развлечений, после ежедневной учёбы и нескончаемых хозяйственных дел, бывало немного, и главное из них и обоими любимое – дальние прогулки по тайге и горам. Взбирались на скальники, рыбачили в озёрах и реках, заночёвывали в зимовьях, снимали фоторужьём, выходили к Байкалу. В походах Мария вновь становилась тем же прелестным, остроумным, любознательным, чутким, ласковым человечком. Она бывала очарована природой. По-особенному на неё влиял Байкал, в дали которого она любила подолгу смотреть, пытливо всматриваться. Становилась в такие минуты тихой, кроткой, потерянной. Лев не тревожил; сидел рядом, затаённый и восхищённый тем восхищением, которое испытывала его Мария.

Но дома, неделя-другая проходила, – снова её прихотливое, загадочное для Льва сердце забраживало, и она озадачивала и ошеломляла своими выходками и причудами. Он, нервничая, суетясь, придумывал новые развлечения. Однако дух Льва нередко тяжелел, он нравственно грузнел и пресекал эту свою деятельность. Ему в отчаянии начинало казаться, что он, зрелый мужчина, навидавшийся видов, нахлебавшийся и сладкого и горького, уже безнадежно стар и изношен для неё, столь молоденькой, безвинной девушки, а потому невозможно искреннее, настоящее чувство между ними. Что любви между ними не будет, а то, что каким-то чудом – или по недоразумению – вызрело-таки, тому погибнуть, зачахнуть рядом с ним, трухлявым пнём, а также помойной ямой потерь и неудач. Говорил себе, хмелея ревностью к воображаемым соперникам, что Марии для счастья нужен её сверстник, с которым она могла бы быть непринуждённой, самой собой, а с ним, со Львом, кто она – ученица, дочь его, помощница по хозяйству? Что и кто угодно она, но не жена ему. И сможет ли стать женой, подругой жизни, соратницей? Да и сможет ли он стать для неё чем-нибудь большим, чем учитель, умный, красивый, богатый мужчина? Пока же он, самоочевидно, – не муж, никакой он не муж ей! Не трудно догадаться, убеждает себя Лев, что в её сердце к нему – придуманная ею, да и то по принуждению с его стороны, игра во взрослую любовь, очередное развлечение жаждущего впечатлений и перемен отрочества. Прошли месяцы их совместной жизни – и игра очевидно обрыдла, хочется новой забавы, новых впечатлений, сюжетов, быть может, сказок или модных нынче фэнтези.

Снова вопросы, сомнения и ни одного вразумительного ответа, ни искорки ясности. Нет как нет покоя в сердце!

Лев обнаруживал за собой разные, незаметно цеплявшиеся за него странности: мог, заказав через Интернет для себя, по совету Марии, одежду, одеться как малохольный подросток: джинсы – мешком, съёженные гармошкой у стопы, нарочито заношенные, с дырами, с лохматинками, футболка – с кричащей надписью, навыпуск до колен. Ещё и ещё заказывал и одевал что-нибудь продвинутое, но явно свихнутое. Или мог часами – а раньше и минуты не выдерживал – слушать вместе с Марией этот по-дурацки вычурный, монотонный рэп, который ей очень – до писка и визга – нравился. Когда слушал, то пританцовывал, пощёлкивал пальцами: мол, смотри, Мария, я ещё способен оттягиваться, поверь, я – свойский парень.

«О, как же я глуп!» – злился он, осознавая своё поведение.

«Так нельзя жить. Она издёргалась, я сумасбродничаю. Но что предпринять? Что? Что? Не станет же она преждевременно старухой или, напротив, я не превращусь в парня».

59

Однажды, когда они по своему обыкновению прогуливались по гористым окрестностям, Мария – пропала. Только что была возле него и – нет её. Он – кричать, метаться. Вдруг слышит сверху, со скалистого уступа:

– Я прыгаю! Не хочу жить!

Лев мощными звериными прыжками стал взбираться на скалу. Он знал, можно было устремиться по отлого вьющейся тропе, чтобы зайти на уступ с безопасного тылу; этой тропой, видимо, и воспользовалась Мария. Однако пока оббежишь скалу – пройдёт с полчаса, не меньше, а ведь она заявила, что не хочет жить, что прыгает.

В кровь ободрал руки и лицо, ушиб колено, чуть не сорвался в пропасть, но чудом ухватился за корневище кустарника. Подбежал к Марии и – что же? Она, зажимая рот, хихикала. Но разглядела ссадины на его лице, изодранную одежду – потупилась, поджалась. Пискнула:

– Я пошутила, Лёвушка. Хотела проверить тебя. Прости. Ну, на – набей меня, дуру!

Он, сжимая зубы, подхватил её на руки и молчком понёс вниз по обходной тропе. Она заметила – у него шевелились крылышки носа, конвульсивно подрагивая тиком, раздуваясь; а сам он – всклоченный, страшный, что там! – дикий, как зверь. Таким она ещё ни разу не видела его. Испугалась, стала вырываться, отбиваясь ладошками, хныча. Но он держал крепко, прижимая её голову к своей груди, ступал твёрдо и шёл стремительно. Поняла – не вырваться, неоткуда дождаться помощи.

Что-то горячее капнуло на её лоб. Ещё, ещё. Напыживаясь и с великим неудовольствием хмурясь, она вывернула голову, чтобы взглянуть вверх: может быть, тёплый дождик пошёл или – что там такое? Но небо было ясным; оно обласкало её глаза голубым заревом. Смутилась, замерла, зачем-то прикрыла свои глаза, когда поняла, – Лев плачет.

Её Лев плачет. Только что был яростным, непреклонным, страшным, только что был зверем, а теперь – плачет. Плачет, как ребёнок. Она и не подозревала, что он, большой, сильный, жизнелюбивый, что он, мужчина, деловой человек, умница инженер, наконец, богач, способен заплакать. Она была заворожена и потрясена одновременно. Бедный её Лев! Бедный её ласковый зверь! Что с ним? – несмело пыталась она посмотреть на него, но он держал крепко, очевидно не желая, чтобы она, заглянув в его глаза, разгадала его печаль.

Его слёзы скатывались на лицо Марии, и она покорно принимала их, не в силах души своей закрыть и отвести глаза.

Он весь стал размякать, ослабивался его охват. Пошёл тише, осторожно; возможно, ему стало трудно различать эту чрезвычайно опасную петлястую горную тропку с обрывом по правой стороне. Мария, настырно вытянув шею, наконец, смогла полно посмотреть в его глаза. Они показались ей голубо и лучисто сияющими – сияющими нежностью. Она почувствовала, что его глаза – частички этого прекрасного неба. Крылышки носа, присмотрелась пытливая Мария, у него по-прежнему шевелились, однако уже иначе. Это шевеление ей что-то отдалённо и приятно напомнило. Напрягшись памятью, она вспомнила то, отчего едва не засмеялась: нос Льва напомнил ей нос кролика, которого когда-то в младенческом детстве она держала в руках. Тот кролик был чем-то напуган и, возможно, поэтому его нос шевелился дрожмя, судорожно. Кролик был смешон, но и трогательно жалок одновременно.

Марии захотелось погладить Льва, утешить его, как когда-то она гладила и утешала кролика. Она остро и совестливо поняла, что Лев тоже нуждается в ласке, в защите, в бережном к себе отношении, а она, психопатка, вредина, монстрик, мучила, истязала его последнее время, да и раньше ему доставалось от неё. Такой, оказывается, она ужасный человек.

– Милый, – шепнула Мария потерянным, едва слышным голосочком.

Она ещё ни разу не говорила ему ласкового слова, никогда не выказывала своей любви открыто, тем более первой, и в его объятиях всегда молчала, затаиваясь, никак не поощряя его, несомненно, стеснённая своим юным недоверчивым сердцем. А сейчас оно, пристыженное и потрясённое, близкое к покаянию, раскрылось само собой, порывом, и она невольно и нечаянно произнесла невозможное минуту назад для себя, – милый.

– Милый, – шепнула она ещё раз, но уже более осознанно и даже желанно, и не выдержала – заплакала, разревелась, сглатывая в слезах ещё какие-то нежные, невесть откуда пришедшие к ней слова, которых она, как и слёзы, уже не могла остановить. – Прости, прости…

Лев хотя и крепче, но предельно бережно прижал её худенькое тельце к себе. Она притиснулась щекой к его щеке.

– Знаешь, у тебя шевелится нос… как у кролика, – сказала-таки она о том, о чём ей очень хотелось сказать, и отчего она недавно едва не рассмеялась.

– Как у кролика?

– Ага.

– Ну, вот, докатился: рядом с тобой я превращаюсь в кролика. Сентиментального, наивного кролика. Ты же пока что не способна стать львицей, а мне кроликом, похоже, – плёвое дело.

– Не хочу быть львицей. Они хитрые и кровожадные. Хочу быть… хочу быть…

Но она запнулась, возможно, ещё не совсем отчётливо понимая по своей младости, кем и какой ей хочется быть. Лев помог:

– Мягкой и пушистой, как кролик?

– Да, да, да! Хочу быть кроликом, хочу быть кроликом! – И она сквозь слёзы засмеялась, по-детски легко и скоро забывая недавние свои переживания. Откинулась, будто сидела в кресле, раскрываясь вся солнцу и небу и Льву. – Мякиньким-мякиньким буду, пушистеньким-пушистеньким крольчишкой. Вот увидишь!

– Можно сказать, что теперь мы с тобой два кролика. Сейчас мы придём домой и дружно накинемся на морковку. Хрум-хрум, хрум-хрум! – И он тоже засмеялся, но туго и хрипло, пытаясь сломать своё гнетущее дурное расположение духа.

– Мы два кролика! Хрум-хрум, хрум-хрум! И живём в сказке. Хрум-хрум, хрум-хрум!

– Что там в сказке! Мы – в раю. Оглянись!

Они шли седловиной утёса, и сверху было видно далеко-далеко. Хвойная долина под ними изумрудно горела, переливаясь удивительными живыми оттенками. Ещё дальше угадывался Байкал; он, изумительный и невозможный, был единым с небом. «Не изгоняй нас, Господи, из рая», – неожиданно чего-то испугался Лев и зачем-то посмотрел на небо. Но солнце было настолько ярко и раскалено, что он тотчас опустил опалённые и ослеплённые светом глаза. Снова замутилось в них и пришлось ступать предельно осторожно.

– В раю? Ура, мы в раю! Хрум-хрум, хрум-хрум! Лёвушка, Лёвушка, миленький мой Лёвушка, но почему ты всё ещё плачешь?

– В романе могли бы написать: «Он плакал слезами счастья». Ты жива, ты со мной, мы вместе – вот я и счастлив. А счастье моё такое большое, что не умещается во мне. Рвётся наружу. Если бы не слёзы, мою душу и грудь разорвало бы. Как пар разрывает котлы, – усмехнулся он, смущённый высоким звучанием своих слов.

– Я тоже хочу плакать. С тобой. Слезами счастья.

Так и добирались до дома – смеясь и плача, смеясь и плача.

60

Жизнь после этого сумасшедшего, безрассудного, но прояснившего Марии её сердце происшествия понемножку зарубцевалась общей тишиной и взаимной покладистостью. Они друг друга щадили, может быть, становясь чем-то единым.

Лето позади; оно даровало обоим столько тепла, столько потрясающих переживаний, столько открытий сердца и ума. Сентябрь задался хотя и дождливым, холодным, но Лев и Мария своей жизнью словно бы высказывали природе: «Ну да и ладно! Что нам ненастье за окном! Мы вместе и у нас великолепный дом, он наше укрытие, наша крепость, наше гнездо». Однако в погоде случались и жуткие перемены. Видимо, где-то сталкивались тепло и холод, набирающая сил зима и остатки лета, нередко порождая штормовые, неистовые ветры. На дом набрасывался шквал за шквалом пыли, дождя, снега. Ветви хлестало по стенам и окнам, бывало, что ломало и валило лес. В воздухе, густом, чёрном, ужасно грохотало и трещало. Молнии порой били в скалы, воспламеняли сушняк и траву, и пожар не расходился только потому, что следом обрушивались вперемешку дождь и снег. Мария пугалась, жалась ко Льву. Он успокаивал её, но сам весь пребывал в тревоге и смуте: до чего же зыбка и переменчива всюду жизнь! Нигде, похоже, не избавишься от прихода и напора стихий и потрясений. Вспоминалась, как укор, яма-комната под чинновидовским гаражом, в которой он прятался от судьбы и людей, – становилось и грустно и противно одновременно и думалось: а этот огромный, подобный крепости дом – спасёт ли, если что?

«Если что? Хм, что же такое может сотрясти нашу жизнь?» Вопрос был неприятен, настораживал, и Лев спешил дать самому себе ответ: «Ничего не может произойти! Мы проживём здесь несколько счастливых лет, потом поселимся рядом с людьми и – будем как все».

– Будем как все, – многократно заклинанием повторял он шёпотом, освобождая душу от сомнений и страхов.

В середине октября несколько дней валил снег, следом прошуршали ночные морозцы, и сугробы, хотя и раскрылось и пригрело солнце, уже не сошли, лишь по-весеннему ноздревато заледенились на еланях, – зима наступила раньше недели на две-три. Холода и снега, казалось, остудили, успокоив, душу Льва: потрясениям в природе не бывать до самой весны, а неизбежные лютые морозы, которым вскоре владычествовать в округе, сибиряку не страшны, тем более за толстыми стенами этого прекрасного, оснащённого отопительными агрегатами дома.

Дороги стали непролазными и непроезжими; тоже, наверное, неплохо, однако получилась одна маленькая неприятность – автомобиль с продуктами не смог пробиться к дому, застрял, сползши в канаву. По мобильной связи пришлось вызвать из районного центра грейдер. Было весь день шумно, суматошно, шофёры матерились, отчего-то друг с другом вздоря; поминутно просили у Льва то воды, то закурить, то сотовый телефон, то надбавки за труды. Напросились в дом пообедать – пришлось впустить. От них пахло бензином и соляркой, куревом и потом. Мария, скрываясь, сидела в спальне, прислушивалась и принюхивалась, морщась, вздыхая. Она не сразу, но поняла, что и ей теперь – как обычно и Льву – тоже нежеланны посторонние люди. «Фу-у, отчаливают!» – с радостью подумала она, когда шофёры вышли из дома, поблагодарив хозяина за обед и щедрое вознаграждение.

Наконец, уехали. Мария и Лев, стоя на своём излюбленном местечке на втором этаже, вглядывались в тускнеющие сизые вечерние дали, угадывали ещё озарённый лучами Байкал, слушали воцарившуюся в округе и в доме тишину. Мария хотела сказать полным голосом, но отчего-то получилось шепотком:

– Ты был прав, Лёвушка: мы, кажется, в раю.

– И весь он на добрый десяток километров в округе теперь наш, только наш, – прошептал и Лев.

Однако про себя он подумал, не желая смутить и огорчить любимую своими неотвязно следующими за ним сомнениями и опасениями: «Но возможен ли рай на земле, хотя бы на клочке её, даже если мы на нём одни, как когда-то Адам и Ева?»

– Так тихо… но я, Лёвушка, почему-то не слышу твоего дыхания.

– А я не слышу твоего.

– Мы не дышим?

– Теперь мы дышим одним дыханием.

– А раньше по-разному дышали?

– Не только по-разному, но ещё и порознь.

– Мы срастаемся друг с дружкой?

– Надеюсь.

– И станем сиамскими близнецами? – лукавенько усмехнулась Мария, но по-прежнему оберегала своим тихим голосом всеобщую тишину дома и округи.

– Станем, станем, – улыбнулся и Лев, прищёлкнув её по носу. – Ты молодой близнец, а я старый, и годков через двадцать будешь таскать меня, уже дряхлого старикашку, на своём горбу.

Спустились в столовую, развели огонь в камине, накрыли на стол; ужинали, посмеиваясь, подзуживая друг друга. Но Лев, поминутно приласкивая к своему боку Марию и стараясь заглянуть в её голубящиеся, но озорные глаза, думал серьёзно, красиво, высоко: «Мой рай – она. И она же – жизнь моя, дыхание моё». И только так, необычно, высоко, красиво, чисто, звонко, оторванно от жизни всей ему хотелось думать, связывая в одно целое несоединимое, и только так ему хотелось пожить на земле дальше, не злобно, но как-то мудро отъединившись, хотя бы на год, хотя бы на два или три, от большой жизни всех людей.

61

Но человек, говорят, предполагает.

Одним ноябрьским субботним днём к дому, к его наглухо запертым воротам подкатил джип с двумя мужчинами. День был изумительным – глубинно тихим, распахнуто солнечным. Округа кипенно сияла и сверкала подледенёнными нежданной оттепелью снегами. Ели, огромные, кряжистые, насупленно-густо-зелёные, нешуточной стражей обступали дом Льва и Марии. И сам дом, с четырьмя остроконечными башенками, с раскидистой шатрообразной крышей, со шпористым петушком-флюгером, весь такой донельзя ухоженный, неприступно надёжный, – сказочное, чудесное видение в этом глухом таёжном краю. Но двое мужчин в джипе смотрели на дом угрюмо; смотрели минут десять-пятнадцать-двадцать, возможно, внутренне к чему-то готовя себя, на что-то решаясь. Может быть, и этот великолепный дом, и бело-искристые, горящие снежные дали, и благостное тёпло-синее небо над этим славным таёжным мирком очаровали их, и потому они не могли действовать так, как задумали. Но, наконец, один из них ударом кулака по клаксону просигналил. Звук – пронзительный, уродливый, несомненно, сминающий и изгоняющий очарование, если таковое чувство действительно могло народиться в душах этих мрачных немолодых мужчин.

Лев и Мария подглянули в окно, чуть отодвинув шторку. Не хотелось выходить; да что там – не хотелось кого бы то ни было чужого рядом с собой! Прибравшись в комнатах, прометя во дворе, закончив занятия по английскому и высшей математике, они, уже которую неделю кряду после всех дневных хлопот и работ, взялись за чтение вслух полюбившейся обоим научно-популярной книги – внушительного фолианта «Энциклопедия жизни людей». Каждый вечер – новая тема; сегодня, после мировоззренческих обоснований, что такое есть человек и почему он думает о смысле жизни, – теории о возникновении самой жизни на Земле. Лев, досадливо покусывая губу, надеялся – подождут-подождут эти нетерпеливые незваные визитёры, потолкуться возле запертых ворот и укатят, что случалось уже со многими, восвояси. Однако нет же – снова сигнал, минута-другая – опять, опять. Следом лавина лихорадочных гудков; и длинно, и коротко, и, кажется, даже азбукой Морзе наигрывали, гады. Лев всё ни с места. Подумал, стесняя пальцы в кулаке: выйти, что ли, да морду набить? Мария прилежно читала вслух из энциклопедии, а Лев, прижимая встряхнувшую его сердце тревогу, старался вслушиваться в её голосок-ручеёк, потому что знал, и ценил и обожал в ней это, – Мария может в любую минуту остановиться и по своему обыкновению потянуть его на серьёзный разговор, аж на философию. Слушал и гордился и радовался, как, возможно, свойственно отцу или старшему брату: «Умницей растёт моя Мария, не пустышкой какой-нибудь. Хорошим будет человеком». Но тотчас возразил самому себе: «А разве сейчас она нехорошая? Экий, однако, вы, Лев Палыч, педант и зануда!»

– …Чудовищной силы и разрушений землетрясения и извержения огненных вулканических масс на нашей древней, местами объятой жаром Земле случались весьма и весьма часто, – старательно читала Мария, в душевном и умственном напряжении наморщивая лоб. – Вещества выходили наружу и соприкасались с водяными парами. Углерод при высоких температурах соединялся с водородом. Так возникли первичные органические вещества – углеводороды, которые в формирующейся атмосфере вместе с азотными соединениями подвергались жёсткому облучению Солнца и других энергетических источников из глубин Вселенной, а также «сжаривались» молниями и «сваривались» в вулканах друг с другом. Таким образов, что называется, в общем адском котле простейшие «мёртвые» вещества миллиарды лет взаимодействовали друг с другом, изменялись, усложнялись, приближаясь к тому, чтобы, наконец, ожить. И по мере остывания Земли возникали молекулы сахаров и аминокислот, азотистые основания, органические кислоты и другие соединения – предвестники жизни, предвестники нас с вами, людей. Из мёртвого рождалось нечто живое. И следует отметить, что возможность небиологического синтеза органических соединений доказывается обнаружением их в далёком космосе, в других галактических мирах…

Мария прервалась, задумалась, грызя карандаш, которым при чтении любила подчёркивать важные места. Спросила, не обращаясь напрямую ко Льву:

– Живое появилось из неживого. А неживое из чего?

– Ты же, Мария, только что, но в самом начале статьи, прочитала: «Солнце и его планеты, в том числе наш всеобщий и пока что единственный во всей Вселенной дом – Земля образовались из газово-пылевого облака…» Из газово-пылевого облака – всего-то.

Она затаённо, нахохленно помолчала. Он, весь увлечённо поджидающий, улыбчиво наблюдал за ней, хотя и был предельно бдителен – что там за окном, не пора действовать решительно?

– Мы-из-пы-ли? – произнесла она отчего-то по слогам, с голосистой растяжкой и принагнула голову, точно если бы сверху на неё поднадавили.

– И, не забывай, сказано, что ещё мы из газа.

– Потом превратимся снова в пыль и газ?

– Увы, в пыль и газ.

– Ты… я… мама.. всё, всё… в пыль… в газ? И всё, что мы чувствуем, о чём думаем, – ничего этого не будет? Ничего?!

Ей очевидно хотелось высказаться как-нибудь резко и, возможно, с непримиримой твёрдостью и наступательностью молодости, однако – если возражать, то, собственно, кому? И она ничего не сказала, в беспомощной покорности опустила глаза; крупно сглотнув, хотела дальше читать.

Лев приобнял её, слегка встряхнул, как бы приводя в чувства:

– Знаешь что, Маша? Не только пыль и газ были в том облаке. А ещё – благородный металл серебро.

– Серебро? В пыли и газе жило благородное серебро?

– Да, да! Ты верно сказала: благородное серебро! – вроде как гордился этим фактом Лев. – Само жило и участвовало в создании жизни.

– Но откуда оно там, бедняга, взялось, как затесалось в эту жуткую грязь с ядовитым газом?

– Жуткую? Ядовитым? У-у, ёмко ты, однако, выразилась! Слушай: когда образовывалась наша Солнечная система и ещё не было ни звезды нашей по имени Солнце, ни планеты нашей прекрасной Земли, другая звезда тем временем, уже старая, отживающая свой, правда, в несколько миллиардов лет, век, умирала: в ней выгорали остатки водорода и гелия, порождая при этом другие элементы, в том числе серебро, кислород, азот и так далее. А умирают, чтобы ты знала, многие звёзды так: раздуваются, вспучиваются до красных гигантов и – взрываются, всё уничтожая вокруг себя. Умирающие звёзды, к слову, называют суперновыми.

– Супер?

– Супер.

– Классно звучит. – Зачем-то уточнила: – Жизнерадостно. Хотя говорится о смерти.

– Хорошо подметила. Но природа и устроена так, что смерть порождает и даже поднимает новую жизнь. Ещё по Библии скажу тебе: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода. Так вот, после одного из подобных взрывов в сторону нашего нарождавшегося из жути и яда (подмигнул он Марии) Солнца и его протопланет полетело облако из чистого серебра, через миллионы лет оно сплелось с нашими облаками. Некоторые учёные, следует сказать, утверждают, что в том облаке находились и другие элементы, например, кислорода и азота, железа и никеля и даже золота. Но говорится среди учёных мужей также, что позже заплыли к нам ещё облака, однако уже от других выгоревших звёзд. Скорее всего так и было. Знаешь, в астрономии, как ни в какой другой науке, много спорных теорий и мнений, но нас с тобой интересует серебро. Вот таким образом оно появилось на Земле. Если хочешь, Маша, переиначивая твою фразу, скажу, что серебро – первое благородство Земли!

– Благородство? Круто! Краси-и-и-во!

– Представляешь себе: всё серебро Земли когда-то было звездой! И вокруг этой звезды кружились планеты, а на планетах жили, возможно, люди. К слову сказать, серебро живёт даже в нашем теле, например, в мозге.

– В мозге, в голове?! Оно – живое? Оно – думает?

– Если любое вещество является частью нашего организма, нашей сущности – значит, оно, полагаю, живое. А если находится в мозге, можно смело предположить, что участвует в мыслительной деятельности.

Мария хитреньким прищурцем заглянула в глаза Льва:

– И ты этим самым живым серебром звезды хочешь устремиться к Байкалу?

– Как судьбой было нашёптано в моё инженерно-поэтическое ухо на берегу Байкала, – печальной улыбкой усмехнулся он, неясно покачивая – от плеча к плечу, как отрицание, – головой.

– Можно сказать, хочешь звездой отсверкать?

– Да, моя прекрасная и благородная Мария, хочу звездой отсверкать. Наверное, так лучше было бы прожить и – уйти потом. Выгореть и уйти. Навсегда.

Помолчали, потрясённо взволнованные, как-то однородно – почти что одноцветно – разрумянившиеся.

Лев неожиданно продекламировал, но тихо, вполдыхания:

…А для звезды, что сорвалась и падает,

Есть только миг, ослепительный миг…

– Эти слова, Маша, из одной замечательной песни советских времён, и она мне нравится, очень нравится. В её словах и мелодии, чувствую, правды больше, чем в целой жизни многих и многих людей.

– Миг? Только миг?

– Не отчаивайся. Да, только миг, но миг – сейчас, потом – снова миг. За этим мигом – новый. И – дальше, и – дальше. Столько мигов счастья и добра, сколько отмерено каждому человеку судьбой и природой. Но – не мало, очень даже не мало. Знаешь, в песне, может быть, и говорится про один какой-то миг, но… но я, Маша, теперь так рядом с тобой чувствую жизнь: в мире всём – миллиарды миллиардов прекрасных мигов, порознь или вместе.

– Вспомнила, Лёвушка: я слышала эту песню, и слова немножко запомнились, а мотив, ну, просто в душу вошёл! Из «Земли Санникова» она, правильно?

– Знаешь?! Молодцом! Оттуда, оттуда! И фильм отличный. Что называется, на все времена. Люди искали необыкновенную землю и нашли её, несмотря ни на что.

Мария неожиданно запела, с трудом, но с блеском в глазах припоминая слова:

Призрачно всё в этом мире бушующем,

Есть только миг, за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь.

И Лев, потянувшись за ней по словам-ниточкам, повёл, знаток её, песню:

Вечный покой сердце вряд ли обрадует,

Вечный покой для седых пирамид…

62

И пели бы они дальше своими столь несхожими внешне – грудным тоненьким, как флейта, и хриплым баритонистым, как, возможно, саксофон, – но сплетёнными единым грустным нежным чувством голосами, однако – вновь взрывы уродливых, кажется, тоже под какой-то мотив, звуков с улицы, вернувшие Льва и Марию к настоящей жизни; оба вздрогнули, оборвали пение. Удивительно, но они успели за эти минутки жизни забыть, что кто-то там у ворот рвётся в их дом.

– Гх, забавляются, – едва раздвинул зубы, будто свело челюсть, Лев, с великой неохотой привставая, но усиленно зачем-то разминая пальцы рук. – Наверное, пьяные. Пугну-ка я этих гавриков из пушки.

Вынул из-под дивана всегда лежащий там на изготове револьвер, тяжёлым неохочим шагом направился к выходу. Мария, и всё ещё зачарованная словами песни, и напуганная сигналами с улицы, встрепенулась, когда он уже вышел:

– Не ходи, Лёвушка! Давай затаимся. Надоест – укатят. Так ведь уже бывало не раз, вспомни.

Он выглянул из-за двери, старался казаться спокойным и даже влёк губы к усмешке, однако Мария видела его разительно переменившееся лицо, – бледно испятнённое, даже несколько изрябренное натугами души:

– Но таких настырных, Мариюшка, ещё не бывало в наших краях. Нет, моя принцесса, придётся, однако, выйти и припугнуть. Не переживай. Я всего-то бабахну в воздух. Даже животные боятся оружия.

Они зачем-то, под влиянием какого-то вспыхнувшего единого для обоих безотчётного чувства глаза в глаза пристально, но коротко посмотрели друг на друга. Лев хотел, но не вышел через сенную дверь на улицу, задержался в дверном проёме и ещё раз взглянул на Марию: что-то особенное увиделось ему в её глазах, они сейчас не такие, как обычно. Какие же они? Они, несомненно, уже взрослые, они – женственные, они – женские, они – восхитительные. Но что-то ещё в них, что-то ещё такое народилось в их голубеньких глубинах за последние, наверное, минуты или секунды, миги, чего нет и не может быть ни у одной женщины мира сего!

– Мария, пожалуйста, не смотри на меня уныло и даже трагично: ты же не на войну меня провожаешь.

– Я тебя не провожаю, – произнесла она тихо и с заминкой. Но прибавила предельно строго и ясно: – Я тебя жду.

Она улыбнулась вздрогом щеки и неожиданно густо, просто огнисто покраснела; склонила голову, очевидно тая своё смущение. Он не помнит, чтобы она когда-нибудь настолько явственно тушевалась перед ним.

– Мне надо тебе кое-что сказать, – произнесла она шепоточком и, заподозрил Лев, неуверенно.

Взглянула на него и снова потупилась. Однако Лев успел увидеть в её глазах загоревшуюся радугу чувств, в которой он угадал и нежность, и тревогу, и – её обычное – лукавинку, и – совершенно не присущее ей – кротость. Но и что-то ещё было в её глазах, пока что глубоко, если не глубинно, скрытое и от него и, быть может, от неё самой. Столь многолико, противоречиво, загадкой её глаза ещё ни разу не проявлялись перед ним.

– Кое-что сказать?

– Да, очень важное.

– Важное для тебя?

– Для нас обоих.

– Для нас обоих? Скажи сейчас.

– Нет. В спешке не надо, нехорошо это, – непривычно для себя назидательно и важно сказала Мария.

– Я скоро.

Скрылся за дверью. Но, постояв в сенях во внезапно нахлынувшей на него нерешительности и сомнении, приоткрыл дверь в комнату:

– Я – мигом, Мария!

Лев не понимал, что с ним стало происходить: он весь внутри вспыхнул, в голове опьянело, перед глазами затуманилось. Он понял – не мог не понять! – что ему хотела сообщить Мария. Душа перемешалась, – и встревожился, и возрадовался одновременно. Но как важно теперь для него стало не скоро, не быстро, а мигом вернуться в дом, мигом вернуться к своей прекрасной Марии, к её глазам, к её улыбке, к её сердцу, к её голосу, вернуться ко всей их уютной, тёплой, до того неохотно выровнявшейся совместной жизни. «Есть только миг?» – зачем-то спросил он себя. Усмехнулся с нарочитым ожесточением, будто пытался отпугнуть вопрос: «Не надо нам только миг! Красивая фраза – и всего лишь. Нужна большая и счастливая жизнь вместе. И мы готовы к ней». Словно бы очнулся, осознав, что сигналили уже, было похоже, истерично, злобно, не прерывались подолгу. «Но люди, эти чёртовые люди, вечно-то вмешиваются! Не допекали бы, не разбудили бы во мне зверя!» – пытался он думать с весёлой насмешливостью.

Тщательно-плотно закрыл обе входные двери и вышел на крыльцо. В его глаза горячо, но ласково плеснуло закатным солнцем и небом. Чуть зажмурился, желая улыбнуться. Хотя день и вечереющий, но беспощадно яркий, дали беспредельные, вечнозелёные деревья густые, мощные, снега, белые до внеземной, какого-то не здешнего мира кипени, яростно искрятся, – всё здесь по-настоящему, всё крепкое, всё восхитительное, всё желанное и в то же время необыкновенное, вроде как даже несбыточное. А за дверями – она, она, его Мария. Он мигом вернётся к ней, как и обещал, и она смущённо, но и не без своей привычной смешливой лукавинки скажет ему о том, о чём он хочет от неё услышать. Но кто же там захотел расстроить тихое и желанное течение их жизнь, непонятно для чего прикатив в такую даль и беспрерывно, с очевидной дерзостью и издёвкой сигналя?

63

С крыльца через решётку заграждения Лев разглядел в салоне джипа братьев Сколских. Душа, на минутку расслабшая пред небом и далями, скомкалась и отвердела, как кулак. Когда-то, куражась и угрожая, братья обещались навестить, разобраться.

Сжимались зубы Льва, он едва выцеживал слова, когда неторопливо спускался с крыльца:

– Явились – не запылились, говорят в таких случаях. Ладненько. А ещё так говорят: живы будем – не помрём. Авось.

Не удивился братьям, не испугался их, но лишь прибавил в своём невольном монологе, правда, с морозящей кровь решимостью и готовностью:

– Если что, то…

Оборвал себя. Но что если что? Что то? Не захотел обдумывать: быть может, если обдумывать, взвешивать, прикидывать, то можно, кто знает, слабину дать, а он никого – ни-ко-го! – не боится и бояться уже не имеет права, потому что в доме его ждёт Мария его.

Он смотрит издали на братьев и ему вспоминается, как он когда-то сгрёб их за шиворот и вывел чуть ли не за ухо из своего рабочего кабинета. Потянуло засмеяться, захохотать. Что могут против него, крепкого, тёртого, к тому же вооружённого, что могут против него, льва, царя зверей, эти два мозглявых, недоразвитых и физически и, похоже, умственно подонка? Тощеватые оба, головёнки засохшие, маленькие, плечи умятые, рожы опухлые похмельные – дегенераты, пацаны, хотя обоим уже за сорок. Единственное, изловчатся, если вооружены, выстрелить первыми.

– Что ж… – сдвинул Лев за пазухой под курткой гашетку револьвера и покрепче сжал рукоятку. Он выученно знает, что лучше бывает первым напасть, чем ожидать и отбиваться.

Старший брат, Пётр, немножко благообразнее, посолиднее обличьем, чем младший, Сергей, выглянул в боковое оконце, выплюнул в направлении Льва докуренную и изжёванную на фильтре сигарету:

– Открывай, хозяин, ворота! Принимай гостей: будем отдыхать-веселиться.

– Проваливайте-ка, братцы-кролики.

– Обижаешь, начальник.

Оба вышли из джипа, с развалкой ленцой поразмялись, попотягивались, с наигранным равнодушием озираясь. Сергей, коротконогий, длиннорукий, с выпертой челюстью, истое подобие обезьяны, зачем-то тряхнул решётку ограждения, с притворной свирепостью уставился на Льва, брезгливо пошевеливая сигарету скошенными губами.

– Угадай, кто из нас в клетке: ты или мы? – спросил он.

Лев промолчал, но подумал: «Хм, да они, кажется, не глупы».

– Мы – с миром, – продолжал переговоры Пётр. – Пока с миром! Хотим, Лев Палыч, отдохнуть в родительской вотчине. Всего-то! Открывай, не упирайся!

– Здесь мой дом, а не чья-либо вотчина. Проваливайте, я сказал!

«А может… а может, уступить?» – вдруг сверкнула, пробиваясь через слои тяжёлых чувств, мысль и на секунду в груди ослабло, даже вздохнулось полегче. Конечно, можно, таким образом откупаясь и, несомненно, лавируя, впустить братьев: отдыхайте, мол, мужики, не жалко; гостевой домик выбирайте любой, баню истопите, продуктами поделюсь, бутылку коньяка поставлю. И немного деньжат можно будет всучить, чтобы отвязались на время. Почему бы не уступить, не умилостивить, а потом добропорядочно выпроводить? Видимо, не могли братцы не явиться: снова, уверен многоопытный Лев, они проигрались подчистую, по-глупому растратили деньги, наверное, уже последнее вытянули со своих злосчастных стариков и пригнало их сюда отчаяние и ожесточение. Понятно, что будут выклянчивать или же нахрапом требовать денег, снова обвиняя Льва в обмане, в хитрости, а то и в подлости.

«Уступи, уступи».

«Им? Мне? Уступить?»

«Уступи! Почему бы и нет? А потом – более менее спокойная жизнь. Будь гибче, хитрее, усмири свою спесь. Ты же вызнал человечью породу!» – говорил он со своей душой.

Но уступить, понимает гордый, упрямый Лев, означает не только запустить в свою жизнь этих ненормальных типов, да попросту мерзавцев, но и уступить всей той прежней жизни, от которой он скрылся, из которой убежал вместе с Марией. Всей той прежней жизни Лев не доверяет! Но самое важное – она, его Мария, беззащитная, слабая, неопытная: если уступит – не подвергнется ли опасности её жизнь, не пострадает ли её душа?

– Открывай, Лев Палыч, ворота, – видимо, приметив на лице Льва борьбу и смуту, в льстивой угодливости улыбнулся и принаклонился даже Пётр. – Говорю же тебе: с миром мы. Отдохнуть охота от трудов праведных и непосильных. Ну, чего застыл, точно памятник самому себе?

«Памятник самому себе? А что, толково сказал!»

И Лев вот-вот склонился бы, чтобы запустить братьев. Конечно же, не лишним было бы сговориться с ними, перехитрить их, чтобы они раз и навсегда или на очень-очень долгое время отвязались от него, забыли этот дом. Конечно же, не бесполезным было бы дать им немного денег. Чувства и мысли перемешались, и вот-вот заговорил бы Лев с ними, внешне мягчея, играя, запутывая следы. Однако пристальнее в прищуре недоверия тёртого человека взглянул на Петра и – неожиданно, во всплеске гадливости разглядел ощеренные в улыбочке мелкие желтоватые гнилые зубки зверька. Вспышкой озарения понял, и не усомнился ни на йоту, что в этой смердящей улыбочке отразилось торжество каверзности и нахальства всей той жизни. И тотчас порадовался, будто осветился внутри: не уступит, ни за что не уступит! Нельзя пятиться, нельзя сдаваться. Держаться до последнего, как в бою, как на войне. Всей мощью своей гордости и презрения придавил, скомкал в себе сомнения, оборвал борьбу. За пазухой рукоятку револьвера стиснул до боли в пальцах. Глыбой памятника перед ними всеми встанет, стеной – чем угодно, а не уступит, никогда и никому! И голос его разума не возразил совести души его, затаился, не стал уговаривать, приводя выгодные доводы.

Никак не отозвавшись на слова Петра, Лев повернулся к братьям спиной и с показной неторопливостью пошёл к дому. Он предполагал, что они способны выстрелить в спину, однако – ни единой жилкой нельзя выдать, что может чего-либо и кого-либо бояться. Тем более Мария его, по своему обыкновению, когда он с кем-нибудь говорит возле ворот, утайкой стоит сейчас у тюлевой занавеси и наблюдает за происходящим во дворе, ожидая своего любимого, волнуясь за него, а может быть, и любуясь им, гордясь, что он у неё такой смелый, решительный, сильный, что он защитник её и потому ей ничего не должно быть страшно в этом мире, что он, наконец, лев, её лев, царь зверей, её ласковый зверь.

– Будя, Петро, цацкаться с ним, – с громким «тьфу» выплюнул Сергей в сторону Льва сигарету. – Эй, ты, прохиндей! Слухай сюды: ты надул наших стариков, обобрал меня и брательника. Знай, ты от нас на дуряка не отбрыкаешься, мы вывернем тебя наизнанку, вытряхнем из тебя нашенское кровное!

Лев не остановился. «Прохиндеем назвали? Ненавидят? Требуют денег?» Уже взбирался на крыльцо. Скоро – дверь, а за дверью – его Мария и милая его сердцу жизнь, жизнь с надеждами, с верой, с любовью. Там настоящая жизнь, такую он много лет ждал, добивался, искал, нередко изводя себя. Дождался, добился, нашёл. Теперь освобождённую, переплавленную душу свою нужно беречь, отталкивать от себя и от Марии любую скверну жизни. «Ну, ладно: прохиндей, так прохиндей, – легко подумал он, уже в нетерпеливой спешке взбираясь по ступеням, невольно забывая показывать братьям, что он предельно спокоен, что никого не боится. – Денежек братцы-кролики хотят? Ладно, дам, но когда-нибудь после. Если сейчас – то обнаглеют пуще, вгрызутся, как в морковку, – не оторвать будет».

64

– Что, струсил, придурок?! – выкрикнул Сергей, в озлоблённом отчаянии сотрясая ограждение. – Струсил, удираешь, падла!

«Струсил? Я – струсил? Я – могу – струсить?»

Вот и произнесено слово, которого он не хотел, произнесения которого, кажется, боялся более всего остального: его, Льва, льва и по имени и по сути своей, умиравшего и воскресавшего духом и телом в той жизни, обвинили в трусости? Они не понимают, что он презирает их, что ему противно рядом с ними находиться, даже дышать с ними одним воздухом не хочет он, что он не может быть перед ними, мозгляками, ничтожествами, плебеями, трусом. Он – лев, он – царь, он – свободен и горд, а потому не может быть трусом.

– Что ж!..

Вернулся натуженно-неторопливой поступью, выверенно-спокойными движениями открыл ключом калитку и – броском зверя ухватил попятившегося, насутуленного Сергея за грудки и рывком со страшной звериной силой саданул его лицом по ребристым стальным прутьям ограждения.

– Что ж, заходи, гость дорогой.

Однако за какое-то мизерное мгновение до этих броска и рывка в его левый бок в подбрюшину и выше, разрывая тело и внутренности зазубринами, вонзилась заточка – стальная длинная пика с набалдашником в качестве рукоятки, примитивнейшее, но каверзнейшее орудие чудовищных тюремных разборок и мести. Сергей, державший заточку в рукаве, с филигранной опытностью нанёс удар первым. Она намертво застряла в теле Льва между рёбер, – не вынуть просто; и до того глубоко вошла, что и набалдашника не заметно, – умялся в складки куртки. Но внешне – всё то же, всё так же. И крови не хлынуть, даже, видимо, и просочиться ей не сейчас.

– Я же сказал, проваливайте, – успел вымолвить Лев ещё, и его жизнь – сломилась.

Силы гасли стремительно. В коленях подсекло, перед глазами качнулось. Но на ногах он устоял, продолжая свою непримиримую борьбу, но уже не с жизнью и людьми, а со смертью и судьбой.

Не понимая, что с ним происходит, зачем-то повернулся лицом к дому, – угадал Марию за тюлью: как в дымке она. В дымке времени, судьбы, его души и разума. Или как с облачка смотрит уже ангелом, приветствуя из горних далей. Как же ты будешь без меня? Понял мгновенно и пронизывающе: нельзя напугать её. Улыбнулся ей, покачнул головой: мол, не бойся ничего, я уже иду к тебе. Смотри: я шагнул, ещё раз шагнул. Иду, просто иду, иду как все люди. Встречай меня, любимая! Скажи мне, что хотела сказать. Порадуй или рассмеши, подцепи меня – будь самой собой, какою я и люблю тебя.

Продвигаясь к дому, расслышал рыкающие слова Петра:

– Ты этой чёртовой острогой разорвал ему всю нутрянку. Он вот-вот умрёт. Ты что наделал, недоумок!

– Заткнись, братка, а то и тебя пришью: у меня в кармане ещё нож припасён.

Лев не остановился – скорее, скорее к Марии. Запереться, защитить её, отбиваясь от людей чем и как придётся. Теперь о ней, только о ней думать; а о себе думать – это тоже, что и о ней. Сказали, умру? Нет, не умру… если она выживет!

Льву, несмотря на весь ужас своего положения и состояния, понятно и очевидно, что сейчас он расплачивается с людьми, и не только с этими двоими, а со всеми, со всеми людьми, за свою непомерную гордость, за возвышение над ними, за страстное, нетерпеливое желание счастья, к которому другие не способны или не готовы сердцем, и высшей, последней платой может стать жизнь его. Что ж, захотели, чтобы я умер? Вы получите мою смерть, но её не трогать! Не приближайтесь к ней, гады! Нужно бы крикнуть, припугнуть, устрашить, но сил на злость и гнев уже не хватает. Нужно во что бы то ни стало преодолеть ступени крыльца. Раз шаг, два шаг, – задержать, преодолеть, победить смерть.

Сергей, окровавлённый, с обезображенным, разломанным носом, с разорванными губами, в пьяном дурмане от дикой боли и лютой злобы, поднялся с карачек, выплюнул зубы и кровь:

– Я, братка, и дом подпалю. Ни ему, ни нам! Ни Богу, ни чёрту! Ша! Прочь с дороги! Не мешай – убью!

Лев, едва держа шаг, наконец скрылся за дверью.

Сергей, поматываясь и харкая кровавыми сгустками, достал из багажника канистру с бензином. Запинаясь, падая, чертыхаясь, расплёскивал от крыльца, по веранде. Саданул ногой дверь – заперта. Не стал ломиться, а облил её; отошёл от дома и бросил зажжённую спичку. Полыхнуло буйно, весело, с нарастащим утробным рокотом. Мгновение, другое – крыша и веранда в дыму и огне. Небо запятнилось, солнце померкло, закружилась в чёрной пляске гарь.

65

Сергей завалился в машину за руль, яро газовал на месте и ударами кулака по клаксону сигналил для стоявшего неподвижно, с прикушенной губой Петра.

Ехали страшно: кроваво-стеклянными глазами вперясь в лобовое стекло, Сергей без нужды давил и давил на газ – машину вырывало вверх на взгорках, заносило, подбрасывало, едва не опрокидывало на поворотах. Братья угрюмо молчали. Первым не выдержал Пётр:

– Жили и живём мы с тобой, Серёжка, конечно, погано, пропащие мы души, но чтоб человека убить!.. Как же мы так с тобой? Ведь хотели-то всего-то деньжат вытянуть, малость попугать богатенького Буратино, покуражиться перед ним. Как же теперь жить, как жить, брат?

– Не ной, братка. И без тебя тошно. Я убийца, не ты. Радуйся хотя бы этому. Ты ведь знаешь, что я готовился долго и тщательно: заточку заказал у братвы, они же обучили меня, чтобы хоп из рукава и – каюк: не человек – мясо уже. Я знал, что он заерепенится, а против такого бугая в открытую не попрёшь, – надо признать, хиловатые мы с тобой мужичёнки. Я попугать, как ты говоришь, не собирался: хотел наказать его по полной программе и – наказал. Наказал! Ша, дело сделано!

– Что мы натворили, что мы натворили! Ты наказал и себя и меня, а ему теперь всё равно: наверно, уже умер или вот-вот умрёт. А нам-то, пойми, жить. У нас же есть дети, а потом, может, и внукам быть.

– Молчи! Не зли меня.

– Не дёргайся, а слушай меня, старшего брата: надо бы вернуться.

– Не надо! Не скули. Убью!

– Может, ещё спасём его.

– Не надо спасать его. Пусть подыхает. – Помолчав, сказал тихо, но едва раздвигая челюсть: – За шторкой, кажись, я видел девку… не сгорят, выберутся через задние сени. Она поможет ему, вызовет скорую, – мобила-то уж точняком водится. До райцентра всего-то двадцать километров. А лучше – подох бы он. Ненавижу! Одно хорошо – дом теперь ничейный: ни его, ни наш.

– Вернёмся, братка! Совесть заест меня, если помрёт он, а я не помог. Бог-то есть, он всё видит. Сам знаешь, что жил я всю жизнь весело и беспутно, а вот только что, когда ты убивал человека, мне душу перетряхнуло: да как же теперь будем жить? Да смогу ли я жить с твоим и своим грехом? Вспомним о Боге, брат. Опомнись!

– Нету Бога! И нету добра в людях. Без родителей мы росли, по углам мотались, и много мы с тобой видели добра? Укоры, тычки, а бывало, что в голоде и холоде держали нас. Понимаю, потому и выросли мы зверятами, а теперь осатанели, в беспредельщики подались. Мы с тобой с пелёнок – сплошняком разорённая судьба, нам пути-дорожки не может быть, потому что ласки нам не было от людей никогда. Но теперь, брат, поздно хныкать. Как живём, так и подохнем и сгинем, – по-скотски.

– Встречались, Серёжка, добрые люди – чего уж ты!.. И мать-отец у нас хорошие: вон какие учёные да культурные люди.

– Поганые они. Оба сволочи. Особенно мамаша: свихнулась на науке, люди для неё – тьфу, ей подавай деревья, кустики. Потому и душа у неё стала деревяшкой. А папаша наш – малохольный размазня, баба слезливая. Они оба и сгубили нас навечно. Народить народили, а людьми сделать не смогли. Потому и конец нам такой обоим – убийцы мы и падаль. Так и будем жить – сгнивать заживо.

– Тормози! Я вернусь пешком. Буду замерзать, ползком волочиться, а его спасу. А значит, пойми ты, брат, спасу и тебя, и себя. Тормози, ну!

– Нет!

– Тормози, гад!

– Не-е-ет!..

Пётр ухватился за руль, сбил ногу брата с педали газа. Джип круто мотнуло, забросило и швырнуло с этой горной прибайкальской дороги. Перед глазами братьев – сначала яростно-голубое безбрежное небо, следом, но уже по наклонной, – Байкала сверкающе-синее, как у жар-птицы из любимой сказки их далёкого детства, пёрышко-кусочек, ещё мгновение – и приветственно отворилось зеленохвойное скалистое ущелье, а там где-то ниже, ниже, очень глубоко – яма, но осиянная светом закатного солнца, в приветных блёстках озерковой водицы.

– Мама! Ма-а-ма!.. – успел вскрикнуть Сергей.

Братья умерли с распахнувшимися внезапно и стремительно сердцами для любви и добра. Может статься, приголубят их, не нашедших утешения в жизни земной, небеса.

66

Убитый, но ещё не упавший Лев вошёл в комнату, ладонью тая набалдашник заточки, присгорбленный, будто удерживал на плечах непомерную тяжесть, но упорно прямящийся. Мария от окна козочкой подпрыгнула к нему, прильнула к груди.

– Лёвушка, Лёвушка! – ластилась она, ослеплённая светом солнца и вспышкой нежности в своей груди, а потому неясно разглядела в полумраке комнаты Льва. – Ух, как ты шваркнул того питекантропа. И второму поддал бы, рыпнись он на тебя, да? Какой ты сильный у меня. Ну, просто супермен, Шварценеггер!

– Мариюшка… радость моя… нам надо уходить, – на срыве дыхания вымолвил он, крупно сглатывая наступающую горлом кровь. – Пойдём в ближнее зимовьё, до него каких-то километров пять. И до райцентра от него всего ничего. В зимовье продукты, дрова, тёплые вещи, – я потихоньку подготовил его к жизни: мало ли что может стрястись. Уходим. Медлить нельзя.

Она с пытливой, но улыбчивой недоверчивостью, похоже, не желая освобождаться от своих юных игривых чувств и настроений, посмотрела в его глаза. Он – улыбнулся. И ей, возможно, ответить бы свежим цветом улыбки, пошутить, поиграться ещё, но – что с ним: она не узнаёт его лица! Да и не лицо она видит – какую-то ужасную, землисто-бледную, с чёрно-синими, как синяки, полосами маску.

– Лёвушка, что с тобой? – выдохнула она на спаде голоса.

– Потом узнаешь. Пожалуйста, одевайся, накинь куртку, шапку, лучшую обувь. Уходим, родная. Пройдём через задние сени. Ничего не бери с собой лишнего: там всего навалом, на две-три недели хватит тебе.

– Лёвушка, ты сказал тебе? Но почему только мне?

– Потом, потом объясню. Идём же, идём, Мария.

– Ой, запахло горелым! – Она подпрыгнула к окну. – Крыльцо в огне! И веранда тоже! Они подожгли наш дом!

– Уходим!

– Лёвушка, миленький, родненький, что с тобой, какой вред причинили тебе эти мерзавцы? Ты едва стоишь. Как же ты пойдёшь?

– У меня достанет сил до зимовья. Я должен тебя увести отсюда и – уведу. Хоть живым, хоть мёртвым, а тебя буду спасать и – спасу. А потом… А потом посмотрим. – Помолчав и сглотнув кровь, прибавил: – А потом Богу решать и судить. Пока же могу ещё решать и действовать я сам.

Он вынул из-за пазухи револьвер. Но за дверями сеней и наруже никаких препятствий они не обнаружили, никто не поджидал. Вскоре выбрались на тропу. Когда оглянулись – крыша их дома полыхала, чадом заляпывало солнце и небо.

Лев шёл быстро, поминутно ускоряясь, но его бросало и сгибало. Он мог свалиться с обрыва. Мария пыталась поддержать его, подсунуться под плечо, однако он не давался, молчком вырываясь вперёд, и она вынуждена была порой бежать за ним.

Уже на самом подходе к зимовью у Льва подломились ноги и он, упрямо удерживая колени и спину прямыми, упал-таки, сражённый, но ещё не мёртвый. Силился, сжимая зубы и хрипя, ползти. Наконец, затих, повалился на спину. Кровь не удержал в себе – она хлынула и обильно залила грудь и лицо. Мария вскрикнула и только сейчас разглядела торчащий в его животе набалдашник.

– Что с тобой сделали эти нелюди! Я их уничтожу, изрублю на куски! Я никого не пощажу! Любимый, не умирай! Я сейчас что-нибудь придумаю. Я спасу тебя. Знай, я тоже умру, если ты умрёшь, слышишь? Слышишь?!

Он не отзывался, лежал с сомкнутыми чёрными веками, слабо, на угасании дыша в судорожных перерывах.

Она стала озираться, затравленно метаясь залитыми потом и слезами глазами. Но что она могла увидеть в тайге кроме беспричастных скал и деревьев, а над ними – этих вечных солнца и неба? Жизнь светилась и торжествовала самыми своими яркими и могучими красками вокруг и над. Снежные дали были жарко, обжигающе белы, отовсюду сыпалось игривое, нежное сверкание подледенённого недавней оттепелью снега. Тепло, тихо, распахнуто. Это место прибайкальской тайги Лев и Мария любили, были рады, что есть здесь зимовьё, и проводили в нём суток по двое, по трое, когда бродили окрестностями. Лев любил сидеть на бугорке возле зимовья и подолгу смотреть вдаль. «Виды здесь, как в Чинновидове: просторы, строгость пейзажа», – говаривал он неизменно утихающей здесь Марии. А иногда прибавлял: «Мы обязательно вернёмся с тобой в Чинновидово и – заживём, хорошо, родная, заживём. Как все люди».

Как все люди, – вспомнила Мария его слова и мечты и заскулила. Что делать, что делать, куда бежать, к кому обратиться, у кого попросить о помощи? Закричишь караул – кто услышит, кроме, возможно, тех двух бандитов?

В отчаянии потянула за набалдашник, – не пошло, внутри Льва вроде как всхлипнуло или, вернее, будто бы оборвалось и тяжко упало что-то такое вязко-влажное. Ужас, ужас! Она увидела примыкающий к набалдашнику краешек заточки; он багряно кровью и зеркально сталью блеснул на солнце. Она зачем-то подняла голову к небу, но ни одного слова не пришло к ней, не наступило и осознание того, что, коли подняла голову к небу, надо же, наверное, сказать что-то или подумать в каком-нибудь направлении или же поступить как-нибудь по-особенному. Она сжала зубы и завыла, по-волчьи протяжно и по-взрослому хрипато.

Ещё потянуть разок? Что она ещё могла и способна была придумать!

67

Лев очнулся, застонал, но сквозь жуткую землистую прозелень кожи смерти, кажется, улыбнулся своей Марии, по крайней мере морщины у губ собрались:

– Не вытягивай – я сразу умру. Так кровь сдерживается, а кровь – это хотя бы какая-то жизнь.

– Миленький, не умирай… Лёвушка… Лёвушка… Смотри, красоты сколько везде! Как в нашем Чинновидове. Природа для нас, всё для нас. Надо жить… надо жить…

– Надо жить, – повторил он эхом, но шепотком. – Чинновидово. Хочу в Чинновидово, в наш дом. Да, надо бы жить ещё.

Помолчал, видимо, скапливая мысли и силы.

– Крепись, моя принцесса, моя любовь. Теперь мы не избежим людей: они придут сюда за мной, за живым или мёртвым, а потом, разобравшись, что к чему, будут костерить меня: похитил невинную девушку, школьницу, совратитель, эгоист, только о себе, о своих удовольствиях и думает. А то и крепче скажут: страшный человек, преступник, и наручники нацепят, если живым ещё буду. Человек лёгок на суд и расправу. Не только по себе знаю.

– Не наговаривай на себя! Пусть только попробуют вякнуть на тебя! Какая я им невинная девушка? Я – баба.

– Баба? – Лев вздрогом щеки смог улыбнуться; стал искать руку Марии.

Она поняла, – подняла его ладонь и стала – целовать её, приговаривая:

– Живи, живи, мой прекрасный Лев, мой царь, мой муж!

– Ба-а-а-ба, – протянул он, вроде как любуясь словом. – Нет, ты ещё малышка, несмышлёныш. И я, Маша, так виноват, так виноват перед тобой. Тебе надо жить рядом с матерью, набираться силёнок, общаться со своими сверстниками, полюбить, наконец, парня.

– Нет! – крикнула она, рыдая и целуя его руку. – Я – баба! Я – баба, Лёвушка, родненький мой, жизнь моя! Пусть все они слышат: я – ба-а-а-ба! Мне не надо никаких сверстников: они все безголовые, ненормальные, примитивные. Мне с ними скучно. Мне и никакого парня не надо, потому что ты лучший на земле парень. – Она секундно замешкалась в очевидном сомнении говорить не говорить, и всё же сказала: – И мать мне не нужна. Да. Да, не нужна теперь. Ты, только ты мне нужен! Любимый, прекрасный, самый добрый на свете человек! Твои мечты – теперь и мои мечты: я тоже хочу влиться ручьём серебряным в Байкал. Я тоже верю и горжусь, что во мне частицы звезды – серебро. Я… я… поверь, любимый: я стала такой же, как ты, и ни за какие деньги не соглашусь стать какой-нибудь другой. Там – другая жизнь, и пусть они живут как хотят. Хоть на головах ходят. Правильно я говорю? Правильно? Правильно, а?

Она уже захлёбывалась слезами, утыкиваясь лицом в его широкую, всегда мозолисто-бело-мягкую и тёпло-нежную, но теперь ставшую шершаво окаменелой, мертвенно серой ладонь. Он молчал с закрытыми глазами, по-видимому, снова подкапливая силы, определяясь с мыслью, которая никак не должна быть случайной, неполезной для его Марии.

– Не говори, Маша, что мать тебе не нужна. Не разбрасывайся словами. Она – твоя мама. Мама, – тоненько произнёс он. – Любая мать – самое святое. Помни до гробовой доски – самое святое.

– Не буду, родненький, любимый, не буду. Ты единственно только не умирай. Учи меня, наставляй, веди по жизни. И живи, живи! Ведь ты классно умеешь жить!

– Ты мне там, в доме, что-то хотела сказать.

Она смахнула со своего накрасневшегося, подпухшего носа и подбородка влагу, как бы охорашиваясь, выпрямилась, вроде как для солидности, и отчётливо, но с затаённой тихонечкостью сказала:

– У нас будет ребёнок, Лёвушка.

Помолчала, зорко ловя глазами изменения на его лице. Несомненно, ждала и верила, что он оживится, что новость вдохнёт в него сил, здоровья, и он будет готов бороться со смертью.

Он покачнул для неё головой, но веки его тяжелели, слипались. Он уже не смог их удерживать, чтобы посмотреть на Марию более открыто и ясно.

– Ты рад, ты доволен? – Он снова покачнул головой. – Я беременная, а значит, Лёвушка, уже баба. Настоящая баба! Теперь ты понимаешь, что я баба, что я женщина? Твоя баба, твоя женщина, твоя жена, твоя любовь. Навечно твоя. И ты навечно мой. Понимаешь, слышишь, любимый, прекрасный, звёздочка моя серебряная? И никто ничего не скажет, а если скажет – получит от меня! Понял? И тебе теперь вдвойне и даже втройне надо жить: мы же не одни с тобой. Понимаешь, Лёвушка?

Он, возможно, желал улыбнуться, чтобы как-то полнее одобрить её слова, поддержать, однако лишь смог поморщиться. Хотел и словом отозваться – его губы потянулись, напряглись, однако кровь снова хлынула горлом. Он кашлял и хрипел, давясь. Искорёженное болями и надсадами лицо набухало чёрной, грязновато-землистой синькой смерти.

– Мой бедный Лев, мой ласковый зверь, как мне тебя спасти?

Она снова подняла голову к небу и уже отчётливо поняла, для чего сейчас нужно смотреть в небесную даль и что говорить небу:

– Господи, Ты же видишь, что он хороший, что он прекрасный, что он лучший из людей, что он ещё нужен в жизни, что он должен и хочет жить, так помоги же, Господи, не оставь его!

Прислушалась. Но – тишина глубокая, как в яме или же высоко в горах.

– Боженька, родненький, отзовись, пожалуйста, – промолвила она, опуская глаза и поникая вся.

А Лев, каменея лицом, в нечеловеческих натугах вдруг приподнялся на локтях – посмотрел сквозь ресницы едва раздвинувшихся век, насколько далеко до зимовья. Метров, наверное, сто – сто двадцать. Перевернулся для большей сноровистости на бок и стал, выпрямляя руку и подгибая, точно бы для прыжка, ноги, подниматься, подниматься.

Медленно, тяжко поднималось его большое, сильное тело от земли, разрывая её притяжение и власть. Веки поминутно слеплялись полностью, кровь печёночными сгустками извергалась изо рта, дыхание затихало или вырывалось наружу с брызгами крови. Он, быть может, не должен был подняться, а – упасть и умереть совсем.

Но – чудо: он встал на ноги. Его, точно ударом, сильно качнуло назад, однако он устоял, закрепился ступнями на камнях и корнях тропы. И стоял, стоял, пошатываясь лишь немножко, как, возможно, вековое дерево под напором стихии.

– Пойдём, моя Мариюшка, – захрипело и забулькало в нём то, что когда-то было его голосом. – Я слышу тебя. Я могу… могу… Там надёжное укрытие, там бронированная дверь и продукты. Не отчаивайся. Поддержи малость. Вот так, отлично, молодчина. Ты худенькая, хрупкая, но сильная у меня… всё выдержишь в жизни, не сломишься, как бы не гнули тебя и не мучили. А гнуть и мучить будут. Но ты не бойся… никого… ничего… Идём… идём… Есть только миг… Помнишь? Пока он наш. В зимовье спасение. Не бойся. Доживу… Доведу… и тебя и его…

Он ещё что-то говорил, бормотал, но разобрать уже было невозможно, – в горле стало булькать и сипеть. Он уже не мог открыть глаза, кровь неотступно душила его дыхание, и он не дышал как свойственно живому организму, а тянул в себя, напрягался весь, быть может, пытаясь вобрать воздух и кожей, всеми порами своего тела, остатками разума и памяти. Мария поняла – он бредит, он почти что без сознания. Но чудо не оставляло их – с её помощью он стал переставлять ноги. Шажок, другой, ещё. Ещё. Позади уже немало шажков. Зимовьё ближе. Ещё ближе. Но – снова упал, подкошенный смертью, с которой он словно бы состязался: кто сильнее, кто хитрее, кто настырнее? Попытался, но не смог подняться. Она потянула его за куртку. Он, огромный, неимоверно тяжёлый, сантиметрик за сантиметриком перемещался. В какой-то момент Мария обнаружила, что его нога шевелится – отталкивается, нащупывая опору, от камней и корней.

– Доползу… спасу… – расслышала Мария.

– Лёвушка… Лёвушка… – хотела она поддержать и подбодрить его. Но его глаза были закрыты, лицо мертво, не отображало внешних усилий, но он, хотя не отзывался, продолжал отталкиваться.

68

Вот и зимовьё. То самое, в котором они нередко переночёвывали, совершая пешие прогулки, обследуя тайгу и горы, выбираясь к Байкалу. Раньше у предусмотрительных и предприимчивых супругов Сколских здесь была перевалочная база со снаряжением, провиантом, фуражом для лошадей и оленей; даже магазинчик был организован, – и для тех, кто уходит в горы, и кто возвращается с вершин и перевалов. От этого зимовья начинались восхождения, разнообразные маршруты, путь к Байкалу, в дали безлюдной тайги. Само строение собственно не было зимовьём, какие обычно сооружают из брёвен рядом с тропами охотники и туристы; скорее его можно было бы назвать бункером, складом, схроном или даже ямой. Оно железобетонными стенами – в земле, пять-шесть ступеней – вглубь, там бронированная металлическая дверь, невидимая за нависшими кустами; окон нет, а вместо крыши насыпь, под которой тоже железобетон. Только по торчащей металлической трубе и определишь, что тут какая-то постройка.

В заветной застрёхе Мария нашарила ключ, открыла им ржаво залязгавшую дверь с врезным замком. Внутри просторно, чисто, но холодно, сыро. Мешки и ящики с продуктами. Печь-буржуйка; даже несколько вязанок дров. Топчан с пуховиками. Можно, несомненно, перемочься.

С великим, надсадным трудом Мария затащила совершенно омертвелого Льва внутрь и даже затянула его на топчан. Заперла дверь, зажгла керосиновую лампу; всматривалась и вслушивалась – живой ли? Живой, дышит. Дышит хотя и без захлёбов, но тихо-тихо, на угасании судорожных рывков.

Затопив печку, Мария на цыпочках подходила ко Льву, всматривалась в его отчаянно и чудовищно чужое лицо. Но – что дальше? Что предпринять? Ей представилось, что он спит, а если спит – выздоровеет. Проснулся и – здоров, ну, почти что здоров! Разве так не бывает в жизни?

Услышала его хриплый, едва различимый, но ровный, видимо, напитавшийся какими-то самыми последними силами, голос:

– Иди к людям, Мария. Райцентр не далеко. Дорогу знаешь. Дотемна успеешь. Иди к людям, иди.

Его веки чуть-чуть приоткрылись:

– Мариюшка. Любимая. Ещё разок посмотрю на тебя.

– Лёвушка, я мигом сбегаю в райцентр и приведу врачей. Потерпи маленько, ну, чуточку! Я буду не идти – я буду лететь.

– Потерплю. Иди. Иди к людям. Тебе надо быть с людьми. А не со мной.

– Не говори так!

– Надо, моя прелесть, именно так говорить. И ещё кое-что должен сказать тебе напоследок: какой же я был дурак, что бежал от людей и от жизни! И тебя, подлец, эгоист, безумец, тянул за собой. Братья остановили меня. Они молодцы. Так мне и надо. Я ожесточённый. Я зверь. Я уже давно не совсем, наверное, человек. А может, и никогда не был им по-настоящему. По деяниям моим и плата мне от людей. От всех людей через братьев Сколских. Как жил, так и умираю – глупо, безобразно. Перед человеческой стихией ничто не устоит: как людское море захочет, так и получится. Братья виноваты лишь в том, что они исполнили вердикт. Не им, так кому-нибудь другому пришлось бы наказать меня. Я ублажил свою гордыню, убедил себя, что не трус, что свободен, что едва ли не помазанник божий и – что, Мария? Одна разорённая судьба разорила другую, – вот что получилось у меня с братьями. Грустно, нелепо, страшно.

Его голос утонул в хрипе. Передохнув и мало-мало уняв грудь, сказал:

– Ты должна знать: я когда-то в молодости не берёг свою душу, и она, раззадоренная мною же, превращалась в яму, в чёрную и бездонную яму зла и пороков моих. Береги, Мариюшка, свою душу, а душа жива и здорова только рядом с другими людьми, какими бы они ни были. Не ожесточайся никогда, умей прощать и сама ищи прощения и мира. Видела, как я одного из братьев ударил о металлическую решётку? Да, я не сумел стать человеком. Зверь я, зверь. И имя мне родители мои звериное дали. Угадали когда-то на десятки лет вперёд.

– Опять наговариваешь на себя, выдумываешь чего-то несусветное! Никакой ты не зверь, а самый классный на земле человек. И душа твоя осталась, несмотря ни на что, поэтической, хотя проработал ты многие годы инженером и в бизнесе бился за место под солнцем. А от этих негодяев ты защищался, просто защищался: пойми, если бы ты не напал первым, они вдвоём одолели бы тебя. Ты поступил как настоящий мужчина, мужик.

– Нет, я дрянь человек. Мне нельзя жить, потому что моя душа – яма. Бог вот-вот приберёт меня. А тебе надо жить. И ты будешь жить хорошо, потому что ты умная, добрая, прекрасная девушка.

– Я – баба!

– Не называй себя этим глупым словом. Довольно, довольно: иди. Иди к людям. Постой, постой, Мария. Чуть не забыл: мои капиталы, дом в Чинновидове и квартира записаны на тебя и Агнессу. С сестрой, на всякий случай, я предусмотрительно уговорился о многом по телефону ещё летом. Она не обманет ни тебя, ни меня, да и ни кого-либо в целом свете – не способна: душа её чиста и наивна, точно у ребёнка. Она хороший человек, настоящий, теперь понимаю, человек она, в отличие от меня. Вы вместе сходите к нотариусу и…

– Мне не надо никакого наследства! – вскрикнула Мария. – Я не возьму ни твоих денег, ни твоего имущества. Мне нужен ты, только ты! Живой, здоровый, красивый!

– Успокойся. – Он снова стал захлёбываться кровью. – Иди, иди же. В тайге и горах темнеет рано. Спеши.

– Ладно, я пошла, Лёвушка. – Она бочком отступала к двери. – Ты потерпишь, дождёшься, а? А?

Он не смог отозваться голосом, но губы его потянулись и на уголках наморщились: может быть, он снова хотел улыбнуться, чтобы подбодрить свою Марию, свою любовь и судьбу перед уже сумеречной и дальней дорогой к людям.

Она отходила от зимовья оглядываясь. Часто останавливалась: не вернуться ли? Нет, надо не просто идти, а бежать, нестись как на крыльях! И она побежала петлястой узенькой тропкой. Нависающие отовсюду кусты хлестали её по лицу, она запиналась, падала, жестоко раня колени и руки. Но тотчас соскакивала, тут же забывая об ушибах и ссадинах.

Скоро тропка вольётся в большую дорогу, которая даже в темноте этих безбрежных лесов и гор не позволит заблудиться. И этой накатанной большой дорогой Мария выйдет к людям, и они помогут ей как надо.

69

Лев очнулся в тускло и неверно мерцающих потёмках. Керосин в лампе догорал, пламя из последних сил, склонное вот-вот угаснуть, вилось тоненькой струйкой. На щербатых железобетонных стенах горбились густые, тучные тени. Яма? Что, он снова в яме? И она такая же, как в Чинновидове, – железобетонная. Там он добровольно закапывался и прятался от людей, а здесь, выходит, судьба сама загнала его в яму. Как в могилу. Ещё не совсем мёртвого. Но он не хочет сидеть в яме. Он хочет к людям, он хочет к небу, каким бы оно ни было сейчас – светлым или чёрным. И ему подумалось умиротворённо, что небо всегда светлое, если светла твоя душа.

– Мария, – раздирая нечеловеческой натугой горло и лёгкие, позвал он.

Молчание, тишина и – всхлип огонька. Следом – тьма. Бездна. И страх просёк его сердце. Но страх словно бы свет искры выбил в нём: вспомнил, озаряясь изнутри, – она ушла, ушла к людям! И наверняка уже с ними. Люди помогут ей, люди направят её; мир не без добрых людей. Не пропадёт его Мария, выживет, закончит университет, станет прекрасным человеком, хорошей мамой, супругой. Всё, всё у неё сбудется.

К горлу подступила кровь, которую, возможно, разбудило слово Мария; а может быть – настал последний и бесповоротный срок его.

– Знаю – умру.

– Но – не здесь.

– Не в яме.

Он попытался подняться – не получилось. Перевалился на бок и покатился к полу. Удар. Разрывающая тело и разум боль. Однако сознание, когда отлёживался и оберегал каждый вдох и выдох, удержал, скрепил его в себе.

Боком – чтобы не задевать набалдашник, который продвигал и вонзал остриё стали глубже и расшевеливал его там, – отталкиваясь ногой от пола и подтягивая себя вперёд подбородком, пополз к двери.

– Люди.

– Небо.

– Мария.

Но растревоженная кровь уже не утихала, становилась стихией, ураганом, – душила, напирала, убивая. Мышцы и суставы деревенели и тяжелели, не хотели шевелиться, повиноваться.

Сантиметр, другой, ещё, ещё. Не сбиться бы в потёмках с направления. Ценна каждая секунда жизни, а она иссякает стремительно, как, возможно, вода в водоёме, когда прорвёт плотину.

Но вот и дверь. Теперь дотянуться бы до задвижки замка. Попробовал поднять руку – не поднялась, скрученная и ослабленная онемением. Что ж, можно – подбородком, а потом – на колени.

Рвал кожу лица, продвигаясь телом и душой выше, выше. Миллиметры, сантиметры позади. Закрепился на коленях. Зубами – в задвижку. Дверь с утробным скрежетом, как с рычанием, помалу стала отъединяться от стены и тьмы. Миллиметр, ещё чуток, ещё крошку. Наконец, в щель пахнуло свежестью, снегом, смолой. Там – жизнь, там – небо, там – мир людей, с которыми его Мария. Ещё немножко, ещё совсем чуть-чуть, и он тоже окажется в том прекрасном и восхитительном мире людей и неба.

Но знает и смирился – людей и Марию ему уже не увидеть. А до неба хотя и далеко, однако оно всюду: оно и над ямами, и над могилами, и над хорошими и плохими людьми, – всюду-всюду, и всюду оно прекрасно и желанно, в каком бы состоянии ни было. Он должен увидеть небо напоследок. Небо – это то, что связует мир и людей в единое целое; под этим же небом – его Мария. И его душа, освобождённая от ямы, непременно сольётся с душой Марии. И их души будут вместе, пока жизнь не оставит его совсем. А потом – будь что будет. Может – рай, а может – ад. Не нам выбирать.

– Небо.

– Небо…

Уже видно лиловую полосочку ночного ясного неба, горящего звёздами и галактиками. Скорее, скорее из ямы!

Он выбился наружу, на пятачок перед дверями. Но и здесь оказалась своего рода яма – углубление, сени с козырьком от навала-крыши. Помещение тесное, сдавленное с двух сторон, однако – ступенями вверх, а если вверх, то – к небу ближе, к просторам, к Марии, к людям, к жизни.

На первую и вторую ступени вскарабкался подбородком и локтём. И на третью, и на четвёртую удалось взобраться, вернее, дотянуться плечами и грудью. Но – уже нет никаких сил, уже нет никакого дыхания. Затих, уткнувшись лицом в железобетон ступени. Лежал долго, дожидался сил. Но силы не скапливались. Наверное, наступил предел.

Что ж, сил нет, но есть воля и разум. Подцепился сначала подбородком, а следом локтём за пятую ступеньку и подтянулся весь, отталкиваясь ногами где-то там, уже, быть может, в бездне. Надо бы приподняться, вылезти на какие-то сантиметры, чтобы преодолеть последнее препятствие – шестую и седьмую ступени. Ещё бы капельку сил. И он найдёт их, непременно найдёт; или же зубами вырвет у смерти, потому что воля и разум всё ещё не оставили его, всё ещё влекут вверх.

Бросок, – и шестая с седьмой одолены. Выкатился на тропу. Всё: нет ни сил, ни воли, только – разум, только – память и бьющееся сердце.

– Я победил тебя, яма.

– Я победил все ямы.

Распластанно лежал на снегу лицом к желанному небу. Над ним милые звёзды и завораживающая глубины вселенских высот.

– Небо.

– Душа.

– Моя душа.

– Я чувствую её.

Но в какой-то момент он понял, что не видит неба, однако различает лица. Они чредой метеоритов загораются в его памяти, гаснут, оставляя в нём ощущение тепла и даже ласки. И хотя только лишь вспышкой являются они, однако он успевает узнать многих.

– Прости…

– Прости…

– Прости… – хочется ему сказать каждому по отдельности, с каждым поговорить, что-то объяснить ему, но так не получается.

Небо по-прежнему темно и звёздно, однако – что такое? Вдруг стало светло. Откуда свет, почему, для чего?

Понял и возрадовался – свет в его душе. Она светла и чиста, легка и прозрачна, можно подумать, что перерождена, через все боли и страдания, для новой жизни. Она – живая. Значит, и он живой. А потому торопился прошептать неумолимо застывавшими губами:

– Мама.

– Байкал.

– Отец.

– Звезда.

– Серебро…

Дыхание и слова замерли, как в ожидании. Возможно, в ожидании какого-то главного, самого сокровенного чувства и слова. Кто знает. Кто знает.

– Крепка. – Но уже он ли произнёс или подумал.

И кто-нибудь, отзывчивый и растроганный, наверное, скажет, что он сам для себя создал сказку жизни сей, но с нею, дай Бог, вошёл бы, как и мечталось от молодости пылкой, но чистой его, ручьём серебряным в Байкал. Он всё потерял, даже жизнь свою, но душа, чуем, осталась живой душой, его душой, – и вечной, и нежной, как и должно для человека.

Дай Бог.

Дай Бог.

(2009, 2018)

Content

Донских Александр Сергеевич Ручьём серебряным к Байкалу

Александр Донских Ручьем серебряным к Байкалу