Дом горит, часы идут

Документальный роман

Эта книга не была бы написана, если бы не большой труд С. Н. Левицкой, в 1950-1960-е годы впервые заинтересовавшейся судьбой Н. И. Блинова. Самая сердечная признательность ученику Левицкой Е. В. Таланову за возможность ознакомления с неопубликованными рукописями, письмами и фотографиями. Также выражаю благодарность за предоставленные материалы, помощь и поддержку В. В. Блажесу, Д. Р. Зельдовичу, А. Я. Лапидус, Е. В. Тимиряеву, М. С. Фаттахутдиновой.

Памяти Марины

Отступление перед началом

1.

Мало что остается от детства. Ну если только что-то совершенно неважное.

Поднимешься на чердак на даче, а там тебя заждалась пластмассовая лопатка.

Возьмешь в руки лопатку, взгрустнешь. Вспомнишь, сколько разного рода сооружений построено с ее помощью.

Где они, эти замки и дворцы? Там, где все, что создано из песка и воздуха. Существует же где-то кладбище несбывшихся надежд.

Если наше с вами детство растворилось без следа, то что говорить о юных годах житомирца Коли Блинова?

Могло что-то уберечься на чердаке, но только где тот чердак? Ведь и дома, где он когда-то жил, давным-давно нет.

От короткой и бурной Колиной жизни осталось несколько коричневых конвертов с бумагами и фотографиями.

Как сказал поэт, немного дыма и немного пепла… Впрочем, есть здесь документы достаточно примечательные.

Вот поздравление ко дню маминого Ангела. Берешь в руки плотный картонный квадрат и сразу представляешь молодого человека.

Скорее, он не сам это сочинял, а списывал с какого-то образца. Если что-то говорит о нем лично, то лишь грамматические ошибки.

Да, еще отменный почерк. С такими ветвистыми “л” и “н” далеко пойдешь, а уж отличником станешь непременно.

Сразу скажем, что Коля никогда не хотел для себя преимуществ. Буквы у него ветвились только потому, что это красиво.

“Дорогая мама, поздравляю тебя с днем Ангела, и отдуши желаю тебе всего хорошего”.

Именно “отдуши”. Будто не описка, а проговорка. Словно признание в том, что его душа не существует сама по себе.

На этом Коля не остановился, и опять вышло “отдуши”. Вроде все слова по отдельности, а читаются залпом.

“С днем Ангела поздравляю, всего лучшего желаю, и учиться обещаю”.

2.

Ох, не хочется пририсовывать Коле лишние пятерки. Тем более что на этот счет тоже имеется документ.

Бумага толстая-толстая. Как видно, в тайном расчете на то, что ее окантуют в раму и повесят на стену.

Называется: “Свидетельство об успехах и поведении воспитанника Житомирской гимназии”.

Видите, успехах. Значит, уже в те времена хорошие отметки почитались чем-то вроде выигрыша в лотерее.

Не случилось у Коли большого везения. Если встречаются четверки, то в плотном окружении троек.

Напротив каждой графы – подпись “классного наставника”, а также “родителей или заступающих на их место”.

Был бы жив Иван Петрович, это была бы его обязанность, но он умер тогда, когда мальчику едва исполнилось полгода.

Так что остается рассматривать фотографии. Размышлять над тем, есть ли связь между короткой жизнью и пышными усами.

Когда человек заводит на лице такое хозяйство, то он собирается жить долго. Поэтому, скорее всего, тут какое-то недоразумение.

После смерти отца все права перешли к матери. В том числе и право расписываться в знак согласия с отметками сына.

Примечательная, надо сказать, закорючка. Другие автографы буквально промелькнули, а эта прочно утвердилась на своем месте.

Уже никто не узнает, чьи фамилии рядом, а тут сразу видно: “Мария Блинова”.

Притом не легкомысленными фиолетовыми чернилами, а самыми что ни на есть черными, под цвет ее вдовьего наряда.

3.

Иногда дело не в толщине страницы, а просто случай. Какой-то сбой произошел в мировых сферах, и бумага смогла проскользнуть.

Почему такой фарт “талону к удостоверению № 904, выданному ученику… для получения скидки с билета III класса…”?

Удивительно? Еще как! Ведь даже страна, где когда-то пользовались этой скидкой, называется по-другому.

Казалось бы, такая мелочь – первый кандидат на вылет, а ее ничто не берет. Можно представить, в каких передрягах она побывала.

Поначалу имела место забывчивость. При выходе из вагона Коля билеты выбрасывал, но тут его что-то отвлекло.

Прочие обстоятельства тоже миновали этот листок. Другие бумаги так разбросало, что концов не найти, а она выплыла.

Попытаемся вообразить целое по детали. Сперва представим зимний украинский денек, а потом перейдем к паровозу.

Сдвинуться с места этой громадине нелегко. Смотрит своими глазками-фарами и словно размышляет.

Вроде как сомневается: для чего куда-то стремиться? не правильней ли переждать на запасном пути?

Так разволнуется, что по самые окна заберется в клубы пара. Будто спрячется в этом облаке от самого себя.

При этом одышка почти предсмертная. С тяжелыми хрипами и ознобом по всему длинному телу.

Понедужит какое-то время, а потом резко очухается.

Чух-чух, чух-чух… Быстрей и быстрей. Гудок уже не тревожный, а веселый, напоминающий разбойный посвист.

На улице холодно, а Коле тепло. Благодаря счастливой скидке в один рубль он наслаждается видом из окна.

Славное это дело – ехать в поезде. Пассажиры движутся вперед, а весь остальной мир неспешно отползает назад.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. “ДА, ДА” И “НЕТ, НЕТ”

…Да будет слово ваше “да, да”, “нет, нет”;

а что сверх этого, то от лукавого.

Мат. 5:37

Глава первая. Ответственный Роше

1.

Эту историю следует начинать не с Коли Блинова, а с Константина Константиновича Роше.

Если бы не Роше, то и Коли не было бы. То есть, конечно, существовал бы какой-то Коля, но вряд ли он мог стать персонажем.

Ну Коля и Коля. Пусть и Блинов, и житель Житомира, но все же это был бы другой человек.

Дело не в том, что Роше – сорок, а Блинову – шестнадцать. Еще неизвестно кого в этой паре следует считать старше.

Арифметика тут точно не действует. Ведь Роше – человек странный, а в странных людях всегда есть что-то ребяческое.

Если бы кто-то решил организовать конкурс чудаков, то Константин Константинович претендовал бы на главный приз.

Конечно, пришлось бы побороться. Одни бы отстаивали Дон Кихота, другие князя Мышкина, но потом согласились: только Роше!

Больно много аргументов в его пользу. Ко всем полагающимся в этом случае тараканам прибавим поэтические наклонности.

А участие в церковном хоре? Это еще сильнее, чем писать километрами стихи.

Кстати, удивительная фамилия – еще один балл.

Угадываете смесь французского с нижегородским? На самом донышке иностранного слова спрятано имя огромной страны.

Прямо-таки не фамилия, а автобиография. Из нее мы узнаем о том, что его предки жили во Франции, а потом их забросило в Россию.

Еще фамилия говорит о дедушке.

Любопытный господин, между прочим. Профессор Военно-инженерной академии и изобретатель цемента для фортов Кронштадта.

Разный материал у дедушки и внука. Один предпочитал нечто основательное, а другой тяготел к почти несуществующему.

Ну и что с того, что дым? Главное, воспарить как можно выше, а дальнейшее не имеет значения.

И результаты у двух близких родственников непохожие.

Роше оставил потомкам не полезную формулу, а лишь пару экземпляров своей книги да еще портрет Александра Дюма.

Некогда Константин Константинович пересекся с романистом и попросил написать несколько фраз.

Чего-чего, а добродушия у этого писателя с избытком. Полнота чувств соответствует полноте фигуры.

С тех пор портрет у Роше всегда на столе. Скосишь глаза в сторону, и любимый автор вновь пожелает тебе удачи.

У Дюма такая улыбка, словно за окном не пейзаж с большой лужей и парой неразлучных петухов, а вечнокипучий Монмартр.

2.

Еще дело в профессии. Трудно представить мирового судью, который все время поглядывает на часы.

Мол, я тут только от сих до сих. Лишней минуты не согласен провести.

Для Константина Константиновича не существует лишних минут. Каждая самая нужная и необходимая.

Если Роше что-то поручено, то он целиком несет ответственность. Не имеет права ничего пропустить.

В данном случае важно не только чувство долга, но вся разнообразная гамма чувств. Уж очень примечательные бывают сюжеты.

Вот истории из первой попавшейся папки.

Помещица грубо отчитала прислугу, извозчики подрались, а карманника поймали за руку…

Сразу начинаешь все проверять. Как говорится, дедуктировать.

А что если барыня сорвалась не просто так, а потому, что буфетчица так и норовила ей насолить?

Существует такое амплуа “стервь-кокет”. Это когда фартучек белый, личико привлекательное, а мысли самые неприятные.

Примерно так размышляет Роше. На одну чашу весов поместит хозяйку, на другую особу в фартучке…

Теперь надо разобраться с карманниками.

Глупо они поступили. Житомир – город настолько маленький, что воры тут наперечет.

Дойдя до извозчиков, начинаешь издалека.

Интересно, просто так они повздорили, или тут вопрос принципиальный?

Например, спорили о том, доедет ли колесо до Москвы? Если одно не доберется, то, может, четыре или восемь?

Тут Роше, конечно, спохватится: да к чему это я? на какие пустяки трачу свое время?

Нет, помянуть Гоголя всегда хорошо. Спросишь у него совета и непременно получишь ответ.

3.

Мировому судье положена солидность. Иногда дело заходит настолько далеко, что появляется брюшко.

Да и как без брюшка? Ведь в уставе сказано, что судья должен иметь недвижимости не меньше чем на шесть тысяч.

Шесть тысяч, надо сказать, это кое-что. Не только дом с мезонином, а пара пристроек и небольшой садик.

Казалось бы, какая связь между мезонином, брюшком и правосудием, но что-то общее тут проглядывает.

Начать с того, что судье хорошо дома. Накинешь халат, расположишься в кресле, и, кажется, нет никаких забот.

Отчего бы Константину Константиновичу не жить так? В начале дня хлопотать о других, а в конце исключительно о себе.

Почему-то не получается. Все время возникают мысли о том, как кому-то помочь.

Наделил же его Господь неумеренным правдолюбием. Если что-то против его принципов, он сразу вмешивается.

Уж какое тут брюшко? Скорее, забудешь пообедать и лишь к ночи вспомнишь, что весь день не ел.

Еще у Роше удивительная способность находить сторонников. Он просто не может с кем-то свои хлопоты не разделить.

Мало того, что добьется справедливости, но воспользуется этим поводом для создания чуть ли не сообщества хороших людей.

Одно дело – Константин Константинович, а другое – он же с сотоварищами. Тут, считай, не партизанская вылазка, а настоящая война со злом.

У каждого человека есть ключевое слово. Своего рода пароль, с помощью которого проникаешь на глубину.

Для Роше важнее всего “ответственность”. Пребывание на этом свете для него не только подарок, но и обязанность.

Притом ведь не президент или император, а мировой судья! Мог бы вообще ни о чем не думать, кроме тех же карманников и извозчиков.

Да еще, конечно, о себе, любимом, кресле-качалке и теплом пледе, навевающих сладкие сны.

4.

Казалось бы: опять Роше лезет на рожон! Впрочем, при полном неравенстве условий он часто выходил победителем.

Порой вмешивался в такие области, которые людям просто не подвластны.

Что можно сделать, если Бог не дал детей? Надо просто принять это как должное.

Даже по такому тонкому поводу Константин Константинович имел независимое мнение.

Причем искать вторую половину не собирался. Как обычно, рассчитывал только на себя.

Не понимал, как можно отважиться на такой шаг лишь по той причине, что нелегко жить одному.

И вообще, как это без пафоса, блеска в глазах и ощущения того, что случилось что-то непоправимое!

Это у него от занятий сочинительством. Пусть результат его усилий скромный, но в данном случае важнее порыв.

Не бывает стихов без минутного восторга и приближающихся слез. Без уверенности, что это не ты пишешь, а кто-то водит твоей рукой.

Женитьба тоже требует вдохновения. Уж если это подчас случается, то всякий раз должно быть как впервые.

Такой человек Константин Константинович. Не представить, что он не только воспарял духом, но занимался прозаическими вещами.

Иногда, конечно, придет в голову: вот бы казенную бумагу начать как-нибудь эдак!

Мол, дождь, слякоть, тяжело на душе… Было бы странно, если бы погода была мерзейшая, а их ведомство сидело без дела.

5.

Как всегда, Константин Константинович не присоединился к большинству и остался в гордом одиночестве.

Что если это будет не вся семья, а лучшая ее половина? Не сварливая жена, вечно недовольная мужем, а умный и красивый сын?

Вот как просто – усыновить, и все… Обзавестись членом семьи гимназического возраста и нести за него ответственность.

Узнаете нашего героя? Взваливать на себя новые заботы у него всегда получалось.

Жизнь сразу потекла по-другому. С самого утра уже волнуешься: хорошо ли поел? тепло ли оделся? собрал ли портфель?

Так и крутишься целыми днями. Стараешься предупредить любое желание и вовремя помочь.

Как быстро они стали близкими людьми. Через несколько месяцев в пасынке проступили его собственные черты.

То подмигнет так, что сразу представляешь Роше. Или засмеется не обычным своим смехом, а словно позаимствованным у приемного отца.

6.

Опасно бывает заноситься. Лучше бы он не делал попыток заглянуть в будущее.

Жил бы себе, поживал в этом конкретном дне. Радовался пятерке сына и сетовал на то, что он получил в драке синяк.

Думаете, этого недостаточно? Отсутствие событий иногда становится главной радостью.

Вот бы так и автору исторического повествования. На какие-то вещи закрывать глаза.

Смерть Сережи Левченко правильней было бы проскочить.

Мимо, мимо ноября тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Самую большую скорость разовьем около двадцать шестого ноября.

Нет, все же так не выходит. Раз мы решили распутать этот клубок, то лучше обойтись без разрывов.

Правда, и рьяность ни к чему. Уже тем выразим понимание ситуации, что не станем в нее вторгаться.

Просто упомянем о том, что Роше целыми днями не отходил от больного Сергея, а потом закрыл ему глаза.

Это тоже отцовская обязанность. Если ты назвался этим именем, то должен пройти через все.

7.

На житомирском Русском кладбище с восьмидесятых годов позапрошлого века возникла своего рода грибница.

Сперва из жизни ушел отец, потом мачеха, а теперь пасынок. Когда тут найдется место ему, семейство можно будет считать в сборе.

Памятники стоят так близко друг к другу, что сразу угадываешь характер всех участников сообщества.

Серый гранитный крест Константина Егоровича Роше, утвердившийся на большом камне, виден с любого расстояния.

Так и человек был видный. Не зря за заслуги на поприще военной инженерии он получил потомственное дворянство.

Иное дело памятник его супруги, Александры Саломатиной, многолетней надзирательницы житомирских гимназий.

Хотя в должности угадывается чуть ли не обещание наказания, но все же в ней преобладали женские качества.

Потому и в надгробии есть что-то затейливое. Когда бы не обстоятельства места, эту башенку можно было бы принять за фрагмент трюмо.

При жизни между супругами тоже существовало разделение. Долгие годы бас старшего Роше смягчался дискантом жены.

Зато могила Сережи Левченко вышла какая-то неопределенная. Говоря в наших терминах, бесхарактерная.

Ведь Сережа только начинал. Если будущее и проглядывало, то лишь как некая возможность.

Спи, милый мальчик, под бронзовым крестом. Вместе с тобой здесь упокоилось все, что не случилось в твоей судьбе.

А ведь мог, мог добиться многого… Уж очень важные уроки он получил от приемного отца.

Тут только и остается, что помолчать. Константин Константинович тоже так чувствовал: вроде надо сказать что-то, но слов почему-то нет.

8.

Иногда чужую смерть так же невозможно пережить, как свою собственную.

Вроде и отвечаешь, и задаешь вопросы, но на все смотришь как бы со стороны.

Спасибо словам! Если Роше пришел в себя, то лишь потому, что они однажды вернулись.

Константин Константинович попытался разделить слова на строчки. Посмотрел, как они выглядят в определенном соотношении.

Давно он открыл этот способ. Когда происходит что-то непереносимое, лучше всего поведать об этом тетради.

Сел за письменный стол – и все равно что выговорился. Вряд ли он стал бы откровенничать со знакомыми, но от читателя у него нет тайн.

Так исповедуешься в поезде. Ночь, темно, почти не видно собеседника… Скорее, рассказываешь это не ему, а себе.

Немного боязно цитировать. Человек превосходный, а вот тексты никудышные.

В жизни Константин Константинович тоже брал на тон выше. Так прямо и говорил: благородство, милосердие, честь…

Вообще слов не жалел. Там, где нужно одно определение, у него два или три.

“Книгу эту с чувством благоговейной любви и неумирающей скорби, – предварял он свою „Поэму души“, – посвящаю незабвенной памяти юноши-сына Сергiя”.

Все-то ему мало. Любовь – благоговейная, скорбь – неумирающая, а память – незабвенная.

Словом, не Актер Актерович, а Поэт Поэтович. Чуть не каждое слово не обходится без умножения на два.

Вот еще “сын-юноша”. Что следует понимать в том смысле, что его воспитанник навсегда юношей останется.

Кстати, как правильно – Сергей или Сергiй? Это в зависимости от того, что конкретно имеется в виду.

Тут, конечно, разные значения. Назови Роше его Сергеем, это было бы уменьшительное, а ему хотелось преувеличить.

9.

С поэзией у Роше получалось не очень, но все же автором ему удалось стать.

Он чуть не сравнялся в этом с настоящими художниками. Ведь художники не плывут по течению, а сочиняют свою жизнь.

Сочинять – значит усложнять. Придумывать препятствия, которые самому же придется преодолевать.

Если получится, то сразу ощутишь себя не тварью дрожащей, а самым настоящим Наполеоном!

Наполеон ведь тоже художник. По крайней мере, по части создания трудностей ему равных нет.

Сомкнет руки на груди, обнаружит классический профиль и произнесет: “Обстоятельства? Я их создаю”.

Так и Роше создавал. Судьбы народов от него не зависели, но кое-что было в его власти.

Самое важное тут – твердость. Стремление в хаосе впечатлений очертить некий сюжет.

Конечно, недоброжелатели тут как тут. Только почувствовал вдохновение, а уже ловишь косой взгляд.

Больше всего досаждали представительницы противоположного пола. В конце концов Роше опять попал в номинацию “женихи”.

Он уже и забыл, что такое бывает, как вдруг вновь забурлило.

Как вы понимаете, все это под видом сочувствия.

Как же вы один? Неужто никому не захочется ваше одиночество разделить!

Другой не устоял бы, а он непреклонен. Вежливо благодарит и смотрит вдаль.

Претендентки, конечно, так просто не отступили. Еще несколько месяцев ходили друг к другу в гости, чтобы все окончательно уточнить.

Все же трудно мировому судье без внимания. В грустную минуту он сразу начинает искать глазами улыбку.

Да вот же она. Всегдашний спутник его жизни весело и тепло смотрит с портрета.

Всем видом говорит: не тушуйся, Константин Константинович. Ведь в отличие от исполнителя автор прокладывает дорогу сам.

Говоришь, не все получается? Ну так и я начал с чего-то второстепенного, а потом пошло-поехало…

Глава вторая. Новый сын и еще дети

1.

Творчество – это нетерпение. Кажется, или ты возьмешь рубеж, или так и будешь склоняться над чистым листом.

Все это имеет отношение к творцу реальности. Тут та же дилемма: или сейчас, или никогда.

Начинаешь с попытки систематизировать то, что впоследствии пригодится.

Этакий прицельный взгляд на все. Берешь газету с такой мыслью: а вдруг здесь есть что-то для тебя?

Однажды Роше открыл “Сын отечества” и сразу понял: вот оно. Словно это не статья, а обращенное к нему письмо.

Тут тоже не обошлось без преувеличения. Когда типографские буквы стали огненными, он совсем не удивился.

Волнение усиливалось с каждой минутой. Через некоторое время лист пылал и освещал ему путь.

2.

Уж действительно, сюжет так сюжет. Притом без всяких там умело подстроенных неожиданностей.

Во-первых, мальчик резкий, прямой, жесткий. Так и норовящий сделать что-то вопреки.

Непонятно, откуда в нем это. Был бы из семьи одесского биндюжника, так ведь сын почтенного провизора.

Вообще-то аптекарь не только профессия, но и характер. Прежде всего тут нужно хладнокровие.

Как иначе просидеть весь день на стуле? Произвести такое количество микроскопических действий, которое под силу лишь муравейнику.

Не случайно среди людей этих занятий столько евреев. Внимания тут нужно не меньше, чем при чтении священных книг.

Ощущения при этом возникают возвышенные. Ведь ты не только что-то соединяешь, а приобщаешься к мировой гармонии.

Сам удивляешься: буквально один к одному. Обидно, что эта красота исчезнет в чьем-то желудке.

Отец мальчика, Мендель Янкелевич, и в жизни избегал крайностей. По крайней мере, старался их уравновесить.

Например, решил крестить детей. Бог этой потери не заметит, а пятерым его отпрыскам все-таки будет легче.

Кстати, он сам хоть и важная фигура, но несамостоятельная. Достаточно взглянуть на его вывеску, чтобы в этом убедиться.

Называется: “коммерческий агент Санкт-Петербургской химической лаборатории”.

Да ведь это о том же. Как бы кто ни надувал щеки, он на самом деле не целое, а часть.

3.

Это не семейство, а коллектив. Или, как они сами выразились бы, мешпоха.

Два сына, три дочки, жена, дедушки и бабушки… Все время что-то спрашивают, требуют, предлагают.

Можно сказать, гвалт, но точнее все-таки гул. Когда столько людей собирается вместе, жизнь достигает наивысшего напряжения.

Достается бедному аптекарю. Все же имеешь дело с огнеопасным материалом и постоянно ожидаешь взрыва.

Малейшая неосторожность, и все насмарку. Так заполыхает, что только держись.

Никто не соглашается на роль составляющих. Все время заявляют свои права.

Представляете, если бы элемент рецептурной прописи отстаивал независимость?

Мол, не собираюсь никому подчиняться! Объявляю власть низложенной и не хочу вступать ни в какие союзы!

С фтором или сульфатом был бы короткий разговор, а как прикажете поступать с сыном?

Хотелось бы поговорить с Сашей, но как это сделать? Вещи в его комнате на своих местах, а сам он где-то в Петербурге.

Не сидится детям Менделя Янкелевича. Сперва с места сорвался старший, а вслед за ним двинулся младший.

4.

Мы уже говорили, что творца не бывает без нетерпения. Без ощущения того, что этой минутой должен распорядиться ты сам.

Прямо какой-то зуд тебя преследует. Вроде есть другие заботы, а ты возвращаешься к одной мысли.

Вот действительно: кто-то водит твоей рукой. Сам не понимаешь, как оказываешься на вокзале и едешь в Петербург.

В шестнадцать лет можно просчитать последствия, но какой ты тогда автор? Так что без легкомыслия не обойтись.

Правда, иногда одолевают сомнения. Вдруг замечаешь, что одно не сходится с другим.

Вроде все сделал, как хотел. При этом совсем не подумал о петербургском климате.

Приготовился жить при морозце, а тут дождь… У Ротшильда нет столько одежды, сколько раз здесь меняется погода.

Вот такой этот мальчик. Вдохновенный, переполненный своей призванностью, но без ботинок и пальто.

Многообещающая фамилия – Гликберг. В переводе с идиш получается “гора денег”.

У него ни горы, ни пригорка. Редко набирается горстка, но она сразу испаряется.

Так и живет. Хорошо, если поел, а еще лучше, если смог выйти из дома. Когда получается то и другое, чувствуешь себя королем.

5.

Еще прибавим неважные оценки и письма отца, которому если чего-то не жалко, то только проклятий.

Вот бы он присылал обвинения в равной пропорции со вспомоществованием. Несправедливо такое читать натощак.

Непонятно, что ему надо. Вряд ли стоит шуметь из-за отметок, после того как случилось нечто более важное.

Не считает ли он, что Саша своего рода агент одесского дома? Что стоит пересдать какие-то предметы, и все вернется на круги своя.

Так чувствует себя поэт после первой публикации. Самый решительный шаг сделан, а отклика все нет.

Затем вдруг отклик, но такой, что лучше молчание. Удивительно, как можно не замечать очевидных вещей.

Потом открываешь газету, и тебя охватывает счастливое чувство.

Именно это ему хотелось прочесть. Не в том дело, что хвалят, а в том, что угадано что-то важное.

Больше всего радует, что написал это человек почти незнакомый, но ему как-то удалось войти в твою жизнь.

6.

Тут тоже имели место совпадения.

Начать с того, что автор “Сына отечества” Александр Яблоновский окончил одесскую гимназию, а потом переехал в Петербург.

Все же у них с Гликбергом много общего. Если не учителя и соседи, то улицы и пейзажи.

К тому же Яблоновскому двадцать семь. Годы юности еще не окончательно растворились в его памяти.

Не забыл, что такое попасть в столицу. Как это жить, постоянно оглядываясь на ее красоты, и думать: а при чем тут я?

Еще, конечно, Гликбергу повезло. Ведь его случай хотя и типический, но для газеты мелкий.

Каждое утро редактор читает материалы своих авторов и половину выбрасывает в корзину.

А что прикажете делать? Когда речь о двух войнах и трех кораблекрушениях, то приходится выбирать.

Отчего Саше такое почтение? Ведь даже прохожие не обращают на него внимания.

Плетется этакая бледная немочь. Цветом лица почти слился с городским туманом.

Не вспомнил ли редактор о том, что это все-таки “Сын отечества”. Само название предполагает симпатию к детям своей страны.

Так мальчик вознесся на самый верх газетной страницы. Занял положение вблизи коронованных особ.

Представляете: здесь события в английском королевском семействе, а тут горести мальчика из Одессы.

Читатель сам разберется, что важнее. Мало что говорящие перемещения принца крови или Сашино неведение, куда пойти.

Для кого-то 8 сентября 1898 года просто число, а для Гликберга – особый день. В пору отмечать его наравне с днем рождения Государя.

Думаете, нужны флаги? Обойдемся ощущением, что столько-то лет назад переменилась его судьба.

7.

Саша и прежде видел свою фамилию в газете, но с обязательным уточнением. Имя деда обозначало скобяную лавку, а отца – аптеку.

Статья Яблоновского не поминала ничего материального. Ну, может, только прохудившиеся сапоги.

В этом и есть его свобода. Дед и отец существовали в связи со своими накоплениями, а он сам по себе.

Уже сказал мальчик Мотл: “Мне хорошо, я сирота”? Нет, это случилось позже, а значит, он подумал так первым.

Не будем отвлекать Гликберга. Пусть перечитывает статью хоть тысячу раз, а мы заглянем ему через плечо.

“В одной из местных гимназий, – писал Яблоновский, – минувшей весной „срезался на алгебре“ 16-летний гимназист. Он должен был остаться на второй год в пятом классе, но родители его на это не согласились и… отказались от мальчика совершенно… Родители его живут в Одессе и с апреля месяца до нынешнего дня не присылают ему ни копейки на содержание. Все, что они прислали, это странное письмо, в котором назвали сына за его „проступок“ подлецом. Между тем отец юноши в качестве представителя одной крупной фирмы получает, как говорят, огромное жалованье… На всякий случай напоминаем его отцу (может быть, эти строки попадут ему), что поступок его нарушает и божеские, и человеческие законы. В божеском, впрочем, он едва ли что-либо разумеет, но человеческие исполнять обязан, и потому нелишне будет напомнить ему 172 статью 1 тома, ч. 1. Вот как читается эта статья: „Родители обязаны давать несовершеннолетним детям пропитание, одежду и воспитание, доброе и честное, по своему состоянию“”.

Повезло Саше. Редко журналисты стараются не только для себя, но и для своего героя.

Уж не в упорном ли чтении Достоевского дело? В его рассуждениях о слезинке ребенка, которая не стоит всех хрустальных дворцов.

Вот же она, эта слезинка. Поднеси платок, и на лице твоего подопечного сразу засверкает улыбка.

Благое дело задумал автор, а все же есть тут противоречие. Надо сказать, любимый писатель тоже спотыкался на этом месте.

Вроде слезинка превыше всего, а ведь совсем не любая. Если, к примеру, плачет еврейский ребенок, то можно не проявлять рвения.

Пусть журналист с такой позицией не согласился, но и не стал ее игнорировать. Где-то на глубине эта точка зрения присутствует.

Иначе почему под финал статьи он напомнил отцу мальчика, что они верят в разного Бога?

У Яблоновского – Бог, а у Менделя Янкелевича – Б-г. Для одного главное сказано в Нагорной проповеди, а для другого – совсем в других книгах.

Так что на Христа ссылаться бессмысленно. Если слова о добре и ответственности внятны аптекарю, то лишь в контексте закона.

Вот и тычешь под нос первый том, часть первую. Даешь понять, что там, где мораль не действует, остается апеллировать к чувству страха.

8.

Бочка меда не без капли дегтя. Не без ощущения, что если бы Сашины дела складывались по-другому, он был бы все равно уязвим.

Такая квадратура круга. Яблоновский сочувствует униженным и оскорбленным, а евреям немного не доверяет.

Ну, может, самую малость. Никак не уходит из головы, что его герой – сын одесского провизора.

Да и читатель при всей своей доброжелательности на такие вещи обращает внимание.

В статье есть пропущенное слово. Автор даже сочинил пару абзацев, чтобы его обойти.

Закончив статью, сделал приписку. Опять же слово не назвал, но максимально к нему приблизился.

“Фамилия и служебное положение этого более чем современного отца известно нашей редакции и не печатается здесь лишь из понятного нежелания оскорблять сыновье чувство и без того несчастного юноши”.

К Сашиным чувствам следует присоединить эмоции читателя. Да и его, автора, ощущения, если уж на то пошло.

Что ни говорите, а дипломатия оправданная. Имеющая в виду некую высшую цель.

Не хотелось Яблоновскому переусложнить ситуацию. Ведь если прибавить еще и еврейство, то голова пойдет кругом.

Как вы понимаете, Роше эти соображения не касаются. Он и сейчас не вместе со всеми, а сам по себе.

9.

Уже говорилось, что Константин Константинович растаял. Он еще дочитывал эту статью, а все сомнения были отброшены.

Возможно, фамилия ускорила решение. Ведь если быть нужным, то только тем, кому больше никто не поможет.

Вне зависимости от того, как звали юношу, какой у него рост или цвет волос, он стал для него родным человеком.

Сын – это тот, кому ты необходим больше всех. Если даже это совсем чужой мальчик, то он и есть твой сын.

Потом Роше еще больше утвердился в этом чувстве. Узнав, что герою статьи столько же лет, сколько Сергею Левченко, ничуть не удивился.

Как тут не возблагодарить Высшую силу, которая отнимает и в то же время проявляет щедрость?

Это и есть равновесие в природе. Главное – не пропустить момента, когда маятник, отклонившись назад, медленно двинется вперед.

10.

Ох, и любят российские подданные погадать на газетной странице. Благо тут всегда есть что-то этакое…

Такова ежеутренняя зарядка наших сограждан. Немного размялся, побродил в эмпиреях и перешел к текущим делам…

Нет, Константин Константинович не такой. Если он задался каким-то вопросом, то непременно на него ответит.

Первое знакомство подтвердило правильность выбора. Правда, это было сходство по принципу дополнительности.

Роше сразу почувствовал: они потому необходимы друг другу, что в одном есть то, что отсутствует в другом.

Вот так Дон Кихот невозможен без Санчо Пансы, а Дон Жуан без Сганареля.

Первый, к примеру, худой, а второй – толстый. Или один холеный аристократ, а его спутник – настоящий лапоть.

На сей раз противостояли малый и большой, имеющий склонность к патетике и тяготеющий к иронии.

Кстати, приемный сын тоже не чурался поэзии. Правда, в отличие от воспитателя на значительность не претендовал.

Скорее, это не стихи, а стишки. Какой-то уж очень легкомысленный у автора тон.

Казалось бы, откуда в юноше столько яда? Прямо не Саша, а целая Санкт-Петербургская химическая лаборатория.

Так тут разделились роли. Отец нахмурился и топнул ногой, а сын улыбнулся и захлопал в ладоши…

Взглянешь со стороны: ну прямо рыжий и белый! Потом решишь: а ведь это разнообразие и есть жизнь.

Конечно, стихи ни при чем. Вряд ли в этой сфере между ними возможно сотрудничество.

Зато по поводу невымытой шеи и неглаженых рубашек сотрудничество в разгаре. Порой переходящее в долгие препирательства.

Теперь Роше точно известно, что такое совместная жизнь. Это когда существование одного проясняется присутствием другого.

Глава третья. План Константина Роше

1.

Не то чтобы Коля не знаком с Константином Константиновичем. Все-таки столько времени прожили на одной улице.

Каждое утро у них общий маршрут. Блинов направляется в гимназию, а Роше – на службу.

Пересекутся взглядами – и смотрят в разные стороны. Словно один другому интересен не больше пролетевшего воробья.

Когда Коля почувствует, что опаздывает, то начинает искать глазами соседа.

Да вот и он! Движется к месту назначения с той же неизбежностью, с какой стрелка подходит к цифре девять.

Коля удостоит спутника быстрого взгляда, словно посмотрит на циферблат, и пойдет немного быстрей.

Когда Блинов читал статью в “Волыни”, то ему ясно вспомнился этот прохожий.

Вот Роше спешит, помогая себе руками. Кажется, он переплывает улицу. Поэтому его портфель взлетает на уровень волны.

Почему Коля не сразу понял, что это за человек? Ведь плохие люди не бывают смешными.

И еще такое соображение: не зря он по нему сверял часы! Если по кому-то сверять время, то только по нему.

2.

Прежде его жизнь была неопределенная, а сейчас счет пошел на минуты. При этом помнишь, что самое главное впереди.

Колиным братьям это не интересно. Они почти не обращают на него внимания.

Углубились в разговоры, как в длинный туннель. Ведут себя так, словно они одни.

Так актеры увлекаются игрой. Понимают, что где-то есть публика, но им сейчас не до нее.

В который раз Коля смотрит эту пьесу. Наизусть знает не только последовательность событий, но и реплики.

Сперва братья призовут к скорейшим реформам. Кто-нибудь непременно хлопнет кулаком.

Вот такие застолья в нашем отечестве. У нас обед всегда больше чем обед.

Хорошо бы, и Коле позволили высказаться. Уж он бы никому спуску не дал.

Вот, к примеру, вы, министр просвещения! Не слишком ли строго исполняются ваши приказы?

Ну а вы, министр здравоохранения! Почему количество смертей превышает число выздоравливающих?

Скажете, попахивает хлестаковщиной? Ну так какие оппозиционные требования без некоторой завиральности?

Что была бы за жизнь, если бы люди от власти садились за стол с рядовыми гражданами!

Нет, предпочитают раздельное питание. Мало того, что избегают нервных обсуждений, но не хотят отведать замечательных пирогов.

Да и братья на разговорах не задерживаются. Помитингуют немного и переходят к чему-то столь же важному.

Едят медленно и с удовольствием. Не столько пережевывают, сколько переживают.

Тоже шоры своего рода. До тех пор, пока не доберутся до цели, будут усиленно работать челюстями.

Однажды Коля сломал этот сценарий. Все буквально замерли, когда он сообщил о своем решении.

3.

Статья в “Волыни” имеет прямое отношение к публикации “Сына отечества”.

После истории с Сашей Роше поверил в силу печатного слова. Да и как тут усомнишься, если у него появился сын.

Что бы он делал без этой газеты? Какая пустота поселилась бы в его жизни!

К тому же не в его характере останавливаться. Раз однажды получилось, то надо продолжать.

Никогда “Волынь” не помещала ничего подобного. Тут не просто размышление, а настоящее воззвание.

При этом автор не прячется за абстрактным “мы”, а говорит от своего лица.

Вот так запросто – Константин Роше. Очевидно, что всю ответственность он берет на себя.

Уже название удивляло: “К устройству волынской столовой в голодных местах”.

Как видно, это следовало понимать так, что, если все будут против, Роше сделает по-своему.

Не приравнивал ли он себя к официальным инстанциям? Ведь только они не спрашивают, а ставят в известность.

4.

Образовалось что-то вроде цепочки. В самом ее конце находился Коля с газетой в руках.

Подобно тому как Роше перечитывал статью в “Сыне отечества”, Блинов чуть не зубрил публикацию “Волыни”.

Здесь предощущался поступок! Да что поступок, тут подвиг был не исключен!

Речь шла о голоде в Поволжье и на Урале. О том, что хотя житомирцы далеко от этих мест, им не следует оставаться в стороне.

Вот, например, Роше, уже действует. Через несколько номеров сообщалось о первых результатах.

“Я получил 14 мая от уфимского губернатора следующую телеграмму: „Помощь нужна северу Белебеевского уезда. Благоволите приехать в Уфу, где в течение нескольких часов получите лично от меня указания, удостоверения, сведения. За содействие будем искренне благодарны…“ Итак, из разных мест, куда я послал запросы и предложения своих услуг по продовольствию голодающих на великодушно жертвуемые волынчанами средства, откликнулась первая Уфимская губерния”.

Значит, обращений было несколько, а ответ один. Остальные, как видно, совсем не заинтересовались.

Существует, знаете ли, недоверие к свободной инициативе. Всегда трудно предположить, куда эти порывы заведут.

Так что молодец этот уфимец. Наверное, действительно думал о согражданах, если не стал цепляться к формальностям.

Еще удивительнее то, что за столько лет пребывания в начальственном кресле не отвык от церемонности.

Вот почему понимание пришло сразу. Ведь как для одного естественно “благоволите”, так для другого “великодушно”.

“Чем менее остается времени до отъезда на место народной беды, тем сильнее охватывает меня нетерпение, но вместе с тем все больше растет во мне тревога, все сильнее сжимается сердце. Не труда и не усталости я боюсь; боюсь душевных мук, которые придется пережить при виде невозможности накормить и спасти всех несчастных, которые, заслышав об открытии столовой, будут, истощаемые голодом, искалеченные цингой, тащиться со всех сторон и, вонзая в меня свои острые, горячечные глаза, с хриплым стоном отчаяния просить хлеба… а где я его возьму для всех?”

Свою статью Роше писал почти как стихи. То есть не жалел сил на то, чтобы выразиться по-особенному.

Не говорить же: “стремление” и “умирающие от голода”. Куда выразительней: “подъем духа” и “погибающий младший брат”.

Как ни важны слова, но все же не только в них дело. Самое важное, что у него есть план.

“Думая постоянно об этом, исчисляя и комбинируя разнообразные виды крупной в совокупности и необременительной для единоличных пользователей помощи голодающим, я остановился на таком проекте: если бы каждый из 4 тыс. служащих и интеллигентных людей среднего достатка, зарегистрированных в Памятной книжке Волынского статистического комитета за 1899 год, решил ежемесячно жертвовать на голодающих по одному рублю, собралась бы в течение 3 месяцев, без малейшего напряжения материальных средств давальцев, крупная сумма в 12 тыс. рублей”.

Сначала Роше балансировал на границе поэзии и прозы, а потом ее решительно преодолел.

Как бы приблизился к обрыву и бросился в воду. Затем ощутил ритм и двинулся вперед.

Есть у стихов что-то общее с плаванием брассом. Одну строчку подгоняет другая, так же как за правой рукой следует левая.

“Какая на первый взгляд мелочь эти проценты, а в общем они образуют сумму, которая дала бы возможность спасти от голода людей, таких же, как и мы, но безмерно несчастных, тех,

Кто все терпит во имя Христа,

Чьи работают грязные руки,

Предоставив почтительно нам

Погружаться в искусство, науки,

Предаваться мечтам и страстям”.

Тут пловец доплыл и оказался на берегу. В этот момент всем стало ясно, это и есть “Константин Роше”.

5.

Уже существовала договоренность с уфимским губернатором, но Роше хотел кое-что проверить.

Например, понять, в какой степени сограждане разделяют его чувства. Найдут ли они время отвлечься от своих забот.

Результат оказался скромный, но не бессмысленный. Некоторые кошельки все же открылись.

Правда, обошлось без тайных пожертвований. Подчас сумма маленькая, а фамилия дарителя во всю строку.

Не для всех это было отпиской. Подчас обнаруживался самый что ни на есть сердечный вклад.

К примеру, Наточка Бернацкая пожертвовала один рубль. Скорее всего, экономила на завтраках и отложила покупку нового платья.

Так и написано: Наточка. Есть такие милые девочки, которые любят называть себя уменьшительными именами.

А это уже не одно, а несколько лиц. Сразу за Наточкой следуют “игравшие в карты” и приславшие “1 руб. 20 коп”.

Наверное, играли до утра, а потом решили отдать выигрыш на благое дело. Так обрадовались своей щедрости, что забыли написать фамилии.

Иногда денег нет, и несешь, что есть. У одного нашлось “26 пуд. сухарей”, а у другого “8 мужских рубах, 75 аршин холста”.

Кто-то приобщился к народным страданиям с помощью носового платка. Можно сказать, утер голодающим нос.

Этот платок потянул на две строчки. Отнял газетной площади больше, чем рубахи и холст.

Отдельная заметка сообщает о жертвователях-евреях. Правда, эти люди живут так трудно, что сами не отказались бы от помощи.

Все же Моисей Бергал отстегнул пятьдесят марок. Наверное, барон Гинцбург дал бы больше, но это тоже кое-что.

Кстати, это время необычайного успеха театральных массовок. Зрителю очень нравились живописные скопления людей на сцене.

По этой части преуспели в Художественном театре. Даже третьестепенный “Кушать подано!” тщательно прорабатывал свою роль.

Заметки в “Волыни” все равно что массовка. Казалось бы, просто перечисление, а ведь никто не потерялся, все остались собой.

6.

Особая статья – деловые люди. Им надо во всем принять участие, а уж эту ситуацию никак нельзя упустить.

Вписались тютелька в тютельку. Будто вся эта история придумана исключительно для них.

И голодающим польза, и они кое-что заработали. Пусть не разбогатели, но время провели не зря.

Хозяин книжного магазина Савчук давно собирался сбыть ненужный товар. Так вот сейчас это получилось.

Он тоже действовал через “Волынь”. Даже имя Константина Константиновича ему пригодилось.

“В распоряжение К. К. Роше пожертвовано и продаются в книжном магазине г. Савчука в пользу голодающих следующие книги: 1. Общедоступное руководство по борьбе с огнем, соч. М. П. Лобановской, 100 экз. по 25 коп. за каждый (вместо 1 руб). 2. Страшная ночь, рассказ, соч. Островского, 50 экз. по 15 коп. за каждый (вместо 40 коп.)”.

Так что все более или менее неплохо. И благотворительность набирает обороты, и магазин с этого имеет процент.

Крупным суммам взяться неоткуда, но и маленькие не лишние. Если бы издания лежали на складе, то польза от этого только мышам.

Житомирцам Савчук тоже облегчил жизнь. Кто не захочет за сорок копеек принять участие в общем деле?

Правда, тематика подкачала. Были бы издания душеспасительные, а тут советы погорельцам и страшилка для детей.

Месяца через два-три случайно наткнешься на эти книги и немного взгрустнешь.

Вот вам, бабушка, и страшная ночь… Не уберегли нас с вами сочинения госпожи Лобановской.

Роше и рад бы об этом поразмышлять, да нет времени. Поэтому он пожмет плечами и возвращается к своим делам.

Потом опять вспомнит: ну и Савчук! Все же не только словчил, но что-то правильно угадал.

Только подумайте: “В распоряжение…”! Значит, не просто Дон Кихот, а чуть ли не полномочный представитель голодающих Урала.

7.

Как эта идея пришла ему в голову? Скорее всего, не обошлось без высшего авторитета.

Уж насколько Роше самодостаточен, а для него тоже существует иерархия.

На самой ее вершине находится граф Толстой. Мировой судья ловит буквально каждое его слово.

Чаще всего голос свыше раздается со страниц “Ведомостей”. Со своими подданными писатель общается через эту газету.

Кого-то другого печать обезличивает, а великого Льва узнаешь сразу. Так и видишь, как он поглаживает бороду, а потом говорит:

– Рациональней всего помогать с помощью столовых. Денег давать в руки мужику неслед: либо он их сопрет, либо начнутся нежелательные явления на почве корыстолюбия…

Сам-то старец маленький, а голос твердый. Отлично натренированный в разговорах с крестьянами, женой и детьми.

Особенно примечательны слова “неслед” и “сопрет”. Кажется, в эту минуту его брови поползли вверх.

Слова о голоде Роше не только запомнил, но вписал в сердце. Почувствовал, что теперь жизнь пойдет по-другому.

Помимо того, что это было задание учителя, тут имели место личные мотивы.

Все же у Роше появился сын. Так что без педагогики ему никак не обойтись.

Хорошо бы, чтобы это было настоящее испытание. В диапазоне от кораблекрушения до войны.

Впрочем, судьба сама знает, что надо. Всем вариантам она предпочла поездку на голод.

Еще судьба подарила спутников. Вокруг его идеи быстро сложилась компания.

Кому – шестнадцать, кому – семнадцать. В этом возрасте лучше не ехать в такую даль, а с опущенной головой идти к доске.

Константин Константинович и рассчитывал на юность. Если предстоит крестовый поход, то пусть это будет крестовый поход детей.

Взрослых вряд ли перевоспитаешь. Только начнешь им объяснять, а они сразу кидаются возражать.

Тут существует такая закономерность. Пока человек растет, он накапливает, а вырастая, сразу теряет.

Так что лучше спешить. Ведь так можно не заметить, когда ситуация станет необратимой.

Кстати, не напоминает ли вам что-то это сообщество? Ну, конечно, Ноев ковчег.

Всего восемь участников, а буквально каждый представитель.

Как говорится, каждой твари по паре.

Двое от хвостистов и второгодников, двое от медицины. Еще двое без определенного статуса.

“Сегодня К. К. Роше выезжает в Белебеевский уезд для устройства там столовой для голодающих, – сообщала „Волынь“, – Одновременно туда направляется с ним небольшой отряд добровольцев, в состав которого вошли следующие лица: сестры милосердия Лаврова, Москаленкова и Бездзинская, г-жа Грабовская, Петрашевская, г-н Блинов и ученик VI класса Гликберг.

Отряд снабжен аптекой, пожертвованной житомирским обществом врачей, доставку которой до железной дороги принял на свой счет г. Шейфер”.

Вот какое уважение. Только в официальной хронике сперва называют имя, а потом место назначения.

Так и тут. Впереди Константин Константинович, а вслед за ним весь его разноголосый выводок.

Когда собирается столько молодых людей, сразу становится весело. Может показаться, что они едут на пикник.

8.

Чего требовать от детей? До тех пор пока Роше им не втолкует, они не закроют рта.

Зато когда объяснит, посерьезнеют. Поймут, что для их руководителя нет мелочей.

Тут главное – точность. Однажды забудешь сказать спасибо, а потом будет поздно.

Так что надо спешить. Выразить благодарность врачам за аптечку, а Шейферу за то, что доставил ее к поезду.

Лицо у Константина Константиновича вдохновенное. Даже когда он договаривается о теплой одежде, оно горит нездешним огнем.

Да и как без огня? Ведь воображение рисует толпы ожидающих его помощи.

Не сказать, какие возникают ассоциации. Оправдывает Роше только то, что это имя он не произносит вслух.

Сами догадались? Вот-вот. Ему тоже следовало накормить множество людей.

Полного сходства нет. Наверное, ему и хотелось, чтобы спутников было двенадцать, но поехали только восемь.

Иными словами, двенадцать за вычетом четверых. Трудно сказать, кого не хватало, но точно обошлось без Иуды.

Представишь такое – и иначе смотришь на все. Начинаешь думать, что самые далекие от поездки вещи как-то с ней связаны.

Вот, к примеру, папье-маше. Прежде он относился к этому предмету равнодушно, а сейчас с некоторым предубеждением.

Во-первых, немного смущает холодность. Во-вторых, способность принять любую сторону и вернуться в первоначальное положение.

Так что у всех свои фантазии. Если у Роше они не столь легкомысленные, как у Коли и Саши, ну так он не ребенок, а большое дитя.

9.

Потом, глядишь, роли переменились. Роше смеется, а Коля на удивление серьезен.

Наверное, понял, что детство кончается? Что из этого путешествия он вернется другим человеком?

Потому Блинов безразличен к тем людям, которые умеют только подпускать шпильки.

Существует такая порода умников. Сами на улицу не выйдут без особой надобности, а с другого спросят по полной…

Непременно пошутят: если Блинов собирается помогать уральцам по алгебре, то вряд ли из этого выйдет толк…

Да ну их, скептиков… Кажется, эти слова до него доходят откуда-то издалека.

И еще такая, прямо скажем, неожиданная мысль.

Как было бы здорово сделать что-то, за что сажают в тюрьму или отправляют в солдатчину…

Убивают, наконец…

Поразительно это желание поступка. Еще удивительней ощущение того, что одним поступком вряд ли спасешь всех.

Глава четвертая. Житомирцы на Урале

1.

Больше всего проблем у Роше. Ко всем прочим его заботам прибавились обязанности хроникера.

Так что на сон практически нет времени. Глаза слипаются, а он что-то записывает в тетрадь.

Еще одно последнее сказание… Так Летописец не смыкает глаз до тех пор, пока не поставит точку.

Роше чувствует себя в долгу не только перед историей. Каждую его строчку с нетерпением ждут в родном городе.

Как видно, это первая попытка сообщить новости в режиме прямого времени. С поправкой на то, что почта работает отвратительно.

Итак, они приехали. Еще не начало испытаний, а кое-чем уже можно поделиться.

Такова российская жизнь. Трудно не только работать на голоде, но передвигаться по железной дороге.

Даже ожидание становится препятствием. Просидишь на вокзале до ночи и чувствуешь себя в положении того, кому приехал помочь.

“После семидневного путешествия по российским железным дорогам, – пишет Роше, – которое правильнее можно назвать „истязанием“ по тому обращению с пассажирами, которое практикуется невозбранно и безнаказанно железнодорожным начальством, наш отряд добрался наконец до станции Белебей-Аксаково. Желая получить все необходимые сведения и указания от уфимского губернатора, я оставил моих милых добровольцев на этой станции, а сам поехал на несколько часов в Уфу… Уполномоченный российского общества Красного Креста В. П. Михайлов, с которым губернатор познакомил меня в своем кабинете, подробно, на карте уезда, выяснил мне все, касающееся местности и условий быта пострадавших от неурожая людей, а я в свою очередь ознакомил его и любезного хозяина с размерами представленных в мое распоряжение волынянами денежных средств, с составом моего отряда и программой нашей деятельности и, уверенный в самом широком содействии администрации, довольный результатом своего визита, прямо из губернского дома отправился на железную дорогу и в 12 часов ночи был опять на станции Белебей-Аксаково, где нашел всех своих спутников. Велико было мое изумление, когда они мне сказали, что начальник этой станции, несмотря на данное мне обещание взять их под свое покровительство ввиду симпатичной, по его мнению, цели прибытия нашего отряда в Уфимскую губернию, не обратил на них и малейшего внимания…”

Что за трогательный человек этот Роше! Видит, что жизнь все суровей, так он хотя бы словечком ее скрасит.

Не сломать людей этой породы. Если чем-то они и пожертвуют, то, конечно, не лексикой.

На равнодушие ответят приятной улыбкой и столь же славным определением.

Вроде не к месту “любезный хозяин” и “симпатичная цель”. Это все равно как в лесу вытащить кружевной платок.

Да и “милые добровольцы” чего стоят. Словно его спутники все еще барышни с бантами и юноши в белых рубашках.

Странные это формулы, но необходимые. Если их просто произнести, то что-то возвращается.

В первую очередь устанавливаешь дистанцию. Даешь понять, что это – ты и твои единомышленники, а это – все остальные.

Многое значит каждое из этих слов, но знаки препинания тоже не такая пустяковина.

Очень важны запятые, тире и двоеточия, а особая роль принадлежит кавычкам.

Ведь они что говорят? Что бы сейчас ни случилось, это уже когда-то произошло.

Людям с развитым воображением вспомнится ночь, теплая постель и любимая книга в свете луны.

В этой книге все уже сказано, а теперь как бы повторено. Так дерево на сцене напоминает оригинал.

“Переночевав там в „лучшей“ гостинице Мордвинкина, – сообщает Роше, – нерушимо сохранившей еще с гоголевских времен и полураздетого полового, и миллиарды клопов, кусающих хуже любой цепной собаки, мы на другое утро выехали целым караваном в с. Шаран…”

Почему-то ему весело… Особенно после того, как он увидел, что над этой бедностью, подобно мошкам, реют упомянутые кавычки.

2.

Немного передохнули, и опять вперед. Когда прибыли на место, стали распределять обязанности.

Ритм рассказа совершенно спокойный. Не выделяющий ничего из потока необходимых дел.

“Сообразуясь с местом еженедельных ярмарок и базаров, на которых могли приобрести продукты продовольствия, – пишет Константин Константинович, – мы разделили предоставленную нам часть уезда на несколько участков, среди которых открыли три склада для муки, крупы и соли. Закупку и доставку во все склады и по всем участкам муки, крупы и соли, кирпичного чая и сахара, а также заведование главным складом, сопряженными с этим разъездами и общее руководство продовольственными делами я принял на себя. Затем участки поручили следующим членам отряда: первый участок с центральным при нем главным складом в с. Ратманово в составе двух сел и одного поселка, 504 дворов и 1 582 душ обоего пола поручен К. К Роше и А. М. Гликбергу; второй участок с центральным складом в с. Акборисов о, в составе десяти сел, 481 двора, 2 931 души – О. И. Грабовской и Н. И. Блинову; третий участок с центральным складом в с. Базтееве, восемь сел, 905 дворов, 5 114 душ – сестре милосердия Н. И. Петрашевской и А.С . Васьковскому; четвертый участок – сестре милосердия Е. З. Будзинской – З села, 234 двора, 1484 душ обоего пола; пятый участок – 5 сел, 415 дворов, 2 718 душ обоего пола – сестре милосердия Е. С. Москаленковой. Всего же в шести участках заключается 31 населенный пункт, 2 773 двора и 15 300 душ”.

Важнее всего для Роше “и”. Еще недавно они с Сашей существовали по отдельности, а вдруг образовался этот союз.

Вот так – Роше и Гликберг. Трудно выразиться точнее, чем сказано в этой заметке.

Кстати, не просто Гликберг, а А. М. Гликберг. Словно Саша чуть ли не ровня мировому судье.

Коля представлен как “Н. И.” После такой аттестации как-то неловко оставаться учеником десятого класса.

Никогда эти двое не ощущали такого внимания. Если бы перед их фамилиями стояло “князь”, они бы удивились меньше.

Как бы Саше хотелось показать газету учителю алгебры. Тому самому, что намеревался оставить его на второй год.

Коле тоже есть кому статью предъявить. Вариантов тут даже больше, чем у товарища.

Может, учителя стали бы обращаться по имени? А то получается, что у них есть имя, а у гимназистов его нет.

Так и стоит в ушах: “Блинов, к доске! Опять весь вечер мечтали и не выучили урок?”

Особенно непросто с Гликбергом. Тут и сама фамилия оказывается непроизносимой.

Палец ткнется в лицо, согнется крючком и потянет на себя. Саша приподнимется и пойдет отвечать.

Еще учитель постучит по столу. Точно такой звук получается тогда, когда хотят войти.

Тук-тук, тук-тук… Убедится, что ломится в пустое пространство, и, довольный, раскроет журнал.

Во время поездки Коля понял, что Саша – еврей. Он и раньше знал людей этого племени, но дружбы почему-то не получалось.

Тут именно дружба. Когда полдня не видятся, то оба начинают переживать.

Однажды Коля себя спросил: если бы его приятель был русским, был бы он хотя бы чуть-чуть другим?

Потом сам возмутился этому вопросу.

Как-то не к месту здесь сослагательное наклонение. Потому он так любит Сашу, что он не хуже и не лучше, а такой, как есть.

3.

Прежде в статье Роше мог перейти на стихи, а теперь избегал прилагательных.

Вместо восклицательных и вопросительных ставил точки. Этот знак говорил о том, что возмущения и сомнения позади.

В их положении главное спокойствие. Уверенность в том, что каждый день продвигаешься вперед.

Шаг, а потом еще… Глядишь, и на безопасное расстояние отодвинулись от края пропасти.

“Разъехавшись по своим участкам, – писал Константин Константинович, – мы немедленно приступили к исследованию материального положения людей с тем, чтобы оказать помощь только совершенно неимущим семействам, дряхлым старикам, больным и детям. Для этого заведующие участками обходили все дворы своих деревень и по показаниям сельских старост и почетных стариков, а также после полного осмотра домов и хозяйств составляли именные списки нуждающихся…”

Недавно Константин Константинович был уверен, что слово вмещает все. Что оно больше и горя, и самой смерти.

Нет, не вмещает… Даже такое сомнение закрадывается: вдруг он вообще не писатель?

Таково благотворное воздействие этой поездки. Думаешь не о впечатлении или славе, а только о насущном.

Хорошо бы всех графоманов отправлять на голод. Тогда им станет понятно, каким нелегким делом они занялись.

4.

Ох, и трудно не быть писателем. Хорошо, если выдержишь несколько дней.

Потом опять как заноет. Подумаешь: вдруг сегодня вдохновение не подведет?

В который раз штурмуешь эту крепость. Во всю глотку кричишь: “Сдавайся в плен!”

Слово, конечно, сопротивляется. Только что оно было у тебя в руках, а затем куда-то испарилось.

Ищешь подходов с другой стороны. Пусть остается таким, как есть, но ты прибавишь определение.

Сколько бы ни было лишних слов, они не заслоняют главного. Пропустишь ненужное и видишь все как есть.

“Половину комнаты занимают низкие нары, на голых досках неподвижно сидят полуголые, оборванные, грязные ребятишки, или лежат на невероятных лохмотьях больные, изможденные и опухшие от голода люди… Все протягивают к вам руки, все просят лекарства, наивно веря, что вы одним волшебным словом или прикосновением можете прекратить их муки”.

Обратите внимание, как все надеются на то, что Константин Константинович придет на помощь.

Вот тут все слова на месте. И “протягивают руки”, и “наивно веря”, и “прикосновение”.

Мизансцена известная, только ему в ней неловко. Чем сильнее желание чуда, тем отчетливей мысль: ну какой из меня Христос!

5.

Мечтатель – человек безответственный. Сидит себе в уютном кресле и предается фантазиям.

Иногда заберется так высоко, что не хочется возвращаться. Больно радужные перспективы он нарисовал.

Представляет себя в разных обличьях. С легкостью становится тем или другим.

При этом позу не переменит: только что был Наполеоном, а вот уже Робеспьер.

После поездки они уразумели, что так не бывает. Чтобы стать на кого-то похожим, следует оставаться собой.

К примеру, Константину Константиновичу надо быть Роше. В самых трудных ситуациях не изменять своей фамилии.

Быть Роше – значит чувствовать ответственность. Понимать, что если ты не сделаешь этого, то тебя никто не заменит.

Как бы ему хотелось, чтобы всегда было так. Чтобы никакой разминки в ожидании того, что сейчас что-то случится.

Уж событие так событие. Не какие-то текущие треволнения, а переживания о судьбах мира.

Еще путешественники смекнули, что наравне с другим временем существует другое пространство.

Саша хоть немного поездил, а Коля добрался лишь до Бердичева. Если и догадывался о том, что мир больше, то только благодаря глобусу.

Теперь они могут узнать настоящие масштабы. Река Усень в сто раз шире улицы, а степь не меньше десяти площадей.

Смотришь вдаль и не видишь горизонта. Понимаешь, что раз Господь нас не обидел, нам не следует оставаться в долгу.

Вообще в этой поездке Бог очень помогает. Каждый вечер раскрываешь Вечную книгу и убеждаешься: все именно так.

Тут ведь обо всем сказано. И о долгом пути, и о роли Первого, и о том, что идея невозможна без эха.

Говорите, чудеса и небывальщина? Какая же небывальщина, если у них тоже кое-что получилось.

И в то, что хлеб может быть один, не верите? Тогда Роше или кто-то из его спутников могут немного рассказать.

В Белебее все тоже начиналось с горы муки. По мере того как запасы истаивали, они превращались в буханки.

Вот такая тут арифметика.

Один, поделенный на множество частей. И не пять тысяч, а пять тысяч на пять.

О чем еще говорило Евангелие? Уж не о том ли, что не зря Христос все время странствовал.

Значит, что-то связывает духовный порыв и движение вперед. Не так различны путь правды и просто дорога.

6.

Коля стремительно взрослел. Каждый день прибавлял буквально по несколько лет.

При этом ни одного самого быстрого взгляда на себя, любимого. Где-то в придаточном предложении спрятанного: как же это мне удалось?

Такие путешествия – лекарство от ячества. В другой ситуации он бы не забыл о себе, но сейчас на это нет времени.

Да и, главное, неловко. Что твои горести в сравнении с чужими страданиями!

Не то чтобы раньше Коля не знал о других людях, но никогда себя с ними не соизмерял.

Сейчас он существует только для них. Прежде чем заснуть, пересчитывает не слонов, а мешки с мукой.

Потом эти мешки ему снятся.

Он никогда не думал, что цветом мешки напоминают слонов. Если составить из них очередь, то сходство будет полным.

Вот длинной вереницей они тянутся к водопою.

Долго-долго пьют. Когда насыщаются, удивительным образом превращаются в буханки.

Утром открываешь глаза: опять мешки. К нескольким сотням увиденным во сне прибавляются столько же настоящих.

Наверное, поэтому тон его писем перечислительный. Словно опустив один куль, он принимается за следующий.

“…Сегодня собираем сведения о числе голодающих, которых здесь очень трудно различить от остального населения, так как голодают очень многие, а бедствуют решительно все. Мы собираемся открыть здесь столовую для взрослых, увеличить столовую для детей и расширить пекарню. Мне назначили жить с м-ль Грабовской (которая оказалась очень милой, доброй и распорядительной барышней) в с. Акборисово – в 12 верстах от Шарана. Остальным пришлось ехать гораздо дальше (25 и 37 верст) и, кроме того, жить solo. Мне с Грабовской поручено 10 деревень, лежащих в течении одной речонки и отстающих одна от другой на 3-4 версты…”

Вот это да! Десять деревень, и все на значительном расстоянии друг от друга.

Рядом с ним симпатичная особа. Братья непременно об этом посудачат, но ему как-то не до того.

Какие романы между участниками поездки? Слишком серьезно все, что здесь происходит, чтобы они имели право отвлечься.

“Мы с Грабовской открываем три столовых и две пекарни. Этим можно будет поднять многих больных, прокормить многих ребятишек и вообще помочь многим семьям. Но разве это что-нибудь значит? Ведь из урожая этого года (который, кстати, тут будет и получше нашего) придется возвратить съеденные пайки, придется уплатить частные долги, дотянуть до осени, а потом? Потом опять помощь со стороны Красного креста, опять пайки от земства, помощь со стороны частных лиц… и так будет прозябать народ из года в год…”

Когда другой скажет о народе, то испытываешь неловкость. Слишком большое это понятие, чтобы легко его охватить.

У Коли это слово звучит естественно. Хотя бы потому, что кое-что для народа он все-таки сделал.

Вообще народ на странице революционной газеты – совсем не то же, что народ на голоде.

В первом случае – это просто масса, а во втором – огромное количество конкретных лиц.

Как без этого старика, ребенка, молодой женщины… Даже без самого Коли будет чего-то не хватать.

Да и страдания тут не горести вообще. Всякий раз представляется ситуация.

“Во время зимы поддерживать существование скотины хоть как-то было страшно трудно. Сначала съедалось все, что было в хозяйстве съедобного для скотины, потом крыша, а потом… потом нужно было заложить что-нибудь, взять у кулака за соответствующую цену протухшей и подмоченной для весу ржи и, деля этот запас между детьми и скотиной, задаваться мыслью, что еще можно заложить? Несмотря на помощь от земства, правительства и частную, население подорвано в край. Урожай хотя и хорош, но не вернет всех потерь. Да и то еще от этого урожая нужно платить за все, что они получили. Грустно!..”

Конечно, в газете написали бы как-нибудь иначе. Что-нибудь вроде: “Ужасно” или “Так жить нельзя”.

В Колином “грустно” больше человеческого. Ведь все на самом деле складывается неважно.

Причем не то чтобы было лучше, а стало хуже. Жизнь уныла по определению.

Словом, не следует строить иллюзий. При этом стараться все делать так, как полагается.

Глядишь, станет меньше печали. Хотя бы на несколько столовых и пару тысяч буханок хлеба.

“Я хожу постоянно выпачканным в муке, в рукавах и карманах полно проса. Одним словом, все идет как следует. Одно скверно, что дождь идет уже 10 дней раз по 10 в день, так что моя куртка… и, особенно, резиновые сапоги пригодились больше, чем можно было ожидать”.

Так живут Блинов и его товарищи. Если что-то им мешает, то только дождь.

Стоит ему пойти с утра – и весь день насмарку. Сидишь и ждешь, когда он соизволит остановиться.

Как быстро они со всем освоились. Словно им привычны такие обязанности.

Видно, это и есть чувство авторства. Прежде они участвовали в чужом замысле, а сейчас почувствовали себя творцами.

Кстати, вначале было слово “сотворил”. В Библии так и сказано: “Бог сотворил небо и землю”.

Как же человеку не быть автором? Не попытаться из имеющейся в его распоряжении реальности создать какую-то другую.

7.

На этот счет есть еще одно свидетельство. Газета “Волынь” опубликовала письмо “г-жи П”.

Конечно, это Петрашевская. Та самая, что завершает известный нам список участников поездки.

Тоже никакого желания подчеркнуть свою роль. Даже спряталась за заглавной буквой, чтобы не привлекать внимания.

В самом тексте ее тоже почти нет. Если не считать того, что все это увидено ее глазами.

“Отчего я не доктор!.. Вот тут-то и есть дело. А сколько у нас в Житомире докторов, не имеющих практики и ожидающих карьеры… Сюда бы их… Мне кажется, что я после всего виденного возненавижу все лишнее: ведь это стоит денег, а не лучше ли их отдать на помощь таким горьким страдальцам. Даже муллы и те сидят без хлеба. Но так как они здесь наиболее образованные, то при встрече со мной приветствуют меня: „Здравствуй, сестра милосердная“. Я веду дело свое так: живу в Аднагулове, где у меня устроится 2 столовых… Одна пекарня на 300 чел. Потом езжу в Субханкулово или Нуркеево, Сатыево, Михайловку. Потом приезжаю домой, ем пшенную кашу, выпиваю чашку кофе, затем раздача чая, провизии на другой день, осмотр больных и т. д. Кроме того, записывание расходов. Так изо дня в день. Кругом горе, по ночам снится все пережитое днем”.

Сны, как видите, у всех одинаковые. Пусть сюжеты разные, но тема примерно одна.

К прежнему опыту медичек прибавилось что-то еще. Все же одно дело – сестра милосердия, а другое – милосердная сестра.

Сейчас барышни – милосердные сестры. Недоедая, они думают о том, что разделяют участь подопечных.

Роше тоже написал об отсутствии еды. При этом уточнил, что переживания его спутников не сравнить со страданиями голодающих.

“Живем мы все по татарским деревням, в домах зажиточных татар, которые стараются содрать с нас побольше денег; постоянно ощущаем чувство не то что голода, а недоедания, которое все-таки не имеет ничего общего с недоеданием народа. Встаем мы в пять часов утра и работаем до одиннадцати часов вечера”.

Что говорить, странно. Как может не хватать еды тем, кто единолично распоряжается мукой и хлебом?

Вместе с тем все именно так. В противном случае надо допустить возможность хоть немного обделить местных жителей.

Чуть не каждый день эта проблема. Раздадут запасы и опять видят, что самим не осталось ничего.

8.

Хотя житомирские евреи пока ни при чем, кое-кого из них можно призвать для короткого комментария.

Легко представить эту картину. Глаза непременно опущены вниз, а палец поднят вверх.

Мол, сосредоточьтесь и запоминайте. Сейчас вы услышите не одно из суждений, а настоящую разгадку.

О, этот еврейский палец в небо! Столп и утверждение наконец-то обретенной истины.

По поводу Роше палец будет подниматься много раз. Ведь и тайн тут несчетное количество.

На первом месте, конечно, сентенция:

– Во все века люди мечтают, чтоб все было так, как не будет.

На втором:

– Если бы благотворительность ничего не стоила – все были бы филантропами.

Призовое место получит утверждение:

– Если бы каждый подмел возле своего порога, вся улица была бы чистой.

Главное, о чем предупредит поднятый палец, будет такой вывод:

– Когда Всевышний творит добро, он не хвастается.

И еще:

– Дом горит, часы идут.

Все это имеет отношение к поездке житомирцев. Когда они собрались уезжать, за их повозкой шли сотни людей.

Чего тут только не было! Самый настоящий смотр всех без исключения видов струпьев и язв.

При этом ощущение радости по поводу того, что свои страдания они переживали не в одиночестве.

“…Только тот, кто видел… сотни протянутых ко мне для пожатья мозолистых рук, кто видел слезы на этих темных загорелых лицах и слышал крики: „Прощай, бабай (старик)“, „Спасибо, бабай“, „Без тебя умирал бы“ – может понять, что я пережил в эти минуты”.

Такие впечатления навсегда. Теперь каждый шаг они будут мерить этой мерой.

Значит, самое главное произошло. Остается жить так, чтобы эту планку не опустить.

Еще, кажется, появилось два хороших врача. Почему бы после возвращения медичкам не продолжить учебу?

Помните, как Петрашевская вздыхала: “Отчего я не доктор?” Верится, что вопрос не остался без ответа.

С тех пор барышням хотелось чего-то большего. Конечно, и медсестра – человек нужный, но у врача возможностей больше.

Следует упомянуть и о том, что Роше снова не расставался со своей тетрадкой.

У него всегда так. Когда что-то происходит, сразу появляются новые тексты.

Все-таки важно, что это стихи. О работе мирового судьи он ничего такого не написал.

Легко представить, что это были бы за вирши. Как бы он рифмовал: “Ваша честь” – “справедливость есть”.

Нет, не сподобился. Четко разделял то, что может стать поэзией от того, что ею никогда не будет.

Конечно, поездка была нелегкой. Иногда казалось, что испытание им не по силам.

Сейчас ясно, что трудности не главное. Когда их отбрасываешь, остается чистое золото.

Тут его было ничуть не меньше, чем в любви к сыну, родителям или родине.

Кстати, почему столько же? Это и была привязанность к детям, красота природы и помощь ближним.

Можно так сказать: сперва он считал эти темы никак не связанными, как вдруг все сошлось.

Глава пятая. Солдатские страдания

1.

Это будет короткая глава. Ведь и сама эта история заняла чуть больше года.

Когда Коля поступил в Киевский университет, то сразу принял участие в студенческих беспорядках.

Мог ли он поступить иначе? Все же поездка на голод накладывала определенные обязательства.

Для кого-то учеба начинается с лекций и семинаров, а для него – с несправедливости.

Вот этого власти не любят. Когда они сталкиваются с подобным максимализмом, то реагируют подобающим образом.

На сей раз тоже не обошлось без порки. Причем решили наказать не тех или иных отступников, а по возможности всех.

Вот вам, господа студенты, за то, что не сидится за партами. За стремление отвечать не только за себя, но и за других.

Не желаете ходить в студенческой форме, так извольте надеть шинели. Вместо академических предметов изучайте строевую подготовку.

Все это замечательно озаглавлено. С присущей чиновничьему роду витиеватостью.

“Временные правила об отбывании воинской повинности воспитанниками высших учебных заведений, удаляемыми из сих заведений за учинение скопом беспорядков”.

Во как завернул! Пока дочитаешь это предложение, хотя бы раз отхлебнешь чайку.

Понятно, о временности сказано в том смысле, что, мол, такое время. Когда будет другое, то ситуация изменится.

Впервые эти правила ввели при покойном государе. Причем повод был достаточно случайным.

То есть могло вообще ничем не кончиться. Не только этой бумагой, но просто ничем.

Сперва студент Синявский прилюдно отвесил пощечину инспектору Московского университета.

Уже никто не помнил, что ему так не понравилось. Следствия в данном случае заслонили причину.

Когда Александр Третий узнал об этом, то сразу не потерпел. Потребовал отправить нарушителя в солдаты.

При всем почтении к государственным решениям сразу обращаешь внимание на противоречие.

Все же исполнение гражданского долга можно считать наказанием только от сильного перевозбуждения.

Подобные нестыковки любил венский психиатр. Особенно его интересовали случаи, когда язык произносит что-то свое.

Чуть не подпрыгнешь от удивления. От имени целого спросишь часть: да по какому такому праву?

Может, так выражает себя истина? Только собрался ввести в заблуждение, а в дураках оказываешься ты сам.

2.

Обстоятельства Колю практически не меняли. В костюме-тройке и в солдатской шинели он чувствовал себя одинаково.

Действительно невелика разница. Ведь дело не в том, как тебя оценивают окружающие, а в том, как ты сам ощущаешь себя.

Вокруг всякого независимого человека сразу возникает особое пространство.

Вот окружающие и подтягиваются. Не только товарищи-студенты, но и ротные.

“Мой ротный командир, – пишет Коля, – составляет исключение из всех здешних ротных: не распечатывает моих писем и не требует для прочтения отправляемых…”

Бывало, студентов просто жалели. Видят, люди умственные и сил у них меньше, чем у солдат.

Поэтому весь полк идет, а их везут. Считают вроде как убогими и калечными.

Они, надо сказать, не обижаются. Все-таки шагать по морозу – это совсем не то же, что орать на собрании.

“Устроился я, – продолжает Коля, – как даже и ждать не мог. У меня отдельная комната с простой, но удобной обстановкой. Коллеги мои почти все живут в нескольких шагах от меня…”

Так что жить можно. Все было бы совсем неплохо, если бы не окружающая бесцветность.

Не только люди, но дома здесь одеты в серое. Кажется, их кроили из одного куска.

Еще досаждает слишком тесное скопление людей. Даже если не ходишь строем, все равно чувствуешь себя как в строю.

Когда возникает слух, через минуту его обсуждают во всех концах поселения.

“Слышали ли вы о том, что двух из нашей компании (183-х): Пирадова и Подгорского расстреляли, а третий – Лагутин (в Луцке) застрелился? Если слышали какие-нибудь подробности, то сообщите, так как понятно, это нас крайне интересует. Известия (очень краткие) о смерти этих трех коллег мы получили из двух мест. Если это правда, то это ужасно…”

Эти слухи в то же время и страхи. Что только не примерещится от слишком долгой жизни в неволе.

3.

Судьба сама определяет границы его везения. Вдруг ни с того ни с сего расщедрится и сделает подарок.

Значит, она сочувственно за ним следит. Не упускает возможности улучшить его существование.

“У меня маленькое переселение: к Пасхе окончились работы в столярной мастерской, меня „перенесли“ туда… Главное удобство то, что по вечерам можно читать, тогда как с определенного часа жечь огни в остальной казарме строго запрещается…”

У себя в комнате приходишь в себя. Вольно разгуливаешь буквально в любом направлении.

Три шага – в одну сторону, два – в другую… От переполняющих тебя мыслей чуть не переходишь на бег.

Теперь его жизнь неотличима от студенческой. По крайней мере, размахивать руками и лежать на кровати можно сколько угодно.

Да и размышлять позволено без ограничений. Кое-что из своих мыслей можно изложить в письме.

Конечно, лучше в подробности не вдаваться. Кто знает кому это послание попадет на глаза.

Именно этот адресат его распаляет. Хочется сказать ему все, что он думает.

Какие митинги Коля устраивал на бумаге! Как повышал голос с помощью знаков препинания!

Начнет спокойно, но постепенно входит в раж. Почувствует себя словно на возвышении.

“На Пасху в роту приходили христосоваться с солдатами офицеры. Солдаты, конечно, были выстроены в „две шеренги“, и офицер обошел всех поочередно. Потом офицер стал провозглашать тосты за… за… за… После каждого предложенного тоста рота кричала „ура“. Но что это был за крик – я никогда не забуду. Это троекратный мерный звук машины, которую надавили, нет, это еще больше напоминает вынужденный лай дрессированной собаки, которую хозяин потянул за ухо, что она должна принять за ласку и выразить под страхом наказания свое удовольствие”.

Повод для протеста, согласитесь, сомнительный. Чтобы сделать такой вывод, надо уж очень зациклиться на своих идеях.

Иногда он взволнуется не просто так, а по причине в самом деле существенной.

“Несмотря на заявления нескольких гнусных газет, предлагающих такие дикие меры, как сокращение и без того уже слишком скромного числа студентов в наших университетах, наиболее солидные газеты тщательно исследуют вопрос о причинах столь частых студенческих движений, принимающих все более и более грандиозные размеры, нарушающих правильный ход занятий студентов и вырывающих из их среды столько жертв… Ура! Мы добились своего. Теперь уже в печати разбирается вопрос, о котором считалось не совсем удобным даже говорить… Я плохо верю в возможность осуществления всех проектов, предложенных печатью, но что некоторые улучшения будут сделаны, в этом почти не сомневаются… Черт побери! В газетах пишут: „В Киеве весна. Показалась трава“. А здесь… Вообще городишко до того отвратительный, что будь я Ротшильдом приобрел бы в собственность его со всем, что в нем или при нем, выселил бы обывателей (не всех, впрочем) и попробовал бы на нем силу новейших взрывных веществ”.

В этом письме два взаимоисключающих восклицания. С одной стороны – “Ура!”, а с другой – “Черт побери!”.

Ощущения у него тоже двойственные. Как-то не по себе ему, оттого что их идеи стали общим местом.

Прежде это было понятно им одним, а теперь ясно каждому. Не исключено, что эти темы уже обсуждаются в очередях.

Удивительней всего тут верность себе. Солдатчина не отучила их от ответственности за вновь назначенных министров.

Особого внимания заслуживает последний пассаж. Это самое конкретное из всех его заявлений.

Недавно Блинов познакомился с эсерами-боевиками, а от этого события до настоящих взрывов совсем недалеко.

Так что Ротшильд вспомнен не для красного словца. Не надо иметь много денег, чтобы поднять город на воздух.

Обидно только, что они находятся здесь, а где-то рядом идет настоящая жизнь.

Хорошо, что он не сосредоточен на себе. Держит в поле зрения большое количество людей.

В письмах домой обязательно спрашивает: “Напишите, бывают ли у вас сосланные в житомирские полки коллеги?”

По этому поводу домашним ничего объяснять не надо. Они четко разделяют помощь несчастным и отношение к их идеям.

Что касается помощи, то тут все просто. Если единомышленников у Коли сто восемьдесят два, то родственников у них сто восемьдесят три.

4.

Это только кажется, что однообразие бесконечно. Вскоре наступает время самостоятельных поступков.

Домой, домой… Правда, сначала он должен ответить на кое-какие вопросы.

Коля обо всем советуется с родными. Хочет заранее предупредить их возражения.

“… Что касается до денег, то не беспокойтесь, мои дорогие. Меня снабдили в Киеве еще коллеги деньгами, собранными между публикой в пользу недостаточных студентов-солдат”.

Все же дела обстоят не так хорошо. То ли недостает пяти рублей, то ли вообще нет ничего.

“Если вас не стеснит, вышлите по телеграфу рублей пять… Но я с успехом могу обойтись без этого: билет казенный, а несколько рублей можно достать”.

Когда речь о чем-то более серьезном, он конфузится еще больше. Сто раз предупредит, что просьба ни к чему не обязывает.

“Ждем со дня на день приказа. Ждем все пятнадцать человек: никто не желает оставаться дослуживать. По дороге придется остановиться в нескольких местах, так что я буду дома приблизительно недели через две, если только, конечно, не затянется приказ об освобождении. Напишите, куда ехать: в Житомир, Варшаву или куда-нибудь в другое место”.

На поселении все было ясно, а тут опять нахлынула неизвестность. Он даже засомневался, что его ждут.

Потому Коля осторожно спрашивает: “Куда ехать…” В том смысле, что готов поселиться не у брата или матери, а где-то на стороне.

Сейчас Блинов больше всего похож на самого себя. Кто-то уже решил, что он очерствел в солдатчине, а тут проглянуло его прежнее лицо.

Кажется, мы наблюдаем за тем, как он снимает шинель и надевает гражданское платье.

Вот же она, его знакомая улыбка. Это улыбка не радости, а смущения: уж очень ему неясно то, что его ждет.

Кстати, по поводу щепетильности. У него это свойство не приобретенное, а едва ли не врожденное.

Тут странная комбинация со страстью к первенству. Казалось бы, эти качества никак не связаны, но в нем они соединились.

Впервые это выяснилось еще в детстве.

Каждые каникулы Колю отправляли под Бердичев. Кстати, именно с этими поездками связана упомянутая скидка в рубль.

В толпе все мальчики на одно лицо. Колю не отличить от Пети, а Сергея от Саши.

Были бы какие-то опознавательные знаки, но, кроме трусиков и сетки на них, ничего нет.

Только и видно, что это дети на отдыхе. Примерно как о стрекозах можно сказать, что это стрекозы.

Все же Блинов стал не одним из многих, а первым. Вроде как предводителем стаи.

Много раз Коля водил своих сторонников на огороды соседей. Пять раз получилось, а один сорвалось.

Разумеется, за всех отвечал он. Обещал завтра же принести две копейки в качестве возмещения ущерба.

При этом, как видите, извинялся. Да и после этого случая краснел по самым разным поводам.

Глава шестая. Оборотная сторона медали

1.

Когда Коля познакомился с Лизой, то сразу почувствовал: эта девочка станет его женой.

Больно много сходства с его фантазиями. Когда он воображал будущую спутницу, то представлял такие же распахнутые глаза.

Правда, после того, как эти глаза появились в его жизни, фантазии рассеялись.

Дальше было не кружение головы, а прибавление разнообразных обязанностей.

Такой это человек, этот Блинов. Самое простое у него всегда превращается в сложное.

К тому же чуть не по любому поводу ему надо применить инженерный ум.

Вот, к примеру, соска и молочные бутылочки. Уж какие, казалось бы, тут могут быть вопросы?

Это вам все ясно, а он все же уточнит. На двух схемах покажет действие этих механизмов.

“Ну, опишу теперь подробно, как готовить молоко. Прибор для стерилизации, который мы вам отправляем, состоит из: 1) кастрюля, 2) круг для бутылочек, входящий в кастрюлю, 3) деревянные решетки для сушки и бутылочки со специальными пробками. Ежедневно перед купаньем заготовляют молоко (7 бут). Заранее вымывают теплой водой с небольшим раствором соды (можно и без соды) при помощи специальной щеточки (ее найдете в ящике сушилки) нужное количество бутылок и, опрокинув, вставляют в решетку для сушки. Когда это кончено, каучуковые пробочки от бутыли и соску бросают в воду и кипятят, чтобы выварились. (В течение дня соску держат в борной воде, когда не нужна.) Затем бросают в каждую бутылочку по куску сахара (можно меньше, от этого могут быть запоры) и наливают обыкновенного молока (по возможности только что от удоя)…”

Ох уж эта его привычка излагать по пунктам. Такая манера больше подошла бы не второкурснику, а приват-доценту.

Пусть все давно понятно, а ты продолжаешь. Несколько раз возвратишься к сказанному, чтобы проверить ученика.

Голос звучит совершенно уверенно. Когда с тобой разговаривают в таком тоне, почему-то сразу хочется соглашаться.

2.

Даже если речь о более сложных материях, Коля просто перечисляет, что надо предпринять.

Выходит, человеческие отношения не очень отличаются от молочной бутылочки? Тут главное – все сделать, как он советует.

“Дорогая мама! – пишет Блинов. – Если ты будешь продавать землю крестьянам, то можно будет поставить им в условии, чтобы они от себя в счет платы Столярову вернули задаток. Во всяком случае так или иначе надо покончить с землей, чтобы иметь возможность поскорее рассчитаться со Скалозубовым…”

Или такие рекомендации: “Если хотите переехать в Киев, то нужно покончить с Лабунем и жить на готовом. Ваня очень советует устроить именно так, и хотя вообще на его советы особенно полагаться нельзя, но в данном случае я еще раз повторяю то, что говорил летом: Лабунь ты, мама, отдашь Мане; пусть она и распоряжается по своему желанию. А если ей предоставить на выбор, то она (да и ты, конечно) наверное предпочтет жить в Киеве. Впрочем, опять-таки повторяю, что жить здесь становится все дороже и дороже, так что на процентные доходы или на доходы с остатков земли, если бы их оставить, не проживете. Подумайте хорошенько и, если решитесь, переговорите с тем же Кулиничем. Цену крестьянам можно поставить по 200 руб. за десятину, и, как только кончатся у меня экзамены в мае месяце, я возьму на себя все хлопоты по продаже… Получил Ваше письмо и прочел его с тем большим удовольствием, что, признаюсь серьезно, побаивался, не случилось бы с Вами чего в дороге: ехали Вы с довольно крупными деньгами, а без мужчины в дороге… Относительно оставшихся денег (если они остались) советую распорядиться так: заплатить Семеновичу за квартиру или же дать Баку в счет долга. Этому симпатичному еврею, по-моему, следует дать первое место при удовлетворении кредиторов…”

Удивительно, что убежденность не мешает чуткости. Самые второстепенные фигуры попадают в поле его зрения.

Вот что такое предупредительность. Это когда человек мыслит на несколько ходов вперед.

Не только угадывает вопросы, но на них отвечает. Причем так, что они оказываются исчерпанными.

Думал Коля и о ростовщике Баке. Старался понять, отчего ему многие не доверяют.

Может, им кажется, что он сам осложнил себе жизнь. Не захотел жить незаметно, а придумал себе хворобу.

Ну еврей – это, понятно, от Бога. Зачем же тогда, будучи евреем, ты подался в ростовщики?

Всякое удвоение – уже карикатура. Причем список этих удвоений открывает еврей-финансист.

Полминуты хватило на то, чтобы Коля это представил. Почувствовал себя Баком и одним из его недоброжелателей.

Сразу захотелось ростовщика от обвинений оградить. Сказать, что в эту схему он не вписывается.

Тут немного и надо. Прибавил доброжелательное слово, и ситуация уже не безнадежна.

С этих пор Бак под защитой его определения. Уже не просто еврей, а “симпатичный еврей”.

Такой молодец этот Коля. Косой взгляд еще не задел знакомого, а он уже пытается ему помочь.

Наверное, дело в том, что для него нет чужих. Пусть отношения далекие, а он ощущает ответственность.

Причем за евреев переживает больше всего. За самых бедных и за самых богатых.

Ведь тем, кто их не любит, все плохо. Не только когда много денег, но когда их совсем нет.

То есть когда нет, возникает подозрение, что есть. Якобы дырявые карманы лишь для отвода глаз.

Есть такая формула: “двести лет вместе”. Это, согласитесь, не то же, что “столько-то лет сообща”.

Трудно не заметить тут каверзу. Ведь бывает, что рядом, а на самом деле врозь.

Люди в коммуналке существуют бок о бок. Порой разозлятся и что-нибудь подсыплют в кастрюлю.

Конечно, Коле ближе “сообща”. Тем более что в Лизином доме именно так и живут.

Его тесть, Максим Калиновский, белорусско-литовского происхождения, а теща Генриетта – из многочисленной фамилии Бинштоков.

Ну а Лизин дед, Лев Моисеевич, не просто еврей, а еврейский публицист. То есть еврей не только по крови, но и по занятиям.

Хотя дом большой, но уж очень много представителей. Не ровен час, кого-то задеть.

Нет, не задевают. В одной комнате становятся на коврик у иконы, а в другой надевают талес.

Видно, при такой очереди одного доктора недостаточно. Ведь обиженных много, и говорят они на разных языках.

У житомирских мудрецов есть такая фраза. Не исключено, что родилась она по сходному поводу.

Как вы помните, изречение умных мыслей – это ритуал. Палец указывает на обитель высшего авторитета, а затем наступает время итогов.

Вот и сейчас палец поднят, борода взлетела вверх, а глаза сверкают так, будто узрели истину.

“Любишь жену, – утверждают палец, борода и глаза, – люби и ее родину”.

На эти темы Лизин дед переписывался с Иваном Аксаковым. Пытался втолковать ему, что мир лучше войны.

При этом помните, что это Житомир. В других городах дома в ряд, а тут в окружении сада и воздуха.

Если окно открыто, то яблоки чуть не нависают над рукописью. Сколько раз, переполненные зрелостью, они утверждались посреди листа.

Как вам этот аргумент? Лев Моисеевич с удовольствием присовокупил бы его к своему посланию.

Одно дело – размышлять об органической жизни, а другое – наблюдать, какая она сочная и спелая.

Можно было бы сказать – округлая, если бы эта округлость так быстро не исчезала во рту.

3.

Лиза писем не писала, а делала приписки. Считала, что правильней не начать, а продолжить.

Покажет лицо и быстро спрячется. Останется довольна тем, что дала о себе знать.

Впрочем, двух-трех фраз вполне достаточно. Сразу видишь ее чистую улыбку.

Есть люди, которым буквально все представляется необычайно существенным.

Такое природное любопытство к жизни. Готовность откликнуться на всякий ее привет.

“Не помню, писал ли он, что мы крестили девочку. Тебя, Маня, записали крестной. Крестным хотели записать Ваню, но поп забыл, можно ли крестить брату с сестрой, и не хотел справляться. Пришлось записать кого-нибудь другого. Записали Будянского. Здесь такая славная, маленькая, изящная церковь. Она так живо напоминает мне вас, мои родные. По-прежнему вы по субботам ходите в Подольскую церковь?”

Как естественна она в своей вере. Потому речь такая непринужденная, что здесь для нее все родное.

Для ее деда суббота – время одиноких бесед с Богом, но сейчас она с теми, кто беззаботно проводит этот день.

Нет, сперва, конечно, заутреня, а затем все, чего ни попросит душа.

Она не могла бы стать в такой степени русской, если бы Коля хотя бы немного не ощущал себя евреем.

Причем каждому это нетрудно. Будто национальность не тяжелая обязанность, а лишь один из вариантов судьбы.

Муж и жена как бы перемигиваются. “Если ты как я, – словно говорит он, – то, конечно, и я как ты”.

“Я сегодня бросил тебе письмо и шлю другое, – больше года назад писал Коля матери. – Дело в том, что мы с Лизой будем немножко венчаться…”

Вот-вот – немножко венчаться. Словно предупреждая о том, что излишняя серьезность тут ни к чему.

Сперва забыл написать об этом. Ведь женитьба – дело настолько естественное, что можно о ней не упоминать.

Все же о семье своей избранницы сказал. Ведь “немного венчаться” способны только жители черты оседлости.

Это не только о свадьбе, но и о том, что жизнь станет больше. Что ко всем известным ему языкам прибавится еще один.

Странная, надо сказать, речь у евреев. Сочная, как дыня, темная и густая, как мед.

Шипящих столько, что громкий разговор похож на шепот. Будто это говорится не всем, а только тебе.

Теперь Коле придется ходить на их праздники. Он будет чувствовать себя неуютно среди седых бород и широкополых шляп.

Пища у евреев тоже непонятная. К уже упомянутым дыне и меду надо прибавить хрен и морковь.

Почему же Блинов доволен? Потому, что узнавать что-то о жизни – это и значит жить.

Коля и прежде был не безразличен к этому народу. Он из числа тех православных, которым легко зайти в синагогу.

Интересно же, что там. Как на плечи набрасывают покрывало, а потом бьют поклоны.

Вернее, это русские бьют поклоны, а евреи словно колеблются на ветру. Стараются попасть в ритм молитвы.

“Я сегодня вечером, – пишет Коля, – ходил в еврейскую синагогу. Здесь замечательно богато и красиво… к тому же поют не хуже, чем в опере”.

Такое вот человеческое любопытство и в то же время художественный интерес.

В мире существует еще много чего примечательного.

Украинцы тоже отличаются по части пения. Так что сразу после синагоги Коля идет на концерт.

“В четверг собираемся на концерт малороссийского кружка, который будет дан в зале артистического общества”.

Вот сколько всего. Если же нет других впечатлений, то отправляешься в суд.

Тоже, надо сказать, зрелище. Правда, обвиняемый отклоняется от пьесы и вносит слишком жизненный тон.

Коля так и пишет: “Свою жизнь разнообразим различными предприятиями: сегодня были в окружном суде и слушали интересное дело”.

Больше всего в нем от зрителя. Есть, знаете ли, такая категория публики, которой не наскучит ходить в театр.

Всегда найдется что-то любопытное. Если не актеры или декорации, то примечательные пуговицы на костюме героя.

Так что браво, пуговицы! Хотя бы вы существуете так, словно бездарность не окончательно взяла верх.

Коля радуется буквально всему. Голосу кантора, песне “Ой, вишенка, черешенка”, тихо посапывающему присяжному заседателю.

Во всем проявился Божий мир. Даже к той минуте, когда заседатель открыл глаза, Бог имел отношение.

4.

Блинов не только прирожденный зритель, но великий оптимист. Для него клопы пахнут коньяком.

Все потому, что он не останавливается на чем-то одном. Выбор предполагает вычитание, а ему милее сложение.

Сразу после женитьбы Коля поступил на инженерный факультет Женевского университета.

Так что впечатлений прибавилось… Прекрасное озеро, новые друзья, вдоволь немецкой и французской речи.

Как ни существенна перемена места, все же важней всего перемена действия.

Одно дело – переезд в другой город, а другое – вступление в боевую организацию.

Можно было стать просто эсером, а его потянуло к радикалам. Не туда, где тепло, а туда, где действительно горячо.

Если знать Колю, то поступок естественный. Ему хотелось не только быть полезным, но сделать это как можно скорей.

К тому же Колю интересовали механизмы. Его просто хлебом не корми, а дай что-то разобрать и сложить.

В боевой группе ему предназначалась роль инженера. До терактов его не допускали, но бомбы получались на славу.

В эту работу он ушел с головой. Мог описать механизм адской машины так же подробно, как устройство молочной бутылочки.

Вроде одно противоречит другому, но испытание соски и бомбы происходило на близком расстоянии.

После еды Ирочка сразу засыпала. Что касается бомб, то тут спокойствие было исключено.

Вообще-то тут не только бомбы испытывались. Речь шла о том, насколько безумие под силу швейцарской природе.

Только что было тихо, и вдруг стало тревожно. Словно наши обстоятельства вторглись в чужую жизнь.

Возможно, взрывали не просто так, а как бы предупреждая: так, как с этим кустом или деревом, будет с каждым, кто захочет помешать эсерам.

Если человек беспомощен перед юрким шариком, то природе все нипочем. Стряхнет призрак катастрофы и сияет, как прежде.

5.

От Колиной поддержки Гершуни разомлел. Не только наедине, но и при других демонстрировал свою симпатию.

Удивительно, конечно. На фото видно, что к Григорию Андреевичу так просто не подступиться.

Для чего морщить лоб перед объективом, но иначе у него не выходит. Кажется, будто он говорит: ну что вам от меня надо?

И вообще: живу один и буду жить так. Ни с кем на свете не собираюсь делиться.

Вдруг такая расположенность. Вплоть до того, что некоторые секреты знали только они двое.

Конечно, Азеф забеспокоился. Когда у него появлялись конкуренты, он реагировал моментально.

Во-первых, какой он тогда вождь партии? Во-вторых, департамент все время требует подробностей.

Что ему делать в этой ситуации? Стараться подружиться с Блиновым и ждать, когда он проговорится?

Обиднее всего, что Гершуни сам указал на студента. Когда Азеф попросил назвать фамилии, он посоветовал спросить у Коли.

Если бы у Азефа было одно лицо, он бы не сдержался. Выдал бы себя слишком откровенной гримасой.

Слава богу, у него много физиономий. Когда случаются такие моменты, сразу меняет одну на другую.

Ну, к примеру, вот эта. Как бы встревоженная вновь открывшимися обстоятельствами.

Сейчас она в самый раз. Все же речь о том, как их организация будет жить дальше.

Еще у Азефа есть такое соображение. Вслух он его не произносит, но имеет в виду.

Зачем Григорию Андреевичу бледный низкорослый юноша? Неужто он не справится без него?

Даже комплекцией Коля совсем не подходит для руководства боевой группой.

Вот они двое – это да. Сам Гершуни – настоящий тяжеловес, а Азеф тем более.

Сразу видно – силы равны. Отвлекутся на что-то постороннее и возвращаются в одну точку.

И так не пять и не десять раз. Сто потов сошло с каждого, а к главному еще не подступились.

Гершуни приготовился до ночи держать оборону, но вдруг Азеф махнул рукой. Сделал вид, что ни на чем не настаивает.

Может, решил, что двое упрямцев – это чересчур. Кто-то должен сменить пластинку.

Когда напряжение спало, Гершуни сразу кого-то назвал. Потом прикусил язык и произнес ту самую злополучную фразу.

Как это понимать? Выходит, Азеф хуже не только Гершуни, но и студента Блинова.

Евно Фишелевич сразу вспомнил, за что он не любил Колю. Разговоров у них было мало, но кое-какие выводы напрашиваются.

Главная претензия заключалась в том, что Блинов уж очень громко смеется.

Азеф и сам порой подхихикнет, но на этом не задерживается. Обозначит свое отношение и переходит к другим темам.

Коля же хохочет просто так. Будто из него прет энергия, и он не знает, как ею распорядиться.

Недовольство вызывало и присутствие Лизы. Ее тихие колокольчики всегда сопровождали Колин смех.

Она так хорошо вторила мужу, словно они пели дуэтом. Или вместе укачивали ребенка.

От зрелища счастья Евно Фишелевичу было не по себе. Ведь революционеру редко такое перепадает.

Конечно, он и тут умудрялся найти выход. Ловко соединял полезное с приятным.

Проведет заседание с партийцами, и – шмыг в публичный дом. В давно разогретую постель какой-нибудь Марфы или Маланьи.

В злачных местах Азеф ценит то же, что в жизни вообще. Полную независимость от какой-либо крайности.

Тут никто ничего не изображает. Можно не говорить, а просто поманить пальцем.

Мол, отправимся в кабинет. Предадимся занятию, которое без всяких признаний доставляет удовольствие.

Азеф знает цену красивым словам. Сколько он дал клятв по самым разным поводам.

Тем приятнее обходиться без слов. Воображать, что нет прошлого и будущего, а есть эта минута.

Цены, надо сказать, в этих заведениях божеские. Если бы он не сотрудничал с полицией, ему было бы по карману.

Семьей Азеф так и не обзавелся. Ни женой, ни двумя дочерьми, ни четырьмя сыновьями.

Не хотел никого вмешивать в свою жизнь. Уж если ходить по тонкому льду, то только одному.

Поднял ногу, и не знаешь, что будет дальше. Опустишь ее на этом свете или на том.

6.

Прежде чем перейти к чему-то более важному, поговорим об актерской составляющей в наших революциях.

Сколькими именами обогатилась бы сцена, если бы не досадное стремление изменить мир!

Что было бы, если бы Азеф не прятал своих талантов? Так и видишь гигантскую афишу в центре Петербурга:

“Евно Азеф! Только три дня! Человек, меняющий личины!”

Самое главное, никаких неприятностей. Только легкое щекотание нервов и художественный эффект.

С точки зрения Азефа, все это – суета и тщеславие. Куда правильней жить, никому не навязывая себя.

Играет он только в случае крайней необходимости. Когда не остается других вариантов, открывает свою сумку бродячего артиста.

В этой сумке – все что угодно: и деловая маска с бровями, сдвинутыми к переносице, и маска революционного порыва.

Вот он входит в комнату, будто из-за кулис. Про себя прикидывает: сейчас лучше обычное, деловое, или специальное, революционное?

Нет, лучше революционное лицо. С такой тихой улыбкой и теплотой во взоре, которые будто говорят: я с вами! вместе мы победим!

Конечно, тут не только лицедейство. Ведь исполнитель следует за пьесой, а он все делает по своему разумению.

Так и назовем его: творец жизни. Человек, чьими усилиями в скучной действительности появляется интрига.

7.

Как уже сказано, Азеф не помышлял об игре на сцене, но демоном точно себя представлял.

Говорят, под видом закладки держал в книге репродукцию картины Михаила Врубеля.

По несколько раз на дню на глаза попадалась эта гигантская фигура, почти полмира обнявшая своими крылами.

Про себя думает: да ведь и я так же. Только что не летаю, а передвигаюсь, как все.

Азеф тоже долго высматривал жертву, а потом неожиданно начинал действовать.

Вы-то мне и нужны, Иван Иванович. Позвольте занести вас в черный список.

Иногда Евно Фишелевич не предупредит заранее, а сразу предъявит свой вердикт.

Ну для чего долгая волокита? За особые заслуги перед революцией вас поместят не в список, а прямо в Сибирь.

Притом опять же никакого желания выйти на поклоны. Хотя бы минуту побыть в облаке славы.

Только соболезнования он выражает не через посредников. Случалось ему навещать родственников на дому.

Наденет самое скорбное свое лицо и идет к вдове. Говорит, что мир не знал таких смельчаков, как ее муж.

Про себя же думает: и хорошо, что не знал. Тогда бы пришлось ему трудиться круглые сутки.

Все же на настоящего демона Азеф не тянет. Самое большое, на заштатного черта.

Ни тебе огромных крыльев, ни особого блеска глаз, ни печали во всем облике.

Почти полное сходство с остальными гражданами. Если не знать о нем ничего, то легко перепутать.

Кстати, Павел Иванович Чичиков тоже не похож. Прямо-таки ничего зловещего.

Потом подумаешь: почему не похож? Откуда же эта способность пролезать без мыла?

Да и другие качества подходящие. Не толст и не тонок, чин имеет не малый и не большой.

Словом, скользкая личность. Только что-то о нем понял, а он уже переменился.

Наверное, потому Чичиков ловко торговался. Ведь эта способность предполагает перевоплощение в собеседника.

Чуть не каждым своим жестом показываешь: я – это вы. Пусть не совсем стал вами, но точно забыл о себе.

Во время этого сеанса самоотречения чего-то добьешься. Если покупатель не сдаст позиций, то смягчится наверняка.

Легко представить Азефа разговаривающим с Собакевичем или Коробочкой. Подбирающим к каждому ключи.

Еще воображаешь его над ревизской сказкой. Как бы отщелкивающим про себя на счетах: это – минус, а это – плюс.

Конечно, в данном случае речь не о мертвых душах, а о живых. Вернее, сначала о живых, а потом о мертвых.

Кстати, террористов иногда узнавали по запаху. Это сильно облегчало работу охранки.

Почувствуешь щекотание в носу, и понимаешь, что это твой клиент. От долгой работы он стал не годен для конспирации.

Вот и от Азефа иногда разило. Не только вином и духами, но чем-то более крепким.

Одни подозревали слишком большую близость к производству бомб, а другим мерещился серный дух.

Ведь если действительно чертяка, то без серы нельзя. Что-то же должно подтверждать, что это он.

8.

Мало у Азефа убеждений, но тут он тверд. Ничто не заставит его считать, что можно обойтись без отдыха.

Он даже настаивает на том, что, кроме революционного и антиреволюционного, есть еще третий путь.

Третий путь – это путь в питейное заведение. Расположишься за столиком, возьмешь графинчик, и вечер пролетит незаметно.

Конечно, не просто так сидишь, а со смыслом. Отмечаешь то, что за это время удалось сделать.

Действительно, успехов немало. При столь непростой жизни даже чересчур.

Во-первых, жив-здоров. Во-вторых, не потерял способности опережать противника.

Насколько враг изворотлив, а ты еще больше. Причем он многочислен, а ты один.

Как за это не выпить? Не подмигнуть симпатичному человеку, отразившемуся в бутылке.

Мол, поживем, брат! Еще будут у нас с тобой разговоры через зеленое стекло.

Такая хорошая минута. Где-то далеко оставлены заботы, и в голову лезет что-то праздное.

Если можно выпивать с собой, то почему себя не спросить и себе не ответить?

Например, такая закавыка: а что если бы он остался инженером? Тогда бы он избежал страхов и прочей гадости.

Ответ будет: никогда. Ведь если возникает опасность, то жизнь значительно интересней.

К тому же появляется чувство превосходства. В том смысле, что ты на седьмом небе, а остальные внизу.

Ну так что, дорогой друг? Можно ли это променять на существование при каком-нибудь электрическом приборе?

Собеседник тоже предпочитает непрямую речь. Только что отражались глаза, а сейчас весы.

Не только люди по обе стороны стекла, но и чашечки разговаривают. Пытаются сравнять свои позиции.

Вот так, наверное, должно быть в жизни. Не одна крайность, а непременно две.

Теперь можно и лицом в салат. Или, если окажется ближе, в вазу с пирожками.

9.

Если по части сидения на двух стульях у вас нет опыта, то его пример кое-что объяснит.

Надо считать, что дело не в стульях, а в тебе самом. Что если ты главный, то остальное прилагается.

Легко перемещаешься с места на место. Простая, как все радикальное, табуретка на явочной квартире тебе столь же мила, как кресло в полиции.

При этом озабоченность самая натуральная. Глаза сверкают так, словно ничего важнее нет.

Здравомыслящие товарищи по партии или полиции удивляются: неужто ему больше всех надо?

Действительно, больше. Сколько бы ни было вариантов, он не откажется ни от одного.

Почему он должен выбирать между полицией и партией? Лучше считать эти организации чем-то вроде сообщающихся сосудов.

Вместе с водой или песком перемещаешься из одной половинки в другую.

Что-то шепнул боевикам – и спешишь в охранку. Следишь за тем, чтобы не прерывалась обратная связь.

Разве лучше замкнуться в своей неприязни? Видеть в противнике только свою противоположность?

Пусть они воспринимают друг друга не как мишень, но почти как самих себя.

Настолько хорошо изучат повадки друг друга, что на улице будут едва не здороваться.

Вот тот, сумрачный и неулыбчивый, в аккурат из полиции. А этот, с горящими глазами, точно эсер.

В Евно Фишелевиче соединились черты тех и других. Рыхлый, низколобый, легко возбудимый и быстрый на язык.

Читал Азеф мало и без удовольствия, но Чехова знал. Вообще был неравнодушен к разным знаменитостям.

“Три сестры” или “Черный монах” ему ни к чему, а одна фраза оказалась кстати.

Антон Павлович говорил о себе но, в то же время умудрился сказать о нем.

По крайней мере, Евно Фишелевич воспринял эту мысль как своего рода сердечный привет.

Словно Чехов его одобряет. Или на худой конец подтверждает, что его опыт не единственный.

Есть такое письмо, в котором писатель называет медицину законной женой, а литературу – любовницей.

У Азефа тоже – и жена, и любовница. Обе совершеннейшие умницы, и каждая по-своему ему дорога.

Один день любишь боевую организацию, а на другой – полицейское управление. Всякий раз ведешь себя так, словно других вариантов нет.

10.

Как только Азефа не несли. Мерзавец и предатель – это самые снисходительные определения.

На самом деле все обстояло куда проще. Или, если угодно, значительно сложнее.

Во-первых, как уже говорилось, актерские способности. Если Господь наделил тебя этим даром, то странно им пренебречь.

Во-вторых, в департаменте полиции он не просто работал, но отдыхал душой.

Это заведение отличало спокойствие. Здесь не суетились, а тихо делали свое дело.

Бывают такие уравновешенные люди. Куда реже встречаются столь же уравновешенные учреждения.

Тут, конечно, своего рода философия. Твердая убежденность в том, что для волнений нет никаких причин.

Ну для чего выходить из себя? Все равно все закончится у окошечка кассы.

Вообще-то мы все по дороге в кассу. Правда, кому-то выпадает одна сумма, а кому-то другая.

Сотрудники охранки не станут спать на гвоздях. Даже от ресторана откажутся не без колебаний.

Надо ли удивляться, что они понимали друг друга. Ведь Евно Фишелевич тоже совсем не аскет.

Кстати, при его комплекции такие жертвы вредны. Так что тут не только его желания, но требование природы.

Потом, как уже упоминалось, дамы. Для него это столь же обязательно, как хороший обед.

В департаменте обо всем позаботятся заранее. Не нужно намекать директору, что хорошо бы доплатить.

Придет Евно Фишелевич к своему благодетелю, а он уже все понял заранее.

Знаю, знаю, инфляция. Стоимость человеческой жизни падает, а наша работа растет в цене.

Долго рассуждать не станет. Сразу наложит соответствующую резолюцию.

Буковки ровные-ровные, как бы безразличные к смыслу написанного, а текст такой: “Выдать г-ну Азиеву 30 рублей серебром”.

Понимаете, почему Евно Фишелевич испытывает благодарность? Потому, что действительно есть за что.

Может, у другого агента нет этого чувства, но Азефа оно постоянно посещает.

Тут важны его сомнения в себе. Что-то вроде такой мысли: если бы я был один, то вряд ли все сложилось удачно.

11.

История эта с бородой. Кто-то давно бы забыл, а Евно Фишелевич помнит.

Все началось с того, что полицейское ведомство помогло его поступлению в Электротехнический институт в Карлсруэ.

Видел бы он это заведение как свои уши. Слишком мало у него знаний для того, чтобы оказаться в числе счастливчиков.

В таких случаях надо искать обходные пути. Доказывать свою нужность не по прямой специальности, а по другой линии.

Эта линия тоже приводит в студенты. Ведь для того, чтобы наблюдать за учащимися, следует быть одним из них.

Конечно, от экзаменов это не освобождает. Другое дело, что вряд ли тебе будут особенно докучать.

Видят, у человека своя планида. Электричество его занимает постольку-поскольку.

Когда Азеф отвечал на билет, профессор извелся. Как ему хотелось вести себя вызывающе, но он боялся переборщить.

С ним ведь вчера имели беседу. Убедительно просили быть подобрее к сотруднику их ведомства.

Вот почему Азеф начал учиться, не потеряв ни грамма веса. Кое-кто похудел над учебниками, а он прямо вкатился в институт.

Потом его тоже оберегал департамент. Если он ловил уважительный взгляд, то сразу понимал, откуда сигнал.

Причем не то чтобы посмотрели с симпатией и остыли. В его отсутствии сохранялась теплота.

Вот докладная его куратора. Познакомиться с этой бумагой он точно не мог.

“Словом, перспектива рисуется у него прекрасная, только бы удались его выпускные экзамены в Электротехническом институте”.

Конечно, куратор шутил. Делал вид, что их ведомство по каждому вопросу встает в очередь.

Скорее всего, старался для адресата. Рассчитывал на то, что тот одобрительно ухмыльнется.

Ну что такое этот институт? Если понадобится, само электричество будет работать на них.

Вновь отметим доброжелательность. Ведь бывает сотрудник необходимый, а от общения с ним тошнит.

Филер и есть филер. Как его ни гримируй, он все равно себя выдаст: куда спрячешь бегающие глаза и блуждающую улыбку.

У Азефа ничего общего с таким персонажем. Точнее сказать, среди множества его масок этой точно нет.

12.

Многие считали, что Азеф потешался. Революционеров и полицию не ставил ни во что.

Вот ведь что придумал. Когда обедал с товарищем по партии, назвал себя вегетарианцем.

Мол, совсем не могу есть мясо. При виде жаркого представляю мирно пасущихся баранов.

Ясно, что вегетарианцем он стал к вечеру. Утром не только с удовольствием ел антрекоты, но попросил добавки.

Так Азеф поступал во всем. Сколько труда отдал боевикам, столько же охранному отделению.

Причем всякий раз не знал меры. Как в качестве агента полиции, так и в качестве революционера.

Иные предатели выдают, как выдавливают. Он же это делал целыми списками.

Да и среди революционеров встречаются щепетильные. Не так легко им выстрелить или взорвать.

Видно, это и сбило всех с толку. Все же люди еще не привыкли к тому, что можно никого не жалеть.

13.

Вот мы и дошли до Коли Блинова. Точнее сказать, у Азефа до него дошла очередь.

Известно, как меняются люди при встрече с полицией. У самых легкомысленных появляется складка у рта.

Говорят, Достоевский сказал юному Владимиру Соловьеву: “Вам бы, молодой человек, на каторгу”.

Мол, не все же ваши абстрактные идеи. Хорошо бы подышать кристальным воздухом вдалеке от столиц.

Азеф говорил то же, что Достоевский. Советовал Коле избавляться от недостатков самым решительным способом.

Сперва, конечно, он давал рекомендации департаменту. Просил в своих хлопотах не забыть о Блинове.

“Коснусь теперь деятельности нового Приятеля. Помимо Немчиновой, Соломона, Артура Адамова Блюма (студент), он познакомился со стародавними нашими знакомыми по Иогансону, Покровскими, крестником Особого отдела Левинсоном (фармацевтом); проник в общество вспомоществования лицам интеллигентных профессий (Вы уже знаете, что весь радикальный цвет стоит в его рядах, как, например, Луначарские, Чепик, Аргунов, Блинов и пр.)”.

Как видите, Азеф не оставлял охранку без работы. Иногда, чтобы освоить такой абзац, следовало месяц трудиться.

Сперва фамилии напишут в столбик. Около тех, что им известны, поставят галочки.

Не в том, конечно, смысле, что это люди конченые, а лишь в том, что эту перспективу нельзя исключить.

Над некоторыми строчками будут ломать голову едва ли не всем коллективом.

Евно Фишелевич специально подкидывал такие задачки. Хотел внести разнообразие в полицейскую жизнь.

“Что за крестник особого отдела?” – спросит кто-нибудь из чиновников, а потом хлопнет себя по лбу.

Ну конечно же. Как еще назвать того, кто сперва исповедовал одно, а затем перешел в веру их организации?

14.

Азеф сразу догадался, что у анонимного письма, пришедшего в боевую группу, есть конкретный автор.

Может, и нехорошо хвалить себя, но в порядке внутреннего монолога все же допустимо.

Сказал о себе в третьем лице. Будто не сам дал оценку, а повторил чье-то мнение.

Мол, не зря говорят, что у него собачий нюх. Да и хватка как у хорошего пса.

О своем открытии подумал без подробностей. Применительно не к знакомым, а к жизни вообще.

Ну отчего люди тянутся к благополучию? Развесят вокруг пеленки и думают, что ничего больше нет.

От этой мысли перешел к конкретике.

Колю и Лизу больше всего волнует, чтобы ничто не забивало голову, не сдерживало дыхания, не жало при ходьбе.

Странным образом эта картина совпадала с текстом письма. В нем утверждалось, что Блинов не подходит для террора.

При этом называлась другая причина. Упоминались два Колиных брата, состоящих на службе в полиции.

Против этого аргумента не возразишь. Столь близкие отношения с властью боевику строго запрещены.

Конечно, Азеф ухмыльнулся. Подумал о том, что нет правил без исключения.

К примеру, у него в полиции не два брата, а двести два. Это не считая невидимых миру сотрудников, которым потерян счет.

15.

В первую очередь надо было понять, кто конкретно это сделал? Сам Коля или Лиза?

Азеф решил, что Лиза. Уж очень подозрительные завитки вокруг букв “л” и “м”.

Завитки вились, как женский локон. Сперва падали, а потом устремлялись вверх.

Кое о чем он догадался по наклону букв “в” и “б”. Было тут что-то просительное.

Как-то само собой перешел на маленькую Ирочку. Наверное, ей тоже неприятны папины увлечения.

Что это такое, если отец не бывает дома, а когда возвращается, старается держаться подальше.

Больно странный от него запах. Не знакомый запах тепла и удовольствия, а неприятный и резкий.

Нереализовавшийся кошмар пахнет так же, как гимназический опыт. Можно решить, что Коля втайне преподает химию.

16.

Как-то выходило у Азефа повысить градус жизни. Только что были штиль и безветрие, а вдруг начинало кипеть и бурлить.

Все потому, что он тоже автор. Иногда его посещали такие идеи, что позавидует любой сочинитель.

Был бы он человеком публичным, то очередь к нему растянулась бы на всю лестницу.

Каждый примерно с таким выражением на лице: “Дайте списать, уважаемый. Подарите каким-нибудь сюжетом”.

Что ж, Азефу не жалко. У него этих замыслов не меньше чем на три книжные полки.

Все это только мечты. Не суждено ему стать не только актером, но и другом литераторов.

Эти ощущения не прибавляют оптимизма. Порой на него находят разочарование и тоска.

Однажды Азеф высказался на эту тему. Чтобы его мысли не бросались в глаза, облек их в форму тоста.

Да, да, тоста. Если вы думаете, что боевики занимались только тем, что подкладывали бомбы, то это не так.

Случалось и им наблюдать за жизнью сквозь мутное стекло, в котором плещется что-то горячительное.

17.

На минуту за маской вечного хлопотуна по революционным надобностям проглянуло грустное лицо.

Кто-то из гостей подумал: да ведь это клоун. Толстый, нелепый, с большой слезой, выкатившейся из левого глаза.

Подобно улитке, слеза ползет вниз. Подошла к середине пути и тут замерла.

Ждет, когда Азеф отвлечется от своей речи. Почувствует что-то инородное на щеке.

Кстати, волосы у Евно Фишелевича рыжие. Правда, сильно поредевшие в результате непростой жизни.

На самом деле он никогда не был настолько серьезен. Возможно, впервые в жизни проговаривался.

Нет, о двойной игре не обмолвился, а о том, что его огорчает, сказал подробно.

Начал с того, что с именинником не замечаешь грязи. Когда он рядом, появляется перспектива.

Потом понимаешь: все же хорошего мало. Ситуация поворачивает куда-то не туда.

Так что расслабляться нет оснований. Помните, что вы сидите не на троне, а на стульчаке.

Можно, конечно, считать себя “Мыслителем” Родена, но лучше не обманываться.

В первую очередь Азеф имел в виду недавнее письмо. Как нельзя лучше оно подтверждало его мысль.

Удивительно вовремя оно пришло. Словно он задал вопрос и сразу получил ответ.

Мол, вы утверждали, что жизнь отвратительна, так вот вам конкретный пример.

Разумеется, о письме он не сказал. Только намекнул, что ему известно что-то важное.

Никто из гостей ничего не понял. Все решили, что он просто выпил и потерял контроль.

С кем не случается. Бывало, самые испытанные революционеры по нескольку часов не выходили из нужника.

18.

Другое дело, что делать дальше. В каком направлении эту идею развивать.

Конечно, спешить не следует. Лучше подождать, когда все образуется само собой.

Разве садовник обязан становиться цветком? Достаточно того, что он бросил зерно.

Азеф тоже бросил. Когда появились первые ростки, чуть не воскликнул: вот именно!

Минута воплощения замысла для любого автора – самая что ни на есть долгожданная.

Когда такое происходит, перестаешь быть пессимистом. Ждешь не финала, а продолжения.

Возникает чувство, будто ты на сцене. Или так: ты сидишь в зале и следишь за тем, куда поворачивает сюжет.

19.

Выход нашли радикальный. Если такое произнести вслух, впечатление будет оглушительным.

Словно рядом разрядили пистолет. На расстоянии буквально нескольких метров.

Тут не только впечатление, но почти выстрел. Причем все видишь крупным планом.

Вообще эта история напоминает кинематограф времен Мозжухина и Холодной.

Казалось бы, это светящееся искусство должно говорить о чем-то праздничном, но его тянет на кровь.

Любовные драмы завершаются дулом у виска. Будто других вариантов просто нет.

Лизин поступок обсуждали недолго. Все сразу согласились с тем, что ее надо убить.

Чего миндальничать? Зато больше никто не захочет писать анонимные письма.

При этом один помешивал чай ложечкой, а другой вяло листал утреннюю газету.

Азеф в разговор не вмешивался. Следил за тем, как его идея становится общим достоянием.

Уже говорилось, что это его излюбленная точка зрения. Вроде как ты участвуешь и в то же время смотришь со стороны.

Правда, воображение работало вовсю. Отчетливо представлялось, что будет потом.

Как обычно, он отталкивался от стола, заставленного закусками и бутылками.

Конечно, лучше всего ресторан. Впрочем, в крайнем случае можно и дома.

Пригубил из бокала, заел красной рыбой и как бы между прочим посмотрел на часы.

Ну что там: все или еще нет? Скорее всего, минут десять до окончательного решения вопроса.

Даже озноб пробежал по телу. Ведь перед лицом смерти человек беззащитен, как бьющийся на ветру лист.

Потом что-то подсказало: конец. Представил Блинову, лежащую в луже крови.

В общем-то, это уже не Лиза, а никому не нужная кукла. Опрокинулась навзничь и пустыми глазами смотрит вверх.

Больше всего Азеф доволен тем, что его как бы нет. Скрылся за самоваром, как за ширмой, но все нити держит в руках.

20.

Выходило, что все непросто. Только прозвучало грозное революционное слово, как все сорвалось.

В качестве убийцы наметили Ивана Каляева. Тем более что он все время просился в дело.

Так вот тебе возможность показать себя. Дальше стреляй хоть в великого князя.

Иван изобразил какого-то буку. Сказал, что слишком хорошо знает Лизу и потому это исключено.

Бывают, оказывается, такие колеблющиеся боевики. Решимости в них столько же, сколько сомнений.

Не помешало ли Каляеву то, что он любил книги? Как раз недавно прочел на эту тему роман.

Намеренно взял “Преступление и наказание”. Тоже в порядке подготовки к будущим испытаниям.

По Достоевскому получалось, что если одна жертва нужная, то рядом непременно возникнет кто-то случайный.

Вот, например, старуха процентщица и ее сестра Лизавета. Да еще Лизаветин неродившийся ребенок.

Когда кровь начинает литься, то ее не остановить. Будет хлестать, как из крана.

Не уговаривал ли Федор Михайлович Ивана? Не просил ли его быть менее категоричным?

Конечно, согласиться было трудно, но отбросить эти доводы тоже никак не получалось.

Оставалась золотая середина. Бороться надо, а умножать число жертв совсем необязательно.

Потому на счету Каляева не только одно убийство, но несколько спасенных.

Сначала он уберег Лизу Блинову. Потом двоих племянников великого князя.

Когда увидел в карете детей, буквально прирос к месту. Рука не поднялась бросить бомбу.

Потом ждал несколько дней. Когда убедился, что князь едет один, выполнил поручение партии.

Очень хотелось бы, чтобы это учли на Страшном суде. Чтобы его второй приговор был не столь необратимым, как первый.

21.

Азеф, конечно, сердился на Каляева. Правда, в той же степени он радовался.

Все же неплохо представлять две равные половины. Если одна против, то другая за.

Думаешь: раз все может развалиться из-за одного человека, то у революции вряд ли есть какие-то шансы.

Кто-то обязательно все испортит. Единоличным решением поставит на восстании крест.

Скажет: не хочу и не буду. Плюю на то, что верхи не могут, а низы не хотят.

Это если рассуждать в общем. Когда же он переходил к частностям, тут преобладало недовольство.

Азефа в Коле сердила расхлябанность, а в Каляеве – чрезмерная самостоятельность.

У Платоныча на все свои резоны. Из-за какой-нибудь мелочи будет спорить до хрипоты.

С одной стороны, никто не отменял дискуссий, а с другой – здесь что-то не так.

Боевик в первую очередь исполнитель, а в данном случае выходило, что автор.

Тут для Азефа смысл разногласий. Остальные его претензии только кое-что уточняют.

Зачем, к примеру, Ивану доисторические определения? Для чего так усложнять свою жизнь?

Ну что такое “мораль”? Попробуй хоть на зуб, хоть на ощупь, ничего не почувствуешь.

Смешное, если вдуматься, слово. Начнешь разбираться и обнаружишь французское “мо”.

“Мо-раль” надо трактовать как “шутки ради”. Пусть перевод и неточный, но верный по существу.

Еще “морализирование” схоже с “миндальничаньем”. С той мелочной опекой, в которой нуждаются слабые люди.

Азефу мораль и миндальничанье ни к чему. Слишком расплывчатые это понятия, чтобы ими руководствоваться.

Он предпочитает другие выражения.

Вот, к примеру, “бомба”. Это слово не только обозначает адское устройство, но вмещает его в себя.

Слово взрывается и распадается на части. После звонкого “бом…” следует растерянное “ба…”.

И внутри “пистолета” находится “лёт”. Так в стволе спрятана пуля, в любой момент готовая полететь.

Главное, чтобы ничто не отвлекало и можно было без остатка отдать себя цели.

Кстати, это еще одна претензия к Ивану. Отчего он все время сворачивает на постороннее.

Казалось бы, если ты отважился на такое, то изволь направлять взгляд по линии ствола.

Ни о чем больше не думай. Представляй круг мишени и мысленно нажимай на курок.

Почему-то у Каляева так не выходит. Только он сосредоточится, как непременно что-то вмешается.

То деревья расцветают, то барышни хорошеют… Прямо не знаешь, чему отдать предпочтение.

Полно событий на земле и на небе… В них никогда нет недостатка, но летом их становится больше.

Террористы в эту пору остывают. Странно желать гибели другому, когда все приобрело легкомысленный вид.

Во всем этакая распахнутость. Совершенно негде спрятать оружие и укрыться самому.

Эту радость дарит Тот, кто над нами. Причем своего участия не афиширует и предпочитает находиться в тени.

Вот что такое настоящий творец. В отличие от творца ненастоящего он не станет напоминать о себе.

Тут не только отсутствие ячества, но и вечное недовольство тем, что получилось.

То-то и оно, что вечное. Начался последний век второго тысячелетия, а он чувствует себя дебютантом.

Не считает возможным останавливаться на достигнутом. Непременно что-то подправит и улучшит.

Так попробует, потом иначе. Добьется, что любая подробность будет вмещать в себя Божий мир.

Представляете: в какой-нибудь росинке все отражается. Чуть не разноцветная радуга висит в глубине.

Как Ивану расстаться со всем этим? В его положении каждый солнечный луч равен, по крайней мере, снопу.

Однажды партийцы устроили пикник. Решили отметить то, что природа принарядилась, а девушки, напротив, сбросили одежду.

Азеф сказал, что ничего в этом не понимает. Если он вспоминает о погоде, то лишь тогда, когда надо переодеться.

Тут Каляев его подкусил: мол, неправильно сосредотачиваться на чем-то одном.

Платоныч засмеялся. При этом так широко раскрывал рот, что сразу вспомнился Коля Блинов.

Что на это сказать Евно Фишелевичу? Лучше всего пожать плечами и отойти в сторону.

Про себя возмутишься: ну что за люди! Сами попросились в террор, но не хотят ни от чего отказываться.

Причем меры не знают. Откликаются буквально на все происходящее вокруг.

Азеф тут же с собой поспорил. Как всегда, одна его половинка была против, а другая ровно наоборот.

Все же тут есть своя правда. Ведь если идти только прямо, то обязательно что-то пропустишь.

Коля и Иван непременно завернут в сторону. Испытают двойную радость от того, что увидели, и оттого, что сбились с пути.

Видно, Раскольникову следовало чаще смотреть в окно. Тогда бы он понял, что есть нечто такое, что сразу трудно предположить.

22.

Словом, ничего не вышло. Коля и Лиза даже не поняли, что им что-то угрожало.

Потом они еще раз с Азефом пересекутся, но и тогда у него ничего не получится.

Евно Фишелевич всегда бил без промаха, а тут почему-то мазал. Сам удивлялся: не растерял ли он свои таланты?

Нет, мастерство при нем. Просто есть что-то более существенное, чем эти умения.

Ну там, судьба, расположение звезд, удача, наконец. На этот раз все было против него.

О втором пересечении мы еще скажем, а пока заглянем в будущее. Посмотрим, как складывалась дальше его жизнь.

После того, как у Азефа начались неприятности, он смог устроиться. Пусть не роскошно, но не без удовольствия.

Теперь у него не было ни жены – боевой организации, ни любовницы – департамента. Зато он обзавелся гнездышком.

Гнездышко – это в первую очередь подруга жизни… Вы еще смотрите десятый сон, а она уже у плиты.

Просыпаетесь, а все на столе. И котлеты, и морс, и какая-нибудь вкусная булочка.

Так что жить можно. Никаких тебе революционных подвигов, но сытно и тепло.

Просто не узнать нашего героя. Вот бы так он был верен охранке или боевикам.

Нет, повезло только немочке. Лишь она в полной мере вкусила его преданности.

Существует фото их семейной идиллии. Явно взволнованные совместным плаванием, они появляются на берегу.

Два таких крупных самца. И Азеф хорошо упитанный, а жена просто в четыре обхвата.

Словом, равные партнеры. К тому же люди максимально близких занятий и пристрастий.

Она – певичка в ресторане, а он, как мы знаем, актер. Обе эти профессии предполагают игру.

Только дома они могут отдохнуть от публичности, стать теми, кем являются на самом деле.

Ох, и непростое это занятие. Все равно что друг перед другом оказаться без ничего.

Кстати, о габаритах. Не случайно искусству пения его супруга изменила с корсетным делом.

Не имела ли тут место корпоративность? Стремление встать на защиту друзей по телосложению.

Немочка так зашнурует, что все складки разгладятся. Безразмерный толстяк превращается в хорошо упитанного здоровяка.

Еще это уроки мужа. Как мы знаем, он и в жизни предпочитал не открывать, а прятать.

23.

Вот оказывается, что в нем таилось. Ни одна его женщина не подозревала такого.

Чтобы было приятней растворяться друг в друге, супруг придумал прозвища. Должно же быть что-то принадлежащее им одним.

– Муши, – произносит он.

– Муши-Пуши, – отвечает она.

Всякий революционер склонен к краткости, но здесь все же другое. Что-то вроде приглашающих взмахов крыльев.

Одни интонации чего стоят. Особенно когда кто-то из них приближается к букве “ш”.

С этой буквой прямо проваливаешься. Ухватишься за ее палочки и летишь вниз.

Это лучшие слова для нашептывания. Кажется, их создали для того, чтобы произносить на ушко.

Закроешь дверь в спальню, выключишь свет и в полной мере насладишься этим именем.

Дело не только в том, что это произносит он или она. Главное, тут есть какая-то важная правда.

Все же об Иване, Евгении или Евно Фишелевиче что-то понятно, а про Муши не скажешь ничего.

Только и ясно, что не мещанин и не аристократ, не еврей и не русский, не бедный и не богатый.

Евно Фишелевич и есть такой. Даже вместе с корсетной мастерской он – фигура ускользающая.

Вот Азеф и говорит: “Муши”. Мол, известно ли тебе, любимая и дорогая, кто я такой?

“Известно, известно!” – слышится в ее “Пуши”. Всегда готова быть продолжением твоего имени.

24.

Постепенно Азеф забывал свои псевдонимы. Все шло к тому, что они с супругой окончательно превратятся в Муши-Пуши.

Муши-Пуши – это новое целое. Состоящее, как уже сказано, из двух половин.

Вообще-то он на большее не претендует. Вполне счастлив в качестве приложения к супруге.

Свое дело ему уже не интересно. Когда она начнет сочинять корсеты, он устраивается рядом.

Увлекательное это занятие – корсет! Любопытно следить за тем, как из горы тряпок поднимается что-то вроде монумента.

Своего у Евно Фишелевича только аквариум. Интересно бывает наблюдать за рыбками.

Вот рыбки устремляются вперед. Словно верят, что впереди их ждут морские просторы.

Впрочем, самоубийства не происходит. Ровно за сантиметр до этой возможности они сворачивают в сторону.

Сразу на ум приходят наши либералы. Эти люди горят энтузиазмом до тех пор, пока им ничто не угрожает.

Конечно, все не так просто. Каково существовать, если твоя свобода ограничена с четырех сторон.

Когда они отвлекутся от гонки, то видят перед собой глаза. Кто-то по другую сторону их изучает.

Уж как Азефу это понятно! В последнее время он сам живет будто в аквариуме.

Все время ловит на себе внимательные взгляды. Словно он не обычный прохожий, а самый главный.

Как-то не тянет идти на прогулку. Если бы жена не настаивала, он бы не покидал квартиры.

Иногда подумает: уж не заболел ли он? Вряд ли столько людей им интересуется.

На всякий случай вспомнит опыт двойного агента. Решит, что излишняя осторожность не помешает.

Примет позу какой-нибудь гупии. Мол, двигаюсь по своему маршруту и безразличен к попыткам мне помешать.

Нет, сравнение неточное. Рыбка доберется до холмика или травинки и сразу к ним прильнет.

Где бы ему найти такое укрытие? Ну если только крепче прижаться к супруге.

Она и есть его холмик и травинка. Стоит руке коснуться ее корсета, и он уже не чувствует страха.

Вот ведь какие метаморфозы. Недавно он ощущал себя хозяином аквариума, а сейчас лишь одним из его представителей.

Тут можно вспомнить: “Что дозволено реб Мотлу, то Мотьке может лишь присниться”.

Так говорил его отец Фишель. Хотя местечковые евреи – люди непубличные, но больше всего они любят подводить итоги.

25.

Следующая остановка – Лысково. Здесь немалыми стараниями матери и отца Азеф появился на свет.

Как видите, скромность этих мест не помешала его рождению. “Не нужно быть высоким, – утверждал тот же Фишель, – чтобы быть великим”.

В общем, и хорошо, что местечко маленькое. Никакого резона устраивать здесь погромы.

Если кому-то это придет в голову, то развернуться негде. На всю округу лишь десять толстых перин.

У Азефов и вообще нечего перетряхивать. Только зря поднимешь облако пыли.

Заказов у Фишеля столько, сколько соседей. Еще хорошо, если в сшитых им брюках со временем появляются дыры.

В конце концов эта жизнь им наскучила. Они решили поменять одну безработицу на другую.

Ростов-на-Дону, по крайней мере, большой город. Пока ищешь работу, активно вертишь головой.

Действительно, есть на что посмотреть. Чуть не на каждом шагу происходит что-то любопытное.

Пусть не заграница, но кое-какое впечатление о загранице возникает. Начинаешь думать: если так в этом городе, то как где-нибудь там?

Сперва, конечно, надо подрасти, а потом смело отправляйся на все четыре стороны света.

Евно Фишелевич поехал в Германию. Захотелось Европы не поддельной, а самой что ни есть настоящей.

Представляете эту амплитуду? Только что жил в Лыскове, а вот уже обосновался в Карлсруэ.

Ясное дело, приобрел костюм. Причем такой, что десять раз износится – и никаких дыр.

Разумеется, о его прошлом никто не знает. Ну если только сам себя выдаст: увидит нищего мальчика и вытащит кошелек.

Вот, думает, он был таким мальчиком. Только потому не просил милостыню, что ни у кого не было денег.

Кстати, в это время он уже не только Евно Фишелевич. Случалось ему превращаться в Валентина Кузьмича и Евгения Филипповича.

Почему-то верится, что эти имена не просто так. Что тут спрятана память о жизни в Лыскове.

Отчего не вообразить, что был в местечке такой Валентин Кузьмич. Когда-то он попал в эти края и надолго прикипел.

Мог, конечно, ссориться с соседями, а он все горести делил поровну. Что-то перепадало ему, а что-то им.

С Евгением Филипповичем все наоборот. Представляешь его среди тех, кто оттачивает аргументы на еврейских примерах.

Если случается гроза или шторм, они поминают это племя. Говорят, что, если бы не евреи, на небе не было бы ни облачка.

Азеф не без удовольствия становился другим. Не просто носил чужое имя, а превращался в этого человека.

Примеривался: а как бы прореагировал Валентин Кузьмич? Наверное, не так, как Евгений Филиппович.

Конечно, это случай для Фрейда. Он бы по этому поводу написал статью.

Походил бы вокруг да около перевоплощений Азефа. Установил, что тут действует замещение.

Почему-то не всем нравится быть собой. Одни сочиняют свой образ, а другие берут его напрокат.

К примеру, ты заяц, а представляешь себя волком. Или, напротив, волк, но лапы складываешь на груди.

Как известно, последняя маска Евно Фишелевича – немец Александр Неймайер.

Кстати, профессия Неймайера тоже чего-то стоит: по бумагам он числится биржевым игроком.

Правда, на бирже его никогда не видели. Так что всерьез можно отнестись только к слову “игрок”.

Вот еще один повод обратиться к знаменитому доктору. Ведь это не что иное, как оговорка.

Азеф в самом деле игрок. Люди его склада воспринимают судьбу как возможность сорвать банк или спустить все.

26.

В конце концов Азефа постигло фиаско. Впрочем, всякая жизнь завершается так.

Правда, этот финал воспринимаешь как наказание. Как своего рода голос, прозвучавший свыше.

Мол, хватит, Азеф. Пришло время присоединиться к жителям родного Лыскова.

Слишком долго ты не видел папу Фишеля и маму Сарру. Да и с лысковским ребе давно не разговаривал.

Уж, конечно, забыл идиш. Так что не худо вспомнить язык родного местечка.

Целую вечность будете беседовать. Тысячу раз обсудите соседей и столько же посетуете на то, что денег нет.

Уж, конечно, Фишель произнесет: “Зло всегда имеет человеческий облик”. При этом покажет не на сына, а куда-то вверх.

27.

Ускользнуть у Азефа всегда получалось, но Бога обмануть трудно. Сколько ни меняй имена, это вряд ли поможет.

Можно не сомневаться: найдет хоть на краю света. Мелкие сроки в русских и немецких тюрьмах заменит бессрочной ссылкой.

Так Азеф отправился на кладбище. Окончательно скрылся под столбиком с номером четыреста сорок шесть.

Вот это и есть его судьба. Был первым и неповторимым, а занял место в общем ряду.

Причина тут в том, что его Муши, его певичке, обладательнице небольшого голоса и внушительного торса, было страшно.

Для чего кому-то обсуждать дорогого ей человека? Пусть только она знает, кто здесь лежит.

Конечно, с ее точки зрения, он не виноват. Во-первых, так велит супружеский долг, а во-вторых, они оба актеры.

Хотя у ресторанной дивы мало сходства с исполнителем тех ролей, что доставались Азефу, но ощущение профессии у нее есть.

Актер – неизбежно двойной агент. Или, если угодно, тройной и четверной.

Помните имя, которое Азеф придумал для себя? В этом Муши-Пуши есть та же неопределенность, что в номере четыреста сорок шесть.

Да и смысл примерно такой. Лишь она знает, что это ее любимый, а остальные его считают тем или другим.

28.

Видно, судьба старалась понапрасну. Подвела Колю к опасной черте, но он не сломался.

Если бы не Лизин поступок, вряд ли он остался собой. Так бы и трудился по инженерной линии.

Могло получиться еще хуже. Какая-нибудь бомба выполнила бы свою задачу и разорвалась в нужном месте.

С этой минуты Блинов стал бы соучастником. Открыл список своих жертв.

Дальше дело в сроках. Чаще всего инженеров убивали снаряды собственного изготовления.

Ведь обстановка совсем неподходящая. Где-то при тусклой лампе и на краешке стола.

Если в этих условиях готовить суп, то ошибки не избежать. Чего уж говорить о более сложных смесях.

Так что Колю все равно ждала гибель. Затем ему следовало раствориться среди неизвестных героев революции.

Это исчезновение было бы оборотной стороной конспирации. Если всю жизнь существовать в тени, вряд ли из нее выйдешь после смерти.

Конечно, бывают исключения. К какой-нибудь дате вполне могли о нем вспомнить.

Его родную Монастырскую переименовали бы в Блинова. Возможно, нашлось бы для него место и в Питере.

В тридцатые в Ленинграде возник район террористов. Скопом почтили Желябова, Халтурина, Каляева и Перовскую.

Не будем продолжать дальше. Скажем только, что всего этого Коля избежал.

Еврейские мудрецы произнесли бы: “Куда человек сам желает идти, туда его и ведут”.

Теперь Блинов жил не для будущего, а ради настоящего. Сам удивлялся: да как он без этого обходился?

Ощущение было такое, словно он уезжал куда-то и наконец вернулся домой.

Разумеется, жена не нарадуется. Ведь муж склоняется не над железяками, а над тетрадями с лекциями.

Как-то на улице она встретила Каляева. Он кинулся к ней и долго тряс руку.

Лиза решила, что этот жест имеет отношение к Коле, а ей, как всегда, кое-что перепало.

Думать об этом не хотелось. Иван сейчас был так же далеко, как Колина мастерская.

Знаете такую игру: холодно… тепло… горячо… Вот так она двигалась из прошлого в сегодняшний день.

Сперва было что-то неприятно-холодное, а потом резко вскипало. Начиная бельем в тазу и кончая борщом в кастрюле.

Борщ или стирка – это, конечно, не соска, но тут тоже нужен пытливый ум. Не исключены открытия и нововведения.

Блинов во всем активно участвует. Вновь принадлежит пеленкам с подгузниками, а главное, им, Лизе и детям.

Немного смущала грустинка в глазах. Видно, одного счастья ему было недостаточно.

Вряд ли Коля горевал о бомбах и взрывах. Уж без них он как-нибудь переживет.

А вот каково без свершений? Или хотя бы без надежды на то, что случится что-то важное?

Один умный человек сказал, что есть люди с биографией, а есть люди без биографии.

Первые обходятся без событий, а вторые настолько в них нуждаются, что готовы сами осложнить себе жизнь.

Так их воспитал Роше. Учитель тоже тосковал без чего-то настоящего и всегда старался всколыхнуть и взбурлить.

Глава седьмая. Жизнетворчество

1.

Сколько раз так бывало. Коля решит, что все наладилось, а это, оказывается, отсрочка.

Вообще-то нам всем дана лишь отсрочка, но только сроки разные. Кому-то повезет, и он проживет лет до ста.

Не такой Блинов счастливчик. Как начнутся у него неприятности, то одна за другой.

Правда, поначалу все складывалось неплохо. Если не вдаваться в подробности, то просто замечательно.

По-другому и быть не могло: все же одно дело – обычная жизнь, а другое – жизнь в границах сцены.

Самая большая радость для студента – студенческий театр. Репетиции тут похожи не на работу или учебу, а на домашнее торжество.

Важнее всего не результат, а право побыть рядом друг с другом. Порадоваться тому, какие славные у тебя друзья.

Ну что с того, что пьесу выбрали мрачную. Для того они и вместе, чтобы эту мрачность преодолеть.

Зритель сразу почувствует: жизнь казалась бы несносной, если бы не островок тепла и взаимопонимания.

Пусть крохотное это пространство. Немногим больше того, что заселили Робинзон и Пятница.

Впрочем, вдвоем уже не скучно. Если же участников в десять раз больше, то тут только держись.

2.

Спектакля еще не существовало, а уже было ясно, что это настоящая бомба.

Может, более настоящая, чем те бомбы, которые в свободное от сцены время делал кое-кто из актеров.

Те были бездушные железяки, а эта из крови и нервов. Из того материала, из которого состоит все подлинное.

Никакая бомба не захочет быть вещью в себе. Лишь во время взрыва раскроется в полной мере.

Поэтому репетирующие чувствовали себя как в закрытой банке. Мысленно представляли сцену и зал.

Одно дело, если беседовать между собой, а другое – еще и с публикой. Постоянно чувствовать ее одобрение.

Пьеса, которую они выбрали, животрепещущая. В ней задаются такие вопросы, на которые каждому следует дать ответ.

Кстати, и название дерзкое. Чаще всего это слово обходят, а тут оно вынесено вперед.

Мелко – фамилия автора, а потом – крупно: “Евреи”. Как бы в подтверждение того, что тема тут важнее всего.

Перед входом увидел афишу и сразу начинает побаливать. Словно ответа от тебя ждут не когда-нибудь, а сейчас.

Слово “зритель” в данном случае не подходит. Правильней было бы сказать: “свидетель”.

Иногда смотреть не хочется, но отвернуться или пропустить совершенно невозможно.

Словно видишь сон. Как ни пытаешься от него отделаться, а он не отпускает.

Удивляет сходство с настоящими снами. Чуть не каждую ночь что-то такое является.

Так суждено этой публике. Днем они швейцарские граждане, а ночью жители местечек.

То одно вспомнится, то другое. Иногда представится такое, чего не было, но могло быть.

Ракурс, понятно, соответствующий. Откуда-то из-под стола или, напротив, с печи.

Это и есть точка зрения детства. Еще не настало время участвовать, но уже имеешь право знать обо всем.

3.

Вот появился часовщик Лейзер. Серебряная борода, густые брови, неторопливая речь.

Только среди евреев встречаются часовщики, как две капли воды похожие на пророков.

Впрочем, настоящие пророки тоже были евреями и совсем не сторонились прозы жизни.

Часы не ремонтировали, но овец пасли. Радовались тому, что имеют дело с бескрайними просторами.

Пастух поневоле начинает разговаривать с Богом. Ведь окружающий мир огромен, а ты в нем совершенно один.

Правда, взгляд Лейзера устремлен не вдаль, а вглубь. Туда, где уживаются колесики с молоточками.

Семену Акимовичу Раппопорту почти не нужно перевоплощаться. Он сам из породы пророков и патриархов.

Когда эсер Чернов впервые его увидел, то сразу подумал, что ему чего-то недостает.

Затем как осенило: конечно, большой серебряной бороды.

Что, казалось бы, это добавляет, но почему-то иначе не выходит повелевать человеческими массами.

4.

С массами как-то не вышло, но театральной студией Раппопорт управлял легко.

Потому и занялся режиссурой. Ведь это занятие предполагает ощущение своей миссии.

Можно сказать, указываешь путь. Испытываешь волнение от того, что направляешь движение жизни.

Говоришь: “Неверно” или, напротив, “Верно”. Устанавливаешь правила, по которым живут люди на сцене.

Только скрижалей недостает Семену Акимовичу, но вместо них у него есть режиссерский экземпляр.

Вообще режиссер – не совсем человек. Вернее, не такой человек, как остальные люди.

У нас с вами одна душа, а у него множество. Кем только за время репетиций ему не приходилось становиться.

Мысленно представляешь себя на месте каждого. То одним персонажем, то другим.

Ощущаешь ответственность буквально за все. Если потребуется, почувствуешь себя стулом или шкафом.

Да если бы только шкафом! Можешь показать кошке, как правильно переходить через сцену.

5.

Существует ли связь между перевоплощением и самопожертвованием? На этот вопрос надо ответить утвердительно.

К примеру, прожить год среди шахтеров – это самопожертвование и в то же время опыт существования в образе.

Как он решился на такое? Даже еврейское имя Шлойме сменил на Семена.

Уж не испытывал ли он себя? Проверял, сможет ли он забыть о происхождении и немного побыть русским?

Представьте себе, получилось. Очень скоро его было не отличить от товарищей-шахтеров.

Да и можно ли тут выделиться? Лица у всех закопченные, а из темноты ярко горят глаза.

Одно отличие, правда, есть. Иногда Раппопорт доставал блокнот и что-то в него записывал.

Если бы кто-то мельком заглянул в эти записи, то был бы без сомнения удивлен.

В русских буквах больше мягкого и округлого, а в еврейских – квадратного и острого.

Хотя этот язык для тебя чужой, все равно почувствуешь: не подходи, уколю!

6.

Сцена – это по большей части другие. Из этих других режиссер создает что-то свое.

Видно, еще потому Семен Акимович увлекся театром, что была в нем этакая жадность к жизни.

Не только всматривался, но и накапливал. На основании долгих наблюдений создавал своего рода архив действительности.

Все для него важно. И особенные, с привкусом гари, шахтерские словечки, и предметы еврейского быта.

Сложнее всего с этим бытом. Все же одно дело то, что говорят, а другое – то, из чего едят и пьют.

Раппопорт нашел выход. Прежде чем отправиться в экспедицию, купил фотоаппарат.

Теперь для всего хватало места. Люди и надгробия на его снимках помещались в полный рост.

Неудивительно, что тут участвует фотография. Когда быт исчезает, он превращается в тень.

Фотография – и есть тень. Не то чтобы несуществующее, но столь же невесомое, как слово.

К уходящей натуре Семен Акимович испытывал нежность. Тут не “Остановись, мгновенье!”, а “Не уходи! Повремени!”

7.

Еще Раппопорт взял псевдоним С. Ан-ский. В новой своей фамилии спрятал цитату.

Поэт Анненский подписывал стихи: “Ник – то”. Так вот Семена Акимовича можно назвать “никто”.

Как видно, потому он жил разными жизнями, что хотел свое несуществование преодолеть.

Ну кто такой Шлойме Раппопорт? Только и скажешь, что житель черты оседлости.

Совсем другое – журналист Раппопорт. Вроде только уточнение, а читается по-другому.

Кстати, это относится к эсеру Раппопорту и шахтеру Раппопорту. К общим сведениям тут добавлен сюжет.

Никак он не мог без этих сюжетов. Прямо хлебом не корми, а дай поучаствовать.

Это у него от увлечения театром. Люди сцены никогда не удовлетворятся равенством себе.

Не о нем ли сказано: кто был ничем, тот станет всем? Впрочем, нам больше подойдет: кто был “никто”, будет первым среди многих.

8.

Небольшой писатель Чириков, но реалистический. Там, где символист предпочтет обобщение, он непременно уточнит.

Буквально каждая реплика узнаваемая. Остается только поставить столик и разложить гору часовых механизмов.

Дальше появится уже упомянутый Лейзер и произнесет очередную сентенцию.

Еще не забудьте об акценте. Вместе с мерным покачиванием головы он создает ритм.

– И вот уже десять лет я смотрю с утра до вечера в часы и боюсь, что кто-нибудь придумает такие часы, которые никогда не будут портиться!

Каждый ответ Лейзера потому убедителен, что в нем скрыт новый вопрос.

– Неужто когда-нибудь будет такой порядок, что не только люди, но часы не будут спешить?

Словом, вывод оказывается поводом для сомнений. Вроде как высказал уверенность, а потом себя одернул: нет, тут что-то не так.

Другие персонажи не уступают этому старику. И уж точно ни в чем не уступают реальности.

К примеру, Березин – почти Блинов, а его невеста Лея – почти Колина супруга Лиза.

Сперва Березин ни во что не вмешивается. Лию любит, евреям сочувствует, но особого рвения не проявляет.

Дело, конечно, в темпераменте. В ремарке сказано, что этот герой “говорит спокойно, иногда вяло, но всегда рассудительно”.

Помните письмо об устройстве соски? Когда Коля что-то растолковывал, то не жалел сил.

Вот и Березин такой. Всякий аргумент он сопровождает фразой: “Это верно”.

Будущие родственники его тормошат. Прямо требуют за второстепенным увидеть главное.

Сначала на штурм идет Лея: “Всякий раз, когда я услышу, что где-нибудь бьют евреев, я чувствую, что я жидовка…”

Тут она произносит нечто нестерпимое. Теперь ему все же придется что-то сделать.

Можно ли было вообразить, что он когда-нибудь услышит: “И я начинаю чувствовать неприязнь даже к тебе”.

Представляете, как она это говорит? Спокойно-спокойно, с каждым словом все больше растравляя рану.

Затем наступает черед Нахмана: “И я хотел бы узнать, что вы будете делать, когда увидите, что бьют жидов?”

Характерно это “и” в начале. Фраза начинается с высшей точки, а потом движется вниз.

Березин не принимает этого “и”. Он начинает с совершенно ровного места.

Так разговаривала бы еврейская гора с русской равниной. Поэтому собеседники не слышат друг друга.

“Вам это интересно?” – спрашивает Березин. Словно речь о второстепенных вещах.

Нахман настаивает на своем “и”. Считает, что нейтральная интонация обозначает безразличие.

“Если ваши единоверцы будут на ваших глазах бить жидов, выпускать из перин пух, а из жидовских животов – кишки, бесчестить наших жен, матерей, сестер, – что вы будете делать?”

Березина ничто не берет. Даже после этого вопроса он отвечает: “Не знаю”.

Нахману нужно его добить. Чтобы он оставил свое укрытие и что-то вразумительное сказал.

“Вы же должны что-нибудь делать! Или вы будете стоять в сторонке и смотреть? Или это „не ваше дело“. Пускай себе человечество возрождается, а жидов бьют себе на здоровье, как собак?!”

Тут низменность опять выступает на первый план. Демонстрирует, что оно знать не знает ни о каких возвышенностях.

“Вы во что бы то ни стало желаете, чтобы я был виноват в том, что делают другие?”

Все же Лиин жених погибает. Несет полную ответственность за брошенное им в лицо погромщикам: “Звери!”

Сперва Березин, как всегда, не решителен. Спешит не принять участие, а поскорее скрыться.

Потом понимает, что выхода нет. Что, глядя на все это, только и повторишь: “Это верно”.

Мол, ничего не поделаешь. Если так повернулось, то правильней будет умереть.

9.

Как можно было, не будучи знакомым с Лизой и Колей, сказать о них все? От этой точности даже поеживаешься.

Удивительно, что на сей раз высшая сила не скрывает своего присутствия.

Причем так, что не спутаешь. Сквозь фамилию “Березин” проглядывает “Блинов”, а сквозь имя “Лея” – “Лиза”.

Еще надо понять такую странность. Если это послание, то почему оно вложено в не самую лучшую пьесу?

Чириков для этой миссии тоже не подходит. Был бы сторонником евреев, так ничего подобного.

Пару раз Евгений Николаевич спьяну проговаривался. Что-то бормотал о еврейском засилье и косился на соседа по столу.

Видно, личность драматурга тут ни при чем, а вкус и вообще – дело десятое.

Вряд ли провидение заинтересуется другими текстами автора. Да еще, подобно заядлому редактору, потребует все переписать.

10.

С тех пор Колина судьба связана с “Евреями”. Он стал не только исполнителем одной из ролей, но заложником этой пьесы.

Публика, конечно, ни о чем не догадывалась. Должно было пройти немало времени, чтобы все прояснилось.

Другое дело – смыслы, лежащие на поверхности. С этим все настолько ясно, что пьесу запретили.

Впрочем, то, что не разрешено в России, за границей немедленно входит в моду.

Трудное дело – эмиграция, но порой приятное. Особенно если речь о запретных плодах.

На родине они бы читали Горького или Куприна, а тут знакомятся с новинками свободной мысли.

Не просто знакомятся, а смотрят на сцене. Существуют так, будто между изданным и неизданным нет никакой разницы.

Как не отметить это событие? Женщинам не взбить на головах башни, а мужчинам не прочертить в шевелюре пробор.

В таком праздничном виде идешь смотреть пьесу о том, что в жизни нельзя перенести.

В фойе преобладает мотив: нам не страшно! То, от чего бы мы шарахались дома, здесь не причинит вреда!

Немного, правда, смущает название. Оно не ограничивает пространство пьесы и включает в себя зрительный зал.

Это вам не “Дядя Ваня” или “Три сестры”, а “Евреи”. То есть весь без исключения огромный народ.

Вот как все сложно. Погода прекрасная, рядом чудесное озеро, но что-то мешает выдохнуть и вздохнуть.

11.

Сцена в это время полюбила действительность. Когда пытались что-то вообразить, то в первую очередь думали о месте действия.

Причем себя не ограничивали. Уж если большая квартира, то все четырнадцать комнат.

На подмостках росли почти настоящие деревья. Сразу возникала мысль, что на следующем спектакле они зазеленеют.

Бывало, ветер гулял по сцене. По крайней мере, занавеска вздымалась высоко, как во время грозы.

Может, так театр извинялся за былое равнодушие к реальности? Этими подробностями возмещал их полное отсутствие?

Правда, не со всякой действительностью захочется оказаться рядом. Будешь как завороженный смотреть на руку с острым ножом.

Этому ножу все равно что вспарывать: он так же легко войдет в перину и в живую плоть.

Известно, что за перины у евреев. Потому на них пошло столько пуха, чтобы сразу провалиться в сон.

Так что это нелюбовь не к перинам, а к снам. К единственному праву этих людей ночью забывать о своих бедах.

Летит пух над сценой театра, перелетает в зал, оседает на платьях и пиджаках женевской публики…

На улице зрители отряхнут одежду, а дома обнаружат еще дюжину пушинок, которыми их пометил погром.

12.

Для актера спектакль – вариант судьбы. Примериваешься к чужой истории и делаешь кое-какие выводы.

Что если это был бы не он, а ты сам? Вел бы ты себя так же решительно или проявил слабость?

Сложнее всего режиссеру. Ведь его точка зрения не фиксированная, а как бы скользящая от персонажа к персонажу.

Для публики это тоже вариант. Все, что удалось миновать в реальности, она переживает в зрительном зале.

Как видно, на сей раз имела место передозировка. Настоящего времени оказалось больше нормы.

Уже никто не верил, что это спектакль. Казалось, погромщики пришли за каждым из них.

Как давно они расстались с родиной, но в эти минуты она была рядом. Причем не ее леса и реки, а ее кастеты и топоры.

Тут есть единственный выход – упасть в обморок. Спрятаться в этом обмороке от наступающих громил.

Те, у кого не было укрытия, чувствовали себя как в открытом пространстве. Ждали, что их окликнут по имени.

– Эй, как вы там? Абрамыч или Соломоныч? Настало время отвечать за вашу жизнь в Бердичеве или Рогачеве.

Зрители опустят глаза и гуськом потянутся к выходу. Теперь они будут не публика, а просто евреи.

Разумеется, актеры тоже так чувствовали. Вне зависимости от того, были они евреями в жизни или только на сцене.

Поэтому боялись за персонажей и за людей в зале. Время от времени поглядывали за ними: не слишком ли трудно смотреть?

Только добрались до реплики Лизы: “Он – христианин”, и занавес, немного поколебавшись, закрылся.

Значит, у режиссера тоже сдали нервы. Плакать он себе запретил, чтобы не мешать исполнителям, но оставаться безучастным у него не было сил.

13.

Свою смерть Коля встречал за кулисами. Посмотрел на часы и понял, что это та самая минута.

Сейчас он должен неподвижно лежать на сцене. Слушать, как жизнь продолжается без него.

Странная профессия у актера. Можешь заходить за черту, за которую нормального смертного не пускают.

И, главное, потом имеешь право вернуться. Только что, к примеру, тебя убили, а вот уже выходишь на аплодисменты.

Сейчас зал не аплодировал, а стонал. Бился в истерике, взывал о помощи, проклинал автора и режиссера.

Полувоздушная архитектура на головах дам превратилась в руины. Даже проборы их кавалеров стали неактуальны.

Коля в это время умирал. Уже не от рук погромщиков, но потому, что не мог этого видеть.

Рядом умирали другие люди. Реквизитор, рабочий сцены, исполнительница роли Леи…

Он подумал: хорошо, что зрители не знают о гибели его героя. Это добило бы их окончательно.

Блинов повернул голову и увидел погромщика. В руках он держал железную палку.

Погромщик тоже плакал. Положил палку на стул и вытащил из кармана платок.

Вот столько слез выпало на долю студенческого театра. Прямо как утренней росы.

Видно, режиссер и актеры что-то не рассчитали. Возможно, слишком далеко удалились за ту самую черту…

Спектакль решили больше не играть. На многие годы им вполне хватило этого вечера.

Дальше они жили с ощущением этого события. Оставалось только неясным: был тут один смысл или сразу несколько?

Глава восьмая. Погром

1.

Непросто еврею в Житомире. Ему полагается не одно унижение, а, по крайней мере, несколько.

Мало того, что живешь в черте оседлости, но у себя дома не чувствуешь себя уверенно.

В Полтаве, конечно, еще хуже. Там евреям запретили ходить по проспекту, дабы не смущать господ офицеров.

Здесь гуляй сколько хочешь. Громко разговаривать необязательно, а просто прогуливаться никто не запретит.

Правда, какие-то улицы пробегаешь быстрей. Чтобы лишний раз не мозолить глаза полицейскому.

Вроде проскочил, а тут чувствуешь руку на локте. Еще не оборачиваешься, а уже знаешь, что это он.

Как представителю порядка пропустить еврея? Не сказать ему два-три напутственных слова?

Мол, всегда вы куда-то торопитесь. Совсем нет привычки к степенности и размеренности.

После этого обращения плечи опускаются. Вспоминаешь, что в этих краях ты не хозяин, а гость.

Коле или Ивану с Петром опасаться нечего. Отчество у них самое что ни на есть подходящее.

Ну чего бояться Ивановичам? Да еще обладателям дома вблизи губернаторского особняка?

Лучше всех, конечно, Коле. Уж как ему нравится Житомир, но и Женева для него не чужая.

Удобно жить на две страны. В Швейцарии тоскуешь по Украине, а едва вернешься домой, уже рвешься назад.

Все же не зря он стал эсером. Хоть и не привелось ему участвовать в терактах, но перевоплощению научился.

Опыт любительства тоже оказался нелишним. Скорее всего, граница между странами была для него чем-то вроде линии рампы.

Коля в Женеве и Житомире не один и тот же. Можно представить, что в дороге он какой-то еще.

Наверное, это и значит вписаться в пейзаж. Сперва в его облике преобладала строгость, а потом уютность и теплота.

Да как иначе? Один город отличает едва ли не чопорность, а другой – домашняя неприбранность.

В Швейцарии все говорило: контролируй себя! здесь нельзя собираться компаниями и разговаривать в полный голос!

Зато на Украине даешь себе волю. Только сошел с поезда, а руки уже болтаются и стараются заменить слова.

Женевцы все говорят до конца, а житомирцы помогают себе руками. Потому беседа приятелей напоминает встречу ветряных мельниц.

Дело не только в партийности и актерских способностях. Столь же важна прирожденная уступчивость.

Такой у Блинова характер. Даже себя он воспринимал не отдельно, а в связи с другими людьми.

Это качество сродни музыкальности. Поистине драгоценной способности всякий раз попадать в тон.

Именно этому их учил Роше. Не давал указаний, а действовал силой примера.

Много сторонников у него не появилось, но разве в этом дело? Если двое или трое живут так, то это уже кое-что.

2.

Двадцать третьего апреля на лодках катались в основном евреи. Могло показаться, что процентная норма действует только на суше.

Да и полагающуюся этой нации скромность тоже кажется отменили. До того дошло, что стали петь еврейские песни.

Уж это совсем ни к чему. Стоило бы поберечь слух тех, кто гуляет по берегу.

Представляете, идет какой-нибудь полицейский, а тут такое. Прямо не знаешь, как реагировать.

Было бы лучше, если бы пели что-то революционное. Тут, по крайней мере, ясно каждое слово.

Больше всего раздражает, когда что-то непонятно. Начинаешь подозревать подвох.

Сразу возникает вопрос: это кто такой смелый? почему настроен так легкомысленно?

Корреспондент газеты “Восход” не находился рядом, но назвал всех. Начиная от экстернов и молодых рабочих до ремесленников и приказчиков.

Это самый беспокойный народ. Почему-то уверенный в том, что прочитанные книги дают им какие-то права.

Ну что с того, что ты читал Богданова? Неужто на этом основании можно вести себя заносчиво?

Самые лихие из этой среды учатся за границей. Почему-то после Лондона и Парижа им уже ничего не страшно.

Прямо с удовольствием лезут на рожон. Даже с близкими родственниками не всегда соглашаются.

Для людей на лодках суббота не единственный день во всю неделю, а просто выходной.

3.

Отдыхающие как-то слишком сами по себе. Непонятно, как к ним подступиться.

Все же те, кто испытывают неприязнь друг к другу, находятся в одной плоскости. Можно сказать, одни не существуют без других.

Ну а если кто-то испытывает, а другим не до того. Уж очень захватили их веселье и радость.

Просто невозможно поверить во зло. В голове не укладывается, что в такую погоду прольется кровь.

Поначалу они вели себя так, словно это снежки. Кто-то хлопал в ладоши, когда камни падали рядом.

Вскоре перестали улыбаться. Откуда-то из глубины поднялась застарелая обида.

Уже в который раз эти противостояния. На протяжении всей истории евреи только и делали, что защищались.

В считанные минуты превратились в древних мстителей. Чуть не в тех самых воинов, которые когда-то не подчинились римлянам.

У нескольких человек оказались пистолеты, и они стали беспорядочно палить по облакам.

“Пах-пах”, – и лодка вздрагивает в ответ. Как бы подтверждает шаткость их положения.

Значит, понимали, что не так безобидно распевать песни, и на всякий случай прихватили оружие.

На берегу шумно радуются стрельбе. Ведь выходит что-то вроде сражения.

Кое-кто изобразил, что убегает в спешке. Во все горло кричит: “Жиды хотят нас убить”.

Вот так они себя взвинчивали. Разогревались в предвкушении бурного дня.

Еще немного взбодрились звуками летящих осколков. Увидят еврейскую лавку – и непременно бросят камень.

Теперь можно приниматься за топоры. Не просто орать и размахивать руками, а наводить порядок.

Порядок – это когда нет евреев. Или, по меньшей мере, когда евреев нигде не видно.

Потом одним припомнят камни, а другим стрельбу, но ведь не в этом дело. Уж если погром начался, то его не остановит ничто.

4.

Прежде чем беспорядки развернутся во всю силу, они тщательно обговаривались.

Повсюду возникали очажки разговоров. Говорили больше не прямо, а обиняками.

Впрочем, и так было понятно, куда все движется. Вот к этому самому, что так не хочется называть по имени.

Только что не существовало слова “погром”, а вдруг оно вырисовалось. Стало больше и важнее остальных слов.

Особенно много внимания уделили тому, что евреи за городом расстреляли царский портрет.

Исходили из того, что их сородичи распяли Христа. Поэтому перед фотографией они вряд ли остановятся.

Вообще расстрелять все равно что распять. С той лишь разницей, что одни дырявят плоть, а другие – бумажный лист.

Тут нужно призвать на помощь фантазию. Вообразить, как император превращается в узор.

Потом немного уточнить. Соединить точки от пуль и получить букву еврейского алфавита.

Особенно на этом не настаивали. Благо других вариантов было с избытком.

Так гуляли по городу слухи… Казалось, словно за одним сквознячком пробегает другой.

5.

Еще говорили, что евреи хотят взорвать собор. От распятого ими Богочеловека перейти к Божьему храму.

В Житомире восхищаются Большим собором. Правда, не меньше гордятся Большой синагогой.

Эти храмы все равно что центры окружностей. Пока они есть, город представляет внутреннее единство.

Представляете, если на воздух взлетел собор? А потом в отместку взорвали синагогу?

С непонятным упорством митингующие напирали на связи с радикальными партиями.

Удивительно, конечно. Трудно вообразить, что каждое утро Лизин дед молится сразу двум богам.

Ну а еврейские дети? Неужели, еще не достигнув бар-мицвы, они уже делают бомбы?

От таких разговоров голова кругом. Прямо теряешься и не знаешь, как себя вести.

Встретятся еврей и русский и отводят глаза. Про себя думают: а что ты станешь делать, если это случится?

Конечно, вопрос риторический. Ведь ясно, что одни возьмут железные прутья, а другие попрячутся по домам.

От этих слухов евреи совсем дерганые. Что-то услышат и сразу бросаются обсуждать.

Поэтому житомирский воздух проколот вопросами. Только и слышно: “зачем?” и “почему?”.

Чаще всего спрашивают: “Что вы говорите?” Это когда что-то совсем непостижимое.

Странная речь у евреев. В конце фразы интонация почему-то ползет вверх.

Понятно, к чему это в конце концов приведет. Те, для кого столько неясного, столкнутся с теми, у кого вопросов нет.

Тут и наступит конец всем сомнениям. На пространстве отечества утвердится ледниковый период.

Знаете, как это бывает? Наступает время, когда отношения между людьми определяют холод и безразличие.

Еще отношения определяют погромщики и неизменное во все времена: “С вами, студенты, один разговор, – нож”.

В упомянутом “что вы говорите?” будет меньше вопросительности. Вот так меньше подушка, из которой выходит пуховый дух.

6.

Сначала погромщики потренировались на базарных торговках.

Подойдут сзади – и хвать за ляжки. Для пущей убедительности помашут шашкой.

Затем разбросают корзины с помидорами. Чтобы они лопались под ногами и превращались в грязь.

Тут и случилось нечто неожиданное. На Рыбной улице приказчик Пак набросился на пьяного кавалериста.

Странно, что именно Срулик стал героем. Больно негероическая у него профессия.

Приказчик – это принеси-подай-вытри-налей. При этом оставайся как можно более незаметным.

Вообще соблюдай дистанцию. Помни, что любой человек – твой возможный клиент.

Срулик плевал на эти соображения. Ведь если он должен погибнуть, то приказчиком ему больше не быть.

Кавалерист прямо опешил от натиска. Сперва хотел ударить нагайкой, но почему-то взнуздал лошадь.

Как бы отстранился от этого угорелого. Подумал, что такие люди не пожалеют не только других, но и себя.

На сей раз Паку удалось спастись. До следующего испытания ему оставалось целых три дня.

7.

Мы уже вспоминали еврейских мудрецов. Тех самых, что любят поднять указательный палец, прежде чем что-то произнести.

На сей раз палец предварял утверждение: “Нет человека, у которого не было бы его часа”.

Заранее нельзя сказать, когда это случится. Желание справедливости накатит, как вдохновение.

Не успеешь толком подумать. Что-то поднимется, подобно волне, и ты окажешься тем, кто ты есть.

То есть не мальчиком на побегушках, а первым среди защитников своих соплеменников.

Когда погромщик поднял младенца за ноги, Срулик не выдержал. Худенькое его тело стрелой пролетело через двор.

Пеший изумился не меньше кавалериста. Непривычно, чтобы жертвы заявляли о своих правах.

Пак выхватил ребенка и передал через забор. Беззащитный остался стоять перед ним.

Поняли, что произошло дальше? Впрочем, Срулик считал, что лучше погибнуть, чем присутствовать при убийстве.

Бой длился минуту. Несколько секунд перевес был на стороне защищавшегося.

Естественно, победил тот, у кого было оружие. Погромщик прицелился и разрядил несколько пуль.

8.

Потом началось… Одни с дубинками и кастетами, другие – с вилами и топорами.

Пусть и не пьяные, а все равно что пьяные. Ощущение своих прав переполняет настолько, что кажется, можно все.

Если это была импровизация, то она не противоречила логике направляющей руки.

Уж не нашептывал ли кто-то погромщикам: вот здесь сосредоточьтесь, а тут закройте глаза.

Например, идти в синагогу необязательно. Если встретится на пути, лучше обойти стороной.

Когда товарищ обрадуется легкой добыче, вы его остановите. Уверенно так скажите: “Оставь, Божий храм”.

Казалось бы, отчего такое почтение к еврейскому Богу? Это при том, что с верующими в этого Бога можно делать все, что заблагорассудится.

Видно, синагога – это слишком заметно. Одно дело – кожа и кости, а другое – камень и железо.

Не все ли равно, кто стоит у прилавка? Покупателя это интересует только тогда, когда это связано с ценой на товары.

В чистый от евреев понедельник на следующей неделе за покупками придет кто-то из тех, кто сегодня размахивал топором.

Где, спросит, тот шустрый малый, что еще три дня назад стоял на вашем месте?

Не потому спросит, что не знает, а потому, что хочет это услышать от другого.

Хозяин опустит глаза и скажет: нет этого малого. Вот благодаря таким, как вы, его и нет.

9.

Погром – явление центробежное. За считанные часы он охватывает весь город.

Нельзя представить, чтобы кто-то отправился в магазин. И вообще, чтобы просто шел, а не бежал.

Если все же выглянул, то потому, что сомневается в своем укрытии. Подыскивает новый чердак или подвал.

При такой поглощенности главным событием не исключены параллельные сюжеты.

Обязательно кто-то захочет встрять под шумок. Не на стороне погромщиков или евреев, а по своему поводу.

Некто Сидорук год назад наблюдал за тем, как пристав Кяуров обращается с заключенными, и решил с ним рассчитаться.

Больно подходящий момент. Если вокруг стреляют, то почему бы ему не разрядить пистолет?

Вдруг получится уйти незамеченным. Ведь там, где тысяча выстрелов, там и тысяча три.

10.

Во время погрома пристав пьянствовал. То ли для храбрости, то ли потому, что не мог остановиться.

Гостиница, где он гуляет, называется “Рим”. Со всех сторон ее окружают лужи, подобно тому как Италию омывают моря.

Пристав Кяуров в “Риме” почти Брут. Чем больше он заливает, тем ярче горит его взгляд.

К вечеру пристав почти готов. Он не только не чувствует себя первым среди соратников, но вообще не чувствует ничего.

Как только он вывалился на крыльцо, из-за угла появился юноша с пистолетом.

Кяурову почудилось, что прямо перед его носом подняли полный до краев бокал…

В голове мелькнуло: вот так так… Это, пожалуй, совершенно не обязательно.

Хорошо умирать пьяным в стельку. Если о чем-то успеешь подумать, то лишь о том, что сегодня хватил лишнего.

Кстати, по поводу позы и жеста. Уж насколько Кяуров выглядит картинно, но еще эффектней полицмейстер Яновицкий.

Как сказано в газете, “стоя в легком фаэтоне, полицмейстер делал войскам знак стрелять”.

Это был его звездный час. Пусть выстрелы холостые, а фаэтон смахивает на повозку, он чувствовал себя Гаем Цезарем.

11.

Рим был ненастоящий, а гибель от пули настоящая. Пристав чокнулся с самой госпожой Смертью.

За эти дни полиция только раз действовала расторопно. Как-то им удалось схватить Сидорука.

Сперва он предстал перед собутыльниками Кяурова. Хотя они не протрезвели, но хорошо помнили, как бить наотмашь.

Неплохо его отметелили за патрона. Когда им этого показалось мало, выбили нагайкой глаз.

Официальные инстанции тоже не поскупились. Приговорили парня к нескольким ружейным выстрелам на тюремном дворе.

Сидорук оказался везучим. Кто-то на самом верху не поставил подписи, и ему разрешили жить.

Лучше нерчинские морозы, чем вечный холод. Все же камеры большие, а тем для разговоров с избытком.

Сидорук приободрился. Ведь вокруг люди интеллигентные, сидящие по политическим статьям.

Говорили в основном о будущем России. О том, как лагерь в полном составе придет к власти и какая это будет жизнь.

Сидорук подумал, что ему тоже что-то перепадет. Будет он, к примеру, начальником исправительных заведений.

Представляете: он в своем кабинете, а у него на подхвате десяток Кяуровых. Краснощеких, всегда навеселе, но преданных делу и лично ему.

12.

Как вы поняли, Кяурова убили как бы заодно. Главные события происходили совсем в другом месте.

Громилы беспорядочно гуляли по городу. Шли в одну сторону, но почему-то попадали в другую.

Последние события вконец перемешали улицы. К тому же кое-кто из погромщиков тут находился в гостях.

Качают права не хуже командировочных. Чуть не кулаком стучат: “А что нас зря выписали? У нас и паспорта есть: я – из Москвы, он – из Тулы”.

Полицейские кивают. Впрочем, им что ни скажут, они вроде как “персонажи без речей”.

Отвечать не хотят или не могут, но разводить руками и таращить глаза – это в полное свое удовольствие.

Еще пальцем проведут около носа. Что это вы, господа хорошие, не умеете себя вести?

Дело не только в том, что они мирно настроены. Не менее важно то, что по этому поводу не было распоряжений.

Потому они говорят: “Не велено”. Мол, лишь тогда их будет волновать происходящее, когда об этом выйдет приказ.

Так что терпите, пока нет бумажки. Старайтесь не замечать несущийся по двору пух.

Уж таков характер этих людей. Каждый образует целое со своим мундиром.

В общем-то, они строги и в обычной одежде, а в мундире особенно. Все же на боку шашка, а в кобуре пистолет.

В голосе появляется что-то железное. Пусть перед тобой не случайный прохожий, а родной брат.

Настойчивее всего Иван Блинов. “Если примешь участие в погроме, – говорит он Коле, – у меня не дрогнет рука”.

При этом сильно сжимает эфес. Словно подтверждая, что вот эта рука не дрогнет и эта шашка опустится на его голову.

13.

Как это мы забыли об Игорьке? Об этом замечательном мальчике, конкуренцию которому могла составить только его сестра Ирочка?

В июне прошлого, девятьсот четвертого, года в семействе Блиновых случилось прибавление.

Домашним Коля сообщил новость прямо перед событием. Причем так, что не сразу поймешь: это он шутит или серьезно.

“Давно собираюсь пожаловаться вам на Бога, который к нам слишком милостив: у Лизы будет второй детик. По вычислениям астрологов, это событие должно порадовать мир приблизительно в конце июня, и потому собирайте все оставшиеся с прошлого года тряпки и пришлите обратно. Сделайте это в этом месяце (в мае), чтобы в случае преждевременного нашествия врага мы не очутились в положении русских в Порт-Артуре и чтобы мне не пришлось выкраивать из своих штаников хитоны и тоги”.

В этом письме вести с фронта оказались рядом с самыми необходимыми новорожденному вещами.

Коля и вообще насмешлив, а к войне относится особенно подозрительно. Не считает ее местом настоящих подвигов.

Только что родившийся Игорек тоже участвует в современных спорах. При этом всегда держит линию отца.

“Игорек очень общительный джентльмен и не боится никого, ко всем идет на руки и треплет за бороды. Теперь, с тех пор как газетные сообщения приобрели особый интерес, его любимым занятием стало чтение газет – по прочтении бумага отправляется в рот, и трудно отнять от него…”

Все-то забавно Лизе и Коле. Даже когда они хвастаются малышом, не забывают лишний раз улыбнуться.

“Игорь растет не по дням, а по часам и все больше становится похожим на Колю. У него такие же огромные ресницы, такой же рот, когда улыбается, у него образуются ямочки – вообще будет Коля № 2…”

К сожалению, жизнь состоит не только из приятных минут. Чудесные дети тоже много болеют.

Обычно это происходит неожиданно. Только что ребенок играл, а вдруг начинаются слезы.

В тот день Игорек чувствовал себя неважно. Около его кроватки собрались родители, бабушки и Колина сестра.

Прямо-таки совет в Филях. Все переводят взгляды с младшего на старшего и ждут дальнейших распоряжений.

Коля насуплен и сосредоточен. Ведь сегодня он отвечает не только за сына, но за всех, кому плохо.

С мальчиком все ясно, а с остальными не очень. Вряд ли тут будет достаточно его указаний.

Время от времени он поглядывает на дверь. Все ждет: сейчас появится доктор Биншток, и они уйдут.

Действительно, доктор. Говорит, Малеванка двинулась и им надо срочно туда.

Надо так надо. Коля передает маленького с рук на руки и быстро выходит на улицу.

В этом он весь. Выбирая между счастьем близких и далеких, он всегда предпочитает вторых.

Кстати, Биншток занимает место не только среди защитников, но и среди жертв.

Вот ведь как. Доктор дослужился до надворного советника, а тоже стоит в той очереди, в которой ждет своей участи его народ.

14.

Малеванка пошла в сторону площади. Вроде поток неуправляемый, но курс держит верно.

Главные события произойдут здесь. Уж очень много собралось вместе погромщиков и евреев.

Словно две кипящие кастрюли стоят рядом. Бурлят и клокочут, но пока не выплескиваются наружу.

Ясно, что ждать недолго. Одно неосторожное движение, и что-то произойдет.

Полицейские, конечно, тоже тут. Посреди площади образовали живую цепь.

Уже говорилось, что стражи порядка больше всего любят присутствовать. Демонстрировать шашки, ордена и усы.

Так они стоят где-нибудь на бульваре. Наблюдают за идущей вокруг жизнью.

Больше всего им не нравятся резкие выражения. Если услышат что-то такое, сразу попросят сдержать пыл.

Мол, зачем же так? Нельзя ли без высказываний типа: “С вами, студенты, один разговор, – нож”.

Когда не упомянуто холодное оружие, то им не интересно. Пусть хоть жидами называют, даже бровью не поведут.

15.

Погромщик представляет погромщиков, а полицейский полицейских. Тут одного не отделишь от всех.

Коля и Биншток ни к кому не примыкают. Существуют совершенно независимо.

Если власть не способна договариваться, то они это сделают за нее. Сперва поговорят с одними, а затем обратятся к другим.

Евреи, конечно, согласятся. Поймут, что лучше разойтись, нежели поддерживать уровень озлобления.

Дальше придется идти к погромщикам. Уговаривать их опять стать прохожими.

Тогда и к евреям они отнесутся иначе. Будут заходить в их лавки не для разбоя, а по прямой надобности.

Ну там что-то приобрести. Пусть немного поторговаться, но так, чтобы никому не было обидно.

Все это произойдет потом… Сперва следует сделать пять самых опасных шагов.

16.

Надо было выбросить белый флаг, а Коля протягивал вперед руки. Как бы говорил: вот и все, с чем я иду к вам.

С такого движения начинается объятие… Впрочем, на его призыв громилы не обращают внимания.

Правда, силу чувствуют. Понимают, что без этого жеста он будет беззащитен.

Значит, надо сбить его с ног. Надавать таких тумаков, чтобы он забыл о благих помыслах.

Это тебе за то, что такой умный! Что желаешь счастья не только себе, но и другим!

Ну а это, так сказать, на третье. Если то были суп и второе, то это будет компот.

Ах, уже ничего не хочется? Наелся настолько, что не пошевелить ни рукой, ни ногой?

Прежде чем окончательно погрузиться в боль, Коля слышит: “Хоть ты и русский, и социлист, а хуже жидов”.

Тут трудно что-либо возразить. Если бы он мог, то сказал бы, что с этим согласен.

Ну что прибавляют национальность и партийность? Только слабые люди прячутся за эти формулы.

Он, Коля, не хочет так защищаться. Даже для ботинок с железными носами он совершенно открыт.

Что касается того, что хуже, то пусть будет хуже. Главное – не считать себя лучше других.

17.

Биншток тоже не остался без внимания. На него сразу набросились: “Вот жид – доктор, он вооружен!”

У доктора действительно было оружие. Правда, ничуть не более опасное, чем у Коли.

Тот же жест протянутых вперед рук – раз. Затем повязка с красным крестом.

Вкупе с просьбой о перемирии повязка подтверждала, что он представляет те силы, которые не укорачивают, а удлиняют жизнь.

Не имеет значения, под каким знаком экстерриториальность. Тут что красный крест, а что просто крест.

На поле боя независимость исключена. Это еще хуже, чем выступить за какую-то одну сторону.

Доктору сразу об этом напомнили. Причем было ясно, что это не вся сумма, а только аванс.

Даже тут проявилась склонность этих людей все делать неспешно и наверняка.

Это сегодня они погромщики, а вчера, к примеру, кто-то был столяром. С удовольствием выпиливал какую-то загогулину.

Сейчас он бьет, будто выпиливает. Старается не оставить ни одного свободного места.

Удивительно: на доктора сыплются удары, а он хочет разобраться. Спрашивает непонятно кого: почему так?

Вдруг в этом огненном потоке такое соображение: если всем известно, что он врач, то тут должны быть его больные.

Каждый когда-то маялся со своей хворью. Прямо в глаза заглядывал: не может ли доктор ему помочь?

Может, конечно. Уж какие сложные бывали случаи, а выход находился всегда.

Помимо капель и мазей, у него есть еще голос. Достаточно сказать, что все поправимо, и боль сразу отступает.

Теперь он сам пациент. Мысленно обращается к Самому Главному Доктору: “Сделайте что-то, мне плохо”.

18.

Тут какая-то рука изо всех сил толкнула Бинштока. В нескольких метрах от этого места он упал на мостовую.

Непонятно кого благодарить за дарованную ему жизнь. Ведь с одинаковым остервенением били все.

Что это за рука-предательница? Изменившая общей идее и решившая действовать в одиночку?

Наверное, дело в инстинкте самосохранения. Ведь у самых здоровых есть больные родственники.

Вот она и разжалась. Из твердой и острой превратилась в мягкую и податливую.

Коля, как мы помним, самое важное сказал ладонями. Так и погромщик говорил на этом языке.

Какой тут сделать вывод? Правильней довериться пальцу, тянущемуся к потолку.

Палец, конечно, не рука, но ее часть. Тут тоже имело место движение навстречу.

Как всегда, палец недвусмысленно показывал, откуда пришло это послание.

На этот раз мы обрели целых две мысли. Ведь мир по большей части состоит из врачей и больных.

Сначала вопрос для первых: “Проживет ли врач, если все будут здоровы?” Потом ответ для вторых: “Не селись в городе, где нет докторов”.

19.

Как говорится, два пишем, три в уме. Так вот судьба имела в виду совсем другой вариант.

Теряя сознание, Блинов нашарил на земле пистолет и нажал на курок. Пуля пролетела между ног погромщика и вошла в землю.

Теперь выхода не оставалось. Сперва в него полетели булыжники, а затем последовал штыковой удар в лицо.

На этом громилы не остановились. В который раз убивали бедного студента.

Наверное, еще какое-то время он что-то чувствовал. Возможно, даже мертвым пытался разобраться.

Как-нибудь так думал: “Отчего так? Почему злоба вооружена, а добро беззащитно?”

Вскоре он стал совсем спокоен. Будто говорил: “Ну бейте, бейте. Боли все равно нет”.

Помните, как в студенческом театре Коля играл Березина? Теперь оставалось эту роль доиграть.

Кое-кто считал его героя равнодушным, а это было достоинство. Другие растрачивают энергию, а он накапливал.

Понимал, что еще придется потратиться. Буквально отдать себя без остатка.

Свой конец Березин встретил лучше всех. Так что его жизнь осветилась новым светом.

Кстати, тот, кто стал жертвой римских легионеров, тоже был, как скала. В страшную минуту ни одна жилка не дрогнула.

Вопросы все же одолевали. Поэтому о том, о чем молчали слова, говорили руки.

Такое немного странное движение. Как бы пытающееся что-то ускользающее ухватить.

Этот жест можно было понимать: за что? Или: если меня не будет, то что вы станете делать?

20.

Потом многие спрашивали: зачем это Коле? почему бы ему в тот день не остаться дома?

Да хотя бы потому, что тогда это был бы другой человек. Ведь он ничего важного не пропускал.

Ну а что же, напирали сомневающиеся, двое детей? А еще Лиза? Мария Семеновна? сестра Муся?

Надо опять обратиться к еврейским мудрецам. Уж они-то точно все объяснят.

Один ответ мы уже знаем: “Куда человек сам желает идти, туда его и ведут”. Впрочем, существуют еще варианты.

В этом и есть их мудрость – в вариантах. На один вопрос они отвечают множество раз.

И так повернут, и этак. Потом опять подойдут с самой неожиданной стороны.

Вот, если угодно, такое соображение: “Куда бы я ни шел, я всегда иду в землю Израиля”.

Это не только о земле Израиля, но о том, что всем следует иметь какую-то цель.

Каждая минута нас к ней приближает. Когда мы просто идем по улице, эта цель светит впереди.

Сидеть и думать – это тоже шаг… Так, глядишь, и приблизимся к самой важной разгадке.

В Страстную пятницу второго года, когда верующие вспоминают о казни Христа, Коля понял, что избрал верный путь.

Он решил написать близким письмо. Правда, отправлять не стал, а спрятал в карман.

С этих пор письмо у него всегда с собой. Ведь это может произойти в любую минуту.

Нащупает конверт, и сразу кольнет: скоро, скоро. Достаточно за кого-то вступиться, и это будет все.

21.

Что было после того, как Бинштока выбросили на мостовую? Доктор недолго полежал и перебежками отправился к дому.

Несколько раз оборачивался и глазами находил Колю.

В какой-то момент Блинов исчез. Еще секунду назад он стоял рядом с погромщиками, а сейчас его не было.

Доктор догадался, что Коля лежит на земле. Судя по шуму и крикам, его били ногами.

Прийти на помощь он никак не мог. Оставалось просить Бога его защитить.

Случается, Богу вроде и надо бы послать сигнал, но он делает вид, что его нет.

Поэтому действуешь по обстоятельствам. Не так, как считаешь справедливым, а как получается.

Все же Биншток добрался до родных. Получил чай, примочки, теплую постель…

Вблизи продолжающегося погрома все это показалось совершенно невероятным.

Главное, сейчас сидеть дома. Лучше всего опустить шторы и погасить свет.

Кто-то другой сойдет за прохожего, а у него так не получится. Тут же навстречу попадется больной.

Тот пациент его спас, а этот не пожалеет. Может, сам убивать не будет, а просто укажет пальцем.

Вот, мол, перед нами уважаемый эскулап. Давайте пропишем ему микстуру и клизму.

Не только же нам быть больными. Пусть на себе узнает, что такое страшная боль.

Ах, он уже знает, так мы конкретизируем. Чтобы уже никакой доктор ему не помог.

От этих мыслей впадаешь в ступор. Если бы это было возможно, он бы поменялся с Блиновым.

Через несколько дней хоронили бы его, Бинштока. Около его гроба Коля произнес бы речь.

Вот, сказал бы он, мой дорогой товарищ. Всю жизнь он лечил людей, но болезнь зашла так далеко, что они его убили.

Нет, все будет наоборот. Это он, Биншток, придет на похороны своего друга.

Доктор спрячется в толпе, окружившей могилу, и постарается остаться неузнанным.

С парой неприятных взглядов все же пересечется. Эти взгляды будут говорить: почему ты жив, а он погиб?

22.

Если это случится, то не скоро. Пока он считает, сколько раз прокричали петухи.

Можно в “ку-ка-ре-ку” угадать “Бин-шток”. Затем еще множество раз – “Бин-шток”.

С древности петухи сообщают о предательстве. Вот и местные петухи не остались в стороне от последних событий.

В Библии говорится: “И вышед вон, плакал горько”. Как у апостола Павла, у доктора тоже текли слезы.

Он даже подумал: сейчас их двое. Один – в самом начале, а другой – в конце цепи.

Еще доктор злился на судьбу. Ну что своим кривым пальцем она тычет куда ни попадя.

Это ведь явная несправедливость: почему один лежит в морге, а другой в том же здании ведет прием?

Завтра Биншток придет в больницу сосредоточенным и собранным. Никому не придет в голову, что в эту ночь он не спал.

Зачем отвлекать пациентов на постороннее? Куда важнее – раненому повязка, а насмерть напуганному – ласковые слова.

Хоть бы кто успокоил доктора. Улыбнулся приветливо, погладил по руке, сказал что-то доброжелательное.

Вот Коля бы его утешил. Взял бы за плечи и произнес: “Все хорошо. Будем жить дальше”.

23.

Во все времена начальство неторопливо. Наиболее приемлемы для него скорости движения документа.

Сначала одна подпись, потом другая… Наконец, бумага поступает на главный этаж.

Так принимали решение о помощи войсками. Поэтому солдаты появились тогда, когда они были не нужны.

Оставалось пересчитать потери. Попросить родственников громко не разговаривать и разбиться на группы.

Уж насколько солдатам это не свойственно, но они передвигались так, словно на них не ботинки, а сандалии.

Безо всяких приказов они поняли, что сейчас спастись можно только тишиной.

Представляете: люди стали тенями, и только луна уж очень откровенно повисла среди облаков.

Чаще луна открывается одной половиной, а тут опустилась к самым крышам и видна вся целиком.

Наверное, она сторожит Колю. Не хочет, чтобы к нему приближались посторонние.

Голодный пес отошел в сторону. Скорее всего, его смутила не кровь, а пристальный взгляд с небес.

Еще пса испугали голоса. Он знал, что в этих домах живут люди, но из каждого окна слышался вой.

Трудно описать эту картину. Лишь один человек нашел соответствующие слова.

Как видно, ему помогла нелюбовь к евреям. Может, и шевельнулось сомнение, но неприязнь оказалась сильнее.

Писал он, правда, о киевском погроме. Впрочем, все погромы заканчиваются одинаково.

“По ночам наступает средневековая жизнь. Среди мертвой тишины и безлюдья начинается душераздирающий вопль. Это кричат жиды”.

Кажется, слово “безлюдье” тоже имеет отношение к евреям. Ведь тех, кто кричал и плакал, автор не считал за людей.

24.

Все же не маленький город этот Житомир. Поэтому то, что завершилось в одном его конце, продолжается в другом.

Погром уже не разгорался, а тлел. Правда, без жертв все-таки не обошлось.

Если Срулика застрелили целенаправленно, то сейчас убивали просто так. Только потому, что мишень и погромщики пересеклись.

Так под руку попались отец и сын Кришмуль. Почему-то в этот момент они не сидели в подвале, а выходили из дверей завода.

Громилы как раз заинтересовались вывеской. Прочитали, что это предприятие Бренера и Рабиновича, и поняли, что им сюда.

Слишком далеко вторгаться не стали. Вполне удовлетворились тем, что Кришмулей тоже двое.

Потом началась погоня. Почти полчаса перед носом преследователей болтались два темных пятна.

В конце концов погромщики остановились. Поняли, что бежать дальше не имеет смысла.

Куда-то подевались отец с сыном. Только что были – и словно растворились в воздухе.

Погромщики покрутились и обнаружили их в колодце. Друг за дружкой они висели на веревке для ведра.

Громилы орут: “Поднимайтесь сюда!” Для убедительности чиркнули по веревке ножом.

Кришмули дрожат, но ползут наверх. Все-таки смерть на людях допускает возможность сопротивления.

Полминуты достаточно, чтобы выкрикнуть: “Убивайте, гады!” После этого не обидно умереть.

Страшен конец этих двоих, но еще ужасней гибель домовладельца Елышевского.

Вообразите: стоит человек около своего дома, а полицейские ведут погромщиков.

Это излюбленная точка зрения Елышевского. Уже который год он демонстрирует, кто тут хозяин.

Так вот он стоит, а они идут. Каждый про себя вспоминает, что он не успел сделать.

Вот один и решил поставить точку. Вырвался из цепи и повалил домовладельца на землю.

После этого почувствовал: всё. Не совсем зря прожит день и вся его жизнь.

Теперь хоть на каторгу… Опустил голову, заложил руки за спину и занял место в колонне.

25.

Долго блуждала Мария Семеновна и нашла Колю в морге Еврейской больницы. Вместе с десятком убитых он лежал на полу.

Сперва она ничего не различала из-за огромного количества трупов, а потом увидела его.

В первую очередь бросалась в глаза поза. Так, закинув руку за голову, ее сын любил отдыхать.

Коли нет, а его жест не закончен. Кажется, прежде чем уйти из жизни, он повернулся на другой бок.

Как его угораздило сюда попасть? Что соединяет с Лейбом Вайнштейном и Гдалья Шмуэльзоном?

Так размышляла Мария Семеновна. Впрочем, сейчас самое страшное не думать, а дотронуться.

Ощущение такое, что эти раны болят. Что здесь собрались не мертвые, а смертельно больные.

Потом она переборола себя… Намоченный платок смешивался с кровью и становился все более красным.

26.

Уж не согревала ли ее мысль, что это не впервые? Что другая Мария так же склонялась над мертвым телом.

Мария Семеновна чувствовала себя Марией. Той, кому надлежит проводить сына в последний путь.

Ее предшественницу окружали пальмы и смоковницы. Они были буквально вырезаны в прозрачном небе.

Тут же совсем никакой перспективы. Четыре стены и восемнадцать мертвых тел.

Концентрация горя такая, что невозможно не только смотреть, но и дышать.

Вздохнул и сразу стараешься выдохнуть. Чтобы не задерживать этот ужас в себе.

Зато плачется удивительно легко. Даже непонятно, откуда у одного человека столько слез.

27.

Тихо движется тряпка, почти не касаясь никого и ничего, падает лунный свет…

Не исключено, что свет – живой. Что это не столько свет, сколько послание, которое ей предстоит прочесть.

Так ночь подходит к концу. Еще немного темных красок, и будут исключительно яркие.

Пройдет какое-то время, и уже никто не скажет уверенно, было ли это на самом деле.

Так что без свидетельства никак нельзя. Пусть это будет не плащаница, но хотя бы платок, впитавший его муку.

Затем необходимо фото: длинный ряд растерзанных и замученных, чьи души витают где-то здесь…

Вас смущает фотоаппарат в морге? Считаете, что эта машина уж очень привязана к реальности?

Фотографу тоже должно быть не по себе: кажется, не только он плачет, но и его тренога.

Вот он наклонился к окошечку и сперва ничего не понял. Будто стекло его оберегает и не дает увидеть все как есть.

28.

Все же слезы не должны помешать. Ведь достаточно нажать кнопку, и получишь точную картину произошедшего.

Так, уважаемые потомки, это было: первый лежал Коля, а потом Лейба, Гдалья, Цви и Элияху.

Есть здесь и Срулик Пак. Хотя сделавший снимок не еврей, но его тоже называют Паком.

Пак – это Павел Артемьевич Корнелевский. Не только аббревиатура, но и прозвище.

Когда Коля писал сестре и ее мужу, то именовал их Паками. Так это и вошло в семейный обиход.

Получилась совсем не шутка. Один Пак урожденный, а другой ставший им в процессе жизни.

Впрочем, с этого дня у Павла Артемьевича появилось куда более важное имя.

Если Мария Семеновна чувствовала себя Марией, то Павел Артемьевич – Павлом.

Кстати, Корнелевский тоже отличался крупной лысиной и небольшим ростом.

Еще в них обоих было много веры. Ровно столько, чтобы пойти до самого конца.

Жаль, что во времена Голгофы не изобрели фотоаппарат. Апостол бы им непременно воспользовался.

Обливался бы слезами, но треногу тащил. Чувствовал, что это и есть его крест.

Как можно без снимка? Раз это важнейшее событие истории, то тут нужен документ.

Конечно, следовало крупно взять лицо. Еще искаженное мукой, но ощущающее близкий покой.

Такое лицо у Блинова на карточке. Все в кровоподтеках, но уже переставшее чувствовать боль.

И рука, как вы помните, закинута за голову. Словно он решил немного вздремнуть.

Павел Артемьевич все сделал как полагается. Установил треногу в нужное время и в нужном месте.

Правда, жену и тещу решил поберечь. Мог, конечно, щелкнуть, но оставил за кадром.

Очень уж нелегко им дался этот день… Волосы растрепаны, глаза смотрят туда, где крупно написано: “почему?” и “за что?”.

29.

Паки все делали сообща. Не только Павел Артемьевич, но и Муся думала о потомках.

Пропитанный кровью платок завернула в бумагу. Потом решила, что этого недостаточно, и сделала надпись.

Удивительная вышла фраза. Прямо на ее середине неожиданно наплывает: “Да-да”.

Так слеза пробегает по щеке. Вроде ей неоткуда взяться, а она уже около губ.

“Мамуся сожгла платок, который смочила в кровяной луже, да-да, в луже крови нашла мамуся зверски убитого Колюсю Блинова”.

Все же на слезу не похоже. Больно настоятельно-утвердительная интонация.

Уж не то ли это “да-да”, о котором сказано в эпиграфе? Вместе с “нет-нет” эти слова противостоят злу.

Может, так она себя уговаривала? Мозг не хотел верить, а она настаивала: смотри, не отводи глаза.

Есть кое-что еще более странное. Сказано, что платка уже нет, а он перед нами.

Видно, Муся сама не знала, что лучше: чтобы его не было или чтобы он был.

Ясно, что уничтожить не получилось. Запала хватило только на то, чтобы это написать.

Придется и нам жить с этим свидетельством.

Пусть время выбелило и без того белую ткань, а все равно как-то не по себе.

Прикасаешься с ужасом. Словно взвешиваешь на руке тот день и понимаешь, что он еще длится.

30.

В кармане Колиного пиджака Мария Семеновна обнаружила письмо. Больше всего ее поразило то, что сын обращался к ней.

Чего-то такого она ожидала, но тут еще почерк. Единственные в своем роде “н” и “м”.

Главное, конечно, то, что он пишет. Эти слова сейчас ей нужны больше всего.

“Мама родная, дорогая! Я знаю, что тебе в эти дни особенно должно быть тяжело. Тяжело, что мы не вместе, тяжело, что с этим приходится мириться… Прости, дорогая, что я не могу помочь тебе; впрочем, нет, я не прошу у Тебя прощения, я прошу только, чтобы Ты постаралась понять меня, и, быть может, тебе легче станет, я хочу, чтобы Ты поняла меня, потому что слишком люблю Тебя и тяжело говорить с тобой на разных языках, тем более тяжело, что мы можем говорить на одном…”

Что говорить, странно. Вот тут Блинов лежит мертвый, а его голос звучит твердо и уверенно.

Мария Семеновна знала эту его склонность к монологам. Бывало, Коля встанет в позу и начнет вещать.

Если никто не спорит, все равно продолжает. Уже не столько для собеседников, сколько для себя.

Она никогда не сомневалась в том, что он прав. Если возражала, то лишь для того, чтобы не сразу соглашаться.

Еще не хотелось обижать домашних. Иначе что же это выходит: самый младший в семье, а последнее слово всегда за ним.

Как бы она радовалась, если бы он это не писал, а произносил. Поглядывала бы на других детей: вот какой у них брат.

Какой такой? Умный, красивый, по любому поводу имеющий свое мнение.

Особенно хорош был сын с бурной шевелюрой и в артистической куртке. Многие принимали его за писателя или художника.

Теперь-то ясно, что он сочинил свою жизнь, а для этого нужно не меньше усилий, чем для поэмы или романа.

Как всякий автор, Коля не терпел, когда что-то делают за него. Ну там, подправят или впишут.

Если жизнь – это текст, то он отвечает за все. Какую-нибудь запятую считает своим достижением.

По этому поводу есть мнение одного мудреца. Тоже, кстати, из породы овцеводов, патриархов и царей.

“Мне кажется, смерть художника не следует выключать из цепи его творческих достижений, а рассматривать как последнее, заключительное звено”.

Конечно, Мария Семеновна думала другими словами, но общий смысл был примерно такой.

Кстати, мудрец тоже не знал эту историю, но его фраза включала в себя житомирского студента.

Даже о художнике сказано, как видите, к месту. Сразу видишь Колин свободный жест.

Чему, впрочем, удивляться? Ведь не только Блинов всех людей, живущих на свете, воспринимал как близких себе.

31.

Хотя Мария Семеновна была готова со всем заранее согласиться, но что-то ее смущало. Хотелось спросить Колю: почему он так говорит?

Особенно удивляло это место: “Для того, чтобы Ты могла понять меня вполне, вспомни, чему Ты меня учила, как воспитывала. Я не раз перебирал в уме эпизоды из своего детства, свою гимназическую жизнь… Ты не могла мне дать того воспитания, которое принято называть блестящим, но Ты дала мне больше, гораздо больше, ты дала мне часть своей чуткой любящей отзывчивой души, и всем, что во мне есть хорошего, я обязан Тебе, дорогая”.

Нет, тут что-то не то. Совершенно нельзя представить, чтобы она учила уходить из жизни раньше положенного срока.

Дальше следовало нечто столь же непонятное: “Вспомни, что Ты хотела очень сделать из меня верующего, религиозного человека. Тебе это удалось – я в детстве был очень религиозен. Потом мы как будто перестали понимать друг друга. Отчего это? Ведь это неправда, что я стал неверующим, что я теперь не верю!.. Неправда это. Только вера моя приняла иную внешнюю оболочку, стала более сознательной, следовательно, более глубокой…”

Ее сын утверждал, что он стоит у истоков какой-то религии. Что он, возможно, и есть новый Христос.

При этом Коля понимал, что поступает не совсем правильно. Что лучше было бы не так, а как-то иначе.

“Ты не будешь в состоянии переделать себя, будешь возражать против средств. Но если нет других средств, если условия были и оставляют такой путь единственно возможным… Загляни глубже, в самый корень, в сущность всего этого, проникни во внутреннее содержание и отбрось внешнюю оболочку – тогда Ты поймешь меня, тогда Тебе будет легко, тогда Ты увидишь, что я иду искренне по тому пути, на который Ты меня сама поставила, внушив и с детства укрепив молитвой то, во что сама верила, к чему сама шла в течение своей тяжелой жизни… Я люблю Тебя и Маню, я много бы дал за то, чтобы сделать Вашу жизнь тихой, счастливой! Много, не все. Я не мог бы Вам отдать всего себя. Но Вы и не приняли бы такой жертвы, потому что я не смог бы жить, отдав себя двум близким людям вместо того, чтобы любить весь мир, все человечество. Я не могу раздваиваться, не могу успокаиваться на половине”.

Как бы ей хотелось, чтобы он говорил самое верное, но не уходил. Впрочем, она тут же признала, что в его гибели есть своя правда.

Потом подумала, что все же нельзя согласиться со смертью. Понять – да, но согласиться – выше ее сил.

Или вдруг такое соображение. То есть опять же слова другие, но смысл очень похож.

“Нам, русским, всегда было легче выносить и свергать татарское иго, воевать, болеть чумой, чем жить. Для Запада жить представляется легким и обыденным”.

Иначе говоря, всегда хватает людей, чтобы погибнуть. Вот бы свою энергию они отдали воспитанию детей и помощи старикам.

Причем необязательно поступаться взглядами. Пусть не соглашаются с несправедливостью, но этот мир не покидают.

Скорее всего, писавший эти слова ничего не знал о Коле. Так же как и автор первой цитаты, он думал за всех.

32.

Завершало письмо своего рода распоряжение. Ее сын просил не поддаваться отчаянию.

“Простите, дорогие, и пусть Вас успокоит мысль, что, кроме любви к ближним, есть высшие интересы, вечные обязанности, что, кроме личной жизни, есть еще и другая. Есть то, что для верующего христианина в эти дни должно быть особенно понятно и близко. Так проведите же эти дни по-христиански”.

“Вечные обязанности” – это то, что делает человека человеком, а в одном случае сделало человека Богом.

Потому-то “другая жизнь” уже не личная. Ведь она принадлежит не кому-то конкретному, а буквально всем.

Так вот Коля просил об этом не только вспомнить, но и отметить подобающим образом.

Так получилось, что в конце апреля произошел погром. На самом деле это самые счастливые дни в году.

В каждом доме накрыт стол и горят свечи. Не только люди, но предметы возглашают: “Христос воскрес!”

Что касается куличей и крашеных яиц, то они вроде как крестоносцы. Ради святой идеи спешат исчезнуть во рту.

После службы принято целоваться троекратным целованием. Словно минуло не две тысячи лет, а два дня.

33.

Затем настало время похорон. Время плакать и читать заупокойные молитвы.

Над Житомиром витал голос кантора. Снова и снова он повторял один мотив, возвращался и возвращался в одну точку.

Конечно, это точка боли. Сколько раз он от нее удалялся, столько она напоминала о себе.

Больше всего слез пролили о приказчике Паке. Правда, о его профессии уже никто не вспоминал.

Все же приказчик – человек зависимый, а он был свободен. Такие люди не служат у хозяина, а идут впереди войска.

Называли его теперь иначе. Не “Послушай, малый”, а Исраэлем, сыном Ицхака.

Почему-то думаешь о спасенном ребенке. Очень хочется, чтобы он вырос, женился и назвал сына Сруликом.

Ясно представляешь его рядом с кроваткой Срулика-второго, размышляющим об удивительных поворотах судьбы.

Вот он склонился над первенцем и подумал о том, что есть жизнь после смерти. Очень даже веселая, розовощекая жизнь.

Возможно, вспомнил слова мудреца. Пусть не житомирского, но тоже имевшего право поднять палец к небу.

Не зря он говорил: “Со смертью не все кончается”. Теперь ясно, что кое-что начинается вновь.

34.

Колю Блинова провожали в последний путь одновременно со Сруликом Паком.

В таком невеликом городе, как Житомир, две колонны должны встретиться. Пересечься взглядами и двинуться дальше.

На один миг голос священника совпал с молитвой кантора. Русское горе вобрало в себя еврейскую тоску.

Слова вряд ли различимы. Вроде как русские буквы сцепились с еврейскими и образовали новый узор.

Все чувствуют, что это общая история. Что у гибели Коли и Срулика одна причина.

Обидно, что Коля не смог спастись. Человек он замечательный, но все-же не еврей.

У Срулика тоже были кое-какие варианты. При его росте легко спрятаться в бочке или колодце.

Хоть и во спасение эта хитрость, но они поступили иначе. Добровольно отдали себя на растерзание.

Остается только вытереть слезы. Думать о том, что прежде была надежда, а теперь ее нет.

К сожалению, о похоронах осталось сказать немного. Что-то было в архиве, но кто-то эти документы изъял.

Говорят, существовала папка: “Демонстрация, вызванная похоронами Блинова”.

Открыли, а там ни листика. Словно знали, что через много лет ее попросят показать.

Так что придется представить собравшихся на другой день печальных людей.

Из евреев тут только те, кто неделю назад катался на лодке. Другие их соплеменники этот день провели за молитвой.

Не только в том дело, что суббота. Просто отчаяние выражает себя по-разному.

Кто-то обращается к Богу, а кто-то друг к другу. В зависимости от того, кому доверяет больше и как скоро надеется получить ответ.

35.

Прошло всего несколько дней после погрома, а Министерство внутренних дел уже тиснуло свою версию.

Вот это, знаете ли, маэстрия. Рядом не находились, а все могут рассказать от сих до сих.

Сразу видно: хорошо потрудились. Бумага вышла такая, что не оторвать глаз.

Причем все без исключения отменного качества. Не только общий сюжет, но каждый характер.

Кое-что присочинили, но и факты пригодились. К примеру, фамилии взяли из казенных бумаг.

Такая старинная русская игра. В зависимости от ситуации называется “Мертвые души” или “Подпоручик Киже”.

Разве в названии дело? Пусть хоть “правительственным сообщением” именуется, а результат будет один.

Кстати, опубликовано это под шапкой: “В Министерстве внутренних дел”.

Что говорить, удивительно. Сразу сообщается, что документ имеет отношение не к жизни, а к чиновничьим коридорам.

Да еще к бутылочке фиолетовых чернил. В ней, подобно джинну, томятся сотни незаписанных историй.

Конечно, сочинившему ее чиновнику пришлось повозиться с Блиновым. Больно он тут не на месте.

Впрочем, особых колебаний не было. Дошел до фамилии, остановился, а после кляксы продолжил.

Правда, совсем от растерянности не отошел. Поэтому фраза получилась такая, что не сразу поймешь.

“На восемнадцать убитых евреев три христианина, из которых двое (студент Блинов и пристав Кяуров) несомненно убиты христианами”.

Выходит, Блинов и Кяуров тоже евреи. Правда, Бог у них другой, чем у соплеменников.

Коля, как мы знаем, действительно попал в Еврейскую больницу. До тех пор, пока его не опознала мать, он числился как еврей.

С приставом так получиться не могло. Во-первых, кто не знает Кяурова, а во-вторых, форма и погоны ясно указывали, куда его везти.

36.

Больше всего текст “Сообщения” напоминает кино. Вернее, режиссерскую раскадровку.

Сперва это, потом то. Причем между первым, вторым и третьим есть внутренняя связь.

“Евреи, собравшись в лесу, в числе 300 человек, стреляли в портрет Государя Императора, а на протесты крестьян объяснили свое занятие тем, что „скоро они, евреи, будут крестьянами править“. Еврей Сруль Индиктор без всякого повода ударил по лицу стоявшего у ворот крестьянского мальчика Иосифа Крупенского, который ответил, однако, ударом ножа. Этого Крупенского еврейская толпа „угрожала“ разорвать на части.

Крестьянин Хмара зашел во двор еврея Беспрозванного, надо полагать, с самыми дружескими намерениями, а евреи набросились на него и на появившихся неведомо откуда других крестьян с целью убить их.

Еврейская толпа встретила и сопровождала площадной бранью чинов полиции, сопровождавших политических заключенных…

Министерство внутренних дел предложило губернаторам внушить еврейскому населению сознание полной необходимости не возбуждать своим поведением вражды к себе в населении христианском.

Наряду с этим 12 апреля в Житомире получило распространение воззвание преступной организации социалистов-революционеров, сообщающей о том, что в Житомире готовится погром и вина за это должна пасть на администрацию”.

Как видите, никуда не исчез упомянутый нами слух. Стал чуть ли не основой всех доказательств.

Объективности тоже не получилось. Бумага настойчиво противопоставляла одних другим.

Например, Индиктор только ударил, а мальчик в ответ полоснул ножом.

Или Хмара был настроен вполне благодушно, но почему-то с трудом унес ноги.

Вот так начинаются погромы. Вдруг ясно понимаешь, что одно дело – мы, а другое – они.

Ах, как умело автор нажимает на болевые точки. Уж насколько широк еврейский вопрос, но он ничего не забыл.

Коснулся темы ритуального убийства. Пусть и не напрямую, но совершенно отчетливо.

Стрельба по портрету – это и есть ритуальное убийство. Символическое выражение коллективной неприязни.

Не исключено, что действительно размяли руку. Конечно, стреляли не по мишени, а просто так.

Причем энтузиазма было через край. Могло хватить не только на то, чтобы перепугать ворон.

И на “засеянные поля христиан”, вероятно, заходили. Ведь если хорошее настроение, то непременно что-то нарушишь.

Так что капля правды тут есть. Другое дело, что она разбавлена ведром дерьма.

Начали с того, что в эту раму вставили портрет императора. Сами удивились, как все засверкало.

Все же без портрета что-то не то. Ну гуляет молодежь за городом, а зачем – непонятно.

Кстати, в какой-то момент появился эпитет. Долгое время автор избегал определений, но все же не выдержал.

Назвал эсеров “преступной организацией”. Получилось, что распространять листовки еще хуже, чем грабить и убивать.

В этом свете не удивляет пожелание евреям стать незаметней. Пусть не исчезнуть совсем, но хотя бы “не возбуждать… вражды”.

37.

Когда-то вилка была главным оружием интеллигенции. Едва начиналась беседа, а она уже метила в противника.

Мало сказать – метила. Оппонента старались поддеть и насадить на острие.

Потом остынут и перейдут к мирным целям. Сделают с котлетой то же, что только что хотели сделать с врагом.

Еще накрутят макароны, как шарф. Чтобы, прежде чем исчезнуть во рту, они немного развевались.

Сейчас вилка – совсем не единственная возможность. Появились другие способы противостоять злу.

Еврейская печать возникла – это во-первых. Предварительную цензуру отменили – это два, три и пять.

Словом, настоящий праздник на журналистской улице. Все это сословие подняло головы и стало смотреть вызывающе.

Кто, мол, соскучился по сильным ощущениям? Теперь вы уколитесь не о вилку, а о перо.

После погрома тон все же уравновешенный. Ведь перья тычутся непосредственно в ранец и ботиночек.

Допустим, ранец принадлежал Мойше, а ботинок Голде. Когда явились громилы, дети играли вместе.

Теперь понимаете, почему чернила прозрачные? Да потому, что они смешаны со слезами.

Ох, и нелегко быть газетчиком. Ходишь по пожарищу, смотришь в разбитые окна, беседуешь с теми, кто остался в живых.

38.

Вообще жизнь стала активнее. Словно все, кто недавно прятались по домам, вдруг решили принять участие.

К тому же в городе никогда не было столько гостей. Притом не какие-то торговцы залежалым товаром, а значительные персоны.

Представляете житомирца – и приезжего киевлянина. Это все равно что сюртук рядом с отлично сшитым фраком.

Да что фрак! Бывало, в зубах сигара, а рука опирается на трость с набалдашником.

На журналистов не очень похоже. Они настолько поглощены своими проблемами, что солидность им ни к чему.

Зато адвокатам такой стиль в самый раз. Прежде чем вынести вердикт, они три раза подумают и пять пересчитают.

Это, знаете ли, позиция. Дело может быть сколь угодно кровавым, а они будут жить в лучшей гостинице.

Ничто не заставит их поступить иначе. Нет, только номер люкс и обязательно с окнами на площадь.

Притом что за выражения лиц! С таким видом следует говорить не о погроме, а о взятках и растратах.

Право вести себя так им дает имя. Или, если говорить более точно, фамилия.

Кто в Киеве не знает Ратнера и Кроля? Большинство справедливых и несправедливых решений – это результат их красноречия.

Теперь им предстоит убедительно сказать о последних событиях. Время от времени повышая голос до верхних нот.

Думаете, адвокаты ничего не чувствуют? Очень понимают, что в другой ситуации убитыми могли бы быть они.

39.

Как написали в “Волыни”, “телеграф работал с необычайной лихорадочностью. По несколько часов нельзя было добиться отправки…”

Иногда весь день нет посетителей, а тут все навалили разом. Чуть ли не толкались, пробиваясь к окошечку.

Повеяло, знаете ли, воздухом странствий. Ведь не только в Киев шли телеграммы, но в Лондон и Париж.

Любопытные эти газетчики. Иногда проглянет в их манерах что-то совершенно праздное.

Ведь они тут не только по службе, но как бы в вояже. Пользуются любым поводом, чтобы отвлечься.

Хотят понять: что это за место такое? чем оно отличается от других городов?

Кое-кто успевает за покупками. Когда еще сюда попадешь, а эти вещицы будут о поездке напоминать.

Обидно только, что многие лавки разгромлены, а товар разбросан по мостовой.

Еще не настало время в качестве презента увозить несколько кубиков или голову куклы.

Так и будут говорить: “Эта лопатка досталась мне под Парижем, а пенал в битве за Брест”.

Впрочем, уже сейчас чувствуется ажиотаж. Смешанный со все большим безразличием.

Мальчишки лучше всех угадывают момент, когда ужас превращается в развлечение. Чуть не в полном составе выбегают улицу.

Что, мол, у нас такое? Отчего этот сыр-бор, сигары-трости, монокли-пенсне?

В этом порыве соединились дети евреев и погромщиков. Когда еще город почувствует себя столицей, так что эту минуту нельзя пропустить.

40.

Вот что приходит на смену горю и ужасу. Такой взрыв любопытства могли вызвать гастроли знаменитой труппы.

Губернатор тоже участвует в этом шуме. Во время погрома он не покинул своего дома, а сейчас присоединился к журналистам.

Прежде он не стал бы делиться своими правами, а тут появился в сопровождении раввина.

В такой компании проще заглянуть на еврейские улицы. Немного поговорить с оставшимися в живых Срулями и Мошками.

Правда, народ стал какой-то неразговорчивый. Хочешь с ними побеседовать, а они смотрят в пол.

Так что неверно “Волынь” пишет о сумасшедших. Якобы всех, кто недавно вывалил на улицу, сейчас вернули в палаты.

Если это и так, то остальные сдвинулись. В их глазах горит недобрый огонь.

Особенно странно ведут себя наборщики. Металлические буквы выпадают из их рук.

“С понедельника по четверг, – говорилось в „Волыни“, – газета не могла выходить: наборщики не могли работать”.

Представляете этих чувствительных наборщиков? Так напуганных погромом, что им не составить слово “погром”.

Возможно, тут замешано что-то личное. Ведь среди убитых в эти дни был наборщик Руслан.

Причем как хитроумно с ним расправились! Знакомый крестьянин пригласил домой, а затем выдал убийцам.

Посмотришь на его фотографию и сразу скажешь, что этот человек чувствовал ответственность за каждую свинцовую букву.

Тут ведь не просто одно за другим. Здесь решался вопрос о том, быть или не быть гармонии.

Как видно, юноша это понял с ранних лет. Всякое отступление от правила воспринимал как личную неудачу.

Замес тут тот же, что у Коли и Срулика. Эти мальчики столько пережили, что им оставалось самое главное.

41.

Коля мог погибнуть еще раз. Впрочем, одного варианта оказалось достаточно.

Когда-то Азеф согласился, что Блинову не место в их организации, но из головы эту историю не выбросил.

Точно знал: скоро им придется встретиться опять.

Пока же посылал черные метки. Напоминал о том, что главные испытания впереди.

В последний раз желание расправиться со старыми знакомыми возникло в непосредственной близости от погрома.

Евно Фишелевич писал в полицию не только о Коле и Лизе. Эти двое были одними из многих примеров.

Больше всего ему нравилось, когда возможные кандидаты образуют что-то вроде очереди.

Это не значит, что кого-то возьмут сейчас, а кого-то потом. Положение у всех примерно одинаковое.

Азеф давал понять, что речь не о том или ином преступнике, а о целом движении. При этом одни едут на север, а другие на юг.

Вкратце обрисовал маршрут. Показал, что эпидемией охвачена не только Россия, но соседние страны.

“В последнее время отправлена масса народу в Россию, до 20 человек. В том числе и Ташкент, который с неким Ломовым (субъект, о котором писал Мейснер как о боевом человеке, Вам известно) в Болгарию для исследования границы по перевозке оружия посредством связей армян-дрошакистов”.

Странная особь – переносчики инфекции. Здоровый человек существует для своего дома, а они ради будущего.

Представляете, каково женам? Хорошо, если у них те же наклонности, а что если им интересней готовить борщ.

Евно Фишелевич на стороне жен и детей. Все делает для того, чтобы отцы семейства не смотрели на сторону.

Конечно, в донесении нет эмоций. По большей части это сухой перечень: вроде как об обвале мы судим по количеству камней.

42.

Еще упомянуто двадцать или тридцать человек… Только тогда Азеф называет Колю и Лизу.

“Отсюда собирается группа террористов – очень серьезная: 2-е Блиновы – известны в Женеве под именем Ефимовых…”

Даже сейчас он не забывает о конспирации. Помнит, что главное надо прятать поглубже.

Никому не придет в голову, что все это пишется потому, что каждую ночь он видит один сон.

Не случайно мы упомянули обвал. Только Азеф погрузится в сон, как сразу начинается камнепад.

Без сонника ясно, что существует связь между горной лавиной и тем, что называется “засыпаться”.

Знаете, конечно, что это такое? Вдруг оступаешься и стремглав летишь вниз.

Больше всего Азеф боялся “засыпаться”. Оказаться в лаве и навсегда в ней пропасть.

Пока он добавляет масла в огонь. Или несколько камешков в стремительно движущийся поток.

43.

Охранка – бюрократическое учреждение. О каких бы срочных делах ни шла речь, все равно требуются согласования.

Пока документ пройдет положенные ему круги, дня три нужно. Еще прибавьте время для передачи решения на места.

Потом какие-нибудь неожиданные обстоятельства… Все же не только эти двое представляют опасность для режима.

Как раз к похоронам подошла Колина очередь. Филерам оставалось поприсутствовать и составить доклад.

Все двинулись на кладбище. На казенные деньги купили цветов, а на лицах изобразили скорбь.

Конечно, лица – это сильно сказано. Внешность у них неотчетливая, без особых примет.

Вот бы узнать, о чем они беседовали между собой. Как, не выходя из роли, обменивались последними новостями.

Конечно, случались промашки. Вдруг забудешь, что на подобных сборищах люди в основном не из их ведомства.

Произойдет казус вроде того, что много позднее случился на похоронах одного поэта.

Представляете: вот здесь стоят близкие родственники, а тут к дереву прислонились филера.

Играют не хуже настоящих актеров. На физиономиях застыла печаль, а языки в это время мелют о своем.

“Заберем этого?” – спокойно так кивает один. “Куда он от нас денется”, – расслабленно отвечает другой.

44.

Видно, Азефу изменило чутье. Он не почувствовал, что дело движется к развязке.

Это его неизменная перестраховка. Всегда лучше, когда не одна угроза, а две.

Уж какая-то точно настигнет Колю и Лизу. Если смогут увернуться от погрома, то окажутся в руках полиции.

Полицейские все равно что малые дети. Чтобы не случилось осечки, надо повторить несколько раз.

Мол, помните, я писал о Блинове? Не забудьте при случае заглянуть к нему в чемодан.

В первую очередь вывалятся бритвенный прибор и мыло, а потом что-то поинтересней.

Любопытней всего были бы бомбочка и пистолет. Впрочем, не следует пренебрегать печатными изданиями.

Надо же знать, что читают женевские студенты. Какие брошюрки у них на уме.

Туалетные принадлежности тоже пригодятся. По этим мелочам можно представить его предпочтения.

Почему-то Коля тяготеет ко всему западному. Словно в пику отечественным бритве и мылу.

Чувствуете противоречие? Мыло женевское, а бомба работы местных умельцев.

Чего-то не рассчитал Евно Фишелевич. Опередив действия полиции, Блинов оказался во власти более могущественных сил.

Есть такое понятие “судьба”. Полицейские имеют к ней отношение лишь в качестве второстепенных героев.

Теперь-то точно Коля не был связан с боевыми группами. За исключением, понятно, небесного воинства.

Смотрел откуда-то сверху и с трудом различал Азефа. С такого расстояния он казался совсем крохотным.

Евно Фишелевич сидел в кабинете за письменным столом и трудился над очередным посланием.

Посмотришь со стороны, так ничего особенного. Ну пишет человек что-то в дневник или сочиняет стихи.

Лицо самое что ни на есть вдохновенное. Словно ему на ум приходят не фамилии однопартийцев, а разные образы.

Сперва Коля хотел поглядеть через плечо, а потом подумал: не все ли равно? Ведь полиции сюда никак не попасть.

Хорошо в этом месте. Птицы и звери доброжелательны и рады всякому новому постояльцу.

Отвлечешься от лицезрения этих красот и опять интересуешься: что там, на земле?

Судя по настроению Евно Фишелевича, все готово. Теперь надо на почту, а потом в ресторан.

Столик с выпивкой и закуской дает широту обзора. Под хорошее вино мысль течет легко.

На десерт подойдет свежий номер газеты. Желательно открытый на странице “Хроники”.

Что сегодня в Петербурге? Кто из радикальных элементов попал в тюрьму?

Азеф отыщет заметку и опять радуется. Ведь он на свободе, а его товарищи за решеткой.

Дальше наступает самый главный момент.

Полным бокалом приветствуешь всех, кто скрыт за строчками, и выпиваешь за то, что ты ни при чем.

45.

Все это имеет отношение к другой жизни Коли. Самый длинный его период именуется бессмертием.

Никогда не было у него столь непростого времени. Хотя бы потому, что он в нем не участвовал.

Уже говорилось, как много значило в их семье его присутствие. Даже вкус в доме определял он.

Бывало, взглянет на какую-то виньетку, и сразу ясно, что она не нужна. Куда больше красоты в чистой поверхности.

После его ухода стало некому ухмыльнуться. Поэтому украшения вели себя беззастенчиво.

Обложка траурной мелодии “памяти студента Блинова” напоминает морское дно. Все в каких-то непонятных водорослях.

Сверху портрет, увитый лентой с надписью: “От еврейских и русских рабочих и интеллигенции”.

На само произведение благодарность не распространялась. Некто А. Ф. Северин-Севрюгин издал его за свой счет.

Кстати, фамилия автора тоже напоминает виньетку. Одна ее половинка кажется вариацией на темы другой.

Кто был этот человек? Отчего вдруг почувствовал необходимость высказаться?

Как бы то ни было, но его следует вспомнить. Как-то отметить то, что он не остался в стороне.

Ведь никому больше это не пришло в голову. Ни Римскому-Корсакову, ни Глазунову, ни Кюи.

Наверное, тоже что-то знали о Коле, но мелодии у них по этому поводу не родилось.

Один Северин-Севрюгин сразу понял: идут. Не десять или двадцать, а несколько тысяч человек.

Такой марш несогласных с Колиной гибелью. Уверенных в том, что это не должно повториться.

Когда он это услышал, то решил рассказать всем. Чтобы они тоже представили себя в этой толпе.

46.

Существовал еще один, уже не бумажный памятник. Это была мемориальная доска на стене житомирской синагоги.

Конечно, доска не сохранилась. Если пятьдесят синагог уничтожили, то у нее просто не оставалось шанса.

Кое-что можно понять по упомянутой открытке. Колин снимок тут помещен среди фото других жертв.

Блинова мы узнаем сразу, а то, что написано рядом, не беремся прочитать.

На стене синагоги жизнь нашего героя превращалась в паучьи ивритские буковки.

Рассказывали, будто одно время на небе зажигалось Колино имя. Причем расположение звезд имело сходство с надписью на доске.

Мы-то с вами не отличаем “алеф” от “бет” и “гимел” от “далет”, но люди знающие говорили: это о нем.

Еще ходил слух, что синагога не сразу исчезла. Просто перешла в другое качество.

Якобы они видели легкий контур, наброшенный поверх многоэтажного дома.

Несколько месяцев дом и контур существовали вместе. Затем контур выцвел и растворился в воздухе.

С тех пор тут только кирпичная коробка. Квадрат и параллелепипед победили изгиб и полукруг.

47.

Какое определение больше подойдет для нового столетия? Ужасный? трагический? деловой?

Правильней, наверное, деловой. Ведь самые жуткие события в этом веке стали предметом купли-продажи.

Начался век с погромов. Причем сразу возникла мысль, что тут тоже можно поживиться.

Лучше всего подошло бы кино. Чтобы пух залеплял объектив и казалось, что камера плачет.

Сперва эта идея пришла в голову одному малому. Он стал ходить к разным людям и предлагать новую услугу.

Обычно погромы случаются просто так, а на сей раз это будет съемка. Если потребуется, можно что-то повторить.

К примеру, убийство – дубль два… Опять кого-то волокут за волосы, а потом вонзают нож.

Самое удивительное, что никто не клюнул. Как-то еще не привыкли торговать всем подряд.

Потерпев фиаско, малый не успокоился. Такое уж это неунывающее племя продавцов.

Переключился, видно, на что-то более тихое. Ну там, киноустановки или телефонные аппараты.

Занятие это не столь хлопотное. К тому же предполагающее поездки за границу.

Что касается погромов, то они происходили без всякой связи с кино. Сперва кровь пролилась в Кишиневе, а потом в Киеве…

Тут уж ничего не поделаешь. Ведь людям свойственно ненавидеть, а рядом никогда нет того, кто их остановит.

Кстати, об упомянутых ранце с ботиночками. Тут просто какое-то наваждение: шли годы, а их становилось все больше.

Где-то к сорок второму-сорок третьему году набралась целая гора. Вполне сопоставимая с горами золотых коронок и женских волос.

Теперь если евреям разрешали собираться вместе, то исключительно с такой целью:

“Все жиды… должны явиться в понедельник… Взять с собой документы, деньги и ценные вещи, а также теплую одежду, белье и пр. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян”.

Впрочем, жизнь продолжалась и без них. В большинстве храмов проводились службы.

Интересно, поминали ли верующие в молитвах убитых? Или делали вид, что их никогда не существовало.

К примеру, один пастор пытался жить так, чтобы не касаться запрещенных тем.

Видно, и с Богом говорил не обо всем. Какие-то обстоятельства попросту не упоминал.

Бог, как обычно, не сердился. Все же умолчание – еще не самый страшный грех.

“Когда они занялись социалистами, – писал пастор, – я промолчал, потому что я не социалист. Когда они занялись евреями, я промолчал, потому что я не еврей. Когда они занялись католиками, я промолчал, потому что я протестант. Когда они пришли за мной, уже не осталось никого, кто мог бы за меня вступиться”.

Эти слова напоминают формулу. Не оставляют надежды тому, кто занят только собой.

Казалось бы, при чем тут наша история? Какая связь между этим пастором и Колей Блиновым?

В общем-то, никакой. Если не считать того, что в новом столетии все отвечают за всех.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОГАРОК СВЕЧИ

…Если свеча гаснет раньше, чем догорает,

она не исчезает. И ее можно снова засветить,

и она будет гореть, пока не догорит до конца.

С. Ан-ский. Диббук

Глава девятая. Дорога в Елизаветград

1.

Колин брат Иван – человек заметный. Хороший рост и осанка полагаются ему так же, как шашка и мундир.

Это прохожему можно быть неприметным, а полицейский обязан обратить на себя внимание.

Поэтому у Ивана не усы, а усы с подусниками. Не представить, сколько времени требует эта красота.

Другие еще в постели, а он уже перед зеркалом. То так завьет свою растительность, то как-то иначе.

Когда усы торчат, как пики, лицо становится грозным. Если они стремятся к округлости, губы растягиваются в улыбке.

Раз существует амплуа “герой-любовник” или “комический старик”, то почему не быть амплуа “полицейский”?

Ведь бульвар – тоже подмостки. Займешь место на углу улицы и чувствуешь, что все взгляды обращены на тебя.

Сперва Иван продемонстрирует голос. Так раскатает свое “р”, что прохожие сразу подтянутся.

От такого уважения полицейский расцветет. Вообразит себя солистом, а остальных вроде как массовкой.

Каждое утро начинается спектаклем. Поначалу это выглядело странно, а потом вошло в привычку.

Город на это уже не реагирует. Протрет глаза – привет, Иваныч! – и повернется на другой бок.

Да и полицейский совершенно спокоен. Что с того, что одна сторона улицы поменялась с другой.

Затем Житомир опять закемарит. В новом его сне Иван Блинов будет почти лететь по бульвару.

2.

Стоять у всех на виду – это половина дела. Куда больше полицейский виден в действиях и свершениях.

Для того, чтобы понять замысел преступника, надо сперва им себя вообразить.

Да и жертвой, конечно, тоже. То есть одновременно тем, кто занес нож, и тем, в кого он вошел.

Словом, точь-в-точь по совету актера Щепкина, “влезаешь в шкуру воображаемого лица”.

Иван не забывает, что он полицейский. Актер лезет практически голым, а на нем все же мундир.

Так вот мундир не дает раствориться в образе. Вовремя подскажет, что он при исполнении.

Мол, изволь быть настороже. Не забывай, что любые фантазии завершатся донесением начальству.

Так что без дистанции не обойтись. Необходимо помнить, кто ты сам, а кто все остальные.

Когда же заходит речь о евреях, то здесь не дистанция, а настоящая стена.

Ну нет у него с ними ничего общего. Если, к примеру, Иван сидит за столом, то еврей стоит навытяжку.

Слушает Блинов как бы вполуха. Радуется тому, что одну фразу подозреваемый повторяет несколько раз.

Кто-то стал бы топать ногами, а он смотрит мимо. Уж очень мелким, практически неразличимым видится ему собеседник.

Кстати, случалось Ивану посещать евреев на дому. Это значило, что аргументы исчерпаны и остается внушение по месту жительства.

Самого еврейского Бога он удостаивал визитом. В полном обмундировании наведывался в синагогу.

Фуражку снимешь, но шашку забудешь придержать. Чтобы время от времени она касалась пола.

Эффектней всего явиться во время молитвы. Дать понять, что дела складываются таким образом, что высшей силе придется обождать.

Сперва прислушаешься. Евреи набросили на плечи полосатые покрывала и что-то шепчут на ухо своему Богу.

Бур-бур… бур-бур… Возможно, в перерывах между их обращениями Бог что-то отвечает.

Как не напрячься штаб-ротмистру. Ему надлежит знать обо всех разговорах в округе, а тут разве разберешь?

Пытаешься что-то понять по выражению лиц. Ясно, что говорят о чем-то важном, но о смысле только догадываешься.

Злишься на этих евреев, но не до такой степени, чтобы сочувствовать погромам.

Кстати, и по служебной инструкции ему такие симпатии категорически возбраняются.

Тут не в евреях дело, а в порядке. Ведь он поставлен для того, чтобы ничего такого не допустить.

И вообще, каждый сверчок должен знать свой шесток. Полицейскому надо быть на виду, а обычным людям находиться в стороне.

Так что – никаких погромов! И вообще ничего, что нарушает тоскливую жизнь горожан.

3.

Впрочем, не всегда так бывает. В каких-то ситуациях Иван предпочитает находиться в тени.

Стоит навытяжку и ест глазами начальство. Ждет, когда оно соизволит к нему снизойти.

Иногда держит оборону где-то на дальних подступах. Кто-то захочет приблизиться, а он сразу: ни-ни.

Ну что за спешка такая? Словно первые лица только и ждут, чтобы с вами поговорить.

Не ждут, знаете ли. Вообще люди интересуют их, постольку они составляют население.

Если начальники не смыкают глаз, то из-за всех сразу. Какой-нибудь Петров или Сидоров им не интересны….

Такое важное дело у Блинова. Правда, те, ради кого он старается, не особенно его замечают.

Нет чтобы в газете упомянуть о том, что полицейский предпочел замерзнуть, но не оставил свой пост.

И вообще, обратили бы внимание на то, что рядом с важной особой некто перетаптывается, потирает руки, выглядывает во все глаза.

Конечно, это любовь. Тут требуется чувство значительно большее, чем верность присяге.

Из-за такого чувства можно погибнуть. Тем более что теперь полиция борется не с мздоимцами, а с террористами.

До чего дошло: сам Александр Третий подвергся нападению. Карета – в щепки, государь выброшен взрывом, двое прохожих убито наповал.

Никому не пришло в голову подумать об охране, а ведь ей первой пришлось пережить смятение.

Когда взвился столб из огня и дыма, все рванули туда. Сами были готовы изойти пламенем, лишь бы государь остался жив.

Окажись Иван рядом, он повел бы себя так же. Не думая ни секунды, принял бы смерть.

Теперь понимаете, что такое полицейская служба? Не от сих до сих, а до самого конца.

4.

И все же повода для поступка нет. Пусть хоть сто раз отогнал особенно активных граждан, но это не то.

Хотел бы спасти губернатора от террористов, но он не попадает в поле их зрения. Совсем иные фигуры они берут на прицел.

Как оказалось, Ивану нужно немного подождать. Через какое-то время настал его час.

Его поступок сразу заметили. Не обошлось без реакции печатных изданий.

Место для сообщения выбрали особое. Совсем недалеко от информации о развлечениях принца и дне рождения короля.

Причем если царствующие особы ничем не отличились, то Блинов совершил нечто экстраординарное.

Прямо сюжет для небольшого фантастического романа. Никакого сравнения с полетами на Луну.

К девятисотым годам прошлого века космические путешествия стали привычными. По крайней мере, в бумажном своем варианте.

Здесь же событие исключительное. Если бы о нем сообщили не на второй, а на первой странице, это не было бы преувеличением.

5.

Так всегда с этими Блиновыми. Только решишь, что больше ничего не будет, как следует продолжение.

Чуть ли не руками начинаешь размахивать. Можешь от волнения задеть соседа по столу читального зала.

Самое главное, что ничто не предвещало. Просто перелистывал подшивку “Волыни”.

Все уже давно найдено, а это на всякий случай. Вдруг какие-то подробности о недавних событиях.

К тому же интересно, как складывалась жизнь после. Так же, как прежде, или с поправкой на погром.

Представьте себе, ничего особенного. Даже находились занятия для акушерки Эпштейн.

Правда, гробовщик Семенов тоже не скучал. Близкие умерших могли быть уверены, что он все сделает как полагается.

Это и есть цикл жизни. Встречает тебя проворная Эпштейн, а провожает мрачный Семенов.

Основные события происходили между. Через какое-то время после встречи с роженицей и задолго до свидания с гробовщиком.

Тут “Волынь” – незаменимый помощник. Точно разъяснит, чему в этот промежуток лучше посвятить себя.

Рестораны предпочтительнее свои, а театры – чужие. Кто не захочет ненадолго почувствовать себя столичным жителем.

На этих представлениях не только актеры, но публика парит над обыденностью. Так нарядятся, что сослуживцы не признают.

Казалось бы, зачем им украшения? Ведь после спектакля они выйдут на площадь с непросыхающей лужей.

Видно, в этом и есть удовольствие. Только что посетил столицу, а через мгновение вернулся назад…

Так и должно быть в южном городе накануне лета. В это время население избавляется от всего тяжелого.

Начнут с шапок, пальто и ботинок. Потом, глядишь, сквознячком выдуло память о недавних событиях.

В знак победы над прошлым буквально в полном составе вывалят на набережную.

Мол, нас ничто не тяготит. Живем так, словно с двадцать третьего по двадцать шестое случился провал.

Можно порадоваться за житомирцев. Не прошло нескольких месяцев, а они вернулись к обычной жизни.

Обнаружилось в “Волыни” кое-что не менее любопытное. Вот по этому поводу я чуть ли не всплеснул руками.

Сосед по столу посмотрел понимающе: поздравляю. Я ему так же глазами ответил: спасибо, есть с чем.

Заметку газета перепечатала из “Одесских новостей”. Следовательно, интерес к этой истории продолжал расти.

“„Од. нов.“ сообщают, что брат покойного Н. И. Блинова, штаб-ротмистр И. И. Блинов явился к елизаветградскому общественному раввину инженеру В. Темкину и в его лице сердечно благодарил всех евреев за их теплое отношение к памяти его покойного брата и за помощь, оказанную ими его семейству”.

Особого внимания заслуживает глагол “явился”. Значит, Блинов позвонил в дверь, спросил Темкина – и предстал перед ним.

Еще важно то, что Иван благодарил всех евреев. Это подчеркивало, что его визит едва ли не официальный.

Можно сказать, встреча на высшем уровне. С одной стороны – представитель органов усмирения, а с другой – высший духовный авторитет.

Надо же когда-то пересечься этим крайностям. Не все же им раздраженно поглядывать друг на друга.

6.

Странно, конечно. С каких пор по столь незначительным поводам полицейские оставляют посты.

Что, в Житомире мало раввинов? Если бы Иван решил поговорить с кем-то из них, он бы сам назначал место встречи.

Мог бы, если понадобится, вызвать в кабинет. Строго-настрого наказать, что нельзя делать этого и того.

Пусть только посмеет не прийти. Если с Богом он общается постоянно, связей на земле у него нет.

Отчего-то сейчас не хотелось ничего демонстрировать. Скорее всего, это как-то связано с гибелью брата.

Мало прошло времени, а Иван изменился. Если что-то решительное и приходит в голову, он эту мысль отбрасывает.

Как бы погрозит себе пальцем: ну что опять? вроде нет повода метать молнии!

Это еще не так удивительно. Порой находило нечто совершенно необъяснимое.

Прежде прикрепит шашку к поясу и чувствует себя уверенней. Словно с этой минуты существует под ее защитой.

Сейчас ему казалось, что шашка очень грохочет. Как он ее не сдерживает, а она не унимается.

Иван решил обходиться без нее. Отправляется по делам, а ее оставляет в углу.

Поражается: не узнать шашку. Стала покладистей самого воспитанного пса.

Он и относился к ней, как к псу. Время от времени брал с собой на прогулку.

Между делом вспомнит о своей привязанности и рукой проведет по ножнам. Мол, веди себя тихо и не беспокой хороших людей.

При этом мысли не возникает зайти в синагогу. Ни в обычном костюме, ни тем более в мундире.

Что это будет, если в Божий дом вкатится малый военный склад? Одной рукой придерживая кокарду, а другой – эфес.

Теперь понимаете, почему Иван отправился в Елизаветград? Как видно, дело в той же неловкости.

До этого все было ловко, а теперь не очень. Причем сложнее всего с теми, для кого нет начальства, а есть Бог.

7.

Мы упоминали о том, что братья часто спорили, а уж на семейном празднике это в порядке вещей.

О погроме тоже был разговор. Как обычно, один наступал, а другой оборонялся.

Наконец Иван выложил последний аргумент. Пообещал, что если Коля встанет на защиту евреев, он его не пожалеет.

Колю как молнией ударило. Он понимал, что придется погибнуть, но все же как-то иначе.

Даже не взглянул на брата. Так хлопнул дверью, что за ним потянулась посуда в шкафу.

Затем посуда притормозила, но его уже не было в комнате. Вскоре он оказался на еврейских улицах.

Мы уже знаем, как закончится его жизнь, а потому не удивляемся тому, что его сюда потянуло.

Впечатление было совсем не возвышенным. Уж очень неприглядно выглядело все вокруг.

Помните, стулья у Гоголя возвещали: “Я – Собакевич”? Так и тут в каждой подробности скрывалось что-то еврейское.

Покосившийся фонарь был родом отсюда. Он печально взирал на окружающий мир.

Интересно, где сейчас этот фонарь? Вспоминает ли он ту ночь и заблудившегося в ней молодого человека?

Представляете найденную в архиве рукопись: “Рассеянный свет. Записки бывалого фонаря”?

Мол, стоял на посту, жег, как положено, керосин, а вдруг какой-то ненормальный.

Волосы всклокочены, рубашка навыпуск, глаза прямо вываливаются из орбит.

Что-то бормочет себе под нос. Из всего монолога разобрал лишь несколько слов.

Все время поминал какого-то Ивана. Все удивлялся: почему он, такой взрослый и умный, не понимает простых вещей?

Потом юноша направился в корчму. По свидетельству подглядывавшей в окно синички, заказал много водки и мало еды.

8.

Сколько раз Иван вспоминал их размолвку. Наверное, надеялся, что однажды исчезнут самые обидные слова.

Все будет, как было, но без этого неприятного диалога.

Чем больше он думал об этом, тем больше не отделял себя от Коли. По сути, они стали как один человек.

Скажете, только сумасшедшие беседуют с умершими? Ну так любой, переживший утрату, в каком-то смысле безумец.

Бывало, Иван проснется ночью и беседует с братом. Хочет понять, что правильно, а что нет.

Коля, как мы убеждались, человек фундаментальный. Всегда отвечает с отступлениями и примерами.

К утру ситуация окончательно проясняется. Хоть сейчас начинай жизнь заново.

Знал ли Иван еврейскую легенду о диббуке? О том, что дух умершего вселяется в его близких?

Как-то не вяжется это с обязанностями полицейского. Представителю этой профессии следует быть равным себе.

В противном случае выходит квадратура круга. Все же неправильно ходить в форме, а думать ровно наоборот.

Еще возникло желание отправиться в Елизаветград. Тут тоже мундир совсем ни при чем.

Были другие странные поступки. Пусть и менее важные, чем эта поездка, но по-своему удивительные.

Несколько раз Иван замечал, что слишком активно приветствует знакомых евреев.

Если он сам себе изумлялся, то евреи впадали в ступор. Те, кто не знал о Коле, просто отказывались что-либо понимать.

Все эти перемены произошли не сразу. По крайней мере, один раз победил мундир.

После этих страшных событий к Блиновым пришли из еврейской общины с предложением похоронить Колю вместе с другими жертвами.

С другими, значит, на еврейском кладбище. Под мраморной доской с могендовидом и текстами на иврите.

В общем-то, верно. Если он умер вместе с евреями, то и потом им следовало оставаться вместе.

Посоветуйся Иван с Колей, они бы так и решили. Впрочем, как уже сказано, он прислушался к мундиру.

Что, мол, думаете, железные пуговицы? Есть ли у шашки особое мнение, или она заодно со всем арсеналом?

Потом такая мысль: вот он, Иван, захочет навестить брата, а тут какие-то Лейбиш, сын Шломо, и Гдалья, сын Реувена.

Все же поход на кладбище – дело интимное. Здесь посторонние совсем ни к чему.

9.

Теперь Иван стал часто заходить в синагогу. Не с целью увещевания евреев по месту их скопления, а просто так.

Встанет у колонны и вслушается в разговоры с Богом, которые на своем языке ведут прихожане.

Речь темная и к тому же как бы укачивающая. Будто за одной волной следует другая.

Такое впечатление, что евреи постоянно сомневаются. Если Бог говорит им что-то, они от него не отстают.

Насколько невероятно это нагромождение звуков, но Ивану все ясно. Особенно с той минуты, когда он услышал имя брата.

Евреи поминают Колю в своих молитвах. Надеются, что его душе будет так же легко на небе, как душам их соплеменников.

В эти минуты Блинову хотелось обратиться к еврейскому Богу. Накинуть черно-желтое покрывало и сказать: это я, Колин брат, Иван.

10.

И сейчас Житомир не близко от Елизаветграда, а в пятом году он был совсем далеко.

Такая поездка требовала нешуточных усилий. Несколько дней и ночей надо трястись в поезде.

Потом ищешь, где остановиться. Эпоха, конечно, не гоголевская, но писателя поминаешь на каждом шагу.

Самое большое впечатление производит гостиница. Казалось, вчера из нее выехал Хлестаков.

Ивана радуют эти препятствия. Все же еще один повод что-то в себе преодолеть.

Представьте шахматную фигуру, которую долго водили по доске, а вдруг она двинулась по своему маршруту.

Кого угодно оттеснит в сторону. Вне зависимости от того, это пешка или король.

Может показаться, что нынешний и прошлый Блиновы не знакомы друг с другом.

Тот был полицейский Иван Блинов, а этот просто Иван Блинов.

Как видно, это и значит стать автором. Вдруг появившуюся внутреннюю свободу помножить на право строить свою судьбу.

Так что штаб-ротмистр Иван Блинов и раввин Владимир Темкин встречались на равных.

Начинающий творец действительности приходил к человеку, который давно в этом качестве преуспел.

11.

Узнав, кто его спрашивает, Темкин подумал о нехорошем. Как и подобает раввину, перевел проблему в философскую плоскость.

Начал с вопроса: есть ли что-то, что их объединяет?

Раввины любят такие квадратуры круга. Ведь чем труднее разгадка, тем очевидней сложность бытия.

На сей раз долго размышлять не пришлось. Ответ был ясен как Божий день.

Людей столь разных занятий связывают только деньги, которые один предлагает другому.

Конечно, не штаб-ротмистр Темкину, а Темкин – штаб-ротмистру. Тут движение только одностороннее.

Был, правда, еще вариант. Есть такой персонаж Вестник, который объявляет о приближении катастрофы.

Вот он и решил: Вестник! Опять недопонимание между русскими и евреями, и полицейский хочет об этом сообщить.

Дело в том, что Владимир Ионович – казенный раввин. В его обязанности входит налаживание связей с государством.

Все штаб-ротмистры по его части. Когда что-то неясно, он берется это уладить.

Так что добро пожаловать, глубокоуважаемый. Если наши люди вновь напортачили, я готов держать ответ.

Случается, казенные раввины – сами почти штаб-ротмистры. Главная их обязанность – следить и не пущать.

Казенный, то есть никакой. Все равно что казенные стулья или казенная одежда.

Владимир Ионович не из этой породы. Он вообще не из тех, кого можно записать в какую-то рубрику.

12.

Если Роше больше чем мировой судья, то Владимир Темкин не просто раввин.

Иные раввины заняты только возвышенным, а он ни на минуту не забывает о земных обязанностях.

Да и как признать, что покой наступит после смерти, когда в пределах досягаемости исчерпаны не все возможности.

Он не только рассуждает в таком духе, но и действует. Организовал, к примеру, покупку земли в Палестине.

Знаете миф о троянском коне? Вот так его соплеменникам следовало появиться на исторической родине.

Только стало что-то вырисовываться, как вдруг осложнение. Под разговоры о новом государстве кое-кто решил набить карман.

Владимир Ионович не захотел продолжать дальше и вернулся на Украину.

Всем хорош Елизаветград, но не хватает ему ярко-синего и ярко-коричневого.

Приходится это себе воображать. Гуляешь по родному городу, а представляешь пустыню и бескрайнее небо.

Иногда у Темкина собирались такие же мечтатели. Каждый что-то себе нафантазировал.

– Мне снился древний Иерусалим.

– А мне корабли беженцев в порту Яффы.

Поговорят – и успокаиваются. Если несколько человек видели одно и то же, их дело не безнадежно.

Темкин знал, что жизнь представляет череду опытов. Пусть не вышло в первый раз, так непременно получится в другой.

Это у него профессиональное. Все-таки он выпускник Петербургского технологического института.

Да, да, на путях к Богу пришлось Владимиру Ионовичу иметь дело с разными химическими материалами.

Как видно, в химике автора больше всего. Ведь реальность для него не что иное, как сумма ингредиентов.

Ну не верит он в возможности чего-то одного. Чтобы разрешить какую-то задачу, непременно соединит одно с другим.

Понятно, у Бога другие масштабы, но иногда Владимир Ионович чувствовал себя Богом.

Тут ведь та же последовательность. Сперва следовало отвоевать пространство, а потом заселить его евреями.

13.

Теперь понимаете, почему визит исторический? Все равно что встреча конечного с бесконечным.

Полицейский и раввин полностью использовали эту возможность. Когда один самовар кончился, принялись за другой.

Быстрее никак не получится. Каждому надо хотя бы в общих чертах обрисовать свою жизнь.

Иван рассказывает о Коле, о своем семействе, о событиях того страшного дня, а Темкин – о любви к Палестине.

Пусть ничего не вышло у Владимира Ионовича, но сны те же. Каждую ночь он возводит город в пустыне.

Город в пустыне – это город на песке. Откуда же уверенность, что зыбкая почва превратится в твердь?

Ивану это немного странно. Для чего ему что-то чужое, если у него все есть.

Пусть не государство, но хотя бы небольшой участок размером в один квартал.

Зато полицейский тут первое лицо. Он еще на одном конце улицы, а ему уже кланяются на другом.

Темкин опять за свое. Мол, не в почтении дело, а в том, что достаточно его народ странствовал…

Все-таки возраст более чем солидный. Пришло время обрести собственный дом.

Уж там точно погромов не будет. Если же кто-то станет мутить воду, они себя защитят.

Кстати, месяц назад в Елизаветграде состоялся съезд сионистов под руководством Владимира Ионовича.

Беседа тоже потянула на пару-тройку самоваров. По своей остроте не уступала встрече с Колиным братом.

Так уж полагается в наших пенатах. Собираются умные люди и сидят до самого утра.

Ну как россиянину не обсудить всего. У некоторых наших соотечественников эти разговоры заменяют жизнь.

14.

Неизвестно, как складывалась дальше жизнь Ивана Блинова. Зато о Темкине есть кое-какие сведения.

Особенно любопытна посмертная жизнь Владимира Ионовича.

Уж насколько его мечты казались неправдоподобными, а все вышло именно так.

Да еще появился городок Рамат-Темкин. В знак того, что его усилия не пропали даром.

Характерно, что это два слова. Правда, соединенных своего рода мостиком.

Всю жизнь он строил этот мостик. Когда что-то не получалось, начинал сначала.

Теперь мостик будет стоять прочно. Как ни различны две половинки, им никуда друг от друга не деться.

Впрочем, какое значение имеет название? Куда важнее то, как в городе борются с засухой.

К каждому дереву, представьте, подвели трубочку. Поэтому оно гордо не замечает жары.

Это ведь не просто водопровод, а целая философия. Подтверждение того, что если постараться, то все расцветет.

Глава десятая. Последний герой

1.

В начале мы говорили о Саше Гликберге. О том, как он стал приемным сыном Константина Роше.

Впечатлений детства Саше хватило на всю жизнь. Даже псевдоним он выбрал потому, что ему что-то вспомнилось.

Можно примерно представить что.

Бывало, выйдет из дома, а ему кричат: “Эй ты, черный”. И еще парочку столь же решительных слов.

Конечно, такое не проходит. Хоть ты уже взрослый, а все ждешь, что тебя окликнут вновь.

Он не стал делать вид, что это в прошлом. Что он уже не Саша, а Александр Михайлович.

В литературу Гликберг вошел как Черный. Если с детским именем, то как Саша Черный.

В этой фамилии вся его история. И побег из дома, и жизнь в Петербурге, и неожиданное обретение опекуна.

2.

Молодой человек вырос хоть куда. Хороший рост, фигура спортивная, усики почти офицерские.

Есть что-то общее с Лермонтовым. Выправка образцовая, а взгляд обращен вдаль.

Да еще это стремление постоянно поддразнивать. Посреди разговора достанет свистульку и приставит к губам.

“Где мой дом?” – мелодично выдохнет глиняная утка, и его глаза загорятся весельем.

Вопрос имеет отношение к нему самому. Со времени побега из родительского дома он всюду в гостях.

Выходит, жизнь прошла в изгнании. Причем не только с того момента, когда он оказался в эмиграции.

Вообще Саша с годами не меняется. Когда-то он нахамил директору гимназии, а теперь грубит читателю.

Всячески изгаляется над своим благодетелем. Плюет на то, что сейчас тот купил его книгу, а потом пройдет мимо.

На самом деле это он так. Чтобы собеседник не зарастал жирком и немного встряхнулся.

Уж очень привык читатель к комфорту. Разляжется на диване, а ему что-то напевают на ушко.

У Саши ни закатов, ни восходов. Вообще ничего, что способно увести в эмпиреи.

Тут вспоминаешь уже Некрасова. Вот кто не испытывал интереса к абстрактным темам.

Удивляешься: зачем истязать себя и других? Нет чтобы отдохнуть взглядом на каком-нибудь пейзаже.

Может, он и обратит внимание на время года, а потом опять о своем. Ужасается и зовет к возмездию.

Саша часто спорит с учителями. Будь ты хоть Лермонтов или Некрасов, непременно позволит какую-то шпильку.

– Что это, Михаил Юрьевич, за юношеский романтизм. Офицеру такое не к лицу.

– Еще хуже вы, Николай Алексеевич, со своим требованием подвига. Неужто других вариантов нет.

Во Франции маловероятны вселенская грусть, а тем более вселенское отчаяние.

Совсем неактуально это летом в Провансе. Когда жасмин особенно душист.

Вдыхаешь разные ароматы, а потом стараешься их передать на бумаге. Чтобы были не просто слова, а запахи и цвета.

Как-то он сидел за столом и гадал. Выберет одно определение, а затем поменяет на другое.

Даже не сразу понял, что происходит. Вдруг откуда-то остро потянуло гарью.

О чем в эту минуту должен подумать человек, которого до солидного возраста называют Сашей?

Да, да, именно так. О том, что там дети и он обязан срочно прийти на помощь.

3.

Саша с детьми чувствует себя на равных. Предпочитает их компанию всем остальным.

Ну а с соседскими мальчиками у него почти сговор. Когда он что-то напишет, сразу идет к ним читать.

Успокоится, если понравилось. Значит, остальные ребята тоже будут довольны.

Он бы еще поразмышлял на эту тему, но, к сожалению, нельзя. Надо входить в горящий дом.

О том, что случилось на пожаре, можно только догадываться. Точно известно лишь то, что было потом.

Саша вернулся и лег в постель. Сердце билось так, что он не мог с ним совладать.

Почему-то кажется, что в эти минуты он вспоминал Колю. Уж насколько разные у них обстоятельства, а есть что-то общее.

Возможно, он думал: вот ведь какая неожиданность… Жизнь у каждого своя, а в финале все же пересеклись.

4.

Скоро стало ясно, что Саша надорвался. Что именно ему суждено стать жертвой пожара.

Хочешь отвести глаза от этой картины и вдруг натыкаешься на фокса Микки.

Да и как обойти этого пса, если все это время он находился рядом с больным.

Когда же понял, что тот не дышит, положил ему лапы на грудь и испустил дух.

Мог ли он жить дальше? Ведь еще не было случая, чтобы хозяин не взял его с собой.

Ничего не оставалось, как его догнать. Помахать хвостом, извиняясь за опоздание, а дальше следовать рядом.

Вот такая это собака. Не зря многие говорили, что в ней есть что-то человеческое.

Знаете повесть “Дневник фокса Микки”? Ограждая пса от обвинений в плагиате, Саша поместил на обложке свое имя.

Правильней было бы написать: “Фокс Микки. Дневник. При участии такого-то, который все время держал автора на поводке”.

Ведь даже псу необходима направляющая рука. Чтобы он не очень далеко забегал.

Еще понапишет лишнего. Откроется в чем-то, в чем прежде не признавался себе.

Вот Саша тоже не всегда откровенничал. Главное сказал своей смертью, но еще немного приберег на следующий день.

Рядом с некрологом газета опубликовала его стихи. Вышло что-то вроде последнего привета.

Я подумал с облегченьем:

Есть любовь еще на свете!

Ну прямо не Саша, а Константин Роше. Как мы помним, тот говорил все как есть.

5.

О Роше надо сказать подробнее. Все же для нашей истории это фигура ключевая.

Тут, конечно, ни жасминов, ни роз. Если и были ароматы, то их перебивали запахи новой власти.

Впрочем, Константин Константинович держался твердо. В начале двадцать четвертого года сочинил музыку к молитве “Отче наш”.

Что говорить, тема неактуальная. Только что скончался отец и благодетель, а он обращался к небесному прародителю.

Роше слышалась не тихая просьба одними губами, а два десятка слитных голосов.

Громче, еще громче! Так, чтобы лукавый, спрятавшийся в темноте храма, перевернулся несколько раз.

Еще он написал завещание в стихах. В нем он адресовался уже не к Богу, а к своим друзьям.

Умру, но песнь хвалебную мою,

Что Богу моему от сердца я пою -

С любовью, с чувством умиленья, -

В пыли архивной, может быть, найдут

И снова в храме Божием споют…

Так Роше пытался решить небесные и земные дела. Мысленно представлял то время, когда его не станет.

Даже архивную пыль не обошел вниманием. Если память действительно сохранится, то как без нее?

Больше всего не хотелось расставаться с близкими. Обидно прожить жизнь в тесном кругу, а после смерти остаться одному.

Зря переживал Константин Константинович. Он сразу попал туда, куда надо.

В родовой усыпальнице покоились отец, мачеха и приемный сын, а невдалеке расположился участок Блиновых.

Через двадцать пять лет они встретились в новом путешествии. На этот раз их ожидал не ад, а рай.

На каком-то этапе к ним присоединился Саша и кто-то из тех, с кем они ездили на голод.

Так и видишь – впереди Роше, Саша и Коля, а позади – пес. Громко оповещает, что они уже здесь.

Наверное, в этот день Микки сделал запись в дневнике. Что-то вроде того, что можно прочесть в их общей с Сашей книжке: “Приехали. Риехали. Иехали. Ехали. Хали. Али. Ли. И…”

Потом, конечно, объяснил: “Это я так нарочно пишу, а то лапа совсем затекла”.

Затем пассаж о хорошей погоде. О том, что птички чирикают, деревья цветут, а они всем этим наслаждаются.

Отчего Микки спокоен и весел? Да оттого, что он тоже умер “за други своя”.

Правда, не за многих, а за одного. Этот один был так же беззащитен, как голодающие на Урале, евреи во время погрома и соседские дети.

Первое отступление напоследок

1.

Как-то я оказался в раю. Не так далеко, как Роше и Саша, а совсем близко.

Дело было в Финляндии, в нескольких километрах от города Лаппенранта. От Петербурга на машине часов пять.

Не то чтобы какие-то красоты. Таких сосен и елей в избытке у нас на даче.

Правда, все какие-то очень спокойные. Даже утки ведут себя так, словно им нет ни до чего дела.

Начинаешь понимать, что такое достоинство. Это когда ограничения не насильственные, а добровольно принимаемые на себя.

Как тут не позавидовать. Если в другой жизни мы вернемся в животный мир, я бы предпочел стать уткой.

Не представить лучшей формы существования. Высоко тянешь шею, указываешь клювом путь, легко ступаешь красными лапками…

Вот так, как эта. Подошла, попробовала воду, потом поплыла… Вслед за ней двинулись другие.

Как они добились такого единодушия? В считанные секунды образовали треугольник и заскользили по реке.

Плавают как-то иначе, а утки именно скользят. Точно так же, без всякого усилия, они летают…

Еще здесь есть воробьи, пчелы, паучки. Каждый со своей повадкой и особенностью.

Понимаете, почему, рисуя картины рая, художники чаще всего изображают природу. Радостную жизнь растений и насекомых.

У людей, конечно, тоже есть своя роль… Правда, с птицами и другой живностью они вряд ли могут сравниться.

2.

Что происходит в раю? О том, что поют птицы и утки гордо поднимают головы, мы уже говорили.

Кроме того, здесь простор для детей. В обычной жизни им мешают взрослые, а тут они чувствуют себя вольготно.

Что еще? Поют псалмы, возносят Господу благодарность за то, что его щедрот хватает на всех.

Ведь это все его подарки. Последний муравей, ползущий по дереву, тоже участвует в его замысле.

Этот лагерь точно находится в его ведении. Ведь он покровительствует всему, в чем явлено бескорыстие.

Сейчас он тоже рядом. Вдруг выйдет из тени и самых маленьких погладит по голове.

Удивляется: да кто же придумал такое? Все лагеря как лагеря, а это лагерь для еврейских детей из России.

Что еще учудили финны – устроили шабат. Вышла гремучая смесь иудаизма и христианства.

Зажигают свечи в семисвечнике и славят Христа. Причем не на финском или русском, а на его языке.

Иврит тут звучит совершенно естественно. Легко сливается с голосами природы и гомоном детей.

Конечно, не все так чувствуют. Как бывают слабовидящие, так встречаются слабоверующие.

Так вот объяснение специально для них. Вряд ли им что-то откроется, но хотя бы перестанут спрашивать.

Суббота – это день Божий. Раз в неделю повседневность отступает для того, чтобы он мог спуститься на землю.

Теперь ясно, почему все вокруг рукодельное? Не тысячная копия дождя или дерева, а единственный авторский экземпляр.

3.

Такое бывает лишь в Финляндии. Если в этой стране утки становятся философами, то что говорить о местных жителях.

Когда все было съедено и выпито, начался разговор. Причем никто не пытался перехватить инициативу.

Видно, это тоже влияние природы. Так деревья не мешают друг другу, а растут в свое удовольствие.

Вот и наша беседа свободно ветвилась и насыщалась разными смыслами.

Взрослые рассказывали детям о том, как заходили не туда, а потом вставали на правильный путь.

С тех пор обрели уверенность. Ощущение того, что у них под ногами не вязкая почва, а ровная дорога.

Одна финка была дочерью православного проповедника. Что-то тут ей передалось по наследству.

Некоторые его примеры ее особенно трогали. Только он начинал говорить, а она уже вытирает слезы.

Вот, например, история о девочке, чей отец работал на другой стороне озера. Каждый вечер она ждала его домой.

И вот, представьте, страшный туман. Где-то совсем близко лодка пытается выйти на правильный путь.

Девочка сложила руки рупором и изо всех сил закричала: “Твой дом здесь”.

Туман был сильным, но отец услышал. Подумал: это или его дочь, или сама высшая сила.

На самом деле они действовали сообща. В подобных ситуациях Бог использует своих чад.

Затем еще разные люди удивлялись, что рассчитывали только на себя. Ведь жизнь лишь тогда обретает смысл, когда ты не один…

Вообще как это – без Бога? Если кто-то попробует существовать так, то потом к нему придет…

Наконец очередь дошла до меня. Никакого особого пути у меня не было, но зато я мог вспомнить Блинова.

Я говорил долго, дольше всех. Ведь эта история только тогда понятна, когда рассказана до конца.

Начал с гибели Коли от рук погромщиков. Не пропустил поездки на голод и спектакля по пьесе Чирикова.

В запасе у меня была еще одна история, но я себя удержал. Нехорошо столько времени отнимать у воздуха и тишины.

4.

Ну а вам этот сюжет расскажу. Ведь без него будет не хватать чего-то важного.

Когда-то я был совсем маленьким, и мне понадобилось что-то найти в шкафу.

Крохотной ручкой нащупываю шелк. Тащу на себя и вижу, что ткань желтая с черными полосами.

Бегу спросить у мамы. Она объясняет, что эта накидка для молитвы принадлежала нашему предку – раввину.

Значит, прежде чем обратиться к Богу, надо переодеться. Столь важную беседу неловко вести в обычной одежде.

Может, дело в том, что так скорее Бог обратит на тебя внимание? Уж больно желтое и черное бросаются в глаза.

Сколько раз предок являлся перед ним в таком виде. Так что их знакомство, скорее всего, состоялось.

Бог посмотрит вниз: так это вы, уважаемый? Впрочем, видимыми жестами своего интереса не подчеркнет.

Как ни занимали его отдельные особи, он помнил о гармонии. Можно сказать, был ее гарантом.

Имеет ли он право выделить кого-то одного? Ведь тут же кто-то столь же достойный потребует к себе внимания.

Так что правильней просто находиться рядом. Чтобы каждый чувствовал себя немного спокойней оттого, что он есть.

5.

Присутствия Бога предку показалось недостаточно. В дополнение к его контролю он установил свой собственный.

Сразу видно, настоящий ученый. Правда, предметом его интереса стала не колба с жидкостью, а такой недостойный сосуд, как он сам.

Результаты записывались в дневник. Перед сном выставлялась оценка за прошедший день.

Хороших отметок здесь столько, сколько у нерадивого школьника. Промелькнет четверка, а потом длинный ряд троек.

Самое любопытное тут критерий. Важнее всего для него было не то, что сделано, а то, что не удалось.

Вот он склоняется над тетрадкой. В который раз старается отделить зерна от плевел.

Сделал ребенку козу – неплохо.

Довел слепого до дома – тоже ничего.

Весь день вел беседы с посетителями, а был понят только двумя из них…

Кроме того, предок пытался понять, насколько в своих исследованиях он смог осуществить замысел.

Такой, прямо скажем, чудак. Жил, между прочим, в конце восемнадцатого века и умер в год смерти Пушкина.

Вряд ли этот опыт широко распространится, но все же не стоит его совсем отбрасывать.

Иногда полезно устраивать проверки. Вызывать себя к доске, ставить в угол, требовать явиться старших.

Именно этим мы сейчас займемся. Начнем не с самой книги, а с ее автора.

Вряд ли человек, завершающий столь объемное сочинение, совсем не изменился.

Любое общение важно, а с Колей особенно. Когда столько времени живешь чужой жизнью, то она прибавляется к твоей.

Пусть перемены не бросаются в глаза. Не то чтобы благодарность начальства или орден в петлицу.

В какую-то тихую минуту вспомнишь Блинова и подумаешь о том, что я – это действительно я.

Второе отступление напоследок

1.

Непросто писать последние страницы. Все время боишься что-то упустить.

Или вдруг новые обстоятельства. Вроде все уже сказано, а тут неожиданный поворот.

Я решил написать главному раввину Житомира. Что, интересно, он думает на этот счет.

Конкретно вопрос стоял так: помнят ли в его городе студента Колю Блинова?

Не хочется верить, что он покинул родные края. Где-то должно что-нибудь сохраниться.

Вот я и спрашивал: где? Нет ли у раввина сведений, что Коля кому-то не безразличен.

Может, в день его рождения или гибели приносит цветы на могилу? Вдруг еще наворачивается слеза.

На эти мои вопросы отвечают: нет. Не знаем никакого Блинова и не разделяем ваших чувств.

“Уважаемый господин Ласкин. К сожалению, ни в школе, ни в общине никто не слышал и не помнит про Блинова. Раввин Шломо Вильгельм звонил по этому поводу профессору Меламеду в Киев, который родом из Житомира, и знает практически все о еврейском Житомире. Однако профессор сказал, что он уже общался с Вами, господин Ласкин.

С наилучшими пожеланиями!

Андрей”.

Словом, раввин ответил через посредника. Впрочем, Бог тоже общается через посредников, так что ничего странного тут нет.

Только категоричность расстраивает. Прямо-таки ни капли тоски по поводу образовавшейся пустоты.

Потому и фамилию повторили еще раз. Чтобы не оставалось сомнений в том, что разговор окончен.

Как видно, в упомянутой в письме школе так принято. Если ученик чего-то недопонимает, к нему обращаются дважды.

2.

Еще удивительнее то, что через некоторое время из Житомира пришло продолжение.

Без конкретных намерений залезаю в Интернет. Вдруг узнаю, что на моего адресата, Шломо Вильгельма, совершено покушение.

Если бы не подоспел водитель, было бы совсем плохо. Могло кончиться не больницей, а чем-то похуже.

Затем события развивались по известному сценарию. Если молодчикам что-то надо, их уже не остановить.

“После отъезда раввина нападавшие пытались проникнуть в помещение общежития для еврейских девочек по ул. М. Бердичевская, 7, выкрикивали антисемитские лозунги, оскорбления и пытались ударить одну из девочек, а когда воспитатели не позволили хулиганам войти в помещение, бросили в нее горящую сигарету”.

Случилось это совсем близко от того места, где Коля сперва протягивал руки, а потом был сбит с ног.

Ну что, говорю я себе, убедился, что сегодня о Блинове помнит лишь лошадиная дуга в доме его дочки.

Презабавная, надо сказать, вещица. В самом начале века наш герой привез ее из Женевы и подарил матери.

Знакомые музыканты всегда ею интересуются. Непременно постучат карандашом по серебряной спинке колокольчика.

Столь простыми средствами извлекают сложные мелодии. Едва ли не в пику стоящему рядом роялю.

Колокольчики не просто заливаются, а что-то припоминают. То восхищаются: “ах!” и “ох!”, то спрашивают: “отчего?” да “почему?”.

Своего рода музыкально оформленное бормотание. В такой степени полное разного рода чувств, что слова не нужны.

Впрочем, догадаться можно. Кажется, колокольчики произносят: “Я здесь”.

Потом еще что-то столь же важное на своем музыкальном языке.

Ну там, “динь-динь” или “дон-дон”. Что следует понимать так: “Не очень ли вы изменились за время моего отсутствия?”

2007-2009

Content

Дом горит, часы идут