Мирза Ибрагимов

Наступит день

Наступит день, когда рабочие всех стран поднимут головы и твердо скажут — довольно!.. Мы не хотим более этой жизни! Тогда рухнет призрачная сила сильных своей жадностью, уйдет земля из-под ног их, и не на что будет опереться им…

Максим Горький, "Мать"

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Солнце, весь день палившее землю, клонилось к закату. Хлопья облаков на горизонте, зажженные последними лучами его, постепенно блекли и темнели, на село неторопливо опускалась южная ночь. Легкий ветер со снежной вершины Савалана предвещал прохладу.

Фридун лежал под скирдой. После жаркого дня и тяжелого физического труда он жадно вдыхал вечернюю свежесть и глядел в темнеющее небо. Резвый ветерок наполнял покоем его усталое, разбитое тело; мысли влекли его в далекий чудесный мир. В этом созданном мечтами и жаждой счастья, воображаемом мире все ласкало Фридуна вечной и нерушимой гармонией, все улыбалось непреходящей красотой.

Как часто грезится ему этот мир свободы и счастья, где человек — творец и хозяин жизни, где лица освещены лучами радости и каждый охвачен желанием жить и творить. Там не знают ни голода, ни нужды, не знают безнадежно глядящих глаз, в которых отражается отчаяние…

Чей-то голос неожиданно оторвал его от этих радужных грез:

— Парень! Одолжи-ка вилы!

Это был сосед Гасанали, молотивший хлеб на своем гумне… Фридун передал ему вилы. Он посмотрел в загорелое лицо соседа, напоминающее потрескавшуюся под солнцем землю, и опять лег под скирдой. Ему хотелось снова вернуться к своим мечтам, но это не удавалось: их развеяло, как соломенный шалаш порывом ветра.

Теперь перед его глазами встали картины жизни тяжелой и мучительной. Детство. Смерть родителей… Жизнь в Тегеране… Потом Тебриз… Особенно тягостными казались ему нестерпимо жаркие дни и душные вечера Тегерана, где он постоянно чувствовал себя словно в клетке. И райским уголком представлялись ему утопающие в зелени садов деревни со студеными ключами, весенний пестрый ковер цветов на лугах, манящие взор горы родного Азербайджана… Ощутив прилив горячей любви к родным местам, Фридун внезапно припал к земле, дышавшей запахом только что скошенного хлеба.

Детство свое Фридун провел в Азершехре, раскинувшемся у подошвы горы Сехенд, западнее Тебриза. Расположенный между озером Урмия и цепью снежных гор, этот городок по праву считается одним из самых живописных уголков Южного Азербайджана. Множество родников кристально чистой воды и речек, сбегающих с гор, создают здесь все для жизни людей и произрастания плодов. Летом сюда съезжались отдыхать помещики и богатые купцы из Тебриза.

Отец Фридуна работал садовником в имении богатого тебризского купца. В этом самом имении садовниками были и дед, и прадед, и прапрадед Фридуна. Имение не раз переходило от одного владельца к другому, и предки Фридуна, прочно обосновавшиеся на одном месте, словно пустившее в почву крепкие корни вековое дерево, переходили от хозяина к хозяину вместе с этим садом. Дети учились у своих отцов ухаживать за деревьями, разводить цвети, выращивать сочные плоды. Так от отца к сыну передавался накопленный многими годами опыт, сын становился на место отца и продолжал прерванную смертью работу. В Азершехре говорили, что в этой семье родятся садовниками, К ним нередко обращались за советом и помощью. Садоводы охотно шли навстречу каждому, помогали, чем могли. И жители городка, и крестьяне окрестных сел платили потомственным садоводам глубоким уважением и искренней любовью.

Фридун родился в небольшой землянке, у самого входа в огромный сад, обнесенный со всех сторон высокой глинобитной стеной. В этой землянке родился и отец и дед Фридуна. Каждый год в марте, когда приближался праздник весеннего равноденствия — Новруз, мать Фридуна белила наружные стены жилья, выносила на солнце рваный половик и постель, выбивала их и проветривала.

Как ни бедно жила семья, все члены ее считали себя счастливыми и были довольны своей судьбой: ведь не было случая, чтобы кто-нибудь из их рода обратился к соседу за куском хлеба.

Так или иначе, им удавалось зимовать без нужды и встречать весну без голода.

Так прожили они до поры, когда Фридуну исполнилось девять лет. Мальчик уже помогал отцу: рыхлил почву, подрезал ветки, даже делал прививки. Он успел выучить азбуку у хозяйских детей, приезжавших из Тебриза на лето.

Увидев однажды, как Фридун читает по складам что-то из разодранного букваря, отец поцеловал его в лоб.

"Из этого парня выйдет толк!" — с гордостью подумал он и тут же решил, что было бы неплохо собрать немного денег и послать сына учиться в Тебриз или в Тегеран. Но его мечта вскоре погасла. Имение перешло к новому хозяину, оказавшемуся не совсем нормальным человеком. То он вел себя как буйно помешанный, ломал и крушил все кругом, то становился блаженным дурачком, безучастным ко всему. И его двенадцатилетний сын был такой же. Весь день он проводил в драках, бранился, ломал и калечил все, что попадалось под руки; иногда беспричинно хохотал, иногда громко плакал. Избалованный и тупой, он за четыре года учебы в школе не сумел усвоить даже простой грамоты.

Однажды он позвал Фридуна поиграть в прятки. Не прошло я пяти минут, как мальчишка схватил палку и замахнулся на Фридуна. Тот увернулся от удара, вырвал у него из рук палку и ткнул ею противника в живот. Хозяйский сын бросился наземь и завопил благим матом. На крик сбежались люди. Прибежал и хозяин. Увидев сына на земле, он, точно взбесившийся верблюд, бросился на Фридуна, но тот, ловко перепрыгнув через канаву, в одно мгновенье скрылся за деревьями, а хозяин, потеряв равновесие, растянулся на траве.

— Ловите этого негодяя! — закричал он не своим голосом. Слуги бросились за Фридуном, но тот успел уже перемахнуть через высокую стену и вскоре скрылся из глаз. Хозяин велел немедленно позвать садовника.

— По глазам твоим вижу, какой ты мошенник! — накинулся на него хозяин.

Отец Фридуна побелел, как вата.

— Хозяин, больше ста лет мы работаем на этой земле, — проговорил он, сурово нахмурив брови. — За это время здесь перебывало с десяток хозяев, и ни один из них не обругал нас.

— Вздор! — закричал хозяин. — Ты — мошенник из мошенников! Собирай свои отрепья и убирайся вон! Чтоб духу твоего здесь не было!

Отец Фридуна попытался было найти работу тут же, в городке, но никто не решался принять прогнанного, тем более что старый хозяин открыто грозился, что все равно не даст садовнику житья, если тот останется в Азершехре.

И отец Фридуна вынужден был вместе с семьей покинуть насиженное место. Он отправился сначала в Тебриз, потом в Ардебиль, а оттуда в деревню, где жили родственники матери Фридуна. Но обосноваться ему нигде не удалось. Тогда он отправился в Тегеран.

С того дня как семья покинула Азершехр, мальчик постоянно видел глубокую скорбь на лицах родителей. Они были вечно озабочены и, сколько ни старались казаться спокойными, это им плохо удавалось. Особенно была удручена мать. Точно вырванный с корнем цветок, она с каждым днем блекла все больше и больше. Однажды в каком-то придорожном караван-сарае, где они заночевали после долгого и утомительного пути, Фридуну сквозь сон послышались рыдания, напоминавшие колыбельную песню. Открыв глаза, мальчик увидел склонившееся над ним лицо матери. Протянув руки, он обнял мать и зашептал тихо, чтобы не разбудить отца:

— Мамочка, не плачь! Пожалуйста, не плачь, мама! После этого случая он больше не видел мать плачущей. Но женщина таяла не по дням, а по часам; казалось, горе жадно гложет ее ослабевшее тело. На третий месяц по прибытии в Тегеран мать тихо угасла. Так в жизнь Фридуна вошло первое большое горе.

Фридун хорошо помнил, как неприветливо встретил их Тегеран. Несколько дней они провели под открытым небом возле рынка. Потом им удалось снять небольшую лачужку. Отец долго не мог найти работу. И вдруг счастье им улыбнулось: отец случайно разговорился на улице с одним старым учителем, коренным тегеранцем, который имел при доме небольшой сад. Нанявшись к нему, отец Фридуна за один год преобразил сад, посадил новые деревца, разбил клумбы. Старый учитель был очень доволен своим садовником.

В первые месяцы Фридун помогал отцу. Узнав о том, что мальчик знает грамоту, учитель позвал его однажды к себе, побеседовал и в свободные часы стал заниматься с ним. На следующий год учитель определил Фридуна в третий класс той самой школы, где преподавал сам.

Фридун учился хорошо, успевая даже помогать отцу, который хотя и много страдал едали от родины, но все-таки благодарил небо за встречу с добрым человеком. Изредко отец брал с собой Фридуна в город. Отец возвращался расстроенный, его удручали городской шум, ужасающее зрелище нищеты и голода. Даже вернувшись в уединенный сад, отец долго не мог прийти а себя.

— Это сущий ад! — говорил он потом сыну.

Тем не менее отец чувствовал себя почти счастливым: у него есть кусок хлеба и кров над головой, к тому же и сын учится.

Однако это благополучие длилось недолго. На третий гол жизни в столице отец Фридуна заболел тифом и умер. Фридун остался один-оденешенек, но добрый учитель не выбросил мальчика на улицу, он заменил ему отца.

Старый учитель был большой мечтатель. Все зло в мире он объяснял невежеством. По вечерам он садился на скамью пол ветвистым деревом и говорил Фридуну, опираясь на свою палку:

— Учись, сынок! Только луч просвещения способен рассеять мрак невежества. Учись, чтобы потом учить других. Счастье человечества в просвещении!

Эти слова запали в душу Фридуна, и юноша решил стать учителем.

Когда Фридун окончил среднюю школу, воспитатель помог ему поступить учителем в одно из начальных училищ Тебриза. Однако проработав год, Фридун понял, что ему недостает знаний, и, чтобы пополнить их, он отправился в Тегеран, намереваясь поступить здесь в университет.

В первый же день приезда Фридун пошел навестить своего старого учителя. На стук вышел незнакомый человек. Он сказал, что учитель умер и его сад и дом достались по наследству племянникам.

Столица сразу показалась Фридуну чужим и враждебным городом. Посетив в тот же день могилы учителя и родителей, Фридун решил уехать на лето к брату своей матери — дяде Мусе. Он поработает там у дяди, скопит немного денег и вернется потом в Тегеран учиться…

Призыв муэдзина с невысокого минарета сельской мечети напомнил правоверным о наступившем часе молитвы — намазе.

Муэдзин пел лениво и вяло, точно вынужденно повторяя надоевшую ему унылую песню. В голосе его чувствовались явные признаки усталости. Одновременно этот голос, казалось, сеял вокруг неясный страх, напоминал о чем-то зловещем. При первых же его звуках правоверные прекращали разговоры, останавливались па полпути, отрывались от работы, произносили молитву, славящую пророка Мухаммеда, чтобы затем совершить омовение и приступить к намазу.

Лишь Фридун не тронулся с места. Он все так же лежал и глядел то в бездонное небо, то на честных деревенских тружеников, которые в рабском страхе трепетали перед этим небом. Но голос Мусы заставил его подняться.

— Фридун, милый, повей немного, а я помолюсь! — сказал Муса.

Фридун неторопливо поднялся и стал веять обмолоченный еще пять дней назад хлеб.

Муса, как бы оправдываясь, добавил виновато:

— Знаешь, братец, не часто бывает такой ветерок. Сегодня надо все провеять, чтобы завтра обмолотить оставшееся.

Фридун взглянул на бронзовое от солнца лицо Мусы и ничего не ответил. Он вспомнил Гасанали, которому несколько минут назад подал вилы. Да, у всех жителей деревни, от мала до велика, почерневшие, обожженные лица.

Муса нагнулся и поднял лежавший между снопами небольшой кувшин; неторопливо вытащил тряпичную затычку и накренил сосуд. Вода не шла. Муса поднял кувшин и потряс.

— Ах, чтоб тебя!.. — повернулся он к Фридуну. — Ни капли не оставил.

Фридун потянулся за кувшином.

— Дай сбегаю к роднику!

— Нет, поздно. Пока ты вернешься, время намаза пройдет. И работа задержится. Обойдусь без воды.

Он повернулся к девушке лет семнадцати, которая большим веником обметала края тока.

— Гюльназ, сходи-ка по воду… Надо к ужину запастись.

Девушка бросила веник на молотильную доску, подняла кувшин на плечо и медленно, утомленно побрела к роднику.

Фридун снова взялся за работу. Взгляд, брошенный на крупные зерна пшеницы, наполнил его грудь радостью. И он стал веять с удвоенным усердием.

Муса, следивший за его точными движениями, захватил горсть пшеницы, стал любоваться ею.

— Машаллах! Вот добро-то! Вот жизнь! — с гордостью в голосе сказал он и отошел в сторону. Затем, вынув из кармана истрепавшийся и грязный молитвенный платок, он постелил его на земле и принялся за молитву: Аллаху-акбер! Велик аллах!..

Фридун работал, не обращая, внимания ни на завывание муэдзина, ни на возгласы "аллаху-акбер", летевшие со всех гумен.

Взмах — и тяжелые пшеничные зерна падают на землю у его ног, а легкую мякину относит чуть в сторону.

Семилетний сын Мусы Аяз отгребал мякину подальше от зерна, а ту, что ложилась рядом с зерном, тщательно собирал в кучу и просеивал через крупное сито. Ребенок не давал пропасть ни одному зернышку. Он то и дело с несвойственной его возрасту серьезностью покрикивал на пятилетнего Нияза:

— Принеси чашу! Собери пшеницу! Подай частое сито, надо отсеять землю!..

Нияз старательно и деловито выполнял поручения старшего брата.

— Аяз! А почему не идет мама?

— Что, есть захотел? — спросил Аяз. — Потерпи малость, придет…

Оба мальчика с утра работали на току наравне со взрослыми. Палящее солнце, тяжелый труд и голод совершенно изнурили детей. Фридун глядел на них, и острая боль пронизывала его сердце. Плач, доносившийся из-за скирды, делал эту боль еще острее. Это плакала самая маленькая дочь Мусы — Алмас, которой только недавно исполнилось три года. Нияз подбежал к ней и, лопоча что-то на своем детском языке, старался унять сестренку:

— Ну, чего ревешь? Вон, смотри, мама идет.

При этом он показывал рукой на дорогу к деревне. Девочка на минуту умолкала, но, не видя матери, начинала голосить еще громче. Наконец, не выдержав, заплакал и сам Нияз. Услышав плач сестренки и братишки, Аяз отложил сито и побежал к ним.

— Не плачьте! Не плачьте! — говорил он, обнимая детей и гладя их головки. — Сейчас мама придет!

Кое-как успокоив ребят, он оставил Алмас на попечение братишки и вернулся к прерванной работе.

Фридун, подавленный тяжелыми чувствами, продолжал машинально веять, но в душе его вскипал гнев.

На всех гумнах, расположенных в один ряд, также веяли вручную. И на каждом из них желтели холмики пшеницы, плод долгого и усердного труда.

Урожай выдался в этом году отличный. Это изобилие пробуждало в каждом какие-то надежды на будущее. Такой урожай даст возможность уплатить долг помещику, выделить долю, полагающуюся мулле на мечеть, неимущим привести в порядок свое хозяйство, обеспечить сносное существование семьи до нового урожая.

В глазах тружеников была радость, в обращении чувствовалась какая-то дружественная мягкость и теплота.

На краю гумна показалась тетя Сария, которая весь день работала здесь и отлучилась только затем, чтобы принести из дому поесть.

Завидев мать, меньшие дети подбежали и ухватились за ее подол. Сария, понимая, как сильно ребята проголодались, поспешила к скирде, прямо на голой земле расстелила скатерть и развязала узелок. Медную, почерневшую от огня миску она поставила на середину скатерти и накрыла ее лавашем.

Увидев, что ужин готов, Муса кончил молитву, аккуратно сложил молитвенный платок и, поцеловав его, сунул в карман:

— Пойдем сынок! — сказал он, поднимаясь. — Пойдем, Фридун, покушаем!

Затем он повернулся к Гюльназ, которая возвращалась с родника с полным кувшином на плече.

— Иди, дочка! И ты голодна!

Фридун прислонил вилы к еще не обмолоченным снопам, подошел к скирде и, поджав под себя ноги, сел на землю напротив дяди Мусы.

Гюльназ устроилась рядом с матерью.

Они отрывали куски лаваша, брали из миски сыр и, завернув его в лепешку, с жадностью ели.

Дети быстро справились со своими кусками. Аяз и Нияз подсели к отцу. Они молча поглядывали то на отца, то на Фридуна. Девочка устроилась на коленях у матери.

С жалостью и любовью смотрел Фридун на полуголых детишек. Несвойственная их возрасту покорность и молчаливость причиняли ему страдание и боль. Он невольно перевел взгляд на Гюльназ, которая, скромно съев два кусочка лаваша с сыром, молча стояла в стороне, словно ожидая приказаний.

Черные, глубокие глаза девушки казались особенно яркими на белом лице, редком в этих краях. Тонкая талия и круглые плечи придавали фигуре Гюльназ особую прелесть. Даже босые ноги с потрескавшимися пятками не могли ослабить впечатления от нетронутой свежести девушки.

Одета Гюльназ была в длинную сорочку из серого миткаля. На детях висели жалкие лохмотья, сквозь которые видны были ребра.

Особенно угнетал Фридуна вид детей: кусок застревал у него в горле.

Муса, со свойственной крестьянину зоркостью, подметил взгляд Фридуна и сказал, как бы обращаясь в пространство:

— Нынче бог дал обильный урожай. Выделим на пропитание, остальное зерно продадим в Ардебиле и справим детям одежду. Аллах милостив!..

Поев, Фридун поблагодарил хозяев и отсел в сторону.

Гюльназ, наблюдавшая за ужинавшими, тотчас поднесла ему тазик и кувшин с водой. Фридун, по обычаю, совершил омовение: провел мокрыми пальцами по губам.

Муса обтер уже пустую медную миску последним куском хлеба и отправил его в рот. Потом также совершил омовение и проговорил довольно:

— Благодарение тебе, боже! Мы поели и насытились! А ты насыть голодных!

Сария собрала посуду и завернула ее в скатерть.

— Жена! — обратился к ней Муса. — Забирай ребят и ступай домой. У нас тут еще много дела. Пожалуй, всю ночь проведем на гумне. Гюльназ, дочка, иди и ты. Поспите, отдохните…

Сария пожелала мужчинам счастливо оставаться и наклонилась, чтобы взять Алмас на руки, но Гюльназ опередила ее.

— Я понесу! — сказала она матери и поцеловала девочку, крепко обнявшую ручонками ее шею.

Пройдя несколько шагов, Гюльназ обернулась и через плечо взглянула на Фридуна.

Фридун избегал этих взглядов, которые так больно и приятно обжигали его сердце, и все же каждый раз его глаза встречались с глазами девушки.

Муса посмотрел вслед удалявшимся детям и глубоко вздохнул.

— Будь она проклята, бедность! — проворчал он. — Срамит человека перед собственными детьми, перед женой, перед соседями… Вот я давеча видел, у тебя хлеб застрял в горле, когда ты посмотрел на ребят. Ты не думай, что мы, простые крестьяне, ничего не понимаем. И мы кое-что понимаем. Но что поделаешь, если руки пустые! Гляжу я на детей, и сердце разрывается на части. Ни одеть не могу их, ни накормить досыта. А ведь и кушать им хочется и одеться надо… Где достать все это? — Муса умолк и на минуту погрузился в раздумье. Потом с грустью добавил: — Мне еще и сорока нет, а скажешь восьмидесятилетний старец. Волосы поседели, спина горбится. И все от забот о детях. Тружусь без отдыха, устали не знаю, только бы кое-как наполнить животы, прикрыть наготу. Не удается. Никак не удается. Все чего-нибудь недостает.

Муса набил самодельную, из орехового дерева, трубку, выбил кремнем искру и, задымив, поднял горсть земли.

— Вот видишь это? — заговорил он взволнованно. — Вот что заставляет нас умирать голодной смертью! Вот что ломает нам хребет! Вот что покрывает нас срамом перед людьми и позорит перед миром! Бог дал эту землю богатым, а бедняк, хоть из кожи лезь, не может наесться досыта. У кого земля, тому и жизнь. А крестьянину без земли — собачья смерть!

Крестьянин тоскливо уставился в землю, Фридуну захотелось ободрить его. Но чем он мог утешить Мусу? А лживые слова были ему противны.

— Посмотрим, что будет дальше, — со вздохом проговорил Муса, как бы подводя итог своим безрадостным мыслям, и поднялся на ноги. — Пойдем кончать работу!

Они принялись веять вдвоем. Неожиданно с соседнего гумна донесся чей-то незнакомый властный голос:

— Эй, поправь кучу! Подан метку! Фридун остановился и стал прислушиваться.

— Это барский приказчик Мамед. Пришел метить зерно, — пояснил племяннику Муса. — Эх, сынок! Крестьянин не смеет прикасаться к нему, пока его не пометят особой меткой. А дележ будет такой — две мерки крестьянину, три барину, а не то — мерка крестьянину, четыре — барину. И, пока не придет приказчик, нарушать метку нельзя.

— А если подул ветер или. скотина задела кучу и разворошила ее, тогда как? — с удивлением спросил Фридун.

— Барину только этого и надо. Расстроена метка — значит, украли пшеницу. Тогда барин забирает все зерно. Не дай бог такого несчастья!

Приказчик подошел к ним и, оглядев отвеянное зерно, буркнул:

— Пошевеливайтесь! Потом приду и отмечу.

Поздно ночью при молочном свете луны Муса и Фридун кончили работу; они отгребли мякину и собрали зерно в кучу.

Явился приказчик. Подойдя к куче зерна, он взял метку, напоминавшую мастерок штукатура. Снизу она имела зубья, а сверху такую же, как у мастерка, ручку.

— Бисмиллах! Во имя бога! — проговорил Мамед, привычным движением наложил метку на вершину пирамиды и сильно вдавил ее.

На куче зерна остались следы метки, как оттиск печати на бумаге. Затем, медленно передвигаясь вокруг кучи, приказчик принялся метить ее от вершины до основания. Глубокие следы метки покрыли пирамиду со всех сторон.

Покончив с этим, приказчик ушел.

— Поди, сынок, приляг! — сказал Муса Фридуну. — Небось устал! Ведь утром рано вставать.

Не дожидаясь ответа, Муса улегся на земле, подложив под голову сноп. Фридун, несмотря на усталость, мучительно долго не мог уснуть.

Постепенно таяла ночь, бледнел горизонт. Фридуна разбудили громкие восклицания Мусы, которыми он сопровождал намаз: — Аллаху-акбер!

Фридун вытянул руки, полной грудью вдохнул свежий утренний воздух. С нив, где тяжело клонились к земле колосья, струился аромат еще не скошенного хлеба, с лугов доносились запахи трав и полевых цветов.

В небе не было ни единого облачка, голубой свод казался бездонным. День обещал быть жарким.

Фридун вскочил на ноги, стряхнул с себя пыль, умылся из кувшина прохладной водой и почувствовал прилив новых сил. Он пригнал быков, которые вяло жевали свою нескончаемую жвачку, запряг их и встал на молотильные доски.

— Ха-ха! Отца за вас отдам! Ха! — повторил он услышанное им впервые из уст дяди Мусы обращение к быкам. И оттого, что он сам произнес эти нелепые слова, они рассмешили его еще больше.

Быки двинулись. Доски заплясали по еще не примятым колосьям. Фрндун с трудом поддерживал равновесие и то и дело покрикивал на быков.

Ощущение бодрости и силы вызывало потребность в движении, в смехе, в песне. И Фридун стал негромко напевать стихи Саиба Тебризи:

К чему желать, чтоб виночерпий подал тебе вина,

Коль солнце поднесло, сияя, чашу свою сполна?..[1]

Каждый раз, увидев ясное лицо Гюльназ, он неизменно вспоминал начинавшееся этим двустишием известное стихотворение поэта.

И теперь, когда он произнес эти строки, перед ним сразу ожил лучистый взгляд глубоких черных глаз девушки. Вдруг он действительно ощутил на себе этот взгляд и, обернувшись, увидел Гюльназ, которая выглядывала из-за скирды. Фридун приметил густой румянец на щеках девушки и ее взволнованное дыхание.

"Замечательная будет красавица!" — вмиг пронеслось у него в голове, но вслед за тем пришла совсем иная, невеселая мысль: "Ах, если бы в деревне была школа! Если бы Гюльназ и ее деревенские подруги могли учиться!"

Имей Фридун возможность, он непременно взялся бы за ее обучение.

Какое благое дело! Обучить крестьянскую девушку, почти нищенку, осужденную на преждевременное увядание и непосильный труд. Вывести ее в люди, включить в большое человеческое общество, показать ей самой, на что она способна, какие огромные силы таятся в ней! И потом… потом рука об руку с ней приняться за врачевание ран несчастной родины!

Но как посмотрят на это дядя Муса и тетя Сария? Дадут ли согласие?

И Фридуну вспомнился случай, который произошел два месяца тому назад, в первые дни его приезда в деревню, на который он тогда не обратил внимания.

Была ночь. Тетя Сария, уложив детей, сидела в головах дядя Мусы. Фридун завалившийся спать с вечера, сквозь сон слышал их разговор.

— Чтоб не сглазить, Фридун вырос и стал настоящим парнем! — говорила тетя Сария. — Где тот мальчишка — шалун и непоседа, каким он был пятнадцать лет назад? Каким он стал умным, серьезным!

Дядя Муса подтвердил ее слова:

— Да, жена, много людей я знал на своем веку, но такого хорошего встречать не приходилось. Парень рос сиротой, а вырос умницей…

А потом Фридун услышал невнятный шепот тети Сарии и ответ дяди:

— Да, недурно бы. Предначертаний неба не узнать. Может быть, сама судьба привела его сюда, к нам…

Только теперь, на гумне, Фридун начал постигать смысл этих слов… Он еще раз взглянул в сторону Гюльназ, но девушка, мило улыбнувшись, скрылась за скирдой.

Тут он услышал голос дяди Мусы, который возвратился с родника:

— Молодец, сынок, можно подумать, что ты весь век крестьянствовал.

— Зачем ты утруждаешь себя? — сказал Фридун в ответ. — Я сам бы сходил по воду.

— Какая разница, сынок, ты ли, я ли?! Поди покушай, подкрепись немного. Гюльназ принесла завтрак. Иди!

Не дожидаясь ответа, Муса стал, на молотильные доски.

— Ха-ха!.. Отца за вас отдам!

В надежде еще раз встретиться с Гюльназ, Фридун пошел к стогу, но девушки уже не было. На земле была разостлана та же старая скатерть в заплатах, а на ней лежали хлеб да сыр.

Солнце стояло в зените. Была самая жаркая пора дня. Раскаленный воздух опалял лицо, земля и камни обжигали ноги. Трава выгорала в поле, нескошенные колосья высыхали, и хлеб осыпался на корню. Скот искал тени, птицы прятались в гуще ветвей.

А Фридун был все на тех же молотильных досках. Кружившиеся по гумну с самого рассвета быки еле передвигали ноги. Непреоборимую усталость чувствовал и Фридун. Тут же работали дядя Муса, тетя Сария и ребята. Они веяли обмолоченное зерно, подметали гумно, просеивали отвеянную пшеницу.

Наконец Фридун отпряг мокрых от пота быков и погнал их в тень. Муса положил перед ними свежего сена и пошел с Фридуном к скирде, чтобы передохнуть в ее тени. Заметив Гюльназ, которая несла в кувшине воду, Муса окликнул ее:

— А ну, дочка, полей на руки!

Гюльназ сняла кувшин с плеча, отерла пот со лба и нагнулась, чтобы исполнить его просьбу.

— Бах, бах, — восторженно проговорил Муса, плеснув водой в лицо. — Это удовольствие целого мира стоит!.. Подойди, сынок, освежись…

Фридун засучил рукава и, шагнув к Гюльназ, хотел взять кувшин, как вдруг раздался грубоватый окрик:

— Не дашь ли напиться, красавица?!

Барский приказчик, еще не успев высвободить ноги из стремени, впился глазами в Гюльназ.

Точно защищая девушку, Фридун сделал шаг вперед и стал между Гюльназ и Мамедом.

— Я прошу воды, — сказал Мамед, окидывая Фридуна злым взглядом. — Ведь вы не гяуры!

Муса, сполоснув медную чашу, наполнил ее водой и протянул Мамеду.

— Зачем сердиться, господин? Воды хотите? Пожалуйста!

Приказчик взял чашу и выплеснул на лошадь. Та вздрогнула от холодной воды, мотнула головой и стала бить передними копытами.

Мамед слегка оттолкнул Мусу в сторону.

— Ты, старый человек, — сказал он, — не беспокойся. Мне девушка подаст…

— Какое там беспокойство? Вам я и сам послужу.

— Мерси! — с ядовитой вежливостью ответил приказчик. — Хорошую ты девушку вырастил! Да сохранит ее аллах от дурного глаза. Возьми, ханум, возьми чашу, налей воды. Утолять жажду — благое дело.

И приказчик Мамед с чашей в вытянутой руке шагнул к Гюльназ. Но тут перед ним стал Фридун.

— Хотите попить, господин? Пожалуйста! — проговорил он и, подняв кувшин, хотел наполнить чашу.

Тогда Мамед швырнул чашу в сторону.

— Ладно, старик! — сказал он. — Ты пожалел мне воды! Запомни же это!.. — И дернув лошадь за повод, он зашагал к гумну Гасанали.

— Хорошая жена и красивая дочь тоже несчастье для бедняка! — проговорил Муса, не глядя на Гюльназ.

Фридун не ответил. Из сердца рвались слова, которые ему так хотелось высказать, но, искоса взглянув на девушку, он смолчал.

Лицо Гюльназ горело от стыда, глубокие глаза были печальны. Непонятное чувство раскаяния охватило девушку. Но в чем же она провинилась, не в том ли, что родилась красивой? Значит, лучше бы ей родиться уродом, калекой? Но кто же предпочтет уродство красоте? Конечно, никто! Почему же в таком случае ее красота возбуждает такой страх в отце? Отчего с годами мать все больше дрожит за нее?

Гюльназ вылила простоквашу из горшка в медную миску и начала помешивать ее деревянной ложкой. Потом она накрошила туда хлеба, зеленого лука, огурцов и мяты и, добавив воды, поставила перед отцом и Фридуном холодную окрошку.

Но не успели они съесть и двух ложек, как послышался неистовый крик Гасанали:

— Помогите!.. Помогите!..

Фридун и Муса мгновенно вскочили.

— Гюрза ужалила! Змея! — кричал Гасанали, обеими руками сжимая ногу выше колена.

Когда Гасанали подошел к кувшину, чтобы напиться, гюрза, лежавшая под снопами, поднялась и вонзила ему в икру ядовитые зубы. Бедняга был в отчаянии. Плач и вопли жены и шестерых его детей усиливали муки несчастного.

Муса прикрикнул на вопивших, быстро отрезал постромки у быков и крепко обвязал ногу Гасанали повыше раны.

— Простокваши! Скорее! — крикнул он женщине.

Простокваши не оказалось.

Фридун крикнул:

— Дядя Муса, врача найди, врача!..

Муса только махнул рукой.

— Какой тут врач, парень!

Опухоль ползла все выше по ноге. Гасанали в отчаянии сказал Мусе:

— Отыщи скорей острый кинжал! Надо рубить ногу у колена!

Это было смелое предложение. Но оно поразило всех, никто не решался выполнить его.

— Рубите, пока не поздно! — вскричал Гасанали, прочитав на лицах сбежавшихся соседей колебание. — Хоть топором, но рубите скорей. — Потом он повернулся к жене: — Чего ревешь? Замолчи! И детей уйми!

Этих слов оказалось достаточно, чтобы в одно мгновенье прекратить вопли.

Кто-то принесли тихо положил остро отточенный топор. Гасанали положил ногу на продолговатый гладкий булыжник, валявшийся на краю тока.

— Одним ударом! Сразу! — взмолился он, обращаясь к смущенно топтавшейся возле него толпе крестьян.

Однако никто не решался взяться за топор. Один было ухватился, но тотчас же бросил, точно обжег пальцы.

— Нет, не могу!..

А между тем опухоль уже поднялась к колену.

Гасанали еще раз прикрикнул на жену, начавшую было снова голосить, и, когда она покорно притихла, подозвал стоявшего поодаль коренастого человека:

— Мясник Али! Чего стоишь? Уж не хочешь ли ты моей смерти? Бери топор! Руби!

Али молча растолкал крестьян, поднял топор и одним ударом отсек ногу Гасанали у самого колена.

— Скорее приложите жженые тряпки! Перевяжите! — бросил он, ни к кому не обращаясь, и, неловко смахнув кулаком слезу, зашагал не оглядываясь.

На душе Фридуна стало еще тяжелее.

С какими надеждами ехал Фридун в деревню!.. Ему казалось, что здесь он добудет себе средства к существованию на зиму. Помогая дяде Мусе, он думал обеспечить себя куском хлеба, получить возможность учиться в университете.

Все эти мечты разлетелись как дым. Однако не это омрачало его. Теперь его терзала мысль о тяжелой жизни крестьянина. В крайнем случае он заработает деньги обучением купеческих сынков в Тегеране. Но что будут делать крестьяне? Он думал о таких, как дядя Муса, как искалеченный Гасанали. Какие огромные надежды возлагали эти нищие люди на урожай нынешнего года! И что их ожидает теперь?!

Когда приказчик Мамед сообщил крестьянам о новых условиях помещика, на лицах тружеников мгновенно появилось отчаяние. С той минуты и возник во всей неотвратимости страшный вопрос: "Как быть?"

Порой Фридуну казалось, что он начинает подходить близко к мутному источнику, который отравляет большую многоводную реку народной жизни, что он нащупывает корень нужды и лишений, голода и бедствий, которые губят страну. Это были царившие в деревне власть помещика над землей, голод, нищета, темнота закабаленного народа.

Охваченный этими гнетущими мыслями, Фридун медленно шел из деревни к гумну.

У свалки, куда крестьяне выбрасывают золу из очагов и всякий мусор, он увидел босых, полуголых ребят, которые, как куры, копошились в золе.

Фридун подошел поближе. Однако при виде двух голых мальчуганов с обложенными гноем и съеденными трахомой веками невольно отвернулся. Но тут же он почувствовал какую-то неловкость за свой поступок: почему он отворачивается от этой уродливой, отвратительной картины? Разве этим он спасет себя от существующих бедствий? Разве страшная болезнь не разъедает глаз многих тысяч детей и взрослых повсюду: и в городах и в селах? Может ли мужественный человек закрывать глаза на несчастье тысяч людей, которых трахома лишила зрения? И Фридун скова с вниманием врача посмотрел на детей. Ему пришла в голову мысль о сходстве этой проклятой болезни, калечащей людей, обрекающей их на слепоту, с общественным строем, социальными отношениями в деревне.

"Нет, свалка должна быть уничтожена!" — подумал Фридун.

Он пересек русло высохшей речушки и еще издали увидел у гумна сборище людей. Там же, сверкая лаком на солнце, стоял автомобиль.

Рядом со стогом смастерили из старых паласов нечто вроде шалаша; в его тени стояла покрытая ковриком скамья. На ней сидели четыре человека, по внешнему виду из знатных господ. Возле них стояли в ожидании приказаний старший сельский жандарм Али и приказчик Мамед, в стороне еще два жандарма.

В некотором отдалении от шалаша толпились крестьяне.

Заметив Фридуна, Муса протолкался к нему и шепнул на ухо:

— Сам барин приехал… Господин Хикмат Исфагани!

— А зачем он здесь? Чего бросил Тегеран и пожаловал сюда?

— Не знаю, говорят, с гостями на летнюю дачу прибыл. Выехал на прогулку, а тут неподалеку приказчик встретил его и притащил сюда.

— А тот, что рядом, — американец, — шепнул кто-то. — Говорят, он не бывал в Азербайджане, и вот господин привез его показать нашу страну и погулять в горах.

— Так оно и есть! — поддакнул еще один. — И приятно и полезно…

Фридун продвинулся поближе к господам. Он с любопытством разглядывал заплывшего жиром, тучного Хикмата Исфагани. Помещик, очевидно, чувствовал ненависть, таившуюся в молчаливой толпе, и старался запугать ее своим грозным видом: брови его были насуплены.

"Боится крестьян!" — мелькнуло в голове Фридуна.

Наконец Хикмат Исфагани прервал тяжелое молчание. Он говорил не спеша и явно вызывающе. Говорил он по-персидски, раздельно выговаривая каждое слово, как бы объявляя непреложный закон.

Крестьяне молчаливо переглядывались, вслушиваясь в чужую речь.

— Что изволил сказать господин? — раздался чей-то недоуменный вопрос. Объясни нам.

Приказчик нагнулся к уху Хикмата Исфагани и что-то зашептал.

Помещик поморщился и кивнул головой. Приказчик повернулся к толпе.

— Господин изволит говорить, что во имя совести и справедливости урожай должен быть поделен по их приказанию. Иначе никак невозможно. Одна пятая вам, а четыре пятых господину, ибо у господина расходов много. Налог государству надо платить, чиновникам надо давать, слуг надо содержать. Все они есть хотят. Поэтому урожай надо поделить на пять частей.

По рядам крестьян прокатился гул недовольства, с разных сторон донеслись голоса:

— А как же прежнее соглашение?

— А нашим детям землю жрать, что ли?

— Умрем, но свое возьмем! Две части из пяти!

Толпа зашевелилась. Расстояние между ней и господами стало уменьшаться. Видя раздражение, охватившее Хикмата Исфагани, жандармы стали оттеснять крестьян, подталкивая их прикладами.

— Спокойнее! — громко крикнул приказчик. — Ну и бараны!

— Ты бы лучше помолчал! — крикнул кто-то из толпы.

Как ни старался Мамед, поднимаясь на цыпочки, отыскать в толпе того, кто произнес эти слова, обнаружить смельчака ему не удалось.

Вдруг в толпе раздался крик:

— Пропустите, люди! Дайте дорогу!..

В этом голосе слышались волнение, гнев, жалоба.

Крестьяне невольно посторонились, пропуская того, кто требовал себе дорогу. И вдруг Фридун увидел дерзко ставшего перед помещиком дядю Мусу. Справа от него жались друг к другу трое его ребят, слева шестеро детей Гасанали.

— Господин, — проговорил он громко и поклонился Хикмату Исфагани до земли. — За тебя я отца отдам! Посмотри на этих детишек и пожалей нас. Вот, видишь, шеи, как стебель, а животы раздулись, что твой бурдюк. А отчего? От голода, от грязной воды! Во что они одеты, слава аллаху, сам изволишь видеть, — голыши! Пожалей нас!..

Мамед снова наклонился к уху Хикмата Исфагани, который, выслушав своего приказчика, крикнул:

— Тебе не стыдно, старик? Три года ты не платишь мне за воду, и я молчу. Так отвечаешь ты на добро?

— Господин, — взмолился Муса, — я жизнь за тебя отдам! Каждый год плачу, но никак не выплачу. Я плачу, а долг растет…

Помещик окинул его презрительным взглядом.

— Еще имеешь или это все? — спросил он, не скрывая своего отвращения, и кивнул на детей.

Муса не понял вопроса.

— Я не понял, что изволишь спрашивать?

— Господин спрашивает, — вмешался в разговор приказчик, — еще имеешь детей или это все?

— Кроме этих троих, есть еще дочка, — не понимая издевки, ответил Муса. — Девушка уже взрослая. Постеснялся привести сюда.

Губы Хикмата Исфагани скривились в презрительной усмешке:

— Мало, очень мало!.. Наглец. Досыта хлеба не имеет, а плодит, как щенят, без счета!..

Муса не смутился и ответил, не меняя положения:

— Аллах дал! Аллах дал!.. Кто дает детей, тот и кормит их. Если ты будешь милостив, как-нибудь проживем.

— А эти шестеро чьи?

— Господин, это все равно что сироты. Всего два дня назад их отца вот на этом самом месте ужалила змея, пришлось отрубить ногу; теперь лежит дома, что куль муки. Не работник он больше. Не отнимай же у них кусок хлеба, окажи такую милость!..

— Не надоедай, как нищий у мечети! Отойди прочь!..

— Побойся аллаха, господин! Не лишай бедняков хлеба… побойся бога!

Мамед наклонился и что-то шепнул хозяину на ухо. Хикмат Исфагани поднялся.

— Послушай, старик, — сказал он грозно, наступая на Мусу, — а ты веришь в аллаха?

Муса отпрянул в ужасе и замахал руками.

— Не греши, господин, — забормотал он. — Не греши! Язык отсохнет!

— Нет, не веришь, я говорю! Если бы ты верил в аллаха, не воровал бы пшеницу!

Муса с недоумением повернулся к толпе.

— Изволь, отца за тебя отдам, — проговорил Муса, — проверь!.. Как ночью отметили, так кучка и стоит на гумне.

Все направились к гумну Мусы. Впереди шел приказчик, за ним Хикмат Исфагани и его трое гостей.

Муса бежал к гумну впереди всех, позабыв о детях, которых он бросил там, где они стояли.

— Тетя Сария! — крикнул кто-то. — Возьми младшую, как бы не задавили.

— Что мне делать, милые? — пожаловалась Сария. — Уж лучше бы их бог прибрал и избавил нас от них!

В это мгновение Алмас крикнула еще громче и жалостнее. Сария подняла ее на руки и пошла догонять толпу.

Дойдя до гумна, все остановились пораженные: отмеченная кучка пшеницы была рассыпана.

Хикмат Исфагани схватил Мусу за шиворот и толкнул к кучке.

— Ну, что это? — зарычал он. — Я спрашиваю: что это?

Муса, как безумный, посмотрел на пшеницу, потом перевел взгляд на приказчика и старшего жандарма.

— Люди, не верьте! — завопил он вдруг. — Все это нарочно подстроено, чтобы отнять у нас все зерно! Не верьте!

Хикмат Исфагани побагровел от гнева.

— Значит, ты не трогал метки, так?

— Нет, аллах свидетель, не трогал!

— Ладно, проверим. Ты будешь присягать на коране.

Толпа загудела и пришла в движение.

Хикмат Исфагани повернулся к сопровождавшему его долговязому, худому господину.

— Господин Софи Иранперест! — сказал он. — Пройди вперед… Объясни им, как наказывает аллах тех, кто присягает ложно…

Софи Иранперест вышел вперед и поднял над головой книжку в кожаном переплете.

— Люди, вот коран! — начал он. — Вот воля аллаха и завет пророка Мухаммеда! Всякий, кто солжет на нем, подвергнется божьему гневу и на месте же превращается в камень, как случилось это вчера в Серабе, в селении Дуззан с Мешади-Гусейном, да накажет его святой Мешхед! Когда он прикоснулся к корану, рука его пониже локтя превратилась в дерево. Вот каков гнев аллаха! Теперь пусть выйдет вперед тот, кто считает себя смелым!

Сказав это, Софи Иранперест хотел отойти в сторону, но Хикмат Исфагани остановил его.

— Поди отмерь семь шагов, пусть придет и присягнет, — сказал он. — Я ничего не имею против: пусть только поклянется на коране, и я все ему прощу. Если он даже унес сто халваров. Пусть кушает на здоровье!

Люди посторонились. Софи Иранперест отсчитал семь шагов и, сделав небольшую кучу из песка, остановился возле нее с поднятой книжкой.

Присутствующие с напряженным вниманием следили за Мусой. Глаза Фридуна также были прикованы к старику. Лицо Мусы выражало тяжелую внутреннюю борьбу.

— Ну, начинай! — сказал Хикмат Исфагани. — Поклянись, и покончим с этим делом.

Муса сделал три шага, но потом круто повернулся и упал к ногам Хикмата Исфагани.

— Пожалей меня, господин! — стал он молить жалостливо. — Возьми все! Мне ничего не надо!

Хикмат Исфагани оттолкнул его ногой.

— Не-ет! Оставлять таких лгунов без наказания, значит, грешить против аллаха! — проговорил он и повернулся к старшему жандарму. — Связать этого вора и всыпать ему двести ударов!..

Фридун смотрел на дядю и ничего не понимал. Он не допускал мысли, чтобы Муса мог тронуть метку. Тем труднее было объяснить его поведение теперь.

Жандармы принесли толстую веревку, раздели Мусу и крепко привязали к стволу чинары.

Хикмат Исфагани любезно обратился к приехавшему из города иностранцу:

— Вы бы отошли, мистер Гарольд, это зрелище вам может быть неприятно… Но это мусульмане. Если их не бить, они восстанут против самого аллаха!

Мистер Гарольд холодно улыбнулся.

— Нет, нет! — произнес он с любопытством человека, наблюдающего интересное цирковое представление. — Это весьма интересно! И потом без этого трудно сохранить порядок в стране. Насилие и справедливость — близнецы, мистер Исфагани! Делайте свое дело!

Привязав Мусу к дереву, жандармы пучком свежих ракитовых прутьев начали стегать его по обнаженному телу.

Муса старался не стонать. Когда Фридун увидел перекошенное от страданий лицо дяди, его пересохшие губы, у юноши потемнело в глазах. Услышав вопли тети Сарии и плач детей, он повернулся к ним и встретился глазами с Гюльназ. По щекам ее струились слезы. Не выдержав вида плачущей девушки, Фридун выступил вперед.

— Стойте! — крикнул он. — Муса ни в чем не виновен. Он уходил к роднику за водой. Я запрягал быков в молотильные доски. Зацепил ногой за сито и упал на кучу. Метки засыпало… А он не виновен…

Вздох облегчения пронесся над толпой.

— Отсчитай семь шагов! — выслушав Фридуна, сказал Хикмат Исфагани, обращаясь к тому же Софи Иранпересту.

Тот так же, как и в первый раз, отмерил шаги и остановился около кучки песку с кораном в руке.

Фридун решительно сделал семь шагов, разбросал песчаную кучку и положил руку на коран.

— Клянусь этим кораном, что говорю правду!

Радостным криком ответила толпа на эти слова. Мусу отвязали и дали одеться.

Фридун подошел и остановился перед Хикматом Исфагани.

— Господин! — сказал он твердо. — Вы не имеете права нарушать ваше слово! Это несовместимо и с вашим достоинством. Как было условлено раньше, так и должен быть произведен раздел. Земля ваша — один пай, вода ваша — еще один пай, скот ваш — еще один пай, всего три пая; семена наши — один пай, вот эти руки наши, труд наш — еще один пай, итого два пая. Значит, из пяти частей три вам, а два нам. — Фридун остановился и добавил громко, чтобы слышали все: — Умрем, но ни одного золотника не уступим!

— Неправильно, — крикнул Хикмат Исфагани. — Земля два пая! Я не говорю о сохе, молотильных досках, вилах… А раз ее все это даром дается, само растет? Если считать все, то на вашу долю падет не одна из пяти, а одна из шести частей!

— Извините, сударь, извините! Все это считается вместе с рабочим скотом. И земля — один пай! Нельзя так издеваться над крестьянами. Они тоже люди!

— Да чего это ты лезешь со своими выдумками, парень? А ну, привяжите его к дереву! Сто ударов!

Жандармы двинулись на Фридуна. Тот не дался им в руки и сбил одного из них с ног. Но тут подоспели приказчик и старший жандарм. Они схватили Фридуна, скрутили ему руки за спину и поволокли к дереву.

Один из прибывших с Хикматом Исфагани, человек с орлиным взглядом, все время молча наблюдавший за происходящим, выступил вперед и обратился к помещику.

От речей этого парня несет политикой, — проговорил он сурово, кивнув на Фридуна. — Я осмеливаюсь просить вас не подвергать его побоям. Он подлежит более тяжелому наказанию!

— Вы правы, господин Курд Ахмед, — ответил Хикмат Исфагани после минутного раздумья. — Я понимаю вас. Это наверняка большевик! — И помещик повернулся к старшему жандарму Али. — Он — эмигрант! Из Баку, не так ли?

Ему ответили Мамед и старший жандарм почти одновременно:

— Нет, господин! Он из Тебриза. А кто он, неизвестно.

— Кем он еще может быть! Большевик! Мой друг мистер Гарольд недаром говорит, что надо сжигать землю, на которую пало большевистское семя. Клянусь аллахом, он прав! — Затем он обратился к американцу: — Вы знаете, мистер Гарольд, этот Азербайджан — подлинное бедствие для нас. Здесь находят, благодатную почву все, какие только есть на свете дурные семена: революция, конституция, Советы, большевизм…

— Ничего удивительного, мистер Исфагани! — с подчеркнутым спокойствием ответил мистер Гарольд. — От такого соседства — и он указал рукой на север, — ничего хорошего ждать нельзя. У нас на Востоке есть хорошая поговорка: поставь двух коней рядом, они масти своей не изменят, но нрав друг у друга непременно позаимствуют. Пока существуют Советы, много будет нам хлопот в Азербайджане, Гиляне, Мазандеране…

— Клянусь создателем, будь власть в моих руках, я обнес бы северные границы стальной стеной, да такой, чтобы основание ее покоилось на дне моря, а вершина упиралась в седьмое небо! — воскликнул Хикмат Исфагани.

— Не спасет вас эта стена! Народ снесет все ваши преграды — не удержался Фридун.

— Да это настоящее большевистское семя! Какой ветер занес его к нам с того берега? Немедленно взять этого большевика! — завопил Хикмат Исфагани.

— Слушаюсь! — И старший жандарм что-то сказал другим жандармам.

Фридуна увели.

— Четыре части из пяти — мне, а одна вам, — сказал Хикмат Исфагани, обращаясь к крестьянам. — И больше никаких разговоров. Оставляю здесь господина Курд Ахмеда. Это мой поверенный.

Курд Ахмед окинул крестьян мрачным взглядом.

Крестьяне смотрели на него недоверчиво и упрямо.

Муса и Сария сидели под скирдой на краю гумна. Возле них, прислонившись к скирде, стояла Гюльназ и задумчиво смотрела вдаль. Рядом, держась за подол ее платья, стоял Нияз. Алмас лежала на голой земле, положив голову на колено матери, и дремала. Лишь старший мальчик Аяз возился на гумне — просеивал обмолоченный хлеб, ковырял вилами в соломе.

Вся семья была погружена в печальные думы, навеянные событиями дня. В стороне на скатерти валялись куски хлеба, стояла миска с остывшим мясным наваром.

Муса и Сария считали себя виновниками ареста Фридуна, хотя не говорили об этом прямо.

Пшеница, сложенная в скирды и разбросанная по гумну, казалась старикам добром, отданным на поток и разграбление. От радостных надежд, которые еще вчера возбуждал в них обильный урожай, не осталось и следа.

— Не будь этих детей, клянусь аллахом, этой же ночью поджег бы все и ушел куда глаза глядят. Вот кто меня связывает, — сказал Муса, кивнув на ребят.

— Лучше подумаем о судьбе нашего Фридуна, — проговорила Сария. — Ведь если завтра увезут в город, ему уже не видать белого света.

Не отвечая жене, Муса поднялся и, дымя трубкой, прошел за скирду, а оттуда на соседнее гумно.

Сария видела, как он подошел к односельчанам. Вскоре он вернулся.

— Жена, — сказал он глухо, — завяжи в узел хлеба да миску супа, пусть Аяз отнесет Фридуну.

Сария хотела снять с колена голову мирно спавшей девочки, но Гюльназ опередила мать. Она сложила лепешки, накрыла ими миску с супом, завернула в скатерку и аккуратно завязала узлом.

Муса позвал Аяза:

— Возьми, сынок. Фридуна заперли в хлеву старика Гусейна. Знаешь? Около свалки…

— Знаю, отец! — быстро ответил мальчик.

— Скажи жандарму, что принес ужин арестованному. Если не допустит, проси, моли, половину отдай ему, но добейся своего, повидай Фридуна. Спроси Фридуна, что он советует, как нам быть?

Понял!

— Понял, отец!

Взяв узелок, Аяз пустился в путь, и старик Муса долго провожал его глазами, пока мальчик не исчез в сгустившейся вечерней мгле. Тогда Муса снова раскурил трубку и обратился к дочери:

— Гюльназ, детка, погляди вокруг. Если увидишь кого, предупреди, — а сам присел на корточки рядом с женой.

Гюльназ поняла, что отец собирается поговорить с матерью наедине, и ушла за скирду.

— Стеречь Фридуна поручили жандарму Кериму, — начал шепотом Муса. — А тот за деньги отца родного продаст. Что мы можем ему дать?

Сария задумалась.

— Не продать ли корову? — предложила она.

— В такое время кому ты ее продашь? И потом это сразу вызовет подозрение, нас обвинят. Пожертвуй чем-нибудь другим… Полегче, да поценнее… Ну-ка!

Лишь теперь Сария поняла, что имел в виду муж.

— Ну что ж! И браслет, и ожерелье, и кольцо не жаль отдать за Фридуна, — проговорила она и отвела глаза, которые сразу наполнились слезами.

Муса положил руку ей на плечо.

— Будем живы, заработаю, куплю тебе получше этих вещиц! Не горюй, жена! — сказал он и поднялся.

Муса понимал, на какую жертву шла жена, отдавая последние ценности, которые достались ей от матери, а той — от ее матери. Сария берегла эти золотые украшения как приданое Гюльназ. По семейной традиции эти ценности переходили из поколения в поколение. И самое тяжелое для Сарии было то, что эта традиция обрывалась на ней. Но она добровольно шла на эту жертву.

Сопровождаемый враждебными взглядами, Курд Ахмед обходил гумна. Из-за скирд доносились до него приглушенные голоса хлеборобов, выражавших свой гнев и возмущение. Но все это мало действовало на поверенного Хикмата Исфагани. Он часто задерживал шаги, прислушиваясь к речам, вступал в разговор то с одним, то с другим крестьянином и даже шутил.

Поведение Курд Ахмеда еще больше раздражало крестьян. Они видели в нем представителя помещика, а значит, своего врага и притеснителя.

— Собачье племя! — то и дело слышалось по его адресу. — Еще издевается над нами!

Курд Ахмед слышал эту брань, но сохранял полное спокойствие и, казалось, был равнодушен ко всему, что происходило вокруг. На самом же деле он был взволнован не менее крестьян. Его ненависть к старым порядкам была, быть может, даже сильнее и глубже.

Курд Ахмед родился и вырос в курдской семье на берегу Урмийского озера. В родной Урмии, одном из наиболее крупных и древних городов Южного Азербайджана, он с юношеских лет имел возможность наблюдать жизнь и быт не только курдов, но и азербайджанцев и армян. Он был свидетелем всевозможных интриг, с помощью которых пытались посеять рознь между этими народами платные агенты разных иноземных государств, вроде Турции, Англии, Германии, Америки. Ему не было еще и десяти, когда отец его, просвещенный человек и всеми уважаемый школьный учитель, начал посвящать его в козни империалистических стран. Мальчику нередко приходилось слышать от отца жалобы на тяжелую участь курдского народа, на его отсталость и невежество, на силу суеверий, предрассудков и давно отживших обычаев родового быта.

— Империалисты не дают нам освободиться от феодальных порядков, не дают объединиться, — говорил отец. — Им усердно помогают их слуги в Турции, Ираке и Иране, угнетая наш бедный народ, раздробленный на части!

В 1920 году, когда по всему Азербайджану под руководством Шейх-Мухаммеда Хиябани широко развернулось демократическое движение, отец Курд Ахмеда принимал в нем активное участие. Подлинные демократы Ирана уже в те годы говорили об Октябрьской революции в России, как о новой заре человечества, а Ленина считали его солнцем. С такой же верой относился к социалистической революции, к Советскому государству и отец Курд Ахмеда. Выступая на митингах, он ставил большевиков в пример всем, кто борется за свободу и прогресс родного народа, и одновременно изобличал подлые интриги английских, американских и турецких агентов в Урмии.

Для разъяснения целей демократического движения отец Курд Ахмеда был направлен руководством демократической партии к курдам в Ушну.

В те самые дни, когда отец его отправился в Ушну, один из вождей местного племени курдов Зеро-бек, известный своими связями с англичанами, находился в Урмии и, побывав у английского консула, спешно вернулся к себе. Не прошло после этого и пяти дней, как отец Курд Ахмеда был привезен домой в бессознательном состоянии: люди Зеро-бека привязали его к дереву и, жестоко избив, бросили на дороге, где и подобрали его сердобольные путники.

Курд Ахмеду было тогда восемнадцать лет. Взяв ружье, он собрался идти мстить Зеро-беку, но отец, находившийся при смерти, остановил его, сказав:

— Они дикари, мой сын. Не следуй по их стопам. Старайся быть полезным народу…

Курд Ахмед отказался от мысли мстить Зеро-беку, но и в Урмии оставаться не пожелал и после смерти отца переселился в Тегеран.

В то время династия Каджаров доживала последние дни. В столице Ирана возникали и действовали различные политические партии. Ознакомившись с программами этих партий и внимательно проследив образ их действий, Курд Ахмед вступил наконец в члены демократической партии. В этой организации и состоялось тогда его первое знакомство с Хикматом Исфагани.

Курд Ахмед был свидетелем зверского подавления демократическо-республиканского движения в Иране. Он видел, как затем укрепилась деспотия Реза-шаха, захватившего власть после свержения последнего отпрыска из династии Каджаров.

Курд Ахмеду хорошо была известна участь подлинных поборников свободы и патриотов, упрятанных в темницы или сосланных на каторгу. Он был прекрасно осведомлен и о тех, кто в момент подъема освободительного движения примазался к нему, чтобы подняться к власти, а потом изменить народу.

Опыт жизни и общественной борьбы до предела обострил в нем искусство распознавать людей. Разъезжая по городам и селам Ирана, Курд Ахмед повсюду находил преданных народному делу честных людей и устанавливал с ними связь.

После событий на гумне старика Мусы Курд Ахмед не сомневался, что отряд его друзей пополнился еще одним человеком и что в лице Фридуна он нашел не только взращенного условиями жизни бунтаря, но и способного на подвиг бойца. Такого человека нельзя было упускать.

Бродя от гумна к гумну, заговаривая то с одним, то с другим крестьянином, Курд Ахмед неотступно думал о Фридуне и искал способы его освобождения, — после перевода Фридуна в городскую тюрьму это бы значительно осложнилось.

Придя к какому-то решению, он направился к гумну Гасанали. За долгие годы службы у Хикмата Исфагани Курд Ахмед немало поездил по его деревням, хорошо знал многих крестьян, а с некоторыми установил добрые отношения. В числе последних был и Гасанали, человек неразговорчивый, но наблюдательный и умудренный жизненным опытом. У него была добрая, но ворчливая жена. Кюльсум была раздражительна, но быстро отходила. Узнав о несчастье, постигшем Гасанали, Курд Ахмед был огорчен до глубины души и решил обязательно посетить его. К тому же он надеялся, установив через него связь с родными Фридуна, найти пути к спасению юноши. Для этого он счел более полезным повидаться прежде всего с Кюльсум; ему казалось, что Гасанали не будет в состоянии заниматься чужим горем после этой изуверской операции.

Солнце уже садилось, надвигались сумерки. Жена Гасанали веяла хлеб. Под скирдой сидела прямо на земле полураздетая девочка и плакала; видя, что никто не обращает внимания на ее слезы, она умолкала на минуту, потом вновь начинала плакать еще громче.

Курд Ахмед подошел к ней и взял на руки.

— Не плачь, детка, не плачь!

Девочка притихла. Курд Ахмед вынул из кармана две бумажки по десять туманов и протянул Кюльсум.

— Возьми, сестрица!;- ласково сказал он. — Купишь ребятам ситчику на платья!

Женщина искоса глянула на него и, не прекращая работы, ответила глухо:

— Спасибо, господин, не надо! Нам бы и своего добра хватило, если бы не отбирали силком.

— Это от меня не зависит, сестрица! — просто ответил Курд Ахмед. — Будь я хозяин, ничего не брал бы с вас. Что поделаешь! Но я все-таки постараюсь, чтобы ваше зерно не тронули… А как муж? — спросил он, сунув деньги в кулачок ребенку.

Кюльсум взглянула на Курд Ахмеда потеплевшим взглядом и ответила со вздохом:

— И не умирает и не встает. Лежит без ноги и мучается. Ни лекаря, ни лекарства!

Курд Ахмед понял, что он коснулся кровоточащей раны, и прекратил дальнейшие расспросы. Ребенок, спущенный на землю, снова захныкал.

— Оставь вилы! — сказал Курд Ахмед. — Займись лучше ребенком. — И продолжал: — А это чье гумно по соседству?

— Старика Мусы. Им похуже нашего. Ни с того ни с сего их парень попал в руки жандармам.

— Это Фридун, что ли?

— Он самый.

— А что, он хороший парень?

— Будь плохой, пошел бы в приказчики к помещику или в жандармы. Потому и попал под арест, что хороший.

Курд Ахмед пристально посмотрел на женщину.

— А ты хотела бы, чтоб его освободили?

— Только гяур этого не захочет!

— Тогда прошу тебя, сходи к старику Мусе и узнай, как он думает вызволить Фридуна? Если нужна помощь, сообщи мне.

Кюльсум, взяв ребенка на руки, пошла к гумну Мусы; вернувшись, сказала:

— Старик Муса говорит, что ничего он не думает, что это — дело властей, как они решат, так и будет. — И после недолгого раздумья добавила от себя: Кажется, боится… Не верит тебе…

Курд Ахмед, ничего не ответив, прошелся по гумну. Кюльсум села под скирдой и принялась укачивать ребенка.

— А к нам не зайдешь?

— Зайду, непременно зайду, еще сегодня! — быстро ответил Курд Ахмед.

Фридуна бросили в глухой, без окон, хлев на нежилом дворе и заперли дверь,

Фридуну казалось, что какое-то новое чувство все более и более овладевает им и это чувство связано с каким-то чрезвычайно важным шагом, который он сделал. Он не испытывал ни малейшего страха перед ожидавшим его наказанием.

Он думал о происшествии на гумне, и вновь оживали перед его глазами Хикмат Исфагани, мистер Гарольд, приказчик Мамед, Софи Иранперест, жандарм Али, Курд Ахмед.

Он хорошо разобрался в этих людях, лишь один вызывал в нем сомнение Курд Ахмед. Хикмат Исфагани назвал его своим поверенным, и Фридун понимал, что в большинстве случаев подобные люди бывают низкими и продажными. Однако Курд Ахмед ни одним словом, ни одним движением не подтверждал этого общего правила. Фридун даже чувствовал нечто вроде благодарности к человеку, который, хотя и тяжкой для него, Фридуна, ценой, избавил его от наказания розгами, да еще в присутствии Гюльназ.

Фридуна терзали беспокойство и тревога: что делается сейчас за стенами его темницы?

Снаружи доносились шаги жандарма, который медленно прохаживался перед дверью, мурлыча какую-то монотонную песню.

Фридун застучал кулаком в дверь.

Жандарм не ответил, но шагать перестал. Видимо, он прислушивался.

Фридун постучал вторично.

— Чего тебе? — послышался снаружи сиплый бас.

— Послушай, милый! Скажи-ка, который час?

— И без часов обойдешься!

— Ну все-таки?

— Говорить с заключенным запрещено.

— За каждое слово плачу по туману! Скажи, который час?

— Выкладывай деньги, скажу!

— При себе нет… Заплачу после…

— После оставь себе, авось пригодится.

— Согласись на этот раз в кредит!

— Замолчи, парень! Без языка останешься!.. — И дверь хлева задрожала от удара прикладом.

Фридун сел на выступ, служивший для кормежки скота.

"Согласились ли крестьяне на одну пятую?" — мелькнуло у него в голове.

И он снова вспомнил дядю Мусу, его ребят, черноглазую Гюльназ. Из всех событий дня неразрешимой загадкой для него оставалось поведение дяди Мусы: "Почему он не решился поклясться на коране?"

Мычание коров подсказало ему, что стадо вернулось в село, — значит, настал вечер. Через некоторое время; завыли собаки. Может быть, уже взошла лупа, и небо залито молочным светом. Фридуну показалось, что он ощутил свежесть ночного воздуха.

"Как сладко поспал бы я на соломе!" — подумалось ему. И он снова начал стучать в дверь.

Еще при первой попытке договориться с жандармом он понял, с каким человеком имеет дело.

Когда шаги приблизились, Фридун приложил губы к щели и сказал негромко:

— Выпусти меня… Отблагодарю…

— Дорого обойдется! — послышалось в ответ.

— Сколько?

— Тысяча туманов.

— Согласен.

— Наличными.

Фридун задумался. У него ничего не было.

— Открой дверь. Выйду, тогда дам, что захочешь.

— За пустые обещания я не кинусь в огонь.

— Это не пустые обещания. Верное слово.

Жандарм молчал, видимо соображая.

— Нет, и за десять тысяч открыть не могу! — наконец ответил он.

Фридун сразу понял намек жандарма.

— Ладно, подкинь мне какую-нибудь кирку, я сам пробью себе выход.

В это время в стороне послышались чьи-то шаги. Жандарм отошел от двери и крикнул:

— Кто идет?

— Это я, дяденька! Ужин принес… Тебе и Фридуну.

По голосу Фридун узнал Аяза, и сердце его радостно забилось.

Жандарм взял узелок из рук мальчика, развязал и, сев на камень, приступил к еде.

— Дяденька, оставь и Фридуну немного! — робко попросил Аяз. Подойдя к жандарму, он взял две лепешки и отошел к хлеву.

Жандарм молчал. Аяз прижался лицом к двери и зашептал:

— Дядя Фридун, это я… Отец говорит, как быть?

Фридун не нашелся, что ответить. Тут подошел к мальчику жандарм.

— Чего тут спрашивать? — сказал он. — Дело ясное. Пусть пришлет выкуп… сто туманов. И дело будет сделано. Притащи еще кирку… Понял? Сто туманов и кирку!

— Понял. Скажу.

Аяз завернул опорожненную жандармом миску в скатерку, поблагодарил "дяденьку" и убежал.

Вернулся Аяз поздно ночью. Увидя в его руке что-то завернутое в платок, жандарм шагнул к нему и сказал сурово:

— Дай сюда!

Но тут из-за плетня послышался угрожающий кашель старика Мусы. Жандарм остановился. Осмелевший Аяз прошмыгнул мимо него к двери хлева. Завернутое в платок золото он кое-как просунул в дверную щель.

— Отец говорит, что это очень дорогие вещи… А это кирка…

Но кирка никак не проходила в щель между досками. Тогда мальчик опустился на колени и стал ощупывать землю. Найдя под дверью небольшую ямку, он расширил ее и просунул туда ручку кирки. Фридун ухватился за нее и втащил кирку к себе.

— Ну, спасибо, Аяз. Беги скорей домой!

Аяз ушел.

Жандарм подошел к двери.

— Ну, давай сюда, что у тебя там есть!

Фридун звякнул золотыми украшениями.

— Получишь это, когда я отсюда выйду, — сказал он.

При звоне золота у жандарма заблестели глаза.

— Ладно. Если кто подойдет, я закричу: "Кто идет?" Тогда ты перестанешь копать… — И жандарм отошел к другому концу двора.

Фридун засучил рукава и стал прощупывать заднюю стену хлева. Найдя наиболее слабое место, он начал бить по нему киркой. Старая глинобитная стена легко поддавалась.

Когда Фридун вылез из хлева в пробитое отверстие, он положил платок с фамильными украшениями тети Сарии жандарму в ладонь. Но жандарм остановил его.

— Забирай с собой и кирку! — сказал он и поспешил во двор сторожить запертую дверь опустевшего хлева.

Взяв кирку, Фридун пошел прочь. Но чуть отойдя от хлева, он услышал детский голос:

— Дядя Фридун!

Фрндун, увидел Аяза и горячо поцеловал его.

— Ты здесь, Аяз? А что у тебя под мышкой?

— Это платье для тебя. Отец дал. Велел переодеться и уходить из деревин.

Фридун прошел за развалившуюся стену и быстро переоделся. Кирку он спрятал тут же и, показав Аязу, сказал:

— Заберете, когда все успокоится.

Они стояли лицом к лицу. Фридун стал прощаться.

— Ты ступай по этой улице, — сказал он Аязу, — а я по другой! Прощай!

Мальчик по-взрослому крепко пожал ему руку и исчез за поворотом.

Поравнявшись с землянкой дяди Мусы, Фридун невольно задержал шаг. Ему хотелось войти, попрощаться с Мусой, узнать обо всем. Но Фридун вспомнил, что дядя Муса скорей всего спит на гумне, да и будить малышей не хотелось.

И все же ноги не повиновались Фридуну. Он чувствовал, что не может уйти, не сказав последнего "прости" Гюльназ, тете Сарии. Как знать, увидит ли он их еще?

Фридун вскарабкался на полуразрушенную глинобитную стену и заглянул во двор. Семья спала на небольшом возвышении под открытым небом. Забыв об ужасах минувшего дня, мирно спали ребятишки. Сария то и дело вздрагивала и стонала. Гюльназ лежала между матерью и младшими ребятами.

Фридуну показалось, что девушка не спит, и он тихо позвал:

— Гюльназ!..

Девушка тотчас приподнялась и села. На ней была грубая миткалевая сорочка.

Когда Фридун спрыгнул во двор, Гюльназ была уже возле стены и в порыве радости прижалась к его груди.

— Кто там? — послышался испуганный голос проснувшейся тети Сарии.

Фридун отстранил Гюльназ и подошел к возвышению.

— Я ухожу, тетя Сария, — сказал он. — Пришел попрощаться. Спасибо вам. Я причинил вам беспокойство. Если виноват в чем, простите!..

— Слава аллаху, значит, ты свободен! Только что я видела тебя во сне. Не дай бог, такой тяжелый сон был, — проговорила Сария, пытаясь накинуть на голову косынку. — А кроме доброго мы ничего от тебя не видели. Иди, дитя мое, да сохранит тебя аллах от всяких бед. И нас не забывай!

Фридун наклонился и по очереди расцеловал ребятишек, спавших голышом. Потом он попрощался с Сарией и повернулся к Гюльназ.

— До свидания, Гюльназ! — с волнением сказал он и протянул ей руку.

Гюльназ пошла проводить его до дверей. У выхода Фридун остановился и еще раз взглянул на девушку. Та хотела что-то сказать, но не могла. По щекам ее катились слезы.

— Вернешься ли когда-нибудь? — проговорила она и, не дожидаясь ответа, прошептала: — Я буду ждать тебя! До самой могилы!..

— Кто знает? — проговорил ой тихо и пожал ей руку.

Его тянуло поцеловать эти влажные глаза, но, подавив свое желание, он выскочил на улицу и быстро зашагал к гумну.

На углу он остановился, чтобы в последний раз взглянуть на дом, который стал для него родным. Залитая лунным светом, у ворот молча и скорбно стояла Гюльназ. И такой запомнилась она ему на всю жизнь.

Когда он дошел до гумна, луна уже клонилась к закату. Но Муса не спал и, услышав шаги, испуганно окликнул:

— Кто тут?

Фридун негромко отозвался. Муса подбежал к нему и, обняв, зарыдал. Фридун пошел с ним к стогу, в тень.

— Крестьяне согласились на условия хозяина? — спросил он, усадив Мусу.

— Эх, милый мой, что может сделать бедный хлебороб? Как он посмеет возразить? Помещик господин и над ним и над его имуществом. Ты ведь видел, что они сделали со мной из-за одного слова! Еще слава богу, что из села не выгнали. Все в их власти.

— Прости, дядя Муса, я хочу спросить тебя, неужели ты действительно нарушил метку? — спросил Фридун после раздумья.

— Нет, сынок, я не из таких, чтобы пойти на обман. Все было подстроено заранее. Это дело рук приказчика Мамеда!

— Так почему же ты не поклялся?

Муса задумался.

— Знаешь, сынок, — сказал он через минуту, — приложиться к корану не легко! От страха у меня сердце зашлось… Не выдержал я.

Мысли, охватившие Фридуна несколько дней назад, снова обступили его.

"Дышать нечем, жить невозможно! — пронеслось в голове. — Люди за Аразом на том берегу за двадцать лет прошли столетний, тысячелетний путь, а мы все те же, все те же! Предрассудки и невежество!"

И Фридун вспомнил, как при Кучик-хане крестьяне отказались отобрать у помещиков землю только потому, что муллы объявили это грехом. Однако он тут же усомнился в правильности своих суждений.

— Дядя Муса, — сказал Фридун, чтобы проверить свою догадку, — если вдруг объявят, что вся земля помещика — ваша, крестьянская, что вы сделаете тогда?

Глаза Мусы сверкнули надеждой, в голосе послышалась радость.

— Что сделаем, сынок? Поделим и будем благодарить аллаха.

— А если муллы и такие, как Софи Иранперест, выйдут к вам с кораном в руках и скажут, что делить помещичью землю грешно? Тогда как?

Муса замялся на минуту.

— Нет, этого быть не может. Почему же грешно? Бог создал землю для народа! Если хочешь знать, грешно помещику держать столько земли в своих руках. Нет, я не откажусь от земли…

Умру, но не отдам! — решительно заключил Муса.

Фридун поднялся.

— Ну, спасибо, дядя Муса! — с облегчением сказал он. — Ты пробудил во мне надежду. Спасибо.

— Куда теперь думаешь податься? — спросил старик, озабоченный дальнейшей судьбой Фридуна.

— Обо мне не беспокойся, — уклончиво ответил Фридун. — Уж я найду себе какое-нибудь безопасное местечко. Я дам знать о себе…

Тут старик рассказал Фридуну о предложении Курд Ахмеда, переданном ему через Кюльсум.

— Что бы это могло значить? — спросил Фридун.

— Не знаю, сынок. Аллах его знает, что это за человек. Но народ говорит, что он не похож на прочих господ: ни у кого ничего не берет, добр, отзывчив…

Когда Фридун, прощаясь, пожимал руку Мусе, тот остановил его.

— Послушай, парень, а как же твоя доля урожая? Куда ее привезти тебе?

— Ничего не надо, дядя Муса, не надо. Купи рубашонки ребятам.

Фридун расцеловал Мусу и ушел с гумна. Он шел, прижимаясь к скирдам, в открытых местах пригибался к земле.

Неожиданно он увидел, что прямо на него движется чья-то тень.

— Не бойтесь, Фридун, это я, — сказал человек.

Фридун вышел из укрытия. Курд Ахмед подошел совсем близко и протянул ему руку.

— Кто вы? — спросил Фридун с тревогой и удивлением. — Что вам от меня надо?

— Я такой же враг этих жестоких порядков, как и вы, — ответил Курд Ахмед. — Я такой же честный человек, как и вы. А честные люди должны поддерживать друг друга. Куда вы намереваетесь идти?

— В Тегеран.

— Правильно! В Тебриз вам ни в коем случае нельзя возвращаться. Отправляйтесь прямо в Тегеран. Возможно, что я буду там раньше вас. Не останавливайтесь в гостинице. Постарайтесь снять комнатку где-нибудь на окраине. — Он пожал руку Фридуну и вложил ему в ладонь небольшой сверток. Это вам на расходы… В дороге пригодится, — и, назвав свой тегеранский адрес, добавил: — Запомните хорошенько. Будьте покойны, это не главная наша контора, а только один из многочисленных мелких складов. Я бываю там только раз в неделю, по воскресеньям, от восьми до двенадцати дня. Итак, до скорой встречи в Тегеране!..

Фридун признательно пожал ему руку и пустился в путь.

Он шагал по жнивью, по пажитям, мимо стогов сена, вдыхая щекотавшие в горле запахи трав, мяты, изредка вглядываясь в глубокое, бездонное небо. Свежий ночной ветерок с Савалана трепал его волосы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В небольшой чайной, расположенной на шоссе, идущем из Тегерана в Северный Иран, было необычайно оживленно.

Хозяин чайной с засученными по локоть рукавами ощипывал во дворе только что зарезанных кур, подбрасывал поленья в дымящийся очаг и то и дело давал распоряжения своему помощнику — небольшому мальчугану:

— Подбавь углей в самовар! Полей на руки! Над костром кипел большой закопченный котел, в котором варился лучший рис "садри". Вокруг распространялся аппетитный запах.

Ущербная луна скупо освещала землю. Красные языки пламени, вырывавшиеся в щели между кое-как сложенными камнями, прорезали ночной мрак и терялись в бесконечной шири пустыни. Невдалеке от костра фосфорическим светом загорались то там, то тут огоньки и снова гасли во мраке. То были глаза шакалов, прибежавших па запах мяса. Шакалы оглашали воздух жалобным воем. И не было здесь никаких иных звуков, кроме этого жалобного завывания, время от времени нарушавшего гнетущее молчание пустыни.

Но хозяин чайной не видел ни рассыпанных в темной выси ярких звезд, ни бескрайней пустыни, сливавшейся где-то вдали с небом, ни беспокойно горевших глаз шакалов. Он был занят одной мыслью: угодить гостям, которые внесли оживление в однообразную, отмеченную мертвенным покоем жизнь затерявшейся в глухой пустыне чайной.

Обычно с наступлением сумерек жизнь здесь совершенно замирала. Прекращалось всякое движение. Редкие автомобили, мчавшиеся по шоссе, не останавливались. И хозяин чайной с первой звездой запирал свое заведение на засов и, завернувшись в потрепанное одеяло, укладывался спать. Засыпал он под вой шакалов, и его воображением завладевали страшные духи, в существовании которых он не сомневался. Только с утренней зарей, когда подходили первые караваны, он освобождался от власти полных кошмарами тревожных снов, ставил самовар, подметал дворик перед чайной и подавал чай прибывшим путникам.

До самого вечера продолжалась эта привычная хлопотливая жизнь чайной. А после захода солнца здесь снова воцарялась глухая тишина.

И каждый день одно и то же!

Но сегодня выдался необыкновенный вечер. После захода солнца сюда на автомобиле приехало четверо господ и, предупредив, что заночуют, приказали приготовить вкусный ужин. Двое из прибывших были в военной форме, и старшего из них прибывшие называли "господин сертиб" — полковник.

— Следи за дорогой! — приказал хозяину чайной сертиб. — Если покажется автомобиль, тотчас же сообщи мне!

К вящему удовольствию хозяина, спустя полчаса после приезда знатных гостей в чайную забрели три крестьянина. Они возвращались из Ардебиля и, не успев засветло добраться до своей деревни, завернули на ночевку.

Выпив по стакану чая, они улеглись на циновке, постланной на полу, и вскоре захрапели… Этот храп вселял в сердце хозяина спокойствие и подбадривал его. Если бы даже прибывшие в автомобиле господа оказались злоумышленниками, эти простые крестьяне могли стать его защитниками и спасителями.

И спокойно, с шумовкой в руке, хозяин то поправлял крышку на котле с пловом, то переворачивал жарившихся кур.

Шакалы выли все громче и громче, и только страх удерживал их на почтительном расстоянии от соблазнительного очага.

Сертиб с одним из своих спутников, молодым, стройным, румяным офицером, вышел из чайной на воздух.

— Какая тихая ночь, Явер! — сказал он устало. — И прохладно. Теперь я понимаю, почему в прошлые времена караваны шли ночью, а отдыхали днем.

— А не лучше ли было нам ехать дальше, сертиб? — спросил Явер Азими. Почему вы решили остановиться здесь?

— Во-первых, нехорошо покидать товарищей в пути, — ответил сертиб. Мало ли что может случиться в дороге, вдруг машина испортится, или еще что-нибудь… А во-вторых, желательно, чтобы вся комиссия прибыла в Тегеран одновременно. Мы собрались бы еще раз у меня и пришли бы к единодушному решению. Это надо сделать раньше, чем отдельные члены комиссии повидаются с серхенгом, иначе получится разброд.

— А Гамид Гамйди показался мне весьма порядочным и решительным человеком.

— О, он — старый борец за конституцию и безукоризненно честный человек, иначе никогда не решился бы на такой шаг. Это не шутка — собрать подписи граждан и потребовать пересмотра закона о помещиках и крестьянах. Как по-вашему?

— Цель похвальная, что и говорить, но форма, в которой это сделано, кажется мне несколько спорной, во всяком случае рискованной. Созывать людей из всей провинции, даже из Ардебиля и Урмии, устраивать по домам совещания и собрания — это нехорошо! Вообще говоря, подняли большую шумиху, а этим воспользовались всякие нежелательные элементы…

— Ошибаетесь, друг мой, — горячо возразил сертиб Селими. — Вы начинаете рассуждать, как начальник жандармерии. Во всякой свободной стране такие методы выявления общественного мнения считаются вполне законными. В этом залог того, что наша страна будет, развиваться, двигаться вперед, расцветать…

Долго говорил сертиб на эту тему, разъясняя своему молодому другу значение гражданских свобод в современном культурном государстве и доказывая подлинную законность действий Гймида Гамйди.

— А тебризский губернатор и начальник жандармерии — не достойные люди и круглые невежды, — заключил сертиб. — Они понятия не имеют о гражданских свободах, о прогрессе, об общественном мнении.

Сертиб Селими умолк. Некоторое время они прогуливались молча, прислушиваясь к вою шакалов.

— Вы еще молоды, — сказал Селими, — и мой вам совет: во всех своих суждениях выше всего ставьте интересы родины и народа… Ну, пойдемте, запахло пловом!

Селими взял Явера Азими под руку, и они вернулись в помещение.

Внезапно вой шакалов оборвался. В темноте возник какой-то шорох.

Хозяин чайной вгляделся в непроницаемый мрак. Кто-то шел к очагу.

— Бисмиллах!.. — воскликнул хозяин в страхе, подумав о незримых духах и бесах.

Шаги стали отчетливее.

— Кто идет? — крикнул хозяин чайной.

— Прохожий! — послышалось в ответ. — Увидел свет и по шел на него.

К костру подошел Фридун, утомленный двухдневным тяжелым путешествием.

Хозяин чайной оглядел его фигуру, освещенную светом костра: на ногах запыленные чарыхи, на голове — рваный пехлеви. Небритое, покрытое пылью лицо, простая одежда и речь не оставляли сомнения в том, что в чайную забрел обыкновенный селянин.

— Я очень устал, мне бы переночевать… А с зарей отправляюсь дальше.

Хозяин поручил его своему помощнику.

— Отведи гостя в комнату, дай место, устрой! — сказал он подошедшему мальчику и повернулся к Фридуну. — Может быть, кушать хотите?

— Охотно выпил бы, если можно, стакан чаю! — ответил Фридун после минутного колебания.

Хозяин улыбнулся. Ему было ясно, что посетитель еще не догадывается о том, что попал в чайную.

— Наше дело обслуживать таких, как вы, гостей. Можно и стакан, и два стакана, — предложил хозяин.

Предоставив его мальчику, хозяин чайной разложил плов по тарелкам и отнес знатным господам.

Фридун приободрился, узнав, что забрел на чайное заведение. Он отряхнул пыль с одежды и обуви и попросил умыться. Войдя в помещение, он огляделся.

Это была длинная узкая комната. Налево от входа, в отгороженном перилами углу, весело кипел самовар, и на конфорке красовался ярко разрисованный чайник. В стороне стояли три столика, накрытые белыми скатертями. За одним из них сидела компания из четырех человек; они ели, пили и оживленно беседовали.

Одного из них Фридун сразу узнал по голосу. Это был тог самый Софи Иранперест, который стращал дядю Мусу на гумне кораном.

Фридун при тусклом свете подвешенной под потолком керосиновой лампы стал вглядываться в лица остальных, но они были ему незнакомы.

Сидевшие за столиком в свою очередь внимательно оглядели Фридуна, но, признав в нем обыкновенного селянина, равнодушно отвернулись и занялись ужином.

Лишь один из них, с холодным и вороватым взглядом колючих глаз, продолжал изредка посматривать на Фридуна. Приятели звали этого господина то Гусейном, то Махбуси.

Фридуи, искавший тишины и одиночества, оглядел лежавших на циновках в другом конце чайной крестьян.

Выпив принесенный мальчиком стакан крепкого чаю, Фридун снял рубашку и, положив ее под голову, растянулся на циновке рядом с крестьянами.

В это время один из спавших издал громкий и протяжный храп.

— Браво! — воскликнул Гусейн Махбуси. — Можно подумать, что у этого гаяра не нос, а целая труба.

— Недаром сказано — тюрки ослы! — хихикнув, отозвался начавший уже пьянеть Софи Иранперест.

— Черт бы побрал этот Азербайджан! — поддержал его Гусейн Махбуси. — Ни один человек тебя не понимает, и ты никого не понимаешь. Сущий ад!

— Не говорите так, — возразил сертиб Селими. — Азербайжан — прекрасный край! Не будь азербайджанцев, половина Ирана погибла бы с голоду. Хлеб, мясо, масло мы получаем отсюда. Они дают нам и превосходные фрукты.

Ему ответил пискливый голос тощего Иранпереста:

— Набить в Азербайджане карманы, набраться жиру, а потом возвратиться в Тегеран и жить в свое удовольствие… Край, что и говорить, замечательный. Но… — Тут он расхохотался, вытер платком выступившие на глазах слезы и продолжал: — Но лучше всего, когда население его спит вот так, на рваной циновке: ведь это народ с горячей кровью. Стоит ему войти в силу, и он способен разнести все на своем пути. Ни на минуту нельзя здесь выпускать вожжи из рук!

— Послушайте, господин! — послышался раздраженный голос сертиба. — Ни один достойный уважения человек не имеет права оскорблять хозяина дома, где он ест хлеб, и задевать его национальное достоинство.

— Господин сертиб, — вмешался в разговор Гусейн Махбуси, в его тоне чувствовались одновременно и угодливость и недружелюбие. — У всех нас единое национальное достоинство: Иран, иранец!.. Подданным его величества не положено иметь какую-либо иную национальность.

Сертиб вышел из себя.

— Вы еще зелены, сударь! — резко отрезал он. — Я не советовал бы вам повторять, как попугаю, лживые политические лозунги. Имейте свои собственные суждения. Пусть они отвечают требованиям истины и вашей совести. Только тогда я буду вас слушать.

Сертиб повернулся к хозяину чайной.

— Посмотри-ка на дорогу! Не видно ли машины?

Хозяин чайной вышел.

— Господин сертиб, — начал Гусейн Махбуси, и в его голосе зазвучало раболепие, — но разве высказывания его величества не отвечают требованиям истины и совести? Как я слышал, его величество, царь царей, повелитель Ирана Реза-шах Пехлеви считает необходимым стереть имя Азербайджана с карты мира и уничтожить азербайджанский язык. Какое еще может быть иное решение этого вопроса?

Вошел хозяин чайной и доложил:

— Господин сертиб, машины не видно!

Допив рюмку, сертиб отчеканил с еще большей резкостью:

— Послушай, парень! Твои уста вместе со слащавой улыбкой источают яд, и это напоминает горький шербет. Ты и злишься и смеешься в одно и то же время. Будь мужчиной, говори, как мужчина, и, как мужчина, выслушай мнение другого.

Гусейн Махбуси насторожился, и лицо его стало серьезно.

— Я же не сказал ничего особенного, господин сертиб! Я только повторил слова его величества…

— Не порочьте имени его величества! — обрезал его сертиб.

— Я не сомневаюсь, что об этих безобразиях он и понятия не имеет. Все это творится низкими людьми, занимающими разные посты от самых высоких до самых незначительных.

— А Азербайджан? Меня смутили ваши слова об Азербайджане…

— Послушайте, сударь, — вмешался в разговор Явер Азими, — почему смущают вас столь ясные вещи, если нет у вас задних мыслей?

Сертиб выпил еще рюмку коньяку и продолжал:

— Я не азербайджанец. Я такой же перс, как и вы. Но я знаю хорошо, что низкие идеи, которые, как опий, отуманили сознание некоторых людей, рано или поздно приведут нас к несчастью. Азербайджан — жирный кусок. Азербайджан сладкий плод. Быть может, проглотить его нетрудно, но переварить не так-то легко. Нельзя обеспечить свободу и счастье Ирана путем подавления других наций. Это путь самоубийства. Что может быть безрассуднее мысли, что семи-восьмимиллионный народ может поглотить равные себе по численности народы: азербайджанский, курдский, армянский и прочие?

Наступила тяжелая пауза. Сертиб медленно прохаживался по комнате. С глубокой симпатией оглядывал Фридун стройную фигуру этого человека.

Наконец усталость стала брать верх. Фридун повернулся к стене и задремал.

В чайную доносился отдаленный вой шакалов.

— Но почему их нет до сих пор? — с досадой проговорил сертиб, обращаясь к Яверу Азими.

Тот встал и молча вышел из чайной.

Сертиб подошел к столу, налил еще рюмку коньяку, но не выпил: он приподнял голову Гусейна Махбуси, взяв его двумя пальцами за подбородок.

— Вот что, сын мой! Если ты человек честный, подумай над тем, что я тебе сказал; если же шпион, то тебе повезло, как никогда. Напиши и подай! Получишь десять-пятнадцать туманов! Вот и заработок.

Не дожидаясь ответа, сертиб позвал хозяина чайной:

— Не найдется ли у тебя местечка — отдохнуть часок?

— Пожалуйста сюда, господин сертиб! — почтительно ответил хозяин. Хорошая тахта и мягкая постель. — Он приподнял занавеску в конце чайной и отворил дверь, которая оказалась за занавеской: — Эту комнату я держу для таких дорогих гостей, как вы.

— Как только прибудет машина, разбудите меня! — сказал сертиб своим спутникам и закрыл за собой дверь.

Губы Гусейна Махбуси скривились в недоброй усмешке.

— Пускай ждет, кого хочет! Но явится к нему сама смерть… в лице серхенга — подполковника…

Софи Иранперест сощурил глаза и процедил сквозь зубы:

— Не понравились мне речи этого сертиба. Из каких это он Селими? Кто он родом? — спросил он.

— Это тот самый Селими, отца которого его величество придушил в темнице в первый же год восшествия на престол. Тогда этот был еще в Европе, учился.

— Ага!.. Значит, это сын того самого Селими? Его папаша действительно был ярым русофилом!

— Так и есть! Рассказывают, что покойный, даже совершая намаз, обращался лицом не на юг, к Мекке, а на север, к России.

— Знаю, братец, знаю! Он был к тому же заклятым врагом нашего господина Хикмата Исфагани. Хорошо знаю!

— Ваш-то господин, по правде говоря, и был причиной гибели отца сертиба. А теперь поговаривают о том, что свою дочь он собирается выдать за его сына, за этого самого сертиба…

— Да нет же, вздор! Он никогда не выдаст Шамсию за такого нечестивца!

— Пусть и не трудится! У нее имеется другой претендент — серхенг.

Они замолчали.

Гусейн Махбуси опорожнил еще бокал и громко вздохнул.

— Не горюй, парень! — стал утешать его Софи Иранперест. — На то и сертиб, чтобы побраниться. Он имеет на то право. Забудь все!.. Пей до тех пор, пока ноги сами не запляшут!

Софи Иранперест выпил бокал, съел ложку плова и снова налил себе коньяку.

— Ты еще молод парень! — сказал он, вставая. — Ты быстро накаляешься и так же быстро остываешь, потому что не бывал в переделках. А мужи, долго жившие и много видевшие, оставили нам поучительные советы.

Из чаши страданий нам испить пока не дано,

Садитесь вместе, друзья, пить радостное мню!

Ведь следом за жизнью — смерть, отбытие в мир иной,

Тогда и глотка воды нам выпить не суждено…

Опорожнив бокал, Софи Иранперест попытался что-то продекламировать, но дверь, прикрытая занавеской, внезапно отворилась.

— Ради аллаха, дайте немного подремать! Прекратите эту болтовню! резко сказал сертиб и, прислонившись к косяку двери, с минуту смотрел на Софи Иранпереста.

Потом он произнес, подчеркивая каждое слово, рубай Омара Хайяма:

Есть в небесах над нами Первин — могучий бык.

Второй таится в недрах неведомых земных.

Раскрои глаза рассудка: меж этими быками

Ты на земле увидишь табун ослов дурных.

Сказал и захлопнул дверь.

Софи Иранперест насупился и, сев за стол, налил и опорожнил еще бокал коньяку.

— Строгий человек этот сертиб! — пробурчал он.

— Чем крепче уксус, тем опаснее для посуды…

Софи Иранперест принадлежал к числу тех людей, которым вино развязывает язык. Не рискуя декламировать стихи, он говорил теперь тихо, не отрывая глаз от двери, за которой скрылся сертиб.

Казалось, слово не имело никакого смысла и никакой цены для этого человека; утверждая какую-нибудь мысль, он в следующей же фразе опровергал ее; то он оправдывал какое-нибудь явление, то через минуту начинал его порицать. Так он понимал свою обязанность журналиста. И все это он делал так естественно и с такой убежденностью, как будто отсутствие логики и путаницу мыслей считал высшим достоинством. Для него, очевидно, не существовало ни ясных принципов, ни твердых понятий. Всякое положение у него немедленно могло перейти в свою противоположность.

Уставший от этой болтовни, Гусейн Махбуси прервал его то ли с целью переменить разговор, то ли чтобы развлечься:

— Неужели господин Хикмат Исфагани высадил вас посреди дороги, а сам укатил?

— Это жестокий человек! — воскликнул Софи Иранперест. — Велел шоферу остановить машину, а мне выходить вон. Я стал было упираться, тогда он взял меня за плечи и вытолкнул на дорогу.

— А за что?

— Сам виноват! Я, собачий сын, тысячу раз давал себе слово ни в чем не перечить господину. Если скажет — молоко черное, повторять за ним — черное, скажет — белое, значит — белое. Но тут черт дернул меня возразить ему.

— Но о чем же был спор?

— Мистер Гарольд спросил, сколько от Джульфы до Тебриза? Господин ответил: около трехсот километров. А я, чтобы язык мой отсох, не выдержал и вздумал поправить господина: не триста, а всего сто двадцать километров. Господин повторил, что он знает точно — триста. Я возразил опять, что сам читал в справочнике — сто двадцать. Тогда он и выставил меня из машины да еще обругал упрямым ослом.

— Так и высадил, не глядя на ночь, посреди дороги?

— Так и высадил! Вы же меня и подобрали там.

— Ну ладно, допустим, господин Хикмат Исфагани — тегеранец и привык так обходиться с людьми. Но что же мистер Гарольд?..

Софи Иранперест замотал головой.

— Тоже сказал! Эти американцы смотрят на нас, как на дикарей. Они просто забавляются нами. Когда господин высаживал меня из машины, мистер Гарольд покатывался со смеху.

— Да, зрелище было занятное!

— И не говори! — сказал Софи Иранперест. — Хорошо бы покурить опиум! как бы про себя, тихо добавил он. — В такую ночь хочется отдаться мечтам.

— Да, только с опиумом можно скоротать такую ночь, — подтвердил Гусейн Махбуси.

— И зачем мы заночевали здесь? — произнес Софи Иранперест. — Разве нельзя было продолжать путь, а те приехали бы завтра?

— Сертиб хочет, чтобы все вернулись в Тегеран одновременно. Чтобы рапорт был подан совместно во избежание разногласий.

— А что, он симпатизирует ГамидуТамиди?

— Еще как! А ведь тот лишь случайно спасся от виселицы. Гамиди придерживается тех же убеждений, что и покойный отец этого сертиба,

— Если дело попало в министерство внутренних дел, то едва ли Гамиди на этот раз спасет свою шкуру. За собой он потянет и сертиба.

— Для этого достаточно одного неосторожного слова сертиба. Этого слова и ждет его соперник серхенг.

— Мне кажется, что достаточно передать серхенгу о том, что он тут сейчас говорил.

— Да, эти слова лягут тяжким грузом на его голову. Я таки нашел его слабую струнку. Опять заведу с ним разговор и выужу у него еще кое-что. А ты должен мне помочь. Таково поручение серхенга Сефаи.

Заметив вошедшего в чайную Явера Азими, Гусейн Махбуси сказал нарочито громко:

— Выйдите на воздух, господин Софи! Голова у вас разболится… Выйдите на воздух!

Софи Иранперест поднялся и, пошатываясь, вышел из чайной.

— Откуда взялся этот болтун? — пожаловался Гусейн Махбуси. — Голова от него разболелась.

— А кто он такой? — заинтересовался Явер Азими.

— Это редактор газеты Хикмата Исфагани "Седа". Выезжая куда-нибудь, господин всегда берет его с собой, но по дороге нередко выбрасывает. Затем заставляет его рассказывать о своих дорожных приключениях. А этот, как шут, ублажает его всякими небылицами.

Послышался скрип дверцы за занавеской, а затем голос сертиба:

— Ну как? Машины все еще нет?

— Нет, господин сертиб, — покорно ответил Гусейн Махбуси. — Спите спокойно, мы вас разбудим, как только она прибудет.

— Уже третий час! Они давно должны были приехать. Уж не случилось ли с ними чего-нибудь?

— Все может быть, господин сертиб. Путь-то далекий. Возможно, заночевали где-нибудь… Не покушаете ли плова, господин сертиб? Замечательный плов.

Сертиб подошел к столу и неохотно съел несколько ложек плова

— Вы заработались в Тебризе, сертиб — сказал заискивающе Гусейн Махбуси, — Дело оказалось запутанным и трудным.

— Да, вы правы! Мне все еще трудно поверить, чтобы можно было так бессовестно оболгать человека!

— В нашей стране все возможно, сертиб! Проклятая страна! Мало ли у нас людей, которые даже родную мать продадут за грош!

Сертиб не мог определить, искренне сказаны эти слова или преследуют какую-нибудь провокационную цель.

Он до сих пор не сумел раскусить Гусейна Махбуси, который порой казался ему простодушным и наивно болтливым, как ребенок. Кроме того, сертиб не принадлежал к числу тех, кто по первому впечатлению определяет человека. Самым мучительным для него было подумать дурно о человеке, который мог оказаться хорошим. Резкие слова, которые вырвались у него недавно по адресу Гусейна Махбуси, казались ему теперь неуместными. Ему было от них тяжело и неловко.

— Ты тоже отдохни немного, парень, — проговорил он мягко. — И я посплю. — И он снова ушел за занавеску.

"У-у, бестия!.. Стреляный воробей!.. — подумал Гусейн Махбуси. Нарочно ушел, чтобы не выдать своих мыслей и намерений".

Для Гусейна Махбуси, человека без всяких убеждений и принципов, сертиб Селими был не более как жертва.

Включая Махбуси в состав комиссии, которая направлялась на расследование одного дела в Тебриз, серхенг специально поручил ему не спускать глаз с сертиба, примечать каждый его шаг, запоминать каждое слово.

Гусейн Махбуси прекрасно понимал цели серхенга и успел собрать достаточно богатый материал, но уход сертиба Селими все же раздосадовал его. Махбуси был жадный, неутомимый доносчик.

Несмотря на перенесенные в пути лишения и страшную усталость, Фридун спал неспокойно, часто просыпался и снова засыпал. Даже после того как все улеглись и наступила полная тишина, Фридун находился как бы в полусне. Не спал лишь один хозяин чайной. По поручению сертиба он все прислушивался, не едет ли машина, и часто выходил посмотреть на дорогу. Услышав наконец далекий шум мотора, он поспешно вышел и вскоре вернулся с четырьмя новыми гостями.

Фридун открыл глаза и приподнялся, но, ничего не разобрав в полутьме, снова лег и притворился спящим.

— Позови сертиба! — приказал один из вновь прибывших. Но сертиб уже сам вышел на голоса.

— Как вы опоздали, сударь! — сказал он и, не дожидаясь объяснений, спросил: — Передохнете здесь или поедем дальше?

— Лучше ехать сейчас, по холодку! — ответил прибывший и вышел из чайной.

Сертиб поднял своих спутников. Больше всего хлопот причинял Софи Иранперест, которого пришлось стащить с лавки за ноги.

Немного спустя автомобильные фары, точно две пары огненных глаз, осветили дорогу на Тегеран.

Машины помчались на юг и исчезли во мраке пустыни. Только лучи, порой прорезавшие тьму на поворотах и тут же гаснувшие, показывали их стремительное движение.

Лишь после этого Фридун крепко заснул.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Проспект Стамбула, одна из центральных улиц Тегерана, кишел народом. На тротуарах, возле магазинов, толпились мелкие торговцы, громко зазывая покупателей. По мощеной камнем мостовой беспрерывно сновали взад и вперед фаэтоны, легковые и грузовые автомобили.

Жалобные голоса нищих, выкрики продавцов воды, газетчиков, коробейников оглушали прохожих:

— Подайте на хлеб!

— Кому холодной воды!

— Американские чулки! Высший сорт!

— Последние известия!.. Новая речь Геббельса!

Был час наиболее оживленной торговли.

Хикмат Исфагани шел с удивительной для его жирного тела легкостью, казалось, не слыша всех этих выкриков. Он шел, беспрерывно отирая носовым платком пот со лба, с подбородка, на затылке. Одет он был в костюм из тонкой чесучи. На голове у него была панама, которая делала его похожим скорее на европейского туриста, чем на иранского помещика и коммерсанта.

При виде этой важной особы люди, не знавшие его, испуганно сторонились, давая ему дорогу. Отвечая на приветствия изредка встречавшихся ему знакомых, он слегка приподымал панаму и той же надменно-равнодушной и медленной походкой шел дальше.

Свернув налево, к главной своей конторе, и поставив ногу на первую ступеньку небольшого крыльца, Исфагани привычным движением поднял к глазам левую руку с золотыми часами. Он самодовольно улыбнулся: часы показывали девять часов пятнадцать минут.

В течение десяти последних лет он ежедневно поднимался по ступенькам точно в это самое время.

Хикмат Исфагани прошел через узкий коридор в большую комнату, которая выходила широкими окнами на просторный, покрытый цветами двор. У входа его встретил служитель и распахнул перед ним двери.

Войдя и сняв пиджак, Хикмат Исфагани сел за стол и, послав служителя за Курд Ахмедом, начал просматривать пачку свежих газет и журналов.

Взгляд его остановился на иностранном отделе газеты "Эттелаат" от 25 июня 1939 года; пробежав глазами сообщения о напряженной политической обстановке, созданной немцами на границе Польши и вокруг Данцига, Хикмат Исфагани приступил к чтению речи Геббельса.

В это время в комнату вошел Курд Ахмед.

— Садитесь, сударь! — обратился к нему Хикмат Исфагани и указал место. — Послушайте требования Геббельса: "Франции и Англии не удастся отделаться от колониальных требований Германии… Германия не допустит вмешательства Англии в дела Центральной Европы, потому что последняя не входит в сферу английских интересов…"

Хикмат Исфагани отложил газету и посмотрел на Курд Ахмеда.

— Как вам кажется, сударь мой? Не пахнет ли тут кровью? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Да, в воздухе пахнет кровью. И нам надо держать ухо востро! Коммерсант, который сегодня не будет знать, что придержать на складах и что выпустить на рынок, завтра будет оглашать небо воплями…

Курд Ахмед сообщил своему патрону об увеличении спроса на шерстяные ткани и предложил выпустить на рынок английских шерстяных товаров на двести тысяч туманов.

— Ни в коем случае! — прервал его Хикмат Исфагани. — Этого нельзя делать. Наоборот, надо закупить на рынке весь наличный товар и запереть в складах. Война обесценивает не товары, а деньги. Надо придержать товар, забить им склады.

Хикмат Исфагани позвал служителя.

— Кальян! — приказал он ему и снова занялся газетами. Курд Ахмед пристально разглядывал этого человека, который выдвинулся еще при провозглашении первой иранской конституции и с тех пор непрерывно играл видную роль в политической жизни страны.

Хикмата Исфагани несколько раз избирали депутатом меджлиса. Одно время он занимал даже кресло премьер-министра. Активный участник игры, которая велась вокруг иранского престола, он в прошлом принимал участие в изгнании Мамедли-шаха Каджара, в утверждении власти его сына Ахмед-шаха и последовавшем затем его низложении; ему принадлежало видное место в кругах, которые подчиняли иранскую политику интересам то Англии, то Америки, то Германии, а то и всех трех государств одновременно.

Вместе с тем он завоевал репутацию сторонника "умеренной политики", "политического равновесия". Эти понятия имеют в представлении реакционных политических деятелей Ирана вполне определенный смысл. "Умеренная политика" и "политическое равновесие" в Иране понимаются как политика обеспечения домогательств конкурирующих в Иране иностранных государств. Эта политика, противоречащая интересам развития и роста самого Ирана, открывает огромные возможности обогащения, расширения торговли, увеличения прибылей многочисленным дельцам типа Хикмата Исфагани.

Наряду с личными, чисто материальными выгодами эта политика завоевала Хикмату Исфагани прозвище "патриота", "друга Ирана", что помогало ему при осложнении политической ситуации и обострении внутренних противоречий. В такие моменты он выходил на арену уже не в качестве сторонника "умеренной политики" и крупного коммерсанта, а в качестве "иранофила", "друга Ирана". Он открывал "борьбу" против реакционных кругов, становился в "оппозицию", выступал в печати с левыми лозунгами и начинал заигрывать с прогрессивными силами. Иногда он шел даже на союз с этими силами, чем запугивал своих противников из своего же лагеря, заставляя их идти на уступки, и, с другой стороны, в подходящий момент с изумительным вероломством предавал своих прогрессивных союзников, призывая уничтожать их силою оружия.

В Лондоне, Париже, Берлине, Нью-Йорке и во всех более или менее крупных центрах Европы у него были свои агенты и свои покровители, с которыми он поддерживал постоянную связь. В самом Иране этот помещик и коммерсант слыл вторым богачом после Реза-шаха. В Тебризе, Реште и Мазандеране он имел ковроткацкие фабрики. Все это создавало ему исключительно выгодные позиции в политическом мире. Трудно было найти какое-либо звено в правительственном аппарате — будь то иранский парламент — меджлис или кабинет министров, которое было бы вне сферы его влияния. Даже такой деспот и самодур, как Реза-шах Пехлеви, вынужден был считаться с ним…

Вошел служитель с ширазским кальяном и поставил его перед Хикматом Исфагани.

— Ах, как хорошо! — с удовольствием проговорил Хикмат Исфагани, затянувшись охлажденным в воде дымом, и глубоко вздохнул.

Потом он вернулся к прерванному разговору о политике.

— Общее состояние представляется мне запутанным. Немцы требуют жизненного пространства, требуют колоний. Польша и прочие европейские государства, думая о завтрашнем дне, в ужасе дрожат перед неизвестностью. Англичане охвачены тревогой за сохранение своего господства и влияния. Большевики хотя и ведут себя спокойно, но одно их существование внушает страх… Нет, мир окутан туманом. Именно поэтому в нашей стране нужны спокойствие и порядок. Надо заткнуть рты всяким авантюристам и носителям вредных мыслей!

Очевидно, эти размышления напомнили ему об Азербайджане и о случае в деревне.

— Что вы сделали с тем большевиком, который поднял шум на гумне? спросил он Курд Ахмеда. — Помните, сударь мой? Как его звали?

— Не помню! — проговорил Курд Ахмед, стараясь скрыть замешательство. Но можете быть спокойны, сударь! От старшего жандарма Али, которому я передал этого большевика, даже змея не уйдет живой из рук!

— Все же вы сообщите серхенгу Сефаи. Этим жандармам, ни старшим, ни младшим, доверять нельзя. Стоит показать им уголок сотенки, как они родную мать продадут. Сообщите серхенгу!

— Слушаюсь! — сказал Курд Ахмед и пошел к выходу, но Хикмат Исфагани, не вынимая мундштука кальяна изо рта, остановил его:

— Подождите, сударь! У меня к вам дельце!

Курд Ахмед нехотя вернулся на свое место.

— Извольте!

Хикмат Исфагани, вытянув ноги, удобно расположил в кресле жирное тело и еще глубже затянулся кальяном.

— Дела у нас, сударь, немного осложнились, — начал он. — Получена телеграмма. Товары наши прибыли из Швеции и застряли в Басре. Нечего и говорить, что доверять иракским жуликам не приходится… Могут воспользоваться царящими повсюду неурядицами и присвоить чужое добро. Что вы скажете?

Курд Ахмед сразу не мог понять, к чему клонит Хикмат Исфагани, и ответил сдержанно:

— Если прикажете, можем послать туда человека.

— Кого, вы думаете, можно послать в Басру? — спросил он.

— Можно господина Саршира… Человек он расторопный.

— Не надо… увлечется там опиумом и осрамит нас, — сказал Хикмат Исфагани и, вдруг оставив кальян, выпрямился в кресле. — А что, если этот труд возьмете на себя вы, сударь? Поезжайте хоть завтра! — И Хикмат Исфагани решительно поднялся. — Счастливый путь! — сказал он весело. — В случае каких-нибудь осложнений дайте депешу. Я просил мистера Томаса, и он приготовит соответствующее письмо. Я думаю, что затруднений не будет…

Курд Ахмед вспомнил о Фридуне. В первую минуту он решил было оставить для него письмо, но раздумал. Потом хотел предупредить заведующего складом, но и это показалось ему неосторожным.

Оставалось одно — ехать, предоставив все естественному ходу событий.

Когда Курд Ахмед вышел, Хикмат Исфагани полной грудью втянул дым из кальяна и, с удовольствием прислушиваясь к бульканью воды, погрузился в размышления о международных отношениях и перспективах своей торговли. Мирное булькание воды действовало на него успокаивающе, по всему телу разливалась приятная истома. Он закрыл веки и начал дремать, но пискливый голос неожиданно прервал его дремотное состояние.

— Разрешите войти? — раздалось у двери.

Увидя в дверях долговязую фигуру Софи Иранпереста, Хикмат Исфагани громко расхохотался. Дремоту как рукой сняло.

— Ты еще жив? — сказал он сквозь смех. — А ну, подойди, расскажи, как добрался, что было в дороге?

Софи Иранперест с увлечением стал рассказывать заранее придуманные небылицы о необычайных приключениях в пути, о перенесенных невзгодах, закончив все уверением, что готов жизнь отдать за своего господина.

— Поделом тебе! — прервал его излияния Хикмат Исфагани. — Теперь до гроба запомнишь расстояние между Джульфой и Тебризом. Запомнишь или нет?

— До могилы не забуду!

— Так сколько же километров?

— Триста, сударь!

— Повтори!

— Триста!

— Теперь ступай.

— Слушаюсь! — сказал Софи Иранперест и вышел, довольный тем, что развлек своего господина. А Хикмат Исфагани, посасывая кальян, снова закрыл глаза.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Фридун знал, что теперь он вне закона и его удел — жить, постоянно чувствуя смертельную опасность, нависшую над головой.

Порой ему казалось, что положение его было бы гораздо легче, если бы он не бежал, а предстал перед судом. Он мог бы тогда открыто рассказать судьям о бесчеловечности помещиков, нарисовать перед ними картину невыносимой жизни крестьян. Он смягчил бы сердца судей, пробудил бы в них жалость и сострадание к несчастной крестьянской доле.

Но где нашел бы он правду и справедливость? Разве судьи прислушались бы к его голосу, когда все они плоть от плоти таких, как Хикмат Исфагани, приказчик Мамед и другие!

Нет, нет! Кроме бегства из деревни, у него не было иного выхода. Лишь глупец и трус, не понимающий своих прав и обязанностей перед народом, может вручить свою судьбу в руки подлых законников или жандармов!

Путь избран. Возврат к прошлому невозможен.

В первое же воскресенье по прибытии в Тегеран Фридун отправился по адресу, полученному от Курд Ахмеда, в товарный склад Хикмата Исфагани. Тут было большое оживление. Люди сновали взад и вперед, получали товар, грузили его на автомобили, дроги, повозки. Но Курд Ахмеда на складе не было.

Фридун долго топтался в конторе склада, пока служащий не обратился к нему:

— Какой товар угоден господину?

— Мне надо видеть господина Курд Ахмеда, — смущенно ответил Фридун.

— По приказанию хозяина господин Курд Ахмед отбыл в Басру. Когда вернется, неизвестно.

И вот Фридун. сидел теперь в Тегеране в одном из полуразрушенных домов окраины.

Комната, в которой поселился Фридун, была кое-как приспособлена для жилья.

Фридун разглядывал отсыревшие по углам стены и потолок. В нишах была расставлена всевозможная посуда и домашняя утварь: фаянсовые тарелки, глиняная лампа, заржавленная кружка. Внимание Фридуна привлекла разукрашенная фарфоровая чаша с портретом Насреддин-шаха в овале.

В комнату вошла согбенная старушка и, увидев чашу в руках Фридуна, сказала дрогнувшим голосом:

— Любуешься, сынок? Любуйся, любуйся! Целого мира стоит!.. Только осторожней, не разбей!

Последние слова вырвались у нее помимо воли.

— Не бойся, мать, не разобью! — ответил Фридун и осторожно водворил чашу на прежнее место.

Женщина облегченно вздохнула.

— Правда, сынок, все это суета сует, но все-таки иметь вещь приятно. Если душа дэва заключена в склянке, как говорится в сказках, то моя душа — в этой чаше. Стоит ей разбиться, как я тотчас же испущу дух.

Сквозь низкие окна в комнату ворвались с улицы голоса. Это возвращались с работы ученики из сапожной мастерской. Солнце близилось к закату. Скоро должен был прийти Серхан, сын хозяйки, который возвращался по четвергам именно в это время.

Старуха поправила подушки на тахте и, прищурив добрые глаза, снова повернулась к Фридуну.

— Мечтала я, что будет у меня внук, я вручу ему чашу и тогда спокойно закрою глаза. А невестка не родит. Какие только заговоры и талисманы не пробовала! Ничего не помогает.

— Будет у тебя внук, мать, будет. И Серхан твой и невестка еще молоды.

— Но когда же? Я уж все глаза проглядела. Боюсь умереть, и тогда чаша…

— Ты опять о чаше, мать?! — проговорил, входя в комнату, Серхан, крепкий бронзоволицый мужчина высокого роста, и протянул руку Фридуну. Салам! Тоска меня забирает, когда слышу разговоры матери о чаше, и обидно становится за людей. Каждый связал свою жизнь с какой-нибудь вещью: один с золотом, другой с лавкой, третий с поместьем… Человек отдал душу чашам, которые сам же своими руками сотворил. Сделался их рабом, невольником… Будь проклята такая жизнь!

Часто видел Фридун своего квартирохозяина Серхана, паровозного машиниста, угрюмым, раздраженным. Он вносил с собою в дом какую-то гнетущую тоску, напряженность. Ласковое лицо матери тотчас же становилось серьезным и озабоченным, а жена Серхана Ферида невольно бледнела.

В то же время Фридун ясно чувствовал разницу в характере страха этих двух женщин. В страхе матери наряду с глубокой любовью была и ласка и немая покорность. В отношениях Фериды к мужу чувствовалась скрытая враждебность и упорство.

Вот и сегодня Серхан вернулся с работы мрачный; он сидел с Фридуном за столом и молча пил чай, который очень любил.

Уже выпив пять стаканов, он ожидал, когда подадут ему следующий. Маленькая, по сравнению с мужем, Ферида, быстрая и расторопная в движениях, принесла шестой стакан чаю и поставила перед Серханом.

— Отнеси это и вылей на могилу своих родителей! Я чаю хочу, а не мутной водички, — вскричал вне себя муж. И сильным движением оттолкнул от себя стакан…

Стакан ударился об стену и разбился вдребезги, горячий чай обжег Серхану руку. Это еще больше рассердило его, и он ударил жену, наблюдавшую за ним ненавидящими глазами.

— Убирайся вон!

Ферида не тронулась с места.

— Убирайся, говорят тебе! Убью!

— Бей! — вскричала Ферида. — Бей, сколько хочешь!

Серхан замахнулся, чтобы повторить удар, но Фридун вскочил и удержал его за руку.

— Как не стыдно! — проговорил он глухо. — Ведь вы мужчина!

На глазах Фериды показались слезы, но она не стонала; стояла прямо и гордо.

Вошла мать Серхана и, увидя эту картину, всплеснула руками.

— Что это, сын мой! — проговорила она, дрогнувшим голосом и повернулась к невестке: — Уйди, дочка! Уйди в ту комнату!

Ферида молча вышла. Мать принялась убирать осколки разбитой посуды. Серхан выбежал, хлопнув дверью.

— Он не виноват! — как бы извиняясь за сына, начала мать. — Работает, устает. Разве это у него работа? Хуже каторги! Не знает ни дня, ни ночи! Да еще всякий проходимец требует денег или подарков. Не дает — стращают, грозятся прогнать со службы, а даст — сам останется голодным, жена голой. Нет, он не виноват. Уж, видно, опять какая-нибудь неприятность, а он излил гнев на эту бедняжку…

Фридун молча слушал, старуха продолжала:

— Эх, сынок, жизнь женщины все одно, что жизнь собаки. Покойный отец его тоже обходился со мной не лучше. У меня, пожалуй, ни одного целого ребра не осталось. И этот такой же! Да и все бедняки такие! Про богатых не могу сказать, а у бедняков жены каждый день биты. Есть ли на свете хоть одна женщина, довольная своей жизнью?

— Сами мы во всем виноваты, — раздался голос Фериды из другой комнаты. — Отдали себя в полную их власть!

— Не говори так, детка! — с упреком в голосе ответила мать. После аллаха первый господин женщины — муж. Он может и убить ее, если захочет.

— Нет, — упрямо продолжала из-за двери Ферида, — этого не должно быть. Вчера я опять разговаривала с этой приезжей из Баку. Она говорит, что в Баку, да и повсюду в России, никто не смеет даже словом обидеть женщину, не то чтобы поднять на нее руку. Ни отец, ни муж, никто!..

— Ты поменьше слушай эту приезжую, детка! У русских одни законы, у нас другие.

— Будь прокляты наши законы… Сбегу я отсюда!

Старуха пошла в комнату, где находилась невестка, и прикрыла за собой дверь. Но Фридун долго слышал приглушенный спор двух женщин.

Жизнь этой семьи возбудила в Фридуне много новых мыслей. Он чувствовал невольное и глубокое уважение к Фериде, восстающей против семейного гнета. Раздумывая над ее судьбой, Фридун видел, что появилось уже новое поколение, стремящееся к новой, достойной человека жизни.

Наутро Серхан молча ушел из дому и вернулся только через четыре дня, усталый, разбитый и по-прежнему молчаливый. Вечер прошел без всяких происшествий.

Ночью, когда все уже спали, Фридун — услышал вдруг голос Фериды из соседней комнаты.

— Серхан! Серхан! — звала она мужа. — Ты слышишь меня?

— Что тебе? Говори.

— Я хочу спросить тебя, Серхан, кто я в этом доме?

— Ты, видно, с ума сошла! — проговорил Серхан, и тахта под ним заскрипела.

Однако Ферида продолжала спокойно, но упрямо:

— Мы, Серхан, кладем головы на одну подушку, так почему же ты не хочешь делиться со мной своими заботами, горем? Ведь вижу я — тяжелая у тебя служба, а тут еще заботы о доме… Почему ты всегда молчишь, Серхан?

— Спи лучше! — огрызнулся Серхан. — Твои плечи не для этого груза!

— А ты пробовал?

— Ладно, чего ты хочешь?

— Я хочу сказать, что и я человек. Но ты, как придешь домой, всегда молчишь. Что гнетет тебя? Откройся мне! Если я и не буду тебе полезна, то хотя бы облегчишь душу, разделишь со мной заботу.

Слышно было, как Серхан поднялся и сел на постели.

— Ладно, скажу, только отстань. Начальник хочет женить сына. И мы должны выложить каждый по пятьдесят туманов, чтобы сделать подарок. Иначе грозятся прогнать с работы. Вот и поделим заботу, найди мне не все пятьдесят, а только половину — двадцать пять туманов!

— Ну и что же? Что плохого в том, что ты открылся мне? — вздохнула Ферида. — По крайней мере теперь знаю, отчего у тебя мрак на душе.

— Будто оттого, что ты знаешь, мне стало легче! — мрачно ответил муж и снова замолчал.

А Ферида говорила еще долго, ласково утешала его и обещала придумать что-нибудь.

Наутро, после ухода Серхана на службу, Фридун отнес к часовщику свои ручные часы.

— Сколько дашь?

Часовщик оглядел Фридуна и взял часы.

— Сохранились неплохо, — сказал он, наконец осмотрев их. — Девяносто туманов.

— Бери! — сказал Фридун. Хотя он и хорошо знал нравы иранских купцов, но вступать в торг ему было противно.

Серхан вернулся снова через четыре дня и вечером, во время обычного совместного чаепития, когда Фридун искал повода заговорить с ним, неожиданно первый прервал молчание.

— Прошу прощенья, господин Фридун, — начал он с некоторым смущением. Раскаянье грызет меня… Но в какой семье не бывает раздоров?

В голосе его слышалась необыкновенная для него мягкость.

— Я-то готов забыть все, что было, — прервал его Фридун, — но вам бы следовало попросить прощенья у Фериды.

Серхан посмотрел на него удивленно.

— Я знаю, что работа у вас тяжелая, жизнь трудная, но к чему делать ее еще более трудной? — спокойно продолжал Фридун. — Жена может внести в вашу жизнь хотя бы маленькую радость. Зачем же вам отказываться от этой радости! Мало ли у вас и без того горечи в жизни? Ну как? Обещаете?

Искренность и сердечность, звучавшие в голосе и словах Фридуна, удержали Серхана от резкого ответа. Он выслушал его молча, в сильном смущении, и ничего не ответил.

— Теперь у меня к вам еще одна просьба, — продолжал Фридун. — Возьмите эти деньги. Это плата за комнату, за два месяца вперед. Я знаю, они вам нужны теперь. Нет, не удивляйтесь… Простите меня, в тот вечер я, сам того не желая, невольно подслушал ваш разговор с Феридой. На другой же день я хотел вручить эти деньги вашей матери, но она наотрез отказалась их взять. У вас, Серхап, прекрасная семья. Вам достаточно изменить свое поведение дома, и, уверяю вас, тяготы жизни покажутся вам куда менее значительными.

Казалось, эти ласковые слова неожиданно влили в сердце Серхана тепло, наполнили его грудь спокойной радостью и светом.

— Такого я еще не слыхивал, — порывисто сказал Серхан, обнимая и целуя Фридуна. — Будем братьями!

На другой день, проснувшись рано, Фридун вытащил из-под подушки спрятанную еще с вечера книгу и углубился в чтение.

Эту книгу он нашел как-то среди старых, потрепанных книг у букиниста. В ней были собраны речи Шейх-Мухаммеда Хиябани, произнесенные им в Тебризе в 1920 году, когда он возглавлял демократическое движение. Это были смелые призывы к борьбе против гнета тегеранской деспотической власти. И все же, несмотря на то, что в книге много говорилось о свободе и прогрессе, в ней не было ответа на вопрос, как же надо добиться такой жизни и как строить ее.

Фридун был настолько увлечен чтением, что не замечал времени. Но вот кто-то осторожно постучал в дверь, и появилась голова Серхана.

— Входи, входи, Серхан! — позвал Фридун.

— А я — то думаю, что это наш гость спит так долго? — проговорил Серхан, входя. — Оказывается, он тут книжки читает! Вставай, вставай, братец! Давай покушаем, а там опять читай, сколько угодно.

Фридун опустил книжку, поглощенный навеянными ею мыслями.

— Видно, интересная книжечка! — сказал Серхан, улыбнувшись. — Оденься, позавтракаем, а потом и мне расскажешь.

Фридун быстро оделся и прошел на маленький дворик умыться. Тем временем мать Серхана и Ферида быстро убрали комнату Фридуна.

Была пятница, свободный от работы день у Серхана.

— Вот послушай, что тут написано, — сказал Фридун и, развернув книгу, стал читать: — "Поднимись, народ, распрями свою спину! Встряхнись, скинь с себя вековой сон невежества и апатии! Разбей цепи угнетения! Стань хозяином своей жизни и своего труда! Строй жизнь так, чтобы пробить потомкам путь к прогрессу и счастью!.."

Серхан слушал с напряженным вниманием. Некоторых слов он не понимал, не все выражения были ему ясны, но он чувствовал в них что-то большое и светлое. Он повернулся к двери и позвал Фериду:

— Ферида! Поди сюда! И ты послушай!

Ферида вошла и села рядом с ним.

Фридун читал, останавливаясь на отдельных местах книги, чтобы разъяснить их и кстати, высказать свои мысли, которые его так волновали.

— "Маленькая сила, будучи хорошо организована, может на своем пути к правде и справедливости повести за собой большую силу. Это доказывает великий подвиг, совершенный большевиками в России в 1917 году под руководством Ленина…"

— Ленин!.. Россия!.. — тихо повторил Серхан, как бы выражая в этих словах свои самые сокровенные думы.

И именно в этих словах Фридун уловил ясный и отчетливый призыв: "Хорошо организованная сила… Ленин… Большевики…"

Он вспомнил об Азербайджане, о происшествии на гумне, о Хикмате Исфагани, который кричал: "Да это же большевик!.. Настоящий большевик!"

Почему это все хикматы исфагани так боятся этого слова? Почему одного этого имени достаточно, чтобы подвергнуться преследованию властей? Это слово и означает организованную силу, созданную Лениным и вставшую на защиту прав народа.

Те же мысли, по-видимому, волновали и Серхана.

— Скажи-ка, Фридун, — проговорил он, — почему наше правительство жестоко карает всякого, кто добром отзывается о России? Достаточно назвать кого-нибудь большевиком, как его уже тащат на казнь! Послушать наших господ, так даже кости большевиков давно должны были превратиться в прах. А приезжие рассказывают, что жизнь в России с каждым днем становится лучше. Неужели не стыдно нашим господам так безбожно врать?

Тут вмешалась Ферида:

— Конечно, богатеи ничего хорошего о большевиках не скажут! А вот такие, как ты да я, живущие своим трудом, только и говорят, что о счастье народа в России. Не так ли, братец Фридун?

— Конечно, так! — ответил Фридун, радуясь тому, что в сердцах этих забитых нуждой и лишениями людей таятся светлые надежды и благородные мысли. — Да, по рассказам знающих людей, там не найдешь ни одного безработного, открыто множество школ, где учатся дети народа, все без исключения. У всех в Советской России, от самых главных начальников и до последнего крестьянина, одинаковые права. Там ни один человек не смеет обидеть или оскорбить другого, не то что бить. Там не существует ни взяточничества, ни злоупотребления служебным положением. Большая и чистая жизнь в Советской России!..

Фридун говорил, а Серхан и Ферида, сидя рядом, с затаенным дыханием ловили каждое его слово.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Фридун все ждал, что приедет Курд Ахмед и достанет ему какую-нибудь работу. Но проходили дни за днями, а Курд Ахмеда все не было.

Фридун еще два раза заходил на склад, справлялся о Курд Ахмеде и, наконец, стал самостоятельно искать себе работу. Без нее он не мог жить и учиться в Тегеране. И надо было спешить, потому что тех денег, что оставались на его долю после продажи часов, не могло хватить надолго, хотя он и жил впроголодь.

Но какую работу он мог себе найти в Тегеране? Конечно, лучше всего было бы получить, как это было в Тебризе, место учителя в средней школе. Но надежд на это было мало. Он хорошо знал, что в Тегеране полно безработных педагогов с высшим образованием, а у него всего лишь среднее.

И все-таки Фридун решил наведаться в министерство просвещения.

У входа в министерство толпилось много народу. Озабоченные лица людей и отрывистые фразы красноречиво говорили о том, что и они ищут работы.

Преодолевая волнение, Фридун спросил у одного из них, к кому надо обратиться за получением места в школе. Тот посмотрел на Фридуна.

— Какое у вас образование?

Фридун сказал, что окончил среднее педагогическое училище.

— А откуда вы? — спросил тот.

— Из Азербайджана…

— Милый мой, — сказал собеседник Фридуну, и в голосе его послышались нотки горечи. — Поищите себе какую-нибудь другую службу. Если примут вас письмоводителем в захудалую контору, возблагодарите господа бога. Вот я получил высшее образование, и сам из Гиляна. Целый месяц обиваю здесь пороги и, кроме "приходите завтра", ничего путного не дождался.

Выслушав эту жалобу, Фридун тем не менее решил попытать счастья. Расспрашивая то одного, то другого, он попал, наконец, к секретарю министра. Это был высокий молодой человек в очках, с гладко причесанными черными волосами. Перед ним стояло несколько просителей. Пробормотав одному что-то невнятное, он обратился к другому, третьему и, наконец, через головы толпившихся добрался до Фридуна.

— А вам что, сударь?

Фридун сказал, что пришел по поводу работы. Секретарь задал ему те же вопросы, что и незнакомый собеседник на улице, и, выслушав Фридуна, усмехнулся.

— Поищите себе, сударь, работы в другом месте! — презрительно бросил он и отвернулся.

Фридун вышел из министерства глубоко опечаленный. Он шел, не зная куда и зачем.

Жизнь города была в разгаре. На перекрестке двух улиц, где шла оживленная торговля с рук, какой-то бойкий продавец махнул перед его глазами парой дамских чулок.

— Сударь! Лучший американский товар!..

Фридун прошел мимо.

Здесь, на рынке, смешались в одну общую, безликую массу тысячи мелких торговцев, проходимцев, людей без определенных занятий. Жизнь без достойных человека стремлений захватила их и несла неведомо куда.

Многотысячная, бурлящая человеческая масса громко горланила, Фридуну показалось, что этот смрадный поток, захватив его поглотит целиком, оторвет от родной почвы, оттого мира, в котором живут и борются сотни тысяч обожженных солнцем тружеников земли, таких, как дядя Муса, тысячи тружеников города, таких, как Серхан. На мгновение этот мир труда ожил перед глазами Фридуна, напоминая медленно текущую широкую, многоводную реку. Но какая непобедимая сила таится в ее спокойном течении? Найдется ли, наконец, человек, который сумеет выявить, организовать и привести в действие эту силу, показать ей ее величие: "На, смотри! Вот на что ты способна!"

Тут внимание Фридуна привлекло большое здание с вывеской на персидском и английском языках: "Англо-иранская нефтяная компания". Фридун задумался. Он вспомнил ходившие в народе многочисленные рассказы о том, как эта компания разлагает души иранцев, плодит предателей и изменников родины.

"Нет, нет! — пронеслось в голове Фридуна. — Я соглашусь скорее на голодную смерть, чем пойду работать в это гнездо кровопийц! Не стану служить тем, кто несет гибель родине!"

И с чувством отвращения он отошел от здания.

Но какую-то работу надо все же найти. Не попытать ли счастья в министерстве торговли и промышленности? Фридун ухватился за эту мысль и отправился туда.

Швейцар сердито оглядел его.

— Вы к кому?

Фридуну была хорошо известна манера швейцаров — робких они в здание не пропускали.

— Я к министру! — смело ответил Фридун.

— Его нет!

— Ну, тогда к заместителю, — бросил Фридун небрежно и, не задерживаясь у входа, стал подниматься вверх по-лестнице.

В большом зале служитель направил его к секретарю.

Постучавшись в дверь, Фридун открыл ее и вошел.

— Разрешите?..

За большим письменным столом сидел уже немолодой человек с тронутым оспой лицом и разбирал лежавшие на столе бумаги. Секретарь окинул Фридуна равнодушным взглядом и снова занялся своим делом.

— Я к вам, сударь! — тихонько кашлянув, сказал Фридун.

Секретарь даже бровью не повел.

Фридун сказал несколько громче:

— Меня к вам направили, сударь!

Как будто ничего не слыша, секретарь поднялся и, тихо насвистывая, вложил бумаги в папку и понес ее к застекленному шкафу.

— Сударь, я говорю, меня к вам направили! — почти выкрикнул Фридун.

— Я не глухой и не слепой! — чуть повернувшись, проговорил секретарь, отчеканивая каждое слово, и снова сел на свое прежнее место за столом.

Еще несколько минут он возился с бумагами, распределяя их по папкам, наконец покончив с этим, поднял равнодушные глаза на Фридуна.

— Что скажете?

Фридун объяснил секретарю цель своего посещения и просил допустить его к заместителю министра.

— По такому маловажному вопросу беспокоить господина заместителя министра?! — презрительно спросил секретарь. — Лучше займитесь чем-нибудь полезным… Откройте лавочку, торгуйте!

И секретарь приподнялся, как бы собираясь оставить просителя одного.

— Благодарю вас за умный совет! — делая нажим на слове "умный", проговорил Фридун и вышел из комнаты.

Однако Фридун не падал духом. Он продолжал ходить по торговым фирмам и предприятиям. Эти поиски привели его, наконец, в контору табачной фирмы братьев Сухейли.

Было время обеда. В конторе за одним столиком сидели трое и ели плов. При виде обедающих Фридун повернулся, чтобы выйти, но один из них, приняв его, по-видимому, за лавочника, быстро поднялся с места.

— Пожалуйте, сударь, пожалуйте! Садитесь, пообедайте с нами!

Фридун, смутившись, стал благодарить.

— Мы готовы служить вам! Что вам угодно? У нас отличный курдистанский табак! — со слащавой любезностью говорил подошедший к нему человек, вытирая платком жирные пальцы.

— Я не купец! Я не торгую табаком! — пробормотал Фридун и тихо добавил: — Я ищу работу.

— Какую работу? — поинтересовался один из братьев Сухейли.

— Конторскую.

Сухейли задумался.

— А вы откуда?

Фридун, уже не сомневавшийся в отказе, все же ответил:

— Азербайджанец!

Сухейли подошел к сидевшим за столиком братьям; немного пошептавшись с ними, он спросил Фридуна:

— А вы хорошо владеете персидским?

— В совершенстве!

Три брата снова пошептались.

— Работы будет очень много, и все должно быть у вас в порядке! наконец сказал Сухейли.

— Обязуюсь! — ответил обнадеженный Фридун.

— Хорошо, двадцать туманов в месяц. А дальше посмотрим, — сказал Сухейли.

Фридун хотел сказать, что пятнадцать туманов платит только за комнату, но испугался получить отказ и согласился.

Так Фридун начал работать в конторе братьев Сухейли, владельцев табачной фирмы. Они закупали табак главным образом в Азербайджане и Курдистане. Избегая посредничества купцов, они часто устанавливали непосредственную связь с табаководами на местах и закупали сырье по низкой цене. Для укрепления своих коммерческих связей с Азербайджаном фирме нужен был человек, знающий азербайджанский язык, поэтому Фридун был для них находкой. Они собирались в дальнейшем, если их новый служащий проявит способности, посылать его в Азербайджан и Курдистан для закупки листового табака непосредственно у крестьян и для предварительной контрактации.

Фридун приходил на службу раньше всех и уходил из конторы последним, проводя весь день от восхода до заката солнца за работой, и это нравилось братьям Сухейли.

В путаных коммерческих операциях фирмы многое казалось Фридуну странным. Фирма снабжала сырьем государственную табачную фабрику. Фридун часто слышал разговоры о подношениях стоимостью в десятки тысяч туманов разным должностным лицам. В коммерческих операциях братьев Сухейли принимал близкое участие даже один депутат меджлиса. И это было основным источником его доходов.

С первого же дня поступления на службу Фридуну было поручено вести две конторские книги. Одна из них, висевшая в конторе над столом старшего Сухейли, считалась официальной, и все доходы записывались в нее уменьшенными почти в пять раз. Во вторую же книгу записывались подлинные доходы и расходы фирмы, она ежедневно тщательно проверялась хозяевами и хранилась под замком.

Фридун рассчитывал, что в раскрытии этой коммерческой тайны может помочь ему только Курд Ахмед, которого он продолжал ожидать с нетерпением.

В один из воскресных дней Фридун, получив у хозяев разрешение отлучиться на час, опять пошел на склад, по ему ответили все то же:

— Господин Курд Ахмед не приехал.

Фридуну показалось, что его здесь уже запомнили, и он решил пока на складе не появляться.

Однажды вечером, вернувшись домой, Фридун застал Фериду и мать Серхана в сильном волнении. Не дожидаясь расспросов Фридуна, Ферида начала рассказывать:

— Ах, братец Фридун, какие подлые дела творятся на свете! Иной раз думаешь, лучше бы родиться бесчувственным камнем.

И Ферида рассказала драму приехавшей из Баку бедной девушки, которую она, не скрывая этого, очень любила.

Эта девушка, будучи персидской подданной, вместе с семьей, состоявшей из престарелых родителей и младшего брата, вернулась в 1930 году из Баку к себе на родину. В Баку девушка окончила зубоврачебный институт, но, вернувшись в Иран, устроиться на работу не могла. Как все иранцы, вернувшиеся на родину из Советской страны, она была взята на подозрение. Еженедельно она была обязана отмечаться в полицейском участке и не имела права выезжать из города без ведома полиции. Нередко ее вызывали в жандармское управление и настойчиво допрашивали.

— С какой целью вы прибыли сюда? Какие задания получили от большевиков? — мучили ее там, добиваясь нужных жандармерии показаний.

А сегодня утром к девушке явились полицейские и, забрав ее со всей семьей, увели в участок, чтобы оттуда выслать в Аравию, как называют в народе южную часть Ирана, населенную грабами.

При налете полиции, которая с бранью выбрасывала вещи семьи на улицу, собрались все соседи. Побежала туда и Ферида. Улучив минуту, девушка из Баку обняла подругу.

— И вот эти книги успела она мне украдкой дать на прощанье. Шепнула, что все время прятала их от жандармов, даже в землю закапывала. Вот посмотрите, как пожелтела бумага и отсырели переплеты… — И Ферида, вытерев набежавшие на глаза слезы, принесла четыре книги с истлевшими от сырости углами и покоробившимися переплетами.

Фридун перелистал их. Все они были отпечатаны в Баку старым арабским шрифтом. Две из них были по медицине, третья — роман Джнованьоли "Спартак", а на титульном листе четвертой стояло: "Максим Горький", а пониже: "Мать". Фридун знал, что в высших кругах и в официальной печати о Горьком говорили с ненавистью, но чувствовалось, что он для них несокрушимый, наводящий ужас гигант. Они ненавидели его, но отрицать не имели сил. А для Фридуна Максим Горький был как бы омываемый водами океана, живущий своей загадочной жизнью, еще не открытый для него утес.

В какой-то правительственной газете Фридун прочитал, что Горький, отрицая все религии и аллаха, создал новую религию и нового бога. Этот бог разрушает все старые представления, все законы морали, увлекая людей в греховный мир, где нет ни законов, ни веры, ни правопорядка.

Эти слова, бросая читателей в дрожь, вместе с тем возбуждали в них и непреодолимое любопытство: да кто же этот бесстрашный человек, выступивший против аллаха, открывший нового бога? Хотя бы одну строчку увидеть из написанного им!

Вначале, когда Фридун впервые прочитал подобное, он почувствовал пробуждение именно такого любопытства, но впоследствии, услышав от людей другого лагеря совершенно противоположные суждения о Горьком, Фридун загорелся настоящим интересом. По словам этих людей, Горький был великим художником, который показал миру истинную правду жизни — правду, которую до него ни один писатель не сумел раскрыть так глубоко и ясно.

Случайно оказавшаяся в его руках книга давала теперь Фридуну возможность непосредственно познакомиться с произведением русского писателя. Фридун заторопился.

— Спрячь эти книги! — сказал он Фериде, возвращая первые три. — А эта пусть пока останется у меня. Отдам после.

С первых же строк книга захватила Фридуна. По мере чтения ему казалось, что это не описание незнакомых ему людей, живущих где-то далеко от него, в рабочей слободке, а живые и близкие, с детства знакомые ему картины…

"Возвращаясь домой, ссорились с женами и часто били их, не щадя кулаков", — с волнением читал Фридун, и ему казалось, будто кто-то, крепко взяв за руку, водит его по улицам, входит с ним в дома и, открывая перед ним самые сокровенные думы и переживания людей, настойчиво спрашивает: "Ну как? Верно? Ты узнаешь эту жизнь?"

Вот он читает о Михаиле Власове и начинает глубже понимать причину грубости и вспышек злобы Серхана и многих, многих Серханов.

"Не все люди виноваты в грязи своей", — читал он у Горького и задумывался: ну, а кто же виноват? Потом он читал снова:

"Люди привыкли, чтобы жизнь давила их всегда с одинаковой силой, и, не ожидая никаких изменений к лучшему, считали все изменения способными только увеличить гнет".

Нет, надо изменить эту жизнь! Вот первая мысль, которую пробудила в Фридуне "Мать", Горького. В ней, в этой книге, он находил ответ на многие вопросы, которые так волновали его за последние месяцы, заставляя почти физически страдать. Ему казалось, что до этого дня он ходил по земле, как слепой, ничего не видя и руководствуясь одним инстинктом. Сейчас Фридун точно держал в руках факел, который освещал все вокруг вплоть до самых темных, самых смрадных уголков жизни. Пламя этого факела обливало беспощадным, ярким светом и хикматов исфагани, и приказчиков мамедов, и жандармов али, обнажая звериное нутро правящего класса и его приспешников. При свете этого факела еще яснее становилась Фридуну трагическая судьба тети Сарии, Гюльназ, Фериды…

Мир, разделенный на два непримиримых лагеря, отчетливо предстал перед Фридуном. В одном гигантском лагере были миллионы людей труда, творцов всех земных богатств, созидателей, с натруженными, мозолистыми руками.

"Для нас нет нации, нет племен, есть только товарищи, только враги. Все рабочие — наши товарищи, все богатые, все правительства — наши враги… Мы все — дети одной матери — непобедимой мысли о братстве рабочего народа всех стран земли…" — с волнением читал Фридун слова Андрея Находки.

Фридуну, который всегда мечтал о том, чтобы люди жили хорошо и радостно, Горький показывал ту реальную и величественную силу, способную создать такую жизнь. Для этого надо было идти путем, по которому шел Павел Власов. Путь этот тяжел и опасен: тюрьмы, ссылки, лишения ожидали на нем путника. Но это был единственно верный путь к свободе и счастью, путь борьбы, и Фридун невольно связывал прочитанное в книге с тем, что нередко пересказывала ему Ферида со слов приезжей из Баку…

Там, за рекой Аракс, на той стороне границы, люди труда создали свободный и счастливый мир, но они завоевали его в борьбе.

Это — путь убежденных, бесстрашных героев.

Но разве нет в его стране таких героев? Да, и в его стране есть люди, которые пойдут на смерть в борьбе за свободу, за счастье народа! Только страшный гнет превращает таких благородных людей народа, как дядя Муса, тетя Сария, Серхан, в рабов. Но если и закипает в них гнет, — он пожирает их самих, потому что нет человека, который поднял бы их, объединил и повел на борьбу. Им нужен свой Павел Власов — человек, который смело повел бы их за собой, который провозгласил бы: "Да здравствует социал-демократическая рабочая партия, наша партия, товарищи, наша духовная родина!"

"И у нас должны найтись такие, как Павел Власов! Но у нас нет организации, которая воодушевляла бы их, открывала перед ними новую перспективу. У нас нет "духовной родины"! — Фридун чувствовал, как все больше и больше проясняются его мысли, принимая четкие очертания, как он все ближе подходит к какому-то твердому, непреклонному решению.

До каких пор будет он жить с оглядкой, в страхе, по-воровски скрываясь от закона? Надо уничтожить этот закон, эти порядки, превращающие людей в рабов!

Так Фридун пришел к мысли о том, что надо постепенно собрать вокруг себя людей, самых смелых, самых честных сынов родины… И тогда придет день, когда прозвучат на всю страну великие слова: "Долой деспотию! Долой власть богачей! Да здравствует мир свободы и труда!"

Лишь тогда Фридун будет иметь право ходить с гордо поднятой головой, зная, что у него есть организация, есть духовная родина.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На Тегеранской равнине бушевал ураганный ветер. Сквозь густой туман пыли все так же нещадно палило землю оранжевое солнце.

При закрытых окнах невозможно было усидеть в комнатах от духоты, а в открытые окна мгновенно врывался ветер, занося все слоем пыли и песка.

— Вот вам и прелести Востока! — проговорил фон Вальтер, раздраженно захлопнув окно.

Он включил сразу все три электрических вентилятора, установленные в разных углах кабинета, и, подойдя к небольшому овальному зеркалу на стене, стал заботливо расчесывать остатки жиденьких волос на висках.

Люди, часто бывавшие в обществе фон Вальтера, обычно наблюдали во время беседы за его рукой. Если она, поднявшись к виску, медленно и аккуратно поглаживала волосы, это значило, что собеседник настроен благодушно.

Голова фон Вальтера по сравнению с маленькой круглой фигуркой казалась непомерно большой. Рыжие густые брови его почти закрывали водянистые глаза. У фон Вальтера были отвислые, толстые губы, и только прямой и изящный нос казался чужим, будто случайно очутившимся на этом лице.

Он только что вернулся с послом от Реза-шаха. Визит был предпринят по телеграфному указанию Риббентропа и с согласия фюрера. Цель визита обменяться мнениями относительно расширения ирано-германской торговли, посылки в Иран новых немецких специалистов и советников, и оказания помощи иранской армии.

Они были приняты Реза-шахом в мраморном дворце. Кроме министра двора Хакимульмулька, никто из придворных при этой беседе не присутствовал, а это значило, что шах придает встрече большое значение и намеревается сохранить ее содержание в строжайшей тайне.

Когда фон Вальтер и посол вошли в кабинет, шах стоял у стены, где висела большая географическая карта. Фон Вальтер зорким взглядом оглядел шаха с головы до ног. Шах был одет в военный китель с блестящими золотыми погонами, на ногах его были зеркального блеска высокие сапоги. Высокого роста, очень смуглый, с волосатыми, почти черными руками и угрюмым лицом, шах казался неприветливым. Лишь изредка на губах его появлялась вынужденная, деланная улыбка.

— Образ мыслей и практическая деятельность вашего величества духовно сближают наши страны и создают между нами идейное единство. Дружба, покоящаяся на такой прочной основе, должна быть незыблемой, — говорил посол.

— Мы с восхищением следим за решительными действиями фюрера, согласился с ним шах. — В международных отношениях много такого, что должно быть изменено, старые договоры должны быть разорваны. Германия в Европе и Иран на Востоке должны восстановить свое былое величие.

— Это как раз то, к чему мы стремимся! — вставил фон Вальтер и, подойдя к карте, указал на Германию. — Мы задыхаемся в этой тесной клетке!

— Мы прекрасно вас понимаем. Мир должен быть перестроен по-новому, ответил Реза-шах.

Послу было ясно, чего ждет от них Реза-шах.

— Ваше величество правы! Свою историческую миссию фюрер начнет с Европы, а затем перейдет к Востоку. Ирану суждено восстановить свое великое историческое прошлое.

Фон Вальтер, задержавшийся у карты, скользнул рукой по Апшеронскому полуострову с городом Баку на его острие.

— Интересы Германии и Ирана совпадают. Но и враг, стоящий на наших путях, один. Имя ему — большевизм! Против него надо открыть крестовый поход. И фюрер способен сделать это!

Глаза Реза-шаха сверкнули недобрым огнем.

— В этом деле мы будем вашими верными союзниками. Вот уже двадцать лет, как мы удерживаем этот большевистский поток. И всякий, кто выступит против Советов, может рассчитывать на любую помощь с нашей стороны.

Имитируя почтительность, посол улыбнулся.

— Мы высоко ценим отношение вашего величества к Советам. Нас объединяют не только экономические интересы, но и общность идеологии, общность целей…

Спустя час они вышли от Реза-шаха. Во время разговора присутствовавший при встрече министр двора Хакимульмульк все время молчал, разрешая себе только одну фразу:

— Так точно, ваше величество!

Министр был явно не в духе, и фон Вальтер никак не мог догадаться о причине этого.

Вальтер все еще стоял перед зеркалом, заботливо и любовно разглядывая лицо, поглаживая волосы на висках. Мысль его неотступно вертелась вокруг Реза-шаха и беседы с ним. Результаты ее были отличными.

Шах дал согласие на эксплуатацию немцами медных рудников в Зенджане; принял предложение о размещении в министерствах финансов, торговли и промышленности, почты и телеграфа и внутренних дел дополнительно еще тридцати немецких специалистов и советников. Для разработки вопросов торговли было признано необходимым образовать смешанную комиссию из представителей обеих стран. Предложение о вооружении иранской армии по современному немецкому образцу, об укреплении в ней боевой дисциплины получило также полное и безоговорочное одобрение шаха.

Дверь кабинета приоткрылась, и появилась голова Залкинда, старшего германского советника при министерстве внутренних дел.

— Разрешите! — проговорил Залкинд и, хотя он был в штатском костюме, войдя в комнату, отдал честь по-военному:

— Сертиб Селими уже здесь? — спросил фон Вальтер, указывая ему на кресло.

Залкинд виновато посмотрел на Вальтера.

— Не захотел приехать? — не дожидаясь ответа, сказал Вальтер. — Я так и знал.

— Упрямый человек! — проговорил было Залкинд, но, увидев, что Вальтер принялся теребить пальцами волосы на висках, что было у него признаком раздражения, умолк.

— Враг! — поправил его фон Вальтер.

— Когда я предлагаю кого-нибудь на служебное место, отвергает. И серхенгу чинит препятствия. Лучше бы убрать его вовсе.

Вальтер пристально взглянул на Залкинда.

— Если сумеем перетянуть на свою сторону, будет полезен. Он имеет несомненное влияние в кругах офицерства и интеллигенции. Вы свободны, холодно добавил он.

Не успел Залкинд выйти, как позвонил по внутреннему телефону комендант посольства.

— Господин фон Вальтер, разрешите доложить, к вам просится Гусейн Махбуси.

— Пропустите!

Махбуси вошел быстро, но бесшумно и окинул фон Вальтера торопливым, воровским взглядом.

Вальтер также искоса взглянул на него. За пятнадцать лет работы в странах Востока он немало встречал людей, подобных Гусейну Махбуси. Натаскивать, обучать, подготовлять их стало его профессией. В таких людях заключалась вся сила Вальтера. Это были его глаза, уши, а подчас и готовые на любые преступления руки. В условиях всеобщей ненависти народа они были необходимы гитлеровским представителям. Но фон Вальтеру знакома была и наглость этих подонков общества: дай им волю, они переметнутся в противоположный лагерь и предадут тех, кто их кормит. Поэтому он был с ним строг и осторожен, а разговаривая с глазу на глаз, держал руку на револьвере.

Ответив на приветствие Махбуси, фон Вальтер поднялся с места и, сделав несколько шагов, резко остановился.

— Итак, не сумел установить связи с сертибом?

— Нет! Близко не подпускает, — тихо ответил Махбуси. — С самого начала у нас не клеилось.

Вальтер нахмурил брови, и водянистые глаза его скрылись под ними.

Махбуси стал торопливо оправдываться, напомнил о собранной им информации, о деле Гамида Гамиди… Вальтер остановил его:

— Поручения мои выполнил?

— Да, все готово! — радостно ответил Махбуси. — Вот адрес интересующего вас дома. Хозяйку звать Гамарбану-ханум, второе ее имя Саадат-ханум. Я уже говорил с ней. Она всецело в наших руках, у нее бывают самые знатные люди города. А вот и адрес господина Эрбаба Ханафи. Расторопный человек. Готов на любое дело. Прикажите принести голову родной матери, так…

Фон Вальтер прервал его:

— Поддерживай связь с Гамарбану-ханум. Узнай о всех женщинах. Составь их список и через три дня принеси мне. Так же и список посетителей дома. А господина Эрбаба Ханафи приведешь ко мне завтра в полночь. Прощай!

Махбуси вышел.

Вальтер сел за стол и задумался. Он перебирал мысленно события последних дней, и перед глазами его проходили Реза-шах, Хакимульмульк, Хикмат Исфагани, Гусейн Махбуси, а в ушах звучали громко слова: "былое величие", "великая иранская держава", вызывая презрительную улыбку.

— Болваны!.. Идиоты!..

Мысли устремились в ином направлении. Отошли в сторону Реза-шах, Хакимульмульк, Исфагани… "Германская империя!…" Точно на карте простерлась она перед его внутренним взором от берегов Ла-Манша через Персидский залив до Индийского океана…

Но мечты его шли дальше: вот фон Вальтер от имени великой империи правит Ираном. Реза-шах, Хакимульмульк и прочие иранские сановники, почтительно склонив головы, покорно слушают его указания о новых арийских порядках в управлении провинции Ирана, а потом тихо, так тихо, как только что сделал это Махбуси, выходят из комнаты.

Телефонный звонок прервал его мысли. Говорил посол. Просил ускорить встречу с представителями иранского купечества.

Повесив трубку, фон Вальтер посмотрел на часы и вспомнил о предстоящей встрече с Хикматом Исфагани. Уже время! Позвонив, приказал подать машину. И, в последний раз взглянув на себя в овальное зеркало, вышел.

Хикмат Исфагани, учтиво улыбаясь, проводил Вальтера до самых дверей. Даже постоял у крыльца и поглядел ему вслед. Потом вернулся в кабинет и, согнав с лица улыбку, позвал служителя:

— Подай кальян и попроси ко мне господина Курд Ахмеда… Софи Иранпереста тоже.

Уже две недели, как Курд Ахмед, успешно завершив операции по отгрузке товара, вернулся из Басры. Каждое воскресенье он с нетерпением ожидал на складе Фридуна. Несколько раз порывался расспросить служащих склада, но из осторожности не делал этого.

Всевозможные предположения роились в голове Курд Ахмеда. Быть может, Фридун раскаялся, отступился, а то, что произошло на гумне, было лишь случайной вспышкой молодости?

Курд Ахмеду тяжелы были эти сомнения. Фридун нравился ему. Больше всего пугала Курд Ахмеда мысль о том, что он попал в руки полиции. Но в таком случае серхенг Сефаи должен был знать об этом и, конечно, не преминул бы сообщить все Хикмату Исфагани. Почему же тогда молчит его хозяин?

Эти мысли не покидали его все последние дни.

Когда Курд Ахмед вошел в кабинет Хикмата Исфагани, Софи Иранперест уже сидел там и угодливо улыбался.

Хикмат Исфагани принял Курд Ахмеда радушно, поинтересовался здоровьем:

— Вы неважно выглядите… Уж не больны ли?

Поблагодарив за внимание, Курд Ахмед задумался о причине столь любезного обращения с ним. Но Хикмат Исфагани уже начал беседу, стараясь придать ей сердечный характер.

— Я вас пригласил к себе, господа мои, чтобы попросить у вас помощи. Я попал в весьма затруднительное положение. — И Хикмат Исфагани продолжал все тем же мягким и даже несколько грустным тоном: — Мне надо либо отказаться от своих убеждений, либо потерпеть банкротство и превратиться в нищего. На первое я не могу пойти. Как может мужчина поступиться честью и совестью ради земных благ! Не дай бог! Не дай бог! Разве буду я тогда достоин папахи, которую ношу на голове?!

Нет! Нет! Но я боюсь не голода, а бесчестий. Разорись я, и мои противники — Бадр, Никпур, Манук Мартин и другие — растопчут мою честь, ославят мое доброе имя, сотрут с лица земли…

Что делать? Как быть? Посоветуйте мне!..

Курд Ахмед открыл было рот, чтобы сказать, что он ничего не понял из его речи, но Хикмат Исфагани продолжал:

— Дело в следующем, друзья мои! Только что господин фон Вальтер сообщил мне по секрету, что эти сукины дети — Бадр, Никпур и Манук Мартин — тайком сговорились с германскими и английскими торговыми представительствами скупать на рынке все виды импортных товаров: сахар, мануфактуру и прочее. Затем они назначат на все это цену, какая им вздумается. Одновременно они намереваются выбросить на рынок отечественные товары, предназначенные на вывоз, — шерсть, кожу, жиры, меха. Это сразу же обесценит их. Теперь вы понимаете, какая это бесчестная игра? Хотят без ножа народ зарезать.

— Этого нельзя допустить! — с жаром сказал Курд Ахмед, который ясно представил себе, в какую пучину бедствий ввергнет эта операция сотни тысяч крестьян, мелких торговцев, ремесленников и городскую бедноту. — Сейчас как раз у крестьян сезон продажи шерсти, кожи, мехов, и, конечно, если выбросить эти товары на рынок, цены на них неудержимо покатятся вниз, и тогда крестьянину не окупить и десятой доли своего труда. С другой стороны, скупка импортных товаров поведет к непомерному росту цен на них, и эта спекуляция особенно ударит по простому народу — прежде всего по крестьянству. Помещик, конечно, выколотит из крестьян все свои потери.

Хикмат Исфагани слушал Курд Ахмеда с закрытыми глазами, покуривая кальян.

— Все это так, братец! — со вздохом проговорил он. — У этих людей поистине нет ни совести, ни чести… Но что же нам делать?

— Тут долго думать не приходится! — взволнованно ответил Курд Ахмед. Разве мы обязаны поддерживать торговые операции только с немцами и англичанами? Разве нет у нас более мощного покупателя и продавца? значительно добавил он.

Хикмат Исфагани понял намек. Всплеснув руками, он быстро прошелся по комнате.

— Конечно, так! — заговорил он. — Вы имеете в виду нашего северного соседа? Какое мне дело до большевизма и социализма? Я же не идеи буду покупать у него! Я буду сбывать ему свой изюм, шерсть, кожу, а получать у него сахар, ситец, машины. Всему миру известно, что русский ситец, русский сахар ни с каким другим в сравнение не идут. Но нет! Наши господа хорошие не желают этого, не можем мы, говорят, торговать с большевиками!

Эти слова Хикмата Исфагани, намекавшие на срыв иранским правительством в 1938 году советско-иранского торгового договора, заставили Курд Ахмеда насторожиться.

— Но как же вы думаете поступить, сударь? — спросил он, окинув фигуру Хикмата Исфагани недоверчивым взглядом.

Хикмат Исфагани сел в кресло и снова взялся за кальян.

— Не знаю, милый мой, не знаю! — проговорил он, закрыв глаза. Посоветуйте, как быть? — И тут же добавил, не ожидая ответа: — Самое верное дело: бить врага его же оружием. Надо задержать на складе весь импортный товар, который вы отгрузили из Басры, и скупить весь подобный импортный товар у мелких и средних купцов. А запасы кожи, шерсти, мехов, жира выбросить на рынок.

Курд Ахмед хотел было возразить, но Хикмат Исфагани остановил его:

— Выслушайте до конца, сделайте одолжение! Я уже сказал, что совести своей ни за какие деньги не продам. Послушайте дальше. Когда эти господа барды и никпуры увидят, что мы тоже наводнили рынок отечественными товарами, они уже не оставят на своих складах ни одного золотника этих товаров и взамен будут лихорадочно закупать импортные. Вот тогда-то мы при поддержке нашего друга фон Вальтера приберем к рукам и выбросим на рынок импортных товаров в десять раз больше, чем запасено нашими конкурентами. Цены на импортные товары сразу упадут. И пусть покупает их бедный люд, крестьяне, неимущие, сколько их душе угодно. Далее мы закупим на рынке все наличные запасы сырья — кожи, шерсти, мехов и сдадим германскому торговому представительству, конечно, по прежнему курсу. Пусть крестьянин привозит на рынок всю свою продукцию, какая есть у него в хозяйстве. Так мы спасем от кризиса и крестьян и мелких торговцев, дадим им хорошенько заработать. Пусть знают тогда все, что есть люди, которые заботятся о народных нуждах!

Курд Ахмед вышел, напряженно соображая, какой оборот примет план хозяина на практике.

Хикмат Исфагани повернулся к Софи Иранпересту, который все это время сидел молча и только почтительно кивал головой.

— Ну! Что пялишь глаза, сударь? Ты, конечно, видишь, что я по капле отдаю всю кровь за благополучие народа? Ступай и напиши в своей газете хоть десятую долю того, что ты сейчас здесь услышал и увидел!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Сертиб Селими сидел в просторном кабинете с огромным, во всю стену, окном и просматривал последний номер газеты "Эттелаат". В газете были напечатаны позаимствованные из лондонской и парижской печати обширные материалы о московских переговорах. Писалось в них о составе делегаций английского и французского правительств, высказывались предположения о возможных результатах этих переговоров между тремя державами, причем подчеркивалась неизбежность безоговорочного принятия советским правительством предложений Англии и Франции. Центральным вопросом, который занимал всю печать, был вопрос о Польше: газеты утверждали, что Франция и Англия озабочены больше всего соблюдением государственных интересов Польши, защитой ее суверенитета и независимости.

Сертиб Селими хорошо понимал, почему так много и так громко говорят о "национальной независимости" и "государственной безопасности" Польши представители крупнейшего в мире колониального государства, угнетающего сотни миллионов людей во многих частях света.

Он встал и, швырнув газету на стоявший в углу столик, вышел на балкон.

Сертиб Селими казался сегодня более обычного расстроенным и грустным. Он пришел к убеждению, что после тебризских расследований ему невозможно оставаться в министерстве внутренних дел.

Вначале все члены комиссии, обсудив материалы о поведении Гамида Гамиди, пришли к единодушному решению — указать в своем акте действительные причины, побудившие этого во всех отношениях честного и искреннего человека выступить против политики правительства.

И на самом деле произвол и беззаконие помещиков и землевладельцев перешли все границы допустимого. Города переполнены безработными и нищими. Положение народа невыносимо. А ведь все, чего добивался Гамид Гамиди, — это провести необходимые меры к облегчению тягостной для народа жизни.

В этом духе сертиб Селими и собирался написать заключение комиссии, но в результате интриги серхенга Сефаи комиссия в полном составе была, неожиданно вызвана к министру внутренних дел.

Выслушав сообщение комиссии, министр сказал:

— Как бы его величество не подумал, что комиссия состоит из единомышленников Гамида Гамиди. Ступайте и еще раз подумайте над заключением! Правительство его величества не может ставить интересы крестьян выше интересов помещиков и крупных землевладельцев.

И вот все члены комиссии, за исключением Явера Азими, словно потеряв рассудок, стали в один голос утверждать, что Гамиди не более как бунтовщик и предатель родины. Когда же сертиб Селими попытался возражать, ему было заявлено, что он может написать особое мнение, а комиссия в целом даст только такое заключение.

Сертиб Селими оказался в безвыходном положении. Он был неспособен погубить честнейшего Гамиди. А написать особое мнение значило дать в руки серхенга новый материал, которым тот воспользуется при первом же удобном случае, чтобы окончательно его потопить.

Как же быть?

Сертиб Селими не находил ответа.

А тут еще эта история с германским советником. В министерстве внутренних дел было восемь немецких советников, они вмешивались в повседневную работу отделов, проверяли каждого работника, от начальника отдельного района до высшего чина администрации, требовали назначения на ответственные посты бесчестных, продажных людей.

Сертиб Селими был из числа тех работников министерства, которые открыто выступали против подобных действий немецких советников. Но те, ни с чем не считаясь, настойчиво проводили свою политику.

Наконец, не выдержав их наглости, сертиб Селими без всякого стеснения выгнал из своего кабинета приставленного к нему германского советника Залкимда. За этот поступок он получил строгое предупреждение от министра.

Последнее время создалось настолько напряженное положение, что сертиб Селими не мог пересилить себя и посещать министерство. Чувствуя себя не совсем здоровым, он решил не выходить из дому.

Друзья и единомышленники сертиба из среды тегеранской интеллигенции и военных были хорошо осведомлены о неприятностях своего приятеля и не покинули его. Каждый вечер они приходили побеседовать с ним, обменяться мнениями, помочь советом.

И сейчас, услышав стук в калитку, сертиб Селими крикнул своему старому садовнику, который возился возле увитой виноградом зеленой беседки:

— Открой, старина! Это к нам.

В калитку вошли двое — Явер Азими и пожилой господин в штатском. Сертиб Селями поспешил по широкой лестнице навстречу гостям.

— Здравствуйте, здравствуйте, господин Хафиз Билури! — воскликнул он, протягивая обе руки смуглому пожилому господину с совершенно седыми, но еще густыми волосами и лицом, испещренным глубокими морщинами. — Здравствуй, мой дорогой! — повернулся сертиб Селими к Яверу Азими.

Затем он почтительно пропустил Хафиза Билури по лестнице и, взяв Явера Азими за локоть, пошел вслед за ним.

Они поднялись в гостиную. Сертиб Селими передвинул столик с нардами на середину комнаты.

— Пока сражайтесь тут, а я велю подать чай! — сказал он, выходя.

Хафиз Билури оглядел комнату. На передней стене висел в золоченой раме большой портрет Реза-шаха в профиль с сердито устремленным куда-то взглядом.

Других картин в комнате не было.

Перед портретом на пестром керманском коврике стоял изящный столик на золоченых ножках. На нем лежала вырезанная из слоновой кости человеческая рука, высоко держащая факел — символ света и разума. Украшенный рубинами и яхонтами, факел действительно искрился и как бы излучал пламя. В углу комнаты стоял большой стеклянный шкаф с книгами.

Явер Азими расставил кости на столике и пригласил старого учителя. Но вошел сертиб Селими, и в знак уважения к старшему товарищу Явер Азими уступил ему место за столиком, а себе придвинул другой стол. Они любили нарды и всегда играли с большим увлечением, но на этот раз игра шла вяло. Сертиб Селими то и дело допускал ошибки.

Увидя это, Билури закрыл доску и отодвинулся.

— Скажите лучше, что вы решили насчет тебризской комиссии? — спросил он.

Сертиб Селими окинул друзей рассеянным взглядом.

— Все еще обдумываю!

— А что, если вы вообще ничего не напишите? — спросил Билури, как бы подсказывая еще один возможный выход из положения.

Не желая сразу отвергать совет старого учителя, сертиб достал коробку с сигарами и, предложив гостям, закурил сам.

— Человек должен оставаться верным себе! — проговорил он наконец, выпуская дым. — Надо открыто изложить свою точку зрения. Будь что будет! Самое страшное, что может постигнуть меня, — это смерть. А я никогда не боялся ее.

— Правильно, — поддержал его Явер, — мужество везде берет верх! Мы вдвоем напишем свое мнение и представим государю.

— Не вдвоем, а я один, — решительно возразил сертиб Селими. — Ты еще молод, и тебе незачем рисковать…

— Да, осторожность необходима, молодые люди, — заметил Билури. — Что пользы, если народ лишится горстки своих достойных сынов, которые ему так нужны? Надо поступать обдуманно… Не поговорить ли вам еще раз с министром?

— Это ничего не даст! — с нетерпением ответил сертиб.

Он поднялся, подошел к портрету Реза-шаха и долго, внимательно смотрел на него.

— Ведь он совсем один! Один! И ничего не знает обо всех этих безобразиях…

— Не знает о них? — с сомнением спросил Явер Азими.

— Конечно, — с горячей уверенностью сказал сертиб Селими. — Подумайте только, какая стена из низких людей стоит между ним и народом, — все эти продажные министры, придворные, сановники, чиновники, серхенги сефаи и хакимульмульки. Лицемеры и негодяи! Если бы можно было уничтожить эту стену и окружить повелителя подлинными патриотами, преданными народу и трону людьми!

Выслушав друга, обычно спокойный и хладнокровный Билури резко встал, взял вырезанную из слоновой кости руку с факелом и, словно охваченный каким-то новым чувством, поднял ее высоко над головой, как бы желая осветить все вокруг.

— Спасение в свете науки, культуры, в просвещении! — воскликнул он. Родина наша вступит на путь расцвета лишь тогда, когда все наши сограждане будут просвещенными; тогда и шах, и везир, и купец, и крестьянин, дружно взявшись за руки, станут жить одним стремлением — освободить страну от ига иноземцев!

— А разве он не этого же хочет? — спросил Сел ими, кивнув в сторону портрета шаха. — Он хочет того же, что и вы, уважаемый друг. Не он ли уничтожил влияние духовенства и власть религии над умами? Он провел нам дороги, снял с наших женщин позорную чадру… Но ему мешают бессовестные люди, которым нет дела до счастья родины.

— Ах, если бы это было так! — с тяжелым вздохом проговорил Хафиз Билури и с горечью посмотрел на сертиба Сели-ми, в словах которого ощущал горячую убежденность и непоколебимую веру. Ему было до боли жаль этого прямого и искреннего человека.

Сертиб Селими был крайне удивлен, получив приглашение Хикмата Исфагани на чашку чая. Было ли это поощрением чувства сертиба к дочери Хикмата Исфагани Шамсии или тут скрывались какие-нибудь иные расчеты?

Заинтересованный сертиб Селими отправился в загородный дом Хикмата Исфагани в Заргенде. Когда машина, проехав мимо пышных садов, отгороженных высокими заборами, остановилась у ворот дома Хикмата Исфагани, сертиб Селими увидел выходившего оттуда Курд Ахмеда, к которому относился с глубоким уважением.

— Что вас не видно, сударь? — сказал он, дружески пожимая Курд Ахмеду руку. — Не мешало бы хоть изредка вспоминать друзей!

— Очень признателен, сертиб! — сухо ответил Курд Ахмед, который отдавал должное благородному характеру сертиба, но избегал его как представителя высшей администрации. — Всегда готов к вашим услугам.

Сертиб справился о гостях Хикмата Исфагани, но Курд Ахмед ничего не мог ответить, так как в комнатах не был.

— Я зайду к вам на днях! — сказал сертиб Селими на прощание.

Сделав несколько шагов по широкой аллее сада, сертиб Селими увидел Хикмата Исфагани в обществе маленького толстого человека с рыжими бровями и огромной лысиной. В одно мгновение любопытство исчезло, уступив место раздражению. Он сразу узнал фон Вальтера.

Несмотря на настойчивые домогательства со стороны фон Вальтера, сертиб упорно уклонялся от встречи с ним и сейчас он хотел было повернуть обратно, но заметивший его Хикмат Исфагани быстро пошел к нему навстречу.

— Добро пожаловать, господин сертиб! — с изысканной вежливостью приветствовал он. — Прошу познакомиться: это наш друг фон Вальтер.

С нескрываемой неприязнью сертиб Селими пожал руку немцу, который, ответив крепким рукопожатием, даже решился пошутить:

— У восточных людей руки обычно бывают горячие, а у господина сертиба очень холодная рука.

Хикмат Исфагани, которому молчание сертиба показалось слишком явным проявлением неуважения к фон Вальтеру, улыбаясь, заметил:

— Зато сердце у господина сертиба горячее.

Фон Вальтер добавил многозначительно:

— Горячее сердце — хороший признак.

Сертиб снова промолчал.

Прогуливаясь по аллее между рядами высоких деревьев, Хикмат Исфагани заговорил о передачах берлинского радио на персидском языке.

— Народ наш невежествен, многого не знает, во многом не разбирается. Он слышал только о том, что существуют какие-то нацисты, но ничего не знает об их высоких целях и стремлениях. Необходимо, чтобы берлинское радио чаще и дольше вещало для Ирана. Ведь простой народ, чего доброго, может подумать, что немцы то же самое, что англичане и американцы.

— Я непременно сообщу о вашем пожелании господину Геббельсу, улыбнулся фон Вальтер. — А каково мнение господина сертиба по этому поводу? Вы слушаете наши передачи?

Сертиб встретился с острым взглядом из-под густых рыжих бровей и не оставил без ответа непосредственно к нему обращенный вопрос.

— Слушаю, но не регулярно.

— Жаль, очень жаль! — вмешался Хикмат Исфагани. — Я лично не пропускаю ни одной передачи. Как только наступает время, так даже уши начинают чесаться! Ха-ха-ха!..

— Это потому, что вы к ним привыкли! — улыбнулся сертиб. — Всякая привычка подобна опиуму. От нее трудно отделаться.

Фон Вальтер, прислушивавшийся к каждому слову, не преминул про себя отметить, что сертиб сравнил немецкую пропаганду с опиумом. Но Хикмат Исфагани, обрадованный тем, что сертиб наконец-то заговорил, продолжал с улыбкой:

— Вы совершенно правы, господин сертиб. Радио, пресса все равно что опиум. Пользуешься ими — наживаешь головную боль, а без них — скучаешь.

— Это верно, но отчасти! — подхватил фон Вальтер, решив внести ясность в вопрос. — Конечно, на свете немало радиопередач и газет, действие которых сходно с опиумом. Но германское радио возвещает миру лишь истину, как в науке, так и в политике…

— Как, например, преподносимая миру расовая теория! — спокойно вставил сертиб Селими.

Хикмат Исфагани косо посмотрел на него, а фон Вальтер сделал вид, что не уловил иронии, заключенной в словах сертиба.

Совершенно верно, господин сертиб, расовая теория, — подтвердил он, величайшее открытие немецкой научной мысли, указывающее путь к спасению человечества.

— Ну конечно, конечно! — вмешался Хикмат Исфаганн, весьма смутно представлявший себе сущность расовой теории. — Расовая теория — великая проблема… Человечество вздохнет свободно только тогда, когда будут сняты все границы и откроются торговые пути…

— Что такое история человечества? — прервал его фон Вальтер. — Борьба племен, наций, рас! Кровь, вечно кровь! Нам суждено раз и навсегда осушить эту кровь. Как вы думаете на этот счет, господин сертиб?

В тоне фон Вальтера сертибу Селими почудился открытый вызов; оставить этот вызов без ответа он считал невозможным.

— Кровопролитиям может положить конец лишь вечный и нерушимый мир между нациями и расами, но не взаимная вражда и ненависть, — сказал он спокойно и твердо.

— При условии, если каждая нация знает свое место.

— Конечно, — подтвердил сертиб Селими, вкладывая в свои слова нужное ему значение. — Каждая нация должна жить у себя дома в соответствии со своими вкусами и желаниями, и отнюдь не лезть в чужой дом и не диктовать там свою волю.

Фон Вальтер, нервно затеребив волосы на висках, приготовился к решительному прыжку.

— Вы, господин сертиб, умный человек, любите свою нацию и хотите мира. Вот мы и предлагаем вам свою дружбу и мир.

Уловив наконец, подлинное значение затеянного спора, Хикмат Исфагани воскликнул:

— Так будьте друзьями, будьте союзниками, господа! Что пользы от вражды? — И он попытался соединить руки фон Вальтера и сертиба.

— Это верно! От дружбы с немцами вы ничего не потеряете, — проговорил фон Вальтер, протягивая руку сертибу Селими. — Эта дружба поднимет вас на такую высоту, что глаза людей всего Ирана с благодарностью будут устремлены на вас, сертиб.

Оскорбленный этой выходкой политического авантюриста, осмелившегося навязывать ему позорную сделку, сертиб Селими с негодованием отвел руку.

— Ваша рука пригодится кому-нибудь другому, господин фон Вальтер, сказал он, бледнея, — а я не привык торговать родиной.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Мамочка, я видела ситец с таким рисунком, что от одного вида можно с ума сойти! Еле сдержалась. А так хотелось купить себе на платье! восхищенно говорила только что вернувшаяся с базара Ферида, разгружаясь от своих покупок.

Она осторожно поставила на пол веретено и гребень для расчески шерсти, вытащила завернутые в бумагу и спрятанные на груди вязальные спицы и крючки.

— Ничего, дочка, — щуря глаза, утешала ее старая женщина. Бог милостив, накопим денег, и ты купишь себе на платье еще не такой материи.

— Где уж мне, мама, покупать себе на платье! — со вздохом проговорила Ферида. Затем она стала передавать услышанные на базаре новости. — Товары нынче вздорожали втрое против того, что было раньше. Поговаривают, что все будет еще дороже. — И, понизив голос, она зашептала на ухо свекрови: Говорят, будет война. Закроются все дороги. Неоткуда будет поступать товарам…

— Что ты болтаешь, детка? — испуганно ответила свекровь. — Не дай бог! Бедняки помрут с голоду!

— Такая, говорят, будет война, мама, что кровь поднимется до колен. Говорят, немцы требуют новых земель, а русские не дают. А эти проклятые англичане еще больше разжигают спор.

— Об инглисах и не говори! — прервала ее старуха. — Раз они влезли в дело, то без войны не обойдется. В прошлую войну умерла свекровь, да будет ей легка земля! И поныне помню, как покойная все твердила, что войну затеяли инглисы. И такой был голод, такой голод, что народ человечину ел. Не дай бог и гяуру такого голода!

Старуха отодвинула веретено и поднялась.

— А что если, пока не стемнело, сходить к гадалке? — проговорила она. Может, зря людей стращают?

Ферида удержала ее:

— Давай лучше Фридуна спросим. Он грамотный, и, наверно, знает про эти дела.

Она слегка приоткрыла дверь к Фридуну.

— Можно, братец Фридун?

Голос Фериды оторвал Фридуна от тяжелых дум.

— Пожалуйста, Ферида, заходи!

Войдя со свекровью, Ферида взволнованно передала обо всем, что слышала на базаре.

— Как думаешь, братец Фридун? — тревожно спросила она.

Фридун постарался доступно рассказать женщинам об отношениях между странами и о происках немецких и английских капиталистов.

— Вы не бойтесь! Если и начнется война, она не будет похожа на прошлую войну. Тогда у бедного трудового народа не было защиты, не было опоры. А нынче он имеет такую опору, как Советы. Советское правительство делает все, чтобы избавить мир от войны. Но если она и будет, то Советы постараются, чтобы война закончилась в пользу бедняков.

— Да возвысит аллах знамя советского правительства! — молитвенно подняв руки к небу, проговорила старая женщина. — Я сейчас вернусь, — сказала она невестке. — Схожу все-таки к гадалке. Так будет спокойнее.

Слова старухи вызвали у Фридуна смешанное чувство горечи и сожаления. Он вздохнул и, выйдя за женщинами в другую комнату, заметил вдруг покупки Фериды.

— Что это такое, Ферида?

После того как Фридун внес в семью мир и согласие, выше него для Фериды никого не было. В ее глазах Фридун был умнее, чище и благороднее всех, кого она знала. Особенно окрепло в ней это чувство уважения к Фридуну, после того как он начал читать им вслух книгу Горького.

Случилось это в прошлую пятницу. Серхан был свободен от работы. Вечером, после ужина, вся семья, как обычно, собралась вокруг самовара. Каждый говорил о своем. Мать рассказывала старинные истории, где обязательно участвовали дэвы и джины. Серхан по обыкновению возмущался существующими на дороге порядками и сетовал на условия работы, а Ферида передавала новости, услышанные от соседей.

Наконец, воспользовавшись наступившей минутой молчания, Фридун предложил почитать им книгу. Все с радостью согласились, и Фридун раскрыл "Мать" Горького.

Читал он спокойно, внятно, выразительно. Каждое слово приобретало в его устах особенный, глубокий смысл. Порой он останавливался, чтобы разъяснить какое-нибудь не совсем понятное слово или выразить свое отношение к прочитанному. Особенно врезалось в память Фериды то место в книге, где говорилось о Софье. Здесь Фридун прервал чтение и произнес восторженно:

— Вот это женщина!

Слова эти как бы выражали его взгляд на женщину. И в воображении Фериды постепенно вырисовывался, хотя и несколько туманный, но привлекательный женский образ, отвечающий всем требованиям такого человека, как Фридун. Основной чертой этой женщины, думалось Фериде, должна быть преданность какому-нибудь делу, серьезное отношение к труду. Ферида не могла себе представить, чтобы Фридуну нравилась беспечная, праздная женщина.

Одна мысль потянула за собой другую, и перед Феридой возник неумолимый вопрос: "А что ты делаешь, чем занята?.." Эти суровые, трезвые мысли подсказали ей и решение.

У Фериды была небольшая сумма денег. Она собрала их по копейке, экономя на домашних расходах, чтобы купить себе новое платье. И вот сегодня она пошла с этими деньгами на базар и купила веретено, гребень для расчески шерсти, спицы и крючки для вязанья.

— Сколько времени может женщина сидеть без дела, братец Фридун? ответила она вопросом на вопрос. — Хватит мне слушать сплетни соседок и от нечего делать считать прохожих на улице. Буду чесать шерсть и прясть, потом вязать носки, перчатки, жакеты. И сама привыкну к работе, и Серхану хоть чем-нибудь помогу.

Подавленная всем укладом жизни и теперь прорвавшаяся в этой женщине воля к самостоятельности обрадовала Фридуна. Ни нужда, ни гнет, ни побои не могли убить в Фериде это стремление — найти пусть небольшое, но собственное место в жизни.

Сколько в Иране женщин, лишенных всех человеческих прав, но таящих в себе огромную творческую энергию! Сотни и сотни тысяч! Какие чудеса могли бы совершить они при иных условиях!

— Молодчина, Ферида! — проговорил Фридун радостно. — Ты идешь верной дорогой.

В тот же день после ужина Серхан сказал, что хочет поговорить с Фридуном наедине, и женщины вышли в другую комнату.

— Что с тобой, Серхан? Ты чем-то расстроен? — озабоченно спросил Фридун, заметивший, что Серхан вернулся домой не в духе.

— Ты знаешь, Фридун, — начал Серхан, — у персов есть поговорка: "Не знаю — и спокоен". Я ничего не знал и был спокоен, а от твоей книжечки совсем свихнулся. Лишь теперь у меня глаза открылись. Повсюду вижу насилие и произвол. Покой потерял. Ведь мало знать, что это плохо, надо еще это плохое заменить хорошим. Иначе какой же смысл видеть зло? Ведь того, кто видит змею и не убивает ее, проклинают. Так как же нам быть теперь?

Этот вопрос тяготил Фридуна не меньше, чем Серхана. На все вопросы был один ответ: надо создать свою "духовную родину".

— У тебя есть испытанные, верные товарищи? — спросил Фридун. — Ведь один в поле не воин.

— Как не быть! — отозвался Серхан. — Что за человек без верных товарищей? У меня такие товарищи, что за них жизнь отдать не жалко.

— Ну и прекрасно. В следующую пятницу приведи одного-двух сюда и познакомь меня с ними.

Серхан задумался, перебирая в памяти, кого из товарищей привести к Фридуну.

— А ведь эту беседу можно было вести и при Фериде! — заметил Фридун.

— Женщине нельзя верить! — ответил Серхан шутливо.

— Нет, мой друг, ты не прав! — серьезно возразил Фридун. — Выкинь это из головы. Женщины угнетены больше нашего, а работать могут не хуже нас. — И он рассказал Серхану о новом начинании Фериды. — Твоя жена заслуживает настоящего уважения.

И действительно, решение жены возбудило в Серхане уважение. Из тяжелой обузы, какой была для него жена, она превращалась в ощутительную подмогу. Теперь, когда у него открылись глаза на мир, он видел, что в бесправном, рабском положении находятся и жены соседей и жены знакомых, родственников. Причем они, бедные, даже не представляют себе иной жизни, считают, что все это в порядке вещей.

Да, его новый друг до конца убедил Серхана в необходимости коренной ломки скучной, тягостной, темной жизни. И только все еще крепко сидевшее в нем мужское самолюбие не позволяло Серхану в присутствии Фридуна попросить у Фериды прощения за прошлое.

Хикмат Исфагани хорошо был осведомлен о всеобщем и резком недовольстве, вызванном ухудшением экономического положения в стране. Наиболее открыто это недовольство выражали крестьяне и неимущие слои городского населения. Но обмануть "темных", каком считал, людей казалось Хикмату Исфагани делом несложным.

Серьезнее озабочивало его то, что недовольство охватывало даже зажиточных землевладельцев и средний торговый класс. Они ведь лучше разбирались, больше знали, стояли ближе к тому источнику, где мутили воду заправилы торговой политики. И это пугало Хикмата Исфагани больше всего. Они могли разоблачить дельцов, искусственно создавших кризис при поддержке английского и германского торговых представительств.

А ведь в обществе утвердилась за ним слава "патриота", "демократа", "прогрессиста"!

Надо вовремя совершить резкий поворот влево, отмежеваться, пока не поздно, от Никпура, Бадра, Манук Мартина, тем более, что все необходимые операции уже завершены, нужный товар заперт в складах, а подлежавший реализации реализован по ценам, которые вполне устраивали Исфагани.

Да, одними статьями Софи Иранпереста в газете "Седа" трудно было обмануть широкие слои народа.

Окутанный легкими облачками табачного дыма, прислушиваясь к успокоительному бульканью воды в кальяне, Хикмат Исфагани обдумывал детали предполагаемых мероприятий и, когда решение созрело, велел позвать Курд Ахмеда.

Курд Ахмеда он знал давно, знал и то, что по складу характера, по натуре этот человек — прямая противоположность ему самому. Ему было хорошо известно, что Курд Ахмед — убежденный демократ, что он безукоризненно честен, прямолинеен и искренен. Используя в собственных интересах эти качества Курд Ахмеда, Исфагани поэтому смело доверял ему все свои дела.

Были у Хикмата Исфагани и иные соображения. То, что у него служит такой человек, как Курд Ахмед, должно было еще больше утвердить во мнении общества его репутацию демократа, опирающегося на самых честных и благородных людей. Уже одного этого было достаточно, у Курд Ахмеда имелось много друзей в Азербайджане и Курдистане, среди которых он пользовался большим авторитетом. А это было очень важно для Хикмата Исфагани, который рассчитывал в нужный момент использовать личные связи своего поверенного.

Что же касается политических убеждений Курд Ахмеда, то Хикмат Исфагани мог быть совершенно спокоен: условия, созданные деспотическим режимом Пехлеви, были таковы, что Курд Ахмед не мог представлять собой сколько-нибудь реальной опасности.

Наконец, сама по себе игра в "демократизм" и "патриотизм" доставляла Хикмату Исфагани не меньше удовольствия, чем игра в нарды.

Когда Курд Ахмед вошел в кабинет, Хикмат Исфагани, сидевший в кресле, окинул его сердитым взглядом.

— У меня нет бороды, и потому слов моих не ценят, — начал он с народной поговорки. — Вы видели, что натворили эти подлые люди? Вы видите, что делается на рынке? Отличный бухарский каракуль упал до шестидесяти реалов за штуку, а всего три месяца назад стоил девяносто… Расстроили всю экономическую жизнь страны!

Курд Ахмед прекрасно понимал, что Хикмат Исфагани разыгрывает перед ним нужную ему сейчас роль. За многие годы службы он достаточно хорошо изучил своего хозяина. Все поведение Исфагани показывало, что для него настал момент "полевения".

— Да, положение незавидное! — подтвердил Курд Ахмед.

— Мало сказать — незавидное! Катастрофическое положение! Ка-та-строфическое!.. Когда я размышляю о положении народа, мне невольно приходит на ум одна притча… Не знаю, слышали ли ее вы? Некий человек, взяв с собой слугу, поехал из деревни в город. Путь был далекий, и ночь застала их в поле. Господин слез с лошади, поужинал и, положив седло под голову, улегся спать, а слуге приказал стеречь коня. Особенного доверия к слуге он не питал, поэтому часто просыпался и каждый раз звал слугу:

"Али-бала!"

На зов хозяина слуга откликался:

"Что прикажешь, господин?"

"Что ты делаешь, сын мой?"

"Звезды считаю, господин".

"Считай, сын мой, считай. А лошадь на месте?"

"Да, господин, на месте".

Хозяин опять уснул, но через некоторое время проснулся и кричит:

"Али-бала!"

"Что прикажешь, господин?"

"Что делаешь, сын мой?"

"Я все раздумываю, господин, чего больше: звезд на небе или дынь на этом баштане?"

"Раздумывай, сын мой, раздумывай. Это неплохо. Лошадь на месте?"

"Да, господин, на месте".

А когда хозяин проснулся в третий раз и окликнул уснувшего слугу, лошади не было видно. Конокрады уже увели ее.

"Что прикажешь, господин?" — тихо спросил слуга.

"Что ты делаешь, сын мой?"

"Я думаю, господин, вот о чем: что лошадь украли, черт с ней! Но на кого придется нагрузить седло?"

— Так вот, мой дорогой, — продолжал Хикмат Исфагани, рассказав притчу, — я раздумываю теперь вот над чем: что разбогатели и набили карманы эти никпуры, черт с ними, но как же быть с бедным людом? Как его накормить и одеть?

— Надо полагать, об этом позаботятся такие добрые попечители, как вы! сказал Курд Ахмед, поняв, что Хикмат Исфагани подходит наконец к самой сути дела.

— А как же иначе? Ведь это мой народ, и я должен о нем позаботиться. Прошу вас, мой милый, выделите пятьдесят тысяч туманов и раздайте взаймы наиболее пострадавшим мелким и средним торговцам. Предупредите их: никаких процентов мне не надо. Затем выделяю двадцать тысяч туманов на оказание помощи нуждающемуся населению Тегерана, Тебриза, Мехабада и Мешхеда.

Выслушав приказание, Курд Ахмед направился к выходу, но Хикмат Исфагани остановил его у порога:

— Лично займитесь этим делом, сударь… чтобы деньги попали по прямому назначению, наиболее нуждающимся, а не просочились в карманы шарлатанов и мошенников из провинциальных органов власти.

Все громче раздавались голоса за заключение торгового договора с Советами. И эти голоса исходили не только из народных масс, но и из самых разнородных прогрессивных кругов, которым не безразличны были национальные и экономические интересы Ирака. Отдельные купцы, владельцы промышленных предприятий, кустари начинали открыто настаивать на торговом договоре с богатой и сильной страной.

Курд Ахмед понимал, что разъяснить народу истинное положение вещей можно с помощью печатного слова, вовремя выпущенной листовки… Мысль эта стала особенно настойчивой в связи с лицемерно-лживыми писателями в газете "Седа".

— Здравствуйте, господин Курд Ахмед! — услышал он вдруг знакомый голос и, подняв голову, увидел перед собой Фридуна.

Курд Ахмед сделал движение, чтобы обнять беглеца, но вовремя сдержался и только крепко пожал ему руку. Затем, пройдя с Фридуном в маленькую комнату конторы склада, щелкнул английским замком.

— Где вы застряли, дорогой мой? — взволнованно спросил он.

— Садитесь-ка и рассказывайте, что с вами было?

Фридун вкратце рассказал о своем путешествии в Тегеран, о своих мытарствах в поисках работы, о своем житье у Серхана.

— Я нашел себе нескольких верных товарищей, — добавил он и рассказал о Серхане, Фериде, о стрелочнике Рустаме, с которым познакомил его Серхан. Искренние и преданные люди. Я прихожу к мысли, что у нас очень много людей, жаждущих свободы, готовых до последней капли крови бороться за нее. Но нужна сила, которая бы спаяла мысли, желания, волю тысяч и тысяч людей.

Слушая Фридуна, Курд Ахмед светлел. Он рад был видеть в своем новом молодом друге беспокойного, ищущего человека, охваченного высокими стремлениями. А Фридуну казалось, что сказанного им недостаточно, что он сумел выразить лишь самую незначительную долю того, что осмыслил и продумал за это время.

Он искал еще более ярких слов, точных выражений.

— Нам необходимо иметь свою "духовную родину"! Надо создать политическую организацию! — наконец воскликнул он, устремив на Курд Ахмеда горячие глаза.

— А вы подумали о том, что ждет вас на этом пути? — негромко спросил Курд Ахмед. — Каторга, виселица!

— Знаю! — с еще большей горячностью ответил Фридун, уловив в вопросе Курд Ахмеда нотки сомнения. — Чтобы освободить других, надо же кому-нибудь пожертвовать собой.

Тут он вспомнил Павла Власова, Николая, и будто в ударах собственного пульса почувствовал горячую кровь горьковских героев, призывавших его к бесстрашной борьбе.

— За нами пойдут не только огромные народные массы, — заговорил он с жаром. — Пойдут не только серханы, мусы, рустамы и все, кто сегодня нуждается в куске черствого хлеба. С нами пойдет немало и сравнительно обеспеченных людей. Ведь современный строй не только не в силах наполнить желудки людей, но и насытить их душу, их разум, сознание… Духовный голод великое несчастье нашего общества.

Говоря это, Фридун думал о таких людях, как сертиб Селими.

— У вас светлая голова, Фридун! — выслушав горячую речь своего молодого друга, сказал Курд Ахмед и взял его за локоть. — Но теперь пойдем. Я думаю, вам пора сменить комнату: засиживаться на одном месте для вас не безопасно.

Выйдя на улицу, они взяли фаэтон. Курд Ахмед, как бы защищаясь от палящего полуденного солнца, велел поднять верх экипажа и сказал извозчику адрес.

Лошади, украшенные разноцветными кисточками и обвешанные колокольчиками, понеслись по улице, поднимая густую пыль.

— Ха-ха, хо-хо, фыс-фыс! — взмахивая кнутом, покрикивал извозчик то на лошадей, то на носильщиков, тащивших на спине громоздкую поклажу, то на аробщиков и дрогалей, что еле плелись за своими клячами или быками.

По дороге Фридун не без юмора рассказал Курд Ахмеду о своем первом квартирохозяине, который ежедневно по утрам ссорился и разводился с женой, а вечером снова мирился; о второй снятой им комнате, где молодые курильщики опиума звали его в свою компанию; наконец, о семье Серхана и даже о фарфоровой чаше матери Серхана с портретом Насреддин-шаха.

Услышав от Фридуна о братьях Сухейли, Курд Ахмед заметил:

— Скверные люди! Каждый вздох их пронизан ложью.

Фридун рассказал о двух счетных книгах, которые ему приходилось вести у своих хозяев, и попросил у Курд Ахмеда разъяснений.

— Это очень распространенный в торговом мире прием, — усмехнулся Курд Ахмед, дивясь неопытности Фридуна. — В официальной книге показывают уменьшенные доходы, чтобы избежать налогов. Надо будет подыскать вам более подходящее место, они вас могут запутать. Такие уж люди! Каждого своего служащего они стремятся сделать сообщником в незаконных сделках и махинациях… Откажетесь — вам житья не будет.

Фридун рассказал о встрече с сертибом Селими. Он передал Курд Ахмеду высказывания сертиба о населяющих Иран национальностях, о продажности представителей высшего света.

— Мне кажется, это честный и убежденный человек, — закончил Фридун свой рассказ.

— Знаю его! — сказал Курд Ахмед после некоторого раздумья. — Человек интересный. Безусловно честный, но несчастный: в силу низов не верит, а верхи ненавидят. Верит одному шаху, хотя тот очень подозрительно к нему относится. Врагов у сертиба много: хотя бы наш Хикмат Исфагани, да и большинство министров и придворных… Но наиболее опасный и сильный враг его — серхенг Сефаи, который, подкапывается под него терпеливо, медленно, но основательно.

— У них личная вражда?

— И личная и общественная. Сертиб человек честный, а серхенг лгун и лицемер. Сертиб любит свой народ, а серхенг готов ради карьеры поступиться чем угодно. К этому надо добавить, что оба любят дочь Хикмата Исфагани. Но Шамсия-ханум все свои надежды связывает с наследным принцем Шахпуром и одинаково равнодушна к ним обоим. Серхенг Сефаи не верит в серьезность намерений Шахпура и поэтому наиболее опасного соперника видит в сертибе Селими. Он не сомневается, что покинутая Шахпуром Шамсия-ханум из них двоих предпочтет сертиба.

Тем временем фаэтон остановился в переулке за проспектом Стамбули.

Курд Ахмед отпустил извозчика, пересек вместе с Фридуном небольшой, коридор и позвонил.

Дверь им открыла немолодая женщина, хозяйка квартиры. Курд Ахмед представил ей Фридуна.

— Будет вам сыном. А вы, я уверен, будете ему матерью!..

— Добро пожаловать! Готова к услугам!

Спустившийся со второго этажа среднего роста молодой мужчина с мускулатурой, выдававшей в нем человека тяжелого физического труда, прервал их разговор.

— Здравствуйте, сударь мой! Приятно видеть вас! — громко приветствовал он Курд Ахмеда.

Курд Ахмед пожал ему руку и обернулся к Фридуну.

— Знакомьтесь! Это Риза Гахрамани, железнодорожник. Будете жить вместе.

— Очень рад, — проговорил Фридун, протягивая руку. Гахрамани крепко сжал руку Фридуна в своей большой ладони.

— Добро пожаловать, дорогой друг! Прошу входить!

Они поднялись по лестнице и вошли в продолговатую комнату, которая всеми тремя окнами выходила на улицу. У крайних окон стояло по кровати, которые были накрыты красными клетчатыми покрывалами. Посреди комнаты стоял обеденный, а в углу письменный стол. На полу перед кроватями лежали небольшие коврики. Остальная часть земляного пола была обнажена, что придавало комнате убогий вид.

— Вот ваша постель! — сказал Гахрамани, указав Фридуну на одну из кроватей. — Чем богаты!.. — улыбнулся он.

Фридун обратил внимание на вдумчивые и добрые глаза своего соседа, глядевшие просто и открыто. Раз у человека такие глаза, с ним можно будет быстро сдружиться.

Когда Фридун сообщил, что он переезжает на другую квартиру, семья Серхана сильно огорчилась. Особенно была удручена этим Ферида. Она молчала, но в ее глазах светился упрек.

— Да вы не огорчайтесь! — проговорил Фридун, заметив, какое тягостное впечатление произвела его неожиданная новость. — Я до могилы не забуду вас. И где бы ни жил, буду всегда наведываться к вам.

Первой прервала молчание Ферида.

— Возьми хоть его новый адрес, — обратилась она к Серхану. — Иногда будешь навещать.

— Я буду жить в переулке за проспектом Стамбули с одним товарищем по имени Риза Гахрамани. Он тоже работает на железной дороге. Может быть, ты его знаешь, Серхан?

— Да что ты?! — радостно воскликнул Серхан. — Как не знать? Это ремонтный мастер. Несколько раз ремонтировал и мой паровоз. Замечательный парень!.. Откровенно говоря, если б не к нему, не отпустил бы тебя.

Когда Фридун, попрощавшись, собрался уходить, Ферида поднесла ему подарок.

— Первая пара — тебе, братец Фридун, — сказала она, протягивая только что связанную пару носков. — Носи на здоровье.

А мать Серхана, взяв из ниши фарфоровую чашу с портретом Насреддин-шаха, зачерпнула ею из ведра воды и, по обычаю, плеснула вслед Фридуну:

— Счастливого пути, сынок!

Курд Ахмед подробно разъяснил Фридуну, каким образом небольшая кучка коммерсантов, сговорившись с иностранными торговыми представительствами, вызвала экономический кризис по всей стране.

— Молчать нельзя! — сказал Курд Ахмед, ярко обрисовав перед Фридуном картину созданного кризисом всенародного бедствия. — Необходимо открыть народу глаза на истинное положение вещей. Надо выпустить листовку.

Это предложение обрадовало Фридуна, как первый шаг на пути к практической деятельности.

— А есть где напечатать?

— Нет! Пока не установим связи с какой-либо типографией, придется размножить листовку от руки…

Текст листовки Фридун составил за один вечер и прочитал Ризе Гахрамани. В листовке четко и ясно говорилось о непримиримой борьбе между угнетателями и угнетенными, о том, что трудовой народ добьется свободной и радостной жизни только тогда, когда свергнет власть угнетателей и грабителей. Затем они оба отправились к Курд Ахмеду. Курд Ахмед несколько раз с большим вниманием прочитал листовку. Четко выраженная в ней мысль о разделении общества на два непримиримо враждебных лагеря удовлетворила его, однако текст в целом, по его мнению, был составлен слишком отвлечённо и не касался жгучих практических вопросов действительности.

— Надо затронуть более животрепещущие темы, надо правильные мысли подкрепить близкими и понятными каждому читателю примерами. Далее, надо подчеркнуть, что угнетатели являются врагами не только неимущих слоев населения, но и всей нации, всей страны, всего государства в целом, так как они бессовестным образом предают национальные интересы. Замечания Курд Ахмеда были единодушно одобрены. Фридун и его товарищ уже собрались уходить, чтобы скорее сесть за переделку листовки, когда Курд Ахмеду сообщили, что пришел сертиб Селими.

— Простите! — после минутного колебания сказал он и, поручив своей хозяйке приготовить чай, вышел во двор навстречу гостю.

Фридун и Риза Гахрамани почтительно поднялись, и Курд Ахмед представил их Селими.

— Это мой друг из Азербайджана, учитель, — сказал он, указывая на Фридуна. — Приехал в Тегеран поступать в университет. А это, — продолжал он, повернувшись к Ризе Гахрамани, — мастер, работает на железной дороге, отлично знает паровозы.

— Это похвально, что вы приехали сюда учиться, — сказал сертиб Селими, обращаясь к Фридуну. — Путь к спасению каждой нации, да и не только нации, но и всего человечества, пролегает через стены университета. Если в этом деле у вас встретятся какие-нибудь затруднения, прошу без стеснений обращаться ко мне.

Фридун поблагодарил.

— Господин сертиб — просвещенный человек, — вставил Курд Ахмед. — Он помог многим учащимся университета.

— Я имел случай лично убедиться в благородстве помыслов господина сертиба, — сказал Фридун.

— Где это? — заинтересовался сертиб.

Фридун напомнил ему ночь в чайной и добавил, что он находился среди спавших там крестьян.

— Как азербайджанец, я считаю долгом принести вам свою признательность за сердечный отзыв о моей родине.

— А вы знаете, чем кончилось дело Гамида Гамиди? — спросил сертиб Селими, решив, что Фридун слышал весь разговор в чайной, и, встретив его вопросительный взгляд, сообщил: — Дан приказ об аресте большой группы людей… По всему видно, что Гамида Гамиди ожидает тяжелая участь.

— Может быть, на этот раз восторжествует справедливость? — спросил Фридун.

На губах сертиба Селими появилась горькая усмешка.

— Справедливость? Ха! Пока существуют все эти продажные серхенги, министры и придворные, справедливость живет лишь в мечтах… На каком же факультете вы собираетесь учиться?

— На юридическом.

— А что вы преподавали в школе?

— Мои предметы — история и литература.

Сертиб задумался, стараясь что-то вспомнить, потом повернулся к Курд Ахмеду.

— Вероятно, вас удивило мое посещение?

— Я всегда рад вас видеть. Двери наши открыты.

— Я хотел с вами кое о чем поговорить.

Не желая мешать их беседе, Фридун и Гахрамани поднялись. Сертиб также встал. Пожимая руку Фридуну, он спросил как бы вскользь:

— Не взяли бы вы на себя труд подготовить одну особу по литературе? Ведь вам, чтобы учиться, вероятно, нужна будет какая-то поддержка?

— Это было бы очень кстати, господин сертиб! — не дав Фридуну ответить, вмешался в разговор Курд Ахмед. — Мой друг как раз ищет подходящую работу.

— В таком случае прошу вас дня через два зайти ко мне.

— Слушаюсь! — ответил Фридун и вышел с Ризой Гахрамани.

После их ухода Курд Ахмед принес два стакана крепкого, душистого чаю.

— Вы знаете, — приступил к беседе сертиб Селими, помешивая ложечкой в стакане, — я ухожу из министерства. Недавно министр вызывал меня, и из его слов я понял, что надо подавать в отставку. В сущности я рад этому. А к вам привело меня другое дело.

В соответствии с этикетом Курд Ахмед приподнялся и снова сел.

— Извольте, я к вашим услугам, — сказал он почтительно.

— Я хочу подать докладную записку его величеству. Страна идет к гибели. Положение в Азербайджане и Курдистане, состояние рынка вы знаете не хуже меня. Я пришел к вам, чтобы с вашей помощью выяснить то, что мне еще не известно, — сказал сертиб Селими.

Выслушав сертиба, Курд Ахмед, не выражая собственного мнения, дал ему исчерпывающие сведения по интересовавшим его вопросам.

— Очень вам благодарен. Я отдохнул у вас душой, — сказал сертиб, уходя, и крепко пожал руку молодому человеку.

Фридун и Риза Гахрамани без устали размножали окончательно отредактированную листовку. Фридун, которому казалось, будто он пишет новый кодекс жизни и морали общества, каждую букву выводил с особенным старанием. Усердно работал и Риза Гахрамани.

Когда они сделали по тридцати копий, каждый из них уже знал текст листовки наизусть.

К трем часам ночи сто экземпляров листовки были готовы, и они наконец разогнули спины. Налили из термоса по стакану горячего крепкого чаю. Эта добровольная работа не только не утомила их, но, наоборот, вызвала особый прилив сил; ни тому, ни другому не хотелось спать.

Они разговорились.

Фридун рассказал о деревне, о семье дяди Мусы, о Гюльназ.

— Если б ты знал, какая это красавица, какая сердечная девушка! вздохнул он. — Но как они тяжело живут! Разве это можно назвать жизнью?

— Ничего, мой друг, не падай духом, — стал утешать его Гахрамани. — И они дождутся светлых дней. Все изменится.

— Ну, теперь расскажи о себе, — попросил его Фридун, — как у тебя в Мазандеране?

— Жизнь наша повсюду одинаково тяжела, — начал Риза Гахрамани.

Из своих двадцати шести лет двадцать он провел на работе. Ему было всего шесть лет, когда отец, мелкий торговец в Мазандеране, привел его в свою лавчонку. С этого времени он вместе с отцом каждый день отправлялся чуть свет на работу и с ним же к вечеру возвращался домой.

В лавке отец то и дело давал ему всяческие поручения: "Риза, сынок, сбегай к Мешади-Абасу, скажи, чтобы принес стакан чаю для покупателя!..", "Сынок, ну-ка, разменяй быстренько эти десять туманов!..", "Не стой зря, наполни мешок господина углем!.."

В лавочке всегда было достаточно работы для маленького Ризы, поэтому по возвращении домой он быстро проглатывал поданный матерью ужин и валился в постель. Не успевала голова его коснуться подушки, как он сразу засыпал. Часто и во сне слышались ему приказания отца, казалось, что он бегает по его поручениям.

Несмотря на это, он чувствовал себя счастливым в своей семье. У них была своя лавка, был обеспеченный кусок хлеба. Но неумолимый закон рынка быстро развеял по ветру их маленькое счастье.

В погоне за большим барышом отец Ризы поддался на уговоры одного торговца и впутался в рискованную сделку. В два месяца он разорился и вынужден был закрыть лавку. Чтобы поправить дела, отец решился распродать домашние вещи. Но снова стать на ноги ему так и не удалось. Тогда после долгих уговоров и просьб он определил сына учеником к кузнецу.

В кузнице Риза целый день раздувал мехи либо стучал молотом, получая за это два крана в день.

Сломленный банкротством и дальнейшими неудачами, отец слег.

— Все терпи, сын мой, но научись ремеслу. Без ремесла не проживешь в этой стране, — неустанно повторял он сыну.

Мальчику не было полных двенадцати лет, когда отец скончался, оставив семье в наследство лишь рваный коврик да изодранную постель.

Видя, что мальчик старается, мастер увеличил его жалованье, стал платить три крана в день. Денег этих хватало семье лишь на то, чтобы не умереть с голоду. Но они и за это благодарила небо, потому что тысячи таких, как они, влачили еще более жалкое существование, будучи не в состоянии заработать не только три крана, но и три шая. Безработица, страшная безработица свирепствовала повсюду.

Страх остаться без дела заставлял Ризу не только выполнять обязанности подмастерья, но и всячески прислуживать мастеру, не гнушаясь никакой работой. Помня завет отца, он старательно перенимал от кузнеца его искусство и стал подлинным мастером своего дела. Теперь он получал уже пять кранов в день.

Когда ему стукнуло восемнадцать лет, мастер подозвал его и сказал:

— Вот что, сын мой! Ты мужчина, и рука у тебя крепкая. Открой свою кузницу или поступи на работу в другую мастерскую. Совесть не позволяет мне продолжать платить тебе пять кранов, а на большее у меня средств не хватает. А я найду себе какого-нибудь мальчика. И он получит кусок хлеба, и у меня работа не станет. Я посвящал тебя в ремесло, не жалея сил. Скажешь спасибо хорошо, — не скажешь — и то ладно. В обоих случаях пусть благословит аллах память твоего покойного родителя!..

Риза поблагодарил кузнеца:

— Спасибо, мастер. Ты был мне как отец, и ничего плохого я от тебя не видел. До смерти не забуду твоего добра…

Целый месяц метался Риза в поисках работы и наконец, затратив на взятки скопленные матерью в течение долгих лет двадцать туманов, сумел поступить чернорабочим в депо мазандеранской железнодорожной станции.

Здесь он работал без устали день и ночь и благодаря отличному знанию дела был вскоре назначен помощником мастера по ремонту. Он прослыл прекрасным работником. Все, кому приходилось работать с ним, были им довольны. Общительный, трудолюбивый, скромный, он вызывал в тех, кто его знал, любовь и уважение.

Положение Ризы уже достаточно упрочилось, но он остался совсем один мать умерла от язвы желудка. Тяжело было возвращаться после работы в пустую, холодную комнату, и он стал задерживаться в депо, работая по шестнадцать восемнадцать часов в сутки, до полного изнеможения.

Однажды Ризу вызвали к начальнику станции.

Начальник представил его высокому грузному господину в очках и сказал Ризе:

— Господин прибыл из Тегерана. Услышав, что ты слывешь у нас хорошим мастером, он решил перевести тебя в тегеранское депо. Что ты скажешь на это?

Предложение показалось Ризе заманчивым.

— Воля ваша! — ответил он начальнику.

Довольные таким ответом, начальник и тегеранец переглянулись.

Спустя месяц Риза Гахрамани работал уже ремонтным мастером в паровозном депо станции Тегеран.

Вначале он боялся, что ему будет трудно жить в незнакомом городе и он не вынесет одиночества в чужой ему среде. Но, войдя в работу, освоившись с большим городом, он обзавелся новыми друзьями, а вскоре через них познакомился и с Курд Ахмедом.

Жизнь Ризы Гахрамани напомнила Фридуну его собственную. Казалось, их оторвала от родной почвы одна и та же буря, закрутил один и тот же вихрь.

Фридуну опять вспомнилась книга Горького "Мать". Повсюду у рабочих одна и та же жизнь. Какая непреложная истина!

— Риза, — заговорил Фридун, — всех нас гнетет и губит один и тот же неумолимый закон. У нас у всех, и у индийских бедняков, и у китайских кули, и у парижских рабочих, одинаковая жизнь, и один у нас враг.

— Как подумаешь, сразу поймешь эту истину. А с виду кажется, каждый живет по-разному, — в Индии иначе, чем у нас, у нас не так, как во Франции. А заглянешь в корень, сразу видишь, что нашему брату рабочему везде одинаково трудно, всюду отравляют жизнь одной и той же отравой, — согласился Риза.

— Поэтому-то нам и надо объединиться, не обращая внимания ни на национальность, ни на вероисповедание. Чем нравится мне сертиб? Тем, что для него и перс, и азербайджанец, и курд совершенно одинаковы, как бы братья. Так же высоко ценю я и твое отношение к национальностям. Наш друг Курд Ахмед курд, ты — перс, теперь присоединился к вам азербайджанец. Разве мы не родные братья?

— А вот погоди, — прервал его Риза Гахрамани, — я познакомлю тебя с армянином Симоняном. Что тогда скажешь?

— О, тогда у нас будет полный интернационал! — улыбнулся Фридун и, схватив Ризу Гахрамани, слегка покружил по комнате.

Фридун в раздумье остановился на углу проспектов Лалезар и Стамбули. Куда идти — домой или к Серхану: узнать у Фериды, удалось ли ей распространить порученные ей листовки? А может, направиться к сертибу Селими, который приглашал его к себе? Помощь сертиба особенно нужна сейчас, когда дальнейшая работа у братьев Сухейли становится невозможной. Да, надо поскорее уходить от них. А в подыскании новой службы сертиб мог быть очень полезен. Кроме того, Фридун рассчитывал, что сертиб окажет ему содействие и при поступлении в университет.

Эти соображения перевесили, и Фридун, кликнув извозчика, поехал к сертибу. Тяжелые ворота со знаком льва и солнца открыл ему старый садовник и, впустив во двор, пошел доложить господину.

Двор-сад сертиба с высокими чинарами занимал обширную площадь. В середине сада вокруг четырехугольного бассейна был разбит небольшой цветник. Мощеная дорожка от ворот до небольшого кирпичного двухэтажного дома проходила в нише из зелени, сплошь увитой виноградными лозами. Тяжелые гроздья созревшего винограда висели над головой Фридуна.

Сертиб вышел ему навстречу.

— Пожалуйте, пожалуйте, господин Фридун! — радушно приветствовал его хозяин.

Они тепло поздоровались. Сертиб был в прекрасном настроении.

— Вы слышали о листовках? — шепотом спросил он. — Наши господа думали, что народ нечто вроде стада баранов. А вот нашлись герои!

Так услышал Фридун первую весть о результатах своего труда, и от захлестнувшей его радости едва не бросился в объятия сертиба. "Сертиб, это сделали мы!" — хотелось ему крикнуть. Но он спросил, как бы ничего не понимая:

— Какие листовки?

Сертиб не успел ответить, как послышался мелодичный женский голос:

— Вы нас совсем забыли, сертиб!

Фридун обернулся. К ним приближались две женщины и трое мужчин. Сертиб представил Фридуна пожилому мужчине и молодой девушке.

— Уважаемый Билури! — обратился сертиб к пожилому господину. — Прошу познакомиться с моим новым другом господином Фридуном. Приехал поступать в университет, на ваш факультет.

Хафиз Билури окинул Фридуна довольным взглядом.

— Прекрасно, прекрасно! — похвалил он. — Я всегда говорил, что спасение нации только в просвещении…

— Надеюсь, вы окажете ему содействие в поступлении, — сказал сертиб Селими.

— Насчет университета не беспокойтесь, я вам в этом помогу. Заходите ко мне… А пока будем продолжать беседу. Прошу… вот Шамсия-ханум…

Фридун внимательно оглядел девушку. Ее почти детское лицо было свежо, во взгляде отражались простота и естественность. Легкое платье красиво облегало ее тонкую фигуру. Руки девушки были в ажурных перчатках того же цвета, что и платье. Рядом со статной фигурой сертиба она казалась хрупкой и изящной куколкой.

— Прошу познакомиться… — отрекомендовал ей сертиб Фридуна.

Шамсия с очаровательной улыбкой протянула ему руку. Фридун взял эту изящную руку в перчатке и неожиданно в ту же секунду вспомнил Гюльназ и Фериду. Какая пропасть отделяла их от этой надушенной аристократки! Фридуну не приходилось еще касаться такой нежной, мягкой ручки. Он вздрогнул и тут же выпустил ее. Точно почувствовав это, девушка снова улыбнулась, и взгляд ее с любопытством остановился на Фридуне.

— А чем вы занимаетесь, сударь? — спросила она.

— Господин Фридун — педагог, — поспешил ответить за него сертиб Селими. — Прекрасно знает историю персидской литературы. Это о нем я говорил, как о новом вашем учителе.

Улыбаясь, Шамсия спросила:

— А господин Фридун согласен?

— Мне кажется, да… не так ли, господин Фридун?

Фридун ответил двустишием:

Если б голову за друга ты не мог сложить в бою,

На плечах считай ненужным грузом голову свою…

— О, как хорошо сказано, сударь! — воскликнула Шамсия- ханум. — Итак, завтра буду ждать вас у себя днем от десяти до двенадцати. Помогите мне за год пройти курс средней школы, — И, быстро записав на листке свой адрес, она вручила его Фридуну.

Когда Фридун пришел к Серхану, мать сидела в большой светлой комнате на полу и пряла, а Ферида тут же вязала жакет. При виде дорогого гостя обе женщины бросили работу и поднялись ему навстречу.

Ферида побежала ставить самовар, а мать, открыв большой, обитый железом сундук, вытащила ситцевый мешочек с сахаром. Наполнив сахарницу, она положила мешочек обратно и заперла сундук на замок.

— Какой ты стала скупой, мама! — пошутил Фридун.

— Что поделаешь, сынок? Говорят, сахару не будет, приближается война. Вот я набрала немного про черный день и для таких дорогих гостей, как ты.

В это время в комнату вернулась Ферида и на вопрос Фридуна о листовках принялась с увлечением рассказывать:

— Я спрятала листовки за пазуху и вышла на базар. В аптекарском магазине купила золотник имбиря и одну листовку оставила на прилавке. Другую листовку подбросила в галантерейной лавке, где приценивалась к чулкам. А хорошие были чулки! Еще одну листовку оставила в мануфактурном магазине. А одну ухитрилась даже прилепить к дверям какого-то дома. На обратном пути смотрю: собралось около нее человек двадцать, толкаются, читают. "Читайте, читайте, авось найдете истинный путь!" — подумала я про себя. А что, братец Фридун, скажи, скоро от этого исправятся порядки? — спросила она наивно.

— Нет, Ферида! — улыбнулся Фридун. — Мир так испоганен, что одним этим его не переделаешь. Но все же листовки объяснят людям, что необходимо делать, чтобы исправить мир.

— Значит, путь еще длинен, — вставила мать. — Не скоро доберемся до светлых дней.

— Не спеши, мать! Как бы ни был долог путь, люди прошли уже большую его часть.

— Я не тороплюсь, сынок… И не о себе думаю. Одной ногой я уже в могиле. Моя забота о невестке, о сыне, о голых и босых детях. Хочется, чтобы скорее наступил этот день и избавил их от мучений.

Распространенные по городу листовки пробуждали надежду в сердцах, вносили радость в дома бедняков, высвечивая их жизнь, пусть на мгновение, лучами правды. В ожидании каких-то событий, которые должны в корне изменить жизнь, люди как-то насторожились. Такой результат первого же шага своей деятельности воодушевил Фридуна на дальнейшую бесстрашную борьбу.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Два часа Фридун отдавал теперь ежедневно занятиям с Шамсией. Он занимался с ней персидской литературой и всеобщей историей.

Девушка принимала его в своем городском особняке, в гостиной. Ей нравилось слушать вдохновенное чтение поэм Фирдоуси, газелей Хафиза, нравилась горячность, с которой разбирал Фридун поэтические произведения. Нередко она просила его:

— Прочтите еще одну газель!

В конце концов они стали друзьями. Девушка привязалась к нему настолько, что стала делиться с ним, как с верным товарищем, всеми радостями и горестями своей жизни.

Однажды, в свободный от работы день, Фридун вышел на Лалезар погулять. В этот час улица бывала полна народу. Еще издали заметил он Шамсию.

— Здравствуйте, ханум!

Она медленным шагом пошла рядом с Фридуном. Подчиняясь принятому в аристократических кругах и при дворе этикету, Шамсия старалась придать своим жестам и голосу изысканность. Эта манера неестественной утонченности создавала пропасть не только между аристократическим кругом и низшими слоями населения, но и между отдельными слоями того же светского общества.

Но даже сквозь эти светские манеры у девушки прорывалось обаяние юности и непосредственности характера.

Однако не это влекло к ней Фридуна.

Разумеется, для Шамсии, выросшей в семье такого видного аристократа и богача, как Хикмат Исфагани, не могло быть в Тегеране закрытых дверей. Ей был открыт доступ во все дома везиров, в министерства и даже во дворец.

Но необыкновенная простота отличала ее от девушек ее круга и давала ей возможность сохранять дружеские отношения со школьными подругами, стоявшими гораздо ниже ее по общественной лестнице.

Она ясно чувствовала и высоко ставила чистоту помыслов и естественную простоту людей из так называемых "низших" слоев общества. И особенно ценила она в этих людях искренность в отношениях к женщине. Всего этого она не встречала в своем кругу.

Качества эти она заметила в характере Фридуна еще в первый день встречи, и поэтому все больше ценила его общество.

— Как ваша семья? Были ли во дворце? Как там смотрят на войну? спросил девушку Фридун.

— Благодарю вас! В семье все благополучно. Путь во дворец пока не закрыт перед нами. Вопрос о войне сложнее. Каждый рассматривает его по-своему. Его величество ограничился одним твердым приказанием: убрать всех, кто возбуждает подозрение… Берегитесь, господин Фридун! Неосторожно сказанное слово может повлечь за собой ужасные последствия.

— Что вы, ханум!.. Мы принадлежим к числу самых верных подданных его величества. Мы желаем его величеству всяческого добра, иных пожеланий у нас нет. Как себя чувствует Шахпур? Встречаетесь ли вы с ним?

— Не бывает дня, чтобы принц не приезжал в наш сад Шимран. Но завтра у меня там большой прием. Не хотите ли присутствовать?

Задав этот вопрос, Шамсия задумалась, ее детское лицо стало серьезным.

— Так вот, завтра в шесть часов вечера я пошлю за вами машину. Дайте ваш адрес, но заранее условимся об одном. Я не смогу представить вас под вашим именем. Надо скрыть, во-первых, ваше крестьянское происхождение, во-вторых, то, что вы азербайджанец. Это может поставить вас в неловкое положение. Я дам вам новое имя — Джамшид Исфагани, мой двоюродный брат из Исфагана.

— А вдруг там будет господин Хикмат Исфагани? Вы поставите в затруднительное положение и себя и меня.

— Не беспокойтесь. Завтра с шести часов вечера отец будет занят по очереди в английском, американском и германском посольствах. В одном из них банкет, в другом коммерция, а в третьем еще что-то…

— Нет, ханум, — после минутного раздумья ответил Фридун. — Я не хочу появляться под чужим именем. К тому же я не привык к такому обществу.

— Ну что ж, оставайтесь самим собой. Я представлю вас как студента. Идет?

— Согласен.

— И прекрасно. Я представлю вас избранному женскому обществу столицы. Только боюсь, эти звезды настолько вас ослепят, что вы перестанете видеть меня.

— У нас есть мудрая пословица: все хорошо, что ново, а друг — когда стар…

— Итак, буду ждать! — сказала девушка и попрощалась. После того как она ушла, Фридун задумался над ее словами.

Они прозвучали как предостережение: "Берегитесь, господин Фридун!"

"Какой тайный смысл кроется в этих словах? — думал он и, вспомнив выражение ее лица, тут же отверг свои подозрения: — Нет, скорее всего это просто случайно вырвавшиеся слова!"

После захода солнца Фридун вышел из дому и направился к Араму Симоняну, который жил в двухэтажном доме на улице Лалезар.

В подъезде у нижней лестничной клетки помещался небольшой магазинчик, где продавались всевозможные вещи — от дорогих мехов до хрустальной посуды, золотых и серебряных изделий. Мимо этого магазинчика поднималась наверх неширокая лестница, которая приводила к квартире доктора Симона Симоняна, о чем гласила небольшая металлическая дощечка на двери.

Направо было помещение самого врача, состоящее из трех комнат. Первая, большая, продолговатая комната, служила доктору приемной и гостиной. Стены ее были увешаны древними иранскими миниатюрами. Во второй комнате помещался кабинет, третья служила спальней. На одной стене этой комнаты висел большой тебризский ковер с изображением четырех времен года; каждому времени соответствовало двустишие на кайме.

Левая дверь из передней вела в половину сына доктора — Арама Симоняна, состоявшую из двух комнат. В первой из них стоял письменный стол, несколько книжных шкафов, плетеные стулья и небольшой столик, на котором стоял радиоприемник. В этой комнате с выходящими на черный ход окнами Арам принимал своих друзей. Во второй была его спальня.

С этой семьей Фридуна познакомил Курд Ахмед. Здесь Фридун встретился с несколькими рабочими, собиравшимися у Симоняна для беседы.

Симон Симонян при царизме вынужден был эмигрировать из России в Тебриз, откуда переехал затем в Тегеран. Прекрасный, знающий врач, он вскоре завоевал здесь признание и всеобщие симпатии. Держал он себя свободно и независимо и пользовался глубоким уважением не только армянской интеллигенции и купечества, но и азербайджанцев и персов.

Арам учился на последнем курсе Тегеранского университета. Это был способный, энергичный молодой человек. Кроме персидского, азербайджанского и своего родного — армянского языка, он свободно владел английским и французским. Азербайджанский язык он изучил в повседневном общении с людьми, армянским языком занимался специально и даже читал древнеармянскую литературу.

С течением времени квартира Симоняна превратилась в постоянное место встреч Курд Ахмеда и Фридуна. К врачу приходили ежедневно десятки людей различных национальностей, профессий, классов. Все это создавало наиболее благоприятные условия для их встреч именно здесь.

На звонок Фридуна вышел сам Арам, и Фридун сразу понял, что в квартире есть люди, так как обычно на звонок выходила прислуга.

Впустив Фридуна, Арам запер дверь и, взяв его за руку, повел прямо в свою комнату.

— Ты пришел вовремя, — сказал он по дороге. — Товарищи уже здесь, и мы только что говорили о тебе.

Войдя, Фридун обвел глазами присутствующих. Встретившись взглядами с Курд Ахмедом и Ризой Гахрамани, он дружески приветствовал их. На одну минуту установилось молчание, которое первым нарушил Курд Ахмед.

— Мой друг Фридун прибыл с севера, — сказал он, — он некоторое время работал в деревне и хорошо знает настроение крестьян. Ему знакомы страдания азербайджанского крестьянина, да и сам он испытал уже кое-что.

Смуглый мужчина, сидевший рядом с Курд Ахмедом, ответил на эту рекомендацию:

— Игит крепнет в боях! Листок на ветке и тот выдерживает порывы ветра и вихри пыли. Настоящим человеком я считаю того, кто закален в бурях.

Подметив, с каким вниманием прислушивается к этим словам Фридун, Курд Ахмед представил ему говорившего:

— Керимхан Азади. Работает на табачной фабрике.

В это время снова раздался звонок в прихожей. Арам пошел отворять и через минуту вернулся с Серханом и Феридой.

— Знакомьтесь! — радостно сказал Фридун, указывая на Фериду. — Первая иранская женщина, вступившая в наш круг.

— Нет, милый друг! — с улыбкой возразил Курд Ахмед. — У нас уже есть одна — жена нашего друга Керимхана Азади — Хавер-ханум. Сегодня она не могла прийти; чувствует себя не здоровой.

Ферида не помнила себя от смущения. Словно какой-то туман заслонил от нее людей. Она едва различала, что вокруг говорят.

— Как жизнь в Азербайджане? — спросил Керимхан Азади Фридуна.

Фридун испытывал некоторое замешательство: как повести рассказ, чтобы эти люди, с которыми он встречался впервые, лучше поняли его? Когда он начал, ему казалось, что слова недостаточно полно и глубоко выражают его мысли. Но по мере того как он рассказывал о пережитом и увиденном в деревне, вспоминания все более захватывали его, и речь полилась свободно и непринужденно.

— Не жизнь, а ад — заключил он свой рассказ. — Удел крестьян беспросветная нужда, нищета, гнет. Крестьянина грабит каждый, кому только не лень, будь то жандарм или полицейский, помещик или деревенский богатей.

То, о чем рассказал Фридун, Курд Ахмед дополнил своими наблюдениями, особо подчеркнув непрекращающуюся борьбу между крестьянами и помещиками.

— Да, крестьяне доведены до крайности. Но недовольны не только крестьяне. Я встречался с людьми самых различных слоев, и все они выражали недовольство. Вся страна стонет под гнетом шахского режима. А ведь в каждом правительственном учреждении сидит не один, а сразу несколько повелителей, падишахов. Взяточничество, беззаконие, произвол перехлестнули через край. Втаптывают в грязь честь и достоинство народа. И я твердо знаю — народ нетерпеливо ждет сигнала, чтобы вырваться из этой тюрьмы.

— Все это, конечно, верно, — сказал Риза Гахрамани, — Но мне думается, что о положении Ирана мы можем и должны судить не только по деревне. В Иране формируется сейчас новый класс, могучая общественная сила. Это рабочий класс. Вся будущность Ирана зависит от взаимодействия и союза этих двух могучих сил.

Затем заговорил Азади.

Слушая Керимхана, Фридун не спускал глаз с его лица, на котором лежала печать большого напряжения и усталости.

— Конечно, вся сила в молоте и наковальне рабочего, в его труде. Партия, забывающая эту истину, ничего не добьется. Без рабочего класса в современном обществе невозможен ни один прогрессивный, а тем более революционный шаг.

— Истинная правда! Крестьянин, который всю жизнь крепко держится за хвост своей телки, и рабочий, свободный от собственности — не одно и то же! — горячо воскликнул кто-то из молодых.

Эго восклицание вызвало шумный спор. Ферида, не совсем понимавшая суть спора, растерянно переводила глаза с одного говорившего на другого.

— Ты неправ, мой друг! — сказал наконец Керимхан Азади, обращаясь к молодому человеку, который сделал такой неожиданный вывод из его слов. — В такой стране, как Иран, нельзя выбросить крестьянство, как лишний груз, из революционной борьбы… Трудовое крестьянство — верный союзник рабочих…

Наклонившись к Курд Ахмеду, Фридун тихо спросил его о молодом человеке, так резко отозвавшемся о крестьянах.

— Это Ризван, техник, работает на мыловаренном заводе, горячий паренек, — негромко ответил ему Курд Ахмед и, повысив голос, стал призывать товарищей к порядку. — Тише, тише! Прошу вас! Дайте Керимхану Азади до конца высказать свою мысль.

И, когда наступила тишина, Керимхан продолжал:

— Дорогие друзья! Я также хочу сказать, что в Иране поднимается новый класс — пролетариат. Он имеет свои идеалы, свои великие цели. И это он разнесет прогнившие основы нашего общества, как горный поток — глиняную стену…

— Но ведь то же самое говорю и я! — опять вмешался Ризван. — Разве такое дело по плечу мужику, который днем и ночью дрожит над своим скарбом?

— Ведь если бы крестьянин был способен уничтожить гнет, — поддержал его еще один из присутствующих молодых рабочих, он давно бы сделал это. Тысячи лет существует мир, столько же существует и крестьянин. Что же сумел он изменить в этом мире?

Снова поднялся шум, и Курд Ахмеду с трудом удалось восстановить порядок.

— Продолжайте! — обратился он к Керимхану. Но Ризван перебил его.

— Не лавочник, мысли которого так же путаны, как и его дела, и не крестьянин, мечтающий лишь о том, как бы вместо одной коровы иметь две, будут направлять революцию в Иране, — это сделает рабочий! — проговорил он горячо.

— Лавочник одно, крестьянин другое! — твердо сказал Керимхан, и Ризван осекся под ясным, спокойным взглядом этого человека.

Керимхан продолжал.

— Конечно, для уничтожения основ угнетения и эксплуатации в нашей стране прежде всего надо опираться на рабочих, но это не значит, что мы должны пренебрегать крестьянством.

— Нечего распылять силы. С самого начала нам надо ясно определить цель и прямо идти к ней. Дело, за которое мы боремся, по силам только рабочим, поэтому мы и должны все наше внимание уделить им, — снова возразил Ризван. Рабочие находятся в таком положении, что без раздумья пойдут на все, даже на смерть…

Керимхан кивнул головой.

— Это верно. Жизнь рабочих невыносима. Чтобы убедиться в этом, не надо ходить далеко. Выйдите только на южные окраины Тегерана, где расположены промышленные предприятия. Можно лишь удивляться тому, что живущие там до сих пор не ворвались в город и не разгромили его вконец… Трудно себе представить более жалкое, унизительное положение, чем то, в которое они поставлены. На южных нефтяных промыслах то же самое. Да куда ни пойдешь, повсюду над тобой одно и то же небо! И все же — чем лучше положение крестьян? Ничем! Пожалуй, даже хуже. Нет, я не отказываюсь от надежды на крестьянство.

— Вы все знаете народную поговорку, — начал внимательно слушавший до сих пор Курд Ахмед: — Во рту не станет сладко оттого, что будешь без конца повторять: халва, халва. Чтобы сварить халву, нужны мука и масло, мед и дрова. Никто не спорит: режим Пехлеви невыносим. Но сколько бы мы ни ругали шаха, он от власти не откажется. Его должен свалить народ. А народ состоит не только из рабочих. Он состоит из рабочих и крестьян.

Да еще из трудящихся города и деревни — из учителей, врачей, служащих, ремесленников и даже, наконец, из мелких и средних купцов и лавочников. Пока все они не объединены вокруг одного центра, уничтожить деспотию не удастся. Короче говоря, мое предложение таково — развернуть работу среди всех слоев населения.

— Но надо же на кого-нибудь опираться! — прервал его Ризван.

— Да, конечно! Опираться надо на народ — на рабочих в первую очередь, а также на крестьян и, наконец, на всех передовых, свободомыслящих людей, сказал Курд Ахмед решительно.

— Мы не первые в истории человечества начинаем эту борьбу, — сказал Керимхан, воспользовавшись наступившей тишиной. — Давайте вспомним опыт борьбы других народов. Возьмите близкую нам Россию. Разве Ленин не бился над объединением рабочих, крестьян и всех честных людей России? Разве не в этом была одна из главных причин победы большевиков, великолепно разрешивших эту задачу?

Присутствующие внимательно слушали Керимхана, в голосе которого слышалась сила великой убежденности. Даже Ризван опустил голову. Ферида сожалела о том, что у этих людей, выступающих против правительства, нет полного единомыслия, и это пугало ее. Ей было непонятно противопоставление крестьян рабочим. Когда говорили о рабочих, она думала о Серхане, а когда говорили о крестьянах, она вспоминала своих родителей, которые и по сей день жили в деревне. Разве их разделяла когда-нибудь вражда?

— Рабочие и крестьяне — одна семья! — невольно вырвалось у Фериды. Она даже покраснела от неожиданности.

Раздались рукоплескания. По комнате прошел веселый гул голосов. Лица прояснились.

Курд Ахмед воспользовался этим, чтобы переключить внимание товарищей на ближайшие конкретные задачи.

— Друзья, — начал он, — ни один думающий человек не может отрицать того, что здесь говорилось. Но мне бы хотелось, чтобы, обсуждая цели далекого будущего, мы обращали особое внимание на вопросы сегодняшнего дня. Недаром говорят, что будущее принадлежит тому, кто умеет правильно видеть настоящее.

Курд Ахмед встретил взгляд Арама, который все это время сидел погруженный в глубокое раздумье. Но как бы почерпнув во взгляде Курд Ахмеда силу и уверенность, он также вмешался в разговор:

— Я тоже уверен, что в борьбе за свободу рабочие и крестьяне имеют одну общую задачу и одну цель. Но эту задачу можно разрешить лишь при правильном учете условий настоящего времени. Я имею в виду и внутренние и внешние условия. Германия обрушила на Европу всю свою военную мощь. Чемберлен допытался, столкнув немцев с русскими, отыграть на Москве то, что он проиграл в Мюнхене. Эта попытка не удалась. Теперь он сколачивает антирусский фронт в Иране, Турции и на всем Востоке. Первая обязанность иранских рабочих и крестьян заключается в том, чтобы расстроить планы этого матерого поджигателя войны.

Слушая речь Арама, Фридун понял, насколько шире, чем он думал, фронт борьбы и какие далеко идущие перспективы и задачи имеет начатое ими, казалось бы, небольшое дело.

— Германия тоже старается проникнуть на Восток, — добавил Фридун. — А ведь всем нам известно, что наши правители готовы продаться кому угодно, только бы это был враг нашего могущественного северного соседа. В этом вся суть.

— Это объясняется тем, — вставил Ризван, — что наш северный сосед государство рабочих, а наши правители — ставленники дармоедов. Ясно, что западные страны им больше по сердцу.

— Вот именно поэтому и рабочие и крестьяне должны иметь в настоящих условиях один общий девиз: борьба против деспотии, против империализма, борьба за полную независимость родной страны. Вот вокруг каких лозунгов мы должны собирать народ, открывать ему глаза на истинное положение вещей… сказал Курд Ахмед. — Друзья мои, дорогие друзья! Все мы являемся верными сыновьями нашего народа. Все мы добиваемся того, чтобы Иран превратился в передовое современное государство, стал независимым, свободным и просвещенным. Однако ни радужными грезами, ни самыми сердечными пожеланиями свобода не добывается. Действительное несчастье современного Ирана заключается в том, что пехлевийская клика настежь распахнула перед империалистическими хищниками южные ворота страны, а на севере воздвигла железную стену. Пока существует эта стена, пока страна наша терпит гнет иноземного капитала, Иран не будет ни независимым, ни свободным. В настоящий момент наша первая задача — рассказать народу всю правду, подготовить его к предстоящим тяжелым боям. Для этой великой цели необходимо объединить в одном лагере всех наиболее честных и преданных нашему делу людей — и рабочих, и крестьян, и интеллигентов, и, если хотите, бакалейщиков. Мы должны донести наше слово до народных масс, жаждущих хлеба, работы и свободы. Надо наметить план ближайших конкретных мероприятий.

— Я предлагаю начать с издания подпольного журнала, — сказал Фридун, глубоко почувствовав всю правдивость слов Курд Ахмеда.

— Найти сразу средства на издание журнала будет трудно, — возразил Керимхан Азади. — Для начала давайте выпустим хотя бы небольшую брошюру. А назовем ее так, как сказал Курд Ахмед: "Работы, хлеба и свободы!"

Это предложение было горячо поддержано всеми присутствующими. Подготовка брошюры была поручена Фридуну, Керимхану Азади и Курд Ахмеду, а для распространения ее выделили Ризу Гахрамани, Серхана, Фериду и Ризвана.

Поздно ночью, когда друзья расходились, Фридун передал им то, что слышал от Шамсии.

— Братья, — добавил он, — начинается тяжелая пора. Будьте осторожны. Его величество приказал министру внутренних дел бросать в темницу каждого, кто вызовет малейшее сомнение в благонадежности.

Впервые за весь вечер Керимхан Азади улыбнулся.

— Не бойся, дорогой друг! — сказал он. — И без того вся страна сплошной застенок. Мы будем взрывать его изнутри. А господа пусть себе бесятся, сколько им влезет. Чем крепче уксус, тем скорее лопнет посуда!..

Фридун и Риза Гахрамани молча шли долой по тихим, пустынным улицам, погруженные в думы о предстоящей борьбе, о судьбе дела, которое они начали. Фридун вспоминал каждое слово Керимхана Азади, который произвел на него сильное впечатление. То и дело перед его взором возникал этот человек, на лице которого было написано глубокое понимание жизни, а в глазах отражалось внутреннее напряжение мысли.

— Мне кажется, — поделился Фридун своими впечатлениями с Ризой Гахрамани, — что он видел и пережил больше, чем все мы вместе взятые, что он лучше нас понимает жизнь и правильнее ее представляет.

— Да, — подтвердил Риза Гахрамани. — Он побывал в водовороте жизни и главное — вышел из него целым. Мы же только собираемся по-настоящему окунуться в борьбу. Он был участником кровавых битв и вернулся закаленным бойцом, а мы впервые берем в руки оружие. Ты представляешь разницу между закаленным воином и молодым бойцом, который еще не знает, как он выдержит предстоящий бой?

— Да, только жизненный опыт может наложить на человека отпечаток той твердости, которую я наблюдал в лице и глазах Керимхана Азади.

Они молча прошли мимо полицейского постового и свернули в свой переулок.

Небо было покрыто клочьями облаков; между ними в просветах мерцали звезды. Они напомнили Фридуну деревню, Гюльназ, дядю Муссу. И ему захотелось снова рассказать Ризе Гахрамани о том, что пришлось ему видеть и пережить в деревне, но товарищ неожиданно спросил его:

— Ты продолжаешь давать уроки Шамсии-ханум?

— Да, занимаюсь с ней два часа в день, но мне кажется, она мало понимает из того, что я ей говорю.

— Чего ты хочешь от этих баловней судьбы? Даже тысячи таких учителей, как ты, не сумеют научить их чему-нибудь. Ведь подобных учеников не касается дыхание самого главного учителя — дыхание жизни.

— Очень может быть, что ты прав.

— Не "может быть", а так и есть. Хорошо еще, что эта барышня к тому же не презирает тебя.

— Нет, нет! У Шамсии-ханум очень общительный, добрый нрав. На завтра она даже пригласила меня к себе на званый вечер в Шимран.

— Да что ты? — удивился Риза Гахрамани. — Я б на твоем месте не поехал. Пить шербет из слез бедноты! Есть хлеб, который замешан на крови угнетенных!

Фридун не стал спорить со своим другом, в груди которого, казалось, клокотала ненависть всех нищих и голодных к богачам.

— Я еще подумаю, — уклончиво ответил он, — утро вечера мудренее…

Со вчерашнего дня Фридун всем нутром почувствовал, что жизнь его обрела совершенно иной, глубокий, благородный смысл. Прежнюю свою жизнь он сравнивал со светильником, который едва тлел в пустой, заброшенной пещере. Так бесплодно и догорел бы он до конца, ни одному путнику не осветив дороги, или погас бы от внезапного порыва ветра.

Теперь светильник этот стал факелом, вознесенным на высокую гору. Он освещает путь находящемуся в вечном движении беспрерывному потоку людей.

И, быть может, когда-нибудь от этою небольшого, но яркого огня займется великий очистительный пожар. Тогда выпрямится спина дяди Мусы, согбенного под тяжестью заботы о куске хлеба; сотрутся с лица тети Сарии следы бесконечных горестей; заблестит свет надежды и счастья в глазах Гюльназ. Тогда вся деревня, миллионы трудящихся навсегда избавятся от тяжких цепей гнета и нищеты.

Охваченный этими мечтами, Фридун забыл, что часы уже показывают шесть… В это время к дому подкатила роскошная машина. Через минуту раздался звонок, и в комнату вошел высокий молодой человек.

Распечатав протянутый им конверт, Фридун прочитал следующую записку:

"Дорогой учитель! Как мы условились, посылаю за вами машину. Шофер предупрежден обо всем. Не опаздывайте! С глубоким уважением. Шамсия".

— Ладно! Сейчас спущусь! — сказал Фридун щеголеватому шоферу.

Когда шофер вышел, он снова пробежал глазами записку и улыбнулся.

Риза Гахрамани, который в это время находился в комнате, хмуро отложил газету и исподлобья взглянул на Фридуна. Тот прочитал записку вслух.

— Итак, меня ждут везиры и придворные, — не без иронии заключил Фридун, завязывая галстук. — Как говорится у поэта: "Я раб, которого обслуживают султаны!"

— Иди, братец, только не очень задерживайся. Я боюсь, что пользы от великосветского "солнца" ты не получишь, а обжечься можешь.

— Не беспокойся, друг мой, постараюсь вернуться целым и невредимым, все так же улыбаясь, ответил Фридун и вышел из комнаты.

Через несколько минут машина уже мчалась по дороге в Шимран.

Только теперь, сидя в комфортабельном автомобиле, Фридун почувствовал вдруг колебание, но об отступлении уже нечего было думать.

"Будь что будет! Порой и ошибка полезна", — сказал он себе и стал обдумывать, как вести себя на балу.

В аристократическом обществе, которое должно было собраться у Шамсии-ханум, в кругу людей, которые привыкли чувствовать себя господами положения уже от рождения, он должен был держаться без тени смущения, свободно и естественно.

Что ж, он постарается безукоризненно выполнить свою роль!

Тем временем машина была уже в Заргенде. Расположенное на склоне живописной горы, в десяти — пятнадцати километрах к северу-востоку от Тегерана, это дачное место славилось своими водоемами и фонтанами, цветущими садами и парками.

По соседству с Заргендой расположился другой живописный утолок Шимран, который, как и Заргенда, служил в жаркие летние месяцы местом отдыха и увеселений для тегеранских аристократов. Кое-кто из них имел здесь сады площадью в десять и больше гектаров. В тени этих роскошных садов возвышались дворцы, где весело и беспечно проводили время высокопоставленные тунеядцы. Имел свой дворец в Шимране и Хикмат Исфагани.

Фридун и раньше бывал здесь с товарищами, но они только издали любовались красотой этих парков и дворцов. Высокие ограды закрывали туда доступ таким, как они, беднякам.

Тем с большим интересом ехал Фридун на сегодняшний званый вечер.

Шофер остановил машину у высоких ворот. На гудок вышел седобородый старик и, широко распахнув ворота, пропустил их в парк.

Выйдя из машины, Фридун посмотрел на сверкавшее белизной здание и остановился, пораженный роскошью дворца.

Вот на что растрачивались плоды трудов таких людей, как Серхан и старик Муса! Вот какая пышная и праздная жизнь шла среди цветников за высокими толстыми стенами. И это в голодном и нищем Иране!

Охваченный горькими мыслями, Фридун медленно шел по аллее между мощными ветвистыми деревьями. Впереди, на небольшой круглой площадке, в изысканном вечернем туалете встречала гостей Шамсия.

Фридун поклонился своей ученице и скромно остановился поодаль.

Шамсия в сопровождении нескольких девушек и молодых людей подошла к Фридуну.

— Прошу познакомиться!

Фридун, чувствовавший неловкость в кругу этих разряженных и чуждых ему людей, протянул руку близко стоявшему к нему высокому молодому человеку, но тот, отодвигаясь, насмешливо процедил:

— Не лучше ли начать с дам?

Фридуна обдало дурным запахом, исходившим изо рта этого аристократа.

И вдруг Фридун как бы очнулся от внутреннего толчка, точно услышал голос, говоривший ему: "Как могут смутить тебя эти дармоеды и бездельники?" И он почувствовал себя выше и сильнее их.

Фридун повернулся к девушке, которая стояла рядом с ним:

— Извините, ханум!

В глазах окружающих отразилось любопытство. Все точно насторожились. Услышав в голосе Фридуна нотки искренности и силы, незнакомка скользнула по нему ласковым, ободряющим взглядом и протянула руку.

Воспользовавшись этим, Шамсия поспешила представить ее:

— Судаба-ханум! Дочь министра двора!

Фридун с интересом посмотрел на девушку. Ее большие, ясные глаза показались ему прекрасными. Окончательно овладев собой, Фридун пожал благоухающие тонкими ароматами ручки дам и повернулся к мужчинам.

Разбившись на группы, гости разгуливали по обширному парку. Вечерняя прохлада нежно ласкала лицо, лучи заходящего солнца освещали верхушки чинар.

Через каждые десять-пятнадцать шагов стояли готовые к услугам лакеи. Угадав по легкому движению гостей их желание, слуги бесшумно подлетали с подносами, на которых были чай, кофе, шербет, сладости, фрукты, сигары или папиросы.

Перед дворцом с мраморными колоннами, играл оркестр. Некоторые из гостей танцевали, но общество еще не было достаточно оживленно, и большинство присутствующих просто прогуливалось по аллеям парка.

Изредка Фридун встречался со своими новыми знакомыми, но те каждый раз окидывали его невидящим взглядом и проходили мимо. Лишь одна из девушек, первая, с которой он познакомился, Судаба-ханум, при встрече улыбалась ясными глазами и заговаривала с ним.

Узнав о том, что он недавно из Азербайджана, она стала проявлять к нему еще больший интерес. Составивший о ней мнение как об искренней и простой девушке, Фридун не мог понять, почему окружавшие ее молодые люди и девушки были заметно холодны и даже высокомерны с дочерью министра двора. И только впоследствии он узнал причину такого отношения аристократической молодежи к Судабе-ханум.

Судаба родилась в Азербайджане, в бедной крестьянской семье. Много лет тому назад, когда ей было всего три месяца, министр двора взял в плен ее мать и сделал своей женой. В высших аристократических кругах Судабу и ее мать долгое время презрительно называли: "Военные трофеи"…

В 1920 году кровный отец Судабы, азербайджанский крестьянин, участвуя в тебризском восстании Шейх-Мухаммеда Хиябани, захватил в плен ее будущего отчима Хакимульмулька, возглавлявшего тогда один из отрядов шахских войск, отрезал ему усы, символ мужества, и одно ухо. В таком виде он отпустил незадачливого вояку, на прощание сказав:

— Ступай и скажи своим господам, чтобы они отстали от нас!

Но когда восстание было подавлено, Хакимульмульк вздернул своего обидчика на виселицу, а прославленную красавицу — его жену привез вместе с дочерью-малюткой в столицу, хотя имел уже здесь двух жен и от каждой по нескольку детей.

Не желая быть свидетелем постоянных ссор между женами, Хакимульмульк, следуя велениям пророка, выделил каждой из них по дому в разных концах города.

Мать Судабы тоже вынуждена была поселиться в отведенном ей доме. Но в груди ее не угасла горячая ненависть к насильнику и убийце любимого мужа. Старый развратник официально объявил красавицу своей женой. Дочь ее росла, как подобает дочери министра двора, но всегда чувствовала пренебрежительное отношение к себе аристократического круга. Лишь впоследствии мать открыла Судабе тайну ее рождения. Девушка замкнулась в себе. Судаба уже давно ощущала себя чужой в среде раболепствующей, продажной знати и в удушливой атмосфере деспотического режима. В том обществе, где ей приходилось вращаться, она с искренним дружелюбием относилась лишь к Шамсии, та отвечала ей тем же.

Вдруг толпа гостей пришла в движение. Головы почтительно склонились. Оркестр оборвал мелодию.

— Шахпур идет! Пойдемте навстречу, — тихо сказала Фридуну Шамсия и поспешила к новому гостю.

Наследный принц медленно шествовал в окружении свиты военных. Он держался очень прямо, вскинув голову, как бы стараясь казаться выше своего роста. Лицо его было невыразительно, холодно и ничего, кроме высокомерия, не отражало.

Увидев угодливые улыбки, услышав благоговейный шепот, Фридун ощутил отвращение и скуку.

— Неужели вам не интересно видеть Шахпура? — очевидно уловив выражение его лица, прошептала Судаба.

— Ничего интересного Шахпур не представляет, — с полным равнодушием ответил Фридун. — Самый обыкновенный человек.

Судаба испытующе, с некоторым удивлением посмотрела на Фридуна.

— Люблю смелых людей! Вот сертиб так же, как и вы, стоит в стороне, сказала она и вместе со всеми поспешила навстречу принцу.

Сертиб действительно стоял в стороне и спокойно наблюдал за церемониалом встречи.

Принц шел очень медленно и порой на мгновенье останавливался, чтобы милостиво протянуть кому-нибудь руку или снисходительно спросить о здоровье.

Поравнявшись с сертибом, Шахпур мельком взглянул на него. Тот, не меняя положения, слегка наклонил голову.

— Не метите ли вы, сертиб, в депутаты меджлиса? — сказал человек в военной форме, как тень следовавший за Шахпуром. — Вы сменили мундир на сюртук?

Это был серхенг Сефаи, начальник политического отдела министерства внутренних дел. По укоренившейся привычке, сострив, он сам тут же громко расхохотался.

Это был среднего роста человек, с глуповатым лицом, но хитрыми глазами. Голос его был гибок и вкрадчив, как и полагалось человеку его рода занятий.

Сертиб не мог оставить без ответа открытый вызов и ответил невозмутимо:

— Под сюртуком честь сохраняется подчас лучше, чем под мундиром, серхенг!

Однако серхенг, даже не изменив благодушного выражения лица, пропустил слова сертиба мимо ушей.

— В мирное время сертиб носит военный мундир, но когда в воздухе пахнет порохом, облачается в костюм дипломата! — с милостивой улыбкой заметил услышавший словесное состязание Шахпур.

— Честный дипломат — все тот же боец за родину! — подчеркнув слово "честный", ответил сертиб принцу.

— Господа, прошу к танцу! — вмешалась Шамсия, чтобы положить конец этому неприятному разговору. Затем она обратилась к принцу: — Прошу вас, ваше высочество!..

И гости двинулись туда, где играл оркестр. Проходя мимо, Шамсия шепнула на ухо сертибу:

— Умерьте свой пыл, сертиб!

Фридун подошел к сертибу Селими и прочитал в его глазах все ту же нескрываемую заботу и печаль.

— Простите, сертиб, но, должен признаться, ваше поведение, хотя и несколько резкое, доставило мне огромное удовольствие.

— Я не умею поступать иначе: что у меня на сердце, то и на языке.

— Но этот серхенг все же кажется добродушным человеком.

— Не верьте, мой друг, — возразил сертиб, — даже в его смехе заключена смертельная отрава. От таких можно ожидать все, что угодно. Такие люди способны пригласить к себе в дом и угостить отравленным пловом, убить человека руками его же родного брата, придушить его в темнице, а потом справить торжественный траур. Это так типично для иранских правителей. Вспомните хотя бы их вероломство по отношению к маздакидам!

Разговор коснулся Шахпура и Шамсии. Фридун заметил, как сердито сдвинулись брови сертиба.

— Сердцами обоих молодых людей руководят низменные политические расчеты, — тихо сказал сертиб. — Господин Хикмат Исфагани с давних пор зарится на иранский престол. Если он сам и не сможет этого достигнуть, то во всяком случае будет добиваться того, чтобы будущий повелитель был игрушкой в его ловких руках. А в своей игре этот интриган не брезгует никакими средствами.

— Может быть, в ваших отзывах об этом человеке есть некоторое пристрастие? — спросил Фридун.

— Я понимаю, на что вы намекаете. Конечно, я был бы недостойным и подлым человеком, если бы забыл кровь моего отца. Но тем не менее мой отзыв об Исфагани совершенно беспристрастен и справедлив.

— Насколько я знаю, в убийстве вашего отца повинен не один Хикмат Исфагани?

— Смерть моего отца — результат кровавой политики, ввергнувшей Иран в пучину бедствий. К сожалению, трудно предсказать, как долго будут творить свое грязное дело окружающие шаха предатели, закупленные оптом и в розницу на английские и американские деньги! — едва слышно сказал сертиб.

— Я хочу разлучить вас, — подойдя к собеседникам, с деланной улыбкой сказала Шамсия. — Сертиб, уделите и мне немного внимания.

И взяв сертиба под руку, девушка увлекла его за собой. Сертиб неожиданно почувствовал, что ее надушенные, обнаженные руки дрожат.

— Что с вами, Шамсия? — с улыбкой спросил он, заглядывая девушке в глаза.

— Вам хорошо улыбаться!.. А у меня болит сердце! Не хотите ли потанцевать со мной?

Под звуки вальса сертиб легко закружил Шамсию, догадавшись, что девушка намеревается кого-то подразнить, вызвать чью-то ревность.

Сделав круг, сертиб огляделся. Недалеко от них танцевала с Шахпуром Судаба, но, даже склоняя головку к плечу принца, девушка была печальна. В свою очередь сертиб поймал на себе взгляд Шахпура и прочитал в нем откровенную неприязнь.

— Этой вашей услуги я никогда не забуду, — прошептала ему на ухо Шамсия, довольная тем, что сумела уколоть высокого гостя.

Сертибу стало жаль девушку; как могла она опуститься так низко! Так измельчать!..

В десять часов вечера, когда на темном небе ярко блестели южные звезды, Фридун собрался уходить. Шамсия предложила ему свою машину, но сертиб, казавшийся еще более хмурым, чем в начале вечера, сказал, что он подвезет Фридуна.

В машине сертиб долго молчал. По-видимому, это званый вечер его не развлек, а только утомил.

— Ну, как вам все это понравилось? — спросил он наконец, когда они выехали на Тегеранское шоссе.

— Из всех людей высшего света, которых я сегодня наблюдал, на человека похожа только дочь министра двора; Судаба проста и естественна.

— Да, вы не ошиблись, — подтвердил сертиб. — Эта девушка совершенно иного склада. — И он вкратце рассказал историю жизни Судабы. Аристократическая среда не признает ее. С юных лет Судаба выслушивает колкости и насмешки. Наверно, это помогло ей стать вдумчивой и глубокой.

Фридун вспомнил вдруг Наташу из повести Горького. Бросила же она своих богатых родителей и примкнула к революционерам! Что же связывало Судабу с этими пустыми, мелкими людьми?

Он высказал это сертибу.

— Ничего не поделаешь! — пожал плечами тот. — Жить дервишем, замкнуться в себе, притаиться в своем углу не хватает сил. Вот и сносишь всякую боль. И только про себя думаешь: когда же общество станет милой, близкой, родной семьей для каждого человека на земле?

Фридуну даже стало жаль сертиба, который, как видно, не знал о существовании искренних, честных людей — людей с возвышенными стремлениями и благородными порывами.

— Люди, о которых вы мечтаете, господин сертиб, имеются, но не там, где вы их ищете; они в так называемых низах. Это чистые сердцем, благородные душой люди.

— Может быть, вы и правы, — задумчиво ответил сертиб. — Там в низах, люди, конечно, правдивее и чище. Но они невежественны и грубы…

— Они вооружатся знанием, сертиб, и в мире станет светлее.

— Возможно, вы правы, мой друг! — улыбаясь, сказал сертиб. — Мир станет светлее и лучше. За это стоит бороться, стоит страдать и рисковать. Не надо бояться правды! Вот поэтому — признаюсь вам — я и решил написать лично его величеству о всех моих соображениях. Ему одному по силам очистить нашу жизнь от всей гнили. И я решил взять на себя эту смелость открыть шаху глаза на действительное положение вещей.

Фридун понял, насколько крепко сидят в этом человеке несбыточные надежды. И все же он не счел нужным таить от него свои мысли.

— Я боюсь, что вас постигнет горькое разочарование, господин сертиб, сказал он мягко. — Повторяю — честные люди и истинные патриоты находятся далеко не там, где вы ищете. Вы найдете их в трудовом народе.

Сертиб ничего не ответил. Он глубоко задумался.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Во время обеденного перерыва Риза Гахрамани побежал в лавочку за хлебом, а когда вернулся, увидел среди рабочих начальника депо, который держал перед ними речь. Очевидно, случилось что-то необычайное, — начальник редко появлялся в депо.

Риза Гахрамани смешался с толпой и стал прислушиваться.

— Большевики хотят разрушить весь мир, — отчеканил начальник депо. Как будто мало у них своих земель! Они еще зарятся на Польшу, Бельгию… Они метят и на нашу родину — Иран… Из-за этого наши друзья, англичане и французы, не хотят заключать с ними договор о союзе.

Начальник депо долго распространялся о московских переговорах, которые Англия и Франция вели с Советами летом 1939 года, объясняя провал этих переговоров непримиримостью Страны Советов, — эта страна якобы ни с кем не желает жить в мире.

— Но с помощью аллаха и заботами его величества, повелителя мира, шахиншаха Ирана Реза-шаха мы избавимся от этих врагов, иншаллах, аминь! закончил начальник депо. И добавил: — Есть у кого-нибудь вопросы?

— Все ясно, господин начальник, — заговорил старый рабочий и шагнул вперед. — Но когда же будет у нас прибавка к жалованью? Ей-богу, господин, на хлеб не хватает, голодаем, А насчет того, чтобы одеться, — сам видишь, в чем ходим.

При этих словах старик приподнял руки и оглядел свое промасленное рубище.

— Он правду говорит! — послышалось со всех сторон.

— Сейчас речь не о том! — остановил их начальник. — Мы говорим совсем о другом…

И он опять начал рассказывать о большевистской опасности, нависшей над всем мусульманским миром, и о непримиримости Советов. Затем, уже не задавая вопросов, он поспешно удалился.

После его ухода рабочие уселись в тени у стены и принялись за обед. Они сидели на голой земле, подвернув под себя ноги, и закусывали хлебом с луком.

— Здорово ты поддел его! — сказал один из рабочих, обращаясь к старику. — Клянусь аллахом, ему легче было бы услышать тысячу проклятий своему родителю… Прямо хребет ему переломил.

— А что, разве не правду я сказал? — простодушно отозвался старик. Разве это жизнь?

— Собака, сын собаки! — возмущенно заговорил другой рабочий. — Я тут с голоду еле на ногах стою, а он вздумал проповеди читать… Тоже мулла нашелся.

— Чемберлен думал натравить большевиков на немцев, а потом уйти в кусты. Тоже сволочь! Кого обмануть вздумал?

— А это правда, что русские хотят отнять у нас землю?

— Да ты что, в своем уме? На что им наша земля? Все это выдумки, чтобы запутать нас.

— А как с верой? Говорят, будто за одно слово "аллах" большевики вырывают язык.

— Ничего подобного. Люди рассказывают, что там кто хочет — верит, кто не хочет — не верит. Сами большевики не верят.

— Жалко! Ах как жалко! Такое правительство, опора бедняка, защитник рабочего, а бога не признает!

— А мне сдается, что как раз большевики и признают бога больше, чем кто-либо. Бедняков они кормят досыта? Кормят. Значит, божеское дело творят: и люди рады, и бог доволен. Недаром же говорит народ: "Голодный не верит в бога". Риза Гахрамани, пять лет проработавший здесь, хорошо знал каждого рабочего, его прошлое и настоящее, его нрав и привычки, нужды и желания. Сидя в тени, он молча прислушивался к речам товарищей и думал: "Какие это прекрасные люди, но как они нуждаются в нашей постоянной разъяснительной, агитационной работе!.."

— Что хочешь говори, — услышал Риза голос старого рабочего, который спрашивал о прибавке, — но никто не может отрицать, что Советы за трудящийся народ. А наши господа, когда задумают что-нибудь дурное против народа, любят поговорить об аллахе. Опять, видно, готовят какую-нибудь пакость. Уж не снюхиваются ли с инглисами? В прошлую войну они так и сделали. Половина Ирана погибла тогда от голода.

Вечером Риза Гахрамани подробно рассказал Фридуну о том, что было в депо и что говорили рабочие. Фридун знал, что повсюду в городе только и говорят, что о советско-германском договоре.

Простой народ и передовые люди радовались заключению этого договора, считая его победой советской дипломатии. Многие при встрече даже поздравляли друг друга:

— Слава богу, кажется, конец английским интригам! И с надеждой глядели в будущее.

Однако официальные круги и реакционные слои населения смотрели на этот факт иначе. Все газеты были полны антисоветской ложью и клеветой, которые они черпали из передач лондонского и французского радио. Это вносило сумятицу в сознание широких масс, дезориентировало их.

— А что, если мы выпустим специальную листовку? — предложил вдруг Риза Гахрамани. — Наш долг сказать народу правду.

— Это идея! — радостно воскликнул Фридун. — Ты прав — с этим нельзя медлить. А ну, давай послушаем московское радио. Как раз время!

— Еще пять минут, — сказал Риза Гахрамани, взглянув на часы. Послушаем Москву и примемся за листовку. На этот раз можно будет отпечатать в типографии и распространить повсюду.

Они заперли на ключ дверь, закрыли окна, опустили занавески и подсели к радиоприемнику, приглушив его звук.

Передача была посвящена советско-германскому договору и международному положению.

Москва говорила спокойно и уверенно. В голосе диктора ощущалась сила правды.

— Бери бумагу, скорее! — шепнул Риза Гахрамани.

Затаив дыхание, они слушали речь, свободную от истерических выкриков, от дешевых восклицаний и туманных выражений, которыми изобиловали выступления иранских и западноевропейских политиков. Простыми и ясными словами возвещалась миру настоящая правда.

Они слушали, иногда легонько подталкивая друг друга, радостно улыбаясь или многозначительно переглядываясь. Фридун торопливо записывал.

Когда передача кончилась, они сели на диван и начали разбирать записанное. Фридун успел записать не только общее содержание передачи, но даже отдельные фразы.

Особенно поправилось им то место передачи, где вскрывалась империалистическая сущность якобы "чисто идеологической борьбы", которую объявили Германии английские и французские правящие круги.

— Почитай еще раз! — попросил Риза Гахрамани. — Это место надо целиком включить в листовку.

Прежде чем приступить к составлению текста листовки, они решили повидаться с Керим ханом Азади и Курд Ахмедом и посоветоваться с ними. Но в последний момент, когда они уже собрались выходить, Риза Гахрамани остановил Фридуна и потащил его к столу.

— Нельзя терять ни минуты! Садись за листовку, а я найду их и приведу сюда. — И он выскочил из комнаты.

Фридун принялся за составление текста листовки.

Оставив работу у братьев Сухейли, Фридун поступил на юридический факультет Тегеранского университета, в чем ему оказали большую помощь сертиб Селими и профессор Билури. За короткое время ему удалось завоевать уважение и любовь своих товарищей, студентов.

Днем он бывал на лекциях в университете, по вечерам работал дома, после чего выходил на полчаса подышать свежим воздухом. Городские улицы заполняли в этот час разряженные богачи, среди которых на каждом шагу попадались нищие в грязных лохмотьях с протянутыми трясущимися руками.

Еще в Тебризе Фридун был наслышан о тегеранских делах, да и читал кое-какую литературу" где говорилось о мрачных картинах столичной жизни. Находить такую литературу было очень трудно, приходилось доставать ее тайком, из-под полы: всякое произведение, содержавшее мало-мальскую критику даже частных сторон жизни не только Тегерана, но и вообще Ирана, находилось под строгим запретом. К числу запрещенных книг были отнесены и произведения Шейх-Мухаммеда, доктора Эрани и других прогрессивных деятелей.

Тем не менее по рукам ходили старые издания, в которых подвергались порицанию средневековый застой и реакционный режим Ирана. Что же касается современного состояния страны и созданного Реза-шахом невыносимого гнета, то об этом складывались и распространялись по городам и селам устные рассказы, анекдоты, басни, притчи. И с этим голосом народа правительство не умело и не знало, как бороться.

Из всего прочитанного и услышанного у Фридуна давно сложился в сознании образ Реза-шаха как кровожадного тирана и мрачного деспота.

Все симпатии Реза-шаха были на стороне городских и сельских богатеев, которым создавались наиболее благоприятные условия деятельности. В деревнях крестьяне, в городах рабочие были поставлены в полную зависимость от произвола купцов, фабрикантов, помещиков.

Старый крестьянин из Ардебиля часто говорил:

— Его величество сдал нас помещику, как хозяин сдает строителю материал, и поручил: строгайте, тешите, гните!

Но в высших официальных кругах и на страницах печати все больше говорилось и писалось о заслугах шаха перед Ираном, о проведенных им дорогах, о ввезенных им в страну машинах, о построенных по его указанию зданиях и дворцах. Конечно, главное место в этих рассказах отводилось столице и столичной жизни.

Вот почему, прибыв в Тегеран, Фридун с особым вниманием почти с первого же дня стал присматриваться к внешнему облику этого города, изучать жизнь столицы во всех подробностях.

Первое, что сразу бросилось ему в глаза, был резкий кричащий контраст между нищетой и богатством, голодом и избытком.

Политическая и умственная жизнь города имела не менее глубокие противоречия. Сразу открыть их было, конечно, трудно, потому что люди боялись друг друга, не доверяли никому, подозревали всех. Однако круг, в который попал Фридун, давал ему возможность близко познакомиться и с этой стороной жизни.

Особенно благоприятные условия представлялись для этого в университете.

Фридун вступил в университет с огромным душевным подъемом. Его тянула сюда в первую очередь не мысль об обеспеченной жизни в будущем, а надежда получить знания и закалку, чтобы смелее и тверже идти по избранному пути, быть полезным народу, лучше исполнять свой долг перед ним.

Вот почему, обсуждая с Курд Ахмедом, Ризой Гахрамани и Арамом Симоняном вопрос о выборе специальности, он без колебания остановился на юридическом факультете:

— Мой жизненный путь определен: это путь борьбы. Поэтому я должен изучить прежде всего юридические науки.

— По-твоему выходит, что я избрал путь, идущий против общественных интересов? — со смехом спросил Арам, который учился на медицинском факультете.

— Нет, мой друг, — серьезно возразил Фридун. — Общество подвержено и физическим, и духовным болезням, оно нуждается во врачах обоего типа — и в тебе и во мне. И потом я убежден, что медицина для тебя не узкая специальность, а оружие в борьбе за наше общее дело.

— В этом можешь не сомневаться.

Университетская жизнь еще более углубляла и усиливала освободительные устремления Фридуна, хотя нельзя сказать, чтобы программы Тегеранского университета были построены на основе передовых научных идей или преподавателями являлись прогрессивно настроенные профессора. Наоборот, этот университет, учрежденный в 1917 году, на протяжении всего своего существования находился под неусыпным наблюдением полиции. Здесь годами занимались отрицанием общеизвестных исторических истин, противоречивших интересам деспотической власти, и беззастенчивой пропагандой наиболее реакционных теорий, игравших на руку феодальным кругам. Религиозные догмы старательно вколачивались в головы студентов как некая специальная "наука", хотя в стране и не было недостатка во всевозможных духовных школах и институтах, которые в свою очередь усиленно сеяли фанатизм, суеверие и предрассудки.

Проведенная в университете в 1937 году реформа призвана была якобы содействовать "европеизации" этого высшего учебного заведения, но на самом деле привела к еще большему укреплению реакционных основ учебных программ, к еще большему преследованию сколько-нибудь прогрессивных течений в науке.

На юридическом факультете все преподаваемые предметы приводили к одному выводу, что деспотия Реза-шаха является наивысшим идеалом государственного устройства, что лишенные элементарных понятий о справедливости и человечности иранские законы представляют собой образец гуманности, что единственно прочной основой благополучия государства и счастья народа является монархия.

Студент, допускавший хотя бы малейшее сомнение в незыблемости этих "истин" или недостаточно усердствовавший в подкреплении их доводами и доказательствами, тотчас же зачислялся в "опасные элементы" и брался под усиленный надзор.

Особенно неблагонадежным считался юридический факультет, который прослыл рассадником "вредных" мыслей. На юридическом факультете волей-неволей приходилось знакомить студентов с экономическим положением, государственным строем и конституциями других стран. А это, естественно, приводило к нежелательным для власти выводам, способствовало зарождению среди студентов "опасных" идей, давало повод к теоретическим спорам между студентами если и не в самом университете, то за его стенами. Поэтому во время занятий на этом факультете строго пресекались всякие попытки доискиваться причин изучаемых явлений, а тем более не допускались никакие пререкания с лектором.

Фридун, наблюдавший на своем факультете мрачную картину полного подавления личности, все же находил среди студентов немало свободомыслящих и смелых юношей. Это были большей частью мечтатели, жаждавшие "подлинной свободы личности", искавшие более широкого поля деятельности.

Особенное внимание Фридуна привлекал своими резкими суждениями и смелым, независимым поведением Гурбан Маранди, — студент третьего курса экономического отделения юридического факультета.

Знакомство их состоялось не совсем обычно.

Однажды Фридун машинально расхаживал по обширному двору университета, с головой погрузившись в тоскливые воспоминания о родном, дорогом для него Азербайджане.

Неожиданно к нему подошел молодой человек невысокого роста, но крепкого сложения и заговорил с ним по-дружески, как со старым знакомым. Протянув Фридуну руку, он добавил, не дожидаясь ответа:

— Догадался, что ты азербайджанец, и не выдержал. Решил подойти и спросить, может быть, ты привез какие-нибудь новости с родины. Ты откуда?

— Из Тебриза.

— И прекрасно. А я из Мараги… Познакомимся!..

Услышав его фамилию, Фридун удивился:

— Почему же Маранди?

— Дед мой переселился из Маранда, а я родился в Мараге, но нас прозвали марандцами. В Мараге бывал?

— Нет.

— Жаль! Замечательное место! Одни фруктовые сады чего стоят!

С большим воодушевлением стал он рассказывать о марагинских садах, о прелести цветущих абрикосов и в заключение пожаловался, что за последние три года ему не удалось побывать на родине.

— Не удивляйся, дорогой! — сказал он, заметив вопросительный взгляд Фридуна. — За эти годы мне с трудом удавалось сводить концы с концами, платить за комнату, учебу, питаться. Я никак не мог сколотить денег на поездку в родные места.

Звонок, возвестивший о начале занятий, прервал их беседу.

Следующая встреча состоялась через пять дней.

По окончании занятий Гурбан Маранди подошел к Фрпдуну. и они целый час гуляли по городу.

Из этой беседы Фридун выяснил, что у Гурбана в Мараге никого из родных нет, родители его давно умерли, а он прошел долгий трудовой путь от сапожного подмастерья до домашнего слуги. Лишь благодаря недюжинным способностям ему удалось в этих условиях окончить среднюю школу. С большим трудом добился он приема на юридический факультет.

Тяжелая жизнь и общительный, добродушный характер юноши возбудили в Фридуне уважение и симпатию к нему.

При третьей встрече Гурбан стал жаловаться на недостатки избранной им специальности.

— Откровенно говоря, я начинаю горько раскаиваться в выборе факультета. Какое право, опирающееся на принципы справедливости и правды, можно представить себе в обществе, где насквозь прогнили все моральные и нравственные устои? А там, где нет такого права, адвокат должен продать свою честь и совесть, оправдывая взятки и разбои, кровь и гнет. Лучше бы я избрал медицину!

Стараясь рассеять его сомнения, Фридун стал доказывать обратное. И добавил, что лучше умереть славной смертью за правду и справедливость, чем жить пиявкой, питаться кровью народа.

— Остерегайся, земляк! — сказал тот, выслушав Фридуна. — Страшное место наш университет! Помни, что самым опасным у нас считается мыслить. Берегись этого.

— А у меня опасных мыслей нет.

— Но ведь ты не из числа сытых счастливчиков. Разве твой отец коммерсант?

Услышав о том, что Фридун такой же одинокий бедняк, как я он, Гурбан Маранди сказал:

— Тогда я не верю, чтобы тебя не посещали "опасные" мысли… Ведь я придерживаюсь учения, согласно которому идеи, рождающиеся у человека, определяются его экономическим и общественным бытием… — Склонившись к нему, он продолжал почти шепотом: — Правда, это называется марксизмом и считается у нас самым еретическим учением. Лекторы просто дрожат от страха, излагая учение Маркса даже в самом куцем виде в соответствии с учебной программой. Излагают к тому же путано и неверно. Но мне оно кажется весьма убедительным. Как ты, земляк, смотришь на это?

— Меня такие вопросы не интересуют, — опасаясь до конца раскрыть себя, уклончиво сказал Фридун и под тем предлогом, что ему надо идти готовиться к занятиям, отошел от Гурбана. Однако Гурбан Маранди, окликнув, догнал Фридуна…

— Я говорил все это, считая тебя честным человеком, земляк! Помни это!

В Гурбане Фридун угадал умного, искреннего человека, который, однако, неосторожен, легко увлекается и не всегда умеет владеть собой. Последующие события полностью подтвердили его мнение.

Гурбан Маранди был всей душой против тирании Реза-шаха.

Однажды, в начале зимы, студенты во время перерыва прогуливались по двору; был здесь и Фридун.

Группа студентов стояла у высокого кипариса и оживленно разговаривала о чем-то, греясь на солнышке. Среди них Фридун увидел разгоряченного Гурбана Маранди и услышал его раздраженный голос. С горящими от возбуждения глазами Гурбан Маранди говорил стоявшему перед ним преждевременно ожиревшему, низкорослому юноше, который напоминал упитанного поросенка;

— Пиши, сударь! Поди напиши, что Иран представляет собой сплошной рай! Что здесь нет бедных и голодных, что нет ни угнетенных, ни угнетателей. Пусть весь мир придет полюбоваться на нас.

— Вы дурака не валяйте, сударь! — прервал его толстый студент. Значит, вы отрицаете, что наша нация благоденствует под скипетром его величества? В ваших жилах нет ни капли иранской крови, если вы способны говорить подобные вещи!

— Если иранская кровь обязывает закрывать глаза на страдания забитого народа, должен сознаться, этой крови в моих жилах действительно нет.

— Ладно, сударь! Значит, ее в вас нет, — угрожающе сказал низкорослый студент. — Посмотрим…

В тот же день Гурбана Маранди вызвали к ректору университета.

— Его величество Реза-шах является тенью аллаха, аллахом на земле. Благодаря его заботам мы заняты здесь изучением наук. Тебе надо преклоняться перед таким правителем, а не болтать всякий вздор! — начал поучать его ректор.

— Господин ректор, — почтительно ответил Гурбан Маранди, — ничего плохого или вредного я не высказал… Не могу понять зачем и кто вас побеспокоил?

— Ступай! Чтобы этого больше не было, иначе будешь раскаиваться! сказал ректор тоном, не допускающим возражений.

И Фридун и все другие студенты поняли, что с этого дня Гурбан Маранди взят под наблюдение.

Однажды вечером, встретив Гурбана Маранди случайно на проспекте Реза-шаха, Фридун посоветовал ему осторожнее и разборчивее выбирать тех, перед кем он так резко высказывает свои суждения.

— Я как в аду. Задыхаюсь в этой среде, — признался Гурбан Маранди. — Я видел и перенес все тяготы жизни и ничего не боюсь. Пускай проживу десять дней вместо десяти лет, но зато честно.

Фридун молча расстался с ним, решительно отвергнув мысль о вовлечении его в организацию. Но в глубине души он сокрушался об этом честном, но сдержанном юноше.

Ничто в мире не вызывало удивления у мистера Томаса. На Востоке он только утвердился в своем отношении к жизни.

И на самом деле, если бы можно было описать всю его деятельность за эти пятнадцать лет жизни на Востоке, то в этой записи не было бы нужды ни в восклицательном знаке, ни в вопросительном, все было правильно и закономерно, все шло по прямой линии.

Но сегодня мистер Томас переживал незнакомое ему чувство изумления. Дымя трубкой и расхаживая по своему кабинету, он весь отдавался этому чувству. Правда, оно мало отражалось на его желтом, как ширазская земля, лице. А его тяжеловесная фигура, как всегда, казалась неприступной крепостью.

Иногда он брал со стола листок и подносил к белесым глазам, почти лишенным ресниц. Перед ним была написанная Фридуном листовка.

Начиналась она так:

"Граждане! Слушайте! Слушайте голос правды! Не верьте реакционным газетам! Они только повторяют ложь и клевету Лондона! Они готовят человечеству новую кровопролитную войну и пытаются скрыть это от народа, переложить вину на отечество трудящихся всего мира, на Страну Советов. Мы, честные сыны иранского народа, считаем своим священным долгом открыть вам правду".

Далее в листовке в понятных для каждого выражениях разъяснялась подоплека начавшейся в Европе войны, раскрывались подлинные ее причины. В этой части Фридун использовал некоторые факты, услышанные им в передачах из Москвы.

Листовка заканчивалась следующим обращением:

"Трудящиеся Ирана! Поднимайтесь, присоедините свой голос к голосу трудящихся всего мира!

Провозгласим громко:

Долой империалистов, разжигающих войну!

Мы обращаемся к английским колонизаторам:

Вон из нашей страны! Довольно вы грабили нас!

Руки прочь от Ирана!"

Мистеру Томасу было не по себе: он не сумел предотвратить появление этой листовки. Это значило, что его могли отозвать из этой щедрой для него страны. В это тяжкое для империи время могли не посчитаться ни с его стажем, ни с былыми заслугами.

А стаж у него был достаточно велик; заслуги, как он полагал, тоже.

Мистер Томас принадлежал к числу тех англичан, которые посвятили всю свою жизнь Востоку. Еще в молодости он изучил персидский и арабский языки и постиг религиозные основы ислама. Не довольствуясь этим, он по книгам и из личных наблюдений составил себе — как он полагал — ясное представление о жизни и быте мусульманских стран, об их нравах и обычаях, а также о характере и привычках народов, населяющих эти страны.

Карьеру свою мистер Томас начал еще совсем молодым человеком в Индии, затем продолжал ее в Афганистане. Как раз с этим периодом его деятельности совпали восстания отдельных афганских племен, приведшие к низложению Амануллы-хана.

Спустя несколько месяцев после этих событий мистер Томас был направлен в Иран, где и пребывал до последнего времени.

Во всем Иране не было ни одного сколько-нибудь значительного пункта, который бы не был знаком мистеру Томасу. В Азербайджане, Курдистане, Мазандеране, Гиляне, Хорасане, в южных провинциях не было города, куда бы не ступала его нога. Всюду он имел знакомых и друзей из среды местных чиновников, помещиков и коммерсантов. Эти люди часто советовались с ним не только по вопросам коммерции и политики, но и о личных взаимоотношениях друг с другом. Мистер Томас был в курсе всех их дел, вплоть до того, кто с кем не ладит, кто с кем находится во вражде или дружбе, и часто мастерски использовал это.

Одним словом, мистер Томас был из тех англичан, которые воспитывались и выросли на многовековых традициях английской колониальной политики на Востоке и, усвоив эти традиции, обогащали и развивали их дальше.

В самом Тегеране мистер Томас запросто посещал дома всех более или менее видных представителей политического и делового мира. Перед ним были открыты двери всех аристократических домов и даже шахского дворца. В высшем свете его называли просто и дружески — "наш Томас", ибо он не только прекрасно знал иранские нравы и обычаи, но и выдавал себя за искреннего их приверженца.

Мистер Томас общался с видными сановниками и деятелями не только в официальном порядке. Он часто совершенно неожиданно появлялся в доме кого-нибудь из своих знакомых — высших иранских чиновников или крупных дельцов, просиживал там час, другой, непринужденно болтая о самых незначительных вещах, однако умея очень внимательно слушать своего собеседника. При этом он дымил трубкой, с которой почти не расставался.

И вдруг иранцы преподнесли ему такой неожиданный сюрприз.

Несмотря на всю свою уравновешенность, мистер Томас не мог усидеть дома и, захватив листовку, отправился к серхенгу Сефаи.

Сефаи принял его на увитой виноградником веранде своего изящного особняка.

— Что будете пить, мистер Томас, виски или чай? — любезно спросил он.

Мистер Томас не ответил. Набивая трубку, он оглядел виноградные кисти, висевшие над его головой.

— Вы замечательный хозяин, мистер Сефаи! — похвалил он серхенга.

Лицо серхенга расплылось в широкой улыбке,

— Благодарю за похвалу, мистер Томас. Но я слишком занят делами и не успеваю лично следить за хозяйством.

Серхенг вышел на минуту, чтобы отдать распоряжение слугам. Когда он вернулся, мистер Томас сидел в глубоком кресле и, заложив ногу на ногу, дымил трубкой. Появился слуга с чаем, виски и различными восточными сладостями.

Серхенг Сефаи налил виски.

— Ваше здоровье, мистер Томас! — сказал он с выработанной им неизменно добродушной улыбкой и опорожнил рюмку.

Едва коснувшись губами своей рюмки, мистер Томас поставил ее на столик. Затем он вытащил из кармана тщательно сложенный листок.

— Видели? — коротко спросил он, развернув его и показав серхенгу.

— Видел, мистер Томас, видел! В трудное время мы живем! В смутное время!

— А вы делаете что-нибудь, чтобы обнаружить смутьянов?

— Как же, как же!.. Только тем и занимаемся! — сказал серхенг и сокрушенно покачал головой. — Но что поделаешь? Ведь это совсем не легкое дело!

Серхенг Сефаи рассказал мистеру Томасу о всех мерах, предпринятых для того, чтобы обнаружить преступников, о повальной мобилизации всех тайных агентов.

— Все это, конечно, хорошо, — одобрил мистер Томас, — но раз не дает результатов — бессмысленно. Я ценю вашу дружбу и отдаю должное вашим талантам. Но надо изобрести такую меру, серхенг, чтобы она привела вас прямиком к цели. Создайте ложные группы с теми же лозунгами, возьмите на учет всех, кто вернулся из ссылки, и усильте за ними надзор. Наконец, русское посольство! Советские подданные!.. Ни на минуту не оставляйте их без специального надзора, а также всех, кто с ними общается.

— Делаем, мистер Томас, все это мы делаем, — с отчаянием в голосе воскликнул серхенг Сефаи. — Ничего, однако, не выходит. И все же прошу вас не беспокоиться, мистер Томас! Как бы глубоко они ни зарылись, в конце концов мы их накроем.

— Бросьте на это самых опытных агентов. Где Махбуси?

— Я вызвал его к себе на ночь.

Промочив горло, мистер Томас продолжал:

— Обращаю ваше внимание на то, что почти вся листовка направлена против представляемой мною страны. Нечего скрывать, некоторым господам это по душе.

— Что вы, мистер Томас! Разве я недостаточно предан вам?

— Не о вас речь! — прервал его мистер Томас. — Я верю, что вы не забываете добра.

— И не забуду до самой смерти, останусь вам верным другом.

Когда мистер Томас покинул дом серхенга Сефаи, надвигались уже сумерки.

Мистер Томас велел шоферу ехать к Хикмату Исфагани.

Университетская жизнь все чаще порождала в душе Фридуна не удовлетворение и радость, а грусть и досаду. Он болел душой за тех студентов, которые подвергались оскорблениям из-за дурного костюма, которые изгонялись из университета за то, что не имели возможности внести очередной взнос за учение.

Несмотря на это, Фридун регулярно посещал занятия. Возвращаясь домой, он тотчас же под впечатлением виденного и пережитого садился дописывать статью для новой брошюры.

Часто он засиживался за полночь, до полного изнеможения. В такие дни Риза Гахрамани не только не заговаривал с ним, но даже ходил на цыпочках.

Наконец вступление к брошюре "Работы, хлеба и свободы!" было окончено; вторую главу написал Керимхан Азади. Она была озаглавлена: "Иранские рабочие и их жизнь". Третья, написанная Курд Ахмедом, касалась положения крестьянства. "Что я видел?" — назвал ее автор.

Последний раз перечитав свою главу и сделав некоторые исправления, Фридун ознакомился с главами Керимхана Азади и Курд Ахмеда. Они понравились ему, оставалось внести лишь незначительные стилистические поправки.

Закончив работу, Фридун встал и прошелся по комнате, довольно потирая руки.

Гахрамани поднял глаза на его сиявшее лицо и, улыбаясь, сказал:

— Знаешь, Фридун, в эту минуту твое лицо так красиво, что будь здесь Шамсия-ханум, она бы не задумываясь бросила мечты о своем Шахпуре.

— Нет, друг мой! Эта девушка не для меня. Я все больше и больше склоняюсь к твоему мнению. Нам трудно ужиться с такими, как Шамсия-ханум. У этой девушки неплохое сердце, но среда и неправильное воспитание забили ее красивую голову мусором; да и плечи Шамсии-ханум слишком слабы, чтобы выдержать тяжесть уготованной нам жизни.

— Напрасно ты смотришь на свое будущее так мрачно, — пошутил Гахрамани. — Ты будешь образованным адвокатом. А что может быть прибыльнее этого? Будь ты инженером, строителем или железнодорожником, тебе могла угрожать безработица. А адвокат?! Какие широкие горизонты! Сановник, помещик, купец, богач, даже жандарм — все обращаются к нему за советом. Преступлений сколько угодно. Суды работают день и ночь, темницы полны… Спускай с крестьянина семь шкур, сдирай, сколько можешь!.. Да, братец, у тебя самые блестящие перспективы.

— Я очень рад, что ты так весело настроен, мой дорогой. К сожалению, мне надо спешить. Отвечу тебе вечером.

— Когда выходит брошюра? — спросил Гахрамани серьезно. — Рабочие ждут. Я уже наметил и людей для распространения.

— Скоро, скоро она бомбой взорвется в Тегеране. А теперь до скорого свидания!

Фридун взял рукопись и направился к Керимхану Азади, у которого было много друзей среди типографских рабочих и который вызвался организовать печатание брошюры.

Керимхану Азади еще не было и тридцати лет, а голова его уже была седа. Он прошел тяжелый жизненный путь. Трудности и лишения выковали в нем стальную волю и стойкость.

Еще ребенком он лишился родителей. Ему было шесть лет, когда отец его, рабочий мыловаренного завода, угодил в котел, где варилось мыло. Ребенок остался на попечении матери. Одинокая, беспомощная женщина долго ходила по домам в поисках работы и в конце концов, обреченная на нищенство, так и умерла на улице.

Керимхана взял к себе один из товарищей отца, рабочий того же мыловаренного завода.

Достигнув десяти лет, Керимхан также стал работать на этом заводе. Способный, трудолюбивый, он уже в ранней юности стал квалифицированным рабочим. У товарищей отца он научился грамоте и много читал.

Старые рабочие любили его, как родного сына, отдавали должное его уму и считались с ним. Они часто обращались к нему за советом и без стеснения, как близкому человеку, рассказывали о всех своих горестях.

Это повлияло на формирование сознания юноши, натолкнуло на серьезные размышления об обществе и жизни; эти мысли, вначале самому ему казавшиеся странными, идущие вразрез с окружающей действительностью, привели его наконец к революционной борьбе. Постепенно он нашел единомышленников и включился в революционное движение.

Ему было около двадцати двух лет, когда он женился на такой же, как и сам, бедной, но привлекательной и умной девушке по имени Хавер. Она также росла сиротой. С Хавер он чувствовал себя обладателем бесценного богатства и счастья.

На второй год их совместной жизни Хавер родила мальчика, который внес в их тесную каморку свет и радость. Но вскоре налетевшая буря разметала их благополучие.

Во время массовых арестов 1933 года был взят и Керимхан Азади. Продержав два месяца в тюрьме, власти выслали его на юг.

Эта ссылка, продолжавшаяся шесть лет, и тревога за семью преждевременно состарили Керимхана, наложив на его лицо отпечаток непроходящей скорби.

Думая о Хавер и маленьком сыне, он вспоминал свои детские годы, отца, мать, и нередко ему казалось, что его маленький Азад также останется на улице.

Вернувшись из ссылки, он, к счастью, нашел Хавер и Азада живыми и здоровыми.

После ареста мужа Хавер не растерялась и не пали духом. Оставшиеся на свободе товарищи Керимхана поддержали ее, а один из них — Арам Симонян взял ее к себе в дом помогать отцу. С этого дня Хавер ощутила твердую почву под ногами.

По возвращении Керимхан снова соединился со своей семьей, с любимой женщиной, сохранившей ему верность. Он поступил работать на табачную фабрику.

Ссылка не убила в нем воли к революционной борьбе, наоборот, еще больше утвердила его на этом пути.

Идя домой из типографии, где должна была печататься брошюра, Керимхан, охваченный радостью за начатое ими большое дело, старался представить себе будущий успех брошюры.

Вдруг кто-то схватил его за руку. Обернувшись, Керимхан воскликнул:

— Ах, господин Махбуси! Какими судьбами?..

Махбуси бросился ему на шею.

— Слава аллаху, дорогой мой брат, что пришлось еще раз встретиться! Сколько лет, как мы расстались, но я всегда носил в сердце твой образ. Как часто я рассказывал о тебе другим заключенным! Но никогда не рассчитывал, что снова увижу тебя, что живым выскочу из того ада.

Говоря это, Махбуси настолько растрогался, что не смог удержать слезы, а это в свою очередь растрогало Керимхана.

— Когда ты приехал?

— Пять дней, как я в этом проклятом городе. Ведь это все та же тюрьма!

— А где ты живешь?

— Где попало. Постоянного места пока не нашел. Но у меня есть родственники. У них и ночую.

Керимхану стало жаль его. Подумав немного, он решил приютить старого друга в своей крохотной комнатке.

— Пойдем ко мне, — предложил он. — Там ты кстати познакомишься и с моей семьей.

— Не побеспокою ли?

Керимхан взял старого знакомца под руку.

— Какое беспокойство? Чем богаты… — ласково проговорил он.

Продолжая разговаривать, они шли рядом.

С Гусейном Махбуси Керимхан Азади познакомился в тюрьме шесть лет тому назад.

На второй день после ареста отворилась дверь камеры, тюремщики швырнули в нее кого-то и снова заперли дверь. Новый арестант стонал, жалуясь на боль во всем теле. Он изрыгал проклятия полиции, изувечившей его, проклинал правительство, законы, не щадил даже самого Реза-шаха.

Не выдержав его стонов, Керимхан подсел к нему и стал успокаивать.

Темная и сырая камера, общие страдания быстро сблизили их. Они подружились, как товарищи по несчастью.

Спустя пятнадцать дней, Гусейна Махбуси увели из камеры Керимхана, а еще через две недели Керимхан узнал, что его сослали с первой партией осужденных на юг.

Второй раз Керимхан встретился с ним через два года на юге. Тогда истекал срок ссылки Гусейна Махбуси, и он готовился к возвращению в Тегеран. Они встретились как старые друзья и провели вместе еще несколько дней.

Отбыв срок ссылки, Махбуси уехал в Тегеран, и связь между ними оборвалась. Но через несколько лет Махбуси снова был сослан с партией новых осужденных на юг. Там состоялась третья его встреча с Керимханом, все еще отбывавшим свой срок.

— Я снова попался, дорогой брат мой! — сказал он тогда с отчаяньем.

Уезжая за истечением срока ссылки, Керимхан оставил Гусейна Махбуси: ему предстояло отбыть там еще целых пять лет.

— Иди, братец! — сквозь слезы сказал он тогда Керимхану. — Но на свободе вспоминай иногда несчастного Махбуси, даже могила которого никому не будет известна…

— Слава богу, что ты все же вышел живым из этого пекла! — радостно проговорил Керимхан. — Но как ты освободился? Тебя амнистировали?

— Таких, как мы, не амнистируют. Я бежал.

— Значит, ты проживаешь в городе нелегально? Надо быть очень осторожным. Попадешься еще раз, не избежишь веревки.

— Эх, мне все надоело… Я больше не выдержу ссылки. Однажды умереть и покончить все расчеты — куда легче. Буду бороться до последнего вздоха, А ты что поделываешь?

Керимхан рассказал ему о своей жизни, о работе, о политическом положении в Тегеране, о невыносимо тяжелой жизни рабочих и крестьян.

Они дошли уже до дома Керимхана, и разговор прервался. Керимхан постучал в дверь. На стук вышла Хавер.

— Где ты был так долго? — дрожащим от радости голосом проговорила она. — Почему так опоздал?

Как дорога, как знакома была Керимхану эта дрожь в голосе Хавер, дрожь, в которой выражались одновременно и радость и тревога.

— Я с товарищем, Хавер, — поспешил ответить Керимхан.

Они молча прошли в убогую маленькую комнату.

— Чай есть? — спросил Керимхан.

— Сейчас принесу, — ответила Хавер и, подняв глаза на гостя, с которым только что познакомилась, тотчас же отвела их в сторону. Глаза гостя пристальные и настороженные — сразу же ей не понравились.

Керимхан стоял у тахты и смотрел на спавшего Азада.

— Он долго ждал тебя, — повернулась к нему Хавер, — но было поздно, и я уложила его спать.

— И хорошо сделала, — ответил Керимхан и, нагнувшись, осторожно поцеловал мальчика.

Любящими глазами смотрела Хавер на мужа и сына. Повернувшись, чтобы идти, она снова столкнулась с острым взглядом гостя. "Спаси господи! Какие у него нехорошие глаза!" — подумала она.

Выйдя во двор, Хавер передала свое впечатление Керимхану.

— Это сумрачное выражение глаз — результат вечных страданий, моя Хавер.

— Нет, в них не скорбь, а что-то другое… Ведь больше тебя никто не страдал, но глаза твои излучают свет и любовь.

— Этот свет моим глазам даешь ты своей любовью, моя родная.

Ни слова больше не говоря, Хавер стала приготовлять чай и ужин.

После ужина, когда гость вышел из комнаты, Хавер сказала Керимхану.

— Я не хотела говорить при госте. Приходил Фридун, Он очень хотел видеть тебя. Завтра будет тебя ждать у себя.

Хавер задумалась и добавила:

— Вот настоящий человек! И глаза, и голос, все, все у него полно доброты и искренности. А этот…

— Ничего, Хавер, — ответил Керимхан. — Приютим его на ночь, а утром уйдет. Я его больше не буду приводить к нам. — И он еще раз поцеловал жену в глаза.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Реза-шах медленно поднимался по белым мраморным ступеням дворцовой лестницы; придворные застыли со сложенными на груди руками, военные вытянулись в струнку. Казалось, все эти люди, бледные от страха, превратились в изваяния.

На лице шаха постоянно лежала тень недовольства. Резкие морщины бороздили его темное лицо. В мрачных глазах светилось властолюбие.

Войдя в свой кабинет, шах опустился в кресло. После минутного молчания он приказал вызвать министра двора.

Не прошло и пяти минут, как в кабинет вошел маленький, тощий и позеленевший от злоупотребления опиумом человечек. Он склонился перед шахом до самого пола. Это и был министр двора Хакимульмульк.

С бьющимся от страха сердцем он ожидал приказаний своего властелина.

Реза-шах окинул везира пытливым взглядом.

— Поднимись! Подойди ближе!

Хакимульмульк подскочил и шагнул вперед.

— Докладывай о делах! — проговорил повелитель, глядя в сторону.

Это предложение поставило министра в тупик. Он покраснел, и губы его задрожали, когда он хрипло выговорил:

— Я не принес бумаг, ваше величество.

— Так зачем же вы побеспокоились и пожаловали сюда, господин Хакимульмульк? — ехидно спросил шах, впившись в везира глазами. — Или вы думаете, что мы скучаем по вашей благословенной физиономии?… Шестьдесят лет ослом прожил и все еще не выработал своей походки!

— Простите, ваше величество, виноват…

— "Простите, простите…" — передразнил его шах. — Второе ухо отрежу, тогда будешь знать.

Хакимульмульк, исподтишка наблюдавший за выражением лица шаха, заметил, как слегка дрогнули его губы в кривой улыбке. Реза-шах силился вспомнить двустишие, которое уже заставлял повторять своего везира по меньшей мере раз сто: "Осел… осел… осел…"

Убедившись, что не может восстановить двустишие в памяти, шах крикнул:

— Повтори же, как это сказано у поэта!..

Хакимульмульк быстро произнес двустишие:

Осел Иисуса побудет в Мекке

Останется тем же ослом навеки.

— Поэт посвятил эти слова ослам, подобным тебе, — сказал шах смеясь.

— Его величество изволит говорить сущую истину, — кланяясь снова ответил везнр.

— Ну, ступай за бумагами!

Хакимульмульк побежал за своей папкой.

Оставшись один, Реза-шах нервно прошелся по комнате.

Подавленное настроение общества, глухое недовольство, отголоски которого доходили до шаха сквозь толстые дворцовые стены, наконец бунтарские листовки — все это показывало, что продолжают существовать и действовать силы, которые Реза шах считал давно и окончательно подавленными.

Невежественные и тупые, по его мнению, народные массы он рассматривал как привыкшую к повиновению, слепую и бессмысленную силу: в руках настоящего правителя это лишь материал для свершения великих исторических дел. И вдруг оказалось, что эта слепая и бессмысленная сила не только проявляет себя, но и приводит в трепет "порядочных людей".

Шаху всегда казалось, что созданный им аппарат умело подавляет всех его врагов. Его армия во главе с тысячами офицеров, полиция, жандармерия, органы юстиции, министерства служат этой цели. Помещики, купцы, промышленники также способствуют подавлению масс. Он, шах и повелитель, опирался во всех своих начинаниях на этих господ, которые в свою очередь видели в нем свою защиту. И над всем царит его воля — воля "сильного человека".

Реза-шах смутно чувствовал, что если он не сумеет до конца вытравить эту вновь дававшую себя знать неукротимую силу, то рано или поздно потеряет власть и влияние. Тогда те самые купцы, фабриканты, помещики, что сейчас благоговейно склоняются перед ним, первые восстанут против него: "Уйди! Нам нужен более сильный повелитель!"

Но нет! Этого он никогда не допустит!

Реза-шах был невежественный, полуграмотный человек, с юных лет влезший в солдатские сапоги и военный мундир, не прочитавший ни одной книги, кроме военного устава, написанного с единственной целью притуплять сознание солдат, не знавший ни одной науки, кроме военной муштры. Поэтому он был убежденным противником науки, искусства и литературы, — в них воспевались не насилие, не деспотическое подавление личности, а, наоборот, гуманистические идеи и любовь к человеку.

Всякий, кто выражал более или менее свежую; глубокую логически обоснованную мысль или выдвигал что-нибудь новое, неизменно вызывал в нем раздражение.

Любимыми изречениями шаха были: "Где нет силы, не может быть и правды", "Человек по природе подчиняется только силе".

Вероломством, хитростью, лицемерием, а где надо кровью и террором, преодолев все встречавшиеся на пути к власти препятствия, он подчинил себе весь Иран. Когда же он достиг трона, в нем с особенной силой проявились все его наихудшие черты; властолюбие, жестокость, самодурство, грубость, лицемерие. Дорвавшись до власти, этот мелкий восточный деспот возомнил себя великим человеком, государственным мужем, мудрецом.

Эта вера в свою исключительность толкала самодура на немедленное проведение в жизнь любых "начинаний" и затей, которые возникали в его затуманенной голове.

Шах любил предаваться воспоминаниям о годах своего детства в Мазандеране, о своем вступлении при содействии дяди Насрулла-хаыа, опекавшего его семью, в казачий отряд царского генерала Ляхова… Быстрое продвижение по служебной лестнице…

Неизбежно воспоминания приводили его к двадцатым годам.

Заигрывание с народно-демократическими силами страны в сообщничестве с англо-американскими разведывательными органами, связь с Сеидом Зия и совершенный совместное ним дворцовый переворот — все это казалось Реза-шаху доказательством его величия и исключительности. Но сейчас даже эти мысли и воспоминания не успокаивали его…

Возвращаясь к шаху с папкой, Хакимульмульк столкнулся в приемной с серхенгом Сефаи и министром финансов.

— Как настроение его величества? Не очень гневен? — не скрывая своего страха, спросили они шепотом.

Хакимульмульк уставился в их посеревшие от испуга лица и вместо ответа покачал головой.

Войдя в кабинет, все трое склонились до земли, боясь поднять лица.

— Похоронить бы вас всех! — заревел Реза-шах, вставая со своего места. — Ты что за директор такой выискался? — обратился он к министру.

Министр финансов только еще ниже согнулся перед повелителем.

— В чем я провинился, ваше величество? Я…

Реза-шах не дал ему договорить.

— Собачий ты сын! Кто тебе разрешил отпустить семь с половиной миллионов на постройку?

— Я подписал ассигнование по приказу вашего величества, едва овладел собой министр.

При этих словах Реза-шах изо всех сил ударил его по лицу.

— Болван! Ты думаешь, я не знаю о твоих проделках? Мне нужна армия, нужно вооружение, а ты на что, тратишь средства?

Министр финансов отступил назад. Но, тут же вспомнив о судьбе сердара Асада и Теймурташа, вспомнил о темнице, подавил вспыхнувшее было чувство протеста и смолчал.

Повелительным жестом Реза-шах указал ему на дверь:

— Вон!..

Когда министр финансов вышел, шах резко повернулся к серхенгу Сефаи.

— И ты стал на путь предательства? Неужели тебя свело с ума твое высокое положение?

Серхенг молчал. Он знал, что на его голову посыплются все возможные оскорбления, и готов был проявить полную покорность. Впрочем, он давно привык к этому.

— Чего молчишь, как скала? Говори! Послушаем! В Ардебиле крестьяне взбунтовались, а ты что предпринял? В городе открыто призывают население к восстанию, распространяют листовки, а ты что сделал? Думаешь, я о себе беспокоюсь? Ошибаешься! На худой конец поселюсь в какой-нибудь европейской столице и буду жить себе припеваючи. Я о вас пекусь, господа министры, серхенги, везиры! Ведь без меня здесь камня на камне не оставят!..

Воспользовавшись наступившей паузой, серхенг Сефаи прибегнул к испытанному средству — лести.

— Мы хорошо знаем, — начал он с подобострастной улыбкой на глуповато-благодушном лице, — что и наше счастье и счастье всего Ирана зависит от вашего величества и…

— Все это ты отнеси на могилу твоего родителя, купца Сефаи, — с раздражением прервал его Реза-шах. — Ты отвечай мне на вопрос: что ты сделал с ардебильскими бунтовщиками и что творится в городе?

Серхенг Сефаи, хорошо изучивший нрав кровавого повелителя, решил прибегнуть и на сей раз ко лжи. Опытный в этом искусстве, он придал своему голосу интонацию уверенности и твердости.

— Ваше величество, в Ардебиле задержано тридцать человек. Производится следствие. С точностью установлено, что бежавший преступник не кто иной, как перешедший к нам с Кавказа большевик. Он и был зачинщиком бунта ардебильских крестьян. Мы его разыскиваем. А в Тегеране задержан человек, который признался на следствии, что листовку написал лично он…

— Заставить арестованных мужиков под пыткой указать место скрывшегося! Конфисковать имущество поднявшего этот бунт крестьянина Мусы, а самого его выслать из Азербайджана!..

— Слушаюсь! — проговорил серхенг, хотя и ничего не понял из сказанного Реза-шахом, и почтительно склонил голову.

— "Слушаюсь, слушаюсь"! — передразнил Реза-шах серхенга. — А предатели развелись по всей стране. Хорошая, нечего сказать верность!

— Ваше величество, мы истребляем предателей без пощады. Мы обнаружили, что Гамид Гамиди в Тебризе враждебно настроен против престола. Здесь мы держим сертиба Селими под надзором.

При имени Селими Реза-шах насторожился

— Собери всех везиров, видных купцов и помещиков, — повернулся он к Хакимульмульку, — пусть почитают поданную мне докладную записку этого Селими и задумаются, сохранят ли они шапки на голове без меня?

— Слушаюсь, ваше величество!

— Этот господин обвиняет все правительство, сверху донизу, во взяточничестве, казнокрадстве и измене родине, — сказал Реза-шах, обращаясь к серхенгу. — Предлагает учредить на местах органы самоуправления и дать им право контроля над правительственными учреждениями. Требует земельной реформы. Не хватает только этих… "колхозов"… Это открытое предательство!

Почувствовав, что гнев шаха направлен теперь в другую сторону, Сефаи осмелел. Он охотно рассказал шаху о заговоре, который якобы готовил против его величества Гамид Гамиди в Тебризе, и об антигосударственных высказываниях и настроениях сертиба Селими.

— Истребить надо их всех! Выкорчевать! — вскричал шах и спросил после минутной паузы: — Сертиба Селими уже выгнали из министерства внутренних дел?

— Да, ваше величество! — торопливо ответил серхенг, к которому постепенно уже возвращался естественный цвет лица. — Воля вашего величества исполнена!

Реза-шах поднял тяжелую руку: этим движением он давал серхенгу разрешение выйти. Сефаи, склонившись всем телом, вышел, пятясь назад. Хакимульмульк продолжал стоять недвижно. Пощечина, пришедшаяся на долю министра финансов, все еще звучала в его ушах.

Вдруг шах впился глазами в его зрачки,

— Скажи мне, сколько раз в день ты мечтаешь стать шахом? Говори правду!..

— Ваше величество, я ваш преданный раб! — выдавил из себя Хакимульмульк, которому все труднее становилось дышать.

— Преданный раб!.. Скажи мне, скольким властителям был ты преданным рабом за последние сорок лет? Ну!.. Молчишь? Значит, ты считаешь меня ослом! Но ничего! Даже будучи ослом, а расправлюсь со всеми вами!

На губах шаха появилась усмешка. Слово "осел" вновь напомнило ему двустишие.

— Как это сказано у поэта?

Хакимульмульк, знавший дворцовую жизнь и внутренний мир повелителей еще лучше, чем серхенг Сефаи, понял, что гроза миновала. Наступил момент, когда можно было спокойно говорить с падишахом. Повелитель излил весь свой гнев и успокоился.

И везир решил использовать этот благоприятный момент, чтобы сообщить Реза-шаху то, что мучило его последние дни.

— Ваше величество! — торжественно начал Хакимульмульк. — Полагая себя преданнейшим и вернейшим рабом украшения вселенной, оплота могущества и расцвета иранской земли, светлейшего Реза-шаха Пехлеви, не зная за собой не только сколько-нибудь больших грехов, но и мелких проступков перед благословенным нашим повелителем, я осмеливаюсь повергнуть к стопам вашего величества некоторые соображения, связанные с будущим славной династии Пехлеви…

Хакимульмульк, собравшись с духом, рассказал об отношениях, установившихся между Шахпуром и Шамсией-ханум, намекнув на далеко идущие политические расчеты, таящиеся в этой любовной интриге. Не забыл он упомянуть и о том, что в придворных кругах эта история рассматривается как тактический ход искусного в политиканстве господина Хикмата Исфагани, умеющего заранее предвидеть то, что должно случиться через десяток лет.

Реза-шах встал и прошелся, заложив руки за спину. Потом он остановился перед своим везиром.

Неожиданная мысль пришла ему в голову. Он подумал о двоякой выгоде брака сертиба Селими с дочерью Хикмата Исфагани. Во-первых, сертиб Селими попал бы под надзор преданного монархии Хикмата Исфагани; во-вторых, наследник престола был бы избавлен от Шамсии.

— Как ты думаешь, везир, насчет сертиба Селими? Он окончательно пропащий человек или Хикмату Исфагани удалось бы наставить его на верный путь?

Везир сразу сообразил, почему Реза-шах интересуется сертибом Селими.

— Ваша мысль прекрасна, ваше величество, но в данный момент сертиб Селими едва ли согласится на брак с Шамсией-ханум.

— Почему? — с удивлением посмотрел Реза-шах на везира. — Разве в свое время он не добивался этого брака?

— Простите, ваше величество, за смелость, — уже окрепшим голосом сказал Хакимульмульк, — теперь Шамсия-ханум не та, что была когда-то…

Реза-шах понял намек везира и прикрикнул на него:

— Тем более! Надо как можно скорее покончить с браком Шамсии и сертиба Селими!

— Слушаюсь, ваше величество!

Реза-шах стал расспрашивать о прочих делах. Везир раскрыл папку и достал из нее небольшую книжку.

— Ваше величество, — начал он, — в городе распространяют вот эту книжонку — "Работы, хлеба и свободы!" Это сплошная крамола и ересь.

Реза-шах гневно вырвал книжку из рук везира, посмотрел первую страницу и вернул обратно.

— Читай! — приказал он.

Хакимульмулька охватил ужас, но ему ничего не оставалось, как повиноваться, и он тихо начал:

— "Мы обращаемся к вам, о бедный трудящийся народ Ирана, о несчастные люди, что с первых дней жизни до конца ее мечтают о куске хлеба!.. Наша цель — открыть вам глаза, рассказать вам о страданиях, которые готовит вам кровавый режим, построенный на произволе деспота Пехлеви…"

В этом месте Реза-шах выхватил книжку у везира и швырнул ее ему в лицо.

— Ты должен был принести мне не эту книжонку, а приказ о казни ее авторов! Кто ее писал? — заревел шах.

— Ваше величество, тут несомненно замешаны русские. Советское посольство…

Реза-шах не дал ему договорить.

— Я знаю, что замешаны русские, но я тебя спрашиваю, кто ее писал? Уж не ты ли?

От этих неожиданных слов у везира пересохло в горле, и он уже почувствовал намыленную петлю на шее.

— Ваше величество, — начал он, — составлен подробный список всех, кто посещает русское посольство. Однако для их ареста пока нет никаких оснований.

Реза-шах снова прервал его:

— Ступай! И возвращайся со списком составителей этой книжонки!

Хакимульмульк, пятясь, засеменил к выходу, но голос повелителя остановил его на полдороге:

— Везир, есть у Хикмата Исфагани имение в Мазандеране?

— Так точно, ваше величество… Должно быть!..

— Хорошее имение… Надо купить его за счет доходов с Рамсера.

— Слушаюсь, ваше величество.

Везир снова начал пятиться к выходу, но у самого порога Реза-шах опять остановил его:

— Посол Великобритании просил аудиенции?

— Да, ваше величество.

— В субботу в Саадабадском дворце за два часа до полудня.

— Слушаюсь, ваше величество!..

— Ступай!…

Везир вышел наконец из зала и, остановившись, прислушался — не позовет ли его шах еще раз. Придворные испытующе наблюдали за ним. Хакимульмульк выпрямился и, высокомерно вздернул маленькую плешивую головку, пошел мимо них, размышляя о том, как разрешить вопрос о приобретении для падишаха мазандеранского имения господина Хикмата Исфагани.

Со свойственной дипломатам точностью посол Великобритании в сопровождении мистера Томаса в назначенную минуту был уже в Саадабаде, у дворца Реза-шаха, где их встретили министр иностранных дел и министр двора.

Посол держался с обычным для англосаксов в странах Востока высокомерием, а в поведении министров сквозила характерная для иранской знати слащавая учтивость.

— Этому изяществу стиля может позавидовать Европа, — сказал посол, разглядывая дворец. — У его величества тонкое понимание не только в области политики.

— Стараниями его величества Иран вступил на путь европейской цивилизации. — Мистер Томас произносил эти лестные слова монотонно и безжизненно. Слушателю предоставлялась полная возможность понять их как тонкую насмешку. — Иран в скором времени может стать образцом для всего мусульманского Востока, — продолжал мистер Томас тем же тоном.

Эти слова из уст англичанина оказали должное воздействие на министров, особенно на Хакимульмулька.

— При поддержке Великобритании и заботами его величества Иран пойдет еще дальше! — ответил Хакимульмульк почтительно.

Разговаривая, они медленно шли ко дворцу.

Пройдя через приемную, они вошли в зал, устланный коврами. Здесь навстречу им поднялся Реза-шах. Здороваясь с послом, а затем с мистером Томасом, он пытался осветить свое мрачное лицо улыбкой, но это плохо вязалось с его зловещей фигурой.

Затем Реза-шах предложил им сесть. Министр иностранных дел и министр двора придвинули послу одновременно два кресла. Тот сел в кресло, придвинутое министром иностранных дел. На другое кресло опустился мистер Томас.

Вопреки принятому в Иране обычаю подали не чай, а коньяк в золоченных графинчиках и сладости.

Разливая коньяк, Реза-шах справился о здоровье посла и мистера Томаса, спросил, не беспокоит ли их тегеранская жара, и добавил:

— Теперь уж скоро подоспеет прекрасная пора осени… Жаре приходит конец.

— Жара только еще начинается, ваше величество, — ответил мистер Томас, желая дать разговору нужное направление и одновременно блеснуть остроумием.

Реза-шах рассмеялся, за ним рассмеялись и везиры.

— Да, господин Томас, барометр предвещает сильнейшую жару! — подтвердил он.

И разговор перешел на политику.

Посол говорил о начавшейся в Европе войне, о взаимоотношениях великих держав, о невозможности для Востока остаться в стороне от происходящих событий и, наконец, о том, что в силу известных обстоятельств Великобритания проявляет исключительный интерес к Ирану.

— Представляемое мною правительство его величества ни в коем случае не допустит, чтобы Иран стал в руках какого бы то ни было государства оружием, направленным против интересов королевства. Мое правительство считает желательным во избежание всяких неожиданностей теперь же начать переговоры с вашим величеством. Англия издавна рассматривает вас как неизменного своего союзника и друга.

Реза-шах колебался. Он не мог с уверенностью сказать, кого имеет в виду посол, говоря о "каком бы то ни было государстве": Советский Союз или находящуюся с Англией в состоянии войны Германию? Поэтому он решил попросить посла устранить эту неясность.

— Кого имеет в виду мой любезный друг, говоря о государстве, которое может сделать Иран своим оружием?

Поняв сразу смысл вопроса Реза-шаха, посол поспешил с успокоительным ответом:

— По мнению правительства его величества, государственный строй, утвердившийся на севере от Ирана, держит Иран и все прочие восточные страны в состоянии неуверенности и беспокойства. Представьте себе на минуту карту Ирана. С этой стороны — Азербайджан, Курдистан, Гилян, Мазандеран и Каспийское море. А с другой — Советский Азербайджан, Баку, Армения, Туркмения и все то же Каспийское море. Вопрос не нуждается в особых комментариях.

Тут вмешался в разговор мистер Томас, которому речь посла показалась чересчур сухой и официальной,

— Все наши споры с Германией мы можем разрешить за круглым столом. Новый Мюнхен уладит дело. Но с большевиками никакое мирное урегулирование вопросов невозможно. Наша борьба с ними — это борьба двух взаимоисключающихся идеологий, и в этой борьбе Иран является для нас важнейшей позицией. Это мост, который лежит между Россией и жизненными источниками королевства.

— Да, мистер Томас, — прервал его Реза-шах, — в течение двадцати лет Иран надежно закрывает собой путь Советской России в Индию.

Этот козырь, которым не раз пользовались иранские государственные деятели, чтобы набить себе цену, вызвал раздражение у британских представителей. Но внешне посол и мистер Томас с традиционным английским хладнокровием пропустили эти слова мимо ушей.

— Мы сталкиваемся здесь с Россией не впервые, — как ни в чем не бывало продолжал свою мысль мистер Томас. — Но с царским правительством можно было так или иначе договориться Оно требовало только баз для своих войск и рынков для своих товаров, но, конечно, не сеяло смуты. Большевики же всюду начинают подкапываться под самый фундамент государства. Пока они не оттеснены к берегам Волги, ни вы, ни мы, не будем иметь покоя. Вот почему Кавказ должен войти в сферу влияния Ирана.

Это напоминание о Кавказе, который всегда служил предметом страстных мечтаний для наиболее сумасбродных иранских правителей, оживило Реза-шаха. Он уже видел в своих руках благоустроенные города, плодородные земли, богатые недра Советского Азербайджана, Армении и Грузии. А между тем мистер Томас мысленно представлял себе совсем иное — английские войска, пройдя через Иран, занимают Закавказье, захватывают бакинскую нефть, на Кавказе возникает еще один богатейший английский доминион.

По лицу Реза-шаха разлилось деланное спокойствие.

— Мы никогда не отказывались от помощи и советов Соединенного королевства. В борьбе против Севера маленький и слабый Иран готов поддержать все начинания великих держав и представить в их распоряжение все имеющиеся у него средства и возможности.

Посол довольно улыбнулся.

— Мы всегда высоко ценили редкие способности и великий разум вашего величества и возлагали на вас особые надежды во всех наших начинаниях. Теперь, когда черные тучи обволокли иранские горизонты и небо над Великобританией, надеюсь, ваше величество будет действовать с сугубой осмотрительностью. Общие наши интересы требуют постройки новых аэродромов и укреплений в северных провинциях Ирана, а также предоставления всех возможностей для плодотворной деятельности английских советников и консультантов.

Реза-шах обернулся в сторону своих министров и коротко приказал:

— В трехдневный срок выработать и согласовать с представителями господина посла пункты расположения интересующих его военных объектов!

Везиры почтительно склонили головы.

— Я хочу привлечь внимание вашего величества еще к одному вопросу, снова начал мистер Томас, — который имеет весьма важное значение для поддержания правопорядка и развития вашего государства.

И мистер Томас указал на усиление коммунистической пропаганды в Иране.

— Против этой опасности надо усиленно бороться, — продолжал он. — А между тем как в тегеранской, так и в провинциальной печати не обращается на это должного внимания. Я считаю своим долгом от имени моего правительства обратить внимание вашего величества на этот важнейший вопрос.

Реза-шах окинул своих везиров гневным взглядом.

— Мистер Томас вполне прав, — резко сказал Реза-шах. — Уши иранских газетчиков оглохли, глаза их ослепли. Они не видят опасности, грозящей независимости страны. Или видят, но молчат. Начиная с завтрашнего дня, открыть в газетах кампанию против вмешательства русских в наши внутренние дела, против их стремлений к захвату нашей северной нефти, а еще лучше — к захвату всех наших северных провинций… Мистер Томас вынул из портфеля книжку. — Ваше величество, — сказал он, показав ее Реза-шаху, — не может быть сомнения, что эту книжку напечатали и распространили в вашей стране русские.

— Разумеется, — подтвердил Реза-шах и снова обернулся к министрам. Поднимите крик о русской опасности! Бейте в барабаны, призывайте к борьбе с ними всю страну! Везиры подобострастно склонили головы.

* * *

Получив приглашение во дворец, Хикмат Исфагани задумался: "К добру ли?"

После долгих размышлений он пришел к выводу, что его зовут во дворец, желая получить от него совет в области политики или же торговли.

"Не иначе, как его величество хочет узнать мое мнение об условиях сдачи американцам концессии на северную нефть, — думал он. — Или хочет поговорить со мной насчет предложения англичан о заключении воздушного пакта и о постройке аэродромов?"

Решив, что дворец нуждается в его совете именно по этим вопросам, польщенный Хикмат Исфагани принялся расхаживать по кабинету, заложив пальцы в карманы жилета.

За пятнадцать минут до назначенного срока он с тем же довольным видом вышел из дома и, сев в подаренный ему фирмой Форда автомобиль, коротко приказал шоферу:

— Во дворец!

Военные, дежурившие у дворца и знавшие Хикмата Исфагани, пропустили его.

Выйдя из машины, Хикмат Исфагани вошел в просторный парк, окружавший дворец, и направился к Хакимульмульку.

Он хорошо знал, что пройти прямо к Реза-шаху, минуя министра двора, которого он называл про себя "дворцовой крысой", ему не удастся. Так было установлено во дворце, и это приняло характер неписаного закона. К тому же Хикмат Исфагани мог заранее узнать у Хакимульмулька об общей ситуации и соответственно нащупать линию своего поведения у шаха.

Эти два человека, знакомые с давних пор, научились с первого взгляда понимать друг друга. Вместе с тем их взаимная неприязнь ни для кого не была тайной.

И они оба знали это, но молчали, прекрасно понимая, что поддерживать друг друга — в их обоюдных интересах. Министр двора поспешил навстречу Хикмату Исфагани и, крепко пожимая ему руку, сказал:

— Сударь мой, ты стал недоступен нашему взору, точно пятнадцатидневная луна! Пожалел бы ты нас и хотя бы иногда показывал себя друзьям, которые счастливы видеть твое лицо.

В ответ на эту напыщенную тираду Хикмат Исфагани произнес известное двустишие:

Хотел бы родинкою быть я на груди у милой,

Тогда с возлюбленной меня ничто б не разлучило.

— Замечательные строки! — восторженно воскликнул Хакимульмульк.

Он придвинул Хикмату Исфагани кресло, а сам сел напротив. Слуга подал в двух маленьких чашечках крепкий душистый чай.

Хакимульмульк сам взял с подноса чашки, одну поставил перед Хикматом Исфагани, а другую взял себе.

— Ну, что нового? — спросил Исфагани. — Англичане приходят, американцы уходят, немцев принимаете, а нами и не интересуетесь?

Хакимульмульк сообразил, что о переговорах с мистером Томасом и фон Вальтером его собеседнику все известно, и поэтому сам вкратце коснулся их.

— В настоящее время мы заняты составлением договора с Германией. Немцам разрешается проводить дороги, главным образом в северных районах. Им же дано право на открытие в Тебризе ковроткацкой фабрики и на эксплуатацию железной руды в Зенджане. Инициативу немцев, англичан и американцев его величество направляет в сторону севера. Посмотрим, что теперь будут делать русские.

— Умно, сударь мой! Действительно, что пользы нам от большевиков? Пока что они только вредят нам, поднимая против нас голь! Торговля там в руках государства. Совсем другое дело — Германия, Америка, Англия. С этой фирмой не полажу, к другой пойду… Да, начинание его величества заслуживает всяческого одобрения… Чем крепче держать наши северные границы на запоре, тем лучше будет для нас.

— Меня вызывал его величество? — спросил после некоторой паузы Хикмат Исфагани. — Хочет посоветоваться о делах?

Хакимульмульк заколебался. Ответить отрицательно — рискованно: как бы не обидеть Хикмата Исфагани, а это, чего доброго, может привести к тому, что он в раздражении осмелится отказать шаху в своем мазандеранском имении. Из этих соображений Хакимульмульк решил сыграть на самолюбии Исфагани.

— Да, его величество поручил мне сообщить тебе эти новости и спросить о твоем мнении. Слава аллаху, все сказанное, видно, тебе по душе.

— Я глубоко признателен его величеству за внимание…

Собираясь уходить, Хикмат Исфагани протянул руку Хакиыульмульку.

— До свидания, дорогой друг!

Задержав его руку, Хакимульмульк, как бы случайно вспомнив, проговорил вкрадчиво:

— Душа моя! Очи мои! У тебя есть имение в Мазандеране?

При этих словах Хикмат Исфагани нахмурился.

— Есть… Но…

— Его величеству оно так поправилось!.. Его величество даже выразил желание приобрести его.

Хикмат Исфагани, хорошо знавший подлинный смысл слова "приобрести", не мог сдержаться.

— Подлец ты этакий! Чего же ты мне голову морочил болтовней? Сразу так и сказал бы. Берите! Грабьте! Обдирайте!

Выпалив это, Исфагани выскочил вон, но, пройдя несколько шагов, остановился. Он понял, что негодованием и бранью мазандеранского имения не спасет, только даст лишний повод "дворцовой крысе" вооружить против себя шаха.

Он вернулся и, подавляя гнев, проговорил со смиренной улыбкой:

— И имущество наше и жизнь наша полностью принадлежит его величеству. Завтра же я пришлю формальный акт!..

И вихрем вылетел в дверь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Международные события развивались бурно. Все новые и новые неожиданности приносили они миру. Разгоревшийся на территории Восточной Европы пожар, поглотив Польшу, стал, казалось, затихать. На самом же деле он только разгорался.

Правящие круги Англии, бросившие поляков в огонь и в трудную минуту предавшие и покинувшие их, теперь готовы были принести в жертву Францию. Казалось, они искали новую жертву, чтобы бросить ее в пасть ненасытному чудовищу. Увидев, что их планы, рассчитанные на то, чтобы натравить ненасытного демона на великий Советский Союз, провалились, они не прочь были отдать ему по частям всю Европу.

Перед лицом этих исторических испытаний трещал во всем швам государственный режим, который в течение пятнадцати лет поддерживался деспотией Реза-шаха и казался многим иранцам незыблемым и постоянным. В сознании общества постепенно рождалась и крепла мысль о возможности скорого крушения прогнившего строя. И только страх, порождаемый во всех кругах иранского общества все более откровенным и безудержным террором, несколько задерживал внешние проявления этой уверенности.

Хикмат Исфагани принадлежал к числу тех, кто желал уничтожения пехлевийского абсолютизма, но мысль, что это расшатает и основы того социального строя, на которых держался этот абсолютизм, приводила его в ужас.

Он чувствовал, что борьба против кровавого пехлевийского режима неизбежно примет форму социального возмущения, и инстинкт самосохранения толкал Хикмата не на борьбу с деспотизмом, а на всяческое сближение и поддержку Пехлеви. Он готов был смиренно переносить и унижения и обиды, готов был пожертвовать несколькими поместьями в пользу Пехлеви, нежели лишиться всех земель.

Убеждение это укреплялось в нем все сильнее и сильнее именно в последнее время. Размышляя о торжестве народного освободительного движения в Латвии, Литве и Эстонии, он приходил к выводу о необходимости всемерного укрепления деспотической власти Реза-шаха.

Брошюра "Работы, хлеба и свободы!" попала ему в руки в те самые дни, когда мировые события заставили его особенно встревожиться.

"Ах, черт возьми! — думал он. — Мы спим, а наводнение, оказывается, уже у наших дверей! Оно готово поглотить нас. Эти зловредные мысли, способные перевернуть вверх дном Иран, надо вырывать с корнем, выжигать раскаленным железом! Иного пути нет!.."

Он был еще во власти этих дум, когда к нему позвонил Хакимульмульк. Предупреждая министра двора, Исфагани сказал в трубку:

— Господин везир, докладываю твоей светлости, что у меня все готово. Ходатайствуйте перед его величеством, чтобы он не отказал в милости принять от меня ничтожный дар — мазандеранское поместье.

— Зачем такое беспокойство? Ты нас слишком обязываешь, господин Хикмат Исфагани, — схитрил Хакимульмульк. — Но сейчас вопрос идет о другом. Его величество имеет к тебе более важное поручение. Вчера я забыл передать тебе его.

"Интересно, что ему еще приглянулось!.." — мелькнуло в голове Хикмата Исфагани.

— Приказывай, мы — ничтожные рабы его величества, — проговорил он с внутренним волнением.

Когда Хакимульмульк рассказал о брошюре и передал поручение Реза-шаха о необходимости начать в печати кампанию против бунтарей, Хикмат Исфагани облегченно вздохнул.

— Что касается нас, будь спокоен! — проговорил он в ответ. — Напишем как надо. Быть может, уже сегодня выпустим экстренный выпуск. На этот счет не беспокойся.

Хикмат Исфагани едва успел опустить телефонную трубку и вызвать Софи Иранпереста, как доложили о прибытии мистера Гарольда.

Своего американского друга он встретил глубоким поклоном на лестнице.

— Вы осчастливили нас своим посещением, мистер Гарольд, Какая честь! Пожалуйте! Пожалуйте!

Мистер Гарольд привез Хикмату Исфагани приятные новости. Он сообщил, что из Америки выслана в его адрес партия машин, сахара и промышленных изделий и что предложенные им расценки на шерсть и сушеные фрукты американцами приняты.

— Наша страна щедра в торговле, — добавил мистер Гарольд. — Особенное благородство проявляет она в отношении таких нуждающихся в нашей помощи стран, как ваше отечество.

— Мы весьма благодарны, мистер Гарольд, — еще раз поклонившись, ответил Хикмат Исфагани. — Все наши надежды на будущее мы связываем с вашей страной. Такая слабая и бедная земля, как наша, не могла бы играть в прятки с нашими могущественными соседями, если бы не поддержка вашей великой страны.

— Не говорите со мной дипломатическим языком, господин Хикмат Исфагани, — улыбнулся мистер Гарольд. — Будем говорить прямо: не соседями, а соседом. Вас пугают Советы, не так ли?..

— Да благословит вас аллах, мистер Гарольд! Так оно и есть, если говорить прямо. От этой беды не спасешься ни бегством, ни переселением.

— Ни бежать, пи переселяться не надо. Надо стоять крепко и бороться. Видели эту бунтарскую брошюрку?

— Видел.

— Так действуйте и вы! Поднимайте крик на весь мир, на всю планету! Взывайте о помощи! Всюду трубите о том, что большевики хотят уничтожить маленькое, слабое, беззащитное государство! Вы дадите нам повод поспешить к вам на помощь.

Хикмат Исфагани, привыкший с одного слова понимать мистера Гарольда, поспешил с ответом:

— Мы сделаем все, что можем, мистер Гарольд, На первом же заседании меджлиса я выступлю с такой речью, что она потрясет всю страну, и весь народ поднимется на ноги. Я призову моих единоверцев к джихаду — священной войне: "Поднимитесь, о мусульмане, русские хотят осквернить нашу религию!" Я подниму зеленое знамя пророка! "Спасите нас, американские друзья, от безбожников — большевиков!.."

В этот момент в дверях показалась голова Софи Иранпереста. Увидев мистера Гарольда, Софи Иранперест хотел было скрыться, но Хикмат Исфагани окликнул его.

— Войди, войди! — презрительно сказал он. — Лучше послушай, что говорит наш друг: стоишь ли ты хлеба, который жрешь?

— На что намекает господин? — почтительно склонив голову, спросил Софи Иранперест.

— На что еще я могу намекать, жалкий человек? Ты не видишь этой книжонки? Не видишь, что она написана в советском посольстве? Слеп к тому, что Москва вмешивается в наши дела? А если видишь, как же можешь сидеть спокойно, точно набравши воды в рот. Ведь я трачу на газету целый мешок денег в месяц! Где же твои мысли? Где умные статьи?

Слушая своего господина, Софи Иранперест смиренно вытягивал шею и только моргал глазами и поддакивал.

Вмешательство в разговор мистера Гарольда спасло Софи Иранпереста от дальнейших попреков.

Посовещавшись, друзья пришли к единодушному мнению, что выпускать экстренный выпуск не стоит, так как это может вызвать кривотолки в обществе. Они сочли более целесообразным опубликовать в завтрашнем номере "Седа" специальную статью, где была бы разгромлена и брошюра и ее авторы.

Таким образом, Софи Иранперест временно был помилован. Когда он, смущенный и взмокший от пота, направился в свой кабинет, ему встретился Курд Ахмед.

— Опять господин разругал меня на чем свет стоит, — проговорил он сокрушенно, — вылил на меня целый ушат грязи.

Почувствовав, что Софи Иранперест стремится облегчить свое сердце, Курд Ахмед взял его под руку и потащил к себе.

— Здесь тысячи ушей и не место для подобных разговоров. Пойдем ко мне…

Войдя в кабинет, Курд Ахмед запер дверь на ключ и спросил:

— За что же хозяин так напал на тебя?

— Вся эта кампания затеяна американцами и англичанами. У наших господ на это не хватило бы ума! — проговорил Софи Иранперест, рассказав Курд Ахмеду о визите мистера Гарольда. Испугавшись собственных слов, он быстро оглянулся вокруг: — Сударь мой! Эти слова я говорю только вам, надеюсь, что все это останется между нами.

— Разве вы не уверены в этом? Вы же знаете меня!..

— Во всем городе нет ни одного настоящего мужчины, кроме вас. Все знают, что вы не обрушите чужого дома, чтобы устроить себе местечко потеплее.

— Можете в этом не сомневаться, — твердо сказал Курд Ахмед.

Когда Фридун вернулся из университета домой, хозяйка сообщила, что его ждет Курд Ахмед.

— Какими судьбами? — входя в комнату, взволнованно спросил Фридун, обеспокоенный этим неожиданным посещением. — Не случилось ли чего-нибудь плохого?

— Наоборот, все хорошо! Наша листовка и брошюра взбудоражили все общество. Повсюду только и разговору, что об этом. Наши призывы возбудили в народе надежды, а правящие круги охвачены тревогой и смятением.

Фридун рассказал о впечатлении, которое произвела книжка в студенческой среде.

— У нас там много единомышленников. У них не закрыты глаза на правду, о которой говорится в нашей книжке, они верят в чистые побуждения ее авторов. Клеветнические выпады печати вызывают в них лишь негодование. Один студент из Фарса во время перерыва подошел ко мне и, показав газету "Седа", шепнул на ухо: "Почему наши господа пишут такое, чему не поверит и сумасшедший?"

Вошла хозяйка и сообщила о приходе Керимхана Азади и Арама Симоняна. Они были взволнованы и возбуждены не менее Фридуна и Курд Ахмеда. Это была радость люден, увидевших результат своих трудов.

— Вот что, друзья, — проговорил Фридун, — нам надо теперь же начать борьбу против подлой клеветы. Холуи деспотии берутся за испытанное оружие. Каждого человека, говорящего о свободе, называют русским шпионом; вопят, что наша брошюра выпущена русским посольством. Как ни смешны эти наглые утверждения, они все же могут кое-кого смутить.

— Это верно, — подтвердил Курд Ахмед. — Мы должны ответить правящим кругам на их клеветнические измышления словами Саади: "Разве можно восставать против солнца только потому, что летучая мышь не любит его?"

Искры радости сверкнули даже в обычно светившихся грустью глазах Керимхана Азади.

— Как-то в ссылке встретился я с одним старым борцом за освобождение народа. Он навеки закрыл глаза со словами: "Раз существует на земле Советы, — все народы добьются и узрят свет этого солнца!.." Вот в чем кроется источник злобы и ненависти деспотов и реакционеров к Советам!

Курд Ахмед рассказал товарищам все, что знал о встрече Реза-шаха с английским и германским послами.

— Ни для кого не секрет, что правители Англии, Германии и Америки являются врагами свободы и независимости Ирана. Я предлагаю вторую нашу брошюру посвятить этому вопросу. Пока иранские власти пляшут под дудку немцев, англичан и американцев, безработица, нужда и бесправие будут у нас обычными явлениями. Пока подлинными хозяевами Ирана остаются англо-иранская нефтяная компания, американское посольство и их торговое представительство, мы по-человечски жить не будем.

Друзья тут же наметили содержание второй брошюры.

Керимхан Азади взялся написать статью о том, как и какими путями направляет политику правительства англо-иранская нефтяная компания. Курд Ахмеду была поручена статья о полной зависимости высших должностных лиц правительственного аппарата от иноземного капитала.

— Начиная от самого шаха, все более или менее видные сановники, феодалы и купцы зависят от американских, английских и немецких капиталистов, развивал основные мысли своей будущей статьи Курд Ахмед. — Торговля, кредиты, займы, сырье, машины — все это связывает их друг с другом, как мясо связано с костями. Представители этих иностранных государств при желании могут в один день пустить по миру самого богатого купца нашей страны… И нашим богатеям это отлично известно.

Говорили друзья и о создании крепкой и действенной организации.

— Мы должны повсюду иметь своих людей, испытанных и бесстрашных, говорил Фридун. — Мы должны бить постоянно среди крестьян, рабочих, среди бедного люда, черпать в их среде новые силы для нашей организации.

Организацию рабочих взял на себя Керимхан Азади, работу среди крестьян возложили на Курд Ахмеда.

Попутно Керимхан Азади рассказал им о своем товарище по тюрьме и ссылке Гусейне Махбуси, пообещав привести его на следующее собрание.

— С расширением организации надо усилить и осторожность, — после некоторого раздумья заметил Фридун.

— Насчет Махбуси можете быть покойны, — возразил Керимхан Азади. — Мы оба томились в тюрьме и ссылке. Это до конца проверенный человек.

Постучались в дверь. Фридун открыл и остановился удивленный: шофер Шамсии привез ему записку.

— Ханум ждет вашего ответа, — сказал шофер, передавая ему конверт.

Записка состояла из двух строчек:

"Учитель, прошу извинить за беспокойство. Приезжайте на один часок. Жду. Шамсия".

Фридун задумался. В первую минуту он решил было не ехать и совсем порвать отношения с Шамсией, но это могло вызвать ненужные разговоры и подозрения.

Попросив шофера подождать внизу, Фридун переоделся и, попрощавшись с товарищами, вышел. На лестнице он столкнулся с Ризой Гахрамани, который видел у крыльца знакомую ему машину Исфагани.

Здороваясь, Гахрамани окинул Фридуна пытливым взглядом:

— Опять туда? Кажется, здорово тебя захватила дочка Хикмата?

— Не беспокойся, милый друг! — возразил Фридун и прочитал двустишие Саади:

Противники не знают сами, что надо им,

А те, что ведают, — подобны глухонемым…

— Мы не принадлежим к числу таких неприятелей, — продолжал Фридун. Нам хорошо известно и то, чего мы требуем, и то, какими путями добиваться этого.

Он крепко пожал руку Гахрамани и выбежал на улицу.

Иранская нефть оставалась для американского посла и для мистера Гарольда орехом, который они никакие могли разгрызть. Южная нефть была в руках англичан. Они отбивали все попытки американцев подобраться к ней. Не отказываясь от мыслей когда-нибудь вытеснить англичан и прибрать эту нефть к рукам, американцы в то же время отдавали себе отчет в том, что для этого потребуется немалый срок. Поэтому они все чаще обращали свой взор на север, к нефтяным районам, расположенным на границе с Советским Союзом.

Лично мистер Гарольд придерживался такого мнения, что, заняв нефтяные участки на севере Ирана, Америка одним выстрелом убьет даже не двух, а трех зайцев. Во-первых, она приобретет богатые нефтяные участки; во-вторых, это позволит ей строить военные базы вдоль всей советской границы, почти на подступах к Баку. В-третьих, начав эксплуатацию нефти на севере, она составит мощную конкуренцию англо-иранской нефтяной компании. Это поможет ей впоследствии овладеть и южной нефтью.

Посол полностью разделял мнение мистера Гарольда.

— Конечно, Россия и Англия еще имеют сферы влияния в Иране, — как-то сказал посол, выслушав эти соображения мистера Гарольда. — Но главенствовать должна только Америка.

Эти слова в точности выражали взгляд мистера Гарольда, который непоколебимо верил в призвание Америки управлять не только Ираном, но и всем миром. Политику же президента США мистера Рузвельта он считал недопустимо "мягкой", а самого президента — впавшим в старческий сентиментализм, беспочвенным идеалистом.

Мистер Гарольд не сомневался, что такая "идеалистическая", как он выражался, гнилая политика не устоит перед мощным влиянием американских банков и монополий. Близок час, когда она будет заменена "настоящей" политикой. И тогда весь мир вынужден будет подчиниться воле Америки.

Притязания же Гитлера на мировое господство мистер Гарольд считал лишенной всякой материальной основы затеей и пустым донкихотством. Впрочем, эта бредовая затея имела с точки зрения мистера Гарольда и положительную сторону: Гитлер как бы подготовлял почву для грядущего американского мирового господства.

Пока же, изучая материалы о северо-иранской нефти, мистер Гарольд все время натыкался на одно препятствие, стоявшее поперек дороги американским стремлениям: это был советско-иранский договор 1921 года.

В 1921 году американская компания "Стандарт ойл" заключила с иранским правительством концессионный договор о разработке и эксплуатации нефти в Хорасане, Горгане, Мазандеране, Гиляне и Азербайджане. Однако не прошло и года, как иранскому правительству пришлось в соответствии с советско-иранским договором отменить эту концессию. Но американцы на этом не успокоились.

В 1923 году американская компания "Синклер" добилась у иранского правительства заключения нового соглашения об эксплуатации тех же нефтяных районов, но осуществлению этого соглашения снова помешал советско-иранской договор 1921 года.

В 1937 году американская компания "Делавер" опять получила разрешение иранского правительства на эксплуатацию этой нефти, и снова по настоянию советского правительства, ссылавшегося на тот же договор 1921 года, это разрешение осталось только на бумаге.

Но теперь, казалось мистеру Гарольду, наступил момент, когда вопрос о северной нефти в Иране найдет именно то разрешение, которое поставит Иран в полную зависимость от Америки.

И вот те же министры с тем же раболепием, с каким недавно встречали английского посла и мистера Томаса, в субботу в три часа пополудни приветствовали в том же дворце американского посла и мистера Гарольда.

Американцы обращались с министрами так, как, наверно, обращался бы современный человек с вынырнувшим из глуби веков пещерным прародителем.

Они нисколько не сомневались, что все без исключения иранцы переживают младенческий период умственного развития. Поэтому, сталкиваясь с ними, они вели себя как учителя, призванные обучать малышей азбуке и счету.

Они полагали, что точно так же, как школьник, изучивший четыре правила арифметики, никогда самостоятельно не постигнет законов алгебры и геометрии, так и иранцы не в состоянии без помощи Америки управлять государством, пользоваться достижениями науки и техники и вообще создать достойные человека условия существования. Между собой они так и называли иранцев "взрослыми детьми".

Этим взглядам соответствовало и их обращение с министром иностранных дел и министром двора иранского падишаха.

Везиры, приученные к преклонению перед англо-саксами, со знаками глубокого уважения проводили их до гостиной Реза-шаха.

Реза-шах с исключительной почтительностью встал навстречу гостям, стараясь улыбкой сгладить присущее его пергаментно-желтому лицу мрачное выражение. Он любезно осведомился о самочувствии посла.

— Под высоким покровительством его величества ни один американец не может чувствовать себя в Иране плохо, — с улыбкой ответил посол.

— К американцам мы питаем особое уважение и любовь. Можете в этом не сомневаться.

После обмена любезностями посол перешел к делу.

— Не сомневаясь в этом, ваше величество, мы и предлагаем вам тесный союз и дружбу в тот момент, когда политическая жизнь в вашей стране и во всем мире чрезвычайно осложнилась. Но ценой за союз и дружбу будет представление нам всех возможностей для великих целей нашей страны. Можем ли мы поэтому примириться хотя бы с тем, что несметные богатства Ирана пропадают под землей? Какую ценность они представляли бы в умелых, опытных руках! Я имею в виду вашу северную нефть.

Реза-шах задумался.

— Но, господин посол, вы знаете, что…

Мистер Гарольд прервал его:

— Конечно, знаем… Ваше величество имеет в виду русско-иранский договор тысяча девятьсот двадцать первого года. Надо ли говорить о чисто формальном характере этого договора, об условности его в настоящей обстановке? Мы знаем, как часто требования времени, обстановка сегодняшнего дня сводят на нет международные соглашения, хотя бы формально и не отмененные…

Реза-шах поднялся. За ним поднялись министры и гости. Подойдя к другому столу, шах развернул лежавшую на нем географическую карту. Он выразительно обвел территорию Советского Союза, простершуюся от Каспийского моря до Северного Ледовитого океана, от Дальнего Востока до Балтийского моря, и, наконец, палец его остановился на Иране.

— Может ли так поступить с подобной великой державой наш маленький Иран? — удрученно сказал он.

Посол заранее ожидал этого. Но также знал он и то, что у него есть доводы, услышав которые шах пойдет на все предложения.

— Имейте в виду, ваше величество, что, если потребуется, вся мощь Америки будет на вашей стороне, — сказал он, глядя на Реза-шаха, который все еще держал руку на карте. — Мощь военная и экономическая… А пока я должен сообщить вашему величеству так же и то, что государственный департамент дал разрешение на закупку в Иране по предложенным вами ценам изюма, кожи, шерсти и табака на один миллион долларов.

Морщины на лбу шаха слегка сгладились. На желтом лице проступило выражение удовлетворения. Заметив эту перемену в настроении его величества, посол продолжал:

— Кроме того, Америка выражает полную готовность предоставить вам на самых облегченных условиях значительный заем. Что же касается советско-иранского договора тысяча девятьсот двадцать первого года, то я бы считал…

Посол остановился, как бы подыскивая подходящее выражение. Но в речь его вмешался сам Реза-шах:

— Конечно, господин посол, при обоюдном добром намерении можно найти выход.

Мистер Гарольд улыбнулся. Посол продолжал:

— И я так же думаю, ваше величество! А пока к разведочным работам в северных районах мы приступим, как к операциям научно-исследовательского характера. Мне думается, что ни одно государство в мире не будет иметь основания возражать против научной работы.

— Конечно, это миролюбивое и приемлемое для всех разрешение вопроса. Для нас же с вами, господин посол, самое глазное — полное взаимопонимание.

— Прошу еще раз учесть, ваше величество, что каждая американская скважина, пробуренная в северных районах, каждая воздвигнутая нами буровая вышка будут защищать вас от иноземного вмешательства в дела вашей страны и сделают незыблемо прочными наши политические и экономические связи.

Внимательно выслушав посла, Реза-шах величественно повернулся к своим министрам.

— В пятидневный срок выработать с представителями господина посла основные соглашения об изысканиях нефти в северных районах…

И опять министры, выслушав своего государя, застыли в покорном почтительном поклоне.

Шамсия встретила Фридуна в том же саду, где так недавно происходило празднество. На этот раз в тенистом парке никого не было. Не видно было даже слуг. Казалось, Шамсия нарочно отослала их. Это показалось Фридуну странным, и он тщетно старался разгадать намерения Шамсии.

Тем временем девушка, доверчиво взяв его под руку, медленно пошла к дому.

— Вы, конечно, раздумываете над тем, зачем я вас позвала, не так ли? спросила она, заглядывая ему в глаза. — Если хотите, могу вам это сказать.

— Чем скорее вы это сделаете, ханум, тем лучше… — ответил Фридун.

— Вы так нетерпеливы, точно ждете, что перед вами раскроются врата рая! — кокетливо проговорила девушка, улыбнувшись, и подняла на учителя глаза.

Казалось, она хотела вызвать в сердце Фридуна те чувства, которые были обычной данью ее красоте.

— Ханум, — ответил Фридун, от которого не ускользнуло это стремление, неужели недостаточно вам любви трех человек? Зачем же вам воспламенять еще одно, четвертое сердце?

Не отвечая, Шамсия поднялась по мраморным ступенькам крыльца, отворила одну из дверей и ввела Фридуна в гостиную. На огромных окнах висели тяжелые шелковые занавеси, пол от стены до стены был покрыт дорогим ковром. Перед мягкими креслами вишневого бархата стояли гладко отполированные орехового дерева столики. В глубине гостиной Фридун заметил раскрытое пианино.

Шамсия небрежно опустилась в одно из кресел и указала Фридуну на кресло рядом. Со смутным чувством неловкости и тревоги Фридун приготовился слушать.

— Как бы ни любила женщина и как бы ни была она любима, — вздохнув, продолжала Шамсия прерванный разговор, — ей все-таки приятно, когда она привлекает внимание. На то дана ей красота… Не верьте, Фридун, ни одной женщине, которая стала бы отрицать это.

— И все-таки я вам не верю! Ни одна девушка не станет откровенно подчеркивать свои чувства к человеку, которого она хоть сколько-нибудь действительно любит… Тем более не будет она заигрывать с тем, к кому она равнодушна.

— А как же разговаривают между собой влюбленные?

— Не знаю, ханум. Этого я еще не испытал. Но мне кажется, что по-настоящему любящие друг друга люди внешне сдержанны в проявлениях своих чувств.

— Значит, при встрече они молчат, вздыхают, а оставшись одни, отдаются мечтам и, может быть, плачут, да? — насмешливо перебила его Шамсия.

— Примерно так…

— Это и есть настоящая любовь?

— Во всяком случае это — признак подлинной любви.

— В таком случае поздравляю вас, господин учитель! Одна из первых красавиц нашего города испытывает к вам нечто подобное.

Фридун вопрошающе взглянул на нее.

— Да! Да! Не удивляйтесь! — продолжала девушка. — И не спрашивайте, кто она. Все равно не скажу. Пусть эта любовь останется нераскрытой. Так она разгорится еще сильнее… Догадайтесь о ней сами.

— А я этим не очень интересуюсь, ханум, — спокойно ответил Фридун.

— Ну хорошо, я сама скажу вам, хотя вы и стараетесь быть таким равнодушным. Обещайте лишь мне за это, что дружба наша будет верна и постоянна… и, что бы со мной ни случилось, я смогу вас видеть, учитель, когда это мне будет нужно. Ничего иного мне от вас не надо. Обещаете?

— О подобном обещании скорее должен просить вас я. А дружеские чувства бедняков и так бывают постоянны и крепки.

— Ну и прекрасно. Тогда я скажу вам. Девушка, которую вы так отметили своим вниманием на моем вечере…

Фридун тотчас же вспомнил Судабу.

Многозначительно посмотрев на Фридуна, Шамсия добавила:

— Она и влюбилась в одно сердце из тысячи сердец.

— В кого? — спросил с удивлением Фридун.

— Ну конечно, не в меня.

И Щамсия весело расхохоталась, но потом снова серьезно продолжала:

— Если бы вы знали, что творится с бедной девушкой. Бывает у меня чуть не каждый день. Услышав шаги за дверью, приходит в страшное волнение. Наконец, однажды, не выдержав, она спросила меня: "Почему не видно вашего учителя, дорогая Шамсия?" Я ответила, что вы серьезный молодой человек и с головой погружены в науку. И еще я спросила: "Он понравился вам, милая Судаба?" Она вся вспыхнула, но ответила: "Да, Шамсия, это благородный, умный и простой человек". Тогда я решила обязательно устроить вашу встречу. Вот почему и потревожила вас сегодня, дорогой учитель.

Фридуну показалось, что Шамсия затеяла все это просто для того, чтобы развлечь себя, как это нередко делают богатые бездельники.

— Вы хотите сделать меня участником спектакля, ханум? — сказал он серьезно. — Я согласен и сыграю порученную мне роль, но только в заключение объявлю Судабе-ханум, что вы решили поразвлечься.

— А что вы думаете?! Ведь это в самом деле интересное зрелище: принцесса, дочь министра — и бедный студент! Да еще из деревенских! язвительно воскликнула Шамсия.

Фридун заметил ревнивый огонек в глазах девушки, и ему стало ясно, что Шамсия собралась отомстить за боль, причиненную ей в памятный вечер, когда сам Шахпур танцевал с Судабои.

— Вы нехорошо поступаете, ханум, — сказал он. — Мстить за мелкую неприятность… Я верю, что в вашем сердце нет столь низменных чувств.

Шамсия вспыхнула.

— А это хорошо, что она играет моей жизнью?

И девушка закрыла лицо руками.

— Если есть серьезное чувство, — стал утешать ее Фридун, — все это сущая мелочь, потому что подлинная любовь далека от измены. Когда два молодых сердца связаны подлинной любовью, может ли это повлиять на них, дорогая Шамсия-ханум?

Но этими словами Фридун только задел девушку за живое. Она печально поникла головой. В таком несвойственном для нее состоянии Фридун видел Шамсию впервые.

— В этом-то и весь вопрос, дорогой учитель, — прошептала девушка. Существует ли она, эта истинная любовь? — Или вместо нее одна забава, игра человека из царского дома?..

И, заплакав, девушка вышла из комнаты.

Фридун смотрел на шелковые драпри, на великолепную мебель, на изысканные рисунки ковра и думал о том, сколько грязи, тайных мук и терзаний кроется подчас за всей этой роскошью. Как в тесной клетке, чувствовал он себя в этой надушенной гостиной. Он встал и почти невольно распахнул окно.

— Ах, Судаба! — неожиданно донесся до него голос Шамсии. — Добро пожаловать, дорогая! Как я вам рада!

— А я думаю, Шамсия, что порядком надоедаю вам, хотя вы и встречаете меня словами: "Добро пожаловать!"

— Что вы, ханум! Я страшно рада!

И девушки вошли в гостиную.

Фридун поднялся им навстречу. На лице Судабы отразилось волнение.

Они сели. Фридун украдкой взглянул на только что плакавшую Шамсию. Та успела умыться, напудриться, подкрасить губы. От недавних слез и горя не осталось и следа.

— Как вы себя чувствуете, ханум? — спросила Шамсия, обращаясь к пришедшей. — Как ваш батюшка?

И в выражении ее лица и в голосе Фридун не нашел никаких внешних признаков раздражения.

— Спасибо. Здоров и батюшка. Но вот в последние дни сильно расстроен…

— А что с ним?

— Вы, наверно, слышали, дорогая Шамсия, о новой организации? Батюшка даже показывал мне книжку. Ужасное дело! Его величество потерял покой, требует хоть из-под земли добыть виновников.

Этот случайно возникший разговор взволновал Фридуна.

Ведь он имел возможность узнать о том, что думают придворные круги по этому поводу, а главное, какие собираются принять меры против "преступников". Интересовало его мнение и самой Судабы.

— Вы читали эту возмутительную книгу? — спросил Фридун девушку.

Судаба подняла на него выразительные, ясные глаза.

— Да, читала! — проговорила она просто. — Должна признаться, что она написана с большой смелостью и очень интересно. Боюсь, что логика в ней так сильна, что, прочитав несколько таких книг, можно и в самом деле понять большевиков. — Огонек какого-то задора, смешанного с вызовом, блеснул в глазах девушки. — Если эта книга написана без всякого иностранного вмешательства, и голос ее дрогнул, — то я назвала бы таких людей героями. Я убеждена, что, взяв на себя подобное дело, эти люди заранее видели себя стоящими у виселицы. Разве это не героизм?

— Извините, меня, ханум, — сказал Фридун, решив поглубже испытать девушку. — Неужели героизм вы ищете среди изменников и предателей родины?

— Кого же вы называете изменниками и предателями родины? — ответила Судаба, смело взглянув на него. — Я же заранее поставила условие — если они не продались иностранцам. Граждане вовсе не обязаны думать точно так же, как думают их правители. Не будьте так несправедливы к этим людям… Или вы метите в министры?

— Нет, ханум. Я не гожусь в министры.

— Почему? Ведь вы, кажется, рассуждаете так же, как они?

— Потому, что у меня неподходящее для этой должности сердце. Боюсь, что, став министром, я вероятно, смягчил бы участь преступников, которых вы называете героями.

— Да, тогда, господин учитель, во всей стране, возможно, не оказалось бы ни одного преступника, — ответила девушка и продолжала: — Вчера у меня вышел большой спор с отцом. Он говорит, что все зачинщики этого дела должны быть пойманы и повешены. А я ему прямо сказала, что он хочет запачкать руки в крови невинных. Я имела смелость сказать, что, во-первых, ему не удастся поймать этих людей… Видно по всему, что они достаточно умны и предусмотрительны. Такие легко в руки не даются. А во-вторых, сказала я, продумайте то, о чем они пишут, и может быть вы поймете, что во многом, очень многом, они правы.

— И что же ответил на это ваш батюшка?

— Ты, говорит, с ума сошла! Даю тебе два дня сроку… И выкинь ты все это из головы! Иначе, говорит, ты так же плохо кончишь, как эти разбойники.

Фридун с удивлением вглядывался в выразительное лицо этой разряженной девушки. Глаза ее светились умом. Вместе с уважением, которое он когда-то почувствовал, выслушав историю ее жизни, в кем неожиданно пробудились живой интерес и симпатия к ней. Как бы наивны ни были ее рассуждения, они исходили из чистых побуждений, являлись плодом независимой и смелой мысли. Дружба с такой девушкой могла быть не бесполезной для дела, которому он отдавал себя.

— Да, чем больше я думала, тем сильнее убеждалась, как много правды в этой брошюре. В самом деле, разве в нашей стране жизнь человека — настоящая жизнь? Я, конечно, не была в деревнях, не посещала заводов и фабрик. Я ничего не могу сказать о жизни рабочих, крестьян… Но возвращаясь после прогулки домой, я не могу спокойно сесть за стол. Перед глазами так и стоят голодные, увечные, босые, голые, нищие, которыми кишат улицы Тегерана.

— В этом виноваты все мы… Одни — больше, другие — меньше, каждый виновен в соответствии со своим положением и состоянием. А некоторые скрывают свою сущность, и трудно понять, что же представляет собой такой человек?

— Вы имеете в виду меня? — с живым любопытством спросила Судаба. — Но я не боюсь открыто признаться, что я не дочь везира по крови. И если хотите знать, господин учитель, не жалею об этом, — гордо сказала Судаба.

Фридуну стало неловко, что он задел девушку за живое, и он мягко сказал:

— Должен в свою очередь признаться, что лично я считаю это не недостатком вашим, а достоинством,

— Это правда? — серьезно спросила девушка. — А скажите, вот вы действительно тот, кем вы кажетесь?

— Люди труда не умеют перекрашиваться, ханум, им незачем и некогда заниматься этим.

Судаба с уважением и любовью взглянула на Фридуна.

— Вы говорите правду, господин учитель?.. В день первой нашей встречи я внимательно следила за вами весь вечер. За вашим поведением, словами, манерами. Они были так непохожи на все то, к чему мы привыкли! Мне близка ваша искренность а смелость. Я их вижу и сейчас.

— Благодарю, ханум. Со своей стороны, я рад найти в вас необычные для дочери сановника суждения и доброе, искреннее сердце.

— Надеюсь, мы с вами еще не раз побеседуем. Не так ли? Прошу вас, дайте мне вашу записную книжку.

Фридун протянул ей свою книжку. Девушка что-то записала в ней и сказала, возвращая:

— Можете звонить мне, когда вам будет угодно. Фридун поблагодарил.

Шамсия, которая, соскучившись от столь серьезного разговора, давно вышла из комнаты, вернулась с небольшим подносом, на котором были сладости и чашечки чаю.

— Ну как, Судаба, надеюсь, вы не соскучились с господином учителем? спросила она чуть насмешливо.

Фридун испытывающе посмотрел на Судабу.

— Нисколько, Шамсия-ханум, — ответила девушка просто. — Благодарю вас за такое знакомство… Вот все, что я могу вам сказать.

Несмотря на глубокую осень, в полуденные часы солнце продолжало сильно припекать. Лишь к вечеру, когда тени от домов и деревьев сплошь, из конца в конец, покрывали улицы, дышать становилось легче. В Тегеране, как и во всех восточных городах, в эти часы улицы и базары кишели народом.

На проспекте Лалезар было также оживление; Перед кинотеатрами висели широковещательные рекламы, толпился народ. Здесь демонстрировались американские боевики.

Вдруг в толпе перед Фридуном мелькнула знакомая девичья фигура. С девушкой была пожилая дама. Помогая даме сесть в машину, девушка обернулась и тогда он узнал в ней Судабу-ханум. Она тоже увидела Фридуна и мгновенно остановилась. Шепнув что-то своей спутнице, она направилась к нему.

— Здравствуйте, Судаба-ханум. Какая приятная встреча!

Черные глаза девушки радостно сверкнули.

— Почему вы не сдержали своего обещания? — проговорила она. — Не позвонили мне… А я так ждала… — И улыбаясь, добавила: — Но я упорна и могу напомнить вам номер моего телефона.

— Я просто не решался беспокоить вас, — сказал Фридун.

Девушка взяла его под руку и подвела к машине.

— Идемте, идемте! Я вас представлю маме. Такой матери не найти в целом мире. Это образец доброты и любви.

Он хотел сказать, что обычно все дочери говорят то же, но, вспомнил слова Шамсии о том, что для этой девушки мать — единственное утешение, смолчал.

— Мамочка, познакомься с господином Фридуном. Он твой земляк.

В облике женщины до сих пор сохранились черты простой крестьянки, хотя они поражали своей утонченностью. В ней не было высокомерия и чванливости, характерных для жен сановников. Все в этой красавице было исполнено искренности, доброты, простоты, свойственных азербайджанской женщине из народа.

— Как — земляк? — с удивлением спросил Фридун.

— Конечно! Мама такая же азербайджанка, как и вы, — довольно улыбнулась Судаба. — Она выросла в цветущем, прекрасном Азершехре. Она так много рассказывала о прелестях своей родины, что мне до сих пор кажется, что рай находится именно там.

— Ханум не ошибается, — сказал Фридун, — Если бы вы видели Азершехр, то сказали бы, что это самый прекрасный уголок Азербайджана.

— Надеюсь, что когда-нибудь увижу, — многозначительно сказала Судаба. Но смысл этих слов для Фридуна остался неясным.

— Дочка, пригласи господина Фридуна к нам, — тихо сказала пожилая дама.

— Мама приглашает вас к нам, — повернулась Судаба к Фридуну.

— Благодарю вас. Непременно приду.

Судаба села в машину. Фридун захлопнул дверцу.

Он свернул уже на проспект Стамбули, когда неожиданно лицом к лицу столкнулся с сертибом Селими. Сертиб оставил своих спутников и зашагал рядом с Фридуном. Он сразу же заговорил о последних событиях и, конечно, об усилении английской и американской экспансии в Иране.

— Семена, что сеет сейчас правящая клика в угоду американцам, дадут ядовитые всходы. Конечно, пока трудно предсказать события. Все предоставлено на волю рока, судьбы, слепого провидения…

— Рок, судьба, провидение… — улыбнулся Фридун. — Простите, господин сертиб, но эти слова не к лицу такому просвещенному человеку, как вы.

— Вы правы, я и сам произношу их не потому, что верю во все это. Просто я не нахожу выхода и ясно вижу свое бессилие. Вы знаете, что такое суеверие, предрассудок? Единственный источник утешения для невежд и трусов.

Фридун хотел было посмеяться над таким самоуничижением, но уважение к этому человеку удержало его.

— К сожалению, я из числа тех людей, — словно поняв его намерение, продолжал сертиб, — которые ясно видят несовершенство нашей жизни. Но мы несчастны, потому что боимся и не "наем, как сделать ее другой. А незнание и есть невежество.

— Но если бы во всем Иране нашлась хоть одна-две сотни таких людей, как вы, господин сертиб, они могли бы собраться воедино и общими силами наметить пути к оздоровлению страны…

— Почему не найдется? Их даже не сто или двести, а тысячи! Но они перед непроходимой стеной. Ее возвела эта грязная правительственная клика… Если бы их голос дошел до его величества… — И сертиб мечтательно улыбнулся.

— А разве делались серьезные попытки снести эту стенку? — спросил Фридун.

— Думаю, что нет… В этом вся беда! А я все же попытаюсь…

И сертиб Селими с увлечением рассказывал Фридуну о своем решении добиться приема у Реза-шаха, открыть ему глаза на злодеяния продажных министров и придворных, сказать, как нагло обманывают они его, что они ведут страну к гибели.

Фридуну захотелось предостеречь его от этого бессмысленного шага, грозящего ему страшной опасностью.

— Неужели вы думаете, господин сертиб, что шах ничего не знает, ничего не видит и не слышит? И если выслушает вас, то что-либо изменится?..

— А вы в этом сомневаетесь?

— Я твердо убежден в бесполезности вашей попытки!

Сертиб, сам всегда отличавшийся прямотой, любил это и в других людях. Он не раздражался даже тогда, когда такие люди со всей откровенностью высказывались против его мнения. Поэтому и сейчас смелые слова Фридуна он воспринял как выражение доверия и уважения к себе,

— Смелость вашу я одобряю, но с мнением не согласен.

— А я сожалею, что такой человек, как вы, живет иллюзиями! — сказал Фридун и переменил тему разговора. — А что, правда ли, что заключаются новые договоры на нефть северных районов? — спросил он.

— Правда. Англичане и американцы собираются строить на севере укрепленные линии. Этим и объясняется вой, поднятый в газетах против Советов, и то, что опять до отказа наполняются тюрьмы. Вчера пригнали первую партию узников из Тебриза. Массовые аресты ожидаются в Ардебиле.

— А там почему? — взволнованно спросил Фридун.

— Серхенг готов перебить все население Ардебиля, только бы укрепить свое положение. События, происшедшие в имении Хикмата Исфагани, все еще волнуют его величество и ложатся тяжелым укором на репутацию серхенга: а такие, как серхенг Сефаи, ради спасения своей шкуры способны распять всю страну. Уже отдан приказ об аресте какого-то старика крестьянина, из-за которого якобы произошли все эти волнения.

Это известие глубоко потрясло Фридуна. Он представил себе дядю Мусу, его детей, Гюльназ. Им необходимо было немедленно помочь. Да, нельзя медлить ни минуты! Сейчас же в деревню!

Лишь огромным усилием воли Фридун подавил охватившее его волнение и совершенно спокойно с виду попрощался с сертибом.

Решение его было твердо. Ничто не могло поколебать его.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Приближалась зима. Печально тянулись холодные пасмурные дни. Скот уходил с пастбищ. Вершина Савалана была окутана тучами.

Женщины и дети собирали сорванные осенним ветром сухие листья и набивали ими мешки, запасаясь топливом на зиму.

Жизнь уходила с просторных полей в убогие жилища, теснилась в четырех глинобитных стенах.

Крестьяне делали последние приготовления к зиме: ссыпали муку в большие сундуки, наполняли мешки пшеном, прятали подальше запасенные про черный день тыквы.

Сария и Гюльназ, засучив рукава, укладывали в углу двора кизяк для зимы.

Муса, починив кормушку своей любимицы — рыжей стельной коровы, теперь прибивал ножку к заброшенной в углу хлева скамейке. Аяз помогал отцу — то подавал молоток, то протягивал ему зажатые в кулаке гвозди.

Младшие дети играли с бараном, который терся головой о стену хлева.

Муса починил наконец скамью и поставил ее в угол.

— Жена, — позвал он Сарию, — принеси-ка нож… Держать барана дольше не стоит: не смогу прокормить. Зима будет долгая. Зажаришь кавурму, помаленьку детей будешь кормить.

Гюльназ побежала в дом и принесла большой, тронутый ржавчиной нож с деревянной ручкой.

Когда все было кончено, Муса повесил тушу за ножки в дверях хлева и стал свежевать.

— Жена, не забудь, пожалуйста, послать кусочек этого мяса детям Гасанали. Жалко их…

В этот момент раздался стук в ворота. Из уст Гюльназ невольно вырвалось:

— Фридун?!

Муса исподлобья посмотрел на нее.

— Как он попал сюда?

Но Гюльназ уже бежала к воротам.

— Не ходи! — остановил ее Муса. — Вдруг кто-нибудь посторонний. Пусть мать откроет.

Вторично нетерпеливо забарабанили в ворота. И Мусу охватила тревога: "Кто это может быть? В такой поздний час.

Стук, еще более громкий, раздался в третий раз. Ворота затрещали. Тут подоспела Сария.

— Кто там? Кто стучится?

— Не бойся! Не людоеды! Открывай!

По грубому голосу Муса узнал помещичьего приказчика Мамеда.

— Проклятие на весь твой род! — проворчал он и плюнул, — Вот собачий нюх!

Но делать было нечего, и он сам пошел к воротам.

Увидя перед собой кроме Мамеда еще старшего жандарма Али, Муса совсем растерялся.

— Возьми привяжи… — сказал приказчик, протягивая повод своего коня. Почему не открывал ворота, а?

Мамед бросил повод и шагнул во двор. Он подошел к туше и начал поворачивать ее.

— Хороший шашлык получится, — проговорил он и обернулся к жандарму. — Я же говорил, что это честнейший человек! Вон посмотри, как он встречает гостей.

— Мясо отменное, слов нет, — сказал Али, осмотрев тушу. — Но я есть не буду. Клянусь твоей жизнью, Мамед, даже не дотронусь! Пусть проклятье падет на моего родителя, если в рот возьму!

— Постишься, что ли? Или зарок дал?"

— Да нет, не в том дело, но сколько можно есть мяса? Куда ни приезжаю мясо, в какой дом ни вхожу — шашлык. Опротивело. К тому же, мужик никогда не подаст ничего вкусного. Или заморенный теленок, или старая корова.

— Да ты посмотри как следует! Ведь это еще совсем молодой баран.

— Пусть будет хоть месячный ягненок, не возьму в рот. Я же сказал тебе — приелось.

Он оглянулся на курятник, где возились куры, устраиваясь на ночлег, и повернулся к Сари.

— Эй, тетка, — сказал он, не замечая в сумраке горевшей в ее глазах ненависти, — вытащи-ка пару молоденьких курочек!

Сария молча обернулась к мужу, который вел лошадей за узду. Малые дети озябли и еще теснее жались к матери.

Лишь Гюльназ стояла на месте, вытянувшись во весь рост в гордо подняв голову.

Приказчик Мамед, бросил взгляд на стройную фигуру девушки, невольно вспомнил гумно.

— Эй, девушка, — резко сказал он, — принеси воды, полей на руки. — И стал засучивать рукава.

Гюльназ посмотрела на него, перевела глаза на отца и не тронулась с места.

"Пришла беда, отворяй ворота!" — пробежало в голове Мусы. И он решил на этот раз попытаться добром отвести грозу.

— Принеси воды, дочка, — обратился он к Гюльназ. — Он наш гость, надо уважить… — Затем повернулся к прибывшим: — Пожалуйте в дом, сейчас все будет готово. Пожалуйте!

Приказчик Мамед еще раз окинул Гюльназ маслеными глазками и неожиданно сказал:

— Послушай, Муса, почему не выдаешь дочку замуж? Чем раньше избавишься от девушки в доме, тем лучше. Для кого бережешь такую красавицу?

— Господин Мамед, неудобно вести такие разговоры при женщинах и детях. Пожалуйте в комнату! — еле сдерживая гнев, проговорил Муса.

Приказчик перевел все на шутку:

— Да ты не сердись, дядя. Я ничего обидного не сказал. Просто хочу, чтобы ты поскорей позвал нас на свадьбу.

Войдя вслед за приказчиком в комнату, старший жандарм положил руку на плечо Мусе.

— Ты должен радоваться тому, что аллах даровал тебе такое сокровище. Клянусь верой, я не променял бы такую девицу на сундук с деньгами.

Чтобы не продолжать этого разговора, Муса спросил непрошеных гостей:

— Что прикажете на ужин?

— Ничего я не хочу, — сказал Мамед, — кроме жареной печенки, двух вертелов шашлыка из бараньего бока и простокваши. Привычка! Если не поем перед сном простокваши, не могу уснуть. Что касается господина жандарма Али, пусть заказывает сам.

— Хорошо бы чихиртму из цыплят. Осенние ночи располагают к еде.

— И в самом деле, — прервал его приказчик, — ничего не может быть хуже осенней ночи! Кажется, нет ей конца. Ешь, пьешь, играешь в карты, слушаешь рассказ дервиша, ловишь Лондон, а ночь все не кончается. Послушай-ка, дядя Муса, а что, если б ты раздобыл бутылки две живительной, а? Или ты предпочитаешь опиум? Этого у меня достаточно, я даже тебе дам… Только грех есть такое мясцо без живительной, И проку от него не будет никакого. Заклинаю тебя святым Мешхедом, куда ты совершил паломничество, не откажи нам, раздобудь бутылки две этой желанной отравы.

Его прервал старший жандарм.

— И что тебе далась эта водка? У меня в хурджине и коньяк и ширазское вино. Принеси-ка хурджин, старик!

— Ты еще молод, — рассмеялся в ответ приказчик, — молод, господин мой, и неопытен!.. Дело, милый друг, вовсе не в водке, — перешел он на шепот. Мне надо спровадить этого старика. Понял?

Тем временем Муса принес хурджин и поставил в угол комнаты.

— Жена, — позвал он Сарию, — принеси воды, дай господину помыть руки и разверни скатерть.

Постелив скатерть на полу и расставив посуду, Сария вышла. Жандарм достал из хурджина и раскупорил бутылку коньяку.

— Держи! — сказал он, протягивая одну из пиал Мамеду. — Выпьем за здоровье дяди Мусы!

Муса отвернулся и пробормотал про себя:

— Проклятье вам!

Гости опорожнили пиалы и принялись за поданную Мусой жареную печенку. Приказчик повернул лоснящееся лицо к Мусе, почтительно стоявшему у дверей, и сказал, едва ворочая языком:

— Послушай, дядя Муса, может, все-таки попробуешь достать нам бутылочку водки…

— Тут в селе водки не бывает, — твердо ответил Муса.

— А разве далеко отсюда до города? Каких-нибудь полчаса. Дядя Муса, сделай такое одолжение! Садись на мою лошадь и гони ее прямо туда. Вот тебе и деньги. Десять туманов. За водку заплатишь четыре тумана, а остальные тебе. Ну двигайся!…

— Ладно, поеду, — сказал Муса после минутного раздумья. — Но вы мои гости, и все расходы я беру на себя. Спрячьте ваши деньги.

Муса направился в конюшню, где стал седлать лошадь. В это время к нему подошла Гюльназ.

— Куда ты, отец? Уже совсем темно… — тревожно спросила она.

— Не твое дело, дочка, — сурово ответил Муса. — Обслуживайте гостей…

Он позвал жену в сторону и что-то шепнул ей на ухо. Потом взобрался на лошадь и сжал ей коленями бока. Через несколько минут топот копыт потонул во мраке осенней ночи.

Гости ели и пили. Али, не давая приказчику вымолвить слово, рассказывал о своих деревенских приключениях.

— Дай бог и тебе, — разглагольствовал он, — замечательные девки в Намине. — И он опять пускался описывать свои похождения.

В это время Гюльназ принесла шашлык и поставила на скатерть. Когда девушка повернулась, чтобы уйти, Мамед встал и схватил ее за руку.

— Садись, барышня, садись, покушай с нами!

Гюльназ выскользнула из его рук и, остановившись в дверях, сурово посмотрела ему в глаза.

— Оставьте вашу затею, господин! Я не из таких, как вы думаете.

— Мы еще не таких, как ты, сокрушали…

— Если в вас есть хоть капля чести, господин, то уйдите отсюда гостями, как и вошли… Хлеб-соль вас покарает…

И девушка выбежала из комнаты.

— Такой красавицы я еще в жизни не встречал, — сказал старший жандарм, который, казалось только теперь постиг всю красоту девушки. — Целого мира стоит!

Приказчик окинул его ревнивым взглядом.

— Говоря откровенно, — сказал он, желая избавиться от соперника, — я хочу жениться на ней. Совершенно серьезно. Что с того, что она крестьянка? Уж очень она мне нравится!

Старший жандарм взял приказчика за подбородок и слегка потряс. Он имел изрядный опыт в подобных делах и догадывался о настоящих намерениях Мамеда.

— Милый мой, брось лукавить! Я сам не раз надувал так других. Но сейчас я даю тебе слово мужчины. Три часа пусть девушка будет в твоей власти. Делай с ней, что хочешь. Я тебе не помешаю. Но по истечении трех часов сам аллах меня не остановит. Вот мое условие! Согласен?

Мамед провел рукой по его лицу.

— Да ты поумнее меня!..

Когда была съедена чихиртма и опорожнена последняя бутылка вина, Мамед сказал:

— Теперь изволь сосни. Придет время, я подниму тебя.

— Можешь не беспокоиться, я и сам проснусь, — ответил Али и, не раздеваясь, повалился на тахту.

Вскоре дом огласился его громким храпом. Когда Гюльназ, поспешно убрав посуду, выходила из комната, Мамед у самых дверей перехватил ее.

— Послушай, девушка, — заговорил он, — я хочу жениться на тебе. Я повезу тебя в город, сделаю барыней.

Щеки Гюльназ горели от возмущения.

— Пусти меня! — крикнула она.

Мамед кинулся на девушку и, обхватив за талию, бросил ее на постель. В этот момент чьи-то железные руки схватили его и оттянули назад. Со злобой и удивлением Мамед увидел Муссу.

— Как, ты уже успел съездить в Ардебиль?

— Что я, безумец, чтобы оставить семью на попечение такого подлеца, как ты? Плюнуть бы тебе в глаза, бесстыжая харя! — Затем Муса крикнул: — Жена, давай аркан!

Сария принесла аркан. Они крепко связали приказчика. Не успел Мамед опомниться, как увидел, что его волокут из комнаты в хлев.

— Прости, дядя Муса! Развяжи меня! Не срами!

— Нет, голубчик, не проси! Утром я созову сюда всю деревню. Пусть все видят ваше бесчестье.

Муса запер снаружи дверь комнаты, в которой спал жандарм, и пошел к детям.

Наутро Муса собрал ближайших соседей и рассказал им о случившемся.

— Вот какая беда стряслась над моей головой, — закончил он рассказ. Будьте свидетелями!

Соседи сочувственно покачали головами и предупредили Мусу, что приказчик Мамед и старший жандарм Али жестоко отомстят ему.

— Теперь не жить тебе в этой округе, — сказали она. — Лучше всего переселись отсюда куда-нибудь подальше.

— Куда мне переселяться с оравой детей? К тому же впереди зима. Все они погибнут от холода, помрут с голоду. Если что должно случиться, пускай случится, здесь, в моем доме. Никуда я не стану переселяться.

На глазах у соседей он развязал Мамеда, выпустил из комнаты жандарма и, подведя к ним оседланных лошадей, сказал, указав на ворота:

— Счастливого пути, господа!

— Ну ладно, старик Муса! Запомни! — бросил жандарма пришпорил лошадь.

Мамед молча тронулся вслед за ним.

Весь день Муса ходил сам не свой: за что ни брался, все валилось из рук. Все чувствовали себя так, точно в доме покойник. Даже маленькие ребята, поддавшись общему настроению, не резвились, как обычно.

К вечеру на краю села показались несколько всадников. Это были жандармы. С ними ехали старший жандарм Али и приказчик Мамед. Они направили коней прямо к дому Мусы. Увидя это, соседи также поспешили туда.

Приказчик слез с коня и, подойдя к Мусе, схватил его за грудь.

— Десять лет ты не платишь хозяину за воду! — прохрипел оп. — Выводи корову, осла, овец!

— Приказчик Мамед, — глухо ответил весь потемневший от гнева Муса, иди сам выводи!.. Сила твоя! Ничего, когда-нибудь свершится возмездие!..

— Эй, старик, не разговаривай много! — вмешался в разговор старший жандарм. — Выводи скотину!

Муса продолжал неподвижно стоять. Тогда старший жандарм крикнул своим подручным:

— Выводите! Чего стоите?!

Жандармы бросились в хлев. Сария всхлипнула, ребята громко заплакали. Растолкав их, жандармы погнали животных со двора.

— В пять дней ты должен оставить деревню! — сказал приказчик Мусе. Иди куда хочешь, ко всем чертям! Чтобы духу твоего здесь не было!

В ту же ночь Муса нахлобучил на голову мохнатую папаху, надел старую чоху, повязал шею шерстяным шарфом и, взяв узелок с хлебом, ушел из дому.

— Я дойду до самого шаха. Буду жаловаться… — И он пустился в путь — в столицу.

Но приказчик и старший жандарм не прекратили преследований. По приезде в город они получили приказ: конфисковать все имущество крестьянина Мусы и выслать его с семьей из Ардебильского округа.

Получив возможность добить, изничтожить, стереть с лица земли ненавистного старика, они, ни на один час не задерживаясь в городе, помчались обратно в село.

Известие о том, что старик Муса отправился с жалобой в Тегеран, еще больше взбесило их. Они выволокли Сарию из дому, вытолкали ее с детьми со двора на улицу.

— Куда отправился муж, туда ступай и ты!..

Женщина была в полном отчаянии. Никто из соседей не рискнул оказать ей помощь, предоставить ей ночлег в своем доме. Приказчик и старший жандарм объявили во всеуслышание, что это приказ самого шаха и что всякий, кто чем-нибудь поможет семье бунтовщика, будет выслан из округа.

Сария шла рядом с Гюльназ, держа меньших ребят за руки, по дороге, которая вела в Тегеран.

"Может, найду своего старика!" — думала она.

Она не знала того, что, избежав зубов волка, она бросилась в пропасть…

Холодный ветер дул с вершины Савалана, крутил пыль в долине. Мороз все крепчал, пронизывающий туман окутывал деревню. Те, кто не имел дров и угля, с вечера заваливались спать, закутавшись в толстые одеяла. Декабрь шел к концу. Осень отступала перед неумолимо надвигавшейся зимой, гуще становился дым из труб.

Не дымилась лишь труба в доме Мусы, не зажигался в вечерних сумерках огонь в его окне. В этом доме был непроницаемый мрак, царила гробовая тишина. Лишь ворчанье бездомных собак, набившихся в опустевший хлев, нарушало зловещую тишину.

В один из таких вечеров в деревню прибыл Фридун. Охваченный глубоким волнением, он шел по пустынным улицам, которые будили в нем целый рой воспоминаний.

Дойдя до дома дяди Мусы, Фридун остановился пораженный: ворота были распахнуты настежь. После минутного оцепенения он бросился во двор и наткнулся на собаку; вспугнутая неожиданным появлением человека, она с ворчаньем юркнула в хлев.

Фридун поднялся на возвышение, где в ту памятную лунную ночь спала Гюльназ с матерью и ребятами. Вспомнив о волнениях той ночи, Фридун едва сдержал слезы. В его голове мелькали мысли о безбрежности человеческих страданий. Будет ли им когда-нибудь конец?

Во дворе появилась еще одна бесприютная собака. Почуяв человека, она остановилась на миг, громко залаяла и побежала в хлев. Оттуда послышалась грызня, но вскоре прекратилась.

Фридун взял чемодан и вышел за ворота. Он решил разузнать у сельчан что-нибудь о семье дяди Мусы. Вскоре он подошел к дому Гасанали.

На стук вышла Кюльсум и, узнав Фридуна по голосу, отворила дверь. Она обняла его и расплакалась. Потом рассказала все, что случилось с дядей и его семьей.

Фридун оглядел детей, которые спали на циновке, закутанные в тряпье, и сокрушенно вздохнул:

— А где дядя Гасанали?

— Где ему быть? — расплакалась Кюльсум. — Трудно было ему дома, весь день сидел в углу и только ругался с детьми. Ушел в мечеть, выучил несколько молитв и стал по заказу крестьян читать за упокой души. Но много ли заработаешь в сельской мечети, когда кругом одни бедняки? Тогда он чуть не ползком добрался до Ардебиля. Недавно приходили оттуда знакомые. Рассказывали, что нищенствует во дворе мечети…

У Фридуна что-то сжалось в горле.

Открыв чемоданчик, он передал Кюльсум простенькие платьица и дешевые ситцы, привезенные для детей дяди Мусы.

Сопутствуемый благословениями бедной женщины, Фридун покинул деревню.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Реза-шах, не доезжая до дворца, остановил машину на проспекте Пехлеви и решил, в нарушение своей привычки, пройти остальное расстояние пешком.

Люди в военной форме следовали за ним, обступив его тесным полукругом. Среди свиты находился и серхенг Сефаи.

Шах двигался неторопливым шагом, подозрительно поглядывая вокруг.

Появление шаха мгновенно прекращало жизнь и движение. Вокруг него воцарялось гробовое молчание. Люди приходили в себя лишь долгое время спустя после того, как скрывалась вдали эта зловещая фигура. Перед их глазами, при виде шаха, вставали темницы, виселицы и страшные орудия пыток. Казалось, по улице двигался страшный призрак, сеющий смерть и наводящий ужас.

А шах шел прямо, не глядя ни на кого, не видя побледневших лиц. Как знать, считал ли он всех этих людей ничтожествами, не достойными шахского взгляда, или сам инстинктивно страшился их?!

Когда Реза-шах, свернув с проспекта Пехлеви на Дворцовую улицу, уже приближался к своему мраморному дворцу, разыгралась неожиданная сцена. Седой, нищенски одетый старик, вдруг бросился ему в ноги. Шах вздрогнул и отступил. Никогда не покидавший его смутный страх за свою жизнь в одно мгновение объял все его существо, но, разглядев торчавшие из-под лохмотьев острые кости и тщедушную фигуру лежавшего у его ног старика, шах сразу успокоился.

Серхенг Сефаи и дородный полковник с жирной шеей бросились к этому существу, чтобы убрать его с дороги, но старик, отчаянно сопротивляясь, подполз к шаху.

Реза-шах повелительно поднял руку.

— Что тебе, старик? — спросил шах по-персидски, глядя в исхудавшее лицо старика.

Молитвенно, как при совершении намаза, подняв кверху обе руки, старик проговорил на азербайджанском языке:

— На небе — аллах, на земле — ты! Я пришел к тебе, повелитель! Спаси меня и помилуй! Пусть я погибну ради детей твоих, пожалей моих детей!

Реза-шах повернул потемневшее от гнева лицо к Хакимульмульку.

— До сих пор не научили этих ослов человеческой речи! — сказал он. Послушай его, что он хочет?

Хакимульмульк знал, что шах еще во время службы в конном полку прекрасно изучил азербайджанский язык, но не говорит на этом языке из ненависти к азербайджанскому народу. Поэтому Хакимульмульк спросил старика на смешанном персидско-азербайджанском языке:

— Что тебе надо, старик?

Муса растерянно заморгал глубоко ввалившимися глазами и перевел взгляд с Реза-шаха на придворного.

— Жизнь отдам за тебя, господин! Я из Ардебиля. Я пришел сюда в надежде на шаха! За его милостью!

— Говори короче, старик, чего ты хочешь? — тихо, но внушительно сказал Хакнмульмульк.

— Жалобу имею, господин мой! С жалобой пришел. Невыносимо стало. Нет нам защиты ни в судах, ни в канцеляриях!

Хакимульмульк почувствовал нарастающее раздражение Реза-шаха и прервал старика.

— Старик, — сказал он с еще большей резкостью, — говори о своем деле. Да покороче.

Муса, растерянно посмотрел ему в глаза и заговорил торопливо, боясь, что его не дослушают:

— Большое у меня горе, господин. Десять лет тому назад я задолжал нашему помещику за воду. Целых десять тысяч я плачу ему, а долг все не кончается и даже с каждым годом растет. Помещик накидывает проценты. Это его право. Долга без процента не бывает. Я недоедаю, урезываю от своих детей и плачу, а долг так и не кончается. В этом году стало и вовсе невмоготу. Урожай-то был у нас хороший, да все помещик унес. И долг снова повис на моей шее. И начал бегать ко мне то приказчик, то жандарм. А у меня еще дочь есть. Начали поглядывать на нее, прости за выражение… Совершили покушение на мою честь. Нож дошел до кости. Терпению пришел конец. Увели со двора корову, прости за выражение, осла, овец. Лишили семью всего… Обрекли на голодную смерть. И вот я пешком, мучимый голодом и жаждой, приполз сюда. Два месяца брожу по этим улицам. Нигде не нахожу поддержки и правосудия. Живу милостыней. Прикажи, чтобы вернули мое добро, а то вся семья погибнет с голоду. Я умру у твоих ног! Спаси меня, спаси моих детей!

Муса застыл на коленях с воздетыми к небу руками, устремив глаза в грозное лицо шаха.

Хакимульмульк в нескольких словах передал шаху содержание жалобы старика.

Шах после минутного раздумья спросил имя старика. Мусе показалось, что шах смягчился. В нем родилась надежда, и он назвал себя. Но шах резким движением толкнул его носком сапога в грудь и пошел дальше.

— Это не тот ли старик Муса? — спросил он серхенга Сефаи. — Почему он ходит на свободе, серхенг?

— Мы ищем его, ваше величество! — ответил побледневший серхенг Сефаи. Он бежал из деревни.

— Хорошо же вы его ищете!.. Возьмите его, пытайте, пока не укажет место, где скрывается тот беглец.

— Слушаюсь, ваше величество!

Позади послышался, громкий вопль старика Мусы, который так и не понял, чем ответили на его жалобу.

— Пожалей меня, шах!

— Взять! — бросил Реза-шах, удаляясь.

Хикмат Исфагани решил особым письмом известить Реза-шаха о том, что преподносит ему в дар свое мазандеранское поместье и нижайше просит принять его в знак верноподданической любви и обожания.

Произнося тысячи самых невероятных проклятий и горько охая, он дописал письмо и вместе с формальным дарственным актом отослал министру двора Хакимульмульку, для доклада его величеству.

Когда Хакимульмульк, совершив ритуал дворцовых церемоний, положил бумагу перед шахом, тот не сразу понял суть дела.

— Господин Хикмат Исфагани обращается к вашему величеству с верноподданнической просьбой, — сказал министр двора, — оказать ему вашу монаршую милость — принять от него ничтожный дар и включить мазандеранское поместье в число личных владений вашего величества.

По губам шаха скользнула довольная улыбка.

— Господин Исфагани ставит меня в неловкое положение, — проговорил он. — Пусть бы лучше он назвал цену. Я заплачу.

— Как можно, ваше величество? Такое предложение оскорбило бы господина Хикмата Исфагани.

— Как? Это все по доброй его воле… или?..

— Конечно, по доброй воле, ваше величество. — Выдержав тут небольшую паузу, Хакимульмульк продолжал: — Странный человек этот господин Хикмат Исфагани, ваше величество.

— А что? Бранился?..

— Да, ваше величество.

— Что он говорил?

— Мне неудобно повторять, ваше величество.

— Говори! — вскричал шах.

Хакимульмульк повторил все бранные слова, которые были произнесены Хикматом Исфагани.

Реза-шах резко поднялся с кресла и прошелся по залу.

— Когда он должен быть у меня по вызову?

Хакимульмульк посмотрел на часы.

— Сейчас он уже должен быть здесь, ваше величество.

Реза-шах потянулся к электрическому звонку, но министр двора остановил его:

— Простите, ваше величество, но господин сертиб Селими ушел от меня разъяренным.

— Почему?

— Отказывается от брака с Шамсией-ханум.

— Ничего, подчинится! — проговорил шах, садясь снова, и нажал кнопку.

Вошедшему придворному было приказано впустить господина Хикмата Исфагани и вызвать сертиба Селими.

— Я хочу с ним поговорить о его записке. Вызвать ко мне!

— Слушаюсь!

Не прошло и двух минут, как вошел Хикмат Исфагани и почтительно склонился. Потом он в принятых по такому случаю пышных выражениях справился о здоровье и самочувствии его величества, но, заметив сурово-равнодушный взгляд шаха, быстро посмотрел на министра двора.

Реза-шах все же предложил ему сесть. Он сел в кресло напротив Хакимульмулька.

Шах швырнул на стол перед Хикматом Исфагани бумагу о мазандеранском поместье.

— Бери себе! Я в подачках не нуждаюсь!

Хикмат Исфагани с недоумением посмотрел на шаха и перевел взгляд на министра двора.

— Ваше величество, это ничтожный дар одного из ваших верных слуг. Я смею просить вас осчастливить меня принятием этого дара.

Реза-шаха прорвало. Потоком гневных слов он обрушился на Хикмата Исфагани:

— Кто это слопал полстраны и все еще не насытился? Это ты или я? Кто сдирает три шкуры с народа? Это ты! Кто пьет кровь нации и высасывает соки родины? Ты! Сговорившись с иностранцами, ты продаешь за тридцать кранов товар, которому красная цена пять кранов! Да, да, все это ты, ты!

Пораженный этими обвинениями, Хикмат Исфагани смотрел то на шаха, то на Хакимульмулька, не смея возразить, но министр двора читал в его глазах угрозу:

"Ладно, господин мой, не буду у тебя в долгу. Расплачусь по достоинству! Будь уверен!.."

Когда Реза-шах замолчал, Хикмат Исфагани выпрямился и заговорил мягко и подкупающе:

— Ваше величество, аллаху ведомо, что все мы искренне вам преданы. Вы слава Ирана, наша гордость, наш властелин. Не одно, а сотню поместий, не одну, а сотню жизней готовы мы отдать за вас!.. Что вы изволите говорить, ваше величество?

Он взял брошенную шахом бумагу и, держа ее на вытянутых руках, поднес Реза-шаху.

— Всеподданнейше прошу вас, ваше величество! Порадуйте вашего раба. Примите мое поместье! В Ардебиле есть у меня еще сад, прекрасный живописный сад, райский уголок. Я и его готовлю для вашего величества. Завтра же представлю об этом акт.

Заметив, что Реза-шах смягчился, он осторожно положил бумагу перед ним на стол и сел на место.

— Мы готовы исполнить любое ваше повеление, ваше величество!

Реза-шах поднял голову.

— Как здоровье Шамсии-ханум? — спросил он.

— Слава аллаху! Вашею милостью, живет хорошо.

— Мы разрешили ее брак с господином сертибом Селими, — тоном приказа проговорил шах. — Что ты скажешь на это?

Тысячи предположений в одно мгновение промелькнули в голове Хикмата Исфагани.

— Власть над девушкой принадлежит вам, ваше величество, — ответил он, чувствуя невозможность каких бы то ни было возражений.

— Да, мы избрали сертиба Селими. С этим браком надо покончить как можно скорее.

— Слушаюсь, ваше величество,

В этот момент придворный доложил о прибытии сертиба Селими. Шах велел впустить его.

Реза-шах решил использовать сертиба Селими, который был известен в политических кругах как друг и сторонник Советского Союза. Он хотел включить его в состав комиссии по подготовке как англо-иранского, так и американо-иранского соглашения. Он считал, что это поможет ему скрыть подлинный смысл этих соглашений.

А сертиб Селими, узнал о приглашении во дворец к Реза-шаху, решил, что наступила самая ответственная минута в его жизни; наконец-то он получил возможность осуществить годами лелеемую мечту. Он хотел высказать шаху все, что его тревожило и что не нашло места в его записке, и убедить его в необходимости коренных реформ в управлении. Тогда, надеялся сертиб Селими, откроется новая страница в истории Ирана, начнется эра опирающейся на весь народ справедливой монархии.

Войдя в кабинет, сертиб Селими отвесил шаху почтительный поклон и, выпрямившись, влюбленными глазами посмотрел на него.

Реза-шах сразу приступил к делу.

— Начинайте, господин везир! — бросил он Хакимульмульку.

Тот пугливо заерзал на месте и начал:

— Мировая политика открывает новую страницу своей истории. Взаимоотношения между государствами чрезвычайно осложнились и покрыты мраком неизвестности и тайны. Руско-германское соглашение, явившись полной неожиданностью в политическом и дипломатическом мире, уничтожило надежду на войну стран оси против Советской России. Таким образом, если не полностью провалилось, то во всяком случае значительно подорвано и в настоящий момент стало практически неосуществимым стремление английского правительства столкнуть могущественные государства оси с русскими и раз навсегда избавить мир от большевистской опасности. Как вам известно, с этой политикой англичан органически была связана до сих пор и внешняя политика нашего правительства. Это другой вопрос, как долго будут идти рука об руку русские и немцы на основе заключенного соглашения. Так или иначе, мы не можем не считаться с тем фактом, что русские, совершив неожиданный поворот в политике, поставили англичан в положение воюющей державы против немцев. Но в настоящее время русские войска, пользуясь моментом, ломают границы созданных на западе России враждебных ей государств. Половина Польши и прибалтийские страны попали в руки русских. Развитие событий создает подобную опасность и для нас, ибо всем известно, что русские считают нашу страну такой же враждебной им, как и западные. В данном случае наши интересы совпадают с государственными интересами Англии и США, что и вынуждает нас принять некоторые их предложения. В частности, мы дали англичанам согласие на создание ряда оборонительных пунктов и аэродромов в северных наших провинциях.

Реза-шаху, который все это время прохаживался по залу, надоела долгая речь Хакимульмулька, и он прервал его.

— Мы признали необходимым, — сказал он, — в интересах страны предоставить американцам для эксплуатации нашу северную нефть.

Хакимульмульк и Хикмат Исфагани закивали головами.

— Совершенно верно! Это необходимо.

— Мы хотели бы знать мнение господина сертиба по этому поводу, — вдруг сказал шах, остановив взгляд на сертибе.

Сертиб Селими все еще не мог уяснить себе, для чего вызвали его во дворец. Он ожидал, что повелитель заговорит с ним о его докладной записке или выслушает его дальнейшие разъяснения.

— Стоит ли интересоваться моим мнением по вопросу, который уже решен вашим величеством и правительством? — сказал сертиб Селими уклончиво, надеясь услышать объяснение от самого шаха.

— Решение правительства может быть осуществлено тем успешнее, если оно поддерживается общественным мнением и соответствует взглядам таких не чуждых политике деятелей, как вы, сертиб.

Селими показалось, что долгожданная минута наконец настала, пришла пора смелых действий.

— Я считаю большой честью для себя, — начал он, — что ваше величество интересуется моим мнением в столь важном государственном деле. Если вы разрешите, ваше величество, и терпеливо выслушаете меня до конца, я постараюсь изложить вам мою точку зрения без прикрас, с полной откровенностью.

Сертиб Селими остановился, поднял глаза на шаха и продолжал твердо и решительно:

— Господин министр изволил указать на новую страницу в развитии международной политики и на необходимость усиления нашей, прямо скажем, враждебной по отношению к нашему северному соседу политики. Я не могу отрицать логичности высказываний и выводов господина министра, ибо проводившаяся до сих пор политика нашего правительства делала нас все более и более зависимыми от американцев и англичан и, быть может, еще других западных держав. И в нашей стране не один я выражаю сомнение в правильности этой политики…

— А еще кто выражает это сомнение? — прервал его Реза-шах.

Но сертиб Селими не растерялся от этого неожиданного вопроса.

— Все честные граждане, — сказал он смело, глядя в лицо государя. Все, кто думает, что гибельная для страны политика продажных министров, алчных купцов и помещиков проводится вопреки вашей воле, государь!

— Я не Ахмед-шах, чтобы политику государства определяли всякие везиры помимо меня! — резко сказал шах.

Сертиб подумал, что Реза-шах хочет испытать его, и он ответил по-прежнему прямо:

— Если это политика вашего величества, то тем хуже для страны. Значит, вода мутится у источника. Что ж, тем больше потребуется труда и времени, чтобы очистить ее.

Реза-шах гневно поднялся с места.

— Покойный твой отец говорил то же. И суждения эти мне знакомы, проговорил он грозно.

Хикмат Исфагани сразу понял намек шаха и произнес известное двустишие Саади:

Волчонок вырастет и волком будет,

Хотя б его и выкормили люди.

— Нет нужды напоминать мне о темнице и смерти, ваше величество! ответил сертиб Селими. — Вы спросили мое мнение, и я его высказал. Да, этот путь гибелен для нашей страны! Вспомните, ваше величество, что дала Ирану новая Россия, как спасла его от раздела. Ни один патриот своей родины, понимающий смысл и значение этой услуги, не согласится ни на отдачу северной нефти американцам, ни на предоставление северного неба и посадочных площадок англичанам.

Сертиб Селими, поняв невозможность отступления, говорил с решительностью человека, сознательно идущего на смерть.

Подавляя ярость, Реза-шах думал о том, что этот человек, несомненно, тайком ведет подрывную деятельность, что он связан с определенными центрами и уж наверняка причастен к последним событиям, которые так обеспокоили правящие круги. И ждал, зная, что разгорячившийся противник сам разоблачит себя и откроет все свои карты. Но последние слова сертиба Селими вывели его из терпения, и он ударил кулаком по столу.

— Довольно!.. Ступай!.. Большевики с готовностью примут тебя к себе в шпионы.

Слово "шпионы" хлестнуло сертиба Селими, точно кнутом.

— Это — тяжелое оскорбление, которое вы бросаете в моем лице всем честным патриотам Ирана! Я вам высказал свое убеждение. Убеждение — не женщина, которая может быть навязана… Я шел сюда, как паломник в Каабу, государь, вы разрушили мою веру.

С этими словами сертиб Селими поспешно вышел из зала.

Хикмат Исфагани почувствовал себя так, как если бы он получил пощечину.

— Простите, ваше величество! Я не могу выдать дочь за такого нечестивца.

Реза-шах был объят темными подозрениями и сомнениями. Ему показалось, что он напал на след какой-то тайной организации, что в руках его конец запутанного клубка.

— Слово мое остается в силе! — проговорил он неожиданно.

— Идите и готовьтесь к свадьбе.

Хикмат Исфагани приложил в знак покорности обе руки к груди и, низко склонившись, попятился к выходу. Реза-шах посмотрел на своего везира.

— Оба они враги престола. Один — старая лиса, а другой — молодой волчонок, у которого уже появились зубы… Когда настанет нужный час, обоих надо будет убрать.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

С тяжелым чувством вышел из дворца Хикмат Исфагани.

Мысли путались, сердце билось тревожно. Он чувствовал недовольство, более того — плохо скрытую ненависть к нему шаха. Он знал, что шах ничего не забывает, не прощает ни малейшего проступка, и от того беспокойство охватило его еще сильнее.

"Я поступил глупо, как мальчишка, — думал он. — Зная повадку этих подлецов, я тем не менее бываю несдержан, болтаю лишнее. И вот результат: и мазандеранское поместье уплыло из рук, и сад в Ардебиле потерян, и дочь приходится отдавать этому нечестивцу, вдобавок я же в долгу остался. На меня ополчился и этот курильщик опиума, дворцовая крыса, желтый червяк! Ногой прямо на горло наступил!"

Инстинкт самосохранения понуждал его искать средство спасения, искать возможность повлиять на шаха и разрушить козни негодяя и наркомана Хакимульмулька. Подарками и подношениями шаху ничего не добьешься. У его величества была такая черта: чем больше он получал, тем все более росла его алчность; чем богаче он становился, тем сильнее влекло его к новым богатствам. Насытить его дарами было невозможно.

Перебирая в памяти все способы воздействия на шаха, Хикмат Исфаганн вспомнил внезапно своего друга Томаса.

"Вот где спасение! — радостно додумал он. — Нет в иранской политике ни одного рычага, который был бы недоступен этому человеку! Хорошо, нашел! Он смягчит повелителя"

И он приказал шоферу направить машину в английское посольство.

Хикмат Исфагани столкнулся с мистером Томасом у ворот посольства. Тот садился в машину. Увидев Хикмата Исфагани мистер Томас отложил свое намерение и пошел ему навстречу.

— Во всем Иране у меня один-единственный друг, — проговорил мистер Томас, беря Хикмата Исфагани под руку и ведя в помещение. — Сердечный друг! И это вы, мистер Исфагани. Ради такого друга я готов отложить самые срочные свои дела.

— Благодарю вас, мистер Томас! Аллах свидетель, так же искренне отношусь к вам и я. Когда долго не вижу вас, теряю покой. Будто вся моя любовь к английским друзьям сосредоточилась на вас одном.

— Я побывал в Индии, Египте, Аравии, но нигде не приобрел такого друга, как в Иране. Я не ошибусь, если скажу, что гостеприимство, простота и мудрость Востока воплощены в вашей личности, Я писал о вас моим друзьям в Англию, даже моей супруге.

— Благодарю, мистер Томас, благодарю. Готов к вашим услугам.

— Нет, я жду ваших приказаний, чтобы доставить себе удовольствие их исполнить. Не может быть большего морального удовлетворения, чем услужить другу. Говорите, прошу вас.

— Кроме желания видеть вас здоровым, у меня нет иных стремлений. Просто потянуло к вам, и я решил приехать, чтобы выразить вам свое почтение,

— Вижу, что вы не хотите говорить. В таком случае я вам сообщу кое-что, Я договорился с нашим торговым представительством: вам отпустят всю партию прибывших сюда из Англии товаров. Другие коммерсанты не получат ничего. А товар будет великолепный — шерстяные и шелковые ткани. Разных сортов и расцветок. Вы будете монополистом и хозяином рынка. Можете продавать по любой цене, какая вам вздумается. Ну, скажите, довольны вы мной?

— Вы меня очень обязываете, мистер Томас.

— Это еще не все. Правительство Соединенного королевства умеет ценить своих верных друзей, в каком бы уголке мира они ни находились, и по достоинству награждать их за труды. Вскоре вы будете влиятельной силой в политическом мире. Как вы смотрите на министерский пост, а?

— Вчера это было еще возможно, но сегодня это уже исключено, — с дельной грустью ответил Хикмат Исфагани, силясь подавить охватившую его радость.

— Почему исключено?

Хикмат Исфагани подробно рассказал ему обо всем, что произошло во дворце.

— Не беспокойтесь, все это пустяки! — сказал мистер Томас, внимательно выслушав его. — А я-то думаю, чем это вызвано выражение беспокойства на лице моего друга? Стоит ли думать об этом? Сущий пустяк!..

— Прошу вас напомнить господину послу, чтобы он замолвил шаху словцо за меня.

— Будьте покойны, мистер Исфагани. Все это поправимо. Его величество сам пригласит вас к себе и предложит портфель министра.

— Да не лишит нас аллах вашего расположения, мистер Томас! Не будь вас, мы бы совсем погибли… Мы поколениями помним и будем помнить добро, оказанное нам Англией на протяжении веков. Вы не должны обращать внимания на кучку болтунов, голодных и босых бездельников. Их, конечно, возбуждают русские, клянусь в том своей верой.

— Господин Исфагани, — сказал мистер Томас, — опыт, приобретенный вами в течение многих лет в таком крупном политическом центре, как Тегеран, дает вам возможность разбираться в самых тонких политических вопросах. Поэтому я с самого начала прошу у вас прощения за повторение некоторых истин, которые могут вам показаться с первого взгляда азбучными. Среди факторов, оказывающих постоянное влияние на взаимоотношения отдельных стран, независимо от направления их политики и государственного устройства, мы называем естественные или географические условия. Все прочее может измениться, но этот факт в отношениях между государствами измениться не может. Взаимоотношения России и Ирана также зависят целиком от этого фактора. Благодаря ему Россия остается для Ирана вечным источником угрозы. Царизм сменился большевизмом. Уменьшилась ли эта угроза? Нет. Наоборот, еще больше усилилась. Большевики угрожают Ирану, кроме всего прочего, еще своими страшными идеями — коммунизмом. Единственная забота правительства его величества в Иране заключается только в том, чтобы оградить его от этой опасности. В этом вопросе мы рассчитываем на поддержку и понимание таких господ, как вы.

— Мы докажем вам свою преданность, мистер Томас.

— Однако кое-кто в Иране не понимает этого и не ведет серьезной борьбы против этой опасности. Вы, вероятно, знаете о бунтарской литературе, которая распространялась в городе за последнее время. Кто ее распространял? Ясно, что русские, большевики, Коминтерн. А печать об этом не говорит с достаточной ясностью и резкостью…

Хикмат Исфагани сразу понял мистера Томаса.

— Моя газета ежедневно пишет об этом, мистер Томас, — сказал он. — Я пошлю вам последние номера. Прошу вас сообщить нам все ваши замечания. Мы их учтем. Я пошлю вам даже самого редактора газеты господина Софи Иранпереста. Сообщите ему все, что вы находите нужным дать в газете.

— Люди, озабоченные будущим Ирана, должны всегда иметь в виду еще один важный вопрос. Речь идет о северной нефти. Королевское правительство, всегда относившееся к Ирану с особенным дружелюбием, готово приложить все усилия и опыт к разработке северной нефти. Такие, как вы, разумные и дальновидные политические деятели Ирана должны выступать против легкомысленного разрушения этой проблемы в пользу какого бы то ни было другого государства.

Последние слова мистер Томас произнес с особенным ударением. Хикмат Исфагани и на этот раз хорошо понял своего друга.

— Мистер Томас, — сказал он. — Иран слабое государство, небольшая страна. Она не в силах устоять против такого гиганта, как Америка. Американский капитал силой проникает в страну и, клянусь аллахом, мы бываем вынуждены торговать с американцами, чтобы как-нибудь отвлечь от себя беду. Англия и Америка должны разрешать между собой эти вопросы не здесь, а в Лондоне или Вашингтоне, и давать нам определенные и ясные указания.

— Во всяком случае вам нужно высказать и ваше мнение, господин Исфагани.

— Завтра же посвятим этому вопросу целую полосу нашей газеты, мистер Томас. Разумеется, вести разработку северной нефти без участия Англии невозможно.

Мистер Томас ничего не ответил. Но Хикмат Исфагани прочитал на его лице удовлетворение.

— До свиданья, дорогой друг, мистер Томас,

Мистер Томас пожал ему руку. У выхода Хикмат Исфагани обернулся, чтобы еще раз напомнить о своей просьбе.

— Не забывайте и вы меня, мистер Томас! Я так рассчитываю на вашу поддержку!

Шофер мчал машину по центральным людным улицам города, и Хикмат Исфагани, все еще улыбаясь, разглядывал дома, магазины.

"Не очень-то следует доверять сладким речам этого собачьего сына англичанина. Они — мастера усыплять честных людей. Ради своей выгоды способны отца родного надуть. Если им удастся сговориться с его величеством, они обо мне и не вспомнят. И все эти разговоры о министерском портфеле не что иное, как приманка. Подлинная же их цель — нефть!.."

Мысли эти слова посеяли тревогу в его сердце. Даже улыбки мистера Томаса, казавшиеся ему такими ласковыми, были восприняты им теперь как насмешка.

"Нет, обязательно надо повидаться с моими американскими друзьями. Эти не чета англичанам. У них карманы набиты деньгами, поэтому и слово их так веско для шаха. Заеду к ним и закреплю свои позиции!.."

И он велел шоферу ехать в американское посольство.

Мистер Гарольд принял Исфагани без той восторженности, с которой встретил его мистер Томас. Он слегка приподнялся в кресле и, пожав руку Исфагани, кратко спросил об его самочувствии.

Его сдержанность показалась Хикмату Исфагани более искренней. И он подумал про себя: "Да, эти люди привыкли быть господами!"

За чаем, который подал слуга, мистер Гарольд завел беседу о последних городских новостях, о состоянии торговли, о мировых событиях.

— Война разгорается, — говорил он, — это создаст большие затруднения для торговли. Как друг, я советовал бы вам всю коммерцию вашу сосредоточить на товарах, которые приобретут особую ценность в военное время.

Опытный коммерсант, Хикмат Исфагани прекрасно учитывал возможности, которые создаст война в смысле обогащения.

— Мы всегда чутко прислушивались к советам искренних наших друзей и доброжелателей, мистер Гарольд. И благодаря этому, слава аллаху, преуспевали в делах.

— Америка стоит за свободную торговлю, за открытые двери во всех странах. Особенно заботится она об укреплении экономических и торговых связей с отсталыми странами Востока — с такими, как Иран. Мы высоко ценим заслуги таких друзей, как вы, способствующих развитию этих отношений, выгодных для обеих сторон. В настоящее время перед нашими странами открываются широкие перспективы в связи с разработкой нефти северных районов. Полагаю, вы с этим согласны?

— С этим согласен не я один, а весь Иран. До каких пор эта нефть будет лежать под землей? Слава аллаху, теперь настал подходящий момент. Забирайте нефть, разрабатывайте ее, наживайтесь и дайте нам нажиться.

— Мне думается, и англичане не станут возражать против этого, многозначительно сказал мистер Гарольд.

Хикмат Исфагани понял смысл его намека.

— Господин Гарольд, — проговорил он горячо, — англичан вы знаете лучше, чем мы. Особенно доверять им нельзя. Мы, иранцы, в этом убедились. Это ненасытный народ. Если они захватят всю землю, то захотят подняться и на луну. Вот они какие! Не так давно один из англичан сказал мне: "Нельзя отдать северную нефть одним американцам, это нарушит международное равновесие…" Он за создание специальной организации для эксплуатации северной нефти с участием Ирана, Америки и Англии. Клянусь вашей драгоценной головой, мистер Гарольд, я прямо ему сказал: "Друзья англичане, оставьте нас в покое, вы и так прибрали к рукам всю нашу южную нефть… Пользуйтесь ею, аллах с вами, но только не тянитесь еще и к северной нефти". Так я и сказал…

— Прекрасно сказали, — одобрил мистер Гарольд. — Но выгоднее было бы эксплуатировать именно южную иранскую нефть силами трех государств. Почему южной нефтью должны владеть одни англичане? Это же прямой ущерб и Ирану и Америке. Вы должны понимать это.

— Не сомневайтесь, мистер Гарольд, мы давно это поняли. Если и не все деловые люди Ирана, то уж девяносто девять процентов их являются сторонниками Америки. Я берусь провести ваши пожелания и в меджлисе и в правительстве. Только не лишайте меня вашего доброго расположения.

Вдруг, как бы вспомнив о чем-то, Исфагани полез в карман и вытащил оттуда несколько сложенных вчетверо листов:

— Я составил для себя кое-какие заметки, мистер Гарольд. Собираюсь выступить в меджлисе. Хочу вам прочитать, не упустил ли я чего. Ведь в вопросах политики вы куда опытнее меня!..

Мистер Гарольд лукаво посмотрел на Хикмата Исфагани я улыбнулся.

— Я бы очень желал, господин Исфагани, обладать таким политическим чутьем, каким обладаете Вы.

После обмена любезностями Хикмат Исфагани стал читать тезисы своей антисоветской речи, с которой он собирался выступить в меджлисе в субботу.

Мистер Гарольд слушал его внимательно, некоторые места заставил повторить и наконец сказал:

— Политика требует тонкости, мистер Исфагани, а этого у вас более чем достаточно. Не мешало бы многим западным парламентариям поучиться у вас этому искусству.

— Благодарю, благодарю вас за похвалу, мистер Гарольд! — И Хикмат Исфагани даже зарделся от удовольствия.

Увидев, что Хикмат Исфагани поверил в искренность его похвалы, мистер Гарольд продолжал:

— Но все же не мешало бы кое-что и подправить. Прежде всего поменьше брани и крика. Постройте свою речь в таких выражениях, чтобы люди не усомнились в вашей объективности! Потоньше! Потоньше!

— Одним словом, — прервал его Хикмат Исфагани, желая показать, что он хорошо понял мысль мистера Гарольда, — снять голову ваткой! Ваткой, мистер Гарольд! Все будет по-вашему, мистер Гарольд! Только не лишайте меня вашего доброго расположения!

Затем Хикмат Исфагани рассказал мистеру Гарольду об аудиенции у Реза-шаха и выразил свою тревогу. Он не забыл упомянуть и о том, что его величество непостоянен и, будучи рабом минутных страстей, часто меняет свои решения.

— Если бы господин полномочный посол пожелал повлиять на него, достаточно было бы одного намека на то, что американское правительство считает меня своим другом и благожелательно ко мне относится. Вот все, о чем я просил бы вас, мистер Гарольд.

Мистер Гарольд обнадежил его:

— Вы можете вполне положиться на нас и чувствовать себя под защитой американского флага.

Эти слова тронули Хикмата Исфагани до слез.

— Пусть не будет в нашей жизни ни одного дня без этого благословенного флага! — проговорил он, низко поклонившись.

Хикмат Исфагани был в восторге от сегодняшних успехов и наслаждался душевным равновесием, которое обрел после посещения двух иностранных посольств.

— Поезжай на Стамбульскую, — весело бросил он шоферу, садясь в машину. — Потом проедем на Лалезар. Мне хочется покататься.

Он снова смотрел на бежавшие мимо него дома и магазины, на пешеходов, которые казались ему ничего не стоящими пылинками и, развалившись на мягком сиденье, вытянув ноги, предавался радостным размышлениям. Но мысль о германском посольстве не давала ему покоя. Он чувствовал непреодолимую потребность повидаться и с фон Вальтером.

"Не будь наивным, — сказал он себе. — Загляни и сюда. Ведь, в сущности говоря, американцы мало чем отличаются от англичан. Все они одной породы. Полагаться на них нельзя. Только в одном Тегеране они связаны с сотней таких коммерсантов, как я. С сотней таких же, как и я, ведут они подобные любезные разговоры. Хотят показать себя благородными. А на самом деле они еще худшие разбойники, чем англичане. Только и думают о том, как бы получше общипать Иран. Иначе какая им польза говорить с шахом обо мне? Вот немцы — совсем другое дело. Это — народ решительный, напористый. К тому же сейчас сила в их руках. И Англию и Америку загнали в ореховую скорлупу. На глазах у этих стран захватили Францию, Бельгию, Польшу и сидят там, как в своих родовых имениях. Его величеству будет вполне достаточно одного их грозного взгляда".

И он поехал в германское посольство.

При виде машины Хикмата Исфагани комендант велел открыть ворота и, поздоровавшись, сказал:

— Сегодня фон Вальтер справлялся о вас.

Хикмат Исфагани был на седьмом небе. Его нечаянное посещение оказалось весьма кстати. Фон Вальтер встретил его в дверях кабинета — очевидно, комендант успел доложить ему.

— Я очень рад вам, — сказал он, сажая гостя в мягкое кресло и садясь напротив. — Сегодня я с утра разыскиваю вас, но вы, очевидно, витаете в высших сферах.

При этих словах он улыбнулся.

— Где бы мы ни витали, — в тон фон Вальтеру ответил Хикмат Исфагани, мы в конце концов опустимся перед очами нашего друга. В этом не сомневайтесь.

— Я нисколько не сомневаюсь. Быть может, и неудобно говорить вам это в лицо, но я вынужден признаться, что считаю вас человеком со здравым смыслом, умеющим разбираться в тайнах большой политики. Об этих ваших высоких качествах мы писали даже фюреру. Как раз сегодня фон Риббентроп передал нам шифром указание фюрера относительно вас. Я так был рад этому!

— Каково же указание фюрера? — нетерпеливо спросил Хикмат Исфагани.

— Фюрер поручил установить с вами более тесные отношения. Фюрер имеет особые виды на вас в проведении прогерманской политики в Иране.

Уловив в глазах своего собеседника огоньки живого интереса, фон Вальтер продолжал:

— Политический мир напоминает сейчас бурное норе. Разумные и жизнеспособные нации передают в такие моменты руль государственного корабля в умелые руки. В своей прозорливой политике фюрер всегда отводил Ирану видное место. Вы не думайте, что, поглощенный европейскими делами, он забывает о Востоке. Дело, начатое нами в Европе, найдет свое завершение на Востоке. А Иран является его воротами. Поэтому, по мнению фюрера, у этих ворот должен стоять испытанный привратник.

Хикмат Исфагани провел языком по губам, пересохшим от столь неожиданных известий.

— Что бы ни говорили, мы, иранцы, крепко уверовали в фюрера. Верьте слову, будь фюрер мусульманин, я первый поднял бы знамя за него.

Он остановился, сообразив, что о различии вероисповеданий напомнил совершенно неуместно, и, заглядывая фон Вальтеру в глаза, поспешил исправить оплошность:

— Какую бы веру он ни исповедовал, мы в него верим!

— Фюрер относится к иранцам с особенной симпатией и причисляет их к арийской расе. По его мнению, на всем земном шаре достойными жизни нациями являются германская и иранская, потому что обе они сохранили в чистоте арийскую кровь. По плану фюрера, мир должен принадлежать этим двум нациям. На Западе — мы, на Востоке — вы! Неужели нашу ненависть к славянам вы считаете случайной?! Славяне принадлежат к низшей расе. Не придавайте значения нашему соглашению с ними. Это все дипломатия фюрера. Не сегодня-завтра мы расправимся с англо-саксами, раса которых, конечно, не лучше, и повернем оружие против русских. Тогда Кавказ, Баку, Ташкент перейдут к Ирану, и на небе огромной империи господин Хикмат Исфагани будет звездой первой величины.

Он раскатисто захохотал, весьма довольный своим толкованием расовой теории Гитлера в заманчивом для Хикмата Исфаганн свете.

Как мираж, встали перед глазами Хикмата Исфагани обширные территории будущей великой империи.

— Вот когда расцветет торговля! — воскликнул он и снова провел языком по губам. — Ни тебе границ, ни таможен! Аллаху ведомо, что я доволен вами… Да возвысит аллах ваше знамя, и да не лишит он вас своей благодатной сени!

После недолгой паузы фон Вальтер решил приступить к главному вопросу.

— Как я уже говорил, для вас, конечно, не секрет, что наше столкновение с большевиками неизбежно, — сказал он вкрадчиво.

— Безусловно, безусловно! — угодливо подтвердил Хикмат Исфагани.

— К этому надо готовиться… И вот нам нужна ваша помощь.

— Ради бога, только намекните!

— Скажите, есть у вас торговая контора в Мияне?

— А где у меня нет контор в пределах Ирана? Во всех городах имею отделения, конторы, агентов…

— В Мияне нам надо иметь надежное место для хранения некоторых запасов продовольствия. В трудную минуту оно может нам пригодиться.

Под продовольствием фон Вальтер подразумевал взрывчатые вещества, но пока скрывал это от Хикмата Исфагани.

— Продовольствие? — повторил тот и задумался. — А количество груза узнать можно, друг мой?.. Нет, нет, ради бога, не подумайте чего-нибудь. Я хочу узнать только количество, чтобы соответственно приготовить и место.

— На первое время всего пятьсот тонн. В дальнейшем возможно некоторое увеличение. Только надо, чтобы этот груз был отправлен туда под вашей маркой. Сопровождать его будет, конечно, мой человек.

— Пожалуйста, хоть тысячу тонн. В два дня я переправлю его в какое угодно место Мазандерана или Азербайджана, так что и птица не узнает. Хоть на самый берег Аракса! Пожалуйста!

Хикмат Исфагани нарочно говорил с подчеркнутой откровенностью, чтобы фон Вальтер не счел его за круглого дурака и был с ним доверительнее. Тот довольно улыбнулся.

— Благодарю вас, господин Исфагани. Мы сумеем оценить эту вашу услугу.

Тут Хикмат Исфагани решил приступить к тому делу, которое его беспокоило.

— Господин фон Вальтер, — начал он тихо, — я хочу воспользоваться вашей любезностью…

— Пожалуйста, пожалуйста…

Он рассказал о своем даре и приеме, оказанном ему, Хикмату Исфагани, Реза-шахом.

— У меня одна просьба к вам, — закончил он свою речь, — как-нибудь довести до сведения его величества то, что пишет обо мне фюрер.

Фон Вальтер разразился хохотом.

— Не будьте младенцем в политике, господин Хикмат Исфагани! Об этом нельзя говорить Реза-шаху. — Потом, понизив голос, добавил, положив руку ему на плечо: — Ведь фюрер ставит вас на один уровень с Реза-шахом!

— Я вас умоляю спасти меня от меча этого кровопийцы! — заговорил Хикмат Исфагани. — Для этого достаточно вашего легкого намека.

— Будьте покойны, господин Хикмат Исфагани, под крылом нашей дружбы вам не грозит никакая опасность.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Тегеран жил, раздираемый резкими противоречиями. Они его точили, как червь точит дерево. Нищета и роскошь были его порождением и его проклятьем.

Эта гнетущая атмосфера города еще более усиливала скорбь Фридуна. Он вглядывался в лица детей и женщин, протягивавших к прохожим исхудавшие руки, и надеялся найти среди них Гюльназ, дядю Мусу, тетю Сарию, детей.

Уже много недель Фридун ходил по улицам и рынкам города, расспрашивал друзей, знакомых, но все было тщетно.

Обычная жизнерадостность покидала его, уступая место мрачным мыслям. Но они еще сильнее разжигали в нем жажду мести, усиливали стремление к свободе.

Забвение находил он лишь в революционной работе и поэтому снова с головой ушел в нее.

Дела шли неплохо. Выпущенные листовки и брошюра произвели впечатление, которого не ожидали даже сами их авторы, и стали известны среди самых широких кругов общества. В городе не прекращались разговоры вокруг этого события.

В народе пробуждались светлые надежды. Голос правды воодушевлял на борьбу всех недовольных деспотическим режимом. К утверждениям официальных кругов и печати о том, что эта литература выпущена советским посольством, народ относился явно недоверчиво.

Но знаменательнее всего было то, что от организаторов этого дела народ ожидал еще более смелых выступлений.

Как-то, встретив Фридуна, Гурбан Маранди радостно бросился к нему:

— Ну что, вышло по-моему! Народ не стадо бессловесных животных, чтобы молча терпеть такой гнет. Помнишь, я предлагал тебе объединиться и вместе начать одно славное дело. Ты не согласился, и вот начали другие.

— Интересно, знать, какой смельчак решился на это? — спросил Фридун, желая прощупать, что говорят об организаторах этого дела.

— Не смельчак, а смельчаки! — поправил его Гурбан Маранди. — Ты даже не представляешь, что тут творится. Оказывается они имеют своих людей повсюду, даже в министерстве внутренних дел и в армии. Только и ждут удобного момента, чтобы выступить с оружием в руках и снести прогнившее здание деспотии. Да, будь на чеку, — не сегодня-завтра выйдет и вторая брошюра. Если не достанешь, шепни мне. Я уж раздобуду.

Слова Гурбана обрадовали Фридуна, но одновременно заставили его и задуматься. Если они задержат выпуск второй брошюры, это убьет в людях пробудившуюся надежду на избавление, отдаст их, обезоруженных, снова во власть жандармерии и полиции. Нет! Это было бы жестокой изменой, беспримерным предательством!

И Фридун весь отдался работе по выпуску второй брошюры и одновременно стал готовить новую листовку, которая должна была дать отпор клевете и лжи, распространяемой правительственной кликой и реакционными кругами.

Риза Гахрамани купил последние номера всех столичных газет и сложил их целой пачкой на столе. Чтобы облегчить Фридуну работу, он ознакомился с большинством из них и подчеркнул нужные места.

— Все готово, дорогой мой! — воскликнул он, когда Фридун вернулся домой. — Только запомни: когда станешь министром в будущем правительстве, возьмешь меня к себе в секретари, — пошутил он.

— А ты знаешь, — серьезно ответил ему Фридун, — кажется, народ на это надеется и ждет от нас не более не менее, как нового правительства.

— А ты как думал? — сказал Риза Гахрамани. — Куда это годится пробудить сознание масс и потом бежать с поля боя? Пожелания народа всегда своевременны.

— Ты прав, но как мы еще далеки от осуществления этих пожеланий. Даже мысленно мы пока не разрешили для себя вопроса: чего мы хотим? За какую власть боремся? Пока мы говорили ведь только о разрушении существующего строя.

— Об этом не заботься, мой друг, — возразил Риза Гахраманн. — Когда старый строй будет уничтожен, форму правления найдет сам народ. — Лицо Гахрамани озарилось светом большой мысли. — Ты знаешь, Фридун, проникновенно сказал он, — народ — это могучая сила. Не отделяйся от него, живи его жизнью, думай его думами, чувствуй его чувствами и тогда ты ощутишь, какая в тебе мощь, как ты непобедим и даже прекрасен.

Просматривая газеты, Фридун слушал своего друга. Он понимал, что Риза Гахрамани силится выразить нечто очень важное и думает гораздо глубже, чем умеет сказать.

— Душа твоя куда богаче, мой друг, чем твой язык, — сказал Фридун. Пусть слова твои не совсем складны, но чувства твои благородны. К сожалению, в мире немало подлых людей. Вот послушай, что пишет один из продажных писак.

И он начал читать статью Софи Иранпереста в газете "Седа", озаглавленную: "Изменники родины попались". Автор сообщал, что органами министерства внутренних дел якобы задержан некий Рахман-заде и три его соучастника. Задержанный признался, что брошюра и листовки напечатаны в Баку, а сам он и его товарищи сброшены на территорию Ирана на парашюте.

В газете была помещена даже фотография: Рахман-заде с парашютом. В заключение Софи Иранперсст отмечал, что с любезного разрешения министерства внутренних дел он имел возможность лично побеседовать с Рахман-заде.

— Как все это смешно и гнусно! — отшвырнул Фридун газету. — Но можно ли ожидать иного от газеты, которая издается на грязные деньги Хикмата Исфагани!

— Ты несправедлив! От нее можно ожидать еще большего, — сказал Риза Гахрамани и, подняв газету, показал Фридуну другую страницу. — Почитай, какую речь произнес в меджлисе Хикмат Исфагани.

Фридун снова принялся читать. Хикмат Исфагани говорил о черных тучах, нависших над севером Ирана, об оживлении деятельности безбожников и вероотступников, о приближении судного дня и скором появлении имама Сахибаззамана с Запада.

— Ты только подумай, — возмущенно заговорил Риза Гахрамани, — этот подлец не признает никакой религии, не совершает намаза, а болтает о Сахибаззамане! Ну и здорово же одурачивают эти негодяи народ!

Фридун отложил "Седу" и взял газету "Феркд". Там информация была несколько иная. Газета сообщала, что и листовки и брошюра, выпущены в Иране тайными агентами Коминтерна, проживающими в Тегеране нелегально. Газета уверяла своих читателей, что число этих агентов превышает несколько тысяч человек. Попались же многие из них потому, что, не зная персидских обычаев, в чайных заведениях пили чай из больших стаканов, на что было обращено внимание. А будучи задержаны, они сознались, что прибыли с Кавказа.

И газета требовала немедленной казни этих людей.

— Интересно, кого же собираются под этим предлогом предать казни? невесело проговорил Фридун, отбросив и эту газету.

— Можно подумать, что они лишились последних остатков рассудка, — с негодованием сказал Риза Гахрамани, вставая. — Ну, я пойду… Меня ждут Ферида и Керимхан. Надо распространить оставшиеся брошюры. Вечером собираемся у Серхана, ты помнишь?

— Разве такие вещи забываются? Желаю тебе успеха! Иди! Скоро увидишь, какой неожиданный сюрприз я преподнесу всем вам, — загадочно ответил Фридун.

И Риза Гахрамани вышел, затаив надежду, что скоро настанет час, когда он узнает радостную для всех товарищей весть. Ведь Фридун был не из тех, кто бросает слова на ветер.

Со времени знакомства с Фридуном и Курд Ахмедом Серхан почувствовал себя так, точно луч света проник к нему в душу. Жизнь его стала осмысленной и целеустремленной. Всегда озабоченный и хмурый, Серхан стал теперь общительным, веселым

Первым, кто заметил эту перемену в Серхане, были его мать и Ферида. Изменилось и его отношение к людям, прежнее равнодушие, а часто недоверие уступили место теплому вниманию и сердечности. А Ферида становилась для него с каждым днем все милее и дороже.

В четверг вечером, вернувшись с работы, Серхан застал мать сидящей у порога за веретеном. Фериды дома не оказалось.

Мать отодвинула веретено и, с трудом выпрямив спину, пошла наливать воду в рукомойник.

— А где Ферида, мама? — спросил Серхан.

— Пошла туда, сынок. Вот-вот должна прийти. Велела передать тебе, если придешь раньше нее, что она принесет новую порцию для господ. За тем и пошла.

— А славная у тебя невестка, мать! Умная и хорошая! — весело сказал Серхан.

— Это не женщина, сынок, а огонь, — подтвердила мать. — Если поручить ей целое государство, и то справится. А сердце у нее прямо-таки золотое: отзывчивая, добрая, ласковая!

В это время в калитку вошла Ферида, неся на плече большую, набитую доверху зеленью, корзину.

— Ну и тяжесть! Плечи оттянуло! — И Ферида, отирая пот с лица, передала корзину мужу.

Серхан отнес корзину в комнату и, разворошив зелень, вытащил из-под нее книжонку в белой обложке. Он с детской радостью прижал ее к груди и обернулся к жене.

— Я жизнь готов отдать за твое плечо, — на нем ты приносишь радость для народа.

В калитке показался Риза Гахрамани.

— А что же ты, мастер, с пустыми руками? — пошутил Серхан, подмигнув ему.

— Весь твой товар отправил в Исфаган, там цены стоят высокие.

— В Мазандеране тоже большой спрос на твой товар. Ждут не дождутся.

— Не бойся, на всех хватит.

Мать позвала их пить чай. Риза Гахрамани оглядел весело кипевший на столе самовар с помятыми боками:

— Обожаю чай из этого самовара, мамаша. Ты послушай только, как он пыхтит. Получше, чем паровоз Серхана!

Посмеявшись, они сели за стол. Раздался стук в калитку.

Вошел Ризван.

— Вовремя подоспел, злодеев сын! — рассмеялся Риза Гахрамани.

Мать указала новому гостю место:

— Садись, сынок. Значит, теща будет крепко любить тебя.

— Ты слышишь, приятель, — повернулся к нему Риза Гахрамани, — не о жене говорят, а о теще.

— Ясное дело, если теща полюбит, то и жена души чаять не будет, отшутился Ризван.

Мать сполоснула стаканы и разлила душистый, крепкий чай. Серхан начал рассказывать о происшедших недавно столкновениях между крестьянами и землевладельцами в Мазандеране:

— Помещики забрали у крестьян все их пожитки, а те скорей поступятся верой, чем своим добром. В двух деревнях избили помещиков, в третьей убили приказчика.

— А иные наши господа хорошие ни во что не ставят крестьян, — заметил Риза, Гахрамани, выразительно взглянув на Ризвана. — Как черепаха, которая вылезла из своего панциря и его же стала хулить!

— Во-первых, изволь выражаться яснее, — ответил Ризван, выдержав взгляд товарища. — Нечего мутить, называй имя: кто это — господа хорошие? Во-вторых, я очень высоко ставлю крестьян, только утверждаю, что нельзя смести целое правительство, опираясь на одних крестьян.

— В этом-то и главная твоя ошибка! — сказал Риза Гахрамани.

Старый спор снова разгорелся.

Вскоре пришел к Серхану и Фридун, которому Ферида поспешила сообщить радостную весть.

— Все уже вынесли!.. — радостно прошептала она.

— Молодчина, Ферида! — похвалил Фридун, пожимая ей руку.

Риза Гахрамани и Ризван сразу же вовлекли Фридуна в свой спор. Тот вместо ответа сунул руку за пазуху и вытащил оттуда небольшую книжку.

— Вот здесь мы найдем точный ответ на ваш вопрос, — сказал он, поглаживая обложку. — Как только удалось достать! Читаю и поражаюсь, — до чего же мы с вами еще невежественны!.. Давно разрешенные вопросы вызывают у нас спор. Нам казалось, что вопрос о рабочих и крестьянах впервые в истории поставил и пытается разрешить наш милейший Ризван, а он, оказывается, давно уже разрешен.

Ризван потянулся за книжкой.

— Что это?..

Фридун остановил его:

— Не торопись… Скажу…

Встав, он поднял книжку над головой и сказал торжественно:

— Друзья мои! Это "Государство и революция" Ленина. Читаешь ее, и кажется, что учение Ленина излучает солнечный свет и освещает нам путь. До сих пор мы двигались ощупью, впотьмах.

Не отрывая глаз от руки Фридуна, в которой, как им казалось, действительно сняло само солнце, все присутствующие слушали затаив дыхание.

Серхан отодвинул стакан с крепким чаем. Забыв о недавнем ожесточенном споре, Риза Гахрамани и Ризван сидели, тесно прижавшись друг к другу.

Мать застыла, прижав руку к подбородку. Добрые глаза ее были внимательно прищурены.

Ферида, только что открывшая калитку Араму, стояла словно завороженная. Боясь нарушить торжественность минуты, Арам приостановился в дверях.

— Друзья! — обвел Фридун товарищей горящим взглядом. — Великая истина открылась мне! Всякая политическая партия, поднимающая в наше время знамя победы за свободу и прогресс, должна освещать свой путь солнцем ленинизма, иначе она будет слепа, будет спотыкаться и падать. В наш век единственное знамя свободы всех народов — это ленинское учение!

Стук в калитку заставил всех насторожиться. Ферида побежала открывать. Пришли Курд Ахмед и Керимхан Азади со своей женой Хавер.

Узнав, в чем дело, Курд Ахмед даже расцеловал Фридуна.

— Спасибо тебе, брат! Я сам давно искал эту книгу, но никак не мог раздобыть. — Курд Ахмед повернулся к товарищам. — Одна мысль за последнее время не дает мне покоя. Я считаю, что наряду с выпуском листовок и брошюр, наряду с организационной и агитационной работой в массах мы должны серьезно заняться и теоретическим воспитанием товарищей. Люди, вступающие на путь революционной борьбы, обязаны хорошо изучить и теорию этой борьбы. Я предлагаю раз в десять дней собираться на специальные теоретические занятия.

— Замечательная идея! — послышалось со всех сторон. Первое занятие взялся провести Фридун. Он собирался осветить вопрос о взаимоотношениях рабочих и крестьян в революционном движении.

Затем перешли к вопросу о распространении брошюры. В Тегеране это дело было поручено Ризе Гахрамани, Керимхану Азади и Хавер. В Мазандеране эту работу должен был провести Серхан, водивший туда поезда. Когда речь зашла о Курдистане, Курд Ахмед сказал:

— Мой хозяин посылает меня в Курдистан. Я возьму с собою сто экземпляров.

Распространение брошюры в Тебризе и других районах Азербайджана Фридун хотел взять на себя, но это предложение не нашло сторонников. Первой возразила против него Ферида.

— Брату Фридуну ехать в Азербайджан опасно, к тому же сейчас он здесь нужнее. Если согласитесь, в Азербайджан поеду я, — неожиданно закончила она.

Все с удивлением повернулись к женщине.

— А ты не боишься? — спросил Фридун.

— Чего мне бояться? — смело ответила Ферида. — Я так провезу, что ни один шпик не пронюхает!

Заметив колебание товарищей, в разговор вмешалась мать:

— А вы не сомневайтесь! Это не женщина, а богатырь. Не сомневайтесь!

Вопрос был решен единогласно. Курд Ахмед научил Фериду, как найти в Тебризе Азер-оглы.

Поздно ночью они поодиночке разошлись по домам. Оставшись наедине с Феридой, Серхан привлек ее к себе.

— Береги себя, Ферида! — сказал он дрогнувшим голосом. Ферида молча, с любовью, прижалась к мужу.

— Теперь уж я ничего не боюсь, Серхан, милый. Клянусь тебе, что я никогда не сверну с нашего пути!.. Не сверну даже под угрозой смерти!..

Ее волнение передалось Серхану.

Он понимал, что Ферида произнесла свою клятву неспроста: она догадывается о страданиях, которые могут встретиться ей на этом поприще, и клятвой хочет укрепить свою волю. Он только собрался ответить ей, как его перебила мать, которая сидела у порога и слышала их разговор:

— Да настанет светлый день и для вас, мои дети!..

После этих проникновенных, прозвучавших, как молитва, слов матери Серхан ничего не сказал, только прижал голову Фериды к груди.

Фридун избегал общества Гурбана Маранди, при случайных же встречах во дворе или в коридорах университета перекидывался с ним лишь незначительными фразами.

Сторонился студентов и сам Гурбан Маранди. Он чувствовал, что за ним установлен полицейский надзор, но ходил по университету с высоко поднятой головой.

Сегодня Фридун пришел в университет задумчивый и расстроенный. Напрасно он старался сосредоточиться на своих учебных занятиях.

Выйдя во время перерыва из аудитории, он заметил у окна группу студентов третьего курса. Среди них был и тот плотный, низкорослый студент, у которого не так давно вышел спор с Гурбаном Маранди.

Гурбан Маранди, который стоял вблизи, поздоровавшись с Фридуном, произнес по-азербайджански двустишие:

К чему желать, чтоб виночерпий подал тебе вина,

Коль солнце поднесло, сияя, чашу свою сполна?

Низенький и плотный студент поспешил к Маранди.

— Здесь Иран, сударь, и язык у нас персидский, а не азербайджанский!

— Знаю, — слегка смутившись, ответил Гурбан Маранди. — Но это двустишие принадлежит Саибу Тебризи и напечатано в книге "Поэты Азербайджана"!

— Учить меня не надо. Я считаю это изменой и преступлением.

Гурбан Маранди при этих словах вспыхнул:

— Измена родине к лицу негодяям! Вы лучше подумайте о себе!

И, все больше горячась, Гурбан Маранди наговорил своему противнику немало оскорбительных слов, не замечая, что к ним подошел декан литературного факультета.

Декан строго подтвердил, что говорить по-азербайджански или читать стихи на этом языке равносильно измене родины.

— Господин декан, это стихотворение Саиба! Прекрасное поэтическое стихотворение! — ответил Гурбан декану.

— Если ты любишь поэзию, — возразил тот, — заучи стихи Саади и Хафиза. А стихи на топорном языке лучше и не произносить.

— Я имел честь доложить вам, что это стихи Саиба и написаны на красивом, звучном языке.

— Не будьте наглым! — вскипел декан. — Делайте, что вам говорят!

— Разве читать стихи на родном языке — наглость, господин декан?

Эти слова окончательно вывели из себя декана.

— Правильно сказал Мустофи, что вас надо кормить ячменем! — крикнул он.

Инцидент этот стал известен дирекции. Директор вызвал азербайджанца к себе и, обвинив его в потере патриотического чувства и в попытке вызвать смуту, объявил, что изгоняет его из университета.

Студенты взволнованно обсуждали это событие. Особенно удручены были студенты-азербайджанцы, курды и армяне, которые чувствовали себя во враждебной среде.

Вечером Фридун рассказал об этой истории Ризе Гахрамани:

— Этим господам шовинистам мало того, что они выжали из народа все соки, они еще разжигают национальную рознь. Какое им дело до того, что счастье человечества во взаимном уважении и дружбе наций?!

Слова эти сильно подействовали на Ризу Гахрамани.

— Ведь и я перс, — грубо проговорил он, — но я стыжусь позорного поведения тех, кто творит зло от имени моей нации. Я горд тем, что пользуюсь вашей дружбой и доверием — твоим, Курд Ахмеда, Арама… Мы — братья, и пусть это наше братство будет залогом единения наших народов! — заключил он убежденно.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Хафиз Билури и Явер Азими в тягостном ожидании сидели в кабинете сертиба Селими. Красные и белые шашки в беспорядке лежали на раскрытой доске. Игра прервалась в самом начале, — тревожные мысли, охватившие игроков, не давали им сосредоточиться. Остыл и чай в маленьких стаканах. Фрукты и сладости лежали в вазах нетронутыми.

Оба знали, что в эту минуту решается судьба их общего друга сертиба Селими.

— Неспокойно что-то у меня на душе… Не сделал бы сертиб непоправимого шага, — сказал Хафиз Билури.

— Мне тоже кажется, что сертиб пошел на слишком большой риск.

— Да, его положение трудное… Сертиб одинок, а противная сторона так сильна.

— Как вы думаете, — решился Явер Азими высказать давно уже мучившую его мысль, — если бы сторонников Селими было больше, чем его противников, принял бы государь его предложения?

— Трудно сказать, — помолчав немного, ответил Хафиз Билури.

— Одно ясно: если предложения Селими будут отвергнуты, значит, нет никакой правды в нашей стране и то, что пишут, и то, что говорят, — все ложь…

Когда раздался стук в калитку, оба друга, вскочив, поспешили навстречу Селими. Тот показался им бледным и осунувшимся.

— Ну как, сертиб? — не утерпел Явер Азими.

Сертиб молча опустился в кресло. Почувствовав недоброе, друзья больше не задавали вопросов.

Сертиб Селими не находил в себе теперь ни желаний, ли стремлений, ни надежд. Все было смято и уничтожено. Он впал в состояние полного отчаяния. Сознание бесполезно прожитой жизни мучило его, а слово "шпион" все еще звучало в его ушах, как ничем не заслуженное, невыносимое оскорбление.

Он вызвал слугу.

— Сними этот портрет! — приказал он.

Уставившись на портрет шаха, слуга на минуту опешил, потом поднялся на стул и осторожно снял портрет.

— Что прикажете с ним делать, сударь?

— Сожги в печке!.. С рамой!

Слуга вышел с портретом, и только тогда сертиб обратился к друзьям, которые продолжали сидеть молча, понурив головы.

— День этот для меня очень тяжелый, но и очень радостный… Сегодня я прощаюсь с моими иллюзиями и обращаюсь лицом к настоящей правде. До сих пор я искал ее не там, где надо…

— А где же ее надо искать, сертиб? — взволновано спросил Явер Азими.

Сертиб не ответил. Он снова погрузился в размышления.

— В науке, в просвещении! — ответил за него старый педагог. — Только просвещение приведет страну к подлинной истине и…

— Нет, дорогой друг, — решительно прервал его Селими. — Пока есть насилие не будет правды. Мы честные люди. И должны честно сказать всем сынам родины, что им не увидеть правды, пока существуют шахи и деспоты со всем гнусным строем, который их поддерживает.

Он встал и прошелся по комнате. Отчаяние сертиба, казалось, несколько смягчилось, глаза стали глядеть тверже и бодрее.

— Мой юный друг! — сказал он Яверу Азими, взяв его за плечо. — Быть может, мне осталось жить недолго. Сегодня я сам подписал себе смертный приговор. И я завещаю тебе — не следуй по моему пути. Это стало мне ясно лишь сегодня. Избери себе другой путь. Путь верный и надежный. Найди авторов этих подпольных листовок и честно, искренне присоединись к ним. Правда, которую мы искали, оказалась там в низах. А ведь мы смотрели на них до сих пор свысока. Будущее, друзья мои, тоже там. Туда и идите!

Поразмыслив над предложением Реза-шаха, Хикмат Исфагани стал рассматривать брак дочери с сертибом как выгодную коммерческую сделку. В конце концов этот брак мог сослужить ему неплохую службу. Во-первых, это было достойным ответом злым языкам, которые обвиняли его в соучастии в убийстве отца Селими, и могло положить конец скрытой вражде с сыном. Во-вторых, сертиб Селими придерживался совершенно противоположных политических убеждений, чем сам Хикмат Исфагани, а это в известный момент могло пригодиться.

Однако, беспокоясь, естественно, о благополучии своего будущего зятя, Хикмат Исфагани счел нужным воздействовать на него, чтобы удержать от рискованных поступков, которые являлись, но его мнению, следствием молодости и горячности. С этой целью он пригласил сертиба Селими на узко семейный обед, па который из посторонних был приглашен лишь Софи Иранперест. Чтобы скрыть нарочитость разговора и придать ему случайный и естественный характер, Хикмат Исфагани решил предложить Софи Иранпересту прочитать вслух написанную им для газеты передовую статью о необходимости передачи северной нефти в эксплуатацию англичанам и американцам и, воспользовавшись моментом, изложить сертибу свои мысли. Таков был его план.

Свой особый план имела и Шамсия, знавшая о причине приглашения сертиба. С нетерпением ждала она этого обеда, который, как она считала, должен был решить ее судьбу. Она заранее испытывала ненависть к человеку, которого насильно навязывали ей в мужья, и подготовляла себя к борьбе.

К двенадцати часам все члены семьи Хикмата Исфагани уже собрались в его городском доме. Явился сюда и Софи Иранперест. Он попытался было прочесть хозяину свою статью, но тог остановил его: — Погоди.

Наконец в начале первого часа прибыл сертиб Селими. Он был еще более задумчив и сосредоточенным, чем обычно. Наоборот Хикмат Исфагани старался казаться веселым и беспечным. Он много смеялся, рассказывал сертибу Селими историю своего дома, даже отдельных деревьев в саду.

Наконец они вошли в большой зал, обставленный в восточном стиле, и уселись в креслах.

— Ты все приставал ко мне со своей статейкой, — проговорил Хикмат Исфагани, обращаясь к Софи Иранпересту. — Почитай, послушаем, что ты там нацарапал.

Вопреки своей обычной равнодушно-вялой манере Софи Иранперест быстро вскочил и побежал за портфелем. Вернувшись, он вытащил из портфеля пачку исписанных листов и вооружился авторучкой, желая подчеркнуть этим свою готовность учесть каждое замечание своего господина.

Удобно расположившись в мягком кресле и вытянув ноги, Хикмат Исфагани повернул лицо к редактору и, перебирая четки, коротко бросил:

— Начинай!

Сертиб Селими сидел молча и наблюдал за барской непринужденностью Хикмата Исфагани и лакейской угодливостью Софи Иранпереста, испытывая одинаковое отвращение к обоим. Но его лицо, глаза, поза ничего не выражали.

— На этот раз я столкнулся с весьма трудной задачей, — начал разъяснять Софи Иранперест. — Надо было найти такие выражения, которые удовлетворяли бы и американцев, и англичан, и немцев. Как известно господам, разговор идет о таком деле, где, если одно из этих трех государств будет удовлетворено, два остальных неизбежно должны почувствовать себя ущемленными. Поэтому я постарался все настолько запутать, чтобы никто ничего не мог понять и чтобы при этом все три наших друга остались довольны. Короче говоря…

Хикмат Исфагани нетерпеливо прервал его:

— Чего ты размазываешь? Читай статью!

— Слушаюсь! — покорно ответил редактор. — "Необходимое условие независимости Ирана", — прочитал он заглавие статьи и остановившись, поднял глаза на Хикмата Исфагани.

Тот повторил заглавие с расстановкой, как бы взвешивая каждое его слово:

— Необходимое… условие… независимости… Ирана!.. Да, неплохо. Для начала даже хорошо. Ты попал в самую точку. Читай дальше.

Довольный редактор приступил к чтению самой статьи.

— "По мнению некоторых наших друзей-журналистов, два обстоятельства служат причиной несчастья Ирана. Одно из них заключается в нефти, которая залегает на территории Ирана от севера до юга. Второе — Индия, по отношению к которой Иран является как бы воротами. Что касается нас, мы придерживаемся такого взгляда, что оба эти фактора надо рассматривать как причины не несчастья, а счастья Ирана".

Софи Иранперест снова остановился и посмотрел на Хикмата Исфагани.

— И это неплохо, — отозвался Хикмат Исфагани. — Продолжай.

Редактор выпрямился в кресле, гордый тем, что угодил хозяину.

— "Рассмотрим, на каких основаниях разума и логики мы считаем эти факторы причинами счастья Ирана? Во-первых, на том основании, что, не будь этих факторов, Англия не обосновалась бы в нашей стране, Америка не добивалась бы установления с нами деловых отношений и Германия, конкурируя с вышеуказанными державами, так охотно не развивала бы торговли с нами… Таким образом, налицо первый результат: эти два фактора — нефть и Индия привлекают к нам три наиболее могущественные и цивилизованные державы мира.

Теперь разберемся в том, какие выгоды представляет Ирану интерес к нам этих трех держав?

Мы не хотим нумеровать эти выгоды и утомлять читателя, ибо их не перечесть. Мы ограничимся лишь указанием некоторых, наиболее важных из них и предоставим читателям самостоятельно вспомнить о других.

Вследствие проникновения этих держав в нашу страну…"

— Постой, постой!.. — прервал его Хикмат Исфагани. — Что ты, черт тебя побери, понес? Что за слово "проникновение"? Ни одной из этих стран это слово не понравится. Переделай так: "Вследствие помощи, которую оказывают нам эти три державы…" Читай дальше…

— Итак, "вследствие помощи, которую оказывают нам эти три державы…" повторил редактор и замялся. — Дальше не выходит, господин Хикмат Исфагани…

— Как, то есть, не выходит? Выйдет! Ты читай, а я помогу исправить.

— "Вследствие помощи, которую оказывают нам эти державы, нет в мире страны, где бы торговля расцветала в такой степени, как в Иране…" Видите, как-то нескладно.

— Дурака не валяй, — рассердился Хикмат Исфагани, — Куда ж тебе более складную фразу? Дальше.

Желая подчеркнуть свою принципиальность, Софи Иранперест стал настаивать:

— Да не вышло же. Нарушилась целомудренность фразы.

— Брось ты вздор нести. При чем тут целомудренность, когда речь идет о торговле? Читай!

— Итак… "Вследствие помощи, которую оказывают нам эти державы, нет в мире страны, где бы торговля расцветала в такой мере, как в Иране…"

— Прекрасно! — вставил Хикмат Исфагани.

— "На иранских рынках можно купить все, что угодно, кроме разве птичьего молока и элексира жизни. Товары любой формы, любой страны, любого сорта!.. Англичане, американцы, немцы завозят к нам произведенные с огромным трудом предметы — только выбирай! А почему? Потому что они дружески к нам относятся. Они не хотят утруждать нас. К примеру, для производства нехитрой керосиновой лампы нам пришлось бы строить фабрики, заводы, набирать рабочих. Все это сопряжено с огромными заботами и затратами. В результате такая лампа обошлась бы нам вдвое дороже той, которую привозят к нам наши друзья. Но в то же время эти державы всегда считались в торговле с нашими интересами. Ибо, беря у нас такие, не требующие приложения больших трудов продукты, как миндаль, шерсть или кожа, они дают нам взамен изящные автомобили, которые и не снились Музаффериддин-шаху, дают нам велосипеды.

Правда, у нас имеются и такие неблагодарные, непросвещенные субъекты, которые утверждают, будто торговая политика, проводимая у нас этими державами, особенно Англией, превращает нашу страну чуть ли не в колонию…"

Хикмат Исфаганн, который, лениво перебирая четки, слушал сквозь дрему, вдруг подскочил на месте.

— Тьфу! Проклятие всему роду Иранперестов! — взвизгнул он. — Собачий ты сын, мало ли что болтают на рынках всякие нечестивцы и болтуны? Вычеркни скорее, вычеркни это место так, чтобы и следа не осталось!..

Вконец растерявшийся Софи Иранперест поставил на полях вопросительный знак, но Хикмат Исфагани вырвал у него ручку.

— Не так, а вот так! — перечеркнул он возмутившие его строки вдоль и поперек. — Теперь читай дальше…

Софи Иранперест смущенно кашлянул, прочищая горло.

— "Эти невежественные люди утверждают, что три державы тормозят развитие национальной промышленности Ирана и парализуют его экономику. Они кричат о том, что якобы страна, потерявшая свою экономическую независимость…"

У Хикмата Исфагани лопнуло терпение.

— Да ты что, собачий сын, враг мне, что ли? — завопил он гневно. — Что значит — "утверждают", "якобы"?.. Вздор утверждают и головой о стену бьются. Кто говорит этот вздор, кроме большевиков? А?.. Или ты хочешь вынудить меня бежать из этой страны? За что? Не за то ли, что я плачу тебе в месяц целую тысячу туманов и ты жрешь и отращиваешь загривок, как породистый хамаданский ишак? Собери, собери все это и снеси на могилу своего родителя!

Хикмат Исфагани на минуту представил себе, что случилось бы, если бы эти строки действительно появились на страницах его газеты. Перед его глазами ожили искаженные гневом лица мистера Томаса, Гарольда, фон Вальтера, затем померещились ему налитые кровью страшные глаза Реза-шаха и оскаленные желтые зубы Хакимульмулька. Страх охватил его, порождая еще большее раздражение против Иранпереста, который сидел перед ним, сжавшись в комок.

Наконец, устав от собственного крика, Хикмат Исфагани повернулся к сертибу Селими, который сохранял прежнее спокойствие.

— Я поручил этому подлецу написать статью о том, что надо передать разработку северной нефти англичанам, и американцам, и обосновать это вескими доводами. Надо было написать, что страна принадлежит нам, нефть тоже наша и от нас одних зависит, кому отдать ее разработку, за сколько продать, по какой цене купить. Надо было указать, что большевики вмешиваются в наши внутренние дела и не дают нам возможности распоряжаться в своем собственном доме. Надо было написать, что они покушаются на нашу независимость, хотят остановить нашу торговлю. А этот подлец разинул пасть и стал лаять на три державы, как собака на луну.

Не получив от Селими никакого ответа, Хикмат Исфагани прошелся по комнате и остановился перед Софи Иранперестом.

— Вставай и убирайся вон! Или почуял запах плова и не можешь уйти?.. Ступай и напиши так, как я сказал, а вечером принесешь и еще раз прочитаешь мне.

— Слушаюсь! — проговорил убитый неудачей Софи Иранперест и, захватив листки, ушел.

Сертиб Селими, который до сих пор то с трудом подавлял душивший его смех, то сдерживал накипавшее в груди негодование, облегченно вздохнул. Но Хикмат Исфагани все еще не мог успокоиться.

— Знаете, господин Селими, я давно собирался поговорить с вами. Аллах знает, что я отношусь к вам, как к родному сыну. Поэтому я и осмелился, как своему сыну, преподать вам несколько советов.

Селими нахмурился.

— Ты еще молод, — продолжал Хикмат Исфагани, переходя на "ты", чтобы придать разговору более задушевный характер. — Ты слишком прямолинейно понимаешь то, что творится в политическом мире, а в действительности все, дорогой друг, обстоит гораздо сложнее. И, если не считаться с этим, можно допустить множество ошибок.

— Я прошу вас говорить яснее, какие ошибки вы имеете в виду?

— А ты не спеши. Зачем спешить? Будь терпелив, я все выскажу тебе по порядку, с полной ясностью.

— Пожалуйста… Но с условием, что и вы терпеливо выслушаете меня.

— Разумеется, разумеется. Терпение — ключ к успеху.

— Тогда извольте, я вас слушаю.

— Первая твоя сшибка заключается в том, дорогой мой, что ты заботишься о своем будущем. К примеру, скажем, зачем тебе было при его величестве становиться на сторону русских?

— Тогда я попрошу вас ответить на один мой вопрос, — сказал Селими.

— Пожалуйста.

— Почему вы так непримиримо враждебны к русским? На ваших глазах американцы, англичане и немцы грабят и обирают нас, а вы распахиваете перед ними все двери в наш дом? Но когда дело доходит до русских, вы начинаете изрыгать брань и проклятия. Почему вы, господин Хикмат Исфагани, лично вы, занимаете такую позицию? Прошу вас, объясните мне это!..

— С превеликим удовольствием. То, что ты сказал насчет англичан, американцев и немцев, сущая правда. В этом пункте я с тобой полностью согласен. Но ты не считай нас ослами. И мы кое-что понимаем, и нам все это ведомо. Сколько я ни прикидываю, вижу ясно, что и англичане и американцы в тысячу раз лучше для меня, чем Советы. Да ты пойми, мы с ними никогда не сможем столковаться. Вот ты послушай, что я тебе скажу. У нас совсем разные вкусы. Полная противоположность!.. Попробуй в нашей стране создать для Советов одну сотню тех возможностей, какие мы создали для Америки, и ты тогда увидишь. Если на другой же день весь Иран не перевернется вверх дном, плюнь мне в лицо. Только установи кое-какую связь с Советами, и пусть будет проклят мой родитель, если по одну сторону не вынырнет крестьянин, требующий раздела земли, а по другую не поднимется рабочий с заявлением о том, что больше восьми часов работать не станет.

— Но как же допускает ваша совесть, чтобы во всех городах Ирана, в крупных и малых, с каждым днем все больше росло число безработных, нищих, бездомных? От раздетых и голодных людей по улицам уже пройти невозможно. А знаете ли вы, кто они такие? Это крестьяне. Тысячи и десятки тысяч крестьян, безземельных и тех, кто ежедневно, ежечасно теряют свои земли, пополняют толпы нищих в городах. А рабочие, которые работают по четырнадцать часов в сутки и получают такое жалованье, что их дети и жены вынуждены нищенствовать?! Разве эти люди не ваши сограждане, земляки, братья?

— Ну хорошо! Но скажи, в какой стране ты не найдешь голодных, босых? Ведь не могут же все быть богачами? Ты господин да я господин, а кому коров доить, как говорит народная поговорка?

— Вам хорошо известно, что я не коммунист. Вместе с тем я убежден, что так продолжаться не может. А почему другие не желают видеть этого? Не будем ходить далеко, возьмем хотя бы вас господин Хикмат Исфагани. Вы сидите в Тегеране, повсюду работают ваши торговые конторы, покупают, продают и дают вам сотни тысяч дохода. Кроме того, у вас шестьдесят селений в Мазандеране и Азербайджане, из которых вы многие никогда не видели и поручили своим приказчикам. Крестьяне трудятся — пашут, сеют, косят, жнут, собирают урожай, а вы тут как тут, спешите на готовое, забираете три части и уносите с собой. Вот я и говорю, что такой порядок должен быть уничтожен!..

— Так что же ты предлагаешь? Взять да и подарить мои земли босому мужику? Отказаться добровольно от родовых имений, что нажиты отцом и дедом?

— Дело вовсе не в родовых имениях, а в том, что на наших глазах господин Хикмат Исфагани, меняется мировой порядок. Как нельзя задержать наступление нового дня, так нельзя будет сохранить в неприкосновенности ваши имения. И если сегодня вы не отдадите их добровольно, завтра их отнимут у вашего сына насильно.

— Друг мой, я усиленно рекомендую тебе выбросить эти мысли из головы, иначе не будет тебе от них добра. Если хочешь быть русофилом, бог с тобой, будь им. Может быть, когда-нибудь это и пригодится. Но не упускай из виду и другой стороны дела. В нашей проклятой стране нельзя существовать, не поддерживая равновесия.

Селими не ответил.

"До каких пор будут продавать нашу страну эти страшные хамелеоны?" думал он.

Вскоре подали обед, который положил конец гнетущему молчанию.

За обедом сертиб Селими был задумчив и сам не отдавал себе отчета в том, что и как он ест. Помимо всего, его мучили сомнения и колебания, связанные с его личной жизнью.

Шамсия исподтишка наблюдала за ним. Она тщетно искала на его лице выражение самодовольства человека, который добился своей цели, но ясно видела на нем лишь следы скорби и разочарования.

"Какой же это странный человек, — думала она. — Как скрытна его душа!.."

Остальные члены семьи украдкой поглядывали то на сертиба Селими, то на Шамсию, считая, что сегодняшний обед является как бы официальной их помолвкой.

После обеда Хикмат Исфагани пошел к себе отдохнуть. Сертиб Селими стал прощаться, собираясь ехать домой. Шамсия стояла поодаль и перелистывала какую-то книгу.

— До свидания, ханум, — протягивая руку, повернулся к ней сертиб Селими.

— Я провожу вас, — не подавая ему руки, отозвалась она. Они вышли в парк. Пройдя несколько шагов, Шамсия обратилась к сертибу со словами, которыми хотела выразить все свое негодование:

— Я ожидала от вас чего угодно, но все же не такого подлого поступка.

Сертиб Селими не удивился ее словам. Они даже не оскорбили его. Какое значение могли они иметь для человека, который чувствовал всю тяжесть и безвыходность своего положения, но не в силах был изменить его.

— Как можете вы добиваться женитьбы на девушке, которая не любит вас? дрожащим от возмущения голосом спросила Шамсия и, не в силах удержать слезы, расплакалась. — Отец кой мог продать меня вам, но как пошли на это вы, вы, который всегда щеголял своей высокой культурой, отличался от людей нашего круга свободными и независимыми суждениями? Вы хотите купить меня, опираясь на отжившие свой век обычаи? Так вденьте мне в ухо серьгу рабства! Я могу ждать от вас и этого!

Селими был не в силах безучастно смотреть на слезы девушки, которую он когда-то действительно любил, любил мечтательно и нежно. Первый удар, полученный ею от жизни, развеял у этой девушки надменность и неестественность, под которыми скрывалось ее подлинное человеческое лицо.

В этом состоянии Шамсия действительно была достойна любви и уважения. Она открыла ему свое сердце, и ее можно было успокоить лишь искренними, идущими из глубины души словами. Лгать было бесполезно.

И он подробно рассказал ей обо всем случившемся, не скрыв и своих колебаний и тяжелых раздумий.

— Реза-шах считает себя властелином не только наших имений, но и наших сердец. Как ни трудно мириться с такой низостью, но приходится. Могу, однако, заверить вас, Шамсия-ханум, в одном: если бы я и любил вас, то все же отказался бы от подобного брака. Поэтому пусть между нами будет только дружба.

Шамсия задумалась.

— Я благодарна вам за то, что вы открыли мне истину, — сказала она, дружески протянув ему руку.

И на сердце девушки повеселело; она благодарно улыбнулась.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Мистер Гарольд внимательно следил за развитием мировых событий. Гитлер успел уже захватить территорию нескольких европейских государств и, повернув на Францию, подходил к Парижу. Французское правительство, кочевавшее из города в город, объявило Париж открытым городом, чтобы спасти его от разрушения.

Американские миллиардеры, храня молчание, перестраивали свои предприятия применительно к нуждам разгоревшейся мировой войны, поддерживая коммерческие связи и с нападавшей и с подвергавшейся агрессии стороной.

Как истый американец, мистер Гарольд знал, что война обещает американским капиталистам огромные барыши. Поэтому, громко осуждая войну и восхваляя мир, он в глубине души радовался расширению военных действий, ведь в результате этого экономические ресурсы многих стран попадут в американские руки и значительная часть мирового золотого запаса перекочует в сейфы Уолл-стрита. Взамен Америка отпустила бы за наличный расчет яичный порошок и тушенку, чтобы облагодетельствовать изголодавшиеся народы, марлю и вату, чтобы перевязать раны жертвам войны.

Он не сомневался, что могущественные в прошлом державы, обескровленные в результате жестокой войны, отойдут на задний план и сдадут Америке свои экономические позиции на мировых рынках. Тогда и его друг, мистер Томас, ныне конкурирующий с ним в Иране, превратится в простого исполнителя его воли.

Но один факт не давал покоя мистеру Гарольду; он заставлял тускнеть и блекнуть его мечты о мировом господстве; это было существование Советской страны. Он понимал, что эта страна может стать непреодолимым препятствием к завоеванию Америкой мирового господства. Поэтому своей деятельности в Иране мистер Гарольд придавал большое значение. Она была как бы подкопом под ненавистную страну.

В начале мистер Гарольд не придавал значения открытым симпатиям иранского народа к Советам. Симпатии эти казались ему в высшей степени эфемерными перед лицом реальной силы Реза-шаха и таких иранцев, как Хикмат Исфагани, Хакимульмульк, серхенг Сефаи, которые направляли политическую и экономическую жизнь Ирана в соответствии с его подсказками. Но после появления листовок и брошюр мистер Гарольд убедился, что симпатии народа тоже вполне реальная сила. Это открытие лишило его равновесия.

На основании собранной из различных источников информации мистер Гарольд пытался определить, в какой среде следует искать этих дерзких людей. Вспомнив о событии на гумне в деревне Хикмата Исфагани и о бегстве арестованного тогда молодого человека, он предполагал, что между этими событиями и выпуском нелегальной литературы может существовать какая-то связь. Недолго думая, он позвонил Хикмату Исфагани и попросил его вызвать в Тегеран из Ардебиля приказчика Мамеда.

Не прошло и двух дней, как приказчик прибыл в Тегеран. Узнав от своего господина, что его вызывают в американское посольство, Мамед заважничал.

— Подумай, какие инстанции интересуются твоей персоной — сказал ему Хикмат Исфагани, чтобы еще более подогреть его тщеславие.

По этому поводу у Мамеда были свои расчеты. Ему хорошо было известно, что старший жандарм Али последние два месяца был связан с германским посольством. И вот за эти два месяца Али продал свой домик в Ардебиле и купил небольшое имение с садом. Разбогатев так неожиданно, он стал поглядывать на старого друга свысока, с нескрываемым презрением. А это пробудило в завистливом приказчике сильнейшее желание — либо дожить до дня падения старшего жандарма, либо самому достигнуть еще более высокого положения.

"Ладно, собачий сын! За тебя стоит германское посольство, а за меня американское! Посмотрим теперь, кто окажется в выигрыше!" — думал он, торопясь к министру Гарольду.

При одном взгляде на расплывшееся в подобострастной улыбке лицо Мамеда, мистер Гарольд понял, что этот человек готов на любые услуги. Поэтому он сразу же приступил к делу — стал расспрашивать о положении в деревне, о настроениях крестьян. Мамед дал самые исчерпывающие сведения.

Тогда мистер Гарольд попросил рассказать подробно, как бежал бунтовщик, куда бежал и где он теперь может находиться.

— Это — тайна, известная одному богу, мистер Гарольд, — признался Мамед. — Как говорится, воспарил в небеса… Ни о смерти этого Фридуна, ни о жизни ничего не известно. — И, подумав, добавил: — Вероятно, снова где-нибудь в Азербайджане, потому что, будь он в столице, его бы давно поймали.

— Нет, — покачал головой мистер Гарольд, — я убежден, что этот человек здесь.

— В таком случае, кроме старшего жандарма Али, никто этого не может знать, — понизил голос приказчик. — Уж этот тип наверное получил хороший куш за молчание… Вы не знаете, какая это бестия, мистер Гарольд!

— Кто, Фридун?

— Да нет, я про старшего жандарма Али говорю… Он германофил, мистер Гарольд. Продался им, как раб!

Но слова Мамеда не произвели ожидаемого впечатления, и мистер Гарольд продолжал расспрашивать:

— А что стало с тем крестьянином и его семьей?

— Мы их вышвырнули из деревни, мистер Гарольд, и прогнали за пределы нашей провинции.

— А где они теперь, не знаешь?

— Знаю, мистер Гарольд. Я установил за ними наблюдение. Ползут сюда, в Тегеран.

— Не выпускай их из поля зрения, — сказал, немного подумав, мистер Гарольд. — И сам будь в Тегеране. Я поговорю с твоим господином.

Тут он позвонил по внутреннему телефону коменданту и велел прислать к нему Гусейна Махбуси. Когда тот вошел в кабинет, мистер Гарольд показал ему приказчика Мамеда.

— Будете работать вместе!

На прощание он достал из ящика стола ручные часы искусственного золота и протянул Мамеду.

— Возьми в знак дружбы… Настоящее американское золото.

Последние слова огорчили Мамеда, но он утешил себя, подумав:

"Для начала и это неплохо!"

Мистер Томас был не в духе. Сброшенные на Лондон немецкие бомбы сильно поколебали авторитет Англии в правящих кругах восточных стран, и те стали склоняться на сторону Германии и Америки. Пошли разговоры о скором конце английской колониальной мощи. Исконные друзья Англии отворачивались от нее. Мистер Томас заметил определенное охлаждение даже со стороны таких людей, как Хикмат Исфагани, Хакимульмульк, серхенг Сефаи. Чуть не ежедневно посещая фон Вальтера и мистера Гарольда, они целыми неделями не вспоминали о существовании мистера Томаса.

Уход правительства Чемберлена и приход к власти Черчилля несколько оживили в мистере Томасе совсем было угасшие надежды. Но его по-прежнему беспокоило, что Советская страна оставалась в стороне от войны и накапливала силы, и что симпатии народных масс всего мира к Стране Советов возрастали с каждым днем. Позднее обстоятельство казалось мистеру Томасу наиболее серьезной угрозой.

Вызвав к себе серхенга Сефаи и узнав от него, что авторы брошюр и листовок до сих пор не найдены, мистер Томас еще сильнее забеспокоился.

В беседе с мистером Томасом серхенг рассказал о встрече шаха с сертибом Селими и о том, что тот возбуждает сомнения у шаха.

— Весь его род всегда был на стороне русских, — значительно сказал мистер Томас. — И должен вам сказать, что один сертиб гораздо опаснее тысячи преданных России простых людей.

— Такого мнения и его величество.

— Так почему же вы его не уберете? Не понимаю!

— Его величество не дает согласия. Он считает, что со смертью Селими еще труднее будет раскрыть тайную организацию и задерживает приказ об его аресте. Но пусть это вас не беспокоит. Участь его решена.

Проводив серхенга Сефаи, мистер Томас решил отправиться к Хакимульмульку.

Увидев мистера Томаса, Хакимульмульк с деланной улыбкой поспешил к нему навстречу и обеими руками сжал руку гостя.

— О-о-о! Мистер Томас! Добро пожаловать!

Мистер Томас объяснил свое посещение непреодолимым желанием повидаться с другом.

Хакимульмульк пропустил его вперед, и они поднялись в особую гостиную, где министр двора принимал наиболее близких друзей.

— В тяжелое время живем, мистер Томас, — вздохнув, начал он беседу. Перепутались все нити международных отношений. Нелегко управлять в такое время государственной машиной.

— О, если на это жалуется такой опытный политик, как вы, то что должны делать мы…

— Не говорите так, мистер Томас!.. — прервал его Хакимульмульк. — У вас иное дело… Вам намного легче нашего. Мы играем лишь с тенью, с отражением того, что вам видно с полной ясностью.

— Я могу сказать обратное: у вас делается многое такое, о чем мы и представления не имеем, — возразил мистер Томас.

Хакимульмульк силился понять, на что намекает мистер Томас. Со свойственной англичанам манерой мистер Томас подходил к интересовавшему его вопросу окольными путями.

— Прошу вас доложить его величеству о нашей встрече, передать ему мой привет и присовокупить, что мое правительство высоко ценит своих друзей на Востоке и считает их защиту своим долгом.

— Мы никогда в этом не сомневались.

— Таким же, как вы, нашим другом я считаю и господина Хикмата Исфагани… Он ничего от нас не скрывает.

При этих словах мистер Томас, которому, конечно, была хорошо известна старинная вражда этих двух представителей иранской аристократии, пристально посмотрел в глаза Хакимульмулька.

— Путь к власти изобилует бесконечными изменами, самыми неожиданными, запутанными интригами. По мнению его величества, и Селими и Хикмат Исфагани ведут свой караван по этому ложному пути. Боюсь, что наступит момент, и они будут схвачены за горло, — с внешним спокойствием произнес Хакимульмульк.

— Такая мера в отношении господина Хикмата Исфагани недопустима! Он подлинный друг королевского правительства, — твердо сказал мистер Томас.

— Такие же отзывы, мистер Томас, я слышал и от американцев и от немцев, — проговорил Хакимульмульк, наклоняясь к мистеру Томасу.

— Англия хорошо знает своих друзей! — отрезал тот. Министр двора понял, что борьба против Хикмата Исфагани будет затяжной, и поспешил переменить разговор. Он заговорил о возможности оживления оппозиции и о явных признаках этого оживления; кроме того, до сих пор не обнаружены люди, выпускающие антиправительственные брошюры. Мистер Томас вынул трубку изо рта.

— А что, если я найду их? — спросил он.

— В этом случае десятикратно умножатся ваши заслуги перед Ираном. Мы будем только благодарны вам! — воскликнул Хакимульмульк.

В результате шестилетних трудов доктору Симоняну удалось сделать из Хавер прекрасную помощницу. Из отсталой, неграмотной мусульманки, которая стеснялась появляться при мужчинах с открытым лицом, а при взгляде на анатомические плакаты горестно воскликала: "Ах, господи! Лучше бы провалиться сквозь землю, чем видеть этакое бесстыдство!" — она превратилась в энергичную и умелую медицинскую сестру. Часто, с отеческой любовью посматривая на Хавер, доктор Симонян шутил:

— Вот еще один мой научный труд!

А сына Хавер, маленького Азада, доктор и жена его Ануш любили, как родного. Пока Хавер, помогая доктору, бывала занята больными, Азад находился при Ануш.

Спокойный и общительный характер, унаследованный мальчиком от матери вместе с недетской задумчивостью, привязывали к нему Ануш и ее мужа.

Сердечно относился к мальчику и Арам. Это он научил Азада, когда ему было четыретода, складывать буквы в слова и считать.

Все это казалось Хавер счастливым сном. Видя, как тысячи голодных и босых женщин заполнили тротуары столицы, прося подаяние, она не уставала в душе благодарить доброго врача. Как-то она призналась в своих чувствах Ануш:

— Пусть сохранит вас аллах и наградит бесконечным счастьем! Не будь вас, мы остались бы на улице.

— Мы любим тебя, как родную дочь, — ответила Ануш, — и пока у нас есть кусок хлеба, не придется голодать тебе.

— Мне нечем отблагодарить вас за вашу доброту. Но до последнего моего дня я буду вашей преданной служанкой.

Услышав этот разговор, врач вышел из своего кабинета.

— Что значит служанка? — с ласковой суровостью сказал он. — Ты — член нашей семьи. Вернется Керимхан, и вы заживете своей семьей и будете счастливы.

И действительно, теперь, когда Керимхан вернулся, каждый ее день был озарен ярким солнцем счастья. Хавер похорошела, на щеках ее заиграл румянец, лицо сияло, глаза излучали радость. Даже голос ее стал звонче, в нем появились новые нотки. Но порой в ее исполненное радости сердце закрадывалась какая-то непонятная тревога, смутное предчувствие беды. Чаще всего это было в тех случаях, когда Керимхан задерживался и долго не возвращался домой. Когда же муж наконец появлялся, Хавер садилась рядом и, склонившись головой к его плечу, тихо рассказывала ему о своих тяжелых предчувствиях, а Керимхан успокаивал ее, нежно целуя ее густые душистые волосы.

Сегодня, как и всегда, пообедав и уложив Азада спать, они сидели вдвоем, как вдруг раздался стук в калитку.

Хавер вскочила. Сердце ее затрепетало.

— Кто бы это в такое время?

Керимхан успокоил ее и пошел через двор к калитке. Это был Гусейн Махбуси. Он объяснил, что пришел по очень важному делу.

Керимхан провел его в комнату. Махбуси поздоровался с Хавер. Встретившись с ним взглядом, она тотчас же отвела глаза и вышла из комнаты.

Когда, пробыв около часа, Махбуси ушел, она бросилась к Керимхану.

— Ведь ты обещал мне больше не пускать этого человека в дом?!

— Дорогая моя, нельзя же отказать гостю.

— Не обижайся, дорогой Керимхан, но кто бы он ни был в прошлом, не впускай его в дом. Встречайся с ним где-нибудь на стороне. А если можно, вовсе не встречайся. Что-то такое в его в глазах… не могу тебе даже объяснить… Керимхан, милый, ты обязан беречь себя если не ради меня, то хотя бы ради нашего мальчика. Подумай, что ждет его без тебя!..

Хавер расплакалась.

— Ты стала очень нервной, — сказал Керимхан, успокаивая ее. — Даю тебе слово, что больше ноги его не будет у нас. Будь покойна, моя Хавер. Но ведь я думаю не только о сегодняшнем твоем дне, но и о завтрашнем. Мы доживем до того дня, когда создадим в нашей стране светлую, счастливую жизнь, такую жизнь, чтобы ты не тревожилась за меня, если бы я даже не возвращался домой целый месяц.

И, улыбаясь, Керимхан привлек Хавер к себе и поцеловал в мокрые глаза.

Счастье вновь овладело сердцем женщины.

Выйдя от Керимхана, Гусейн Махбуси некоторое время бродил по опустевшим улицам ночного Тегерана. Он напряженно думал о том, что вся его карьера зависит теперь от того, как скоро ему удастся выполнить порученное ему грязное дело. Зато какие награды ожидают его в случае успеха! Какие возможности откроются тогда перед ним! Но до цели было еще так далеко!

Керимхан давал ему лишь отдельные поручения и, ограничиваясь этим, не посвящал ни в какие тайны. Откладывал он со дня на день и свое обещание взять Махбуси на сходку, оправдываясь тем, что сходка расстроилась: то ее отложили, то кто-то уехал из Тегерана.

Настаивать было рискованно, но и откладывать дальше не возможно. Его могла опередить полиция, и тогда Гусейн Махбуси лишился бы всего.

Снедаемый досадой и нетерпением, он метался по улицам Тегерана. Посмотрев на часы, он заспешил к мистеру Томасу, — до установленного времени оставалось совсем немного.

Мистер Томас всегда принимал его в уединенном доме, на одной из глухих и узких улиц столицы. Зловещая тишина, царившая на пустынном дворе, нагоняла какой-то смутный страх, но Махбуси уже привык к этой тишине и безлюдью.

Мистер Томас сидел за столом и, попыхивая трубкой, перелистывал ворох лежавших перед ним бумаг.

Махбуси обратил внимание на полную окурков пепельницу. Вся комната была в табачном дыму. Он понял, что незадолго до него здесь были люди.

Лишь минут пятнадцать спустя мистер Томас поднял глаза и, дымя трубкой, произнес:

— Ну… пришел? Садись!

Махбуси молча, не отрывая глаз от мистера Томаса, сел. Мистер Томас докурил трубку и, постучав ею в пепельницу, вытряхнул пепел. Затем, заложив руки в карманы брюк, прошелся по комнате и сладко потянувшись, снова развалился в кресле.

— Когда собирается сходка? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Список принес?

— Это очень трудное дело, мистер Томас, и необходимо терпение. К тому же не все идет так, как я хочу. Подождите еще немного…

— Ты что, читаешь мне нотации?

— Простите, мистер Томас.

— Что тебе простить? Вот это? — И мистер Томас швырнул Махбуси тоненькую брошюру. Махбуси испуганно взглянул на обложку. Это была вторая книжонка "Работы, хлеба и свободы!". — "Подождите"! — передразнил провокатора мистер Томас, — сколько ждать? До тех пор, пока они выйдут па улицу с оружием в руках?

— Я делаю все, что в моих силах, мистер Томас.

— Не спорю, делаешь, но не для нас, а против нас… Вся эта книжонка заполнена сплошной бранью по адресу англичан. Я вижу, тебе это нравится?

— Что вы, мистер Томас!.. Я доказал свою преданность.

— Вот цена твоей преданности! Бери!

Мистер Томас бросил на стол десять туманов.

— Бери! Даю тебе пять дней сроку. Пять дней!

— Постараюсь, но, мистер Томас, не забывайте, что не все зависит от меня одного.

— Не забудь, что ты играешь с жизнью! — бросил англичанин равнодушно и, вынув из кармана револьвер, протер его носовым платком.

Махбуси съежился и поторопился выйти из комнаты.

На дворе была непроницаемая тьма.

Махбуси бросился вперед, на улицу, к свету стоявшего неподалеку фонаря. Вынув из кармана брюк скомканные деньги, он аккуратно сложил их и спрятал подальше.

— Английская скотина! — проворчал он. — Чего требует и что дает!.. Ну ладно, мистер Томас, чего я не получил от тебя, получу от фон Вальтера и мистера Гарольда!..

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Холмы и деревья были покрыты снегом. Невесть откуда дувший холодный ветер пронизывал до мозга костей. Канавы вдоль дороги, лужи — все было сковано льдом. Вершина Савалана скрывалась в густом тумане.

Сария и Гюльназ медленно шли но узкой тропинке. Они не ощущали холода. Гюльназ несла на спине два одеяла и большой узел. Из-за плеча ее поблескивали глаза завернутой в одеяло Алмас. За спиной Сарии мирно спал Нияз. Одной рукой она вела шедшего рядом Аяза, через другую руку был перекинут небольшой хурджин со съестными припасами.

Устало брели они вперед, навстречу неизвестному и мрачному будущему. Тяжелым камнем лежало на сердце неизбывное горе, сознание полного одиночества и беспомощности. Куда они идут? Зачем? Что ждет их завтра? Не находя ответа ни на один из этих вопросов, они все же продолжали свой путь. Порой в них пробуждалась надежда, что за этим холмом или вот в той деревне они догонят Мусу и страдания их кончатся. Эта надежда гнала их все вперед и вперед. Но за одним холмом вырастало множество других холмов, за одной деревней оказывается другая деревня. Встречные крестьяне провожали их равнодушным взглядом. Каждому вдоволь хватало своих забот, своего горя, и ни у кого не было охоты спросить, зачем они идут, или предложить свою помощь.

На десятый день пути Сария с отчаянием заметила, что запас взятого из дому провианта иссякает слишком быстро, и стала расходовать продукты еще экономнее.

Сария твердо решила не трогать тридцати туманов, зашитых в сорочке на груди; она их хранила про черный день.

Как ни мрачно смотрела она на будущее, она все же не допускала мысли, что дети ее будут вынуждены когда-нибудь протянуть руку за подаянием. Только в последний день, когда она, пошарив в хурджине, нашла лишь горстку муки и крошки сухого лаваша, в голове ее молнией пронеслась мысль о нищенстве. Но она с ужасом отогнала ее. Нет! Пока жива, она не допустит этого! И Сария торопилась добраться до Тегерана, где надеялась найти мужа или Фридуна. Эта надежда бодрила ее, и она брела все вперед и вперед, напрягая последние силы.

Короткий зимний день близился к концу. Вечерние сумерки быстро сгущались. Вокруг ничего не было видно, кроме покрытых снегом холмов и равнин. Ни деревни, ни живого человека! С темнотой страх перед этой мертвой, сверкавшей белизной пустыней усилился. Сария много слышала о волках, которые рыщут холодной зимней ночью по дорогам, часто врываясь даже в деревни. Эти рассказы, слышанные ею в родном селе, оживали теперь в ее памяти и наводили ужас.

— Пойдем быстрее, дочка, — торопила она Гюльназ. — Надо добраться до какого-нибудь жилья.

Гюльназ, согнувшаяся под тяжестью двух одеял, сестренки Алмас и большого узла, слегка выпрямилась, но ускорить шаги не могла. Она бросила взгляд на мать. Та была не в лучшем состоянии.

— Мамочка, ты очень устала, — сказала Гюльназ, и в голосе ее прозвучала жалость.

— Да, дочка, — прохрипела женщина в ответ. — Ноги не идут. Боюсь свалиться.

У подошвы холма Гюльназ остановилась и обернулась к отставшей матери.

Причиной задержки на этот раз оказался Аяз. Мальчик хорошо понимал всю трудность положения, всю опасность их пути и изо всех сил старался идти в ногу со старшими. Но последний день он все чаще жаловался на боль в ногах и отставал.

— Мама, я не могу идти, — сказал он и, заплакав, сел.

В голосе мальчика, который все эти дни вел себя как взрослый, было бесконечное горе.

Сария тяжело опустилась рядом и обняла Аяза.

— Не плачь, мой дорогой! Отдохни, а потом пойдем дальше. Прислонись головой к моим коленям.

Не успел Аяз коснуться колен матери, как мальчиком овладел сон.

На пустыню опустился вечерний мрак, и едва можно было различить друг друга на расстоянии десяти шагов.

— Как нам быть, мама? Останемся здесь, а вдруг нападут волки? Что мы тогда сделаем? — спросила Гюльназ.

Сария подняла на Гюльназ мокрые от слез глаза и, как бы приняв твердое решение, отвязала Алмас, закутала ее и Нияза в толстую шерстяную шаль и уложила их у большого камня. Затем собрала и сложила вокруг них еще несколько камней.

— Господи! — проговорила она, молитвенно поднимая руки к небу. — Тебе поручаю моих детей. Сохрани и защити их.

Только теперь поняла Гюльназ, на какой страшный шаг решилась мать. Она обняла старую женщину и громко зарыдала.

— На кого ты оставляешь их, матушка? — сказала она сквозь рыдания. Можно ли доверить детей камням пустыни?.. Нет, нет, если уж суждено погибать, так и я погибну с ними…

Женщина, ничего не ответив, точно сердце ее превратилось в камень, начала лихорадочно действовать. Она подняла и уложила Аяза на спину Гюльназ, между одеялами, где за несколько минут до того мирно спала Алмас. Тяжелый узел, который несла до сих пор Гюльназ, она взвалила себе на спину и пошла вперед.

Еле передвигая ноги, согнувшись под страшным бременем горя, поплелась за нею Гюльназ.

Пройдя немного, они очутились на вершине холма. Впереди показались тусклые огоньки, и они возродили в них угасшую надежду на спасение. Это была, несомненно, какая-то деревня или поселок.

Сария обернулась и посмотрела назад, где оставила двух безмятежно спавших малюток.

— Скорее, дочка, скорее, Гюльназ! Беги в деревню! Авось найдутся там добрые люди, придут и спасут детей. — Неожиданно она вцепилась в руку Гюльназ и крепко сжала ее: — Посмотри-ка назад, Гюльназ! Что там за огоньки? Видишь, видишь, из-под каждого камня светится пара глаз!

Гюльназ обернулась к тонувшей в темноте пустыне, но никаких огней там не различила. А между тем мать, не отрывая глаз от пустыни, продолжала твердить о сотнях волчьих глаз, устремленных на них.

Только теперь Гюльназ поняла, что пережила бедная женщина, когда решилась оставить своих детей. Девушка проворно спустила Аяза на землю и, как бы почувствовав новый прилив сил, быстро побежала к камням, где были оставлены Нияз и Алмас. Задыхаясь от тяжести, спотыкаясь, она принесла их на вершину холма, откуда виднелись далекие, обещающие спасение огни деревни.

— Вот видишь, никаких волков там нет, — принялась она успокаивать мать. — Просто тебе померещилось.

— Беги, дочка, в деревню. Может, найдется там верующий в аллаха и придет помочь нам, — наконец проговорила Сария.

Девушка молча пошла.

Когда до ее слуха донесся лай собак, слезы радости брызнули у нее из глаз; дышать стало легче, даже ноги, казалось, окрепли.

Подойдя к первой хижине, Гюльназ постучалась в калитку.

В дверь высунулся старый крестьянин.

— Кто тут?

Услышав женский голос, он торопливо пересек двор и отворил дверку. Радушный и приветливый, он провел Гюльназ в хижину, к своей старухе. На расспросы Гюльназ рассказала им о матери и маленьких ребятах, оставшихся на холме.

— Пастух Абас-хана лихой парень, — проговорил старик после минутного раздумья. — Сейчас я его подниму, и мы вместе отправимся за ними. Не беспокойся, дочка.

Через несколько минут Гюльназ услышала, как проскакали мимо хижины два всадника.

Теперь, когда она находилась под крышей и грелась у кюрси, положение матери, братьев и сестры казались ей еще более ужасным.

После целого часа — часа, который показался ей годом, — она услышала стук копыт и выбежала во двор.

Наконец-то несчастная семья была в безопасности. Хозяйка усадила детей на коврик вокруг кюрси и принялась угощать их чаем. Вместо сахара она подала на блюдце изюм.

— Это все, что у нас есть, — сказала она грустно. — Пейте. Все же согреетесь. Больше в убогой нашей хижине ничего нет.

— С нас достаточно и того, что в этакую глухую ночь вы пустили нас в дом, — прошептала Сария, до слез тронутая лаской этих совершенно незнакомых людей.

На утро они собрались было в путь, но хозяйка их не пустила: маленькая Алмас горела в жару.

— Побудь у нас денек-другой, сестра, — сказала старая крестьянка Сарии. — Ребенок простужен. Пусть поправится, тогда и пойдете дальше.

Сария приложила руку к голове Алмас. Нести ее в таком состоянии было немыслимо.

День проходил, а в состоянии девочки не наступало никакого улучшения. Точно сорванный цветок, она увядала и блекла. К вечеру Алмас стало еще хуже. Сария молча сидела у ее изголовья, сломленная пережитыми страданиями.

Только на третий день девочке стало лучше. Она открыла глаза и печально смотрела на окружающих.

Утром, когда семья собралась в путь, хозяйка, о чем-то пошептавшись со своим стариком, сказала Сарии:

— Куда ты берешь больную девочку в этакий холод? Не выдержит она, и грех падет на твою голову. Оставь ее у нас и иди себе спокойно, — я буду смотреть за ней, как за родной дочерью. Уж как-нибудь прокормимся.

Посмотрев в потухшие глаза Алмас, Сария решила согласиться.

— Да благословит вас аллах, да осветит он ваш дом, сестрица! — только и могла проговорить глубоко тронутая Сария.

И в холодное зимнее утро она с Гюльназ и двумя мальчиками опять пошла навстречу темному и страшному будущему.

Рассчитывая каждую крошку хлеба, они безостановочно шли вперед и вперед, минуя полуразрушенные деревни с их голодным, одетым в жалкое тряпье населением.

На пятый день, не вынесши тягот пути, захворал и Нияз. Но бедная мать никому не хотела его отдавать.

— Если суждено ему умереть, пусть умрет на моих руках, — твердо сказала она.

С той минуты, как злые люди согнали семью с насиженного места, точно вихрь подхватил их и закружил в пучине болезней и страданий.

После месячного пути наши путники добрались наконец до Тегерана. С первого же дня они почувствовали себя крошечными пылинками, попавшими в какой-то невообразимый водоворот.

До прибытия в Тегеран и Гюльназ и Сария лелеяли надежду, что непременно найдут Мусу и Фридуна, и эта надежда была последней нитью, которая привязывала их к жизни. Город заставил их отказаться от этой надежды.

Бесконечное множество перекрестков, нагромождение высоких многоэтажных и маленьких приземистых домов, снующие и обгоняющие друг друга машины и фаэтоны — все это совершенно их парализовало; они не могли опомниться, оглядеться, дать себе отчет, где они находятся, чего хотят, чего ищут.

Единственный инстинкт — инстинкт самосохранения — всецело владел ими, заставляя тесно жаться друг к другу. Крепко держась за руки, они шли, пугливо посматривая на проходивших мимо незнакомых людей. Иногда они пытались спросить, где им найти своих близких, но все куда-то спешили и не обращали на них никакого внимания.

На одном из перекрестков они очутились в шумной толпе. Это был рынок, где сновали мелкие спекулянты, бездельники, карманники. Они стали пробиваться через толпу бесновавшихся людей; вдруг человеческая волна подхватила Аяза и понесла в сторону.

— Аяз, сынок, где ты? — раздался душераздирающий вопль Сарии.

Люди на мгновение обернулись в сторону вопившей женщины, но тут же снова принялись за свое обычное дело.

Все же какой-то юноша, вырвав из толпы Аяза и подняв его над головами, понес его к отчаянно кричавшей женщине. Поставив мальчика на землю рядом с Сарией, он сказал что-то по персидски и ушел, не дожидаясь ответа.

Выбравшись из толпы, Сария и Гюльназ кинулись прочь от этого людского водоворота. Несколько раз они снова пытались остановить прохожих, чтобы спросить их о Мусе и Фридуне, но безуспешно. Наконец они натолкнулись на старика, чинившего в будочке на перекрестке обувь, который знал по-азербайджански.

— Братец, укажи, где нам найти Мусу из Ардебиля или Фридуна. Мы ищем их.

Отложив в сторону башмак и шило, старик уставился на них.

— Откуда вы, сестрица? — обратился он к Сарии,

— Из Ардебильского магала, братец. Уже месяц, как муж ушел в этот проклятый город и не вернулся. А помещичий приказчик Мамед и старший жандарм Али выгнали нас из деревни и отобрали все, что мы имели. Может быть, ты что-нибудь знаешь? Мужа звать Муса, а Фридун его племянник.

— Как тут узнаешь, сестрица? — покачал головой старик. — Здесь тысячи людей по имени Муса и столько же Фридунов. Разве всех можно знать? А у вас нет адреса или хотя бы улицы или района?

— Нет, братец, ничего у нас нет. И никого мы здесь не знаем. Помоги нам!.. — молила Сария.

— Да, трудно вам будет… — промычал старик. — Женщины с двумя малышами. Трудно будет…

— Как бы трудно ни было, нам надо найти себе какой-нибудь приют.

— А у тебя что-нибудь есть? Деньги имеешь?

Сария насторожилась. У нее оставалось всего лишь двадцать туманов, которые она бережно хранила про черный день, но которых никому не хотела говорить.

— Все, что у нас есть, на виду, — ответила Сария.

Старик бросил взгляд на Гюльназ и задумался. Потом поднялся и. отряхнул грязный фартук.

— Идите за мной, — сказал он, открывая заднюю дверь своей будки.

Он ввел их в небольшой грязный дворик, спустился на несколько ступеней вниз и открыл ключом дверь в каморку.

— Входите. Тут у меня две комнаты. В одной будете жить вы, а в другой я, — сказал он и указал им комнату направо.

Сария с детьми вошла в темную комнату, пахнувшую плесенью.

— Сколько будем платить? — спросила она.

— Да что ты, матушка, заводишь такие разговоры, — возразил старик. Будешь платить, сколько сможешь.

— А все-таки?

— После договоримся. Пока вы устраивайтесь, а я пойду в будку, она осталась открытой…

У старого сапожника они прожили с неделю. Уже на второй день старик осмотрел Аяза и пощупал его руку, чуть пониже плеча.

— Хороший подмастерье получится! — проговорил он и взял его с собой в будку.

Оставляя Нияза дома, Гюльназ с матерью каждый день выходили в город и, не смея отходить далеко от будки сапожника, часами стояли на улице и оглядывали прохожих, надеясь увидеть среди них Мусу или Фридуна.

Вечером они съедали по куску хлеба и, засыпая, с нетерпением думали о наступлении нового дня.

Так прошло семь дней.

Восьмой день прошел так же, как и предыдущие, не принеся ничего нового. Вечером они по обыкновению сидели в сырой комнате. Аяз, весь день помогавший сапожнику и порядком уставший, уже спал. Рядом с ним дремал и Нияз.

Сария и Гюльназ сидели молча, отдавшись своим безрадостным думам.

— Сестрица, — послышался вдруг голос сапожника, — выйди на минутку. Поговорить надо.

Сария вернулась через час и, не выдержав, горько заплакала. С сильно бьющимся сердцем Гюльназ прижалась к ней.

— Что случилось, мама? Может быть, узнала что-нибудь об отце?

— Нет, дитя мое. Об отце твоем никаких сведений нет, — ответила женщина сквозь слезы. — Опять несчастье вокруг тебя.

— Скажи же, мама, в чем дело?

Сария обняла Гюльназ и прижала к груди ее голову.

— Сапожник хочет жениться на тебе… Что ты скажешь на это, дочка?

— Что же ты ответила, мама? — глухо спросила та.

— А что бы ответила ты на моем месте, дочка? — в свою очередь спросила мать. — Он предупредил, что, если мы не согласимся, выгонит нас на улицу. Что нам делать? Каким пеплом посыпать голову?

— Убей меня, мама, задуши своими же руками, — проговорила Гюльназ хриплым голосом, — но не говори мне об этом старике.

Всю ночь они не сомкнули глаз, то плача, то утешая друг друга. Но утешения не было. Не было и никаких надежд на избавление.

Наутро, получив от девушки решительный отказ, сапожник заявил:

— Целую неделю вы занимаете мою комнату. В гостинице с вас бы взяли за это пятьдесят туманов. Но я с вас столько не потребую. Заплатите тридцать туманов и уходите.

Услышав о тридцати туманах, Сария обомлела, голова у нее пошла кругом.

— Пожалей нас, братец! — взмолилась она. — Где я возьму тридцать туманов? Сжалься над нами. Возьми одно из одеял и отпусти нас.

Сапожник, ворча и бранясь, выбрал из одеял наиболее крепкое и отложил в сторону. Остальные их вещи он выбросил во двор, и, заперев дверь на замок, ушел в свою будку.

Три дня Сария с детьми провела на улице под дождем. Нияз простудился и стал кашлять. Сария не выпускала его из объятий и все плакала, боясь, что болезнь унесет сына.

— Гюльназ, дочка! — сказала она наконец. — Спроси-ка, где мечеть. Может быть, хоть там, во дворе, мы найдем какое-нибудь укрытие.

Гюльназ отошла от матери. Догнав трех человек, она робко спросила у одного:

— Простите, господин, не можете ли вы показать, где тут мечеть?

— Это ты, Гюльназ? — удивился один из них. Почему ты так исхудала? А где мать?

Узнав приказчика Мамеда, Гюльназ бросилась без оглядки прочь.

Сария, выслушав рассказ дочери, впервые в жизни восстала против бога.

— Никак не понять дел аллаха! — с возмущением проговорила она. — Прячет за тысячью стен то, что ищешь, и бросает навстречу то, чего избегаешь.

После этого случая она больше ни на шаг не отпускала от себя Гюльназ.

День клонился к закату, когда нарядно одетая высокая полная дама задержала шаги, проходя мимо них, и провела одетой в перчатку рукой по щеке Аяза.

— Посмотри, какой красивый мальчик! — сказала она сопровождавшему ее молодому человеку в дорогом костюме.

Затем дама обернулась к Сарии, которую как будто только сейчас заметила.

— Не твой ли мальчик, сестрица? — спросила она.

— Мой.

— Да сохранит его аллах, прекрасный ребенок! А почему вы сидите здесь, сестрица?

Сария молчала. Ей не хотелось огорчать столь богато одетую и в то же время такую ласковую барыню.

— Или вы без места, сестрица? — не дождавшись ответа, сказала дама и повернулась к молодому человеку. — Сердце разрывается от жалости. Сестрица, мне очень жаль тебя, — продолжала она. — Я вижу, ты порядочная женщина и случайная беда довела тебя до такого состояния. Встань! Здесь, на улице, ты и детей погубишь и сама погибнешь. Пойдем ко мне. Ведь ты умеешь смотреть за домом, убирать, стряпать?.. Я давно ищу себе такую женщину.

Не дожидаясь ответа, дама обратилась к молодому человеку:

— Позови двух извозчиков, Эрбаб.

Дама со своим молодым спутником села в передний экипаж.

— Посади их с вещами в свой фаэтон и поезжай за нами, — приказала дама второму извозчику.

Словно завороженные этой неожиданной встречей, казавшейся им сладким сном, Сария и Гюльназ и не подумали возражать.

Они верили, что теперь начнется для них новая, светлая жизнь, с которой связали все свои надежды. Эта чудесная добрая дама перевернет Тегеран вверх дном, чтобы отыскать Мусу и Фридуна, соединит их всех вместе и спасет от дальнейших мук и скитаний.

Передний фаэтон остановился у каменного крыльца.

Эрбаб Ханафи расплатился с извозчиками и, придерживая дверь, пропустил даму и Сарию с детьми в небольшой, по чистенько убранный дворик с несколькими деревьями, клумбой цветов и бассейном. Дама провела их в нарядную комнату, устланную коврами.

— Это будет ваша комната, — сказала она. — Сама я с сыном живу наверху. Меня будете звать Саадат-ханум.

Потом она задала несколько вопросов о том, кто они, откуда прибыли, и, наконец, к удивлению Сарии, завела речь о Фридуне.

Сария ответила, что о Фридуне ничего не знает, и принялась рассказывать о своем горе. Она была удивлена, заметив, что госпожа ее не слушает.

"Наверное, торопится куда-нибудь!" — подумалось ей.

Узнав о болезни Нияза, Саадат позвала слугу и, сказав ему что-то по персидски, повернулась к Сарии:

— Слуга затопит баню. Выкупайся сама и выкупай ребят. Вы получите смену белья. Потом вызовут врача. А что до домашних работ о них расскажу тебе утром. Сейчас мне некогда, спешу. Спокойной ночи.

И она ушла, хлопнув калиткой.

Наутро Саадат дала некоторые поручения Сарии и Гюльназ.

— Каждый день будешь готовить обед на четырех человек, — сказала она Сарии. — Еще не было дня, чтобы мы садились за стол без гостей.

Потом она повторила те же вопросы, которые задавала вчера.

Бедная женщина вторично рассказала о всех своих злоключениях.

— Я расспрошу, — сказала Саадат. — Попытаюсь найти и твоего мужа и его племянника.

Проходили дни.

Сария и Гюльназ по два раза в день подметали двор, убирали комнаты, чистили все до зеркального блеска, готовили обед, мыли посуду и всячески старались угодить Саадат-ханум и ее сыну.

Повеселевшие дети играли во дворе, с каждым днем набираясь новых сил. А Гюльназ в подаренном госпожой платье городского покроя выглядела совсем красавицей.

Саадат с сыном относились к ним с исключительной добротой, как к равноправным членам семьи. И все-таки Сария никак не могла привыкнуть к городу и жила надеждой, что, как только найдет мужа, вернется в свою деревню, в свой домик. Однако неожиданная весть разрушила все ее мечты, разрушила навсегда.

Однажды Саадат вошла к ним в комнату сильно взволнованная. Сквозь слезы она сообщила, что месяц тому назад Муса скончался в Тегеране от воспаления легких, а Фридун был задержан полицией и повешен за бегство из сельской тюрьмы.

Потрясенные этим известием, Сария и Гюльназ в отчаянии рвали на себе волосы, царапали ногтями лица.

Саадат ушла, оставив их оплакивать свое горе.

Спустя пять дней Саадат позвала Сарию наверх.

— Сария, — сказала она вкрадчиво. — перед престолом всевышнего ты мне сестра. Я считаю тебя родной сестрой, потому и открываю тебе свое горе. Теперь вся моя жизнь зависит от тебя.

— Что случилось, Саадат-ханум? — взволновалась Сария.

— Мой сын влюбился в Гюльназ. Ни днем, ни ночью не дает покоя. Все твердит о ней. Или, говорит, женюсь на ней, или покончу самоубийством. Прошу тебя, сестра моя, уговори дочь, и пусть будут они счастливы оба.

Сария не нашлась сразу, что ответить. Но, понимая, что лучшей пары для Гюльназ она не найдет, решила осторожно поговорить с дочерью.

После известия о смерти отца и гибели Фридуна девушка находилась в состоянии полной растерянности и была равнодушна ко всему.

— Как хочешь, мама, — грустно ответила она. — После смерти Фридуна я бы не хотела выходить замуж… Но теперь решай сама… — И, сказав это, Гюльназ заплакала.

— Оставаться в девицах — грех. Это не плохие люди. Они нас от смерти спасли, — стала увещевать ее мать.

— Как хочешь, мама.

Так Гюльназ отдала Эрбабу Ханафи свое сердце, которое безнадежность, и отчаяние превратили в камень. Но вскоре качались новые страдания.

Однажды Саадат сказала Сарии, что хочет купить невестке новые платья. Разодев Гюльназ, она посадила ее в фаэтон и повезла в город.

Сария ждала до сумерек. Никто не показывался: ни Гюльназ, ни Саадат-ханум, ни зять. Когда в городе зажглись огни, она не вытерпела и вышла во двор, стала звать слугу. Никто не отозвался.

В это время вошли во двор два незнакомых человека и, окинув Сарию удивленным взглядом, спросили, кто она такая.

— А вы кто? — ответила Сария вопросом на вопрос.

— Мы владельцы этого дома. Ты откуда здесь?

Сарию объял страх.

— А разве это не дом Саадат-ханум? — с дрожью в голосе спросила она.

— Какая еще Саадат-ханум? Ты бредишь, что ли? Освободи дом и убирайся вон! Мы сдавали его в аренду на месяц!

Вытолкав детей, они выбросили на улицу вещи Сарии и захлопнули за ней калитку.

Саадат повезла Гюльназ на проспект Стамбули, а оттуда на Лалезар. Она водила ее по магазинам. Купила и надела ей на палец кольцо с алмазом. Она рассказывала о веселой городской жизни, о полных всякого добра магазинах.

Несмотря на сильную усталость, Гюльназ не без интереса наблюдала эту манящую своей таинственностью жизнь города. А совсем недавно он казался ей таким страшным и непонятно равнодушным.

Наконец Саадат повела девушку в небольшое, но хорошо обставленное кафе. Двое молодых господ, сидевших за столиком, приветствовали Саадат. Окинув Гюльназ странным взглядом, они переглянулись.

— Готовите к полету новую голубку?! — сказал один из них, обращаясь к Саадат.

Гюльназ от этих слов бросило в жар.

— Ждем вас вечером, — с улыбкой ответила им Саадат.

— Мерси… Гамарбану-ханум…

На этом их разговор прервался. Но Гюльназ поразило новое имя, которым молодые люди назвали Саадат.

— Мое настоящее имя Саадат-ханум, — поспешила разъяснить Саадат, от которой не ускользнуло удивление Гюльназ. — Но иногда меня зовут и Гамарбану-ханум. Это мое второе имя. Ты подожди, и у тебя скоро будет второе имя… — При этих словах она рассмеялась.

— Поедем домой, ханум, — робко предложила Гюльназ, чувствуя, как растут в ней беспокойство и страх. — Мама будет ждать.

— Зачем тебе торопиться, милая? Мы еще в гости зайдем. Наши родственники пригласили нас к себе по случаю женитьбы моего сына. И Эрбаб, наверное, ждет нас там.

Гюльназ хотела что-то, возразить, но не решилась.

Сев в фаэтон, они снова стали кружить по нескончаемым улицам и переулкам города. Наконец Гамарбану привезла ее к дому, огороженному большим забором. Здесь был сад, цветник, бассейн.

Взяв Гюльназ под руку, Гамарбану ввела ее в залитый ослепительным светом салон.

— В нашем цветнике появился новый соловей, — воскликнула она. Знакомьтесь, господа.

За большим столом, уставленным всевозможными яствами и напитками, сидели крикливо одетые женщины и мужчины. Смеясь, они приветствовали вошедших.

— Да здравствует новый соловей!.. — Ханум, пожалуйте сюда!..

— Нет, нет, к нам, ханум!.. — раздались голоса со всех сторон.

Гюльназ стала искать глазами мужа и наконец нашла его: Эрбаб сидел в другом конце стола, рядом с какой-то черноглазой молодой дамой, и ласково шептал ей что-то на ухо.

Вдруг Гюльназ услышала знакомый голос, и по ее телу прошла дрожь.

— Ханум и господа! — говорил этот голос. — Поднимите бокалы, выпьем за здоровье Гюльназ-ханум.

Это был помещичий приказчик Мамед.

— Пейте, господа! — говорил он. — За такую ханум можно выпить отраву, и та покажется сладкой. Это не простая, не обыкновенная девушка, а горная голубка, степной цветок. К тому же это цветок, выросший на азербайджанской равнине. Пейте же за ее здоровье!

Дама, сидевшая рядом с Гюльназ, протянула ей полный бокал.

— Я не умею, сестрица, — сказала смущенная девушка. Раздался общий хохот.

Затем началась безудержная попойка. Перед глазами Гюльназ развертывались глубоко оскорблявшие ее бесстыдные сцены. Не выдержав, Гюльназ встала и подошла к мужу.

— Я хочу домой, Эрбаб… От шума у меня болит голова, — едва выговорила она.

Уже пьяный, Эрбаб взял ее под руку и вывел из салона.

— Пойдем, мой ангел, пойдем, — ласково повторял он. Он ввел Гюльназ в небольшую комнату.

— Ты полежи здесь немного, отдохни, а я сейчас вернусь, — сказал он и вышел.

Гюльназ услышала голоса за дверью. Говорили Эрбаб и Мамед.

Томимая тягостным предчувствием, Гюльназ бросилась было из комнаты, но, столкнувшись в дверях с приказчиком, попятилась назад.

— Дай мне дорогу! Дай дорогу! — вскричала она вне себя.

— Отсюда нет дороги, — усмехнувшись, сказал приказчик. — Да и куда ты пойдешь, ханум? Брось дурачиться!

— Прочь, подлец! Не смей подходить ко мне!.. Я пойду к матери!..

— Не трудись, ханум! Твоя мать снова на улицах Тегерана. Тебе все равно ее не найти. Теперь этот дом — твой единственный приют. Если ты отвергнешь меня, придут другие. Не отталкивай же меня, Гюльназ! — И Мамед жадно схватил ее за руку.

— Бесчестный подлец! Я умру, но не подпущу тебя! — вскричала Гюльназ и выбежала в коридор.

Там она столкнулась лицом к лицу с пьяным Эрбабом.

— Куда ты привел меня? Уйдем отсюда сейчас же!

— Увы, нам некуда идти отсюда, — с пьяным смехом ответил тот.

— Как некуда идти? — с удивлением спросила Гюльназ, все еще ничего не понимая. — А наш дом? Моя мать…

— Ха-ха-ха… Наш дом! Какой наш дом? С этого дня мне и ночевать негде. А твоя мать… — Увидев показавшуюся в дверях салона Гамарбану, Эрбаб подтолкнул к ней Гюльназ. — Вот кто отныне твоя мать… — сказал он, и, пошатываясь, вышел.

Гюльназ стояла лицом к лицу к Гамарбану.

— Что все это значит, ханум? — проговорила она сурово.

Но вместо ответа Гамарбану схватила Гюльназ за волосы и поволокла к Мамеду.

— Ах ты, дура этакая, — начала причитать она. — За месяц я на тебя пятьсот туманов истратила! Я из тебя выжму эти деньги! Какого тебе еще мужчину нужно? Иди к нему, подлая!..

— Если даже на куски изрежешь, не пойду по твоей дорожке. — И Гюльназ вдруг вырвалась из цепких рук Гамарбану и, схватив ее за горло, изо всех сил ударила об стену.

У Гамарбану помутилось в голове, и одно мгновение она стояла, держась за стену. Придя в себя, она бросилась к растворенному окну, выходившему во двор, и крикнула:

— Эй, Вели! Скорее сюда! Возьми эту неблагодарную тварь, стащи во двор! — Потом она повернулась к Гюльназ и завизжала:

— С утра до ночи заставлю тебя горб гнуть, стирать белье девкам, убирать комнаты, чистить картошку. Чтобы оправдать мои пятьсот туманов, тебе придется пятьдесят лет работать на меня!

Фонари на улицах, разрывая спустившуюся на город тьму, как бы открывали неширокие проходы моросившему мелкому дождю. Все вокруг тонуло в необычном для южного города тумане.

Холодные дождевые капли падали на голову Сарии, а она, обняв колени, все так же неподвижно сидела на тротуаре… Хотелось кричать, вопить, изойти слезами, но не было голоса, не было слез. Отчаянье овладело всем ее существом. Она уже была не в силах сопротивляться и теперь старалась уверить себя, что все случившееся — от бога и что идти против его воли невозможно.

Аяз и Нияз молча жались к матери. Они промокли до нитки, но терпели без жалоб.

Наконец, стуча зубами от холода, Нияз невольно взял мать за руку.

— Холодно, мама. Пойдем!..

Сария накинула на мальчиков одеяло, истрепавшееся за долгие дни скитаний.

— Подождите, детки! Нас найдет Гюльназ, тогда и пойдем!.. По простоте своей она все еще до конца не понимала всей глубины своего несчастья. Она надеялась, что Гюльназ вернется и они спасутся бегством из этого страшного города.

Так она просидела до глубокой ночи, пока не прекратилось движение пешеходов по улице. Ей захотелось рассказать хоть кому-нибудь о своем горе. Быть может, найдется добрый человек, поможет чем-либо, посоветует.

Вдали показались двое прохожих.

— Братцы, выслушайте, помогите! — жалобно простонала она, когда те поравнялись с ней. — Укажите, кому я могу все рассказать, пожаловаться.

Поняв по тону, что женщина просит не денег, прохожие остановились и выслушали ее, но до смысла ее речи не добрались.

— Мы плохо понимаем по-азербайджански, — сказал один из них.

Видя, что эти люди хотят уйти, Сария снова преградила им дорогу и еще раз, быстро-быстро, повторила спою просьбу. В эту минуту к ним подошел третий прохожий.

— Чего тебе надо, сестра? — спросил он.

Сария рассказала ему все, что с ней приключилось, и добавила:

— Помоги мне найти дочь! Больше ничего мне не надо, братец!

— С дурными людьми свела тебя судьба, сестрица, — сказал прохожий. Вероятно, они скрыли от тебя свои настоящие имена. Где ты их найдешь? Спасай лучше свою голову, не держи детишек под дождем. Пройди прямо по этой улице до конца, потом сверни налево. Шагах в ста от угла там есть гостиница. В ней можешь переночевать. Иди, не задерживайся. Я и сам живу по милости у родственника, не то не оставил бы тебя на улице!

— Спасибо, братец. Да благословит тебя аллах! Перекинув одеяло через плечо, она взяла мальчиков за руки, и, пошатываясь, пошла к гостинице. Служитель гостиницы разрешил ей переночевать под лестницей.

На другое утро Сария, всю ночь не сомкнувшая глаз, взяла мальчиков и вышла на улицу. Лучи солнца, предвещая весну, приятно грели и бодрили.

Сария, достав один из двадцати спрятанных на груди туманов, купила на половину этой суммы хлеба и, поделив на три части, одну отдала детям, а две остальные положила в хурджин — на обед и ужин. Кроме хлеба, она ни о чем другом теперь не мечтала, предчувствуя, что скоро у нее не будет и этого.

Они вышли на незнакомую большую улицу. По мостовой бесконечной вереницей проносились машины и фаэтоны, по тротуару спешили люди.

Боясь в городской сутолоке растерять детей, Сария, крепко ухватив их за руки, неустанно искала среди прохожих Гюльназ.

Проходили дни, а о Гюльназ не было ни слуху ни духу.

Ночи Сария проводила где-нибудь под лестницей или у дверей какой-нибудь лавки. Каждый ушедший день уносил с собой часть ее надежды на спасение. И каждый день она с болью извлекала из заветного мешочка по полтумана. Наконец у нее осталось только семь туманов.

От недоедания и холода дети исхудали и поблекли. Одежда на них изодралась и висела лохмотьями. Не дай боже… они напоминали нищих! О себе она и не думала. Все ее заботы были об Аязе и Ниязе.

Казалось, городской поток, захватив, несет их по своему капризу. Наконец течением людской толпы их прибило на южную окраину города, где стояли кирпичные заводы и где тысячи бездомных и голодных семей ютились в вырытых в земле норах или прозябали под открытым небом.

Однажды, когда в воздухе уже ясно ощущалось теплое дыхание весны, Сария почувствовала сильный жар в теле и ломоту в костях. Болезнь застигла ее врасплох. Прижавшись к углу на шумной Таможенной площади, где неумолчно галдела толпа мелких торговцев, Сария, почти теряя сознание, вынула последние пять кранов и протянула их Аязу.

— Купи, сынок, хлеба! Покушайте с братом! — И, прижав к себе Нияза, она закрыла глаза.

Когда, очнувшись после беспамятства, она осмотрелась вокруг, уже спускались сумерки.

— А где же Аяз? Он еще не принес хлеба?

— Не знаю. Аяз не пришел, — плаксиво ответил Нияз, Женщина приподнялась и села.

— Как не пришел? Ой, пепел мне на голову!.. Неужели этот ад поглотит и его?..

— Мама, есть хочу! Хле-ба! — протянул мальчик еще жалобнее.

Женщина сделала движение, чтобы подняться, но со стоном снова опустилась на землю.

В это время проходил мимо какой-то мужчина с двумя свежими, очевидно только что вынутыми из печи хлебцами.

Сария машинально протянула руку:

— Ради аллаха, господин!.. Дай кусочек хлеба ребенку!.. Мужчина молча оторвал кусок хлеба и с раздражением бросил в ее сторону.

Так началась для Сарии жизнь нищенки, та самая жизнь, которой она даже мысленно для себя не допускала.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Распространить вторую брошюру оказалось намного труднее, чем первую. За подозрительными повсюду следили, люди теперь всего боялись. Даже книготорговцы и букинисты проявляли величайшую осторожность. Все, что бы они ни покупали, подвергалось тщательному осмотру. Они разворачивали газеты, перетряхивали книги и журналы, с ног до головы изучали забредшего к ним человека. Даже старые книги Фирдоуси или Саади, в пожелтевших от времени переплетах, с засаленными и истлевшими листами, они брали не иначе, как только тщательно обследовав.

И все-таки Фридун и его товарищи сумели распространить сто брошюр среди студентов университета, школьников и учителей и триста — среди рабочих, ремесленников и мелких торговцев.

Курд Ахмед и Ферида, взяв с собой по сотне брошюр, еще на прошлой неделе выехали в Азербайджан, пристроившись на какой-то машине, которые сотнями сновали между Тегераном и Тебризом. В дороге они держались как незнакомые люди. По приезде в Тебриз, удостоверившись окончательно, что у Фериды все в порядке, Курд Ахмед двинулся дальше.

Ризван с Серханом должны были ехать в Гилян и Мазандеран. На южные, нефтяные промыслы, по совету Керимхана Азади, решили послать с брошюрами Гусейна Махбуси, который был из Эхваза и хорошо знал южные провинции. Это было первое серьезное поручение, которое они давали Гусейну Махбуси. Он был уже предупрежден о поездке в Эхваз, но о цели поездки еще ничего не знал.

Они решили собраться вечером и посовещаться вместе. Вернувшись из университета, Фридун сидел после обеда в своей комнате и думал о работе организации, о будущем, о том, как много еще надо сделать, и перед его мысленным взором открывалась картина предстоящих боев. Ему казалось, что начатое дело должно непременно завершиться успехом. На общественной арене все более и более резко размежевывались две силы. Одна из них несла на своем знамени свободу и труд, другая — насилие и гнет.

Фридун ни минуты не сомневался, что в Иране борьба между этими двумя лагерями увенчается победой лагеря труда и свободы… Тогда-то наконец для родной земли начнется прекрасная веска подлинно свободной жизни!

Каждый раз, отдаваясь этим мечтам, Фридун восторженно думал о великой Советской державе: "Оттуда по всей земле распространяется свет немеркнущего солнца, озаряя самые темные ее уголки.." При этом он чувствовал, как укрепляется его воля, как вливаются новые силы в его грудь, как радостно бьется сердце.

Советы были в его представлении другом, верным и непоколебимым другом всех угнетенных наций. И красное знамя было для него вечным символом будущего счастья всех угнетенных людей земли. Путь к светлому будущему родины, к счастливой жизни родного народа проходил под живительными лучами этого великого стяга.

Так думал не один Фридун. Так думали и Курд Ахмед, и Риза Гахрамани, и Арам Симонян, и тысячи, сотни тысяч тех, кто стремился к свободе, кто хотел избавиться от голода и нищеты, от произвола и насилия.

В этом — и именно в этом — видел Фридун причину лютой ненависти реза-шахов, хикматов исфагани, хакимульмульков к Стране Советов, к этой могущественной и несокрушимой крепости свободы…

Стук в дверь оторвал его от заветных мечтаний. Шофер Шамсии привез от нее письмо. Девушка просила его к восьми часам быть обязательно в Шимране. Фридун заколебался — в девять часов они должны были собраться у Арама Симоняна. В конце концов он решил ненадолго заехать к Шамсии, а уже оттуда отправиться на собрание.

В Шимране его встретила сама Шамсия. Фридун сразу обратил внимание, что в девушке не было и следа обычной для нее почти детской резвости и веселого лукавства. На ее красивом лице лежала на этот раз печать глубокого раздумья.

Шамсия усадила Фридуна на скамью под большой чинарой и ушла, сказав:

— Подождите здесь минутку, с вами хочет говорить сертиб Селими.

В голове Фридуна мелькали, сменяя друг друга, сотни разных мыслей. Он старался угадать — смогли ли Шамсия и сертиб Селими найти общий язык, миновала ли опасность, грозившая сертибу.

— Вы, вероятно, не ожидали встретиться со мной? — сказал, подходя, сертиб и, не дожидаясь ответа, перешел к волновавшему его вопросу. — Вы оказались правы, дорогой Фридун, — горячо заговорил он. — Я понял, что деспотический строй глубоко враждебен народу и нашей родине. Я смог убедиться, что он — злокачественная язва на теле народа. А единственное средство избавления — вырезать эту язву.

И сертиб Селими коротко рассказал Фридуну о своем свидании с Реза-шахом.

— Питаясь вредной иллюзией, я бесплодно растратил лучшие годы своей жизни. Теперь раскаяние грызет меня. Кто в силах вернуть мне хотя бы один из тех дней, когда я возлагал всю свою надежду на якобы обманутого придворными монарха?! — произнес сертиб с горечью.

Фридун почувствовал всю силу отчаяния, охватившего сертиба Селими.

— Нет, нет! — поймав его взгляд, продолжал сертиб Селими. — Вы не думайте, что я бесплодно справляю тризну по ушедшим дням. Что может быть глупее — совершив ошибку, лить слезы раскаяния? Именно потому, что я понимаю всю глубину моих заблуждений, я хочу перейти к решительным действиям.

— В чем же будут заключаться эти действия?

— Я решил, объединив всех честных людей, поднять, их против гнилого шахского режима. У меня одна цель — пусть ценой. своей гибели, но добиться свободы и независимости родины. У меня много преданных и смелых друзей среди военных и интеллигенции. А вы близки к низам, к людям труда. Отныне наш с вами долг — объединить эти две силы.

— Приветствую ваше решение, — сказал Фридун и протянул руку сертибу Селими. — Пора, давно пора!

Это была первая честная и сильная рука, которая была протянута сертибу Селими на избранном им новом пути. Он крепко пожал эту руку.

— Да, пора! Шахский режим привел Иран на край пропасти. Спасение страны в объявлении демократической республики. К этому мы и должны готовиться. Ясно и то, что мы не одиноки в своих стремлениях. Нашлись даже люди, которые уже приступили к действию. Брошюры, которые переполошили всю дворцовую камарилью и шаха, выпускаются какой-то сильной организацией. — Он помолчал с минуту и добавил: — Но боюсь, что такая организация недолго просуществует.

При этих словах Фридун насторожился.

— Почему вы так думаете? — спросил он, стараясь не выдать своего волнения.

— Потому что какой-то предатель помог напасть на ее след. Не сегодня-завтра начнутся аресты. Помните, некогда в Азербайджане, на Тегеранском шоссе, в чайной, вы видели Гусейна Махбуси. Этому матерому провокатору, который служит трем державам и иранской тайной полиции одновременно, удалось проникнуть в организацию. Так-то, мой друг, иностранный капитал не ограничивается ограблением наших естественных богатств. Он разлагает и людей, превращая их в подлецов и негодяев.

Фридун уже не слушал сертиба. Перед его глазами проносились образы товарищей, которые в эту самую минуту находились у Арама Симоняна, он видел виселицы, которые, готовились для них. Ему хотелось вскочить и, не медля ни минуты, помчаться туда, чтобы предупредить их, принять какие-то срочные меры. Но сертиб Селими ждал ответа, и ответ надо было дать. Фридун не сомневался, что в его лице организация приобретет ценного человека, но не считал себя вправе, не посоветовавшись с товарищами, не получив их согласия, открывать сертибу Селими существование такой организации.

— Я затрудняюсь сразу принять какое-нибудь решение, — ответил он спокойно, — но я подумаю над вашим предложением. Во всяком случае трудно что-нибудь возразить против вашего вывода — что так продолжаться дольше не может. Можете быть уверены, сертиб, что все сказанное здесь останется между нами…

Произнеся последнюю фразу, он заметил как облегченно вздохнул сертиб.

Затем Фридун извинился и торопливо поднялся. Сертиб Селими пошел проводить его до ворот.

— Как ваши отношения с Шамсией-ханум? — несмотря на глубокое волнение, спросил Фридун.

— Вы и сами знаете, что она порядочная девушка и не похожа на своего продажного отца. Она не лишена способности постигать правду жизни. Поэтому я открыл ей, что мы с ней жертвы дворцовых интриг и шахского произвола. Мы договорились о том, что если даже нам и придется формально вступить в брак, мы никогда не будем мужем и женой. А когда будут разбиты ненавистные цепи, каждый пойдет своей дорогой и найдет свое счастье.

На прощание Фридун крепко пожал сертибу руку и, сев в машину, бросил шоферу:

— Быстрей в город!..

Вернувшись с работы, Керимхан Азади пообедал и, по обыкновению, принялся за газеты. Хавер убирала и мыла посуду. Маленький Азад строил в углу домик из кубиков и то и дело поглядывал на отца. Видимо, ему очень хотелось что-то сказать отцу, но он не решался.

— Подойди ко мне, сынок! — сказал Керимхан, наблюдавший за ним из-за газеты. — Принеси свои кубики, я помогу тебе построить хороший домик.

Азад собрал в охапку кубики и перетащил к отцу.

— Кем ты будешь у меня, сынок, когда вырастешь?

— Я буду доктором, папа. Я хочу быть, как дядя Симон, — ответил мальчик и перевел взгляд на мать.

Хавер, нежно улыбаясь, кивнула ему головой. Увидя одобрение матери, Азад воодушевился.

— Папа, а почему ты не доктор, а? — спросил он. — Почему, папа?

Хавер подбежала к нему и, обняв, поцеловала.

— Папу некому было учить, сынок. А ты будешь учиться и станешь доктором.

В половине девятого Хавер стала укладывать мальчика, а Керимхан начал собираться к Араму Симоняну.

— Ты скоро вернешься? — спросила Хавер, провожая Керимхана.

— Через час буду дома.

В это время послышался голос мальчика, звавшего отца. Керимхан подошел к постельке сына, поцеловал его в лоб, поправил на нем одеяло и, когда мальчик закрыл глаза, вышел из комнаты.

— Не опаздывай, Керимхан! Пожалуйста, — умоляюще сказала Хавер, провожая мужа через двор до калитки.

— Хорошо, моя Хавер. Я приду скоро, — обещал он и поцеловал ее в глаза.

И долго, пока Керимхан шагал по затихшим улицам Тегерана, не выходил у него из головы беспокойный и полный любви взгляд Хавер.

Дойдя до конца переулка, он свернул налево, где в кафе "Нобахар" его должен был ждать Гусейн Махбуси. Ему хотелось бы, сказал приятель, пойти к Араму Симоняну вместе с Керимханом.

— В первый раз мне одному как-то неудобно, я их не знаю — объяснил он.

Керимхан не успел дойти до кафе, как Махбуси вышел ему навстречу.

— Мы не опоздали? — с лихорадочной поспешностью спросил он.

Гусейну Махбуси не терпелось; он горел единственным желанием, чтобы все совершилось как можно скорее.

По обыкновению, на стук вышел Арам. Войдя во двор, Керимхан представил ему Гусейна Махбуси. На всю жизнь, запечатлелись в памяти Арама неприятные глаза, сверкнувшие на него в полумраке.

Уже собралось несколько рабочих с табачной фабрики, из типографии и один учитель. Керимхан вопросительно посмотрел на Арама, не видя среди собравшихся Фридуна и Гахрамани.

— Мы не будем больше ждать, — поспешил ответить Арам, поняв молчаливый вопрос Керимхана. — Можем начинать. Собственно говоря, нам сегодня и обсуждать нечего, — продолжал Арам. — Надо лишь дать определенные поручения каждому из собравшихся. Начнем с Гусейна Махбуси.

При этих словах Махбуси беспокойно заерзал на стуле. Не успел Арам выговорить еще слово, как до его слуха донесся необычно громкий раздраженный голос отца, а в след за тем послышался топот тяжелых сапог, и на пороге появились три жандарма с револьверами в руках.

— Руки вверх! — скомандовали они, подняв оружие.

Не теряя ни секунды, Арам с изумительной ловкостью выпрыгнул в окно.

Вслед ему раздались выстрелы и страшный, полный отчаяния и ужаса, крик женщины. Это кричала его мать, очевидно решившая, что выстрелы сразили сына.

Выбежав из переулка на большую улицу, Арам вскочил в первый попавшийся экипаж и назвал улицу, где проживал Фридун. Он торопился предупредить товарищей о провале.

Шофер Шамсии привез Фрпдуна прямо на улицу, где находилась квартира Снмоняна. Не доезжая до цели, Фридун остановил машину и отпустил шофера. Сейчас он был осмотрительнее, чем когда бы то ни было.

На углу, у дома Симоняна, Фридун заметил черный полицейский автомобиль. У него уже не оставалось сомнений в том, что предательство свершилось. Фридун вошел в ворота напротив дома Симоняна и, спрятавшись в тени, стал наблюдать.

Вскоре дверь дома отворилась, и оттуда вышла большая группа людей. При тусклом свете уличного фонаря Фридун различил среди них врача Симоняна и Керимхана Азади.

"Все кончено! — подумал он. — Погибло все!"

Точно человек, получивший внезапный удар по голове, он опустился на сырые кирпичи и в этот момент услышал шум отъезжавшей машины.

Но предаваться отчаянью было нельзя. Надо было немедленно что-то предпринять, — прежде всего предупредить остальных товарищей. И Фридун, вскочив, поспешил к себе домой.

Там он застал Арама Симоняна и Ризу Гахрамани.

— Как хорошо, что хоть ты спасся! — воскликнул Фридун, обнимая Арама. Я уже не надеялся увидеть тебя.

— А я очень боялся за тебя. Потому и поспешил прямо сюда.

— Сидеть здесь бесполезно, а может быть, даже опасно, — решительно сказал Фридун. — Пойдем предупредим товарищей. Но прежде всего надо скрыться тебе, Арам. Ты не должен показываться на улицах. Но кто бы мог тебя укрыть?

Арам назвал Курд Ахмеда, знакомую чайную и другие, по его мнению, безопасные места, но Фридун отвел их. Наконец они остановились на хорошо им известном старом Саркисе, стороже армянской церкви.

Проводив Арама до дома Саркиса и обеспечив ему там надежное убежище, Фридун и Гахрамани распрощались с товарищем.

— Никуда не выходи, мы каждый день будем сообщать тебе новости, обещал Гахрамани, прощаясь.

— Берегите себя, — с беспокойством ответил Арам. — Предупредите Курд Ахмеда!

— О нас не беспокойся!..

Выйдя от Саркиса, они взяли извозчика и поехали к Курд Ахмеду. Его сестра ответила им, что брат еще не вернулся.

Уходя, они попросили передать Курд Ахмеду, чтобы он, когда приедет, никуда не выходил и ждал их дома.

Так побывали они еще у нескольких товарищей, предупредив их о грозящей опасности.

Наиболее трудной, наиболее мучительной казалась им предстоящая встреча с Хавер. Как воспримет великое горе эта несчастная женщина? Найдет ли в себе силы мужественно встретить страшный удар? А маленький Азад?

И все же надо было пойти к ней, как бы тяжело это ни было. Но тут они вспомнили об опасности, которая, может быть, уже грозит им в этом доме, и вынуждены были отказаться от посещения Хавер. Надо было выждать. Иного выхода не было.

Лишь спустя два дня им удалось через одну нищенку назначить Хавер встречу в доме старика Саркиса, у которого скрывался Арам.

Когда Фридун увидел вошедшую Хавер, ему подумалось, что более тяжелой минуты в его жизни не было. Женщина пришла с маленьким Азадом, в испуганных глазах которого таился скорбный недетский вопрос.

Побледневшая и осунувшаяся за эти дни, Хавер устремила на Фридуна немой, напряженный взгляд.

Всю жизнь впоследствии Фридун вспоминал о том, как твердил он дрожащими губами слова, смысл которых сам в эту минуту не понимал.

— Керимхан жив и здоров, сестрица Хавер, ничего страшного. Не бойся! повторял он.

Фридун и товарищи ожидали, что Хавер начнет плакать и стенать. Но Хавер молчала.

— Сестрица Хавер, — сказал тогда Гахрамани, — мы братья Керимхану и тебе. Мы просим тебя набраться терпения, выдержать это испытание.

— Я это знала, — после долгого молчания разомкнула наконец губы Хавер. — Все это я заранее знала.

Хавер сидела, точно онемев от скорби. Обняв Азада, судорожно прижавшись щекой к его щеке, она молчала, и Фридуну трудно было понять, плачет ли она так беззвучно, или напряженно думает над тем, как уберечь своего сына от гибели.

Была уже ночь, когда они усадили дрожавшую всем телом Хавер в фаэтон и отвезли домой. Оттуда они поспешили к Курд Ахмеду, но тот все еще не вернулся с поездки.

Всю ночь они провели в поисках дальнейших, наиболее безопасных путей работы группы и решили собраться через два дня в доме Рустама, одного из самых верных товарищей.

— Отказаться от борьбы, отступить было бы подло, — сказал Риза Гахрамани. — Или кончу жизнь на виселице, или увижу день падения пехлевийского режима!

— Наступит этот день! — уверенно сказал Фридун и, пройдясь по комнате, остановился у окна.

Небо на востоке бледнело, а над Тегераном все еще стояла густая тьма. Это было покрывало ночи, доживавшей последние свои минуты. И вдруг Фридун увидел, что небо окрасилось в пурпурно-алый цвет. Рождался новый, прекрасный день, в торжество которого Фридун верил и которого ждал всей душой, всем сердцем. Казалось, это гигантский факел — факел свободы распространяет ликующий свет по лицу земли.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Керимхану Азади казалось, что он переходит через реку, ширина которой не имеет предела. Борясь с течением, он идет и идет, а противоположного берега все не видно. И тогда он, объятый отчаяньем, бросается в ледяные волны реки, и от холода немеет все его тело.

Ну вот наконец страдания его окончились, и тело отдалось полному покою. Но нет! Это не полный покой. Где-то в самой глубине сердца продолжает ныть какая-то точка.

Когда после долгого беспамятства Керимхан пришел в себя, он с трудом восстановил в памяти все события последнего времени: как он был задержан, как перенес арест, пытки и, наконец, заточение в эту ледяную темную камеру, которая напоминала поставленную стоймя могилу.

Иногда в памяти Керимхана оживали и более отдаленные события его жизни: детские годы, каторжный труд, первый арест и ссылка. Но чаще всего перед его глазами возникала Хавер, и в эти минуты ему казалось, что сырая темница наполняется ароматом весны.

Но теперешнюю жизнь Хавер он боялся себе представить: это могло сломить его, ослабить силу сопротивления, поколебать волю.

И тогда он начинал думать о Фридуне, о Курд Ахмеде, радовался за Арама, которому удалось выскочить в окно и, очевидно, скрыться. Мысли о друзьях вливали в него новые силы и бодрость.

Лишь одного он не мог вспомнить и определить: сколько времени он находится здесь? И как было бы хорошо, если бы он установил хотя бы одно: ночь сейчас или день?

Часто вставал перед его глазами и Гусейн Махбуси. Керимхан отгонял закрадывавшиеся в его душу сомнения. Ему страшно было подумать, что в провале организации виноват он сам со своей излишней доверчивостью. Эта мысль была для него мучительнее всех пыток и истязаний.

"Но ведь арестовали и Махбуси? — успокаивал он себя. — Ведь и этот несчастный, наверное, мучается теперь в такой же стоячей могиле, как я!"

И все же он радовался тому, что не успел познакомить с Гусейном Махбуси Фридуна и Курд Ахмеда. Если он даже честен, то мог под пытками выдать и их!

Это было единственное обстоятельство, которое немного утешало Керимхана.

В один из таких моментов, когда он обретал способность мыслить и вспоминать, неожиданно открылась дверь камеры. Чьи-то руки схватили его и выволокли в коридор.

Больно резанул по глазам свет фонаря.

Керимхана повели к серхенгу Сефаи. В коридоре он встретил согбенною старца, который шел под охраной жандармов. Поравнявшись, Керимхан узнал в нем доктора Симоняна. Симонян тоже узнал в нем его, и по лицу старика скользнула слабая улыбка.

Голова доктора была забинтована. По всему лицу проходила вспухшая красная полоса, очевидно, след от плети.

"Перенесет ли старик эти мученья?" — с болью подумал Керимхан.

Целых два часа пытал Керимхана серхенг, требуя, чтобы тот назвал сообщников, указал, где бы мог скрываться Арам. На все вопросы Керимхан отвечал, как и раньше:

— Не знаю.

— А Фридуна… тоже не знаешь? — вдруг спросил серхенг с расстановкой.

Керимхана первую минуту будто поразили в самое сердце.

"Неужели выдали? — подумал он, и тотчас же перед его глазами встал всегда улыбающийся, умный, добрый Фридун. — Если даже его приведут сюда и поставят перед моими глазами, у меня будет один ответ: "Не знаю" — твердо решил Керимхан про себя.

— Нет, не знаю, — не моргнув глазом, ответил Керимхан серхенгу.

— Послушай, — тоном сочувствия начал серхенг. — Ведь ты напрасно губишь себя. Ты стараешься отрицать ясные как день вещи. А это что?

Серхенг показал Керимхану небольшую записную книжку, отобранную у него при обыске, и прочитал: "Повидать Фридуна".

— Рассказывай теперь, что это за Фридун? Кто он такой? "Ага, значит, никто ничего не рассказал! — подумал Керимхан с радостью. — Они не знают даже, кто он такой".

Серхенг настойчиво повторил вопрос.

— Не знаю я, — ответил Керимхан. — Мало ли на свете людей по имени Фридун…

Серхенг наотмашь ударил его по лицу.

— Увести! — приказал он жандармам.

Керимхана потащили в соседнюю комнату. Два здоровенных жандарма раздели его и стали бить резиновыми дубинками. Керимхан собрал последние силы и, приподнявшись, бросился на жандармов. Один из них ударил Керимхана дубинкой по голове. У Керимхана потемнело в глазах, голова закружилась, и он упал без памяти.

Придя в сознание, Керимхан увидел себя в той же сырой и темной камере.

"Что это?" — почувствовав острую боль в левом глазу, подумал он…

Он пытался приподнять веко, повернуть глазом. Тщетно. Тогда он догадался, что ему выбили глаз. Не выдержав невыносимой боли, он снова впал в беспамятство.

Придя в себя, Керимхан услышал какие-то голоса. Открывали дверь. Его приволокли в другую камеру, которая была просторнее; в ней стояли даже две койки.

Вскоре пришел врач и наложил на вытекший глаз повязку.

"Наверное, следствие кончено и теперь будет суд", — решил Керимхан.

В этой камере он провел день и еще ночь. На другой день дверь открылась, и, как шесть-семь лет тому назад, к нему в камеру втолкнули кого-то. Новый узник упал ничком и принялся тяжко стонать.

Керимхан сразу узнал Гусейна Махбуси. Тот, как бы не подозревая присутствия в камере другого узника, все еще стонал, не подымая головы от пола.

— Не ной! — проговорил Керимхан сухо. — Встань, садись на койку.

Махбуси на минуту притих. Потом пошевельнулся в полумраке. По-видимому, хотел подняться.

Керимхан взял его под руку и усадил на койку. Стоны Махбуси сменились плачущими вскриками.

— Осторожно, брат мой Керимхан, осторожно! Эти негодяи живого места не оставили на мне.

Керимхан ничего не ответил. Молчал и Махбуси. Казалось, в темной и немой камере они изучают друг друга.

Наконец это безмолвие стало угнетать обоих. Первым тяжелое молчание нарушил Гусейн Махбуси:

— Я рад, что мы в одной камере. Вместе и горе кажется легче.

Он снова всхлипнул. Керимхану даже стало жаль его. Слово, сказанное от всего сердца, поднимало человека в его глазах. В голосе Махбуси он уловил нотки искренности.

Не так же ли подавляло одиночество и его самого? Разве не счел бы и он за счастье иметь рядом с собой человека, да любое живое существо — собаку, кошку, даже крысу?

— Эх, Гусейн! — отозвался он на жалобы Махбуси. — Таких мучений, как в этот раз, я никогда не испытывал. И думаю, как выносливо тело человека! Тебя не искалечили?

— Дышать не могу. Сломали ребро. Но теперь мне лучше. Я думал — умру и избавлюсь навсегда от этой муки.

— Нет, Гусейн, не говори так. Человек никогда не должен желать и искать смерти. Смерть — это ничто, пустота… Жить, жить… Какой смысл желать того, что кладет конец всему? Даже человек, по горло утонувший в горестях и несчастьях, предпочитает жизнь смерти.

— Какое у тебя твердое сердце Керимхан! Но я, по правде говоря, желаю только скорой смерти.

— Не малодушничай! Все это пройдет. Темницы, в которых нас сегодня гноят, завтра будут снесены. Как знать, быть может, когда-нибудь на месте этой тюрьмы будет разбит сад. А вот здесь, где находится наша мрачная камера, вырастет розовый куст… Каждую весну будут на нем распускаться ароматные розы. И разве не вспомнят тогда нас будущие поколения? Наши Азады?.. Вспомнят! Непременно вспомнят! Но я верю, что и мы сами доживем до этого дня.

— Не верится. На этот раз нам не спастись от виселицы, Керимхан.

Минуту оба молчали. Потом Махбуси добавил:

— Для спасения у нас единственный путь.

— Какой? — живо спросил Керимхан. — Если для этого надо грызть землю, я готов на все.

— Братец мой Керимхан! Нам нет спасения. Мы погибнем. А тем путем, который сулит нам спасенье, мы, конечно, не пойдем. Ведь мне не раз предлагали: назови хотя бы одного из своих товарищей — получишь свободу. Меня били, истязали, но я ничего не сказал. Теперь я убедился, что и с тобой поступали так же. Сердце на части разрывается. Как ты думаешь, братец? Может… может, назвать одного, двух, чтобы избавиться от этих мучений…

— Как? — глухо спросил Керимхан, не веря своим ушам. Охая и стеная, Махбуси повторил свой вопрос.

Душу Керимхана вновь всколыхнули страшные сомнения: "А не я ли действительно виновен во всех наших несчастьях?"

Махбуси понял его молчание как признак колебания и нерешительности и стал смелее:

— Брат мой, я совершенно выбился из сил. Ты, я вижу, не в лучшем состоянии… Керимхан, друг, давай только скажем, где находится Фридун… Его, наверно, там уже нет. Но они оставят нас в покое. Подумай, у тебя жена, ребенок…

Эти слова, этот заискивающий, плаксивый голосок разрешили все сомнения Керимхана. Он быстро повернулся л, схватил сильными руками Махбуси за горло, подмял его под себя.

— Негодяй! Это ты нас предал! Теперь ты хочешь, чтобы и я предал своих товарищей?!

Внезапно дверь камеры распахнулась. Трое здоровенных тюремщиков набросились на Керимхана, вырвали Махбуси из его рук и еле живого унесли из камеры.

— Перевести его в прежнюю камеру! — приказал подошедший серхенг Сефаи.

И Керимхана опять водворили в камеру, которая напоминала поставленную стоймя могилу.

Теперь он не сомневался в том, кто был в действительности Гусейн Махбуси. Понял и всю непоправимость своей ошибки. И, прижавшись головой к мокрой стене, он зарыдал.

После ареста Керимхана Хавер долго и мучительно раздумывала над своим положением. Она не могла представить себе, что ее ждет завтра? Что будет с ее сыном? Арест доктора Симоняна, и исчезновение Арама лишили ее последней надежды на спасение. Она знала, что куда бы она ни пошла, в какие бы двери ни постучалась, повсюду услышит один ответ: "Убирайся прочь! Работы нет!" Нищенствовать? Или?.. Разве мало было молодых женщин, которые ради куска хлеба продавали свое тело?

Она знала, что по городу шныряют сотни бесчестных маклеров, которые вербуют в публичные дома девушек и молодых женщин, попавших в тиски нищеты и голода. Нет, она предпочтет лучше покончить с собой! А Азад? На кого же она оставит сына? Только мысль об Азаде мешала Хавер исполнить свое страшное решение.

Шла вторая неделя после ареста Керимхана.

Однажды вечером Хавер сидела у себя в комнате и печально следила за Азадом, который играл тут же. Она не замечала, что по лицу ее катятся слезы.

Раздался стук в калитку. Хавер вышла во двор. На ее вопрос из-за калитки послышался незнакомый женский голос:

— Открой, сестрица Хавер-ханум, открой! У меня к тебе дело.

Хавер открыла. Вошла женщина лет пятидесяти, накрашенная, напудренная. Ее внешность и манеры не предвещали ничего доброго…

Женщина обвела комнату взглядом и презрительно поджала губы.

— Убогая комнатенка, — проговорила она, — и сырая. Здесь невозможно жить человеку.

— Уж какая есть! — сказала Хавер сухо.

— Почему, Хавер-ханум? Такой молодой, красивой женщине, как ты, не следует жить в такой лачуге.

Хавер смолчала.

Женщина оглядела находившиеся в комнате вещи и отозвалась о них с тем же презрением. Потом перевела разговор на тяготы жизни, выразила сожаление по поводу постигшего Хавер несчастья.

Хавер надоело слушать ее болтовню, и она решила справиться у посетительницы, кто она такая.

— Неужели ты меня не знаешь? — спросила женщина, растянув в улыбке свой и без того большой рот. — Ведь мы соседи; я живу в третьем от тебя доме. А зовут меня Гамарбану-ханум.

— Не знаю… Не приходилось слышать…

— Ты не знаешь, а я тебя знаю. Потому и пришла. Хотелось посмотреть, как ты живешь, что поделываешь? Может быть, нуждаешься в чем-нибудь?

— Спасибо, я ни в чем не нуждаюсь.

— Не говори так, милая. От отца наследства не получила, от матери тоже, на что же ты можешь жить? А за этот рваный коврик и пяти кранов не дадут.

И Гамарбану уставилась на Хавер. Она задалась целью — либо выудить у нее нужные сведения, либо завлечь в свои сети и присоединить к обществу других ханум. В обоих случаях Хавер была для нее кладом. Но выведать у нее тайну общества было бы прибыльнее: угодив мистеру Гарольду и серхенгу Сефаи, можно было получить прекрасное вознаграждение.

И Гамарбану, смягчив голос, произнесла сочувственным тоном:

— Бедная моя голубка! Какая беда стряслась с тобой! Да поможет тебе аллах!

Резко изменившийся тон женщины возбудил в Хавер подозрение.

— Бедное дитя! Разве не жалко, чтобы такой мальчик остался сиротой! притянула к себе непрошенная гостья маленького Азада.

Хавер передернуло от этих слов.

— Зачем сиротой? Я же не умерла!

— Скажи, а разве у твоего мужа не было товарищей, друзей, которые помогли бы тебе? — спросила женщина вкрадчиво.

— Кто же не имеет друзей? — уклончиво ответила Хавер.

— Да, я знаю, что есть, — сказала Гамарбану и придвинулась к Хавер поближе. — Но, может быть, ты опасаешься идти к ним? Тогда дай мне адрес, я сама разыщу их. Пойду и принесу тебе от них все, что надо.

Настойчивость женщины еще более усилила недоверие Хавер, и она ответила сдержанно:

— Спасибо, мне посредницы не нужны.

Эти слова задели Гамарбану, но она сдержала гнев и, переменив разговор, коснулась того самого пункта, о котором Хавер думала с таким ужасом. Гамарбану рассказала о том, что в ее заведение ежедневно приходят десятки таких, как Хавер, и среди них есть даже замужние, вполне приличные женщины.

— Будешь жить припеваючи. Не умирать же тебе с голоду. А когда мужа выпустят из тюрьмы, перестанешь ко мне ходить.

Услышав эти слова, Хавер пришла в такую ярость, что, не раздумывая, схватила с пола большие щипцы для угля.

— Вон отсюда! — закричала она, потрясая ими. — Убирайся, пока я не размозжила тебе голову! Вон!

И она выгнала Гамарбану на улицу, крикнув вслед:

— Если еще раз придешь, считай себя мертвой!

Ночью, — она еще не ложилась, — в дверь опять постучали. На этот раз пришла знакомая нищенка. Она передала Хавер запечатанный пакет.

— Возьми, сестрица Хавер. Это передал Фридун, сказал, чтобы ты не отказывала себе ни в чем.

У Хавер не хватило сил даже поблагодарить.

После ухода женщины она развернула пакет: в нем было пятьдесят туманов.

В эти дни Фридун внимательно следил за газетами, пытаясь по сообщениям, которые носили сугубо сенсационный характер, и бессодержательно крикливым политическим статьям угадать замыслы официальных кругов относительно арестованных членов организации.

Однажды при просмотре очередных номеров газет внимание Фридуна привлекла небольшая заметка в газете "Седа", помещенная под крупным заголовком:

"Один из преступников бежал. Розыски беглеца".

В заметке сообщалось о бегстве одного государственного преступника из тюрьмы Гасри-Каджар. Далее шли рассуждения о недостаточной бдительности тюремного начальства, и в заключение говорилось о недостаточном внимании министерства внутренних дел к этим "непорядкам".

Пробежав без всякого интереса эти рассуждения, Фридун отложил газету и задумался: кто бы это мог быть и как ему удалось вырваться из тюрьмы?

Сообщение газеты вызвало у него сомнение: "А не является ли все это хитростью тюремщиков?"

И так как Курд Ахмед уже приехал и ждал его у себя, Фридун не медля отправился к нему.

Курд Ахмед приехал из Азербайджана и Курдистана с хорошими вестями.

— Ненависть к центральному правительству в этих районах безгранична, рассказывал он. — Все ждут лишь первого сигнала, и мне кажется, что мы могли бы начать именно оттуда. Начав там восстание, мы скорее достигнем своей цели, потому что народ в Азербайджане и Курдистане настроен не только против помещиков, правителей, полиции, жандармерии, но и проникнут идеей свободы и национальной независимости. Вот почему там легче и скорее можно добиться успеха.

В свою очередь Фридун рассказал ему о том, что случилось в его отсутствие.

— Надо напасть на тюрьму и разнести ее! — воскликнул Курд Ахмед, вспыхнув. Или подкупить тюремщиков и устроить побег.

— Это невозможно, потому что в этом деле заинтересованы и англичане, и американцы, и немцы, и сам Реза-шах… Нет, это неосуществимо!

— Значит, сидеть и ждать?

— Нет, но следует избежать новых жертв, быть может, изменить метод работы. Я тебе как-то говорил о моем друге Селими, которому я доверяю. Через него нам удалось узнать имя предателя. Надо немедленно убрать его.

— Я к твоим услугам. Только укажи мне его, и я растопчу изменника.

Вскоре пришла и Хавер. По всему было видно, что она сильно взволнована.

— Братец Фридун, — начала она, не дожидаясь вопроса, — я вам говорила об одном человеке, который с первого же знакомства возбудил мое недоверие. Этот человек Гусейн Махбуси.

— Мы уже знаем, дорогая Хавер, что он предатель, — прервал ее Фридун. Но не так легко поймать его!

— Он приходил сегодня ко мне, — взволнованно сказала Хавер.

— Как? — удивился Фридун. — К тебе?

— Да, ко мне. Говорил, что ему удалось бежать из тюрьмы и что теперь он скрывается. Говорил, что имеет поручение от Керимхана повидаться с тобой. Просил меня свести вас.

— Когда он должен снова прийти?

— В среду вечером.

— Прекрасно, — вмешался в разговор Курд Ахмед. — Как только он появится, веди его сюда. Здесь самое удобное место для такой встречи.

Условившись об этом, они попрощались с Хавер.

Когда Гусейн Махбуси, внезапно появившись у Хавер, объяснил ей, что он бежал из тюрьмы, Хавер не поверила ему. Она взглянула в его вороватые глаза и поняла, что он лжет.

— Ты спрашиваешь, где сейчас Фридун? — спокойно сказала она. — Я знаю это место, только я сначала повидаю его сама, а потом передам тебе его ответ.

Через день после встречи Хавер с Курд Ахмедом и Фридуном Гусейн Махбуси явился вторично. На этот раз он принес новенький костюмчик для Азада.

— Он всем нам дорог, как сын! — сказал он.

Расспросив Хавер о здоровье, он перешел к делу: видела ли она Фридуна?

Хавер предложила сейчас же идти к Фридуну.

Гусейн Махбуси задумался на минуту, потом сказал, что сейчас не может у него важное поручение.

Хавер не настаивала, чтобы не возбудить в нем подозрения.

Гусейн Махбуси посидел еще немного, рассказал о том с какой похвалой отзывался Керимхан о Фридуне.

— А чем Фридун занимается? Где служит? — как бы невзначай спросил Махбуси.

— Учится в университете, — коротко ответила Хавер.

Она даже не представляла себе, в какую пучину бедствий толкнула Фридуна этими неосторожными словами.

Веселым вошел к фон Вальтеру старший жандарм Али, но вышел от него пришибленный и озабоченный.

В первое мгновение Али даже не понял предложения фон Вальтера, оно не было похоже ни на одно из прежних поручений. Их Али всегда охотно принимал и легко приводил в исполнение.

— Господин фон Вальтер, здесь я готов сделать все, что прикажете… Хотите, уберу кого надо в один момент… Но там… за Араксом…

— Где бы ты ни был, германские власти всюду постоят за тебя!

— Это место точно заколдовано! — умоляюще воскликнул Али.

— С тобой будет и Залкинд… А через месяц там будет и наша армия.

— Господин фон Вальтер, увольте меня! Пошлите лучше Эрбаба или приказчика Мамеда, кого хотите, только не меня!

Фон Вальтер напомнил Али о полученных им суммах, об имении, которое он смог купить себе в Ардебиле, и добавил:

— Ты не так разговаривал, пока у тебя не было имения. Ты забыл о своих обязанностях? Помни, что я — немец! Я сделаю так, что и самый след твой на земле исчезнет. Ступай и подумай!

Али бомбой вылетел из кабинета и в тот же день отправился к Гамарбану.

До этой минуты ему казалось, что, купив имение в Ардебиле, он поднялся на недосягаемую высоту. За какую-то информацию и убийство нескольких человек немцы осыпали его деньгами. Он уже начал считать их глупцами. Как же он, оказывается, ошибся! Попасть в такую ловушку, из которой нет спасения! При первом же взгляде на его растерянное лицо Гамарбану поняла все. Усмехнувшись про себя, сна проводила Али в отдельную комнату, где уже сидело несколько человек.

— Прошу, примите в свою компанию господина Али — миллионера из Ардебиля! — торжественно представила она его и вышла из комнаты.

Подвыпивший приказчик Мамед, который обычно в это время околачивался у Гамарбану, насмешливо поднял бокал.

— Али — миллионер из Ардебиля! Это не шутка! Пью за здоровье его светлости Али — миллионера из Ардебиля. Только почему ты такой красный?

Али взял протянутый бокал и жадно выпил его.

— Будь проклят твой родитель, фон Вальтер! — прохрипел он в гневе. Собачий сын! Предлагает мне перейти на ту сторону и попасть в руки Чека!..

— Так ведь ты пойдешь не один! — расхохотался Мамед. — Вот познакомься — господин Эрбаб Ханафи! Чего же ты не радуешься? Ведь всякий отправляющийся в ад радуется, когда с ним есть спутник. Прошу тебя, Али, улыбнись!

— Смейся, смейся, приказчик! Придет и твой час!

— А ты как думал, приятель? Уж не за упокой ли души своего покойного родителя осыпал тебя деньгами фон Вальтер? Теперь потрудись срыгнуть все, что слопал. Не так ли, господин Махбуси?

— Не трусь, — сказал Гусейн Махбуси и похлопал старшего жандарма по плечу. — Когда вернешься оттуда целым и невредимым, у тебя будет столько денег, что при желании сможешь купить у Хикмата Исфагани его ардебильское имение.

— Тогда почему ты сам не едешь? — со злобой сказал Али.

Мамед ударил по плечу Эрбаба Ханафи, который молча беспрерывно пил и ел.

— Вместо нашего друга Махбуси едет вот он. Господин Махбуси большого полета птица, а вы — простые галки. Езжайте же скорее, друзья! Тебя там ждут, миллионер из Ардебиля!

— Ладно, Мамед, смейся! — воскликнул Али. — Ты думаешь, такой же комедии не сыграет с тобой господин Гарольд? Клянусь аллахом, он с тобой еще такое сделает, что мы будем благословлять нашего фон Вальтера. Скоро и мистер Гарольд прикажет тебе: а ну-ка, господин приказчик Мамед, извольте-ка переправиться на тот берег Аракса да поджечь Баку! Посмотрим тогда, как ты будешь бить себя по голове!

— К тому времени ты уже будешь в Чека и никак не сможешь увидеть меня в таком положении.

— Будет каркать! — перебил Мамеда Гусейн Махбуси. — Когда же ты едешь, Али?

Но Мамед не дал Али ответить.

— Тише, вы! Я убежден, что Гамарбану подслушивает за дверью. Ведь она все передаст фон Вальтеру.

— Ах он, собачий сын! Подумай только, чьими услугами пользуется! Услугами сводницы! Тьфу! — И Али громко сплюнул.

Но Мамед закрыл ему рот рукой.

— Молчи, осел! Чем Гамарбану хуже тебя?

Эрбаб Ханафи, молодой человек, разыгрывавший еще недавно роль мужа Гюльназ, опорожнил свой бокал и теперь старательно закусывал жирным куском люля-кебаба.

— Вот кто нашел подлинный путь к истине! — воскликнул Мамед. — Сидит, точно воды в рот набрал. Со стороны можно подумать — ангел невинный. А ведь этот парень за один месяц придушил троих.

Но тут Гусейн Махбуси снова перебил его, обратившись к старшему жандарму:

— Так каковы же твои планы, Али?

— Недаром меня зовут Али, — самодовольно сказал бывший жандарм. Как получу деньги на дорогу, сбегу к шахсеванам. Я еще не сошел с ума, чтобы добровольно отдать себя в руки большевиков.

— Пустое говоришь, — прервал его Мамед. — Никакие шахсеваны тебе не помогут. В Иране ты хоть в расщелине меж двух камней спрячься, фон Вальтер разыщет и размозжит тебе голову. Тот же Махбуси поможет тебя найти, а твой приятель Ханафи задушит. И обойдется фон Вальтеру это предприятие недорого всего двести туманов. Ха-ха-ха!.. — И Мамед покатился со смеху.

— А цена твоей головы — вот она! — крикнул взбешенный Али и, схватив бутылку из-под вина, размахнулся и ударил ею приказчика по голове.

Коротко охнув, Мамед свалился на пол.

— Что тут такое, господа?! — вбежала в комнату подслушивавшая их разговор Гамарбану.

— Ничего особенного, — совершенно хладнокровно сказал Гусейн Махбуси. Принеси мокрую тряпку, ханум…

— Я разобью башку всякому, кто станет помогать ему, — взревел Али, хватая вторую бутылку. — Пусть умирает, собачий сын!

Гусейн Махбуси сделал незаметный знак Эрбабу Ханафи. Тот поднялся из-за стола и, вытащив из кармана металлический кастет, так ударил Али по затылку, что он, не успев пикнуть, рухнул на пол.

— Позови девушек, — спокойно сказал Гусейн Махбуси Гамарбану. — Пусть возьмут этих глупцов к себе, приведут в чувство и выпроводят вон.

После этого, не оглядываясь на окровавленных приятелей, он вышел вместе с Эрбабом Ханафи.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Весна 1941 года постепенно вступала в свои права. Воздух по утрам был совершенно прозрачен. Небосвод без единого облачка казался бездонным.

Приближался Новруз-байрам, праздник нового года, день весеннего равноденствия. В городе праздновали последнюю среду уходящего года. Многие раскрасили хной пальцы и ногти.

Фридун не замечал, казалось, ни прихода весны, ни приближения большого праздника. Все его мысли были заняты судьбой арестованных товарищей. Дни его проходили в бесконечных хлопотах.

Сертиб Селими, к которому он обращался за помощью, сказал ему, что этим делом занимается сам Реза-шах. По нескольку раз в день шах требует от следствия новых данных. В министерстве внутренних дел кипит напряженная работа. Даже самые близкие друзья сертиба Селими из высших военных чинов отказались в какой бы то ни было мере вмешиваться в это дело.

Фридун думал о том, нельзя ли повлиять на ход дела через Шамсию или Судабу. Ведь серхенг Сефаи был весьма близок с Хикматом Исфагани. А вмешательство последнего помогло бы заменить вероятный смертный приговор хотя бы пожизненной ссылкой. Фридун уже собирался встретиться с Шамсией, но сертиб Селими отклонил этот план.

— Хикмат Исфагани не станет вмешиваться в дело, от которого не ожидает материальной выгоды, тем более теперь, когда у него натянутые отношения со двором. Реза-шах и Хакимульмульк ищут лишь повода, чтобы послать его на виселицу.

— А как Хакимульмульк? Нельзя ли сделать что-нибудь через министра двора?

— О, ты знаешь эту лису! — воскликнул сертиб. — Этот человек способен ради карьеры пожертвовать собственными детьми. И потом он сам сейчас дрожит за свое положение; Реза-шах уверил себя, что его министр спит и видит во сне шахский трон. И кроме того, имеются еще наши "друзья" — вальтеры, томасы, мистеры гарольды. Все они внимательно следят за этим делом…

— Это верно, — согласился Фридун. — Они готовы перегрызть друг другу горло из-за рынков, но когда дело доходит до освободительного движения, тут они сразу объединяются. Настоящая волчья стая! И ведь это не только в Иране!

— Поэтому ваш путь — самый верный путь. И славный путь! Я счастлив, что наконец понял это. Ведь если объединяются эти волки, то с еще большим рвением должны объединяться свободолюбивые люди всего мира. И взоры их должны устремляться к Каабе свободы — к Москве. Иного пути нет…

— Да, не боясь наветов врагов, мы должны прямо сказать об этом нашему народу, — убежденно сказал Фридун.

Даже в эти дни, когда все мысли и чувства Фрпдуна были напряжены до предела, он часто ловил себя на том, что думает о Судабе. И это казалось ему странным, — ведь после исчезновения Гюльназ он весь без остатка отдался борьбе.

Судаба также искала встреч с Фридуном. Не считаясь с общественным мнением, она иногда даже приезжала к Фридуну домой. Правда, во время своих посещений она больше разговаривала с Ризой Гахрамани, который дружелюбно относился к ней, хотя и питал к людям ее круга инстинктивную ненависть.

— Да, она не такая, как они все, — говорил он после ее ухода. — В этой умной девушке есть что-то настоящее, честное и простое. Мне кажется, что ее сердце требует одного, а среда дает ей совсем другое. Да, это тебе не Шамсия-ханум! Уж если такая встретит хорошего человека, будет предана ему до гроба…

Но Фридун еще не потерял надежды встретиться с Гюльназ. Не отвечая, он упорно думал.

— Пойдем выберем к празднику подарок для Судабы-ханум, — предложил как-то Гахрамани. — Ведь она пригласила нас на последнюю среду старого года.

— Но что же купить?

После долгого раздумья Фридуна осенила неплохая мысль. Судаба и ее мать беспрестанно вспоминали об Азершехре. Самым удачным подарком будет, конечно, вид родных мест. В среду Гахрамани почти насильно потащил Фридуна к Судабе.

Ему представлялось, что дочь министра двора живет в роскошном доме, окруженном парком, где цветники и бассейны, а дом этот разделен на женскую и мужскую половины — "эндерун" и "бирун", как заведено это во всех аристократических семействах. Когда же Судаба провела своих гостей через обыкновенный небольшой двор к домику, в котором было всего лишь четыре комнаты, молодые люди едва скрыли свое удивление.

— Господин Хакимульмульк тоже живет здесь? — не выдержал Фридун.

— Нет, — ответила девушка просто, — У него пять больших домов. Этот домик он подарил нам, но никогда здесь не бывает.

— Вы знаете, ханум, мы народ бедный, богатством не обременены, обратился к Судабе Гахрамани. — Поэтому мы не имели возможности принести вам в подарок что-нибудь достойное вас. "Дервиш дарит то, что имеет…" процитировал он. — Но я думаю, что вы будете довольны нашим скромным подношением: мы долго обдумывали…

При этих словах Фридун протянул Судабе гравюру на эмали.

— О, — восхищенно проговорила Судаба и передала гравюру вошедшей в комнату матери. — Посмотри, как прекрасно!

— Что может быть дороже этого? — сказала мать, взглянув на художественно исполненный вид Азершехра, и прослезилась.

Фридун почти все время молчал. Мечтательно смотрел он то на девушку, то на ее мать, чувствуя, что они ему близки и дороги, И все же Фридун пытался подавить в себе серьезное чувство, незаметно все глубже и глубже проникавшее в его душу. Он думал о своем положении, о потерянной Гюльназ, о предстоящем трудном и опасном жизненном пути… И старался умерить свои романтические мечты.

Риза Гахрамани проснулся, как всегда, очень рано, когда еще не взошло солнце, оделся, тщательно умылся и, поев хлеба с сыром, вышел из дому.

Фридун, засидевшийся за работой допоздна, еще спал. Он уже привык к тому, что товарищ его вставал до рассвета, и не просыпался от производимого им шума. Да и Риза Гахрамани, не желая беспокоить спящего друга, старался двигаться как можно тише. Сегодня он так же осторожно, как и всегда, прикрыл за собой дверь и отправился по еще безлюдным улицам города к железнодорожной станции.

Мысли Гахрамани были заняты Серханом, которого он очень любил. Это был первый человек, с которым Риза по приезде в Тегеран познакомился в депо.

Тогда Гахрамани ремонтировал паровоз.

— Браво, мастер! — сказал Серхан, наблюдая за его работой. — Хоть и молод, а мастер. Золотые руки! А у меня уж такая болезнь: встречу хорошего работника, жизнь за него готов отдать.

— Видно, и ты умелец, — ответил ему Риза с улыбкой. — Ведь мастера может оценить только мастер.

— Что верно, то верно! Вот взять бы тебя на паровоз да на полных парах прокатить до Бендершаха. Тогда б ты понял, какой я есть машинист, братец!

Узнав о том, что Риза Гахрамани прибыл в Тегеран недавно и никого в городе не имеет, Серхан радушно пригласил его к себе.

— В пятницу приходи, познакомлю с женой и матерью. Стаканчик чайку выпьем…

Так с течением времени они стали друзьями. Впоследствии появились новые приятели, из которых и сложился подпольный кружок.

Кроме того, Серхану удалось создать небольшие ячейки среди рабочих в Горгане, Шахи, Бендершахе и других городах Мазандеранской провинции. Состояла такая ячейка из пяти — десяти человек, — люди все на подбор, смелые, крепкие и надежные.

И вот, подходя ранним утром к железнодорожной станции, Гахрамани думал о Серхане, который почему-то сильно задержался в пути.

Перед выездом Серхан взял с собой двести брошюр для доставки расположенным по пути его следования ячейкам.

"Не обнаружены ли эти брошюры на паровозе? — в тревоге думал Риза. — А может, он пойман с поличным — при передаче брошюр товарищам?"

Пройдя большое здание тегеранского вокзала, Риза Гахрамани зашагал по рельсам к депо, нарочно избрав путь мимо будки стрелочника Рустама.

Потомственный тегеранец и потомственный бедняк, Рустам пользовался полным доверием Ризы, который часто прибегал к его услугам для связи с Серханом.

Молчаливый и мрачный по натуре, Рустам при виде Гахрамани еще издали покачал головой. Гахрамани, поняв, что Серхан еще не вернулся, прямой дорогой отправился в депо.

Рабочие постепенно собирались. Они были в замасленных, грязных блузах с заплатками; у них были истощенные, землистые лица. Перед началом трудового дня они приводили в порядок свое рабочее место.

Риза Гахрамани, засучив рукава, подошел к паровозу, который ремонтировал уже третий день.

Не прошло и часа, как в депо явился кочегар, ездивший с Серханом, поздоровался с рабочими и прошел к Гахрамани.

— Салам, мастер! — сказал он радушно. — Как живется, как работается?

— Мы — ничего, а как вы? Что так задержались? Все ли в порядке?

— Слава аллаху, все в порядке. На обратном пути попортился наш паровозик у самого Сефидруда, нас и задержали.

— Живой человек и тот болеет, а паровозу подавно можно болеть, улыбнулся Гахрамани.

— Серхан будет ждать тебя и твоего товарища вечером у стрелочника, тихо шепнул кочегар Ризе.

Гахрамани знал, что слово "товарищ" относится к Фридуну.

Вечером, когда солнце зашло и на город опустилась ночная мгла, Риза и Фридун отправились к стрелочнику.

Рустам жил на южной окраине Тегерана, в районе Ханиабада, где узкие улицы и сырые, приземистые домишки наводили уныние. Здесь жил рабочий люд столицы.

Каждый раз, когда они приходили сюда, Фридуну было больно за людей, вынужденных жить в этом смрадном болоте, в грязи, нищете и горе зато именно здесь он яснее всего понимал, во имя чего надо бороться.

Рустам занимал комнату в подвале старого домишки. Войдя во двор, Риза и Фридун свернули налево и, опустившись на несколько ступеней, очутились в подвале, напоминавшем склеп, без света и воздуха. В конце этого склепа стоял обитый крашеной жестью облупившийся сундук, а на сундуке была аккуратно сложена постель, состоявшая из нескольких рваных одеял и ветхих мутак.

На жене Рустама был черный платок, которым она прикрывала нижнюю часть лица. Четверо ребят, как цыплята к наседке, жались к ее ногам, держались за юбку.

Картина, представшая глазам Фридуна в темном жилье стрелочника, напомнила ему семью дяди Мусы. Как мучительна была для старика мысль о будущем своих детей, о горькой доле, которая их ждет!..

Точно желая отогнать эти воспоминания, Фридун провел рукой по лбу и еще раз оглядел помещение.

На стене висела небольшая керосиновая лампа, распространявшая вокруг болезненно желтый свет. На противоположную стену падали уродливые тени.

Фридун подошел к кучке ребят, пугливо озиравших гостей, и взял за руку девочку лет трех-четырех.

— Как тебя звать, дочурка? — спросил он ласково. Девочка ответила что-то невнятное. Мать, которая, подобно всем матерям, горела желанием видеть своих детей резвыми и смелыми, погладила девочку по головке.

— Отвечай громче, дочка. Не бойся!

— Видно, кошка ей язык откусила! — проговорил с улыбкой стрелочник.

Любящий голос матери, ласковая улыбка стрелочника не прошли мимо внимания Фридуна. "Дружная семья!" — подумал он и погладил ребенка по головке.

— Сколько лет старшему? — обратился он к Рустаму.

Тот кивнул на мальчика, который был повыше остальных детей.

— Три месяца как исполнилось восемь, — сказал он с гордостью. — Опора для семьи, кулак против врага!

Риза Гахрамани испытывал особенно теплое чувство к этому обычно угрюмому и неразговорчивому человеку, становившемуся в кругу семьи добродушным и словоохотливым.

— А в школу ходит? — спросил Фридун.

— Какая там школа! — простосердечно отозвался Рустам. — Школа требует денег, обуви, одежды. Я же на мои двадцать пять туманов не могу их и кормить-то досыта. На эти деньги можно жить только впроголодь.

Жалоба мужа не понравилась женщине.

— Будет тебе жаловаться! — вмешалась она. — Господа подумают еще, что ты нищенствуешь. Слава аллаху, куском хлеба обеспечены.

— Видал? — подмигнул стрелочник Ризе. — Как ее задело! Не бойся, жена, это свои люди. Дурного не подумают. Но ты права, не стоит много говорить об этом. Приготовь-ка чаю!

В это время в дверях появился Серхан с каким-то мешком за плечами.

— А ну-ка догадайтесь, кого я вам привел!

За его широкой спиной кто-то скрывался. Присутствующие называли разные имена, но выскочила Ферида:

— Здравствуйте, друзья!

Все радостно ее приветствовали.

Тем временем Серхан опустил мешок на пол и обратился к хозяйке:

— Сестрица Медина, тут немного масла, риса и мяса для твоих ребятишек.

А Ферида передала детям коробку с изюмом, очищенным миндалем и жареным горохом:

— Это азербайджанский подарок!

Медина и Рустам поблагодарили друзей.

— Ну как ты съездила, наша героиня? — спросил Фридун.

— Знаешь, сестра, — обратился Серхан к Медине, — как начнет женщина говорить, не скоро кончит. Дай-ка сначала стаканчик бархатистого чаю.

— Как мулла без плова, так ты без чая не можешь обойтись! — с ласковым упреком сказала мужу Ферида. — Да чтобы последний, десятый, стакан был такого же цвета и так же ароматен, как первый!

— Я и пятнадцатый стакан подам ему такой же душистый, как первый, и того же цвета! — ответила Медина.

Ферида стала торопливо рассказывать о своей поездке и о впечатлении, которое произвела в Тебризе брошюра:

— Рабочим кожвенного завода и спичечной фабрики отнесла я сама… Ухитрилась даже всунуть рабочим германской ковроткацкой фабрики.

Медина подала гостям чай. Серхан отлил его в блюдце и тут же стал пить.

— Душой отдыхаю за чаем, — проговорил он довольно. — Сестрица, потрудись, пожалуйста, налей еще!

Наконец, утолив жажду, он тоже стал рассказывать о результатах своей поездки.

Все брошюры он передал по назначению, а в городе Мазандеране и окрестных селах распространил через надежных людей. Он сообщил также о встрече с руководителями ячеек и о вопросах, которые их волнуют.

— На местах идут аресты среди рабочих, но, к счастью, в числе задержанных нет ни одного из наших товарищей. Власти арестовали тех, кто возбуждал подозрение. Особенно много среди них азербайджанцев. Бесприютные, бездомные, они страдают больше всех, поэтому и свое недовольство выражают открыто.

— Неужели и там есть азербайджанцы? — спросил Фридун.

— А где их нет? Я бывал повсюду от Эхваза до Бендершаха и всюду встречал азербайджанских крестьян и бедняков, скитающихся по стране в поисках работы. На каждую сотню рабочих железнодорожников приходится не меньше семидесяти азербайджанцев. Это не преувеличение. Но к ним относятся особенно бесчеловечно.

— Значит, аресты продолжаются?

— Беспрерывно! Я поручил нашим товарищам добиваться освобождения задержанных.

— При условии, чтобы все это делалось с чрезвычайной осторожностью. Самое главное для нас в данный момент — осторожность и еще раз осторожность! Мы должны не растрачивать, а накапливать силы к решительным выступлениям.

— Ради этого я и побеспокоил вас. Большинство мазандеранских товарищей выразило желание, чтобы мы устроили либо в Тегеране, либо в каком-нибудь другом месте встречу представителей провинциальных организаций со столичными товарищами. Хорошо бы обсудить наши общие задачи и методы дальнейшей работы.

Фридун задумался. В данных условиях такое предложение показалось ему и трудно осуществимым и весьма опасным.

— Сейчас такая встреча невозможна, — сказал он. — Власти насторожились, и нам сейчас нельзя идти на такой большой риск. Но надо усилить живую связь с местными организациями, укрепить их, повести дело так, чтобы правительство не знало, где вспыхнет пожар. Для этого нам надо иметь своих людей в каждой провинции, в каждом городке; людей умных, трезвых, волевых, умеющих самостоятельно разбираться в обстановке и находить применительно к условиям наиболее подходящие методы работы. Судьба нашего движения зависит от этого…

Товарищи сидели допоздна.

— Я хочу посоветоваться с вами по одному дельцу, — сказал, обращаясь к Фридуну, Серхан, когда было покончено с общими вопросами. — Что, если мы устроим эту госпожу, — он кивнул на Фериду, — на какую-нибудь работу? Как вы думаете? По-моему, она была бы полезна среди работниц. Что ты скажешь, Ферида?

— Я сама давно думаю об этом, — ответила Ферида, благодарно взглянув на мужа. — Только боялась сказать тебе.

— Не бойся, жена! Это наши общие интересы, наши общие стремления.

Предложение Серхана понравилось Фридуну. Через Фериду можно было установить крепкую связь с работницами.

— Идея хорошая, но удастся ли ей найти работу?

— Мы все будем искать, — сказал Риза Гахрамани, вставая.

— Постой, — удержал его Фридун. — Есть у меня еще одно небольшое предложение. Оно связано с тем, что полицейские ищейки буквально рыщут по городу. Я хочу, хотя бы временно, перейти жить в другое место.

— Фридун прав. Помогу ему завтра же найти новую комнату, — серьезно сказал Серхан.

Товарищи поддержали его.

Дети уже спали. Во время беседы Фридун изредка поглядывал на них. Несмотря на деловые, волнующие вопросы, мысль о счастливом, светлом будущем этих истощенных малышей не покидала его. Порой ему все же казалось, что на беспросветно мрачном горизонте пробивается яркий, победоносный блеск зари.

Когда после очередного свидания с Курд Ахмедом и Арамом Фридун вернулся домой, Риза Гахрамани встретил его обеспокоенный:

— Идем скорее! Только что была Судаба-ханум. Она так расстроена!.. Тяжело заболела мать. У нее воспаление легких, бредит… Хочет нас видеть…

Их встретила сама Судаба, бледная и похудевшая. Она провела Фридуна и Гахрамани прямо в спальню матери. При их появлении в глазах больной сверкнула радость.

Они спросили о ее самочувствии.

— Стара я! — слабым голосом ответила женщина. — Пора и на покой, дети мои…

При этих словах Судаба припала головой к ее изголовью и заплакала. Мать вынула из-под одеяла худую руку и провела ею по пышным волосам дочери.

Затем больная перевела взгляд на Фридуна.

— Сын мой Фридун, сейчас там, у нас цветет миндаль, — заговорила она. А скоро расцветут абрикосы и яблони. И ивам теперь время зеленеть… Сколько лет я не видела родных мест. Тогда Судабе было всего один год. И тогда зацветал миндаль… А мы приехали сюда…

Голос ее прервался.

— Сын мой, — отдышавшись, продолжала больная, опять обращаясь к одному Фридуну, — почему ты молчишь? Расскажи что-нибудь о родных местах… Разве не слышал ты поговорку: "Обрел родину — обрел веру"? Есть хорошая баяты. Ее напевал мой покойный отец. Давно!.. Очень давно. Тогда мне было лет шесть или семь. — Больная силилась вспомнить слова баяты. Вдруг глаза ее затеплились, и она прочла нараспев:

Жить в отчизне, мой любимый, хорошо!

Быть с ней век неразлучимой хорошо!

Для прогулки краткой лишь иные страны,

Умереть в стране родимой хорошо!

— Дочь моя Судаба! Сын мой Фридун! Увезите меня на родину! Спасите меня из этой темницы! — взволнованно продолжала она. — Дайте умереть там, где глаза мне закроют родные люди! Увезите меня отсюда!..

И женщина со стоном упала на подушки и потеряла сознание.

Судаба закрыла лицо руками.

Через некоторое время, придя в себя, больная нежно взяла дочь за руку.

— Поди, моя красавица, к себе, отдохни немного! — проговорила она ласково. — А я скажу им несколько слов… Иди!

Судаба встала и, пошатываясь, вышла из комнаты.

— Сын мой Фридун! — начала больная слабым голосом, когда дочь вышла. Я тебя считаю своим сыном, потому что ты, как я посмотрю, вскормлен чистым молоком. Я благодарю аллаха, что он свел мое единственное дитя с таким, как ты, честным юношей, рожденным от благородной матери. Что до него, — она кивнула на Ризу Гахрамани, — он тоже мне сын. Я больше не встану. Поэтому слушайте, дети мои…

Больная глубоко вздохнула.

— Вы, наверно, знаете, что Судаба не дочь Хакимульмулька. Отец ее азербайджанец, наш земляк. Это был статный, здоровый, добрый человек. Не чета этому курильщику опиума, чье лицо источает яд. Еще в ранней юности отец Судабы увидел меня и полюбил на всю жизнь. Мне было восемнадцать лет, когда я бежала с ним из дому. Вскоре родилась Судаба. В Тебризе тогда было восстание под руководством Шейха. Отец Судабы тоже присоединился к повстанцам, и вскоре стал первым помощником, правой рукой Шейха. В Тебризе была объявлена свобода. Но из Тегерана — этого проклятого города — послали против восставших войска. Хакимульмульк был в шахских войсках. Как-то этот Хакимульмульк попал в руки моему мужу. Муж отрезал ему левое ухо, остриг усы и отпустил. "Отправляйся в Тегеран и передай привет тем, кто послал тебя", сказал он Хакимульмульку. Вскоре богачи убили Шейха. Муж мой был схвачен ими. Эта старая лиса Хакимульмульк приказал обезглавить его. И труп моего мужа вместе с трупом Шейха волочили по улицам Тебриза. Этого им показалось мало. Тогда каждый из них захватил себе жену муджахида. С тех пор я и стала пленницей этого развратника. Теперь, дети мои, он зарится на мою дочь… Эта старая гиена мечтает о Судабе. Я рассказываю вам все это для того, дети мои, чтобы вы ее защитили. Она совсем одна на белом свете!..

Взволнованный ее рассказом, Фридун молча кивнул головой, а Гахрамани торжественно сказал:

— Обещаем! Пока мы живы, как зеницу ока будем оберегать Судабу-ханум.

Судаба приоткрыла дверь. Почувствовав это, мать позвала ее:

— Заходи, дочка, заходи!

Девушка подошла и села возле больной.

— Я доживаю последние минуты, — с трудом сказала женщина.

— Больше не буду вас беспокоить… Увезите хотя бы мои кости в Азершехр. Похороните там. Я буду лежать спокойно в родной земле.

И больная закрыла глаза.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Сажав в ладони монету, Аяз, весь дрожа от холода и страха, подбежал, шлепая босыми ногами по грязи, к одной из базарных пекарен и, взяв на два крана хлеба, сунул его под мышку и поспешил обратно к матери.

Неожиданно за какой-то сколоченной из досок лавкой он увидел гревшихся на солнце одетых в лохмотья таких же, как и он, ребятишек. Наблюдая издали за ними, Аяз заметил вдруг мальчугана, который, ловко сплетая пальцы, мастерил то верблюжью голову, то зайца, то собаку. Это было так забавно, что Аяз остановился поглядеть на фокусника. Тот продолжал делать фигуры, одновременно изображая тех зверей, которых показывал; он лаял, пищал, мяукал, ржал, блеял. Вокруг него столпились и взрослые.

Вдруг раздался истошный крик какой-то женщины:

— Держи вора!

Все обернулись. Оказалось, что кто-то из компании мальчишек утащил у зазевавшейся торговки пару носков и юркнул в толпу. Женщина продолжала вопить, покрывая своим голосом шум базара.

Подоспел здоровенный жандарм и схватил мальчишку за шиворот. Пытаясь вырваться, мальчишка впился жандарму в руку. Тот вскрикнул от боли, а ребята скопом кинулись на выручку к товарищу. Поднялся невероятный шум, все перемешалось.

С помощью подошедшего полицейского жандарм все же забрал сорванцов, прихватил за компанию и Аяза, и погнал их с базара.

Аяз грустно и растерянно ковылял вместе со всеми на своих худых ножках. Дойдя до каких-то развалин на окраине города, жандарм оставил детей, пригрозил им:

— Если увижу кого-нибудь на базаре, придушу!

Привыкшие ко всему, ребята быстро освоились на новом месте. Одни, привалясь к развалинам, повертывались к солнцу то одним, то другим боком, другие карабкались на стены, третьи, как куры, копошились в земле. Лишь Аяз одиноко стоял в стороне. К нему подошли двое: тот, что выделывал пальцами всякие-фигуры, и тот, что стащил у женщины носки.

— Умеешь в карман лазить? — спросил один из них.

Аяз молча покачал головой.

— А перевалить через стену на чужой двор можешь?

Аяз снова отрицательно покачал головой. Тогда тот, что стащил носки, ударил Аяза кулаком по голове.

— Чего головой мотаешь? Немой, что ли?

— Чего дерешься? — оттолкнул Аяз мальчишку.

Тогда второй оборванец с размаху ударил Аяза по лицу. Рот Аяза наполнился теплой кровью. В отчаянии он ухватил мальчишку за ноги. Началась потасовка. Но двое одолели одного и, оставив Аяза лежать на земле, бросились бежать. Убежали и остальные ребята, унося хлеб и деньги Аяза. Весь измазанный в крови и грязи, Аяз поднялся и сел. Наступили сумерки. С ужасом думал он о том, как ему теперь найти мать и братишку.

Плача, Аяз брел по незнакомым улицам, озираясь на большие и маленькие дома. Ночь он провел с другими бесприютными детьми в каком-то подъезде. Чтобы согреться, они спали там, тесно обнявшись с такими же, как они, бездомными собаками.

Странное дело — наутро Аяз не ощущал никакого голода, как будто и желудка у него не было, и чувствовал себя отдохнувшим и бодрым.

Он снова пошел бродить по городу в надежде найти мать. Открывались лавки. Моросил мелкий дождь. Побродив по городу несколько часов, Аяз почувствовал, как что-то, точно проснувшись, зашевелилось в нем и овладело всем его существом. Это был голод, нестерпимый голод.

Проходя по рядам магазинов, он почуял запах свежего хлеба. Пекарь раскладывал только что вынутые из печи хлебцы по полкам. Аяз еле удержался, чтобы не броситься на эти заманчивые хлебцы. Застыв на месте, он не сводил с них горящих глаз.

Пекарь окинул его пытливым взглядом. Аязу почудилось в его глазах какое-то участие, он сделал шаг вперед.

— Что ты хочешь, малыш? — спросил пекарь по-персидски.

— Я не понимаю, — слабым голосом ответил Аяз по-азербайджански.

Пекарь улыбнулся.

— Ты из Тебриза? — спросил он на ломаном азербайджанском языке.

— Нет, дяденька, я из Ардебиля, — ответил Аяз.

— Ты — сирота?

Аяз рассказал, что потерял мать в городе и не может ее найти.

— Пройди сюда, — сказал пекарь и поднял доску, которая загораживала вход в лавку и в то же время служила стойкой. — Будешь помогать мне.

Так Аяз остался у пекаря. Днем он помогал своему хозяину в торговле, а ночью таскал воду и, чисто помыв ноги, месил ими тесто. Теперь Аяз был сыт, но ни на одну минуту не забывал об отце и матери.

Однажды, горько плача, он рассказал своему хлебопеку о своем горе.

— Я хочу, к своим родителям, дядя!

Старик выслушал его и, по-видимому, пожалел.

— Ладно, малыш, ты работал честно, и я отправлю тебя в Ардебиль, сказал он мягко. — Дам тебе даже немного денег, и ты сам доберешься до своей деревни.

Не прошло и недели, как осуществилась мечта Аяза: пекарь посадил его в кабину шофера огромной красной машины. Она была переполнена людьми и нагружена багажом.

— Помоги ему в Ардебиле проехать в родную деревню, жалко парнишку, сказал пекарь шоферу, которого хорошо знал.

Этот старый хлебопек был первый добрый человек, которого встретил Аяз на все то время, что они с матерью вышли из родного дома. Вглядываясь в его старое лицо, чтобы навсегда запечатлеть его в своей памяти, Аяз невольно вспомнил об отце.

Черные тучи обволокли небо над Тегераном. Ветер, пригнавший их с Каспийского моря через Гилянские леса, к вечеру стих, и тучи, еще больше сгустившись, зловеще повисли над городом. Началась гроза. С каждой вспышкой молнии, точно огненным кинжалом прорезавшей небо, Сария сильнее прижимала Нияза к груди и в страхе шептала:

— Аллах разгневался на людей за их зло и хочет сжечь землю!

Она искренне верила, что гроза предостерегает людей от дурных поступков. Если люди забыли возвещенные пророками указания бога, то провидению ничего не осталось, как напомнить о себе людям через молнии и громы.

Но в то же время надо было защитить горевшее в жару тело сына от ливня и молнии.

Взявши Нияза за руку, она притаилась в укрытии возле базара.

— Ма-ма, хле-ба! - плакал Нияз.

— Проклятье дню, в который ты явился на свет! — не выдержала Сария.

Мальчик, впервые услышавший от матери такие злые слова, зарыдал во весь голос. И это словно встряхнуло Сарию.

— Не плачь, дитя мое! — проговорила она, прижимая мальчика к груди и едва сдерживая рыдания. — Пойдем… Может, отыщем корку хлеба.

Гроза прошла, и Сария покинула укрытие. Пройдя по базару, она вдруг увидела мужчину, который опорожнял у канавы ведро. Это были обычно не употребляющиеся в пищу бараньи кишки.

Подождав, пока мужчина уйдет, Сария промыла в канаве выброшенные кишки и бережно завернула их в подол. На грязных улицах набрала она щепок и бумаги, взяла у какого-то лавочника, что грелся у жаровни, уголек и, уйдя в укромное место за базаром, развела небольшой костер. Нанизав кишки на тонкий прутик, она стала слегка поджаривать их.

— Ешь, сынок! — сказала она, подавая сыну. Соблазнившись запахом жареного мяса, Сария также проглотила несколько кусочков и сразу почувствовала себя бодрее. Но мысль об исчезновении Аяза и Гюльназ не переставала терзать ее. Эти мысли оставили ее только ночью, когда ей снились приятные сны: деревья, канун Новруз-байрама, семья готовится к светлому празднику весны, она моет рис для плова, Гюльназ жарит изюм на масле, а в стороне сидит старик Муса и посасывает чубук…

Наутро, к радости Сарии, горячее солнце залило все вокруг своим живительным светом.

Сария снова попыталась найти какую-нибудь работу. Она стремилась к этому прежде всего из-за Нияза. Мысль, что она может потерять мальчика, приводила ее в ужас. С его утратой оборвалась бы последняя нить, связывавшая ее с жизнью. После потери Гюльназ и Аяза она жила одной надеждой на Нияза и ни на шаг не отпускала его от себя, цепко держа за руку. Даже ночью, когда сон сковывал ее усталое лицо, она не выпускала его из своих объятий.

Но мальчик, которому только что исполнилось семь лет, не мог выдержать длившегося месяцами голода и холода. Нияз таял как свеча.

Жить дальше нищенством было невозможно. И Сария, собрав последние силы, отправилась на шелкомотальный завод. Первое, что бросилось ей в глаза на дворе завода, был большой навес шириной в два-три метра, тянувшийся во всю длину двора.

Под навесом работало до сотни женщин, которые, сидя за небольшими деревянными станками, приводили их в движение.

В глубине двора, где навес кончался, группа других женщин, засучив рукава до локтя, возилась около больших чанов, из которых поднимался пар, распространяя вокруг неприятный запах. Женщину кипятили коконы и мотали шелк.

Самой дерзкой мечтой Сарий было попасть в число этих женщин, работать, как они, и зарабатывать себе и сыну кусок хлеба. Еле волоча ноги, она подошла к стоявшей у чана смуглой женщине.

— Скажи, сестрица, где хозяин?

Смуглая женщина повернула к ней мокрое от пара лицо и, тяжело дыша, сердито огрызнулась:

— Почем я знаю, в какой он преисподней!

Застыв на месте, Сария уже раскаивалась, что обратилась к этой женщине. Такой ответ показался ей дурным предзнаменованием.

Но одна из работниц, девушка с голубыми глазами и пышными каштановыми волосами, подняла голову.

— Почему огрызаешься, Фатьма? У тебя ведь не денег просят? Спрашивают о хозяине, ты и отвечай. — Потом она повернулась к Сарии: — Хозяин в конторе, вон в том конце двора.

Сария поблагодарила и собралась уходить, но не сделала и двух шагов, как та же голубоглазая девушка догнала ее.

— Ты что, работы ищешь? — участливо спросила она.

— Да, дочка! Только бы на хлеб ребенку заработать!

— Если хозяин откажет, — зашептала она на ухо Сарии, — так повидай Гоар-ханум. Она добрая, поможет. Работает в конторе у хозяина. Она высокого роста, стройная, с черными глазами. Сразу узнаешь.

Растроганная участием незнакомой девушки, Сария улыбнулась ей:

— Какое у тебя доброе сердце, дочка! А как тебя звать? Лицо девушки озарилось улыбкой, но она не успела ответить, как грубый мужской голос крикнул:

— Не болтайся, Фируза! Иди на работу!

Это был начальник цеха, и Фируза поспешила к своему чану.

Направляясь к конторе, Сария обернулась, чтобы еще раз взглянуть на добрую девушку, но та уже склонилась над горячим чаном.

Сария шагнула в контору. Это была продолговатая комната, разделенная шелковой занавеской надвое. В первой половине были полки, на которых лежали куски желтого и белого шелка. Посреди комнаты стоял длинный узкий стол, заменявший прилавок.

За прилавком с аршином в руке стоял мужчина с длинным носом и глазами навыкате. Перед ним лежал кусок желтого шелка. Отложив аршин, он помял в пальцах шелковую материю и сказал стоявшему против него господину:

— Чем плохой шелк? Вы только поглядите, какая прочность! Десять лет носи, не износишь! Клянусь прахом пророка, материал мне самому дороже обходится.

— Не могу дать больше! — решительно сказал покупатель и двинулся к выходу, но хозяин остановил его.

— Да куда вы бежите! Гоар-ханум, — обернулся он к занавеске, принеси-ка господину стаканчик чаю.

Из-за занавески показалась высокая красивая женщина. Взглянув на нее, Сария нашла в ней все приметы, названные Фирузой.

— Подай господину стаканчик чаю! — с некоторой робостью в голосе сказал хозяин.

Гоар-ханум молча, ленивой походкой ушла за занавески. Хозяин вынужден был уступить покупателю:

— Ладно, берите, пусть обрушится мой дом!

Он отобрал куски материи и отложил их в сторону. Покупатель дал ему задаток.

— Когда приду за покупкой, уплачу остальное, — сказал он и вышел из конторы.

Хозяин тяжело вздохнул и, устало присев, спросил Сарию, которая стояла в дверях:

— Тебе что, старая?

Сария не успела ответить, как шелковая занавеска раздвинулась и оттуда вышла с самоваром в руках Гоар-ханум. Она шла во двор, чтобы опорожнить самовар, но Сария под влиянием внезапно вспыхнувшей мысли протянула к ней руки.

— Дай, ханум, я его вытрушу и почищу!

Гоар-ханум отдала ей самовар и, гордо подбоченясь, стала, как настоящая барыня, следить за ее движениями. Сария проворно опорожнила самовар, вытряхнула уголья, почистила и подала Гоар-ханум.

— Ты умеешь стегать одеяла, тетушка? — спросила Гоар-ханум.

— В этом деле я мастерица, — похвалилась Сария. — Такие одеяла стегаю, что только ханам ими укрываться.

— А стряпать умеешь?

— Конечно, умею, госпожа!

Гоар-ханум мельком взглянула на хозяина и снова обернулась к Сарии:

— Завтра придешь, я дам тебе шерсть и материю. Сделаешь мне два одеяла. Если понравится, награжу щедро, а нет, прогоню прочь. Где живешь?

Сария коротко рассказала, что пришла сюда из деревни и пристанища не имеет.

Гоар-ханум сказала повелительно:

— Ладно! Возьми своего мальчика и пройди в тот угол двора. Там, рядом с баней, есть землянка. Будешь жить там. Сейчас выкупайся, приведи себя в порядок, а завтра примешься за работу.

Фридун с группой товарищей прохаживался по солнечном стороне университетского двора и прислушивался к разговорам студентов.

— Опасную игру затеяли фашисты, — говорил один из студентов. — Захватив Болгарию, они теперь двигаются дальше.

— Кажется, война меняет свое направление и идет к Востоку.

— Захват Балкан Гитлером создает серьезную угрозу для Советов.

— Знаете, братцы, с Советами тоже шутить опасно, сильная держава!

— Что сильная держава, это верно. Но следует учесть, что у них и идеология совсем иная.

О Советском Союзе студенты говорили сдержанно, как бы опасаясь друг друга, и умолкали, если к ним приближался кто-нибудь, не внушавший доверия.

Здесь, в студенческой среде, Фридун, как и всюду, замечал два лагеря. Симпатии студентов, вышедших из простого народа, преданных идее независимости и прогресса Ирана, были безраздельно на стороне Советов. И наоборот, студенты из богатых семей, из реакционных кругов Ирана рассматривали усиление СССР как несчастье для себя и всячески восхваляли Германию, Англию и Америку.

Обострение политического положения на Балканах и приближение военных операций непосредственно к Ирану придавали этим спорам особенно острый характер.

Фридун систематически передавал товарищам разговоры среди студентов. Товарищи подтверждали, что те же разговоры они слышат и в рабочей среде.

— Сейчас не время сидеть сложа руки, — сказал как-то Риза Гахрамани. Необходимо выпустить хоть листовку, если не можем выпустить брошюру.

И они решили назвать листовку — "Надежда народов и оплот мира".

Вечером того же дня после захода солнца Фридун сидел в своей новой квартире на южной окраине города и обдумывал содержание листовки. Внезапно к нему постучались. Это был Явер Азими, переодевшийся в штатский костюм. Не садясь, он второпях передал Фридуну предупреждение сертиба Селими:

— Положение тяжелое. Заключенных ожидает казнь.

Поняв, что спасти Керимхана, доктора Симоняна и арестованных с ними товарищей не удастся, Фридун после долгого молчания сказал тихо, но внятно, подчеркивая каждое слово:

— Наш долг — продолжать их дело. А если погибнем и мы, придут другие товарищи.

— Сертиб просил передать, что и ему грозит опасность. Он окружен агентами жандармерии.

— Передайте сертибу, чтобы не падал духом. Когда нужно будет, мы его поддержим, как только сможем.

На вопрос Фридуна о настроении в воинских частях Явер Азими ответил:

— Нет ни одной части, где бы не было немецкого офицера. На занятиях солдат готовят к борьбе с русскими.

— А солдаты как?

— Девяносто девять процентов из них — дети крестьян и рабочих. Они не поднимут оружия против русских. А наши товарищи по возможности разъясняют им, что русские — друзья трудового народа.

Фридун попросил его наладить систематическую работу среди близких солдатам младших офицеров. Затем он пошел проводить товарища до калитки.

После ухода Явера Азими Фридун решил включить в листовку специальное обращение к солдатам и младшему офицерскому составу иранской армии. Он чувствовал приближение решающих боев; созданному ими отряду предстояло скоро пройти первое испытание. В день этого испытания они, организаторы и вдохновители, поведут народ в решающее наступление на кровавую деспотию. Но успех этой армии будет зависеть от качества той работы, которую они ведут сейчас в подполье, от степени политической сознательности ее рядовых и командиров.

И накануне решающих боев Фридун готовился пока начать наступление с пером в руках.

Мысли его были ясны и четки.

Фридун уже написал первое слово: "Товарищи" — как вдруг со двора послышался многоголосый человеческий говор.

Отложив перо, Фридун встал. Через замочную скважину он увидел приближавшихся к его дверям двух жандармов и человека в штатском, освещающего дорогу карманным фонарем.

Он распахнул окно, выходившее на задний двор, чтобы выпрыгнуть, но увидел, что оттуда на него направлены ружейные дула.

— Вы привыкли убегать через окно! — влетев в комнату, крикнул жандармский офицер. — На этот раз опоздали!..

Когда Фридун со связанными за спину руками выходил из комнаты, он был внутренне готов противостоять любым испытаниям.

Об аресте Фридуна Ризе Гахрамани сообщила Ферида. В первую минуту он так растерялся, что даже не сразу понял, что сказала ему плачущая Ферида. Он молча стоял, застыв на месте. Но, вспомнив о том, что такая же участь может постигнуть и других товарищей, особенно Курд Ахмеда, Риза начал действовать. Он назначил срочное собрание товарищей в доме старика Саркиса, где скрывался Арам Симонян. Об этом он поручил Фериде немедленно сообщить Курд Ахмеду и Серхану.

Первым на собрание, которое происходило в погребе, пришел сам Риза. Он сообщил Араму об аресте Фридуна. Это известие ошеломило Арама.

— Мы должны спасти его любой ценой! — воскликнул он. — Завтра я переоденусь и выйду в город. Надо действовать! Так, отсиживаясь по подвалам, мы можем потерять поодиночке всех товарищей!

— Выкинь эти бредни из головы! — резко прервал его Риза Гахрамани. Если арестуют тебя, заключенным в тюрьме не станет легче. Нужна сугубая осторожность.

— А как же быть? — нетерпеливо спросил Арам. — Сидеть и спокойно смотреть, как вешают наших товарищей?!

— Что поделаешь, — тихо, но решительно сказал Риза Гахрамани. Выходит, что без жертв не обойдешься.

Когда собрались Курд Ахмед, Ферида и Серхан, Риза Гахрамани сразу приступил к делу:

— Мне кажется, что некоторые товарищи, до сих пор шедшие впереди и руководившие нами, должны хотя бы временно укрыться. Я имею в виду в первую очередь Курд Ахмеда. Предлагаю ему выехать из Тегерана.

— Предложение разумное! — первым высказался Серхан.

— Хорошо! — сказал Курд Ахмед с усилием. — Я попрошу у Хикмата Исфагани разрешения и поеду на север. Кстати там у нас есть кое-какие дела. Руководство нашей организацией в Тегеране будет осуществлять Риза Гахрамани. Помните одно: наступление деспотии и реакции ни в коем случае не должно ослаблять пашу борьбу.

— Наоборот, — возбужденно заговорила Ферида. — Я чувствую себя так, будто сейчас должна идти в открытый бой.

— Но пока что — терпение и выдержка! — заключил Курд Ахмед.

Прощаясь, товарищи расцеловались.

Все мысли Ризы Гахрамани были с Фридуном. Надо было что-то делать, срочно принять меры, хотя бы для того, чтобы задержать следствие по его делу. Иначе оно будет рассматриваться вместе с делом первой партии арестованных, на спасение которых от смертной казни не было надежды. Всякий, кого вздумали бы судить с ними, заранее обречен.

Риза побежал искать сертиба Селими.

Узнав, что Селими находится в доме Хикмата Исфагани, Гахрамани поспешил туда. Привратнику он сказал, что по неотложному делу должен видеть Шамсию-ханум.

Выслушав Гахрамани, Шамсия сильно взволновалась.

— Хорошо! — после некоторого раздумья сказала она. — Дело ранее арестованных находится у серхенга Сефаи. Это близкий приятель моего отца. Я поговорю с отцом, постараюсь уговорить его повлиять на серхенга. Наконец, я сама отправлюсь к серхенгу.

— Как по-вашему, ханум, стоит ли сказать об этом и Селими? — спросил Риза. — Удастся ему что-нибудь сделать?

— Что может сделать господин Селими? — с горечью возразила Шамсия. — Он сам еле носит голову на плечах.

— Но что же нам делать, ханум? — с тревогой спросил он. — Значит, надежда только на вас?

— Я сделаю все, что в моих силах! — ответила сердечно девушка.

— Я рассчитываю на вас, ханум.

Прощаясь с ней, Гахрамани задержался на секунду.

— У меня к вам просьба, — сказал он. — Не говорите пока о происшедшем Судабе-ханум.

Проводив Гахрамани, Шамсия тотчас же направилась к отцу, который полулежал на оттоманке и о чем-то напряженно думал. По выражению его лица девушка поняла, что отец чем-то расстроен.

— О чем ты так задумался, папа? — спросила она, обняв отца, и наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку.

— Я думаю о том, дочь моя, как бы не упустить из рук ста тысяч туманов, — просто ответил Хикмат Исфагани.

Шамсия, обычно не выносившая разговоров о торговле и деньгах, притворилась заинтересованной.

— Какие сто тысяч, папочка?

Хикмату Исфагани было приятно, что в его дочери наконец-то проснулся интерес к таким прозаическим вещам. Он объяснил себе эту перемену тем, что дочь взрослеет.

— При поддержке мистера Томаса я закупил в английском торговом представительстве сто тонн сахара. Я его запрятал и начал закупать весь сахар, какой только был на рынке, рассчитывая на каждой тонне заработать по нескольку сот туманов. Как раз в это время выяснилось, что советское торговое представительство получило большую партию сахара. Если этот сахар будет выпущен на рынок, я погиб. Я потеряю не только сто тысяч туманов прибыли, но еще понесу большой убыток.

— А ты закупи сахар и у русских, — простодушно посоветовала девушка.

— Вот в том-то и вопрос, — продадут ли русские этот сахар мне? Они подымут крик, что нельзя создавать монопольное положение на рынке, нельзя оставлять население без сахара и так далее. Всего, что они могут сказать, нельзя и предвидеть.

Хикмат Исфагани бросил на дочь косой взгляд.

— Хорошей торговле ты меня учишь! Рассказывай лучше о своем деле… Зачем пришла?

Шамсия снова бросилась обнимать отца.

— Обещай, что исполнишь мою просьбу, какая бы она ни была.

— Раньше скажи, что за просьба.

— Нет, обещай, потом скажу.

— Ладно, говори!

Шамсия рассказала, что ни за что ни про что арестовали ее учителя и добавила, что у бедняги остались дома мать и сестры.

— Жалко их, — продолжала она. — Поговори с серхенгом Сефаи, чтобы он выделил дело учителя и разобрал его отдельно…

При этих словах Хикмат Исфагани отстранил от себя дочь.

— Я не могу вмешиваться в эти дела. И ты не впутывайся! Займись-ка лучше чем-нибудь другим.

— Нет, папочка! — сквозь слезы заговорила девушка. — Ты должен это сделать! Разве ради тебя я не готова пожертвовать собой? Если спасешь Фридуна, это может тебе еще когда-нибудь пригодиться… Серхенг ни за что не откажет тебе. Ведь он тебе друг, папа.

— Не откажет! Друг! — проворчал Хикмат Исфагани. — Как бы не так! Сказать легко!..

Потом он поднялся и добавил, сердито глядя в глаза дочери:

— У меня нет никаких друзей. Все они друзья не мне, а моим деньгам. Вот им! Видишь! Им!.. — при этом он вынул из кармана пачку денег и, помахав ими в воздухе, швырнул на стол. — Видишь, этому они друзья! "Друг серхенг Сефаи устроит!.." Знаю, как он устроит! Одна его улыбка обходится мне в тысячу туманов. А за этакое дело он сдерет с меня десять, двадцать тысяч туманов, — И он неистово закричал: — Нет, нет! Я не швыряю денег на ветер!

По выражению лица Хикмата Исфагани девушка поняла, что он действительно палец о палец не ударит для этого дела, и в ее голове мелькнула рискованная мысль.

— Ты должен это сделать, папа! Понимаешь, должен! — настойчиво проговорила она. Тут замешано и мое имя… А это может коснуться и тебя…

Сказав это, она закрыла лицо руками,

Хикмата Исфагани объяли удивление и страх. Он шагнул к дочери и взял ее за руку.

— Или… или… — начал он заплетающимся языком и, испугавшись своей собственной мысли, замолчал. Губы его дрожали. Только теперь поняла Шамсия, на какой опасный шаг она решилась. От стыда и испуга по ее телу пробежал неприятный холодок. Поняв мысль отца, она стала искать способ, как придать иное толкование своему признанию. Тут, подобно утопающему, который хватается за соломинку, она вдруг вспомнила Судабу.

— Фридун возлюбленный Судабы, а она моя лучшая подруга.

Хикмат Исфагани облегченно вздохнул.

— Раз он возлюбленный Судабы, пусть это дело и улаживает господин Хакимульмульк. Мне нет до них дела! — сказал он резко. Но затем на лице его появилась лукавая улыбка. — Впрочем, знаешь что, дочка? Иди и будь совершенно спокойна. Я сам поговорю с серхенгом Сефаи… Даю тебе слово, что мы спасем твоего учителя.

Ничего не понимая, Шамсия вышла. Оставшись одна, она долго думала над возникшим у отца замыслом. Но так и не могла разгадать его.

Шамсия сомневалась в искренности отца, ей казалось, что он дал обещание, чтобы только избавиться от ее приставаний и успокоить ее. Эти сомнения зародили в ней смелую мысль — обратиться к серхенгу Сефаи лично. Она верила, что серхенг не в силах будет ей отказать. Это подсказывал ей женский инстинкт.

И, позвонив серхенгу, она сказала, что имеет к нему небольшое дело и ждет его у себя.

Сама того не замечая, она говорила с ним по телефону так, как никогда не говорила с ним раньше. Голос ее звучал по-особому ласково.

Удивленный и обнадеженный тоном девушки, серхенг Сефаи прибыл точно в назначенную минуту.

Шамсия встретила его благоухающая, в нарядном белом платье. Все это произвело на серхенга впечатление приятного сна.

— Мне кажется, что и тем, кто потерял всякую надежду, иногда улыбается счастье, — проговорил серхенг с нежностью.

Шамсия заявила, что она всегда питала к нему уважение, и приказала лакею накрыть обед на двоих.

После обеда девушка открылась ему во всем и добавила:

— Я знаю, что исполнить мою просьбу очень трудно… Но я убеждена, серхенг, что при вашем уме вы сможете обосновать любой вопрос в желательном вам направлении… Скажите, что это верно!..

Серхенг Сефаи задумался, что-то прикидывая в уме.

— Хорошо! — наконец сказал он и заглянул в улыбающиеся глаза девушки. Для вас я готов даже на риск.

В награду Шамсия протянула ему руку. Серхенг взял эту маленькую теплую ручку и поднес к губам.

"Так я овладею и ее сердцем!" — взволнованно подумал он.

После ухода дочери Хикмат Исфагани довольный прошелся по комнате.

"Ага, господин Хакимульмульк! Теперь я, кажется, поймал тебя за хвост!" — подумал он, потирая руки.

Ему казалось, что наступил момент, когда ему удастся наконец "уличить" Хакимульмулька в антигосударственном заговоре.

Согласно планам Исфагани, следствие по делу Фридуна надо было пока что затянуть, а тем временем шепнуть шаху о роли Хакимульмулька в этом заговоре; серхенга же Сефаи следовало приблизить к себе, обещать ему Шамсию и подсказать, в каком направлении повести дознание, чтобы Хакимульмульк не вышел сухим из воды.

О, тогда… Тогда этой старой лисе не удержать своей головы на плечах!

Исфагани послал человека за серхенгом.

Радушно приняв гостя, поговорив и пошутив с ним, Хикмат Исфагани вынул из шкатулки дорогой бриллиантовый перстень и надел его на палец серхенгу.

— Я заказывал его специально для тебя! Люблю тебя, приятный ты молодой человек!

Хикмат Исфагани, по обыкновению, действовал со всей осторожностью и обходил основной вопрос.

Лишь после обеда, когда серхенг, взглянул на часы, собрался уходить, Хикмат Исфагани задержал его у самого порога и, как бы случайно вспомнив, спросил насчет дела Фридуна. Чтобы рассеять всякие сомнения в серхенге, Хикмат Исфагани намекнул, что этим особо интересуется одно из иностранных посольств.

— Слушаюсь? Я всегда готов к вашим услугам, — сказал серхенг Сефаи, скрыв, что подобный же разговор имел накануне с Шамсией-ханум; затем он добавил, желая набить цену своей услуге: — Выделить дело этого человека будет очень трудно. Но ничего не поделаешь! Я не в силах отказать в вашей просьбе…

Долго после ухода серхенга Хикмат Исфагани прикидывал, во что обойдется ему это одолжение, останавливаясь то на пяти, то на десяти тысячах, и, рассердившись, принялся наконец бранить себя: "Да что ты, глупый человек, мучаешь себя? Пяти тысяч туманов за глаза хватит! Пошли ему, и конец! Считай, что собака слопала".

С таким решением он прилег отдохнуть, но тут его стала мучить новая мысль: "А не ограничиться ли тремя тысячами туманов?.."

Возбужденный и довольный, вышел серхенг от Хикмата Исфагани. Наконец-то этот человек, всегда смотревший на него с высока и считавший себя благодаря своему богатству и влиянию недосягаемым, попался ему в руки. Теперь серхенгу представлялась возможность основательно сбить с него спесь.

Страшна и беспомощна месть маленького человечка, с трудом пробившего себе путь к власти. Серхенг Сефаи относился к разряду таких людей.

О, он не упустит удобного случая! Наконец-то наступил момент, когда он сможет поставить господина Хикмата Исфагани, этого норовистого верблюда, на колени.

И от Хикмата Исфагани серхенг отправился прямо к везиру Хакимульмульку, чтобы через него довести до сведения шаха о причастности Хикмата Исфагани к делу мятежников и таким образом добиться своих далеко идущих целей.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В глубокой тишине выслушали они смертный приговор. После этого их отвели в камеры смертников, объявив, что жить им остается двадцать четыре часа.

Двадцать четыре часа!

Многое могло произойти за эти двадцать четыре часа.

И они все еще не теряли надежды на освобождение. Но с каждой секундой все явственнее и явственнее возникала перед их взорами виселица.

Керимхан знал, что нет ничего более мучительного для человека, чем отсчитывать минуты в ожидании казни. Немало видел он узников, которые сходили с ума, не выдержав этого испытания.

Он вспомнил об одном смертнике, с которым встретился во время южной ссылки. Это был крестьянин населения Намин, убивший помещичьего сборщика податей. Перед казнью он сказал:

— Я умираю, но передайте наминцам, чтобы не давали этому собачьему сыну — помещику — ни одного шая! — и сам набросил себе петлю на шею.

Это воспоминание питало в нем мысль, что человеку, отдающему жизнь во имя справедливости, чуждо сожаление. Жизнь без цели и без идеи казалась ему ничтожной, бессмысленной, ничем не отличающейся от жизни животного.

Раздумывая над тяжелыми днями своей жизни, прошедшей в борьбе за светлые идеалы, он приходил ко все более глубокому убеждению, что можно было действовать с еще большей страстностью, любить еще более могучей любовью.

"Мы сгорели подобно свече, а могли пламенеть солнцем!" — думалось ему.

Даже его чувство к Хавер и те долгие месяцы и бессонные ночи, когда он жил одной мечтой о ней, представлялись ему слабыми, тусклыми, неполными. Сейчас ему казалось, что сердце его было способно на еще более горячую любовь, на еще более сильную привязанность.

Затем он принимался оправдывать себя:

"В плохое время мы жили! Все наши силы растрачивались на борьбу с нуждой и гнетом. Мы отдавали себя на то, чтобы разрушать темницы, которые зловещим призраком омрачали нашу жизнь. Пусть не порицают нас новые поколения, которые будут жить свободной, светлой жизнью. Они насладятся и прелестью свободы, и возвышенной любовью, и красотой природы. А мы не имели возможности досыта налюбоваться даже голубым небом, мерцающим звездами, но зато завоевали им это право…

От таких мыслей на душе Керимхана становилось спокойнее.

"Всего себя отдал я борьбе за то, чтобы люди были счастливы, и делал это не ради славы, не ради карьеры и денег, — продолжал размышлять Керимхан. — Может быть, будущие поколения найдут, что я недостаточно умело боролся, но они никогда не бросят мне упреки в нечистых замыслах, в эгоистических побуждениях. Они не смогут не почувствовать всей чистоты моих помыслов. И они почувствуют это, потому что высокие идеи не подвержены разрушающему воздействию времени…"

Эти мысли даже в тюрьме избавляли его от мук одиночества и заставляли забыть о толстых каменных стенах. Он чувствовал себя все время словно в кругу товарищей, искренних, мужественных, честных рабочих людей. И это придавало ему силы, укрепляло его волю.

От этих светлых мыслей Керимхана оторвали, сообщив, что вечером ему будет предоставлено свидание с семьей. Это сообщение заставило так затрепетать его сердце, как оно никогда, быть может, не трепетало. Он увидится с Хавер! Это будет последнее их свидание.

Несчастная Хавер! Как перенесет она эту последнюю встречу? Он старался представить себе, что будет говорить Хавер, как будет вести себя во время свидания. Не прочтет ли он в глазах Хавер упрека, не напомнит ли ему жена, что давно почувствовала в Махбуси дурного человека и не напрасно уговаривала держаться от него подальше.

И Керимхан начал подыскивать наиболее убедительные слова утешения. Но как ни напрягал он свои мысли, не мог сосредоточиться ни на чем — так нетерпеливо билось его сердце в ожидании минуты, когда он увидит перед собой Хавер и Азада. Наконец эта минута настала.

Стемнело, когда его вывели из камеры смертников и провели в небольшую, пахнущую сыростью комнату для свиданий.

По дороге он перевязал выбитый глаз грязным носовым платком, чтобы скрыть это увечье от Хавер. Прощаясь с ней навеки, он не хотел увеличивать ее скорбь, умножать ее горе.

Он сидел в комнате для свиданий, устремив взор на входную дверь. Ему казалось, что, увидев Хавер и мальчика, он не сможет удержать слез. И он собрал все силы, чтобы перебороть эту минутную слабость.

Хавер вошла, ведя за руку маленького Азада. Одно мгновение они молча разглядывали друг друга. Но в глазах жены Керимхан увидел не упрек, а искры вечной, негаснущей любви.

Они порывисто обнялись, и это объятие показалось ему бесконечным счастьем.

Потом он поднял на руки сына, усадил его на колени и стал ласкать и целовать его кудри, лицо, руки.

Хавер смотрела на Керимхана, и какой-то страх мешал ей спросить о повязке на глазу.

— Не болен ли ты, Керимхан? — спросила она наконец робко. И тут же, как бы устыдившись своего вопроса, развязала узелок и достала из него смену нижнего белья и чистую верхнюю сорочку: — Возьми. Переоденешься. Сколько раз я приносила тебе. Не пропускали, И передач не принимали.

Несмотря на все усилия, ее голос звучал глухо, говорила она отрывисто.

Керимхан молча взял узелок и не решился сказать Хавер, что все это ему больше не понадобится.

Он хотел спросить, как она живет, но, представив себе страшную картину нужды, в свою очередь заколебался.

— Ты о нас не думай, — сказала Хавер, как бы почувствовав его внутреннее волнение. — Слава аллаху, кусок хлеба есть. Я работаю и в этом году думаю отдать Азада в школу.

Мальчик, который, прижавшись, сидел на коленях у отца и неотрывно наблюдал за стражником, вдруг соскочил с его колен и стал тянуть Керимхана к выходу.

— Уйдем отсюда, папа! Пойдем домой! Здесь плохо!

Керимхан не сразу нашелся, что ответить, и неожиданно ему представилось за толстыми стенами и решетчатыми окнами тюрьмы свободное и прекрасное будущее.

— Я приду к тебе, сынок, — сказал он. — Приду. Если не сегодня, то завтра непременно приду и принесу тебе светлый день.

Им напомнили, что пора прощаться. На их лицах отразилось тоскливое недоумение. Как быстро прошло время!

Не желая более мучить Хавер, Керимхан поднялся первым.

— Ничего, моя Хавер! — сказал он спокойно. — Эта темная ночь пройдет. Вы увидите светлые дни, вас обласкает живительный ветер свободы. Помните, что тогда и я вместе с вами буду приветствовать этот радостный день…

— Выходите, ханум! — строго сказал тюремщик, открывая дверь перед Хавер.

Керимхан хотел передать Азада жене, но мальчик обвил ручонками шею отца и стал еще отчаяннее просить его:

— Папа, уйдем! Уйдем отсюда!

Тюремщик хотел оторвать мальчика от узника, но Керимхан твердо отстранил его рукой.

— Не беспокойтесь. Я сам.

Он еще раз поцеловал Азада, приласкал и, тихонько разняв обвившиеся вокруг его шеи ручки, сказал:

— Иди, сынок, иди! Мама ждет тебя! И будущее тебя ждет!..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

К полудню, когда солнце стояло в зените, улицы Тегерана пустели, даже извозчиков не было видно. Лавки и магазины закрывались. Работали только чайные и кое-какие мелкие фруктовые лавки. Люди старались укрыться от невыносимого зноя. На улицах оставались лишь нищие, жавшиеся к стенам и искавшие спасения в их тени, да бездельники, которые шлялись по рынкам в надежде урвать от щедрых покупателей какой-нибудь пеш-кеш — подачку. Они подсказывали любителям, где можно купить отличные чулки или особенно жирную баранину, сопровождали неопытных покупателей, главным образом приезжих крестьян, посредничая между ними и продавцами, или брались донести тяжелую покупку. Среди этих бродяг было немало преступного элемента, готового ради одного тумана на любую низость. Беглым взглядом умели они определить характер человека, щедр он или скуп, зорок или ротозей. Они назойливо преследовали каждого, пытаясь вырвать хотя бы один-два крана. Когда торговля замирала, они проводили время в курильнях опиума или в публичных домах. Не брезговали они и мелкой кражей.

В один из знойных августовских дней, когда южное солнце загнало людей в дома, на одной из грязных и пыльных улиц Тегерана сидела прямо на земле, в тени саманной стены кучка таких бездельников и резалась в карты, сопровождая игру грубой бранью.

Среди них находился и Эрбаб Ханафи, который прокутил в притонах полученные от фон Вальтера деньги и теперь нетерпеливо ожидал получения новой суммы.

Недалеко от них, на солнцепеке, уличный кулинар жарил на углях бараньи потроха.

— Эй, кечал плешивый! Дай-ка мне порцию! — крикнул, не вставая с места, Эрбаб Ханафи.

Кечал оставил покупателя, уже протянувшего руку с деньгами, и, положив на кусок лаваша ложку жаркого, завернул в трубочку и торопливо отнес картежнику.

— Изволь, Эрбаб! Я готов всю сковороду подарить тебе, — сказал он, подавая жаркое.

— Ах, если бы аллах послал порцию плова! — проговорил с вожделением игрок, проглотив последний кусок. — Такими вещами не набьешь брюхо.

— А почему бы тебе не пойти к Гамарбану-ханум, Эрбаб? — спросил один из компании.

— Пусть ее дом рухнет ей на голову. Эта ведьма крошки хлеба не даст даром. Там, где нет барыша, она и над одним шаем трясется.

— Ты тоже не промах! Одно время ты хорошо подоил ее, Эрбаб.

— То был особый случай. Ради Гюльназ эта ведьма и на меня тратилась… Но никогда еще она так не попадала впросак.

— Неужели ей так и не удалось обработать Гюльназ?

— Об этой девушке лучше и не говорить, ребята, — серьезным тоном сказал Эрбаб. — Даже такая опытная шлюха, как Гамарбану, не сумела совратить ее. Теперь Гюльназ работает судомойкой и уборщицей, но честь свою хранит по-прежнему.

— Эх, ребята! — вздохнув, проговорил кто-то. — Иметь бы кровлю над головой да кусок хлеба, вот с кем бы наладить хорошую жизнь!..

— Брось пустые разговоры! — воскликнул Эрбаб, махнув рукой. — Лучше скажи, где бы раздобыть денег на порцию плова?.. Постойте, ребята! воскликнул вдруг Эрбаб. — Кто это? — И он кивнул в сторону проходившей женщины, одетой во все черное.

Чем-то сильно удрученная, со следами большого горя на лице, женщина рассеянно прошла мимо, не обратив внимания на компанию.

— Так ведь это жена того… повешенного, — хлопнул себя по лбу Эрбаб.

Хавер прошла с десяток шагов и остановилась у хлеботорговца, который дремал, прислонившись к прилавку.

— Три понзы хлеба, дядя!

Старый торговец приподнял голову и, окинув женщину сонным взглядом, лениво бросил гири на весы и поднялся за хлебом.

Хавер достала из-за пазухи десять туманов и рассеянно положила их на прилавок.

Эрбаб толкнул в бок невысокого парня.

— Живо! Бог послал нам на обед!

Трое игроков сорвались с места и незаметно взяли женщину в круг — один справа, другой слева, а третий, став за ее спиной, спросил лавочника:

— Дядя, почем хлеб?

Старый торговец, хорошо знавший их, огрызнулся:

— Ступайте отсюда! Тут вам нечего делать!

— Не хочешь — не надо, купим в другой лавке! — крикнули бродяги, и через секунду вся ватага скрылась.

Старый торговец отвесил хлеб и положил его на прилавок перед Хавер.

— Бери, дочка!

Хавер посмотрела на хлеб и хотела расплатиться. Но денег не оказалось. Она снова полезла дрожащей рукой за пазуху. Денег не было. Слезы невольно выступили у нее на глазах.

— Прости, дядя, — сдавленным голосом сказала она. — Забыла деньги. Пойду принесу сейчас…

Она отошла от торговца, но ноги едва несли ее. Дома сидел голодный Азад. Продать можно было только траурное платье, в которое она была одета.

Почти машинально она вышла на проспект Лалезар. Здесь было безлюдно. Хавер прошла мимо нищих, которые жались к стенам, спасаясь от обжигающего солнца, В канавке плескались ребята, очевидно, дети этих нищих. Хавер представилось, что и ее Азад находится среди этих бездомных детей, и сердце ее больно сжалось.

"Нет, нет! Ради него надо вытерпеть все!.. Какими угодно средствами, но поставить его на ноги!"

Навстречу шел какой-то господин.

Поравнявшись с Хавер, прохожий остановился, посмотрел на нее и сказал с наглой улыбкой:

— Пойдем, ханум! Два тумана!..

Хавер показалось, что ее с размаху ударили по лицу.

Она пустилась бежать как безумная. Так, не останавливаясь, без передышки она добежала до дома.

Азад сидел и ждал ее у калитки.

Этот ребенок характером напоминал своего отца. Как и Керимхан, он был неразговорчив, спокоен, терпелив; никогда не жаловался, не ныл. Он часто страдал от голода, но ни разу не попросил у матери хлеба. Поэтому Хавер, поймав взгляд сына, устремленный на ее пустые руки, не могла выдержать.

— Лавка закрыта, цветок мой! Лавка закрыта! — осыпая сына поцелуями, сквозь слезы восклицала она.

— Зачем ты плачешь, мама? По папе соскучилась? Я тоже соскучился, очень соскучился. Почему же он не едет? Каждый раз ты говоришь, что он вернется через два месяца. Разве не прошли эти два месяца? Напиши ему, чтобы он приехал. Когда он с нами, у нас бывает много хлеба. А помнишь, папа покупал мне персики? Напиши, чтобы он приехал!

— Напишу, цветок мой, напишу. Погляди пока на его карточку. А скоро он и сам приедет.

Хавер вытащила спрятанную в нише фотографию, на которой были сняты рядом Керимхан и Фридун.

Конец ее тягостным переживаниям положил стук в калитку. На ее вопрос отозвался женский голос:

— Открой, сестрица, открой! Не бойся!..

— "Хоть бы какая-нибудь весточка от Фридуна!" — подумала Хавер с бьющимся сердцем и открыла калитку.

Вошла тучная с толстыми губами женщина, а за ней худенькая девушка среднего роста с иссиня-черными волосами и большими, выразительными глазами. Взглянув на девушку, которая точно излучала свет, Хавер решила, что такая посетительница не может не порадовать дома, в который входит. На толстой женщине была какая-то пестрая одежда, напоминавшая халат; она была сильно накрашена. Девушка была одета в старое ситцевое поношенное платье, и Хавер приняла ее за служанку толстой барыни. Хотя девушке можно было дать не более девятнадцати-двадцати лет, глаза ее выражали грусть много пережившего, познавшего горе человека. Это была Гюльназ. Хавер пригласила посетительниц в комнату.

— Пфу, какая обшарпанная, противная комната! — произнесла, войдя, толстая женщина.

— В нашем доме было почти то же самое! — со вздохом отозвалась девушка, оглядев комнату. — Не было и тряпочки руки вытереть.

Эти слова еще больше укрепили расположение Хавер к девушке.

Толстая барыня встала и, упершись руками в бока, прошлась по комнате.

— Если захочешь, и у тебя будет все, что пожелаешь.

— Откуда, ханум? — удивилась Хавер. — Я очень бедна и несчастна.

— Раньше я была еще беднее и несчастнее, а теперь вот живу неплохо.

— Видно, у вас была опора, были близкие люди. А у меня никого нет. На всем белом свете только и есть, что маленький сын.

— Ведь ты хороша! Это и будет твоя опора в жизни! — с бесстыжей улыбкой проговорила накрашенная женщина.

Хавер смущенно опустила голову. Гюльназ, сидевшая на подоконнике, тоже потупилась.

— У нас уж судьба такая, — продолжала толстая барыня. — Это богатство даровал нам аллах. А когда лицо покроется морщинами, когда это, — барыня показала на свои щеки, — поблекнет, никто не захочет и смотреть на нас. Зарабатывай же красотой сейчас и откладывай, чтобы на старости лет не околеть, как собака, на улице.

Хавер, не поднимая головы, слушала, глотая слезы.

Вдруг она почувствовала прикосновение чьей-то руки.

Азад, положив ей руку на плечо, шептал:

— Мама, животик болит.

Гюльназ подошла к Азаду.

— Бедный мальчик, видно, голоден, — проговорила она с глубокой жалостью и поцеловала его. — Наш Аяз тоже был в таком возрасте… — И Гюльназ, притянув к себе мальчика, ласково обняла его.

Мальчик выронил фотографическую карточку, которую все еще держал в руках. Хавер рассеянно подняла ее. Глаза ее встретились с задумчивыми глазами Керимхана.

— Вот что, сестрица! — проговорила она решительно. — Я хоть и не знаю, кто вы, но от души жалею вас. Я останусь в этой лачужке, умру с голоду, но себя не продам.

Лицо Гюльназ вдруг отразило сильное волнение. Она не сводила глаз с карточки в руке Хавер.

— Можно посмотреть? — дрожащим голосом спросила она и, как бы испугавшись, что ей откажут, добавила: — Очень прошу!

— Пожалуйста! — ничего не понимая, сказала Хавер и протянула ей карточку.

Гюльназ даже зашаталась. Потом, задыхаясь, спросила, указывая на Фридуна:

— Это ваш знакомый?

— Он мне брат. Нет, больше, чем брат! — ответила Хавер и, вдруг вспомнив что-то, вскрикнула: — Девушка, ты не Гюльназ?

— Да, Гюльназ.

— Ах, если бы ты знала, как много говорил о тебе Фридун! Как много хорошего говорил!

Спрятав лицо на груди Хавер, Гюльназ заплакала. Потом она сбивчиво рассказала о своей трагической жизни и закончила рассказ горячим призывом:

— Не иди с нами, Хавер, не иди, сестра моя! Эту госпожу прислала к тебе Гамарбану-ханум. Она обещала каждой из нас по десять туманов, если удастся уговорить тебя. Не иди, умоляю тебя! Там ад, из которого нет выхода, нет спасения!.. Не иди!..

— А ты оставайся со мной, — предложила Хавер, ласково гладя Гюльназ. Будем жить вместе. И вместе умрем, если придется…

— Мне нет спасения! — покачивала головой Гюльназ. — Я ей задолжала сто туманов. Пока не заплачу, никуда не могу уйти.

Толстая женщина, выйдя во двор, молча поглядывала через открытую дверь на то, что происходит в комнате. Наконец это ей надоело, и она крикнула Гюльназ:

— Хватит, девушка! Наговорилась. Идем!

Гюльназ, не обращая на нее внимания, снова привлекла к себе и расцеловала Азада. Потом она достала два тумана и протянула Хавер.

— На, возьми! Купи ему хлеба!

Хавер стала отказываться, но Гюльназ сунула деньги ей в ладонь.

— Ты обидишь меня. Бери, прошу!

От внезапно раздавшегося в дверях крика обе они вздрогнули и подняли головы: это была Гамарбану, которая незамеченной вошла в калитку.

— Ах ты, сука этакая! — кричала она. — Я тебе о чем приказывала говорить? Вот увидишь, как я с тобой разделаюсь!

Вытолкав Гюльназ на улицу, Гамарбану повернулась к Хавер.

— А ты погоди!.. Я все равно не отстану от тебя. Что бы ты ни делала, рано или поздно попадешь ко мне!

После этого случая Гамарбану вовсе перестала отпускать Гюльназ куда бы то ни было. Истязая и мучая девушку голодом, Гамарбану время от времени вновь принималась за уговоры. Она сулила ей нарядные платья, свободу, веселую беззаботную жизнь с одним только условием, чтобы та согласилась подняться наверх в салон и присоединиться к другим женщинам.

Но каждый раз Гюльназ с негодованием произносила:

— Нет!

И с новой силой разгоралась между ними борьба, борьба не на жизнь, а на смерть.

Гоар-ханум дала Сарии старый халат из серого миткаля и, посадив на веранде своего двухэтажного дома, высыпала перед ней кучу шерсти.

— Будешь работать здесь, — сказала она.

Сария рано утром уходила к Гоар-ханум, а вечером возвращалась на фабрику, где и спала в своей темной, сырой землянке. Нияз, которого почему-то невзлюбила хозяйка, весь день слонялся по фабричному двору.

Поздно вечером Сария находила мальчика, остававшегося весь день без присмотра, грязным, голодным, заплаканным. Ребенок таял на глазах. Но мать помнила, как в первый день, когда она взяла Нияза с собой, хозяйка, увидев, что мальчик смотрит в окно веранды, раздраженно бросила:

— Смотри, тетка, мальчишка может разбить стекло! — и тут же добавила повелительно: — Чтобы его здесь не было!

И Нияз больше не появлялся в хозяйском доме.

Сария прилагала все усилия, чтобы угодить хозяйке. Ведь все будущее ее сына зависело от того, насколько понравится Гоар ее работа. И она тщательно мыла шерсть и, разложив на солнце, заботливо сушила ее. Затем, не оставляя ни одного комка трепала, отчего шерсть становилась мягкой, как пух. И Гоар, придя вечером домой и проверив работу, говорила довольно:

— Аккуратно работаешь, тетка!

Ободренная похвалой, Сария стала еще усерднее. Она вынесла на двор и выбила ковры, подмела и почистила все углы в комнатах, которые были сильно запущены. Гоар даже поблагодарила Сарию:

— Весь дом у меня, как зеркало, заблестел.

Гоар вышла замуж поздно, когда ей было уже двадцать четыре года, и через пять лет овдовела. Муж ее, купец средней руки, все мечтал о ребенке, но Гоар не хотела иметь детей. После смерти мужа все его состояние, за неимением других наследников, досталось молодой вдове.

Овдовевшая Гоар привлекала внимание многих мужчин — одних своей красивой внешностью, других своим состоянием, но все предложения о браке неизменно отвергала. Наконец она встретилась с владельцем кустарной шелкомотальной и шелкоткацкой фабрики, который пригласил ее к себе в помощницы. Оказывая ей всяческое внимание, исполняя ее малейшие капризы, владелец фабрики наконец добился сближения с ней. Однако Гоар наотрез отказалась вступить с ним в законный брак. Она хорошо представляла себе всю тяжесть жизни с мужем, который имеет, кроме нее, еще жену и нескольких детей. Узаконив брак, она потеряла бы самостоятельность, которую очень высоко ценила, и вдобавок рисковала лишиться расположения мужа, как только он стал бы господином не только ее самой, но и всего ее имущества. А теперь она была его госпожой.

Сария не знала этих подробностей жизни своей хозяйки и не интересовалась ими. Она лишь добросовестно выполняла все ее поручения.

Однажды, придя из конторы, Гоар сказала Сарии:

— Иди скорей на фабрику! Что-то с мальчиком неладно. — И, разжалобившись, сунула ей пять туманов: — Возьми, пригодятся!

Спотыкаясь, Сария побежала к фабрике.

Первая, кого увидела запыхавшаяся Сария в своей землянке, была Фируза. Женщина сидела на земляном полу. Положив голову ей на колени, лежал Нияз. Рядом на корточках сидела смуглая Фатьма. Она поднялась при виде Сарии и уступила ей место. Упав на колени возле сына, Сария только и могла выговорить пересохшими губами:

— Что с тобой, дитя мое?

Мальчик поднял тяжелые веки, взглянул на мать мутными глазами. Та хотела поднять мальчика и прижать к груди, но Фируза остановила ее.

— Дай спокойно умереть ребенку! — сказала она и отвернулась.

После смерти Нияза Сария продолжала ходить в дом к Гоар, стягала одеяла, но пальцы ее двигались не с прежним проворством быстро утомлялось зрение. А за последнее время появился у нее надрывный кашель, который не давал ей покоя. После каждого приступа она, бессильно опустив руки и закрыв глаза, в течение нескольких минут оставалась без движения. Иногда она забивалась в дальний угол двора и там, дав волю своему горю, тихо причитая, плакала.

Когда одеяла были готовы, Гоар внимательно осмотрела их со всех сторон и в награду подарила старухе халат.

Но недолго прожила у нее Сария. Однажды Гоар увидела в окно, как она после припадка кашля выплюнула кровь. "Чахотка!" — пронеслось у нее в голове, и она немедленно отослала Сарию на фабрику. По просьбе Гоар хозяин приставил Сарию к женщинам, которые варили коконы.

Предприятие, на котором работала Сария, называлось фабрикой весьма условно. Это была обычная кустарная мастерская, каких много во всех иранских городах. Здесь примитивным способом варили коконы, мотали шелк, пряли, красили и ткали грубую шелковую материю, которая сбывалась в деревнях и среди неимущих слоев городского населения. За исключением цеховых мастеров, на фабрике сплошь были женщины. Труд их оплачивался значительно дешевле, чем мужской. Самовольно назначал им хозяин и продолжительность рабочего дня и размер заработной платы.

Сария приступила к работе после обеденного перерыва. Мастер шелкомотального цеха привел ее к большим чанам для варки коконов, стоявшим под открытым небом.

— Когда женщины кончат работу, ты будешь выливать воду из этих чанов и промывать их. Потом будешь таскать воду из водохранилища и наполнять чаны. Это надо делать до утра, чтобы, когда работницы придут на работу, у них в чанах была уже свежая вода. — Потом он показал на грязные лужи и сор возле чанов. — Этого не должно быть. Вон там метла. Ты должна все это вымести, почистить кругом. Ты же будешь носить, дрова, разводить огонь и кипятить воду в чанах.

Сария принялась за работу тотчас же. Взяв ведро, тряпку и метлу, она подмела возле чанов, поправила поленья под ними. Но когда она вечером начала опорожнять чаны, сливая воду в канаву на краю двора, а затем спускаться по ступенькам к водохранилищу и таскать оттуда воду, то почувствовала, что у нее колени подгибаются, руки дрожат, не хватает дыхания.

Поздно ночью, взмокшая от пота, она кончила работу и побрела в свою землянку. Никогда еще она так не уставала. Спала она неспокойно; даже во сне ее не оставлял страх проспать зарю и быть выгнанной с работы.

Проснулась она еще затемно и, выйдя во двор, начала разжигать огонь под чанами. Вскоре со скрипом отворились ворота, и одна за другой стали собираться не успевшие отдохнуть вялые, сонные работницы. Первой пришла смуглянка Фатьма. Усевшись на лавку, она, беспрестанно зевая, начала разговаривать с Сарией:

— На тяжелую работу тебя поставили. Но тебе кто-нибудь помогает?

Услышав о том, что Сария работает одна, Фатьма выругалась:

— Бессовестная тварь! До тебя эту уборку делали две женщины. А сколько он тебе платит?

— Не знаю еще, детка, хозяин ничего не говорил.

— Он тебе ничего и не скажет, — возмущенно покачала головой Фатьма. Он рад и вовсе не платить. Непременно договорись с ним. Меньше чем на двадцать туманов не соглашайся. Помни — ты за двоих работаешь!..

Подошли еще работницы.

— Видите, что делает этот кровопийца! — обращаясь к ним, сказала Фатьма. — Бедной старушке и жалованья не назначил. Правильно говорит Фируза — если рабочий человек за себя не постоит, его растопчут.

В это время пришла и Фируза. Сария еще раньше заметила, что, несмотря на молодость, Фируза пользуется особым уважением среди женшин.

— Как живешь, тетя? — ласково спросила она Сарию.

— А как ей жить? — вмешалась Фатьма. — Работает за двоих и даже не знает, сколько платить будут.

Сария помнила, как недружелюбно встретила ее эта смуглянка в первый день, но впоследствии убедилась, что человек она отзывчивый. С удивлением слушала Сария разговоры о заработной плате. Ей и в голову не приходило, что можно спорить с хозяином об оплате труда. Она была признательна ему уже за то, что он держит ее на работе и дает угол для ночлега.

— Ничего, детка, — стала она успокаивать возмущенную Фатьму, — я надеюсь на его совесть, что-нибудь даст, и на том спасибо. Хорошо уж и то, что принял на работу, дай бог ему здоровья.

— Не из доброты принял он тебя, — прервала ее Фатьма. — На какие деньги покупал бы он ожерелья своей Гоар-ханум, если бы не наши пот и кровь?

— Не говори так, — накинулись на нее работницы, — не то дойдет до хозяина. Как тогда заговоришь?!

— А что я такого говорю? Разве правда может быть нехорошей? Я хочу, чтобы и нас людьми считали.

Почувствовав на себе испуганные взгляды женщин, Фатьма обернулась к Фирузе.

— Разве не так, Фируза? Почему ты молчишь? Почему не объяснишь им так, как мне объясняла? Пускай и они поймут.

Тогда Фируза коснулась вопроса, который был так неясен Сарии:

— Кто у нас в Иране думает о нуждах рабочих? Никто. Каждый хозяин дает жалованья столько, сколько ему вздумается, а работать заставляет с утренней до вечерней зари. Так ведет он себя с мужчинами. А о нас, женщинах, и говорить нечего. Мы делаем ту же работу, что и мужчины, а получаем вдвое меньше.

— Вот я о том и говорю. Только не умею так хорошо, как ты, нанизывать слова. А смысл тот же! — вставила Фатьма.

— Нанизывать слова тут нечего. Главное, что во многом виноваты мы сами. Пока будем сидеть молчком, никто о нас не позаботится. Не зря говорится: ребенок не заплачет — молока не получит.

С появлением цехового мастера разговор прекратился.

— Эй, девушка, — обратился он к Фирузе. — Ты опять язык распускаешь? Клянусь аллахом, когда-нибудь тебя вышвырнут с фабрики! — Потом он обернулся к женщинам: — Становись на работу! Эти разговоры не дадут вам ни хлеба, ни одежды.

Женщины молча разошлись по местам. Высыпав коконы в чаны с горячей водой, они принялись варить их. В зловонном пару начался тяжелый трудовой день

Сария никогда не знала часов и не измеряла ими своей жизни. Она привыкла вставать и ложиться по солнцу и так же работать, причем каждое дело имело свое время: были такие обязанности, которые надо было выполнить до восхода солнца, другие — когда солнце поднималось на горизонте на два человеческих роста, третьи — в полдень, когда солнце стояло над самой головой.

А здесь, на фабрике, она часто слышала разговоры о часах: восемь часов, двенадцать часов, семь часов. Много споров вокруг этих часов, происходило между хозяином и работницами, и не только вокруг часов, но даже вокруг минут.

Сегодня одна из работниц опоздала на десять минут, и мастер цеха не допустил ее к работе. Женщина пошла к хозяину.

— Барин, миленький, прости за нескромное слово, у меня грудной ребенок расхворался, из-за него я и опоздала. Прости, будь великодушен!..

Но хозяин и слушать ее не хотел.

— Если каждая из вас будет опаздывать на десять минут в день, сосчитай, во что мне это станет, — начал он подсчитывать. — Вас тут сто человек, это составит тысячу минут, а в переводе на часы — шестнадцать часов, или полтора рабочих дня. Ты как думаешь, могу я зря выбрасывать такие деньги?

Но работницы не могли равнодушно видеть слезы уволенной женщины. Наибольшее участие приняли в ней Фируза и Фатьма. Во время обеденного перерыва, когда работницы, примостившись у стены, торопливо глотали свой скудный обед, Фируза собрала группу женщин.

— Если мы смолчим, хозяин так же поступит и с нами, будет выгонять то одну, то другую. Это нельзя стерпеть! — горячо сказала она.

Уволенная женщина растрогалась.

— Клянусь аллахом, — с плачем сказала она, — и в доме ничего нет, чтобы продать. Как началась эта война, цены на рынке полезли вверх. Как же я буду жить? Помогите, голубушки. Попросите хозяина, авось смилостивится…

— Просьбами мы и довели себя до такого положения, когда с нами обращаются хуже, чем со скотиной, — с возмущением огрызнулась Фатьма.

— А что мы можем сделать? — возразила ей одна из работниц. — Не драться же с хозяином!

— А почему ему можно с нами драться? — тотчас отозвалась Фатьма, словно ждала этого возражения. — Давайте пойдем все скопом к хозяину и заявим пускай оставит ее на работе, не то все уйдем от него.

Они пошли к хозяину. Тот сидел за стойкой и щелкал на счетах.

— Ну, что вам? — спросил он при виде женщин и отодвинул счеты.

Женщины подтолкнули Фатьму.

— Говори ты! Та вышла вперед.

— Хозяин, мы просим, чтобы ты пожалел эту женщину и принял ее обратно. У нее больной ребенок…

Хозяин уставился на женщин. Затем подумал и ответил с расстановкой:

— Согласен, прощу. Но с одним условием.

По толпе женщин прошел облегченный вздох:

— Он простит! Он добрый!

— А условие какое?

— А такое, что с завтрашнего дня будете работать двенадцать часов вместо десяти.

— А жалованье как?

— Жалованье? Жалованье останется старое. Вот с утра подсчитываю и так и этак, но никак не могу свести концы с концами, — добавил хозяин.

— Хозяин, — заговорила Фируза из толпы, — разве выдержит человек двенадцать часов такой работы? И при десяти часах многие нажили себе всякие болезни. Как же мы будем работать двенадцать часов?

— Тогда придется закрыть фабрику, — решительно сказал хозяин и встал. — И всех вас рассчитать. Сами видите, во время войны содержать фабрику нелегко.

— Почему это нелегко? Война же вам на руку — цены поднялись, а жалованье наше все то же, — раздался возмущенный голос.

— Кто это там учит меня? — рассердился хозяин, оглядывая толпу. — Вот мое последнее слово: или будете работать двенадцать часов, или закрою фабрику и выставлю всех отсюда. Так что с завтрашнего дня будете приходить в восемь и уходить в половине девятого вечера. На обед даю вам полчаса. А теперь расходитесь!

Удрученные работницы стали расходиться.

— Вот и выгадали! Не дай бог такой выгоды!

— Где это наши защитницы! Тоже затеяли!

— Хозяин так зажал, что дух вон!

— Товарку хоть защитили, — сказала Фируза и положила конец сетованиям. — Это уже не мало. Если и дальше будем единодушны, увидите, не дадим увеличить рабочее время.

После этого случая Сария часто видела, как Фируза и Фатьма во время обеденного перерыва или утром, до начала работы, о чем-то тихо шептались с группой женщин.

А однажды пять женщин собрались в землянке Сарии. Сама Сария была занята во дворе, меняла воду в чанах. Войдя в землянку, она заметила, как Фируза поспешно спрятала на груди какую-то книжку.

— Спасибо, тетя Сария! Ты нам очень помогла, — сказала Фируза и, уходя, поцеловала ее.

Наутро Фируза пришла раньше всех и передала Сарии небольшую старую подстилку, что-то вроде паласа.

— Постели у себя, — заботливо сказала она. — В землянке сыро, а ты и без того сильно кашляешь.

И в самом деле Сария продолжала кашлять кровью. Как-то после работы Фируза навестила ее. Видя, что Сария вся в огне, она заботливо уложила ее на палас.

— Я останусь сегодня с тобой, тетя Сария, — сказала она. Затем, сев рядом с больной, спросила: — У тебя в городе из близких никого нет?

Сария рассказала ей о своей жизни и закончила:

— Гюльназ была года на три моложе тебя. Где теперь моя доченька? Что с ней случилось?

Фируза вытерла слезы.

— И Гюльназ не одна такая, и ты не одна, тетушка! — с горечью сказала она. — В таком положении все трудящиеся женщины Ирана.

И Фируза рассказала, что родилась она в Реште; когда ей было семь лет, отец вместе с семьей переселился в Эхваз и поступил на южные нефтяные промыслы. Ей было пятнадцать лет, когда отец заболел тропической малярией и умер.

— Мы остались на улице, — продолжала она. — Пришлось уходить из Эхваза. Кое-как добрались до Керманшаха. Мать моя была большая мастерица — вязала, шила, ткала ковры. Здесь мать поступила на ковроткацкую фабрику. Там мы и встретились с Фатьмой. Как-то загорелся на фабрике склад с пряжей. Мать моя сгорела там заживо. После этого мы вместе с Фатьмой ушли из Керманшаха, — у этой бедняжки тоже никого нет на свете, — и вот устроились в Тегеране. Вдвоем снимаем лачужку за восемь туманов в месяц. И жизнь наша вся перед твоими глазами.

Забыв о своем горе, Сария начала утешать ее.

— Не унывай, дочка! Ты молода; может быть, еще доживешь до светлых дней.

Но Фируза задумалась о другом. Она хотела отыскать дочь этой несчастной женщины.

— Так как звали ту женщину, которая увела Гюльназ? — спросила Фируза. Саадат-ханум, ты сказала? Я порасспрошу кое у кого. Авось найдем.

— Если сделаешь это благое дело, до конца дней буду благословлять тебя! — сквозь слезы воскликнула Сария.

Фируза дождалась, пока больная уснула, затем ушла. Но Сария уже больше не вставала. Фируза, Фатьма и другие работницы часто навещали ее, приносили ей что-нибудь поесть.

На шестой день болезни, как всегда, в обеденный перерыв к Сарии зашла опечаленная Фируза.

— Плохи наши дела, тетя Сария! — сказала она. — С завтрашнего дня хозяин закрывает фабрику. Большой, говорит, налог назначили, не может уплатить. Да и с русскими, говорит, война будет… Всем нам дает расчет.

Охваченная тревогой, Сария поднялась на локте,

— А о Гюльназ ничего не узнала?

Фируза с жалостью поглядела на ее седую голову.

— Завтра должен зайти один человек. Он обещал найти эту женщину.

На другой день кто-то постучался к Сарии. Женщина быстро приподняла голову и отозвалась, думая, что это Фируза. Но в землянку заглянул незнакомый человек.

— Тебе надо уходить отсюда, старуха, — сказал незнакомец. — Сдаю двор другому. Так что сегодня переночуй, а с утра поищи себе другое место.

Вечером пришли Фируза и Фатьма.

— Давай попрощаемся, тетя Сария, — сказала Фируза, опускаясь на пол возле нее, — Кто знает, увидимся ли еще. Может быть, я уйду в Решт, к дяде.

Девушки обняли и расцеловали Сарию. Старушка молча стала гладить каштановые косы Фирузы. Фатьма вытерла влажные глаза.

— Тетя Сария! — прервала она молчание и указала на дверь, где стоял пришедший с ними подросток, лет пятнадцати. — Этот мальчик поведет тебя к Саадат-ханум. Он говорит, что знает ее. Только ее настоящее имя Гамарбану… Авось найдешь у нее свою Гюльназ.

При имени Гюльназ старая женщина точно ожила. Она встала, поправила на себе халат, повязала голову и с помощью Фирузы и Фатьмы, пошатываясь вышла на улицу. Там ее ожидал фаэтон, нанятый заботливой Фирузой. Сария даже не заметила, как она распрощалась со своими благодетельницами.

Фаэтон катился по улицам, стук копыт отдавался в ушах старой женщины, занятой одной мыслью о Гюльназ: наконец она найдет свою дочь и начнется для нее новая жизнь.

Фаэтон остановился. Мальчик помог ей сойти и, отпустив извозчика, указал на ворота:

— Вот, бабушка, дом Гамарбану-ханум.

Он постучал железным молоточком, который висел на воротах. Охваченная дрожью, Сария едва стояла на ногах. Когда калитка открылась, она поцеловала мальчика в голову и перешагнула через порог.

Гамарбану была на дворе и крикнула открывшему калитку слуге:

— Кто там?

Не дождавшись ответа, хозяйка сама подошла к воротам и подняла ручной фонарь. Она оглядела бледное, как у мертвеца, лицо с глубоко впавшими глазами, но не могла узнать старуху. Приняв ее за нищенку, она крикнула сердито:

— Что тебе надо?

— Это я, госпожа! — еле проговорила Сария дрожащим голосом. — Неужели не узнала? Мать Гюльназ.

— Ты еще жива, женщина? Ну-ка иди сюда, посмотрим.

Подойдя с Сарией к освещенной веранде, она сказала брезгливо:

— Что же, ты стала совсем нищенкой! И лицо у тебя, как у покойника.

Сария продолжала молчать. Словно почувствовав в этом молчании какую-то страшную угрозу, Гамарбану повернулась к подвалу:

— Эй, Гюльназ! Выйди-ка посмотри, кто тут пришел! — сказала она притворно равнодушным тоном и поднялась наверх.

Ответа из подвала не последовало. После тяжелого трудового дня Гюльназ только что спустилась к себе. Сегодня она стирала белье, выбивала ковры, подметала двор, мыла посуду, убирала комнаты и теперь чувствовала себя физически разбитой и морально подавленной.

Ее ненависть к Гамарбану, казалось, дошла до предела, и что-то грозное вскипало у нее в груди. Даже голос этой женщины вызывал в Гюльназ раздражение, и какая-то неведомая сила шептала ей настойчиво и повелительно: "Убей! Убей и избавься!" В эти минуты Гюльназ готова была швырнуть в Гамарбану всем, что подвернется под руку.

Это состояние особенно усилилось у девушки после встречи с Хавер. Слепая ненависть к Гамарбану точно осветилась лучом какой-то еще не осознанной мысли. Она часто вспоминала слова Хавер: "К черту Гамарбану! И без нее проживешь!"

В первые дни после этого разговора с Хавер Гюльназ, часто задумываясь над ее словами, спрашивала себя: "Проживу ли?" Но эти сомнения привели ее в конце концов к твердому решению: "Если захочу — проживу!"

Эта уверенность словно в новом свете представила ей весь окружающий мир и пробудила в ней силу восстать не только против Гамарбану, но даже против самой судьбы. И тут ей вспомнились некогда услышанные ею от Фридуна слова, смысл которых до сих пор был ей неясен: "Одна из причин нашего несчастья в том, что мы духовно слабы, что легко покоряемся. Для достижения своих целей человек должен биться, должен драться бесстрашно, как лев".

А что сделала Гюльназ? Она позволила превратить себя в беспомощную игрушку в руках судьбы, бурные волны жизни несли ее, как щепку, на своем гребне, швыряя из стороны в сторону. Да, видимо, нет жизни слабым!

Все эти мысли привели девушку к решению — бежать из притона. Теперь ее уже не пугала даже столь страшная раньше мысль остаться на улице. Там ей будет ничуть не хуже, а может быть и лучше, чем у Гамарбану. К тому же у нее была такая опора, как Хавер.

— Приходи, будем жить вместе! — сказала ей Хавер.

А Гамарбану? А долг? Но к черту и Гамарбану и долг! Надо бежать!

Гамарбану, зорко следившая за Гюльназ, заметила перемену в ней и стала еще упорнее ее преследовать. Ни на минуту не оставляла она ее без дела, поручала даже такую работу, как колка дров, что входило в обязанности мужской прислуги. Не довольствуясь этим, она старалась настроить против Гюльназ всех, кто жил в доме.

— Поглядите только на эту мужичку, — говорила она своим ханум. Сколько в ней высокомерия и спеси!

Эти несчастные ненавидели Гюльназ за то, что в тяжелой борьбе с Гамарбану она сумела сохранить свою чистоту. Окруженная всеобщей неприязнью, вечно преследуемая, Гюльназ все более и более утверждалась в своей решимости бежать. Бежать во что бы то ни стало!

Но Гамарбану была далека от мысли расстаться со своей жертвой. Желание сломить упорство Гюльназ превратилось у нее в страсть, и борьба приобретала все более ожесточенный характер. Ни на одно мгновение не спускала Гамарбану глаз с девушки. И все же Гюльназ удалось однажды вечером незаметно выскользнуть из дому. Пройдя по узким переулкам и кривым улицам, она добрела наконец до дверей Хавер, но тут Гамарбану настигла ее. Втолкнув девушку в фаэтон, она привезла ее обратно к себе.

С того памятного дня за Гюльназ была установлена неусыпная слежка, она не имела ни одной свободной минуты. Часто Гюльназ не успевала после тяжкого трудового дня спуститься к себе в подвал, как ее вызывали наверх и поручали новую работу, нередко ее среди ночи поднимали с постели и заставляли снова подметать двор и мыть посуду.

Услышав голос Гамарбану, девушка не откликнулась, решив, что ее снова зовут, чтобы поручить какую-нибудь работу. В то же время она обратила внимание на голос женщины и на то, что она не ругалась, как обычно. Это удивило Гюльназ и пробудило в ней любопытство. Она встала с койки и медленно вышла во двор.

Сария стояла посреди двора, освещенная падавшим с веранды светом, и ждала.

— Мама! Мама! — вскричала Гюльназ и бросилась к ней. Почти на руках Гюльназ снесла мать к себе в подвал. Бережно усадив ее на тахту, Гюльназ спрятала голову на груди у матери и вдруг горько зарыдала, как маленький ребенок.

Мать и дочь говорили, плача, жалуясь и проклиная. Голоса их напоминали скорбное пение плакальщиц.

— А где отец, мама? А мой Аяз и Нияз? Что сделала с ними проклятая судьба?

— Нияза унесла голодная смерть, Аяза поглотил этот ад, сожрал это проклятый город, дочка. Искала повсюду, не нашла, расспрашивала всех, не получила ответа.

Говоря это, Сария вся побелела. Гюльназ сжала в объятиях почти потерявшую сознание мать.

Обессиленная Сария закрыла глаза. Из ее горла вырвались глухие стоны. Так она и заснула в объятиях дочери.

Сария больше не вернулась в свою землянку на фабричном дворе. Она осталась в комнате Гюльназ, в подвальном этаже дома Гамарбану. Лежа на койке Гюльназ, она то бредила в жару, то стучала зубами в ознобе.

Видя состояние матери, Гюльназ загоралась все большим возмущением.

— Как страшен мир! Будто мельничными жерновами перемалывает он бедных и слабых. Уж лучше бы нам скорей найти вечный покой!..

Слова Гюльназ остро резнули мать по сердцу. Она была матерью, старшей в семье, дети на нее надеялись. Она пошла, и дети последовали за нею. И именно она привела их в этот ад.

Сария с трудом приподнялась на локте и огляделась вокруг.

— Пойду поищу какую-нибудь работу, — бормотала она. — Спасу тебя, уведу отсюда… Какое теперь время? Взошло солнце? Или еще нет?

— Уж вечер, мама. Полежи пока, а я пойду достану тебе поесть, — сказала Гюльназ нежно и, подавляя душившие ее рыдания, вышла.

Но Гюльназ не удалось скоро вернуться. Гамарбану заставила ее мыть посуду и обслуживать гостей. Заметив рассеянность девушки, она неотступно следила за ней.

— Эй, девушка! Не ленись! Ведь не даром ты работаешь у меня. А теперь я еще и твою мать приютила. Лучше не выводи меня из терпения!

На самом деле Гамарбану была даже довольна появлением Сарии. Она не выгнала ее в расчете на то, что ради матери Гюльназ скорее пойдет на уступки и окажется в рядах ее "ханум".

Было уже далеко за полночь, когда позвав Гюльназ, Гамарбану дала ей миску собранного с разных тарелок недоеденного гостями плова.

— Отнеси матери!

Спустившись вниз, Гюльназ застала мать в тяжелом бреду.

Она схватила ее горячую руку.

— Мама, мамочка! — дрожащим голосом позвала она, целуя ее в лоб, глаза, щеки. — Ты слышишь меня?

Наконец больная очнулась.

— Наклонись, Гюльназ! Дай поцелую твои глазки! Наклонись, дочка! — еле слышно прошептала она.

Гюльназ спрятала голову на груди у матери.

— Что с тобой, мама? Скажи, что с тобой?

— Ухожу я, дочка моя, — слабеющим голосом проговорила Сария. Благодарение аллаху, что увидела тебя перед концом! Сам аллах послал тебя, чтобы ты закрыла мне глаза, родная.

Пережитые Сарией страдания избавили ее от длительных предсмертных мук. Под утро, когда небо стало медленно светлеть, она навсегда затихла.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Прошло пять дней после предательского нападения гитлеровских орд на Советскую страну. Взоры всего мира были прикованы к советско-германскому фронту.

Заполнившие страну многочисленные немецкие шпионы вместе с правящими кругами и реакционными партиями Ирана старались внушить народу, что победа Германии неизбежна.

Немецкие агенты, распространявшие во время первой империалистической войны среди мусульман миф о том, что германский кайзер Вильгельм II опоясался мечом самого пророка Магомета и ведет священную войну, повторяли теперь тот же вздор о Гитлере, который являлся якобы не кем иным, как Сахибаззаманом имам-Гейдаром.

Но, несмотря на антисоветскую, антирусскую пропаганду, неимущий, голодный и бесправный люд искренне желал победы Советам, связывая с этой победой все свои надежды и чаяния.

Первые бои на советско-германском фронте, возбудившие густые мечты в тупых и недальновидных правителях Ирана, привели в действие и демократические силы. В обоих лагерях шла усиленная подготовка к решительной схватке.

Немцы внимательно следили за развитием внутренней жизни Ирана, и германский посол фон Эттель превратил свое посольство в подлинный военный штаб. Там разрабатывались планы подготовки будущего иранского фронта против Советов, определялись пункты расположения воинских частей и порядок их выступления.

Германские фашисты, окончательно подчинившие Реза-шаха своей воле, на всякий случай вели работу и среди главарей отдельных племен. На юге и севере страны они готовили повстанческие отряды из племен, еще сохранивших феодальный уклад жизни.

Когда была разоблачена деятельность прожившего в Иране четверть века тайного агента Шунцмана, представителя фирмы Юнкерс, подготовлявшего восстание южных племен против центральной власти, фон Эттель добился его "высылки" из Исфагана… в Тегеран.

В Тегеране орудовал известный диверсант и шпион полковник Шмидт, который, возглавляя якобы безобидную контору "Вебер-бауэртранспорт", готовил из уголовных элементов отряды террористов, лазутчиков и диверсантов на всем протяжении советско-иранской границы.

Такая же работа проводилась в Энзели, Горгане и прочих городах Северного Ирана,

Объединял всю эту работу фон Вальтер. Сидя в Тегеране, он держал в своих руках нити, тянувшиеся к нему со всех концов страны. Через посредство Эттеля он ежедневно получал из Берлина директивы. Мечты о захвате Кавказа и эксплуатации немцами бакинской нефти казались ему близкими к осуществлению.

И все же где-то в тайниках его души шевелились сомнения: "А вдруг немецким армиям придется столкнуться с несокрушимым сопротивлением русских? Война затянется. Можно ли будет тогда доверять этим иранцам? Мало ли было случаев, когда они, уличив момент, обезглавливали таких, как я, и, надев голову на кол, носили по улицам!"

Одолеваемый этими мыслями, фон Вальтер утром 27 июня вошел в свой кабинет. Торопливо подошел он к небольшому круглому столику, где были сложены свежие газеты. Первая попавшаяся ему газета была "Эттелаат". На первой же странице он увидел сводку об успехах германского оружия, но не стал читать ее до конца.

Отложив газеты, фон Вальтер принялся просматривать лежавшую перед ним листовку. Ее прислал ему посол с просьбой познакомиться с ней, чтобы в десять часов встретиться для переговоров по этому вопросу. В листовке, изданной подпольной революционной организацией, говорилось о Гитлере как о кровожадном палаче и предлагалось всем находившимся в Иране немцам убраться восвояси, пока не поздно.

Скомкав бумагу в руке, фон Вальтер прошелся по комнате.

— Скоро мы уничтожим источник ваших надежд, — проговорил он сквозь зубы и подошел к висевшей на стене карте.

Он стал определять расстояние между немецкими войсками и Москвой. Он смотрел на бескрайние советские просторы. Они казались ему непонятными, загадочными. И какой-то страх стал просачиваться в его душу.

В приемной посла фон Вальтер застал Хакимульмулька и министра иностранных дел. Поздоровавшись с ними, он оставил министра иностранных дел беседовать с секретарем посольства, а сам обратился к Хакимульмульку:

— Ну, что нового, друг мой?

— Слава богу, живем вашими милостями, — улыбаясь, ответил Хакимульмульк.

— Как его величество? Нет ли перемен в его настроении?

Хакимульмульк сразу понял смысл вопроса.

— По воле аллаха Иран и Германия спаяны накрепко, как кость с мозгом. Никакая сила не отделит их друг от друга. Но…

— Что но?.. Или вы сомневаетесь?

— Боже сохрани… Вот только немного беспокоюсь насчет англичан.

— Знаете, что сказал о них когда-то кайзер Вильгельм? — рассмеялся фон Вальтер. — Они глупы, как зайцы в марте месяце.

И, попрощавшись с ним, фон Вальтер вошел к послу. Тот протянул ему только что полученную шифрованную телеграмму из Берлина.

Телеграмма содержала требование фюрера готовиться к самым решительным действиям.

— В планах фюрера Восток занимает большое место. А в настоящую минуту судьба всего Востока решается здесь. Захватить Иран означает отторгнуть Кавказ от Советской России и закрыть Англии дорогу в Индию. Я уж не говорю о десяти миллионах тонн нефти, которую даст нам Иран. Десять миллионов тонн нефти! — заявил посол.

Фон Вальтер повторил с вожделением:

— Десять миллионов тонн!

— Нефть! Нефть!.. Понимаете ли вы, что такое нефть? Нефть — это кровь современной техники. А мы в этом нуждаемся. Какими угодно усилиями мы должны овладеть и иранской и бакинской нефтью.

Потом посол рассказал фон Вальтеру о том, что Реза-шах согласился на размещение в иранских воинских частях только что прибывших сорока немецких летчиков.

— Нам надо быть осторожными даже в случаях, когда все наши требования принимаются. Этот пигмей воображает себя великим повелителем и политиком, заигрывает с нами и с англо-американцами, склоняется то в их, то в нашу сторону. Поэтому главари племен и начальники войск должны быть в наших руках. Но скоро мы избавимся от необходимости заигрывать с этими мелкими повелителями. Германское оружие сотрет с лица земли и эти народы и эти государства с их марионеточными правителями.

Затем посол спросил фон Вальтера о диверсионных группах и агентах по шпионажу, которые должны были переправиться на граничащую с Ираном советскую территорию, и добавил:

— Баку — важнейший пункт для большевиков. Он должен стать нашим!

Фон Вальтер рассказал послу об укомплектовании диверсионных групп, о плане переправы их в Советский Союз и о конкретных их задачах.

— В тылу большевиков они приступят к работе раньше, чем наши войска дойдут до Северного Кавказа.

— А взрывчатые вещества доставлены?

— Да, в городе Мияне на складе Хикмата Исфагани хранится пятьсот тонн.

Вернувшись к себе, фон Вальтер увидел старшего жандарма Али, который, сгорбившись, сидел у дверей его кабинета. При виде фон Вальтера он вскочил, вытянулся и отдал честь. Не ответив, фон Вальтер прошел в кабинет.

Али не раз думал уйти из Тегерана куда глаза глядят, бежать, скрыться. Но куда? Он знал, что власть фон Вальтера распространяется на весь Иран от Персидского залива до Каспийского моря. Все равно он будет пойман и предан казни, а имущество его конфисковано. Нет! Оставалось одно — подчиниться фон Вальтеру.

Вызвав наконец Али, фон Вальтер не предложил ему даже сесть.

— Предатель! Подлый предатель! — процедил фон Вальтер.

Жандарм опустил голову.

— Решил бежать к шахсеванам? — продолжал фон Вальтер. — А быть может, ты хочешь перевалить через Талышские горы? Служить большевикам?

Али понял, что фон Вальтер знает обо всем, что говорилось в заведении Гамарбану.

— Куда мне к большевикам, господин фон Вальтер? Я готов кровь их пить…

Фон Вальтер хорошо знал психологию подобных людей и поэтому не считал нужным терять время на длительные беседы с ними. Он вынул из письменного стола лист бумаги.

— Ты дал подписку служить нам?

Али, поглядел с тоской на бумагу, ответил:

— Дал и готов служить!

— Вот об этом я и хотел тебе напомнить. Ступай и помни, что в таком деле нужна смелость. Погибнешь — останется семья, имущество, дом. Останешься жив — будешь назначен начальником городской жандармерии, когда наши войска войдут в Баку. А они скоро там будут.

Звездная и ясная южная ночь раскинула крылья над Тегераном. Улицы, на которых днем кишел народ и стоял неумолчный гул голосов, были погружены теперь в полную тишину.

Храп мелких торговцев и ремесленников, которые расположились спать тут же, перед закрытыми дверьми своих лавочек и мастерских, смешивался с равномерным звоном колокольцев верблюжьих караванов, державших путь на север и на юг.

Несмотря на свой вполне современный груз — изделия всевозможных английских, американских и германских фирм, караваны эти в полном согласии с древнейшими восточными обычаями двигались ночью, а отдыхали днем. Так же, как и тысячи лет назад, медленно покачивались в пути верблюды, но на асфальтированных шоссейных дорогах их обгоняли "форды", "шевроле" и "крайслеры".

Яркие фары встречных машин ослепляли животных. Это заставляло их сбиваться в беспорядочную кучу. Тогда водитель каравана соскальзывал со своего верблюда и, взяв его за повод, проводил мимо остановившегося автомобиля. За головным постепенно проходили и остальные верблюды.

И снова в тишине ночи раздавался мерный звон колокольцев… Во дворе мечети кто-то громко, нараспев читал коран. Этот голос, напоминавший пение муэдзина, не в силах был заглушить стоны и вздохи больных и калек, которые лежали вперемежку с нищими у стен мечети. Постепенно, когда звезды ярко разгорались в небе, все умолкало, словно Тегеран в объятиях тихой южной ночи уснул вечным, непробудным сном.

В одну из таких ночей министр двора его величества Хакимульмульк разъезжал в машине по городу, раздумывая о беседе, которая через полчаса должна была состояться у него с падишахом. Он старался привести в порядок свои мысли, облечь их в убедительную форму. Министр не замечал ни мерцающих звезд, ни таинственной тишины, нарушаемой лишь отдаленным звоном колокольцев каравана.

Ночь казалась ему тягостной и грозной.

Перед этой встречей с Реза-шахом, о которой он сам же просил, Хакимульмульк чувствовал почему-то необъяснимый страх и неуверенность. Порой у него мелькало опасение, что встреча может расстроиться, и временами он желал, чтобы именно так и случилось.

Но теперь уже поздно. Согласие получено. Оставалось лишь одно: откинув всякий страх, доложить его величеству обо всем, что он думал.

Поднявшись к себе, он еще раз пробежал глазами столбцы газеты "Седа" и подчеркнул нужные строки синим карандашом.

Повелитель принял его гораздо любезнее, чем обычно, и даже разрешил сесть.

Приняв все это за доброе предзнаменование, Хакимульмульк решил, что наконец улучил благоприятный момент, чтобы изложить повелителю все, что нужно.

— Господин везир! — начал Реза-шах. — Для нас начинается трудная пора. Советы и англичане думают начать действовать раньше, чем мы могли ожидать. Это в значительной степени осложняет наше положение, но нам нет пути к отступлению.

Вдруг шах вскочил и ударил кулаком по столу.

— Ах, если бы можно было задержать эти события до вступления немцев в Москву!.. — воскликнул он и нервно прошелся по кабинету. — Меня не беспокоит, везир, то, что англичане могут ввести войска в Иран. И при них престол останется на месте. Сохранится порядок, сохранятся законы, сохранюсь я, сохранишься ты. Но русские!.. Там, где проходят русские, поднимается пожарище, и от его пламени не спасется ни один помещик, ни один купец. Все эти керимханы, сколько бы мы их ни вешали, возьмут в руки проклятые красные знамена. Нет, нет!.. Нужна война и если сегодня мы будем побеждены в этой войне, то придет день, когда германские войска, повергнув Россию, придут к нам и помогут нам снова вернуться к власти. Как ты находишь, везир? Говори!

— Ваше величество, вы рассуждаете вполне правильно, — склонив голову, ответил Хакимульмульк.

Реза-шах сел в кресло и продолжал:

— Требование союзников должно быть отклонено — таково наше твердое решение. Страна переходит на военное положение. Внутри страны все бунтари должны быть уничтожены.

Хакимульмульк поднялся и отвесил глубокий поклон. Он понял, что настал подходящий момент для откровенного разговора.

— Вы совершенно правы, ваше величество, — сказал он и доложил шаху новые сведения о Хикмате Исфагани, полученные от серхенга Сефаи.

Реза-шах гневно прошелся по комнате и, когда везир, окончив речь, застыл в низком поклоне, бросил на него исподлобья испытующий взгляд. Будь в этот момент Хикмат Исфагани здесь, шах собственными руками задушил бы его.

— Этой же ночью заточить предателя в тюрьму!

— Слушаюсь, ваше величество!

— Все они в одной шайке! В шайке заговорщиков и убийц! Нет сомнения, что с ними заодно и сертиб Селими. Очень может быть, что он их организатор. Конечно, это он! Своими словами он прожег мне сердце. Но прежде чем бросить его в Гасри-Каджар, вызови его ко мне, я хочу еще раз поговорить с ним. Вызови его ко мне!

— Слушаюсь, ваше величество!

— Теперь можешь идти! — с нетерпением бросил Реза-шах. Хакимульмульк поднялся, отвесил поклон, но задержался.

Шах почувствовал, что везир хочет сказать еще что-то.

— Говори, что у тебя еще? — с раздражением приказал он. Хакимульмульк поежился и достал из кармана мундира газету "Седа".

— Извольте, ваше величество! Это газета Хикмата Исфагани. В передовой статье подвергается критике тактика немцев. Цель тут одна: возбудить недоверие к немцам, которые в эти тяжелые для нас дни являются единственными и искренними нашими союзниками… "Седа" намерена посеять рознь между нами…

Реза-шах пробежал глазами подчеркнутые синим карандашом строки из статьи и отшвырнул газету.

— Хикмат Исфагани собственную фамилию подписывать не умеет. Он не мог написать такую статью. Кто редактор газеты?

— Некий Софи Иранперест, ваше величество.

— Вызвать завтра ко мне!

Хакимульмульк снова поклонился и собрался уже удалиться, но движение руки Реза-шаха остановило его.

Старый везир уловил, что на лице шаха от недавнего гнева не осталось и следа. Но тут же везир вспомнил слова Низами: "Оскаленные зубы тигра не означают улыбки".

— Какие вихри и бури пролетели над этим троном, везир! Сколько исторических легенд и преданий посвящено тем, кто управлял страной торжественно сказал шах.

Но в голосе его звучали нотки бесстрастного дервиша, со стороны наблюдающего за превратностями жизни.

Что могло вызвать этот внезапный пафос? Быть может, это была растерянность хищника, который почувствовал смертельную опасность?

Подчиняясь инстинкту ловкого царедворца, Хакимульмульк стал поддакивать.

— Вы правы, ваше величество. На скрижалях истории сохранилось немало преданий и о расцвете верховной власти и о ее оскудении. Эти предания составляют целую цепь взлетов и падений, величия и развала…

— А черные страницы владычества династии Каджаров заключают эту цель картиной самого низкого падения, — заметил шах.

— Так точно, ваше величество! Период владычества Каджаров стал символом дряхлости и немощи Ирана. Лишь род Пехлеви предотвратил окончательный закат иранского солнца.

— Я считаю, что наивысшей вершиной славы и могущества Ирана является период царствования Ануширвана Справедливого, — задумчиво сказал шах.

— Вы правы, ваше величество! — подтвердил везир. — Ануширван Справедливый был мудрый повелитель.

— А ты видишь какую-нибудь разницу между мной и Ануширваном Справедливым, везир?

Этот неожиданный вопрос поставил везира в тупик. Растерявшийся Хакимульмульк не знал, что ответить, но медлить было нельзя.

— Ваше величество, меньше различия между небом и землей! — поспешно выпалил он первые пришедшие в голову слова и продолжал: — То развитие и прогресс, которых достиг Иран при вашем величестве, никогда не имели места в прошлом. Во времена Ануширвана Справедливого надо было потратить целый месяц чтобы добраться из Мазандерана в Исфаган; тогда не было иных средств передвижения, кроме верблюдов и ослов. А при вашем величестве изобретены такие средства, что за три дня можно изъездить всю страну из конца вконец. При Ануширване Справедливом не было самолетов. У вашего величества они имеются. Тогда не было электричества, не было паровых машин, теперь они есть; автомобилей не было, при вас — есть, почты и телеграфа не было, в ваше время есть… Как можно сравнивать времена Ануширвана Справедливого с вашей благословенной эпохой, ваше величество?

Резким движением Реза-шах вскочил с места и указал Хакимульмульку на дверь.

— Ты забыл главное, что у Ануширвана Справедливого был такой мудрый везир, как Бузери Джумерх, и у него не было нужды в таких ослах, как ты. Убирайся вон! — крикнул вдруг шах.

Хикимульмульк впоследствии не мог припомнить, как он выскочил из кабинета.

Выйдя от Реза-шаха, Хакимульмульк от всего сердца проклял и Ануширвана Справедливого и всех прочих шахов, когда-либо восседавших на иранском престоле.

"Дело оборачивалось для меня неплохо, но тут помешал этот проклятый Ануширван. Теперь так того и жди, шах еще и меня включит в компанию сертиба Селими. Я сам собственными руками погасил свой светильник!" — терзался он.

Эти мысли всю ночь мучили его, не давая спать. Как ужаленный змеей, метался он в постели. И все же, подобно азартному игроку, решил продолжать игру.

Наутро он вызвал к себе Софи Иранпереста и в назначенное время повел его к шаху.

Софи Иранперест, которому впервые выпала честь предстать перед его величеством, склонившись перед шахом застыл, словно завороженный.

Гневный взгляд падишаха внес еще большую сумятицу в душу Софи Иранпереста. Все чувства, все мысли его были парализованы страхом.

Рядом с ним, склонившись в таком же глубоком, до земли, поклоне, застыл министр двора, ожидая разрешения выпрямиться.

А Реза-шах, привыкший к тому, чтобы люди терялись и дрожали перед его персоной, казалось, испытывал явное удовольствие.

— Кто ты такой, что выступаешь против властей, сударь? — раздался наконец над склоненной головой редактора яростный голос повелителя.

Мир потемнел в глазах Софи Иранпереста. Он повалился в ноги падишаху, из его горла вылетели молящие слова:

— Пощадите, ваше величество! Не имел этого в мыслях!

Реза-шах окинул его презрительным взглядом и, высвободив ноги из объятий Софи Иранпереста, обратился к Хакимульмульку:

— А я думал, что ко мне явится человек. Убери его прочь отсюда!

Хакимульмульк быстро шагнул к Софи Иранпересту, который продолжал лежать распростертым у ног шаха; и поволок его к выходу. У порога он услышал голос Реза-шаха:

— Привести сертиба Селими!

— Слушаюсь! — покорно ответил Хакимульмульк и вытолкнул Софи Иранпереста из кабинета.

— Ты что, не нашел другого места подыхать? — накинулся он на Софи в приемной.

Софи Иранперест глубоко вздохнул.

— Читая твои статьи, думаешь, что это волк, тигр, лев, А ты, оказывается, не более как заяц, хуже того — крыса!.. С этакой ли головой критиковать политику германского правительства в отношении Ирана? А, подлец? Говори! Ты писал эти статьи или кто-нибудь другой? Отвечай же, внук нечестивца!

Софи Иранперест, поняв, что его писания вызвали гнев шаха, почувствовал себя еще хуже.

У него было теперь одно лишь желание; как можно скорее убраться отсюда.

— Ваша милость, — с трудом выдавил он из себя, — если я еще когда-нибудь буду критиковать какое бы то ни было государство, пусть буду я проклят вместе с моим покойным отцом.

— Тьфу!.. — везир плюнул в лицо Софи и вытолкал его на лестницу.

Велев впустить сертиба Селими и Хакимульмулька, Реза-шах начал медленно прохаживаться по комнате.

Последние дни Реза-шах чувствовал себя удрученным. Все яснее ощущал он, что путь, которым он шел в течение пятнадцати лет правления как в области внешних отношений, так и во внутренней политике, привел его на край бездны. И эта бездна готова была теперь поглотить трон.

Здание, которое он строил пятнадцать лет и считал несокрушимой крепостью, начало колебаться, давать трещины. Раньше у него и в мыслях не было, что он может погибнуть под развалинами этого здания. Болезненно острым инстинктом, свойственным всем властолюбцам, он предугадывал такой конец. Поэтому его окончательно покинули самообладание и способность управлять своими действиями.

В подобном состоянии пребывал он и теперь, когда ожидал появления сертиба.

Весь окружающий мир, даже солнечный свет, казался ему отвратительным. Особенно бесили его вороны, которые слетались стаями на вершины высоких чинар в дворцовом парке и неумолчно каркали.

Селими, заметивший притаившегося у входа во дворец серхенга Сефаи с несколькими жандармами, понял, что на этот раз не уйдет живым из рук этого палача; но он решил принять смерть с высоко поднятой головой.

Войдя в кабинет, он не склонился перед шахом в поклоне и ограничился обычным между равными приветствием.

Реза-шах посмотрел на его вызывающе вскинутую голову и перевел взгляд на согбенную в подобострастном поклоне фигуру Хакимульмулъка, вся поза которого особенно подчеркивала непокорность и независимость сертиба.

— Готовься! — проговорил Реза-шах, с ненавистью взглянув на сертиба. Завтра отправишься прямо в Джульфу. Мы решили поручить тебе оборону наших северных границ.

Сертиб молчал, чувствуя, что подлинный смысл разговора пока еще скрыт от него.

— Столкновение с русскими неизбежно, — продолжал Реза-шах. — Это диктуется создавшимся за последние годы положением.

— Положение создается в зависимости от воли правительств и их руководителей, ваше величество.

— Верно. Но у каждой нации имеются убеждения и национальные цели, которые складываются веками. Вот почему, наше правительство только вынуждено поддерживать отношения с Россией, но никогда не пойдет с нею одной дорогой. Это и делает наше столкновение с Советами неизбежным.

— Наоборот, мне кажется, что путь, пройденный нашей нацией в течение многих веков, и интересы нашей страны сближают нас с современной Россией больше, чем с любой другой страной. Иностранные капиталисты, обирающие нашу страну, — вот кто обрекает нашу нацию на голод и нищету, грабит прекрасную плодородную иранскую землю. Они сеют ядовитые семена, сулят нам гибельные всходы.

— А что это за семена, сертиб?

— Это семена вражды к нашему великому соседу, с которым мы имеем общую границу протяжением в две тысячи шестьсот километров.

— Я могу уверить вас, господин сертиб, что через два-три месяца мы раз и навсегда избавимся от этого соседа. Разве ты не знаешь, что Советы разваливаются? Гитлер непосредственно у ворот Москвы.

— Сомнительно, сумеет ли открыть их Гитлер… А пока что боюсь, что в случае войны с Советами наших сербазов придется разыскивать где-нибудь на Бахрейнских островах…

Его величество гневно вскочил. Вслед за своим повелителем подпрыгнул Хакимульмульк.

— Ваше величество, будем ли мы слушать дерзости, которые говорит этот предатель отчизны? Прикажите заткнуть ему глотку!

— Это никогда не поздно, господин везир, — сказал, пытаясь сдержаться, шах. — Пока все же продолжим наш разговор, — снова обратился он к сертибу. Значит, вы сомневаетесь в том, что немцы войдут в Москву?

— Россия велика, ваше величество! Некогда и Наполеон дошел до Москвы и даже вступил в нее…

— У него не было танков и самолетов, которые имеются у Гитлера…

— Да, но и Россия не та, какой была при Александре Первом. Я боюсь, что, ссылаясь на эти исторические аналоги, ваше величество допускает большую ошибку.

— Что ты хочешь сказать?

— Хочу сказать, что не следует обманываться пустым хвастовством Гитлера и закрывать глаза на истину. Это может принести большой вред. Дары, присланные в свое время Наполеоном Фаталишаху с целью превратить Иран в плацдарм против России по сей день хранятся в Изумрудном дворце…

— Допустим на минуту, сертиб, что обещания немцев действительно лживы и сами они потерпят поражение. Однако не подлежит никакому сомнению, что и русские не выйдут из войны победителями. Победа в этой войне окажется если не на стороне немцев, то и не на стороне Советов. А англичанам и американцам будет не так уж трудно вернуть наших сербазов с островов Бахрейна, если они даже там и окажутся, как ты предвещаешь.

— Я не сомневаюсь, что на международном рынке всегда найдется немало охотников купить Иран. Но я полагаю, что ненависть нашего народа к англичанам не составляет тайны для вашего величества. Если возникает спор между мужем и женой или между отцом и сыном, в любой иранской семье принято говорить, что в этом деле замешана рука англичанина, — убежденно сказал сертиб.

— Что ты скажешь на это, везир? — обратился шах к везиру. — Каково твое мнение?

— Я поражаюсь долготерпению вашего величества. Место этому предателю родины и русскому шпиону не здесь, а в Гасри-Каджаре.

— Что вы скажете на это, господин сертиб?.. Ступайте, я вижу, что мне не удалось договориться с вами. Быть может, это лучше удастся везиру.

Селими поднялся.

— Я ухожу, ваше величество, — сказал он. — И знаю, что это последняя наша встреча. Но мне хочется рассказать вам на прощание притчу, которую мне привелось как-то услышать от одного азербайджанского крестьянина.

— Не разрешайте, ваше величество! — почти завопил Хакимульмульк.

Но его величество поднял руку.

— Постой, везир!

Сертиб окинул съежившуюся фигуру Хакимульмулька презрительным взглядом.

— Некий селянин захворал и слег в постель. Лекари оказались беспомощны вылечить его. Предчувствуя приближение смерти, селянин стал прощаться с родными и друзьями. Покончив с этим, он вспомнил о своем старом верблюде, который долгие годы верно служил ему, и решил попрощаться и с ним. Когда привели верблюда, больной обратился к нему с такой речью: "Долгие годы ты работал на меня, не считаясь ни с чем, не боясь ни холода, ни зноя. Порой оставался голодным, бывало, что я не мог обеспечить тебя и водой. Иногда, устав в пути, я и сам садился тебе на спину. Случалось, что, разозлившись, я бил тебя. Но теперь я умираю, и смерть моя уже на пороге. Скажи, прощаешь ли ты меня?.." Верблюд посмотрел на селянина и ответил так: "Я все тебе прощаю. Ты оставил меня и без корма, и без питья; ты нагружал меня поклажей так, что она натирала мне спину, и сам садился на меня; ты бил меня, рассердись, но все это я тебе прощаю. Но одного я тебе не прощу!.." — "Что же это такое, братец верблюд?" — с удивлением спросил селянин. Верблюд ответил: "Помнишь, как-то мы отправились с равнины в горы, и ты привязал мой повод к хвосту осла. Вот этого я не прощу тебе до самого Страшного суда!.." Ваше величество! Вы никогда не прислушивались к голосу нации, вы затыкали рот честным и умным людям страны, но самое ужасное то, что вы привязали наш повод к хвосту, — сертиб презрительно взглянул на Хакимульмулька, — таких вот ослов. Государственную политику вы доверили именно им… Ни нынешнее, ни будущие поколения этого вам не простят!..

Реза-шах поднялся и крикнул:

— Чтобы я больше не слышал голоса этого предателя, Хакимульмульк! Надеюсь, ты позаботишься об этом!..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Фридун никак не мог свыкнуться с тяжелым, затхлым воздухом темницы. Он задыхался, сердце билось учащенно, голова кружилась. Часто он прижимался ухом к двери камеры и напряженно вслушивался. Ни звука, ни движения.

Он терял терпение. Ему хотелось, чтобы поскорее свершилось то, что должно свершиться. Только бы поскорее! Даже смерть лучше этого тягостного ожидания!

Прошла уже неделя, как его после первого допроса заключили в Гасри-Каджар. За всю эту неделю его не вызывали, не спросили у него ни слова, будто, бросив сюда, тюремщики забыли о его существовании.

Часто он вспоминал во всех подробностях содержание повести "Мать". Казалось, здесь, в тюрьме, он снова читал эту книгу. С особенной силой возникали в его памяти страницы, посвященные аресту Павла Власова и его товарищей и поведению их в тюрьме. И образ Павла подсказал Фридуну, как надо ему вести себя со своими тюремщиками.

"Подлинные борцы не сгибаются перед трудностями, стойко переносят все мучения, — думал он. — И я должен быть таким!" — Но за неделю заключения в Гасри-Каджаре он успел перелистать и другую книгу, книгу своей жизни. Не было ни одного, события, которого бы он не вспомнил… Детство. Злой помещик. Скитания. Голод. Смерть матери. Тегеран. Старый учитель. Смерть отца. Одиночество… Все это длинной чередой проходило перед глазами Фридуна.

Но из всех этих воспоминаний, пожалуй, самыми тягостными были воспоминания о Гюльназ, и о семье дяди Мусы. Увидит ли он еще когда-нибудь Гюльназ? Куда забросила судьба эту несчастную девушку, чистую, как горный цветок? А где дядя Муса? Где сложил он свою бедную голову? И нашлись ли люди, чтобы предать его тело земле? Остался ли в живых кто-нибудь из его детей?

Но порой перед ним оживали сияющие любовью глаза Судабы. Лишь теперь, в мрачных стенах темницы, он начал понимать, что именно любовь светилась в глазах девушки. И тогда даже образ Гюльназ, маячивший вдалеке, словно светлая мечта, был не в силах развеять возникавшее в нем чувство.

Что это? Значит, сам того не понимая, он полюбил Судабу? Он вспомнил последний вечер, проведенный у нее. В его ушах зазвучали трогательные, быть может предсмертные, слова матери Судабы. Старая, полуграмотная женщина, почуяв приближение последнего часа, обращала глаза к северу, к Азербайджану, и шептала: "Родина!.."

Трагическая жизнь этой женщины казалась Фридуну символом мук и страданий, перенесенных Азербайджаном. И он все время возвращался к мысли о том, что борьба против тирании в Иране и социальная борьба имеют еще одну сторону: национально-освободительное движение за независимость Азербайджана. Фридун раздумывал о движении Саттархана и Шейх-Мухаммеда Хиябани, с сожалением отмечая, что их история, их жизнь и борьба, их цели и идеи до сих пор не рассматривались с этой точки зрения, чему способствовала фальсификация истории. Тысячи людей в школе ничего не слышали о родине, кроме гнусной лжи, выдуманной монархистами и персидскими шовинистами. Ведь все учебники заполнены этой ложью.

По соответствующим каналам, созданным усилиями Реза-шаха и его клики, вся страна — до Исфагана, Тебриза, Хорасана, Зенджана, Хамадана, Эхваза и Ардебиля — снабжалась из столицы ядовитыми семенами лжи и обмана. Скрывая эту ложь под грубо раскрашенной маской, господа вроде Хикмата Исфагани выгоняли из хижин сотни тысяч таких бедняков, как дядя Муса. Сорной травой вырастали подлецы типа Гусейна Махбуси. А ничтожный деспот с мелкой душонкой солдафона, опираясь на кучку купцов и феодалов, нагло и безнаказанно дурачил людей, одурманивал, отравлял сознание народа…

На восьмой день заключения Фридуна повели на допрос. Когда он вошел в кабинет, серхенг Сефаи, стоя спиной к двери, говорил по телефону. Положив трубку, серхенг Сефаи обернулся и окинул Фридуна презрительно-насмешливым взглядом. Затем он положил руки на стол, оперся на них подбородком и не мигая уставился в лицо Фридуну. В продолжение пяти минут серхенг Сефаи молча смотрел на своего пленника; в этой позе он напоминал волка, положившего голову на вытянутые лапы и разглядывающего жертву перед последним прыжком. Фридун понимал, что стоит ему проявить малейшее смущение, и хищник тотчас же набросится на него, и поэтому смотрел на серхенга прямо и смело.

— Здравствуйте, господин Фридун! Мне и не снилось, что вы так скоро попадете к нам в руки. Мне очень жаль вас, — проговорил серхенг Сефаи, прибегая к той добродушной улыбке, которая нередко вводила в заблуждение его собеседников.

Фридун призвал на помощь все свое хладнокровие, чтобы не растеряться перед этим лицемерием.

— Какой-то мыслитель сказал, что человек не должен ничему удивляться, спокойно ответил Фридун и добавил: — Я хочу знать, почему я заключен в Гасри-Каджар?

— О, конечно, вы узнаете это. Это ваше право. Значит, вам пока ничего не известно?

— Я не знаю, что означает в ваших устах "ничего".

— Для нас "ничего" означает "все". Заговор против правительства, подготовка покушения на жизнь его величества, связь с Керимханом Азади и Симоном Симоняном, сокрытие Арама Симоняна… Я могу продолжить перечень… Видите, что значит "ничего" при расшифровке!..

— Я слышал о вас много, серхенг, но о вашей склонности к острословию слышать не приходилось.

— Подумайте хорошенько, господин Фридун, — сказал серхенг Сефаи серьезным тоном. — Мне казалось, что семи дней вполне достаточно, чтобы вы смогли восстановить в памяти все ваши деяния. Я даю вам дополнительно еще один день. Идите и подумайте. При этом помните, что у нас есть средства, которыми мы умеем извлекать мозг из кости и мысли из головы… Ступайте, подумайте и… пожалейте себя…

— Благодарю за милость. Но должен предупредить, что я уже обо всем подумал. Теперь думать мне больше не о чем.

— Найдется еще много такого, над чем следует подумать. Идите! Через двадцать четыре часа встретимся снова. Хочу надеяться, что вы будете вести себя благоразумно. Напоминаю, что для его величества и для таких, как мы, его ничтожных рабов истина превыше и дороже всего.

Он нажал кнопку и велел увести Фридуна, который презрительно улыбнулся.

После ухода Фридуна в голове серхенга Сефаи с новой силой ожили старые подозрения: "Фридун, Шамсия, Хикмат Исфагани…"

Ему казалось, что он поймал конец нити, который поможет ему распутать весь клубок. Только надо искусно и терпеливо развязывать эти сложные узлы. Из них и сплетет он толстый канат, который закинет на следующую ступень карьеры.

В эти же дни, когда Фридун томился в одиночке, был арестован и Хикмат Исфагани.

Коммерсант не мог понять причины своего ареста. В первую минуту ему показалось, что это просто результат недовольства им его величества; очевидно, шах не забыл его колебаний в истории с мазандеранским поместьем и захотел сурово наказать своего верноподданного. Не обошлось, конечно, дело и без участия этой дворцовой крысы — Хакимульмулька. Он подлил масла в огонь…

Однако дальнейшие размышления над причинами своего ареста привели заключенного к иным выводам. Ведь эта история с поместьем была давно, так почему же его тогда не подвергли аресту? Нет, надо искать причины поглубже.

Престол Реза-шаха напоминает сейчас дырявую лодку в разбушевавшихся волнах. Слабого удара о камень достаточно, чтобы это суденышко разлетелось в щепы. Об этом уже давно велись разговоры в политических кругах, в иностранных посольствах, в аристократических салонах. В оппозиционных сферах, настроенных против Пехлеви и созданного им деспотического режима, исподтишка обсуждался вопрос о будущей конституции Ирана; сторонники монархического строя задумывались над кандидатурой нового шаха.

Намеки, сделанные Хикмату Исфагани министром Томасом и министром Гарольдом о том, что его голова создана для короны, в какой бы шутливой форме они ни были выражены, несомненно имели под собой какую-то почву. В этих условиях, естественно, Реза-шах спешил убрать со сцепы всех возможных соперников. Эта догадка приводила Хикмата Исфагани в отчаяние. Он вспомнил о предательском убийстве в тюрьме Теймурташа и сердара Асада и стал мучительно искать средства к спасению.

"Этот подлец Пехлеви не ограничится тем, что присвоит все мои поместья, все мои капиталы. Он покончит со мной!.." — и в бессильной ярости Исфагани осыпал шаха проклятьями… — Неужели жертвенным ягненком подставить голову под нож Реза-шаха! Если б удалось установить хоть какую-нибудь связь с внешним миром — послать небольшую записочку фон Вальтеру, мистеру Томасу или мистеру Гарольду! Больше всего он боялся, что, пока друзья разведают об его аресте, будет уже поздно и его прикончат в тюрьме. Он был готов отдать половину состояния тому, кто дал бы ему возможность связаться с друзьями на воле.

Эти мысли заключенного были прерваны тюремщиком, который открыл дверь камеры и приказал ему выйти.

Хикмат Исфагани дрожал от страха. И вдруг, войдя в кабинет, он увидел серхенга Сефаи. Заключенный даже прослезился от радости. Он бросился к серхенгу и, схватив его руку, стал крепко пожимать.

— После этого мне и умирать не страшно! — заговорил он жалобно. Благодарю аллаха за то, что он вручил мою судьбу в твои руки. Этого не выразить простыми словами, это надо сказать стихом:

О, если врачом придешь, родная,

радость, к постели моей,

Я на два мира не променяю

сладость болезни своей!..

Серхенг, который получал огромное удовольствие от заискивания перед ним этого рогатого и когда-то высокомерного человека, вел себя полуофициально и холодно-сдержанно. Почувствовав это, Хикмат Исфагани пошел в своем угодничестве еще дальше.

— Клянусь аллахом, говорю искренне! — сказал он. — Ты чудесный парень. В твоих руках даже умереть не страшно.

— Примите во внимание, господин Исфагани, что нам нельзя ни на минуту забывать требований нашей службы. Несмотря на это, я все время, сидя здесь, думаю о вас и делаю все, чтобы не осложнить вашего дела, — сдержанно сказал серхенг.

— Благодарю, господин серхенг, я очень тебе обязан. Скажи мне лишь одно, за что я арестован и брошен сюда?

Сефаи с минуту подумал и сказал нерешительно:

— Да я и сам как следует не знаю. Это личный приказ его величества… Вероятно, господин Хакимульмульк в курсе. И еще Фридун…

Он не докончил фразы, но для Хикмата Исфагани было достаточно и сказанного; он сразу понял, что дело не обошлось без участия серхенга, однако решил не показывать ему этого.

— Послушай, — начал он, пытаясь как можно лучше скрыть свою догадку, клянусь пророком, эта дворцовая крыса мутит весь мир и вводит в заблуждение его величество. Во всем виновата эта проклятая лисица. Господин серхенг, помоги мне, и я открою все проделки этого подлеца!

— Пока что думайте лучше о спасении своей собственной шкуры. Выйдите отсюда живым, тогда и начнете строить планы мести.

— Это разумный совет, согласился Хикмат Исфагани. — И хотя ты намного моложе меня, но совершенно прав. Выпусти меня отсюда, мой друг, и я готов на все, — сказал Хикмат Исфагани, подавшись вперед. — Пятьдесят тысяч туманов, сто тысяч…

— Это дело трудное, господин Хикмат Исфагани, — ответил серхенг, нахмурившись. — Весьма трудное. Но во имя старой дружбы я все-таки посмотрю, можно ли будет что-нибудь сделать?

Уловив податливые нотки в голосе серхенга, Хикмат Исфагани наклонился к нему еще ближе.

— Тут долго раздумывать не надо… Только доставь от меня небольшую записку мистеру Томасу.

— Если это станет известно его величеству, я останусь без головы, господин Хикмат Исфагани, — строго сказал серхенг. Вы должны это знать!..

— Как же мне быть? Так и погибнуть ни за что ни про что?

Серхенг решил обязать Хикмата до конца жизни.

— Я могу облегчить ваше пребывание в тюрьме, спасти вас от насекомых, создать некоторые удобства. Скажите, что вам нужно? Как это ни рискованно, я готов вам всячески помочь. — И серхенг поднялся, давая понять, что разговор окончен. Поднялся и Хикмат Исфагани.

— Если можно, вели принести мне кальян, — сказал он. — Сердце мое болит без кальяна.

— Будет исполнено. Вам принесут отличный кальян…

И Хикмат Исфагани, сопровождаемый вооруженным жандармом, побрел по коридору, бормоча проклятья, неведомо кому предназначенные.

Когда Фридуна вторично вели на допрос к серхенгу Сефаи, он издали заметил какую-то знакомую фигуру. Присмотревшись, он узнал Хикмата Исфагани. Это его поразило.

Тот в свою очередь разглядывал Фридуна, и по выражению его лица было видно, что он силится восстановить в памяти, где и при каких обстоятельствах встречался с этим молодым человеком.

Когда Фридун проходил мимо него, Хикмат Исфагани задержал шаг.

— Эй ты, сын прелюбодеяния! — вскричал он, вспомнив наконец, кто это. Большевик проклятый!

Фридун прошел, не отвечая и не оборачиваясь. Тогда Хикмат Исфагани резко повернулся и вбежал вслед за Фридуном в кабинет серхенга Сефаи.

— Господин серхенг, — возбужденно заговорил он. — Держите его крепко! Это опасный человек, большевик! Я сам его когда-то задержал, и отправил сюда!

Фридун понял, что Хикмату Исфагани неизвестны последние события, и почувствовал некоторое облегчение. А серхенг Сефаи презрительно усмехнулся, приняв эту выходку Хикмата Исфагани за смехотворную попытку избежать наказания столь легковесным способом.

— Вы не смейтесь, не смейтесь! — еще более возбужденно закричал Хикмат Исфагани. — Я говорю правду.

— А вы знаете, кто он? — спросил серхенг Сефаи, указав на Фридуна. Это тот самый Фридун, о котором вы хлопотали, чтобы облегчить ему наказание.

Хикмат Исфагани застыл на месте, ошарашенный и растерянный.

— Разве ты не тот самый, из деревни? — обратился он к Фридуну.

— Я не понимаю, о ком изволит говорить господин, — ответил Фридун как ни в чем не бывало.

— Еще немного, и я сойду с ума! — проговорил Хикмат Исфагани в недоумении. — Я забуду и свое собственное имя, перестану отличать белое от черного… — И он, покачивая головой, вышел из кабинета.

— Вы отлично научились выходить сухим из воды, — сказал серхенг, окинув Фридуна строгим взглядом.

Фридун не ответил. Он предчувствовал, что серхенг собирается разыграть с ним какую-то комедию, и собирался с силами, готовясь предупредить и расстроить его планы.

— Начинайте! — прервал молчание Сефаи. — Послушаем вас.

— Мне говорить нечего.

— Не упрямься! Послушайтесь моего совета, и мы будем друзьями. Я обещаю вам жизнь, свободу и карьеру.

— Благодарю. Мне нечем заплатить за все это.

— Признайтесь во всем и обещайте работать с нами.

Поняв, что из него хотят сделать второго Гусейна Махбуси, Фридун в душе посмеялся над этой надеждой серхенга.

— Уверяю вас, господин серхенг, вы ошиблись во мне.

— Хочешь, я расскажу твою биографию со дня рождения?.. Тебе нечего скрывать от нас парень. Это совершенно бесполезно.

Фридун молчал.

— Чтобы послать тебя на виселицу, вполне достаточно твоего поведения в университете.

— Какого такого поведения?

— Какого поведения?.. Гурбан Маранди тебе знаком? Или ты будешь отрицать и это?

Фридун на мгновение задумался. Ему стало ясно, где находится ныне Гурбан Маранди.

"Быть может, его вынудили дать ложные показания?" — пронеслось в голове Фридуна.

— Задумался? — снова заговорил серхенг. — Вот видишь, как безрассудно пытаться скрыть от нас что-либо?! Мы все знаем.

— Я не могу понять, какое отношение имеет к моему аресту Гурбан Маранди.

— Мы отлично знаем, что вас связывало единство убеждений и единство целей. Поэтому ты не осуждал его действий, направленных против родины, против нации, против шаха. Но этого мало. Ты сочувствовал всему этому.

— Я требую доказательств.

— Доказательства? Помнишь историю с Саибом Тебризи? Почему ты тогда молчал, точно набрал воды в рот? Почему не выбил зубы этому предателю Маранди? Сочувствовал ему!

— Я считал это несправедливым, господин серхенг. Разве разумно исключать из университета за чтение стихов Саиба Тебризи.

— Дело не в Саибе, парень. Мы не столь простодушны, чтобы рассматривать события такими, какими они кажутся. По отдельным поступкам мы определяем, какому богу человек молится. Ведь людей толкают на тот или иной поступок мысли, желания, стремления. Так вот, твой приятель читал стихи на азербайджанском языке, а потом взялся защищать этот язык. Это верно?

— Но я не вижу в этом ничего преступного.

— Человек, восхваляющий язык, начнет потом славословить народ, нацию. Человек, признающий азербайджанский язык, должен признать и азербайджанский народ. Такова логика.

— Но если это даже так, где же в этом преступление?

— Всякий, признающий азербайджанцев как народ, отрицает единство иранской нации. Но главная опасность не в этом. Всякий, кто выдвигает в Иране азербайджанский вопрос, неизбежно обращает свои взоры к северу, к России, потому что часть Азербайджана находится там. Баку, Гянджа, Шемаха все это на советской земле. Теперь догадываешься, какой вывод из всего этого напрашивается?

— Нет, не догадываюсь.

— Догадываешься, только не хочешь признаться. В таком случае я открою тебе, что заключено в твоем сердце: оторвать весь Азербайджан от Ирана и передать туда, Советам. Вот в чем преступление! Вот что вызывает гнев у его величества! А ты содействовал этому. Можешь ты отрицать это?

— Благодарю вас, серхенг. Вы многому меня научили. Признаюсь, до этого я еще не додумался.

— Больше ничего не имеешь сказать?

— Ничего.

Серхенг Сефаи нажал кнопку.

— Увести!..

Фридуна снова бросили в мрачную могилу. Два дня его били, истязали, пытали. Когда он терял сознание, его обливали водой и приводили в чувство. Потом опять били до беспамятства.

На третий день он опять стоял перед серхенгом.

— Наконец я действительно до конца узнал вас! — сказал Фридун твердо. Больше вы ни одного слова от меня не услышите.

И с этой минуты все вопросы серхенга оставались без ответа.

Серхенг велел поместить Фридуна в прежнюю камеру и, когда тот ушел, приказал:

— Ночью впустить к нему помешанного!..

В камере Фридуна стояла тяжелая тишина. Тишина и мрак. Изредка эту тишину нарушали мерные шаги проходившего за дверью тюремщика. Когда шаги его отдалялись, в камере вновь воцарялась мертвая тишина.

Но Фридун знал, что тишина эта лишь кажущаяся, обманчивая. В глубоких тюремных подземельях люди подвергались невообразимым пыткам и мучениям. Только их стоны, жалобы, вопли были бессильны пробиться сквозь толщу каменных стен.

Ухватившись за железную решетку, Фридун приподнялся и сквозь крошечное окно взглянул в бездонную глубину ночного неба. Там равнодушно мерцали далекие звезды. Одна из них, самая яркая и чистая, казалось, смотрела ему прямо в глаза. Эта звезда напомнила ему ту ночь на селе, когда он, лежа под стогом сена, смотрел в небо и грудь его освежал прохладный ветерок с Савалана. И вновь ожили перед его глазами Гюльназ, тетя Сария, дядя Муса.

Вдруг он услышал шум в коридоре, потом дверь распахнулась, и в камеру втолкнули человека. Упав ничком, тот долгое время лежал, точно труп, без движения.

Фридун решил, что узник, брошенный сюда после пыток, потерял сознание. Он подошел ближе, наклонился и тронул узника за плечо. Плечо было острое, костлявое. Внезапно Фридун почувствовал, что его горло сдавили цепкие пальцы. Фридун собрал все силы, чтобы оторвать эти страшные клещи. Он схватил узника за руки, тряхнул и, уже задыхаясь, издал страшный крик:

— Отпусти!.. Убью!..

Узник сразу разжал пальцы и, с невероятной ловкостью, отпрыгнув от него, завыл застучал зубами. Потом он сел на пол и принялся плакать; вскоре плач перешел в громкий хохот.

Фридун решил, что перед ним либо узник, от пыток сошедший с ума, либо шпион, разыгрывающий по поручению тюремщиков роль помешанного.

Во мраке камеры он различал лишь темный силуэт человека и был готов в любую минуту дать отпор, если тот вздумает снова напасть на него.

А помешанный, как бы спасаясь от преследовавших его мучителей, неожиданно забился в угол камеры и начал умолять:

— Ой, не бейте, не бейте! Побойтесь бога! Я уже не виноват! Что плохого я сделал? За что вы меня мучаете? Ах, сударь, почему ты выкалываешь мне глаз? А сам смеется! Так не смеются над горем человека, барин. Никогда, не смейся над чужим несчастьем… Бойся бога!.. Нет, нет, не дам выколоть другой глаз!..

Тут узник заметался по камере. Наконец, потеряв силы, он снова забился в угол.

— Высыпали пшеницу перед ослом? — заговорил он спустя минуту. — Свежий клевер дали ребенку. Жена, жена, беги скорее, возьми ребенка, не то он объестся клевера… Ай-яй-яй! Опять пожаловал этот барин… Послушай, господин, грех кушать мясо стельной коровы, да и нож ее не возьмет. Ах, чтоб тебе добра не видать! Барин распорол корове брюхо. Дети, дети, бегите ко мне, спрячьтесь за моей спиной, этот барин еще не наелся!.. Скорей, скорей, спрячьтесь здесь. Ага!.. Видно, это не барин, а оборотень. Берегитесь его! Он может обернуться и господином, и помещиком, и даже самим падишахом. Он даже может надеть корону на голову. Бегите от него! Прячьтесь! Спасайте детей!

С криком "спасайте детей" помешанный грохнулся оземь и захрипел.

Вскоре он затих. По-видимому, заснул.

Фридун начинал уже сомневаться, чтобы все это могло быть простой игрой.

Прошло с полчаса. Узник лежал без движения и все так же тяжело дышал, иногда хрипел.

Фридун не трогал его. Он хорошо знал, что в таком состоянии человеческий организм по каким-то странным законам лучше всего умеет бороться и побеждать свои страшные недуги.

Этого несчастного человека мог вернуть в нормальное состояние лишь сон, крепкий сон, полный покой всей нервной системы.

Постепенно хрип сумасшедшего стихал; после припадка наступило полное успокоение.

Фридуну, не спавшему ночь, показалось, будто мучительный кошмар подходит к концу.

Он подошел к помешанному и, наклонившись, осторожно поднял его седую, как снег, голову.

— Дядя Муса! — вглядевшись в него при чуть брезжившем рассвете, воскликнул Фридун.

Дядя Муса пытался вырваться из его объятий.

— Барин, я ничего не хочу!.. Возьми и корову и овец! Верни только моих детей! — Потом он умолк на минуту и внезапно приник к ногам узника. Фридун! Сын мой! — пробормотал он и заплакал.

Фридун старался утешить старика.

— Дядя Муса! — говорил Фридун. — Не отчаивайся, не теряй надежды. Скоро конец несправедливости и гнету. Ты опять вернешься к себе в деревню. У тебя будет свой участок земли. Соберешь детей вокруг себя и своим трудом, свободным трудом создашь новый мир. Ведь ты не боишься труда, дядя Муса? А будущее за теми, кто трудится в поте лица: будущее вот за этими мозолистыми руками. И эти же руки разрушат все темницы и тюрьмы. Уничтожат палачей и угнетателей. Потерпи, дядя Муса! Придет время, когда и на темном иранском небе появится светлое солнце. Тогда увидит светлую зарю и весь Иран, дядя Муса.

Муса слушал молча, не отрывая глаз от его лица, и напряженно морщил лоб; подобно тому как организм начинает оживать после изнурительной болезни, сознание Мусы постепенно возвращалось к нему.

Фридун рисовал перед ним все более увлекательные картины будущей свободной и счастливой жизни.

В сущности, эти мечты ласкали воображение и самого Фридуна.

Но это продолжалось недолго.

Около полудня дверь камеры отворилась, и в нее впустили Хикмата Исфагани. За несколько дней заключения он сильно изменился. В его тусклом взгляде не оставалось и следа того высокомерия, которое было не только за год до того, но и три дня назад, когда Фридун встретил его в коридоре.

"Бедняки, угнетенные гораздо выносливее и более стойко переносят удары судьбы, чем эти избалованные жизнью богачи", — невольно подумал Фридун.

Вступив в камеру, Хикмат Исфагани остановил взгляд на Фридуне. Тот сидел на койке и тихо гладил голову Мусы.

Муса не сразу сообразил, что в камеру вошел новый человек. Он осторожно поднял голову с колен Фридуна и оглянулся. При виде Хикмата Исфагани старик быстро вскочил на ноги, и у него опять застучали зубы.

— Барин, пожалей, умоляю! — завопил он вдруг. — Что я сделал тебе плохого? Почему ты и здесь не оставляешь меня в покое?

Хикмат Исфагани принял это за издевательство и раздраженно поморщился.

— Перестань, старик! Садись на место!

Эти слова совершенно вывели Мусу из равновесия, и он пришел в такое же исступление, как прошлой ночью.

— Вор! Вор! Вор! Украл землю! Украл гумно! Души его, души! — закричал Муса неистово.

Хикмат Исфаганн в испуге отпрянул. Муса внезапно бросился на него, и длинные острые ногти сумасшедшего вонзились в толстую шею барина. С большим трудом, удалось Фридуну высвободить горло Хикмата Исфагани из цепких пальцев Мусы.

Муса начал дрожать, на губах появилась белая пена, и он растянулся на полу. Фридун оттащил его к стенке.

Хикмат Исфагани поднялся и сел на койку. Посмотрев в сторону Мусы, который стонал, хрипел, дергался всем телом, он сплюнул.

— Да это же в самом деле сумасшедший!.. Чуть не задушил!

— Это ваших рук дело, господин Хикмат Исфагани, — гневно сказал Фридун. — Смотрите хорошенько! Два года назад вы отобрали у этого бедняка землю, забрали весь урожай. Не довольствуясь этим, вы приписали ему какой-то долг и за это увели корову, унесли весь его скарб, все имущество, вплоть до юбки жены. Но и этого вам показалось мало. Вы изгнали из села его самого и жену с малолетними детьми. Все они погибли на улицах Тегерана… Хорошенько же вглядитесь в дело ваших рук!

— Послушай, парень! — начал Исфагани плаксиво. — Видит аллах, это не моя вина. Во всем повинны эти полицейские. Они хуже разбойников. И корову, и домашние вещи, и одежду унесли они, клянусь честью. Даю тебе слово, как только выйду отсюда, не буду брать с крестьян ни одного шая податей. Я сам получил такой урок, что вовек не забуду. Я прозрел тут. Дай мне только выбраться отсюда, и я отдам все свое состояние. И тебя освобожу… И старика освобожу. Если вру, пусть проклятие падет на моего родителя!

С чувством брезгливости смотрел Фридун на этого труса и подлеца, который теперь готов был броситься ему в ноги, и думал с удивлением: "На чем же держится класс, виднейшим представителем которого является вот это ничтожество?"

Наконец Муса очнулся. Приподнявшись, он увидел Хикмата Исфаганн и снова бросился на него:

— Вор!.. Грабитель!.. Убийца!

Но Фридун удержал его, а Хикмат Исфагани, подбежав к двери камеры, изо всех сил застучал в нее кулаками.

— Серхенга! Серхенга сюда! — вопил он подошедшему к двери тюремщику.

Ему ответили, что серхенг второй день не появляется в тюрьме. Тогда он повернулся к Фридуну и стал жаловаться:

— Вот видишь, какая это лиса? Ты только погляди на его хитрость. Все мучения мы терпим по его милости. Это он умышленно соединил нас здесь. А потом придет и начнет ругать стражников, — как, мол, вы смели мучить этих господ. Да перевернется вверх дном такая страна, такое государство!..

— Все вы друг друга стоите! — с ненавистью процедил Фридун сквозь зубы и отвернулся.

Риза Гахрамани пытался как-нибудь помочь Фридуну, но все его начинания терпели неудачу. С арестом Хикмата Исфагани и сертиба Селими дело это особенно осложнилось.

Несмотря ни на что, он настойчиво старался установить с Фридуном связь. Перед ним мелькнула надежда использовать для этой цели одного из тюремных дворников. Это был старик, дочь которого работала с Феридой на ткацкой фабрике. Но на все уговоры дочери старик ответил решительным отказом:

— Ты хочешь, чтобы и я оказался за решеткой?

Если не считать этой заботы, Риза Гахрамани целиком отдался деятельности по усилению подпольной организации.

После ареста Фридуна вся тяжесть работы легла на его плечи. Арам был вынужден отсиживаться в подвале старика Саркиса, а Курд Ахмед находился в Курдистане. Нельзя было допустить ни малейшего ослабления работы организации; наоборот, политическая обстановка выдвигала такие вопросы, на которые надо было немедленно ответить.

Политическая атмосфера в Тегеране все более накалялась. Правительственная клика и реакционные круги старались использовать в своих интересах военные успехи германской армии, продвигавшейся все дальше в глубь советской территории, и жестоко преследовали прогрессивные элементы в Иране. Эти круги старались убить надежды трудящихся и демократически настроенных слоев общества на какие бы то ни было прогрессивные изменения, парализовать все их силы. Официальная пресса старалась внушить населению, что временное отступление Советской Армии означает полный развал Советского государства, что победа Германии над Советским Союзом неоспорима.

А редактируемая Софи Иранперестом "Седа" даже сообщила, что его величество обещает крупную награду тому, кто первый принесет ему весть о падении Москвы.

Риза Гахрамани ясно отдавал себе отчет в том, что решающим фактором сейчас является всемерное поддержание в членах организации, в демократических слоях и рабочих массах боевого духа и веры в несокрушимую мощь, в конечную победу Советской Армии.

Один случай в депо еще более утвердил Ризу Гахрамани в этой мысли.

Во время обеденного перерыва рабочие депо, как всегда, говорили о войне между Советами и Германией.

— Как может гореть свеча, когда на нее со всех сторон дуют? — грустно сказал один из старых рабочих. — Одна была у нас надежда на Советы, и ту стараются развеять по ветру. Тогда придется навеки похоронить всякие мечты о свободной жизни…

Слова старика сильно подействовали на Ризу Гахрамани. Они не только отражали тяжелые настроения рабочих, но указывали на слабость работы организации, которая не сумела довести истину до всего народа. А как это было необходимо! Риза Гахрамани тут же нашел стрелочника Рустама и поручил ему поздно вечером собрать товарищей.

Первыми в лачужку Рустама пришли Серхан и Ферида.

Собрание было бурным.

— Без Советов наша борьба бесцельна, — сказала Ферида, подробно рассказав товарищам о том, что она видела и слышала в народе. — Не будет Советов — мы ничего не добьемся. Я предлагаю написать письмо советским бойцам, которые борются против нацистов… Мы напишем, что сердца наши всегда с ними. Ведь они сражаются не только за себя, но и за нас, за наше светлое будущее.

— За будущее людей труда всего мира, — добавил ее муж.

— Дельно говорите, — вмешался Риза Гахрамани. — Решено! Напишем такое письмо и пошлем! Пусть советские люди знают, что их иранские друзья не спят и делают все, что в их силах.

Он достал из кармана аккуратно сложенный вчетверо лист писчей бумаги и старую ручку и задумался.

Когда письмо было готово, его прочитали вслух. По настоянию Фериды прибавили в конце еще одну фразу: "Наши сердца сжимаются от боли, оттого что в такой тяжелый день мы не можем оказать вам более реальной помощи".

Риза Гахрамани начисто переписал письмо, вложил в конверт и запечатал.

— Перейдем теперь, товарищи, к нашим очередным делам. Положение у нас, как вы сами знаете, — трудное. Антисоветская пропаганда отравляет сознание народа, сеет панику… — начал он.

— Но есть и другая сторона дела, — вставил Серхан, внимательно слушавший Ризу Гахрамани, — уж слишком много кричат наши враги… Значит, у них самих что-то неладно. Они сами в панике, но стараются это скрыть…

Его поддержала Ферида:

— Я много бываю среди народа и вижу, что вся его любовь на стороне советских войск. Надо учесть, что эти настроения сильнее лживой пропаганды.

Подумав, Риза Гахрамани согласился. Он понял, что за шумихой, которую изо дня в день поднимают официальные круги и тегеранские газеты, прежде всего кроется их собственный страх и отчаяние.

— Я как-то упустил из виду эту сторону дела. Тем легче нам будет разбить вражеские козни, — сказал он мужественно.

И собравшиеся решили выпустить новую листовку, а также усилить устную пропаганду. Напечатать листовку в Тегеране не представлялось никакой возможности. Поэтому Серхану было поручено организовать это дело через товарищей в городе Сари и готовые уже листовки доставить в Тегеран.

Риза Гахрамани спросил Фериду о положении Хавер. Впервые Ферида почувствовала себя виноватой и смущенно опустила голову.

— Та нищенка куда-то исчезла, и я не могла установить связи с Хавер, призналась она. — Но если хотите, я сегодня же отправлюсь к ней сама.

— Ни в коем случае, — строго сказал Риза Гахрамани. — малейшая неосторожность может погубить всю организацию. И вообще в настоящее время нельзя привлекать Хавер ни к какой работе. Но надо во что бы то ни стало доставить Хавер немного денег, чтобы она не нуждалась. Вот и все.

Затем Риза Гахрамани прочитал письмо, полученное от Курд Ахмеда. Оно сплошь состояло из намеков и условных выражений, поэтому после каждой строчки он останавливался, чтобы разъяснить товарищам смысл послания.

Курд Ахмед сообщал, что, покончив с делами в Курдистане, он двинется в Тебриз, откуда отправится в Ардебиль, и только тогда вернется в Тегеран. Он был доволен своей поездкой; особо подчеркивал он усиление революционных настроений среди курдов, их готовность при первой же возможности подняться с оружием в руках против деспотического режима.

Затем Риза Гахрамани посмотрел на часы и сделал знак Рустаму:

— Уже время!

Рустам сделал знак жене, та сейчас же поднялась, вынесла обоих спавших детей во двор, уложила их там на одеялах, а сама села возле них у калитки.

Рустам запер дверь и вытащил из-под набросанного в углу хлама радиоприемник. Все затаив дыхание тесным кольцом окружили его.

Москва говорила на персидским языке, и голос диктора звучал так спокойно и уверенно, точно шел он не из затемненного города, над которым летают германские бомбардировщики, а из неприступной крепости.

Радио передавало содержание советской ноты иранскому правительству от 19 июля.

— Пусть теперь увидят эти господа, кому осталось недолго жить! — не удержалась Ферида, с напряженным вниманием ловившая каждое слово.

Серхан повернулся к ней, и его улыбка выражала полное согласие с женой.

— Тише, не мешай! — все же шепнул он и снова впился глазами в маленький кружок радиоприемника, словно пытаясь увидеть в нем Москву.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

У подошвы горного перевала между городами Урмия и Саламас Курд Ахмед круто остановил мокрого от пота рыжего коня. Разгоряченный быстрой скачкой, его копь, хотя и устал изрядно, не хотел стоять спокойно и рвался вперед.

Натянув повод, Курд Ахмед повернулся в седле и глазами стал искать кого-то на извилистой дороге. Только через пять минут из-за поворота выскочил всадник на серой лошади.

— Придержи лошадку, Рагим-ага, тут начинается подъем! — крикнул Курд Ахмед проскакавшему мимо него всаднику.

Тот с трудом остановил лошадь и шагом подъехал к Курд Ахмеду.

— А здорово ты усмирил рыжего! — с удовольствием сказал Рагим-ага и улыбнулся. — Не дай бог, если такой конь почувствует, что седок боится его, обязательно скинет!

Курд Ахмед ласково погладил коня.

— Недаром говорит народ — конь должен быть безумным, а герой разумным, — с улыбкой ответил он Рагим-аге.

Рагим-ага снял с головы шелковую чалму с ниспадавшей на лоб, уши и затылок длинной бахрамой и вытер большим платком пот с лица. На нем были излюбленные у курдов широкие шелковые шаровары, заправленные в высокие сапоги, шелковый архалук и такой же жилет, обшитый узким галуном.

Тяжело дыша, лошади стали подниматься по крутой тропинке в гору, и каждая из них пыталась опередить другую, но из уважения к старшему другу Рагим-ага придержал лошадь и ехал позади. Заметив, это, Курд Ахмед остановил коня, и они продолжали путь рядом, их стремена то и дело ударялись и звенели.

— Ну как, устал?

Рагим-ага посмотрел на вершины, на пропасти, охваченные какой-то необычайной тишиной, и ответил с гордостью;

— Мать родила меня на коне. На коне я не устаю. Вся моя жизнь проходит в седле.

— Да, большинство курдов и родятся и умирают на коне, — задумчиво сказал Курд Ахмед.

Рагим-аге почудилось в этих словах осуждение того, что считалось у курдов доблестью.

— Кочевой образ жизни действительно большое несчастье для курдов, произнес он с грустью и добавил после минутного раздумья: — Народ, не пустивший глубоких корней в землю, уходит, не оставляя следа в этом мире.

— Чтобы пустить корни в землю, надо обрабатывать ее, переворачивать пласты.

— А разве наш народ лишен этой способности?

— Конечно, не лишен. Курды — трудолюбивый и храбрый народ. Но они связаны по рукам и ногам. Тебе же известно, Рагим-ага, что обветшалый феодальный строй, патриархально-родовой быт не дают ему открыть глаза и увидеть мир.

Они замолчали, углубившись каждый в свои размышления. Мерно стучали копыта лошадей о каменистую дорогу. На востоке занималась утренняя заря.

Впереди, поближе к перевалу, на широкой поляне показалось готовое сняться с места большое кочевье. Слышался смешанный гул, в котором сливались лай собак, мычание коров, блеяние овец, крики детей и женщин.

Девушка с золотым ожерельем на белой сорочке, увертываясь от дыма костра, помешивала большой деревянной ложкой в закопченном котле. Перед палаткой сидела полная, черноглазая, с длинными смоляными косами молодая женщина. Ни на кого не обращая внимания, она кормила грудью младенца.

Проезжая мимо кочевья, Курд Ахмед услышал приветливый голос:

— Пожалуйте, господа, выпейте чаю!

Они невольно придержали лошадей и обернулись на голос.

В стоявшей неподалеку от дороги группе Курд Ахмед не увидел ни одного знакомого и, сочтя это приглашение простым исполнением обычаев гостеприимства, поблагодарил и хотел ехать дальше, но заметил направляющегося к ним высокого худого старика с длинной седой бородой и седыми волосами, ниспадавшими на плечи.

— Салам, Рагим-ага! — сказал старик. — Сойди с коня, отведай нашего хлеба!

Когда старик подошел ближе, Рагим-ага поспешно соскочил с лошади и, почтительно склонившись перед ним, поцеловал его худую, темную от загара руку.

— Салам, славный поэт!

Курд Ахмед сразу догадался, что перед ним стоит курдский поэт Хажир. Он знал о той известности, которой пользовался среди курдских племен этот поэт, проводивший свою жизнь у очагов иранских, турецких и иракских курдов. Хажир участвовал во всех праздниках и торжествах, во всех траурных собраниях курдов, делил с ними горе и радость. Часто выступал он судьей между враждовавшими родами и племенами и не раз предотвращал готовую разразиться братоубийственную резню. Это был бедный человек, равнодушный к богатству. Курд Ахмед слыхал, что все достояние поэта состоит из одежды, которая на нем, тара, на котором он играет, и белой смирной лошади, на которой он передвигается, С приездом в Курдистан Курд Ахмед часто слышал его песни, передававшиеся из уст в уста. В этих песнях выражались и глубокая скорбь, и сладкие мечты, и горе и надежды народа. Каждый курд слышал в них правду о себе, о своей тяжелой жизни, о жестокой судьбе и о вечном, немеркнущем в людях стремлении к счастью.

Курд Ахмед сошел, с коня и с той же почтительностью, что и Рагим-ага, приложился к руке старика.

— Откуда изволил прибыть, достопочтенный Хажир? — спросил старика Рагим-ага.

Тот кивнул в сторону богато одетого тучного господина лет сорока пяти-пятидесяти:

— Вот познакомьтесь! Провожаю Гусейн-хана на эйлаг.

Гусейн-хан был явно не в духе, но при имени Курд Ахмеда с усилием улыбнулся:

— Я знал вашего покойного отца… Пожалуйте к нам!

Курд Ахмед поинтересовался, почему хан перекочевывает на эйлаг так поздно.

Не отвечая на вопрос, хан повернулся к нескольким крестьянам в национальных курдских костюмах, покорно стоявшим в стороне:

— Возьмите лошадей! Тотчас же один из крестьян подбежал к ним, взял лошадей под уздцы и отвел в сторону.

— Пожалуйте, выпейте с нами хоть молока! — попросил Гусейн-хан, широким жестом указав на коврик, постланный невдалеке от палатки, и снова повернулся к крестьянам: — Разложите поскорее скатерть.

Крестьяне быстро постелили на ковре небольшую скатерть, достали из хурджинов хлеб, яйца, масло, сыр. Один из них снял с дымящегося очага котелок и стал разливать по стаканам горячее молоко.

Гусейн-хан крикнул сердито:

— Что ты делаешь? Зарежь черного барана!

— Спасибо, хан, — стал возражать Курд Ахмед. — Лучше мы освежимся молоком и поедем дальше.

Но крестьяне, привыкшие беспрекословно исполнять волю своего хозяина, уже ловили барана. Затем они повалили животное, и один из них, вынув из ножен кинжал, полоснул им по трепещущему горлу.

— Не беспокойтесь, мы не бедны баранами, — сказал Гусейн-хан самодовольно. — Сын Зеро-бека Мустафа-бек жрет наших баранов целыми отарами и даже не благодарит, а вы жалеете одного.

Курд Ахмед промолчал, поняв, что расспросы могут лишь еще больше разжечь вражду, очевидно существовавшую между двумя племенами. Тогда в разговор вмешался старый поэт, который словно ожидал удобного случая, чтобы сказать свое слово.

— Будь терпелив, хан, возложи свои надежды на правду и справедливость, — сказал он и повернулся к Курд Ахмеду. — Велико горе курда, сын мой! Глубоки раны Курдистана! Его тело разрубили на три части; одну часть терзают турки, другую — иранцы, третью — иракские арабы. Врагов много, а между племенами нет единства…

— Единство может быть тогда, когда каждое племя будет есть свой собственный хлеб, — сказал хан. — Тогда и между племенами будет единогласие. И если кто-нибудь начнет пошаливать, остальные соберутся и усмирят его. А главное, у вожаков наших племен нет ни здравого смысла, ни национального чувства, — сказал Гусейн-хан.

Курд Ахмед не впервые встречался с такими главарями племен и их мысли были ему уже известны. Но он еще лучше знал, что невозможно будет отстоять национальную самостоятельность курдов до тех пор, пока во главе курдских племен будут стоять подобные ханы.

— Клянусь честью, — продолжал Гусейн-хан и протянул руку к бороде поэта, — меня удержало уважение к твоей седой бороде. Но он скоро узнает мою силу, этот Мустафа-бек! Даю ему десять дней сроку; если он не вернет мне отары с пастухом — пусть на меня не пеняет! Кровь потечет ручьем… Так ему и передашь!

С появлением шашлыка этот разговор прекратился. Гусейн-хан подвинул блюдо к гостям.

— Приступайте! Шашлык приятен, когда он горяч…

Не успели они взять по куску мяса, как Гусейн-хан возобновил разговор о Мустафа-беке:

— Это лютый враг курдского народа. И отец его был такой же. Вы, кажется, его знали?

Курд Ахмед понял, что Гусейн-хан хочет найти в нем союзника против своего врага.

— Вражда отцов не должна переходить к сыновьям, — уклончиво ответил Курд Ахмед.

У Гусейн-хана готово было вырваться обидное слово, но он сдержался, подавив раздражение.

Курд Ахмед задумчиво смотрел вдаль. Отсюда, с перевала, озеро Урмия ослепительно сверкало под лучами яркого утреннего солнца. Окрестным полям, дававшим обильные урожаи хлебов и овощей, оно дарило влажную прохладу. Этот пейзаж родного края оживил в Курд Ахмеде детские и юношеские воспоминания. Он весь отдался красоте родной природы.

Поэт Хажир, отодвинувшись от еды, взял тар и стал медленно перебирать струны. Звуки эти, казалось, рассказывали грустную повесть о неизбывном народном горе.

Словно забывшись, поэт тихо запел. Его песня рассказывала о кровавых войнах между отдельными племенами одного и того же народа, о бедной женщине, которая потеряла в этих войнах и мужа и сына, и, осиротев, одиноко бродит по родным горам.

Постепенно подходили и молча останавливались неподалеку от палатки обитатели кочевья. Под звуки вдохновенной песня сглаживались морщины на лицах крестьян, стирались следы покорности.

Рагим-ага, по поручению Курд Ахмеда проводивший работу среди курдских кочевников, тихо встал и отошел в сторону. От толпы незаметно отделились двое слуг Гусейн-хана и последовали за Рагим-агой. Втроем они спустились в овраг и скрылись с глаз.

Песня Хажира постепенно менялась, в ней появились радостные нотки. Они все более усиливались, вытесняя нотки горечи и печали. Теперь Хажир пел о храбрости и бесстрашии курдов, о героическом племени, которое поднялось против своего жестокого и. сварливого хана, затевавшего ссоры с вожаками других племен. Это повествование перешло в бодрую песнь, напоминавшую марш. Припев ее, по замыслу автора, должен был повторяться хором слушателей: "Пусть погибнет злой ага!".

— Ну, хватит! Надо двигаться, пока не жарко! — сердито сказал хан и поднялся.

Недовольные тем, что песню оборвали на самом увлекательном месте, люди расходились медленно, нехотя.

Тотчас же была убрана скатерть, сложена палатка, увязанные тюки нагружены на лошадей.

Старый поэт вложил тар в чехол и, ни разу не оглянувшись, побрел к своей белой лошади. Он молча взял ее под уздцы и стал медленно подниматься вверх по склону.

— Ашуг обиделся! — с сожалением сказал кто-то из крестьян.

Все повернулись в ту сторону, куда ушел поэт. Несколько человек поспешили за ним, но сердитый окрик Гусейн-хана остановил их:

— Мне некогда тут время терять. Пошевеливайтесь!

Курд Ахмед и вернувшийся к этому времени Рагим-ага, холодно попрощавшись с Гусейн-ханом, сели на лошадей.

— Хорошо ты раскусил хана! — сказал Рагим-ага, когда они отъехали. — Я боялся, что его лживые речи обманут тебя. Нынче все наши главари племен, и образованные и неграмотные, только и кричат о национальной независимости курдов…

— А на самом деле их занимает только одно — забота о сохранении своей власти над племенами, — перебил его Курд Ахмед.

— Но народ уже начал понимать это. Если бы вы знали, какое сильное впечатление произвела ваша первая брошюра, когда я прочитал ее в Мехабаде нескольким моим друзьям из племени шагаги! Теперь у нас там прекрасно организована группа, — с гордостью сказал Рагим-ага.

Рагим-аге, который не любил говорить о себе, показалось, что его слова могут быть приняты как самохвальство, и он продолжал после минутного молчания:

— Наши тамошние товарищи задумали составить "условия независимости курдского народа". Они хотят напечатать их и распространить не только здесь, но и среди турецких и иракских курдов. Надо же нам добиться наконец объединения всех курдов и создания единого и независимого Курдистана.

Слушая его, Курд Ахмед думал об огромных препятствиях, которые стоят на пути к осуществлению этой, казалось бы, такой простой естественной цели.

— История поставила перед нами труднейшую задачу, — сказал Курд Ахмед, желая поделиться своими мыслями с Рагим-агой. — Внутри прогнившие феодальные порядки гусейн-ханы, вовне — английский империализм, турецкие, иранские шовинисты. Нелегко будет объединить восьмимиллионный курдский народ. Но мы должны разрешить эту задачу во имя существования и будущего курдского народа. И лучше начать изнутри — уничтожить существующие взаимоотношения между племенами и родами, установить среди них единство. В этом деле нашими верными друзьями и союзниками явятся трудящиеся персы и азербайджанцы.

И он рассказал Рагим-аге о вражде и недоверии, которые умышленно насаждают господствующие классы между отдельными народами, помня о существующем еще со времен Римской империи девизе: "Разделяй и властвуй".

— Если бы Англия не пользовалась этим девизом, разве могла бы она с ее населением в сорок семь миллионов безраздельно господствовать над колониями, имеющими почти полумиллиардное население?

Рагим-ага был поражен этими цифрами, которые слышал впервые.

А Курд Ахмед заговорил о том, что одной из причин современных войн как раз и является вопрос о колониях. Он напомнил об исконной вражде между Германией и Англией, Японией и Америкой.

Поднявшись на вершину перевала, они увидели старого поэта, который ехал по узкой боковой тропинке, и остановились. Тот пришпорил лошадь и подъехал к ним.

— Славный ашуг, — сказал Рагим-ага, — едемте к нам! Прерванную песню вы докончите у нас.

— Эх, сын мой! — вздохнул поэт. — Допеть мою песню не трудно. Но кто допоет прерванную песню народа? Немало гусейн-ханов обрывали мою песню на полуслове. Не это сжигает мое сердце, а горе моего народа.

— Не падай духом, отец! — сказал убежденно Курд Ахмед. — Твое горе найдет исцеление, и ни один человек не посмеет оборвать твои песни, когда их будет распевать единый свободный Курдистан.

В городе Хое Курд Ахмед попрощался с Рагим-агой и старым поэтом и, пересев в машину, отправился в Тебриз, куда и прибыл в тот же день.

Тебриз произвел на него сильное впечатление. Этот древнейший город Азербайджана, разоренный за годы тирании Реза-шаха и превращенный в глухое провинциальное местечко, сейчас опять жил кипучей жизнью. От вчерашнего застоя и дремотного спокойствия не оставалось и следа.

Третьего числа месяца шахривера 1320 года по иранскому солнечному летоисчислению, что соответствует двадцать пятому августа 1941 года, иранскому правительству были вручены поты советского и английского правительств. Они вызвали полную растерянность в иракских правительственных кругах.

В советской ноте указывалось на то, что правительство Реза-шаха открыло широкий доступ в страну немецким агентам, превратило территорию Ирана в военный плацдарм для немцев, чем создало реальную угрозу для советских границ. Это и вызывает во имя безопасности страны социализма необходимость немедленного вступления советских войск в Иран.

Тогда Реза-шах отдал приказ по армии оказать сопротивление советским войскам. Но это был жест бессилия внутренне порочного, давно разложившегося режима.

Тысячи и сотни тысяч людей, стонавших под гнетом нужды и бесправия, с. огромной надеждой прислушивались к грохоту орудий, который все ближе и ближе придвигался к Тебризу, жадно читали листовки, которые сбрасывали самолеты с красными звездами на крыльях.

Рабочие фабрик и заводов, голодные и бездомные люди, прогрессивные интеллигенты, таившие в груди страстное желание свободы и культурной жизни, собирались в группы, делились мыслями, готовились к действиям. Растерянно метавшиеся по городу полицейские больше их не страшили.

Немцы в панике бежали, бросая свои фабрики, аптеки, магазины.

За ними последовали реакционно, настроенные купцы и знать, офицеры, сановники, главари полиции и жандармерии.

Дорога Тебриз — Тегеран была запружена автомобилями, войсковыми частями, фаэтонами, повозками. Проездная плата стихийно возросла чуть не в стократном размере.

Курд Ахмед, как и все, возбужденно бродил по улицам, наблюдая жизнь восставшего из мертвых города.

Выйдя на площадь, он увидел в конце крытого рынка огромную толпу. Небольшой самолет, сотрясая воздух шумом мотора, кружил над площадью. Пролетая, он что-то сбросил. Белые листки, словно птицы, посыпались сверху. Дети, мужчины и даже женщины бросились подбирать их. И каждый, кому это удавалось, озирался вокруг и, не видя полицейского, начинал жадно читать советскую листовку.

Курд Ахмед посмотрел на часы, пора было идти на собрание тебризских товарищей. Он вышел на единственную в городе асфальтированную улицу проспект Пехлеви — и отправился к зданию городского управления, за которым тесной кучей расположились маленькие глинобитные домики.

Азер-оглы арендовал здесь небольшой дом из трех комнат с двором и виноградником.

Садилось солнце, на город спускался тихий, несущий прохладу вечер; голуби, которых очень любил Курд Ахмед и которыми был полон Тебриз, целыми стаями собирались на плоских крышах домов, изредка перелетая с места на место.

На стук Курд Ахмеда со двора послышался женский голос:

— Кто там?

Когда Курд Ахмед назвал себя, женщина скрылась, и вместо нее появился мальчик, который задал тот же вопрос. Курд Ахмед повторил ответ. Тогда вышел сам Азер-оглы и отворил ворота.

— Приветствую вас, дорогой друг! Добро пожаловать!

Курд Ахмед пожал ему руку.

— Вы стали чересчур осторожны, — пошутил он.

Азер-оглы провел широкой ладонью по вьющимся волосам.

— После истории с Гамидом Гамиди приходится держать ухо востро.

Азер-оглы взял гостя под руку и медленно двинулся с ним к дому, рассказывая о Гамиде Гамиди, который был приговорен вместе с семьей к вечной ссылке.

— Пять месяцев назад приезжал от него человек. Гамиди тяжело болен.

— А вам удается помогать ему?

— Да, мне однажды удалось послать ему через знакомого двести туманов. Если Гамиди продержится еще немного, то увидит свое избавление, — сказал Азер-оглы.

Когда они появились в дверях, находящиеся в комнате поднялись со своих мест. Азер-оглы представил присутствующих Курд Ахмеду, и тот каждому из товарищей пожал руку.

Здесь были незнакомые, которых он видел впервые, но были и такие, которых Курд Ахмед знал давно. Среди собравшихся были учителя, рабочие кожевенного завода и спичечной фабрики, мелкие торговцы, лавочники, ремесленники.

Не успел еще Курд Ахмед поздороваться со всеми, как незнакомый ему молодой человек высокого роста, вытирая обильно выступивший на лице пот, быстро заговорил, по-видимому продолжая прерванную речь.

— Пусть господин Курд Ахмед будет судьей, — повернулся он к вошедшему. — Я утверждаю, что не время сейчас цацкаться и нежничать. Надо действовать решительно: немедленно порвать всякие отношения с Тегераном и образовать свое независимое правительство. Как вы смотрите на это, господин Курд Ахмед? Ведь вы прибыли из центра и лучше нас информированы.

— Господин не из Тегерана, а из Урмии! — поправил его кто-то.

— И очень хорошо, что не из Тегерана, — подхватил молодой человек. Все тегеранцы — консерваторы.

Послышались возражающие голоса:

— Почему ты считаешь это консерватизмом?

— Ты, Аскер, хочешь, чтобы мы сейчас же подняли красные флаги и вышли на улицу? А мы говорим: погодите немного, пусть прибудут товарищи из центра: надо правильно оценить обстановку.

— Вы ошибаетесь, братья мои. Ждать нельзя. Сейчас нет силы, которая вырвала бы из рук крестьян и рабочих красный флаг.

— Ты забываешь, что есть англичане и американцы! Они ненавидят этот флаг не меньше немцев. Ведь ты не хуже меня знаешь положение нашего несчастного Ирана!

— Дорогой друг, во-первых, пускай Америка отправляется к себе в Вашингтон и сидит там, а Англия — в Лондон. Почему они должны вмешиваться в наши дела? А во-вторых, здесь не Иран, а Азербайджан! Повернулся удобный момент: жандармерия бежала, полиция бежала, помещики бежали. Давайте соберемся всем миром и создадим свое правительство. А в Казвине поставим караульный пост, чтобы никто не мог сунуть сюда своего носа.

Аскер говорил с убежденностью, которая не допускала никаких сомнений. Два представителя фабричных рабочих и один из учителей явно склонялись на его сторону.

Курд Ахмед понимал, что этими настроениями охвачен не один человек, что во весь рост встали и требуют своего практического разрешения важнейшие вопросы будущего государственного строя в Азербайджане, формы социальной жизни, политической судьбы страны.

— Дорогие братья! — начал Курд Ахмед взволнованно. — Ясно, что начинается новый славный период истории нашей борьбы за свободу и счастье родины. Это вместе с тем и очень ответственный период. Всякая политическая партия должна ставить перед собой такие задачи, которые она в силах разрешить… В настоящий момент первейшая наша задача — создание организации. До сих пор мы действовали в составе десятка человек, и нелегально. Теперь же нам нужна массовая организация, единая организация рабочих, крестьян и всех сторонников свободы. Вот какая задача стоит перед нами сегодня!

— Вот это правильно! Браво! Вот это я понимаю! — раздались возгласы со всех сторон.

Ободренный этим, Курд Ахмед продолжал:

— Выдвинутые вами большие политические вопросы обсудит вся организация и передаст на разрешение народа. Народ и скажет свое последнее слово. В настоящий же момент мы должны помнить, что к нам идет великая освободительная Советская Армия. Она навсегда избавит нас от нацистских интриг и от происков англичан и американцев. На знамени этой армии начертано слово: "Свобода". Давайте подготовим ей достойную встречу! Прежде всего создадим в городе правопорядок. Жандармерия и полиция бежали. Страна оставлена на произвол судьбы. Любые воры и грабители могут воспользоваться моментом…

— А иностранные радио поднимут кампанию клеветы, — прервал его кто-то.

— Правильно! — подтвердил Азер-оглы. — Поэтому поручаю тебе, Аскер, установить и поддерживать в городе полный порядок. Составь отряды из рабочих кожевенного завода, спичечной фабрики и других предприятий.

— Слушаюсь! — вставая, проговорил Аскер, гордый этим ответственным и почетным поручением.

Когда участники собрания, воодушевленные единодушным решением всех вопросов, собрались уходить, снова послышался взволнованный голос Азер-оглы:

— Мрачная ночь подходит к концу. Занимающаяся за горой Эйнал-Зейнал заря обещает Тебризу яркое, солнечное утро. Готовьтесь к встрече этого утра, друзья!

Когда все разошлись, Азер-оглы пригласил Курд Ахмеда к себе. За ужином Азер-оглы заговорил о Фридуне:

— Надо сделать все, чтобы освободить этого товарища. Потом пришлите его сюда, в Азербайджан. Пусть помогает нам здесь.

— Пусть только выйдет из темницы, а там посмотрим… — сказал Курд Ахмед после недолгого раздумья.

— Вы знаете, я имею для Фридуна приятную новость.

Азер-оглы вышел из комнаты. Через минуту он вернулся с каким-то мальчиком, одетый в новенький костюм, но слабым и бледным.

— Вы его знаете?

Курд Ахмед, внимательно посмотрев на мальчика, вспомнил о какой-то давнишней, почти забытой встрече.

— Ах, Аяз, мой дорогой!: — воскликнул вдруг Курд Ахмед, и обнял мальчика.

Торопясь и сбиваясь, Аяз рассказывал ему о своих приключениях.

— Вот что сделал с нами ваш господин! — с гневом сказал он в заключение.

— Не горюй, Аяз! — сказал Азер-оглы и ласково погладил его по голове. Мы с ними со всеми расправимся, отомстим за все.

— А как же! — решительно ответил Аяз. — Я сам подожгу их дом!

Когда Азер-оглы отослал мальчика, Курд Ахмед спросил с удивлением:

— Как вы нашли его?

— Дней десять тому назад я ездил в Ардебиль, там у нас тоже сильная организация. На дворе мечети я встретил Гасанали. Нищенствует и так изменился, так постарел, что узнать нельзя. Он мне рассказал, что Аяз тоже ходит в мечеть с нищими и собирает подаяние. Целых два дня я разыскивал его. Наконец нашел и привез к себе. Умный мальчик!

— Я повезу его с собой в Тегеран, — задумчиво сказал Курд Ахмед. Фридун будет очень рад.

Наутро Курд Ахмед сел в машину, которую ему достал Азер-оглы, и вместе с Аязом выехал в Тегеран. Мальчик уже не чуждался его, разговаривая с ним, как с родным отцом, и почтительно отвечая на все его вопросы.

На третий день, грязные и запыленные, они прибыли в Тегеран. Улицы столицы были оживленнее, чем когда-либо.

Повсюду только и говорили, что об Азербайджане, да о северных провинциях Ирана.

— Ну что? Как в Азербайджане? — спрашивали Курд Ахмеда встречные.

По городу ползли всевозможные слухи. Рассказывали о том, что в Тебризе объявлена советская власть, а во всем Азербайджане расстреливают помещиков и аристократов. Распространителями этих нелепых слухов были главным образом бежавшие без оглядки офицеры, помещики, купцы.

Курд Ахмед поручил Аяза своей сестре и отправился к Ризе Гахрамани.

Хозяйка сокрушенно сообщила, что от Фридуна все еще нет никаких вестей, рассказала об охватившем весь город беспокойстве, о том, что Риза Гахрамани теперь редко возвращается домой.

Но, решив сегодня же непременно повидать Ризу Гахрамани, чтобы подробно и точно узнать о положении дел и о товарищах, Курд Ахмед отправился на станцию железной дороги и нашел Гахрамани в депо.

Был обеденный перерыв, и рабочие, как всегда, расположились прямо на земле, в тени здания. Увидев еще издали Курд Ахмеда, Риза Гахрамани побежал ему навстречу. Они крепко обнялись и расцеловались.

— Как ты вовремя приехал! — шепнул Риза на ухо Курд Ахмеду.

Курд Ахмед поздоровался с каждым рабочим в отдельности; с каждым поговорил о житье-бытье. Его поражала бодрость этих людей, которые закусывали на голой земле черствым хлебом да кусочком сыра с луком.

— Ну как? Готовы? — спросил Курд Ахмед, как бы прочитав в их глазах нетерпеливое ожидание.

— Готовы! Ждем знака! — почти в один голос воскликнули рабочие.

Риза Гахрамани сообщил Курд Ахмеду, что Фридун пока жив. Он узнал об этом от Шамсии, она же выпытала это у серхенга.

— А наладить связь с Фридуном не удалось?

— Нет, пока это совершенно невозможно. Петля все еще висит у него на шее. Но если удастся сохранить ему жизнь еще на несколько дней, он будет спасен.

Перерыв на обед кончился, и рабочие направились в депо.

— Вечером соберемся у меня, — сказал Курд Ахмед, прощаясь с Ризой Гахрамани, которому надо было уже приступить к работе.

— Хорошо!

Сделав два шага, Риза Гахрамани, вспомнив о чем-то, остановился и вернулся к Курд Ахмеду.

— Зайди к Судабе! — шепнул он ему на ухо. — У нее могут оказаться важные новости. Надежная девушка.

— Зайду. Итак, до вечера! Не опаздывай!

Курд Ахмед решил до встречи с Судабой повидать Арама, тем более что дом его находился по пути.

Сам того не замечая, он почти бежал.

Вечером, когда спала жара, Судаба полила кусты роз в своем крохотном садике и теперь сидела на каменной ограде бассейна.

После ареста Фридуна его образ неотступно преследовал девушку. Порой в ее ушах звучал даже его голос.

Судаба любила Фридуна, любила глубоко. Каждое его движение, каждое сказанное им слово открывали перед нею картины нового, чудесного мира. Если бы Фридун никогда не полюбил ее, она все равно готова была любить его до конца своих дней.

А путь, избранный Фридуном, напоминал ей об отце: он так же отважно боролся за свободу и счастье родины. И теперь этот путь, который привёл к гибели ее отца и которым шел любимый ею человек, стал и ее собственным путем.

Свобода!..

При этом слове она представляла себе новый, прекрасный мир, Судабе казалось, что она начала понимать смысл своего существования именно с того дня, когда впервые встретилась с такими людьми, как Фридун, Курд Ахмед, Керимхан Азади, Риза Гахрамани и их товарищи. А все эти хакимульмульки, серхенги сефаи, хикматы исфагани — какие это были корыстные, жалкие ничтожества!

И в самом деле, для чего они жили? Каков был их идеал? Деньги, деньги и деньги!

Какое счастье чувствовать себя в рядах тех, кто вступает в смертельный бой с этой грязью жизни, кто стремится уничтожить на всей земле власть денег.

Девушка так погрузилась в свей размышления, что не сразу услышала осторожный стук в калитку.

Судаба вздрогнула и вскочила.

"Фридун?!" — вдруг мелькнуло в ее голове, и она побежала отворять калитку, но распахнув ее, неожиданно увидела перед собой Хакимульмулька и мистера Томаса.

Глаза Хакимульмулька впились в девушку, и в них пробежал потаенный огонек. А Судаба, как всегда при встречах с отчимом, отвела от него взгляд.

Они прошли в небольшую гостиную.

С того времени, как началась война, Хакимульмульк через каждые два-три дня встречался здесь с разными людьми. На этот раз — с мистером Томасом.

Судаба прошла в кухню и, поставив маленький серебряный самовар, ушла к себе. Она взяла том Низами и принялась перелистывать "Хамсэ". Это была ее любимая книга.

Особенно увлекали ее страницы поэмы "Искендернамэ", посвященные древней азербайджанской царице Нушабе. Девушка прочла с трепетом:

Преступника на казнь вели Он в кандалах

Шагал с улыбкой веселой на устах.

— Чему ты рад? — его спросил печальный друг:

Тебе осталось жить минуты, — замкнут круг…

Ответил тот: — Мой путь недолог к палачу,

Но жизни всей конец как скорбью омрачу?!

Эти строки уменьшали ее тоску, звали к жизни и борьбе.

Но тут Судаба вспомнила о гостях. Надо было позаботиться об ароматном чае и сладостях.

Мистер Томас, по обыкновению, был олицетворением холодного спокойствия, которое оказалась не в силах нарушить даже война, потрясшая весь мир.

— О, мерси, леди! — не забыл улыбнуться и поблагодарить Судабу мистер Томас, когда она поставила перед ним стакан чаю.

Однако Судаба обратила внимание на то, что при ее появлении в гостиной собеседники сразу умолкли. Закрыв за собой дверь, она остановилась. Рассчитывая услышать что-нибудь о судьбе Фридуна, девушка напрягла слух. Но беседа шла о важных государственных делах.

— Смена династии может повлечь за собой крупные беспорядки, — говорил мистер Томас. — Надвигающийся с севера вихрь может взбудоражить все общество. Начнется борьба за престол. В эту борьбу неизбежно включатся и народные массы. А народ — что поток. Открыть ему выход легко, но направить его по нужному руслу или остановить невозможно. Вот я и боюсь, что этот поток смоет и унесет не только династию Пехлеви, но и многое другое. Вы меня понимаете?

— Имя Пехлеви настолько ненавистно народу, что его повсюду осыпают проклятьями, — возражал Хакимульмульк. — Только утверждением новой династии можно предотвратить занимающийся пожар.

— И все же в настоящих условиях нельзя идти на это, — отвечал мистер Томас. — Это означало бы — подлить масла в огонь. Сейчас необходимо поддержать и укрепить положение царствующего дома. Венценосец, — будь он даже грубо обтесанным идолом, — должен внушать народу чувство преклонения. Иначе нам не удастся спасти Иран от опасности коммунизма. Поэтому сейчас необходимо оставить всякие разговоры о смене династии.

Судаба вошла в гостиную за стаканами; мистер Томас хладнокровно дымил своей трубкой, Хакимульмульк сидел потупившись и быстро-быстро перебирал зерна четок. Судабе казалось, что перед нею сидят палачи ее страны, палачи, убившие Керимхана и заточившие в темницу Фридуна. Дрожащими руками она собрала стаканы.

— Еще стаканчик, мистер Томас! — поспешил предложить Хакимульмульк. — У Судабы чай так ароматен.

Когда Судаба вторично подошла с чаем к двери гостиной, мистер Томас продолжал начатый разговор:

— До сих пор между нами и большевиками стояла железная стена. Теперь она разрушена. В данный момент все мы должны думать об одном: как спасти Иран от надвигающегося на него бедствия. Если мы сумеем сохранить Иран от разложения изнутри до того времени, пока русские и немцы окончательно обескровят друг друга, — победителями будем мы.

Она не расслышала, что ответил на это отчим, но неожиданно ей послышалось имя Фридуна. С сильно бьющимся сердцем она прильнула к. двери.

— Не знаю, почему серхеиг Сефаи тянет это дело, — услышала она голос Хакимульмулька.

— Оба они опасны, — последовал ответ мистера Томаса, — и сертиб Селими и этот негодяй Фридун. Пока не поздно, надо с ними покончить. Иначе они могут доставить нам впоследствии много хлопот…

Судаба так и не вошла больше в гостиную. Она поняла одно — надо немедленно дать знать товарищам Фридуна. Может быть, еще удастся спасти его.

Не застав Арама, Курд Ахмед был удивлен.

— Как я его ни уговаривала, — в тревоге рассказывала мать Арама Ануш, он переоделся и ушел, даже не сказав куда.

— Не беспокойтесь, мамаша, — стал утешать ее Курд Ахмед, который втайне сам тревожился за товарища. — Когда Арам вернется, скажите, чтобы подождал меня.

Курд Ахмед направился было к Судабе, но неожиданно возле него остановилась машина, из которой высунулась Шамсия. Девушка была расстроена. Пригласив Курд Ахмеда в машину, Шамсия повезла его к себе.

Узнав от девушки, что Хикмат Исфагани все еще в заключении, Курд Ахмед был поражен.

— Ничего не понимаю! Мир перевернулся вверх дном!

— Это все дело рук проклятого шаха, — с сердцем сказала Шамсия. — Да прекратит аллах род этого изверга! В стране не осталось ни одного счастливого человека. Не осталось ни одного дома, которого бы он не разрушил. Но скоро рухнет и его кровавый трон. Говорят, что шах это чувствует и все свои капиталы перевел уже в английские банки. А сам готовится к бегству. Ах, увидать бы, как его труп волочат по улицам Тегерана!

Долго сетовала и проклинала шаха Шамсия, потом стала рассказывать Курд Ахмеду о своих личных делах.

Задержавшись у нее, Курд Ахмед не успел зайти к Судабе, — ему во что бы то ни стало надо было повидаться с Арамом. Тот уже ждал его. Два друга горячо обнялись.

— Ты ведешь себя неосторожно! — упрекнул Курд Ахмед своего молодого друга. — Выходишь один в город. Можешь попасться, а мы ничего не будем знать.

Арам, многие месяцы проведший в четырех стенах, пожаловался на тоску и одиночество.

— Не выдержал и решил пройтись. И не раскаиваюсь. Глядя на людей, мне думалось, что наконец-то приближается долгожданное светлое утро.

— И это здесь, в центре деспотии, в логове лютого зверя, где люди все еще стараются таить свое возмущение, боясь выдать себя… А вот в Азербайджане и Курдистане действительно уже гуляет по улицам первый вольный ветер. Выйдем, Арам, но только будь осторожен. Переоденься, надень черные очки, предложил Курд Ахмед.

Это предложение обрадовало Арама. С юношеской резвостью надвинул он широкополую шляпу, нацепил очки и, взяв в руки трость, прошелся перед Курд Ахмедом.

— Ну как?

— Замечательно! — похвалил тот.

Они вышли.

Спускались сумерки. Движение на улицах затихло. То и дело проходили патрули с ружьями на плечах, напоминая еще о существовании центральной власти.

Курд Ахмеда и Арама привлек разговор двух горожан. Очевидно, это были случайно встретившиеся на улице знакомцы, которые спешили каждый по своему делу. Говорили они взволнованно и громко. По выговору легко можно было узнать в одном из них керманца, а в другом тебризца.

— Мы выезжаем завтра. Уже и вещи упакованы.

— А куда? В Лондон?

— Нет, пока в Исфаган… А там видно будет.

— Значит, удираете?

— А что, по-твоему? Сидеть? Не слыхал, большевики захватили уже Казвин! Да они уже и под Киреджем! А ты разве остаешься?

— А мне зачем бежать? Хозяин все имение на меня оставляет.

— А я думал, что и ты в Лондон собрался.

— Эй, сын тебризца, не издевайся надо мной! Прощай!..

И они побежали каждый своей дорогой.

Курд Ахмед и Арам взглянули друг на друга и усмехнулись.

В этот момент из кафе "Нобахар" вышли два человека и, попрощавшись, разошлись. Один из них, повернувшись, столкнулся почти лицом к лицу с Арамом, который посторонился, чтобы пропустить его, а затем застыл на месте.

— Что с тобой, Арам? — спросил Курд Ахмед тревожно. Тот прошептал лишь одно слово:

— Махбуси!..

И они последовали за быстро уходившим человеком. Тот был одет в новенький костюм, на затылке щегольски сидела фетровая шляпа.

Нагнав его, Арам взял Махбуси под руку.

— Салам, господин Махбуси!..

Махбуси с удивлением обернулся на нею через плечо, но не узнал.

Тогда Арам снял черные очки и вторично приветствовал его.

— Господин Арам Симонян? — произнес пораженный неожиданной встречей Гусейн Махбуси.

Он никак не мог прийти в себя.

— Я давно искал вас! — наконец вкрадчиво проговорил Махбуси.

В нем боролись два чувства — тревога за себя и радость от мысли, что он напал на нужный след.

— И все-таки я первый отыскал вас, господин Махбуси, — ответил Арам, А знаете, как я узнал вас? По глазам.

— Куда вы торопитесь? Зайдем ко мне, — любезно предложил Гусейн Махбуси.

— Нет, лучше я познакомлю вас с нашим товарищем Курд Ахмедом, — вот он, и мы отправимся вместе на одно небольшое совещание. Ведь вы знаете, господин Махбуси, какие ответственные дни мы переживаем.

— Ладно! Пойдем! — проговорил после минутного раздумья увлеченный многообещающей перспективой Гусейн Махбуси.

Они сели в фаэтон. Ехали молча.

"Вдруг еще раздумает!" — волновался Курд Ахмед, не сводивший глаз с Гусейна Махбуси.

Арам тоже неотступно смотрел сквозь темные стекла очков на предателя.

Вероятно почувствовав что-то недоброе, Махбуси заволновался.

— Может быть, вы дадите мне адрес и я приду после? — заговорил он нерешительно.

Но фаэтон тем временем уже приближался к дому Курд Ахмеда. Оставалось только свернуть в переулок.

— Разве у вас неотложное дело? — спросил Арам, стараясь сохранять спокойствие.

— Весьма неотложное! Потом я расскажу вам. Дело в том, что мы создали новую организацию. Мне надо повидаться с товарищами. — И в голосе Махбуси явственно послышались нотки страха.

— Посидите у нас пять минут, господин Махбуси, и уйдете, — стал успокаивать его Арам. — Вы приметите дом, чтобы прийти сюда еще раз, и уедете по своим делам.

Махбуси смолчал. Соблазн был слишком велик, и слова Арама показались ему убедительными.

В гостиной у Курд Ахмеда их ждали Риза Гахрамани, Серхан и Ферида.

— Будьте знакомы, господин Махбуси, — проговорил Курд Ахмед значительно.

И когда Махбуси протянул руку, Риза Гахрамани молча плюнул ему в лицо.

Махбуси все понял. Точно хищник, попавший в клетку, он заметался по комнате, бросился к окну, но мощные руки Курд Ахмеда схватили его за горло. Махбуси опустился на пол.

— А ты не думал об этом дне, когда предавал наших товарищей? воскликнула Ферида.

Предателя связали по рукам и ногам и бросили в темный подвал с кирпичным полом.

— Что вы собираетесь со мной делать? — дрожа всем телом, простонал Гусейн Махбуси.

— Будем судить! — коротко ответил Курд Ахмед. — Но прежде чем судить этого негодяя, надо переселить Хавер! — обратился он к товарищам.

Те согласились с ним. Они вышли и заперли подвал снаружи. Курд Ахмед кликнул младшего брата.

— Напои гостей чаем, а я через полчаса буду, — сказал он и направился к выходу.

Ферида последовала за ним.

— Не торопитесь, — окликнула она Курд Ахмеда, — и я пойду с вами. Может быть, пригожусь.

— Непременно, — поддержал ее Серхан. — Станешь в стороне и будешь наблюдать. Мало ли что может случиться!

Выйдя, они сели в ожидавший Гусейна Махбуси фаэтон, и стук лошадиных копыт о камни мостовой разнесся по всей улице.

Хавер сидела в головах засыпавшего сына. Слухи, ходившие по всему городу, дошли и до нее. Везде только и говорили, что о предстоящей смене власти, о свободе, о том, что каждому будет обеспечена работа и каждый будет иметь кусок хлеба. И женщина с нетерпением ждала этого дня. День этот должен наступить и наступит скоро, быть может даже завтра. Этот великий день принесет Хавер и сотням тысяч таких, как она, одиноких женщин из народа свободу и счастье, работу и хлеб. Этот день спасет Фридуна от смерти, а Гюльназ от позорной гибели.

Хавер казалось, что вместе с живительным светом заветного дня войдет в ее жалкое жилище и Керимхан. Ведь он в числе тех, кто ценой жизни приблизил этот день торжества правды и справедливости. В дни народной свободы и счастья Хавер будет рассказывать сыну о погибшем отце, рисовать его образ, подобный образу богатыря Рустам-зала.

— Сын мой, будь подобен своему отцу! — будет говорить она Азаду. — Будь мужественным, честным и бесстрашным, как он.

Первые звезды, вспыхнувшие над Тегераном, казалось, сочувствуя ей, озаряли ее мечты.

Стояла такая спокойная, безмятежная тишина, что был слышен шелест крыльев летучих мышей, которые проносились в темноте.

И вдруг эту тишину прорезал стук колес. Фаэтон остановился у домика Хавер.

"А вдруг Гамарбану? — больно резнуло по сердцу Хавер. — Она ведь так грозилась мне, уходя! Она на все способна…"

Но тут послышался голос Курд Ахмеда:

— Сестрица Хавер! Открой, это я!

У Хавер часто забилось сердце. Радостная, она побежала открывать калитку.

— Собирайся, дочь перса! — дружески шутливо обратился к Хавер Курд Ахмед, входя во двор. — Больше нельзя медлить! Едем!

Хавер растерянно посмотрела на Курд Ахмеда. Стараясь не разбудить мальчика, который что-то бормотал во сне, Курд Ахмед осторожно взял его на руки.

— Мы не вернемся сюда больше? — спросила Хавер.

— Нет, дочь перса, ты больше никогда не вернешься сюда.

— А как же с ключом? — спросила Хавер и добавила, потупившись: — Я не платила хозяину за два месяца.

Курд Ахмед дал ей деньги.

— Возьми! — сказал он, выходя с Азадом на руках к Фериде, которая ожидала в фаэтоне. — Отдай и ключ и деньги. Только не задерживайся

Хавер вернулась быстро, и Курд Ахмед, назвав извозчику адрес Судабы, велел ехать побыстрее.

У калитки дома Судабы они столкнулись с самой хозяйкой, куда-то очень торопившейся.

— Как раз вовремя! — радостно остановил ее Курд Ахмед.

— У меня есть важные сведения для вас, — вместо приветствия проговорила девушка.

— Прекрасно. В таком случае устройте пока этого мальчика, а потом все поедем ко мне.

И, уложив Азада, они уселись в фаэтон и отправились к Курд Ахмеду. При виде Судабы Риза Гахраманн радостно бросился ей навстречу.

— В наши ряды вступает еще один боец, друзья, — весело сказал Курд Ахмед. — Знакомьтесь.

— Счастлив видеть вас здесь, Судаба-ханум, — растроганно проговорил Риза Гахрамани, пожимая девушке руку.

— Благодарю, мой друг.

— Ну, теперь за дело, товарищи! — серьезно сказал Курд Ахмед.

— А ханум знают? — значительно спросил Риза Гахрамани. — Нет, но сейчас они узнают, зачем я их позвал.

Они опустились вниз. Отперев дверь подвала, Курд Ахмед вошел первым, за ним — остальные товарищи.

Потерявший всякую надежду, Гусейн Махбуси пытался перегрызть веревку. В его колючих глазах застыло выражение животного ужаса.

— Сейчас разберемся во всем, — сказал Курд Ахмед твердо. — Садитесь, господа! Садитесь, ханум!

Присутствующие расселись на поленьях дров, лежавших в подвале.

— Суд начинается, — проговорил Курд Ахмед и обратился к Гусейну Махбуси. — Ты обвиняешься в том, что предавал родину, предавал друзей и товарищей. Ты не простой предатель. Ни одна змея не обладает столь смертоносным ядом. Ты убийца Керимхана, Симоняна и других наших товарищей. Ты виновен в аресте Фридуна. Вот в чем мы обвиняем тебя. Тебе предоставляется последнее слово. Говори! Мы готовы выслушать тебя.

Гусейн Махбуси подполз к присутствующим ближе, заглядывая по очереди в сумрачные лица Курд Ахмеда, Арама, Судабы, Хавер.

— Пощадите!.. Пожалейте меня!.. Не убивайте! Освободите, и я буду вашим преданным рабом!

— Прочь, подлец! — оттолкнул его ногой Риза Гахрамани. — Борцы за свободу не могут встретить рождение нового дня в одном ряду с таким негодяем, как ты! Прочь!

— Я буду служить вам, как верный пес!

— Молчи! Когда я слышу твой голос, мне хочется задушить тебя своими руками!.. — вся дрожа от волнения, крикнула Ферида.

— Лучше ты сам перечисли все свои преступления, — прервал его Курд Ахмед. — Армия свободы не нуждается в услугах предателей.

Гусейн Махбуси заплакал.

— Господа! Ханум! Я ни в чем не виновен. Меня вынудили. Я — несчастный человек. Если б вы знали, сколько я пережил на своем веку, у вас смягчилось бы сердце. Не думайте, что я всегда был таким. Когда-то отец мой был в Керманшахе видным купцом, почтенным господином, но гнев Реза-шаха разразился над его головой, и как многих купцов, его сгноили в тюрьме. Конфисковали все имущество. Я стал биться как рыба об лед. Наконец поиски куска хлеба привели меня в англо-иранскую нефтяную компанию. Там меня приметил какой-то англичанин. И с того дня жизнь моя перестала зависеть от меня. Тот англичанин передал меня другому. Наконец моим повелителем стал мистер Томас… Сжальтесь надо мной, братья! Пусть божье проклятье ляжет на головы англичан. Это они делают несчастными нас, иранцев…

Точно в предсмертном бреду, провокатор рассказывал о встречах с мистером Гарольдом и фон Вальтером. Речь его была отрывиста, он говорил, часто перескакивая с одного предмета на другой, вспоминая все новые и новые факты и события.

Исчерпав все, Гусейн Махбуси начал снова униженно молить о пощаде.

— По нашим старинным курдским обычаям, — начал Курд Ахмед медленно и сурово, — предателя наказывают так: либо отсекают ему голову, либо живьем бросают в кипящий котел. Этот негодяй заслуживает именно такого наказания. Но, принимая во внимание, что среди нас присутствуют женщины, я предлагаю подвергнуть обвиняемого смертной казни через повешение. Кто за это предложение, прошу поднять руку.

В наступившей тишине медленно поднялись руки. Тогда Курд Ахмед встал и накинул веревку на балку.

— Риза Гахрамани! Исполнение приговора суда поручается тебе.

Риза Гахрамани проворно развязал осужденного, который судорожно цеплялся за деревянные подпоры, затем сильным движением приподнял его за плечи и накинул ему петлю на шею.

Судаба рассказала своим новым друзьям о разговоре Хакимульмулька с мистером Томасом.

— Жизнь Фридуна находится в смертельной опасности, — закончила она рассказ.

— Братья, надо спасти Фридуна! — взволнованно воскликнула Ферида.

Посыпались предложения. Серхан посоветовал послать Судабу к серхенгу, но Арам отверг это предложение.

— Вам хорошо известен характер политических и государственных деятелей шаха. Они всегда склоняются на ту сторону, где чувствуют силу. Поэтому я все же полагаю, что в настоящих условиях серхенг Сефаи не решится убить Фридуна. Надо только дать ему понять, что за Фридуном стоит мощная организация.

— Разрешите мне, — сказал Риза Гахрамани, — и сегодня же ночью я попытаюсь похитить серхенга. Под страхом смерти мы ему объявим, что он будет выпущен лишь при условии, если освободит Фридуна.

— Похищением серхенга мы только ускорим гибель Фридуна, — возразил Курд Ахмед. — Лучше всего, если мы предупредим серхенга письмом.

Не встретив возражений, он повернулся к Судабе:

— Пишите, Судаба-ханум!

Девушка взяла ручку и лист бумаги.

— "Господин серхенг Сефаи! — начал, медленно подбирая соответствующие выражения, диктовать Курд Ахмед. — Тирания доживает последние дни. На горизонте восходит солнце свободы. Берегитесь! Если вам дорога жизнь, не пачкайте больше рук в крови! Остановитесь, подумайте! Вы еще можете рассчитывать на то, что мир свободы помилует и пощадит вас. Наше предложение таково: берегите Фридуна. Его жизнь — залог вашего спасения в будущем. Помните, вы находитесь в наших руках. Если хоть один волос упадет с головы Фридуна, вы ответите своей жизнью!"

Запечатав письмо, Курд Ахмед поднялся, чтобы проводить домой Судабу и Хавер.

Но Хавер остановила его и рассказала о своей встрече с Гюльназ и об ужасном положении девушки.

— Найдите Гюльназ! — сквозь слезы сказала в заключение Хавер.

— Но как? Ты знаешь ее адрес?

— Я знаю только имя женщины — Гамарбану.

— Эх, сестра моя, в этом городе тысячи Гамарбану, тысячи таких домов… И откуда ты знаешь, что это ее подлинное имя?

— Но во всяком случае мы будем искать! — проговорил Курд Ахмед, чтобы подбодрить Хавер, и обратился к Судабе: — Дочь перса будет пока жить у вас. Вы согласны?

Судаба обняла и расцеловала Хавер.

— Конечно. Она будет мне сестрой! — сказала она, улыбаясь.

— Я приведу к вам и Аяза, — сказал Курд Ахмед. — Пусть играет с твоим Азадом, Хавер.

И он рассказал, как нашел мальчика.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

После того как Реза-шах отклонил предложение союзников, распространились слухи о том, что Германия двинет войска через Турцию или Кавказ, чтобы оказать военную помощь Ирану. Но вскоре эти надежды близких к правительству кругов рассеялись. Посыпались проклятия и брань по адресу Гитлера, верхушкой овладели безнадежность и отчаяние.

Среди знати шли пересуды о Реза-шахе, о том, как он будет действовать дальше, куда уедет.

Естественно, совсем по-иному занимали вопросы о новом государственном строе, о дальнейшей судьбе страны умы народных масс. Революционные и демократические идеи постепенно привлекали все более и более широкие круги населения. Усиливались тенденции к объединению рабочих и крестьян, к сплочению разрозненных оппозиционных групп.

Общественные силы, которые тайно зрели в глубинах народа и долгое время подавлялись, теперь начинали поднимать голову, громко заявляли о себе, грозя мощным вулканом вырваться наружу и похоронить правящие классы под обломками ненавистной тирании.

Чувствуя этот народный подъем, господствующие круги, силы деспотии и реакции, уже заранее трепетали от страха и мучительно искали способа для предотвращения надвигающейся бури.

Этот страх объединял Реза-шаха, Хакимульмулька, мистера Томаса, мистера Гарольда и им подобных в одну общую трусливую волчью стаю. Мысль о возможности всенародного движения, о том, что угнетенные массы громко заявят о своем желании избавиться от деспотического режима, вызывала в них ужас. Лихорадочно готовясь к предстоящей борьбе, они не брезгали никакими средствами, прибегая ко лжи, клевете, лицемерию.

В то время, когда советский народ, миллионы советских бойцов, мужчин и женщин, с небывалым в истории человечества героизмом перенося тяготы войны, отстаивали от гитлеровских хищников свободу и будущее всего человечества, агенты империалистов Англии и Америки, сидя в Тегеране, вырабатывали вместе с представителями иранской деспотии планы будущей борьбы против крепнущего в Иране народного движения.

Правящие и имущие круги Ирана были в полном и самом обиходном смысле этого слова продажны. Беспринципность, отсутствие убеждений, алчность — вот что было характерно для этого класса и для каждого его члена в отдельности. А серхенг Сефаи был подлинным сыном своего класса.

То, что еще вчера называлось белым, сегодня можно было выдать за черное, только бы не лишиться служебного положения, имений, капиталов! Только бы сохранить власть и господство!

Поэтому серхенг, с исключительной энергией и настойчивостью доведший Керимхана и его товарищей до виселицы, теперь всячески затягивал дело Фрндуна и Хикмата Исфагани. Но выжидание это не было пассивным. Серхенг зорко приглядывался то к северу, то к югу, высчитывая и измеряя путь тех сил, которые двигались с разных сторон к Тегерану, стараясь предугадать дальнейший ход событий, раздумывая, как бы не просчитаться.

Кстати и Реза-шах за последнее время, казалось, забыл о тех, кто по его воле томился в тюрьме. Внимание его величества занимали другие, более важные для его короны вопросы.

И серхенг решил этим воспользоваться.

При очередной встрече с Хикматом Исфагани серхенг Сефаи был с ним значительно мягче. Выразив сочувствие, пообещав сделать все, чтобы облегчить его участь, Сефаи добавил многозначительно:

— К сожалению, не все зависит от меня. Не знаю, как повлиять на его величество, чтобы добиться его согласия на ваше освобождение. Быть может, вы чиркнули бы несколько слов мистеру Томасу? — с добродушной улыбкой неожиданно предложил он.

Но Хикмат Исфагани покачал головой.

— В настоящую минуту это нежелательно.

Не поняв сразу причины его отказа, Сефаи удивился:

— Или вы думаете, что с мистером Томасом уже не считаются? Его связывает с дворцом много звеньев. Одно порвется — останутся другие. Война и все прочее пусть вас не обманывает. Все это внешняя сторона дела. К тому же ведь его величество воюет не с Англией, а с русскими.

— Нет, — решительно возразил Хикмат Исфагани. — Как бы то ни было, а англичане послали против нас войска. После этого я до гроба не примирюсь с ними. Раз они нарушили нашу независимость — конец дружбе.

При слове "независимость" серхенг не без лукавства улыбнулся: значит, этот старый лицемер не хуже его понимает, что настало время, когда надо накинуть на себя тогу демократа и борца за свободу. Он уже решил использовать в будущем все выгоды своего заключения в темницу при режиме Реза-шаха.

Решив проверить свою догадку, серхенг прикинулся простачком.

— В таком случае вы, быть может, напишете фон Вальтеру?..

— Немцы союзники его величества! — сказал он спокойно.

В свою очередь Хикмат Исфагани силился определить, говорит ли серхенг искренне, или просто его испытывает. Конечно, Исфагани не сомневался в том, что и мистер Томас и фон Вальтер без особого труда добьются его немедленного освобождения, стоит ему лишь намекнуть на это. Но он никогда к ним не обратится. Он предугадывал, что в будущем эта просьба может дурно отразиться на его карьере. В случае поражения немцев помощь, оказанная ему фон Вальтером, может уронить его в глазах общества. Любой скажет, что Хикмата Исфагани арестовал Реза-шах, а освободили нацисты. Помощь же мистера Томаса вообще нежелательна — ненависть к англичанам всех слоев населения была отлично известна Хикмату Исфагани.

Не получив ответа, серхенг решил поставить вопрос яснее.

— Я еще понимаю, по каким мотивам вы не хотите обратиться к мистеру Томасу, — с невинным видом сказал он. — Но почему вы колеблетесь насчет фон Вальтера? Немцы же наши старые друзья?

— Друзья-то друзья, — задумчиво проговорил Хикмат Исфагани, — но иной раз друг бывает опаснее врага. Не они ли, серхенг, втянули нас во всю эту историю?

— А мистер Гарольд? — спросил Сефаи. — Американцы же в войне не участвуют, держатся в стороне!

— Ну, что делать! — улыбнулся Исфагани. — Раз ты так советуешь, придется написать мистеру Гарольду.

Но серхенг Сефаи решил дать понять старому политикану, что ему все ясно, как божий день.

— Пишите, пишите! Ведь почти все считают американцев демократами, сторонниками свободы. Вот и выйдет: арестовал деспот Реза-шах, а освободила демократическая Америка. Это и будет ваш капитал, господин Исфагани… Пишите!

Написав несколько строчек, Хикмат Исфагани сложил и протянул серхенгу бумагу.

— Вот, серхенг, прошу тебя доставить мистеру Гарольду.

— Но… — протянул серхенг. — Но это обойдется вам весьма дорого, господин Исфагани.

— С этим я не буду считаться, серхенг. Как бы дорого это ни обошлось… — воскликнул арестованный.

— Весьма, весьма дорогое предприятие!.. — опять затянул серхенг.

— Знаешь, что, господин серхенг? — проговорил Хикмат Исфагани резко. Я — купец и в торге люблю ясность. Изволь, скажи, сколько ты за это хочешь?

Серхенг не обратил внимания на раздражение заключенного. Ему было хорошо известно, как горячится этот коммерсант, когда речь заходит о деньгах.

— Боюсь, что не сойдемся, — отпарировал он с полным хладнокровием.

— Так ты назови свою сумму, а уж потом начинай гадать. Говори, что ты хочешь?

— Шамсию!

Хикмату Исфагани показалось, что целая гора свалилась у него с плеч. Он даже облегченно вздохнул.

— Каждая девушка должна принадлежать какому-нибудь мужчине. Бери Шамсию и будь счастлив!

— Если теперь же договоримся и насчет приданого, все будет в полном порядке.

Хикмат Исфагани снова почувствовал приступ лихорадочной дрожи.

— Ладно, говори! — с горечью сказал он.

— Что тут говорить? Вы знаете цену всему не хуже меня: сто тысяч туманов и поместье в Ардебиле.

У Хикмата Исфагани круги пошли перед глазами. Но он все же не решился отказаться от сделки: в этом случае серхенг, не спрашивая Реза-шаха, самолично распорядился бы им. Разговор между ними носил такой характер, что если он уж возник, то должен был обязательно привести к обоюдному согласию. В противном случае серхенг ни за что не оставит его в живых, как участника этой несостоявшейся сделки.

Они переглянулись, как два хищника, готовые растерзать друг друга. Но этот же инстинкт хищников подсказал им, что их спасение в согласии и единении.

— По рукам! — проговорил Хикмат Исфагани и протянул серхенгу руку.

Серхенг пожал ее. Затем положил перед Хикматом Исфагани блокнот и ручку.

— Извольте написать! — сказал он хладнокровно. — Условие хорошо, когда оно зафиксировано на бумаге.

Дрожащей рукой Хикмат Исфагани написал требуемое и положил бумагу рядом с письмом к мистеру Гарольду.

— Сегодня ночью я отпущу вас домой, — положив бумагу в боковой карман, сказал с улыбкой серхенг.

Но эта улыбка показалась Хикмату Исфагани оскорбительной, какая-то тяжесть легла ему на сердце, омрачая настроение. Каждый раз при невыгодной торговой сделке он бывал точно в таком же состоянии.

Серхенг Сефаи давно мечтал прибрать к рукам несметные богатства Хикмата Исфагани. Эта мечта была теперь близка к осуществлению, Хикмат Исфагани, которому пошел уже восьмой десяток, хотя и обладал завидным здоровьем, явно приближался к своему закату. По расчетам серхенга, старик мог прожить еще лет восемь — десять. Но мог умереть и раньше. Единственная его законная наследница — Шамсия-ханум. У Хикмата Исфагани было пять жен, но детей, кроме Шамсии, он не имел.

И конечно, не любовь влекла серхенга к Шамсии, а только этот холодный расчет. Но на его пути к заманчивой цели стояли два препятствия: сама Шамсия и сертиб Селими.

Для него было ясно, что Хикмата Исфагани можно выпустить на свободу лишь после того, как девушка выразит согласие на его, серхенга, предложение.

О, серхенг хорошо изучил этих господ. Очутившись па свободе, Хикмат Исфагани, сославшись на то, что девушка заупрямилась, мог вовсе отказаться от своего собственного, данного в тюрьме обязательства.

Поэтому серхенг Сефаи решил предварительно лично переговорить с Шамсией. Он надеялся, что при данных обстоятельствах ее не придется долго уговаривать. А сертиба, насколько Сефаи знал, девушка не любила и выходила за него замуж поневоле.

— Шамсия-ханум, — начал Сефаи, входя в гостиную Исфагани, — я хочу возобновить с вами разговор, имевший между нами место два года назад.

— Он приведет к тем же результатам, — ответила девушка, слегка нахмурившись. — Ведь за это время не произошло ничего нового.

— Если подумаете хорошенько, то вы безусловно найдете, Шамсия-ханум, что кое-что новое все же произошло…

— Вы имеете в виду арест отца и сертиба? Но, как мне кажется, это "новое" может возбудить во мне не любовь, а, напротив, ненависть к вам.

— Я благодарю вас, ханум, за напоминание о сертибе. Это поможет мне яснее изложить вам мою мысль. Вы говорили о любви. В этой связи прошу вас ответить на один мой вопрос. Неужели вы по любви выходите замуж за сертиба?

Этот вопрос оскорбил девушку. Слезы навернулись у нее на глазах.

— Для вас, — с трудом выговорила Шамсия, — между этой деревянной мебелью, — она коснулась стула, на котором сидел серхенг, — и живой девушкой нет никакой разницы. Поймите же наконец, что здесь у меня бьется живое сердце и оно не может бросить меня в объятья человека, к которому я не расположена. Напрасно вы считаете нас, женщин, бесчувственными, бездумными существами, которые могут жить с любым мужчиной, потакать любым его желаниям!

— Уверяю вас, ханум, — хладнокровно прервал ее серхенг, — тысячи женщин выходят замуж, не имея никакого представления о любви. Любовь приходит позже.

— Вы правы. Сотки тысяч иранских девушек и женщин вынуждены жить, не зная, что любовь — чувство, составляющее высший смысл семейной жизни. Но я не хочу жить так! Я не вещь, не мебель, я живой человек!

— Как вам угодно, ханум! Меня послал к вам господин Хикмат Исфагани. Жизнь его зависит от вашего согласия.

Эти слова, произнесенные с тем же хладнокровием, прозвучали как угроза. Вслед за тем серхенг Сефаи положил перед девушкой подписку, данную ее отцом.

Прочитав ее, Шамсия скомкала и швырнула бумажку на пол.

— Какая низость! — вырвалось у девушки, и она закрыла лицо руками.

Серхенг Сефаи поднял скомканный лист, аккуратно расправил его, сложил и сунул в карман.

— Помните, ханум, что я даю вам на окончательный ответ всего один день, — предостерегающе сказал он и вышел.

Но Шамсия не могла прийти ни к какому решению. Она прекрасно понимала, что этот человек способен уничтожить и отца и сертиба. Не должна ли она пожертвовать собой ради этих двух близких ей людей? Или, быть может, прибегнуть к обману? Обещать серхенгу свою руку, а после освобождения отца отказаться от брака и выйти замуж за сертиба?

Лишь после ареста сертиба Селими Шамсия начала понимать, насколько чист и благороден этот человек, насколько он дорог ей. В груди девушки затеплилось какое-то новое, глубокое чувство. Теперь она горько сожалела о том, что увлекшись честолюбивой мечтой о браке с принцем Шахпуром, оттолкнула от себя сертиба.

Мысль о том, что для спасения отца и сертиба надо обмануть серхенга, казалось Шамсии единственным выходом. А подлинным ее избранником будет сертиб.

Но… разве серхенг Сефаи оставит их в покое? А что может противопоставить интригам способного на все серхенга такой прямой и честный человек, как сертиб Селими?

Наконец Шамсия решила посоветоваться с кем-нибудь из близких друзей. Тут она вспомнила о Судабе. Она давно не встречалась с этой девушкой.

Шамсия застала свою подругу за письменным столиком, та что-то писала. При появлении Шамсии Судаба поспешно убрала свои записи и пошла ей навстречу.

— Что ты так бледна, моя дорогая? Что с тобой? — спросила она подругу.

И Шамсия рассказала ей все без утайки.

— Посоветуй что-нибудь, Судаба! Скажи, что мне делать?

— Сестра моя, — с трогательной нежностью заговорила Судаба. — Ни серхенг, ни отец твой не могут дать тебе счастья. Эти люди имеют лишь одну цель — богатство и власть. Меньше всего они заботятся о твоем счастье. Безразлична им и судьба нашего народа. Какому только государству не продавали они эту несчастную страну? Да и какое, по правде говоря, счастье может быть для тебя и для меня, когда народ наш изнывает под гнетом, гибнет от голода, живет в нищете?

Шамсия слушала, отодвинувшись от подруги и глядя на нее расширенными от удивления глазами. Но Судаба продолжала горячо убеждать Шамсию:

— Откажись от них всех. Только среди простых трудовых людей правда и честь. Там можно найти и счастье!

— А как же отец? — невольно вырвалось у ошеломленной Шамсии. — А наши имения? Как же я могу оставить все это?

— Забудь об этом! Пойдем к хорошим, искренним, чистым людям! Они живут в бедности, но у них все в будущем, они стремятся к великим, благородным целям.

Все эти слова казались Шамсии загадочными и опасными. Куда зовут ее? Что это за непонятный, чужой, суровый мир?

— Спасибо, сестрица, — холодно сказала Щамсия и поднялась уходить. Прости за беспокойство.

И вернулась домой.

На другой день, когда снова явился серхенг Сефаи, Шамсия еще колебалась. Но серхенг щедро сыпал обещания: в случае согласия он немедленно освободит ее отца, облегчит положение сертиба Селими, а ей предоставит полную личную свободу.

Однако, заметив, что все эти речи не смягчили девушку Сефаи резко поднялся.

— Прощайте, ханум! — сказал он сурово. — Что прикажете передать от вас отцу? Возможно, вы больше не увидите господина Хикмата Исфагани.

Шамсия в ужасе и отчаянии опустила руки.

— Я согласна, серхенг, — едва прошептали ее похолодевшие губы.

Серхенг Сефаи сидел у себя в кабинете и в ожидании ответа мистера Гарольда на записку Хикмата Исфагани раздумывал о дальнейшей судьбе сертиба Селими. Он намечал план уничтожения этого гордого, непокорного человека и своего соперника.

По тайному распоряжению Реза-шаха, что соответствовало и личным интересам серхенга, сертиб Селими не должен был остаться в живых. Он не был уничтожен до сих пор лишь потому, что Реза-шах надеялся вынудить сертиба к признанию в связи с советским посольством. Но, несмотря на все муки и истязания, сертиб неизменно отвечал на эти обвинения отрицательно.

И вот теперь настал момент, когда с сертибом Селими необходимо было покончить. В поднимающемся освободительном движении он мог стать очень опасной для правящих кругов политической фигурой. Сертиб обладал влиянием в той среде, которая, быть может, побоялась бы примкнуть к Керимхану, но охотно последовала бы за сертибом Селими. Попутно с гибелью сертиба серхенг расчищал дорогу себе.

Но как это сделать?

Вначале серхенг надумал повесить сертиба в его же камере, инсценировав самоубийство. Потом он решил, что еще удобнее было бы отравить сертиба пищей. Так или иначе, оба эти способа были наиболее испытанными в его практике.

Но не успел серхенг окончательно избрать способ убийства сертиба, как к нему позвонил по телефону Хакимульмульк. Министр двора был явно встревожен. Передавая распоряжение падишаха об освобождении Хикмата Исфагани, он не мог скрыть своего волнения.

"И боится же этот плут за себя!.." — подумал серхенг, явно уловив дрожь в голосе министра.

— Кроме того, его величество приказывает, чтобы сертиб Селими был приведен к молчанию! К молчанию!.. — нервно закончил Хакимульмульк и дал отбой, даже не выслушав ответа серхенга.

Серхенг вызвал двух своих агентов. Это были здоровенные парни с бычьими шеями и мускулистыми руками.

— Его величество велит привести сертиба к молчанию. Готовьтесь! многозначительно сказал он им.

Оба вопросительно уставились на серхенга.

— Способом самоповешения, господин серхенг, или?..

— Сколько дней, как сертиб объявил голодовку? — не отвечая на их вопрос, спросил серхенг.

— Пять дней ничего в рот не берет.

— Очень ослаб?

Они не поняли смысла его вопроса и оба одновременно простовато ответили:

— Не очень, серхенг. У него крепкое здоровье.

— Остолопы! — рассердился серхенг. — Как может быть крепок человек, который пять дней ничего не ест? Сделайте ему специальный укол. Укрепите организм…

Только теперь они сообразили, что значил вопрос серхенга.

— Будет исполнено! — скова в один голос воскликнули палачи.

— Возьмите! — сказал Сефаи, передавая им небольшую шкатулку и шелковый зеленый платок. — Акт о смерти вложите в шкатулку… Для его величества!

Серхенг был из тех людей, которые способны годами хранить в душе самое незначительное слово, когда-то хотя бы слегка ранившее их сердце. Успокаиваются они, только смертельно отомстив обидчику. Приводя в исполнение повеление его величества Сефаи вспомнил небольшую словесную стычку, которая произошла у него с сертибом Селими два года назад в Шимране на званом вечере у Шамсии. Ему захотелось своими глазами увидеть, как встретит смерть этот надменный сертиб. И Сефаи спустился вниз.

Человек в белом халате уже готовил смертельную иглу. Двое здоровенных парней с бычьими шеями пошли за сертибом.

Сефаи подсматривал в небольшое оконце, выходившее в комнату, где должна была совершиться смертельная операция, и ждал появления сертиба.

Наконец ввели сертиба. Он держал голову высоко, как всегда, когда его водили на допрос.

Когда дверь захлопнулась, сертиб остался с глазу на глаз с человеком в белом халате.

Серхенг искал на его лице следы испуга, ожидая увидеть, как побледнеет сертиб, как задрожат его губы, но сертиб, избавившись от минутного удивления, еще выше поднял голову и окинул палача, облачившегося в белый халат, гневным взглядом.

— Я не болен! — коротко сказал он.

— Серхенг приказал сделать вам укрепляющий укол. Организм не выдержит пятидневного голода.

— Благодарю. Мне не нужно никаких уколов! — И сертиб повернулся, чтобы выйти, но в дверях появились два здоровенных парня.

— Не упрямьтесь, сертиб! — сказал один из них.

— Лучше по доброму согласию, — добавил другой и сделал шаг к сертибу.

Селими остановил его, подняв руку. Внезапно повернувшись, он заметил в оконце глаза подглядывавшего за ним серхенга.

— Серхенг! — громко и отчетливо сказал сертиб Селими. — Четыреста лет тому назад жил в Италии человек по имени Джордано Бруно. Он был сожжен на костре такими же, как ты, черными палачами. Знаешь, что он сказал своим убийцам, умирая? Не знаешь? Так послушай. Он сказал: "Господа, вы обрекаете меня на смерть, потому что сами вы объяты смертельным страхом!" Серхенг! Ты бледен!.. Приходит конец твоему черному миру! Убив меня, ты не остановишь зари нового дня… — Сертиб сорвал с себя сорочку и смело протянул руку: Делай свое дело, палач!..

И человек в белом халате вонзил иглу в напрягшуюся руку.

По мере того как яд расходился по телу, сертиб бледнел все больше, но до последнего момента не терял самообладания. Яд действовал быстро. Вскоре сертиб зашатался и опустился на койку, а еще через мгновение могучее, стройное, как чинар, тело сертиба, несколько раз сильно вздрогнув, вытянулось. Но серхенгу Сефаи казалось, что оно все еще шевелится и что от этого сотрясается здание тюрьмы.

Тем временем человек в белом халате и двое здоровенных парней поставили свои подписи на акте, свидетельствовавшем о смерти сертиба Селими, вложили его в шкатулку, а шкатулку завернули в шелковый зеленый платок.

Два дня пробыл Муса в камере с Фридуном. В течение этих двух дней Фридун прилагал все старания, чтобы внести некоторый покой в расстроенный душевный мир старика. Изредка в памяти Мусы возникали отдельные обрывки реальной жизни.

В одну из таких минут просветления Муса рассказал, как его однажды били, требуя, чтобы он указал, где находится Фридун.

Из отрывочных разговоров дяди Мусы Фридун пришел к выводу, что серхенгу известно о нем все: и то, что произошло в деревне, и многое из последующей его деятельности.

Он понял, что серхенг Сефаи мог обвинять его, не только опираясь на сомнительные агентурные сведения, а на основании подлинных фактов и неопровержимых доказательств. Но не это пугало Фрндуна. Больше беспокоило его другое — не добрался бы серхенг Сефаи до Курд Ахмеда и Ризы Гахрамани.

На третий день Фридуна и старика Мусу вывели из камеры. Фридуна повели по длинному коридору к кабинету серхенга, а старика поволокли в противоположную сторону.

"Не последний ли раз я его вижу?" — подумал Фридун с грустью, посмотрев вслед старику. И действительно, Фридун видел его в последний раз.

С болью в сердце он вошел в кабинет.

— Надеюсь, теперь вы не сомневаетесь, что мы все знаем? — обратился к Фридуну серхенг. — Ничто не скрыто от нас, поверьте. И самое разумное для человека в вашем положении — это назвать своих сообщников и указать, где они находятся.

— Все это лишнее, серхенг, — твердо сказал Фрндун. — Я жду приговора.

Подгоняя ударами прикладов, его повели обратно в камеру и на этот раз долго не вызывали на допрос.

Когда его снова потащили к серхенгу, нервы у Фридуна были напряжены до крайности. О последних политических событиях он ничего не знал и никак не мог ожидать какой бы то ни было перемены в настроении серхенга. Вошел он к нему весь подобранный, готовый встретить любое испытание.

Серхенг сидел, склонившись над столом, и что-то читал. Он показался Фридуну не то усталым, не то расстроенным. Щеки его впали, под глазами темнели синяки, лицо, имевшее всегда цвет крепкого чая, поблекло.

Уже целый час серхенг читал и перечитывал письмо, написанное Судабой под диктовку Курд Ахмеда; он читал его, останавливаясь на каждой строчке, изучая каждое слово. И, читая, старался прийти к какому-нибудь решению.

Прочитав это письмо в первый раз, серхенг был взбешен. Но чем больше он перечитывал его, тем больше понимал необходимость считаться с его содержанием.

Он не сомневался в том, что Фридун связан с большой группой бесстрашных и энергичных людей, способных на любой подвиг. Сопоставив этот факт с грозным для правящих кругов положением внутри страны, серхенг Сефаи решил освободить Фридуна.

В будущем это могло сослужить ему неплохую службу. Реза-шах, по существу, был уже готов к отречению. А с его отречением падало последнее препятствие, сдерживавшее мощный поток освободительного народного движения. Поэтому-то сегодня и нельзя отказываться ни от одного шага, который может принести пользу в будущем.

Именно это соображение заставило серхенга Сефаи приветствовать Фридуна как старого доброго знакомого:

— Пожалуйте, пожалуйте, господин Фридун! Садитесь, прошу вас. Хочу вас порадовать.

Фридун молча сел, теряясь в догадках.

— Глубоко изучив и всесторонне рассмотрев дело, я пришел к выводу, что во имя правды и справедливости следует освободить вас из заключения, продолжал серхенг Сефаи все тем же доброжелательным тоном. — Да, да, во имя правды и справедливости! Ведь в нашем деле правда и справедливость должны стоять на первом месте, А человек должен жить ради добрых дел и получать удовлетворение от своих добрых поступков. Не так ли, господин Фридун?

— Конечно! — только и мог выговорить в ответ Фридун, пораженный переменой, происшедшей в серхенге.

Серхенг поднялся из-за стола, подошел к Фридуну и протянул ему руку.

— Видите ли, господин Фридун, — сказал он почти заискивающе, — я давно уже убедился в том, что вы не виновны, и даже заготовил соответствующее решение. Но проведению этого, решения препятствовала деспотическая натура Реза-шаха, человека лишенного, к сожалению, совести и чести. Быть может, вы не верите тому, что я говорю? Но это истинная правда. Сегодня мне наконец удалось вырвать у начальства согласие, и я спешу поздравить вас: вы свободны!…

И серхенг вручил ошеломленному Фридуну пропуск на право выхода из тюрьмы.

— Я надеюсь, — продолжал серхенг с улыбкой, — что после этого мне удастся встретиться с вами в иных, более приятных условиях. Ведь мы, можно сказать, старые друзья. Не так ли?

— Прощайте… старый друг! — сказал Фридун и, взяв пропуск, направился к выходу,

Серхенг пошел проводить его. Вдруг Фридун, как бы вспомнив что-то, остановился и повернулся к нему.

— Я хочу вас спросить, серхенг.

— Сделайте милость.

— Как-то в мою камеру был помещен один умалишенный. Как вам известно, он мой дядя. Это несчастный, забитый человек. Где он? Что с ним?

Некоторое замешательство отразилось на лице серхенга.

— Господин Фридун, — начал он уклончиво, — это был старый, больной человек. Мы, конечно, лечили его, но не могли вылечить. Спустя два дня после перевода из вашей камеры старик скончался.

Не говоря более ни слова, Фридун вышел из кабинета. Он спешил поскорее вырваться из этого ада.

Голубое небо, чистый воздух наполнили грудь Фридуна невыразимой радостью; кажется, он мог бы птицей взвиться в поднебесье: его распирало желание обнять покрытые пылью чинары и целовать каждый их лист.

Есть ли на свете что-либо более желанное, более сладостное, чем воля?!

Фридун и прежде любил мечтать, вглядываясь в далекие горизонты, в синее бездонное небо, но никогда земля и небо не вызывали в нем столь восторженной, столь светлой, как бы благоухающей радости.

Ему показалось странным, что в городе так много военных и больше обычного автомобилей. Чтобы уразуметь причину этого, он обратился с вопросом к первому прохожему.

Тот с удивлением оглядел его и, в нескольких словах рассказав о последних событиях, спросил:

— Откуда ты, братец?

— Из крепости Гасри-Каджар.

— Скоро, бог даст, она будет снесена! — уверенно сказал прохожий.

Волнение Фридуна усилилось, когда он приблизился к дому Ризы Гахрамани. Время, прошедшее после той ночи, когда его бросили в темницу, показалось ему равным десятилетию.

Фридун быстро взбежал по лестнице знакомого дома. Открыла ему старая хозяйка. Не веря глазам, она застыла на месте; но после минутного оцепенения бросилась к нему и стала целовать.

— Слава богу! Слава богу! — бормотала она, вытирая слезы. — Вернулся живой! Дай бог, чтобы отворились двери всех тюрем, чтобы радость стала общим уделом!

Расспросив хозяйку о ее житье-бытье, Фридун справился о Ризе Гахрамани. Женщина сказала, что дома он бывает редко — все занят.

— Ни дня, ни ночи не разбирает, — махнула она рукой. — Говорит, шаха скоро прогонят и для всех будет свобода. Вот тогда народ будет избавлен от полицейских и жандармов. Немцы, какие были все сбежали. Из наших господ тоже многие уезжают туда, — она показала на юг. — Народ боится только одного как бы англичане опять не замутили все. Никак не дадут людям спокойно заняться своим делом.

Затем добрая женщина согрела воды, дала Фридуну смену белья и костюм Ризы Гахрамани и Фридун поспешил к Курд Ахмеду.

Он шел, с любопытством озираясь вокруг. И улицы и люди казались ему какими-то новыми, особенными. В движениях, в голосе, в глазах людей он угадывал предвестие чего-то важного, большого; казалось, все ожидали только призыва, сигнала к бою, чтобы пойти на приступ против гнета и деспотии.

Эти наблюдения еще более воодушевили Фридуна. У него было одно желание — организовать, сплотить тысячи и миллионы обездоленных, но мужественных людей, готовых, как он, к смертельной схватке с шахской деспотией, с засильем империалистических держав.

Курд Ахмед был в кабинете Хикмата Исфагани и информировал его о торговых делах, когда в дверях появился Фридун. Курд Ахмед с трудом скрыл от Хикмата Исфагани охватившую его радость.

— Будьте любезны подождать немного, сударь! — обратился он к Фридуну, как к незнакомому посетителю.

Но Хикмат Исфагани неожиданно сам поднялся навстречу Фридуну.

— О, господин Фридун! Рад видеть тебя. Садись, садись! Оба мы сидели в тюрьме этого подлеца, сына собаки. Я приму тебя, компаньоном в мое дело. Мы должны быть друзьями и работать совместно. Ты — демократ, и я — демократ. Мы не должны более выпускать из рук знамя свободы. Присаживайся, друг!

Фридун сел, но не мог скрыть презрительно-насмешливой улыбки.

— Знаю, чему ты улыбаешься, — сказал Хикмат Исфагани. — Мы коммерсанты, и ничто не ускользает от нашего острого взгляда. Уж, верно, думаешь про меня, что и этот мерзавец суется в ряды демократов? Но, клянусь аллахом, что за все двадцать лет пехлевийской деспотии я был в душе демократом. В стране должна быть полная свобода. Мы должны свободно закупать товары в Америке, Англии, Франции, — тут он остановился на мгновение и продолжил: — и в Советской стране. Нет, что ни говори, но сладость свободы ни с чем не сравнить!

— Но вот о земле вы ничего не говорите, господин Хикмат Исфагани, рассмеялся Фридун. — А ведь первое условие демократизма — это скорейшая передача помещичьей земли крестьянам.

— Ну что же, — с полным хладнокровием ответил Хикмат Исфагани, рассмеялся Фридун. — А ведь первое условие де — и поставим вопрос о земле. Мы найдем законные способы разрешить и этот вопрос.

— С самого начала хочу предупредить вас, сударь, что за подлинную демократию у нас еще будет с вами война, — заметил Фридун.

— Милый друг, зачем нам война? Присмотримся к Америке, к Англии и постепенно будем вводить такую же демократию у себя.

— Но имеется ведь и другая демократия! О ней вы не упомянули, господин Исфагани.

— Знаю, знаю, о какой демократии ты говоришь. Советская демократия? Нет, мой дорогой, она у нас не пройдет. В нашей стране такая крайняя демократия невозможна. Нам больше всего подходит английская, американская демократия…

— А разве не английская и американская демократии довели Иран до края пропасти? Сорок лет народ изнывает под тяжестью этой "демократии".

— В будущем меджлисе обсудим и это, сударь. Пока всего хорошего! Дай бог вам здоровья.

— До свидания! — усмехнувшись, ответил Фридун и вышел вслед за Курд Ахмедом.

Пройдя два шага, Курд Ахмед остановил Фридуна.

— Постой-ка! Дай поглядеть на тебя! Ведь ты вырвался из рук палачей. Спасся из-под ножа мясника! Как я счастлив! — И Курд Ахмед, не выдержав, бросился обнимать товарища.

— Слышал? — спросил Фридун, кивнув в сторону кабинета Хикмата Исфагани. — Борьба еще впереди. Низложением Реза-шаха страна еще не получит действительной свободы.

— Конечно! — ответил Курд Ахмед. — Настоящая борьба только начинается. Это будет трудная и жестокая борьба.

Курд Ахмед подробно рассказал Фридуну о международном и внутреннем положении, о ходе военных действий, о работе организации и, наконец, о людях — Хавер, Араме, Ризе Гахрамани, Фериде и многих других.

Затем разговор зашел об арестованных товарищах. Фридун рассказал обо всем, что видел и пережил в заключении.

— Ничего, брат! — проговорил Курд Ахмед. — Наступают последние дни деспотии, они несут возмездие всем насильникам. Кровь павших товарищей не пропала даром: все ближе весна свободы!

— Ты знаешь, друг, даже в мрачной темнице я жил надеждой на эту весну. Я знал, что вы работаете не покладая рук. Значит, ряды наши не расстроены. Эта мысль придавала мне силу и стойкость. Я не падал духом даже в самые страшные дни, когда ко мне втолкнули моего несчастного дядю, доведенного до сумасшествия.

— Как? — радостно вскрикнул Курд Ахмед, останавливаясь. — Ты нашел дядю Мусу?

— Нашел и тут же потерял, — с грустью проговорил Фридун и, рассказав о трагической судьбе старика Мусы, опустил голову.

— Ну, за все твои мучения я приготовил тебе приятный сюрприз, — сказал Курд Ахмед, чтобы рассеять тяжелые мысли друга.

Фридун поднял голову и вопросительно посмотрел на Курд Ахмеда.

— Нет, не скажу, — проговорил Курд Ахмед. — Пойдем домой, сам увидишь.

Войдя во двор Курд Ахмеда, Фридун у самых ворот столкнулся с Аязом. Мальчик при виде Фридуна на минуту остановился, пораженный, потом с радостным криком бросился к нему. Тот приподнял его на руках и прижал к груди.

— Аяз, милый! — только и смог выговорить Фридун и стал осыпать лицо мальчика горячими поцелуями.

— А я не стал уличным, хотя и остался на улице! — поспешил сообщить Фридуну мальчик как самую радостную весть, когда тот опустил его на землю.

Лицо мальчика покрылось легким румянцем. Оно сияло и улыбалось. В его словах Фридун уловил глубокое значение и сказал серьезно:

— Знаю, Аяз! Ты всегда был хорошим мальчиком и таким будешь впредь.

Когда они вошли в комнату и уселись, Фридун засыпал Аяза бесконечными вопросами, но из взволнованного, несвязного рассказа мальчика он не смог узнать что-нибудь достоверное о судьбе тети Сарии и Гюльназ. Увидя помрачневшее лицо друга, Курд Ахмед рассказал ему все, что знал о Гюльназ от Хавер,

— Хавер и Ферида обещали сегодня узнать адрес этой женщины, и завтра мы пойдем туда за Гюльназ, — закончил он.

Подали чай. Подавляя в себе волнение, Фридун снова заговорил об общих вопросах. Курд Ахмед рассказал о последних событиях в жизни организации.

— Через час будет митинг, — добавил он, посмотрев на часы.

— Пойдем?

— Обязательно пойдем! — согласился Фридун.

Вскоре они вышли из дому, Фридун хотел до митинга пройтись по городу. Солнце клонилось к закату.

— Ты видел Судабу? — спросил Курд Ахмед, когда они вышли на проспект Лалезар.

— Нет. Из тюрьмы зашел домой, а оттуда прямо к тебе.

— В таком случае зайдем к ней, а оттуда вместе отправимся на митинг… Славная девушка и всей душой предана нашему делу. Она будет тебе очень рада. Пойдем!

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Смерть матери тяжко обрушилась на Гюльназ. В первые дни девушка впала в полное отчаяние. Казалось, в ней были уничтожены все чувства, поддерживавшие волю к борьбе_ и ее существом овладело сознание безнадежного одиночества; на всем обширном свете у нее не осталось ни одного близкого человека. Она была одна, совсем одна, и ей неоткуда было ждать поддержки. Ее удивляло, как это она не убила себя, не легла в могилу вместе с матерью, примирилась с жизнью в этом аду. Но для кого она будет жить дальше, ради чего, ради кого будет переносить новые муки? Фридун был казнен, бог весть где кончил жизнь отец!

Однако все эти горькие мысли оказались не в силах до конца убить в ее молодом, здоровом организме жажду жизни, погасить неясные мечты. Надо было жить, жить, жить!.. Она никому не дала бы счастья своей смертью. Умереть было легко и возможно в любую минуту. И, наконец, разве уж в самом деле ей не для кого жить? А маленькая Алмас, которую они оставили по дороге в Тегеран в бедной крестьянской семье? А потерявшийся в тесных, кривых переулках большого города Аяз?

Только бы знать, только бы увериться в том, что ее маленькая сестренка и брат живы! Гюльназ нашла бы в себе силы порвать связывавшие ее путы и выбраться из этой страшной темницы. Она отыскала бы Алмас и Аяза, она нашла бы счастье с ними в любой полуразвалившейся каморке, за сломанным столом, у слабо тлеющего очага.

Нет, ради этого стоило жить, стоило мужественно переносить все обиды и удары судьбы. С завтрашнего же дня она пойдет бродить по улицам, искать Аяза, а найдя его, тотчас же отправится в деревню, где осталась Алмас. Она вернется с ними в родное село, откроет заколоченные двери своего дома и засветит в нем огонек. И духи предков, приходя по четвергам к родному пепелищу, благословят ее, односельчане будут уважать, говоря:

— Молодчина Гюльназ, не дала погаснуть родному очагу!..

В эти минуты, отдаваясь радужным мечтам, Гюльназ совершенно забывала и себя и весь окружающий мир, создавая в своем воображении светлые картины будущей вольной, спокойной, счастливой жизни в своем селе с братом и сестрой. Перед ее глазами оживали детские годы, незабываемые картины сельской жизни, ясные солнечные дни, темные звездные ночи, зелень трав и деревьев. В ушах ее звучали привычные голоса, пение петухов, лай собак, чириканье птичек, шум воды. Воспоминания уводили ее в далекое прошлое, она видела отца, мать, ощущала тепло их любви к ней — к своему первенцу; она видела братьев, сестру, наконец, Фридуна, ту незабвенную лунную ночь, когда они прощались у ворот, гумно, на котором некогда они молотили и веяли хлеб. Все это вливало в нее новые силы, звало к жизни, к деятельности.

Вечером по окончании работы она садилась у порога и шептала тихо, точно разговаривая с кем-то:

— Там уже наступают холода… По вечерам чувствуется дыхание Савалана… Желтеют и осыпаются деревья…

Устремив взор в неведомую даль, она долго сидела молча и вновь начинала шептать:

— Пройдет еще некоторое время, и по утрам на село будет опускаться туман, а вечерами дым из труб будет подниматься к небу и смешиваться с низко нависшими облаками. Сиротливо будут блеять овцы, мычать коровы. Вороны и совы будут садиться на кучи кизяка. Почему-то совы прилетают к нам в село только осенью… Мать всегда выходила к совам с дарами на подносе, когда они садились на кизяк в нашем дворе… Как теперь наш дом? Не очень ли развалился?..

В эти минуты вместе с родным домом, семьей, с безмятежными днями минувшей жизни она вспоминала и злых людей, разрушивших их очаг, развеявших по ветру их маленькое счастье, — помещика, жандармов, приказчика Мамеда. И тогда девушка чувствовала, как снова вскипает в ней гнев и усиливается жажда мести.

— Надо отомстить! Месть! Месть!

Месть обидчикам превращалась для нее в цель жизни. Она не могла считать себя удовлетворенной, не отомстив злодеям, которые разбили жизнь всей ее семьи. Это они убили ее отца, мать, Фридуна, Нияза! Это они обрекли ее, Гюльназ, на мучительное прозябание в притоне Гамарбану.

Но разве одна ее семья пострадала от этих насильников? Конечно, нет. Из всего, что она успела увидеть в жизни, она знала одно: нет числа их жертвам. На каждом шагу от склонов Савалана до улиц столицы она встречала сотни и тысячи таких же обездоленных и несчастных, как она. И могучий внутренний голос призывал ее отомстить не только за себя и за свою семью, а за всех обиженных. Но…

Но что она может сделать против повелителей и господ, вроде Хикмата Исфагани, старшего жандарма Али, приказчика Мамеда, Гамарбану. Узнай они о занимавших ее мыслях, эти господа могли бы в один миг стереть ее с лица земли.

В такие минуты Гюльназ вновь чувствовала себя ничтожной и слабой, окруженной непроницаемым мраком. Ночью мучили ее кошмары; ей снилось, что она завязла в болоте, в смрадном болоте без конца, без края. С огромными усилиями вытаскивает она ногу из липкой грязи, затем принимается вытаскивать другую, но густая грязь, точно клеем, облепила ее ноги до колен, сжимает их до боли, не дает шевельнуться; она делает все новые усилия, ей тяжело дышать, она задыхается; после долгих трудов ей снова удается вытащить ногу и шагнуть вперед, но болото вновь обступает ее. Так до утра бьется она, чтобы выбраться из трясины, и не может. И у нее возникает мысль: только смерть положит конец этим мучениям!

А Алмас? А Аяз?

Вероятно, Алмас давно нет в живых. Как могли выходить больную девочку два немощных старика, к тому же не имевших куска хлеба? Да и мать согласилась оставить ее у незнакомых людей только потому, что не надеялась на ее выздоровление. Хорошо помнит Гюльназ: мать положила девочку на колени старей крестьянки, как кладут покойника в могилу, и, отвернувшись, вытерла слезы. После того мать ни разу громко не произнесла ее имени. Да, они ушли из той деревни, заживо похоронив Алмас.

Конечно, погиб и Аяз. Это чудовище, этот жестокий и жадный город, поглощающий даже взрослых, сильных, закаленных людей, ни за что не пощадил бы слабого, беспомощного ребенка.

Теперь настала очередь Гюльназ. Ей надо было выбирать: либо умереть с честью, либо подняться на верхний этаж и присоединиться к барышням Гамарбану. Третьего не дано!

А Гамарбану уже сделала выбор и приняла решение.

Целый день с утра до ночи Гюльназ работала, не разгибая спины, по ночам ее мучали кошмары, и вся жизнь ее превращалась в сплошную муку. Работала она машинально, не задумываясь над тем, что делает. Все это вызывало недовольство Гамарбану. Как-то она разбила две дорогие вазы. Возмущенная Гамарбану бросилась на нее с кочергой, но, встретив застывший в отчаянной решимости взгляд девушки, не решилась ее ударить, отшвырнула кочергу в сторону и разразилась страшной бранью:

— Смотри мне, поганая девка! Такое с тобой сделаю, что сама станешь искать смерти!.. — Она отошла от девушки па несколько шагов и, остановившись вполоборота, закричала, зловеще размахивая руками: — Мне надоело с тобой возиться! Скоро, скоро я расправлюсь с тобой!

Застыв на месте, Гюльназ проводила глазами Гамарбану, пока та не скрылась за дверью. Она хорошо поняла смысл ее угрозы, и у нее мгновенно созрело решение. Схватив посуду с керосином и коробок спичек, Гюльназ бросилась в свой подвал. Мысль работала четко и ясно. Поставив посуду с керосином на кирпичный пол, она оглядела серые мрачные стены своей каморки, словно прощаясь с ними. Потом она порывисто, всем телом приникла к холодной стене и в отчаянии стала тереться щекой о ее шершавую поверхность. Простояв так с минуту, она оторвалась от стены, прошлась по коморке из угла в угол, зацепилась за что-то ногой. Подняла и посмотрела. Это были старые лохмотья, снятые с мертвой матери. В бессилии она упала на колени, и, спрятав лицо в лохмотьях, громко зарыдала.

Со двора до нее донеслись какие-то звуки. Ей показалось, что ее зовут. Вскочив с места, она быстро заперла дверь на крючок. Подняла посуду и опрокинула на себя керосин. С плеч ее потекла по телу холодная маслянистая жидкость. Вздрогнув, она отбросила посуду и принялась шарить спички. Долго шарила она, не находя их. Холод проникал в самое сердце. Она торопливо водила руками по полу и наконец наткнулась на коробок. Он лежал у ее продолговатой жесткой подушки.

Еще минута, и ее тело обовьет горячее красное пламя и раз навсегда избавит от оскорблений, унижений, мук.

Она чиркнула спичку. Вспыхнула искра, и тотчас же загорелось маленькое слабое пламя, осветившее всю каморку.

И тут снова проснулась в ней непобедимая сила жизни. Ах, как хорошо жить! В каждом углу, в каждой щели даже этой мрачной холодной каморки скрывается подлинное счастье. Каждый кирпич в стене представлялся ей окном, за которым сверкает солнце. Под живительными его лучами зеленеют луга, цветут деревья, и яркий день зовет к жизни и к радости. Вот налились колосья на нивах… А вот и Фридун. Он помогает отцу — старику Мусе. Они молотят хлеб на току. Потом садятся под скирдой, пьют холодную разбавленную простоквашу и тихо беседуют.

— Человек рожден, чтобы жить! — говорит Фридун. Гюльназ подходит к ним и протягивает руки, чтобы обнять Фридуна. Ничего, что отец и мать здесь и смотрят на нее. Она обнимает Фридуна при них. Что в этом стыдного?..

Огонь начал обжигать пальцы Гюльназ, но в то же мгновение каморка погрузилась во мрак. Догоревшая спичка, обуглившись, упала на пол.

Гюльназ вернулась к действительности, но залитое солнцем село, гумно, люди, сидящие под скирдой, продолжали еще мелькать перед ее глазами. Вот Фридун манит ее к себе. Аяз кличет ее, маленькая Алмас протягивает к ней обе руки: — Иди, сестричка! Идя ко мне!

Гюльназ бессильно опустилась на постель. В разгоряченной голове ее зашевелилась ясная и простая мысль:

"Нет, я не обагрю рук своей кровью. Это грех, большой грех! Если суждено умереть, пусть кровь моя прольется на их руки. Только не на мои!"

Казалось, эту же мысль выражали стены, каждый кирпич. Отовсюду она слышала повелительный голос: "Разбей свои цепи, выйди на свет!.."

Нет, это ей не мерещилось. Это не был бред. Она была в полном сознании. Казалось, будто она проснулась после долгого сна и только теперь впервые по-настоящему увидела мир, который до этой минуты рисовался ей в туманной пелене. Словно сбросив с себя какой-то тяжелый груз, она решительно поднялась. Зажгла небольшую лампу. Сняла с себя пропитанное и пропахшее керосином платье и бросила его в угол. Достав из-под подушки старое рваное белье, обтерла им тело и надела единственное чистое платье. Потом она поднесла к намоченному в керосине платью горящую спичку, и оно сразу вспыхнуло.

Гюльназ распахнула дверь, и свет от пламени горящего платья вырвался наружу и отогнал от порога ночную тьму. Кто-то поспешно сбежал по лестнице во двор и, увидя сквозь открытую дверь подвала Гюльназ у ярко горящего пламени, закричал неистово:

— Пожар! Пожар! Гюльназ подожгла дом!..

Люди сбежались вниз и столпились у входа в подвал. Каменным изваянием стояла Гюльназ у горящего платья и не сводила глаз с пламени.

Гамарбану влетела в каморку и остановилась перед Гюльназ.

— Ты что, девка, взбесилась? Вздумала дом поджечь?

Гюлъназ молчала. И это окончательно вывело Гамарбану из терпения.

— Ступай вон!.. Коли дрова! — вскричала она и, схватив девушку за плечи, потащила к выходу.

Гюльназ резко повернулась к ней.

— Сама наколешь! — крикнула она и толкнула ее с такой силой, что та пошатнулась и едва удержалась на ногах.

У входа в подвал стояли женщины и с удивлением наблюдали эту сцену.

Гюльназ выпрямилась и вскинула голову.

— Я тебе не раба! И никогда ею не буду! — раздался ее звонкий голос.

Ошарашенная этой неожиданной вспышкой, Гамарбану поспешила уйти. И, конечно, не гнев был причиной ее молчаливого ухода, хотя поведение Гюльназ доводило ее до бешенства.

Неуступчивость девушки Гамарбану объясняла одним упрямством. Понятие чести, достоинства, морали были совершенно чужды ей, и она даже не представляла себе, что они могли вооружать человека непреоборимой силой сопротивления. Свой притон она считала образцом и неотъемлемой частью общества, в окружении которого она жила. Очень часто, когда от выпитого вина у посетителей туманились головы, Гамарбану не стеснялась говорить даже самым почетным гостям:

— Мои ханум почище ваших жен! Эти делают открыто то, что те делают тайком.

Перед Гамарбану было существо маленькое, бессильное, но гордое и исполненное достоинства. И чем больше непокорности проявляло это слабое существо, тем сильнее поднималось у хозяйки желание сломить ее гордость, растоптать ее достоинство. Но все чаще она чувствовала себя утомленной этой борьбой. Тогда она как-то смягчалась, вспоминая поговорку: "Чего не сломит сила, покорит слово", и круто меняла свое обращение с Гюльназ. Браня себя за излишнюю жестокость, она прибегала к ласкам и уговорам.

И теперь, услышав из уст девушки грозное: "Я тебе не раба и никогда ею не буду!", Гамарбану отступила.

Она не набросилась на Гюльназ и не стала рвать ей волосы, хотя это доставило бы ей огромное удовольствие. Не сделала она этого потому, что боялась, как бы девушка не ответила ей ударом на удар.

Уже сидя наверху в своей комнате, Гамарбану, постепенно успокоившись, подумала:

"Пожалуй, небезопасно в нынешнее смутное время держать Гюльназ в одним доме с моими ханум. Как бы она не сбила их с толку. Завтра все они могут восстать против меня, если увидят, что я оказалась бессильной против этой мужички!.."

Эти сомнения Гамарбану имели под собой почву. И на самом деле, среди женщин, находившихся в заведении Гамарбану, было немало таких, которые начинали думать именно так и относились к Гюльназ со скрытым уважением.

"Нет, нет! — твердо решила Гамарбану. — Ее нельзя здесь держать!"

Решение пришло сразу: надо перевести Гюльназ в один из уединенных домиков-особняков, которые она держала для "особых" гостей. Там она могла по-иному расправиться с непокорной. Гамарбану решила произвести это переселение под большим секретом, чтобы никто из ее окружения об этом не знал.

Она вышла на веранду и окликнула слугу:

— Скажи этой собачьей дочери, чтобы сейчас же собрала своя тряпки. Да вызови фаэтон. Я отвезу ее к ее родным. Пускай отправляется в свою деревню подметать навоз в хлеву. Из нее человека не сделаешь.

Не прошло и получаса, как от дома Гамарбану отъехал напряженный в пару фаэтон, в котором сидели, отвернувшись друг от друга, Гамарбану и Гюлъназ.

Девушка наивно полагала, что настал день ее избавления, на самом же деле она была в положении арестанта, которого переводят из общей камеры в карцер.

Спустя два дня, вечером, когда удлинялись тени и в воздухе ощущалась прохлада, раздался стук у ворот заведения Гамарбану. Это был необычный стук: кто-то стучал молоточком по прибитому к воротам железу нетерпеливо и повелительно.

— Кто это ломится в ворота? — сердито вскричала Гамарбану. Посмотрите-ка, кому там не терпится? — приказала она слуге.

Когда отперли ворота, Гамарбану сразу узнала Хавер.

— Добро пожаловать, милая ханум! Рада видеть тебя в моем доме. Сама пожаловала! Своими ножками! — В этих словах звучали одновременно и ирония и неподдельная радость.

Гамарбану с раскрытыми объятиями пошла навстречу Хавер; и вдруг увидела входивших вслед за ней двух незнакомцев — мужчину и женщину. Она остановилась как вкопанная, и на ее лице отразилась тревога.

— Где Гюльназ? — взволнованно спросила Хавер, шагнув к ней.

Первая мысль, мгновенно промелькнувшая в голове Гамарбану, была притвориться, будто она никакой Гюльназ не знает и самую Хавер видит впервые, но тут же пройдоха отказалась от этой мысли.

— Ну что ж, приехали за ней, и хорошо! — проговорила она, стараясь скрыть свою растерянность. — Пожалуйте в комнаты, выпейте чайку, за чаем и поговорим.

— Нам некогда, ханум, — не удержалась Ферида. — Позовите Гюльназ, и мы уедем.

— Не предугадать капризов судьбы! — сокрушенно выговорила Гамарбану. Тяжелая доля досталась бедной девушке. Через месяц после смерти матери растаяла и она, как свеча. Не выдержала потери.

И она скороговоркой рассказала о том, как содержала у себя Гюльназ и ее мать, какие муки перенесла Сария, прежде чем попасть к ней, и как она окончила свое земное существование. Тут же стояли открывший ворота слуга и толстая ханум, ходившая когда-то к Хавер вместе с Гюльназ. Кивая головами, они подтверждали слова своей госпожи. Ханум даже достала платочек и стала вытирать катившиеся из глаз слезы. Глядя на нее, расплакалась и Гамарбану.

Фридуну противно было смотреть на лицемерные слезы и на все поведение этих женщин. Ему душно было в их грязном притоне.

— Не плачьте, ханум! — с глубокой ненавистью выкрикнул он.

— Слезами ничего не добьетесь! Скоро-скоро вам придется отвечать за все ваши подлости.

Фридун круто повернулся и вышел вместе с Хавер и Феридой. Опешившая Гамарбану проводила их недоумевающим взглядом и вдруг накинулась на оторопевшего слугу:

— Чего торчишь!… Ступай запри ворота!…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

С вступлением союзных войск в Иран фашиствующие и реакционные круги в Тегеране переживали наиболее напряженные минуты. Верные слуги деспотии, господа, стремившиеся сохранить свое имущество и положение в обществе, проявляли почти бешеную деятельность.

Группа таких господ собралась в Заргенте, на даче Хикмата Исфагани. С первого взгляда они производили впечатление компании, которая сошлась для веселого препровождения времени. Вместе с тем на лицах гостей можно было заметить явные следы беспокойства.

Все понимали, что пришел конец власти Реза-шаха и ни купечество и помещики Ирана, ни англо-американский империализм не в силах предотвратить гибели этой деспотии. Но, принося в жертву Реза-щаха, они совсем не собирались терять свое собственное господство и были озабочены лишь тем, как бы подчинить себе волю будущего иранского венценосца, сделать его послушным проводником выгодной им политики.

С этой целью и съехались на дачу видные политические деятели Ирана, влиятельные журналисты, именитые купцы и помещики.

Но Хикмат Исфагани, лично встречая гостей, вместе с тем не отрывал глаз от входных дверей и напряженно ожидал наследника престола Шахпура. Даже прибытие мистера Томаса и мистера Гарольда не ослабило его напряженного ожидания.

Мистер Томас, дымя трубкой, равнодушно поглядывал вокруг. Окинув взглядом стоявшего возле него Хакимульмулька, он спросил:

— Вы чем-то озабочены, господин везир?

— Положение весьма серьезно, мистер Томас. Русские войска стоят в Киредже. Мы потеряли связь с Азербайджаном и Гиланом.

— Тебе чего беспокоиться об Азербайджане? — вмешался Хикмат Исфагани. Все поместья у тебя в Керманшахе, Исфагане и Ширазе. Это мне надо горевать о потере всего урожая. Какой крестьянин даст помещику хотя бы мерку зерна, когда рядом большевики!

— А ты думаешь, это горе не перекинется из Азербайджана сюда? Керманшахский крестьянин поступит также, как и азербайджанский… Что нового из Мазандерана, серхенг? — спросил везир у подошедшего Сефаи.

Но и серхенг не мог сообщить ему ничего радостного.

— Повсюду тревожно, господин везир.

Вступление советских войск на территорию Ирана создало много хлопот и для мистера Томаса. Так же, как и его собеседники, он искал средства для подавления масс.

— Правительство его величества стоит за мир и спокойствие в Иране. Беспорядки, которые создаются всевозможными темными элементами, совершенно нетерпимы, господин серхенг, — обратился он к Сефаи.

— Чем все это кончится, мистер Томас? — в тревоге спросил Хикмат Исфагани. — Раз эта голь пришла в движение, мы не удержим на голове даже шапок… Да и вы тоже!

Но Хакимульмульк, указав на запад, где советские войска героически сдерживали натиск озверелых фашистских орд, заметил успокоительно:

— Слава аллаху, немцы сковывают их там, тяжело нам придется, если Советам удастся отбросить Гитлера.

— Пока что немцы идут вперед, — добавил Хикмат Исфагани ободряюще. Скажите, мистер Томас, чем это может кончиться?

— Трудно предсказать, кто победит, — большевики или нацисты, — сказал мистер Томас медленно, не выпуская трубки изо рта. — Одно ясно — они пока что неплохо бьют друг друга. А для будущего Ирана это имеет немаловажное значение.

— Конечно, — согласился Хакимульмульк. — Чем слабее сосед, тем спокойнее живется. Хорошо, если бы Советы вышли из этой войны едва живыми.

— А это зависит от наших друзей американцев, — сказал Хикмат Исфагани, повернувшись к мистеру Гарольду. — Клянусь аллахом, мистер Гарольд, единственная надежда на вас — на Америку и Англию. Ради всех святых, спасите нас от красной опасности!

— Не беспокойтесь, господа! — торжественно проговорил мистер Гарольд. Большевикам не выйти из этой войны невредимыми. Во всяком случае, чтобы залечить раны, нанесенные войной, им понадобятся десятки лет. За это время Америка и Англия успеют взять под свое покровительство все нации мира.

— Да не лишит нас аллах вашей тени! — молитвенно произнес Хикмат Исфагани.

Увидя появление новой группы гостей в сопровождении Шамсии, Хикмат Исфагани занялся прибывшими.

Не обращая внимания на серхенга Сефаи, Шамсия то и дело поглядывала на ворота, ожидая Шахпура.

Она, правда, дала согласие стать женой серхенга, но ему нелегко было хотя бы на минуту привлечь к себе внимание девушки.

— Как приятна осень! — вкрадчиво произнес Сефаи.

— Ничего приятного в ней я не вижу, — не глядя на него, ответила Шамсия. — Все замирает, листья опадают, — апатия, сонливость!

— Не так давно ты сама восторгалась осенью. Всеобщее оживление положило конец их спору.

— Ах, Шахпур! — взволнованно проговорила Шамсия, и глаза ее сверкнули.

Хикмат Исфагани торопливо шел с протянутыми руками к дверям, в которых показался Шахпур в сопровождении нескольких военных.

— Он без жены! — заметил серхенг Сефаи, почувствовав тяжесть на сердце.

— На рауты он всегда ездит без жены, — небрежно сказала Шамсия.

Серхенг не ответил. Он почтительно склонился перед Шахпуром, но тот гордо прошел мимо, не обратив на него внимания, пожал руку Шамсии и спросил о ее здоровье. Та слегка наклонила голову, и на лице ее расцвела улыбка удовлетворенного тщеславия.

Затем Шахпур пошел навстречу мистеру Гарольду и мистеру Томасу.

— Ханум, вы бы лучше, хоть на мгновение, посмотрели в эту сторону, проговорил серхенг, взяв девушку за руку. Шамсия окинула его холодным взглядом.

— Как? Вы еще и ревнивы? — проговорила она. — Могу вас поздравить, поводов к проявлению этого качества вы будете иметь более чем достаточно.

Тем временем Хикмат Исфагани пригласил гостей к роскошно убранному столу. Во главе стола находился Шахпур. По обе стороны от него расположились мистер Томас и мистер Гарольд.

Гости угощались не по иранскому обычаю — сидя, а по английскому — стоя. Это должно было свидетельствовать о том, что здесь собрались люди современные и вполне европейцы.

Хикмат Исфагани наполнил бокал и опорожнил его за здоровье Шахпура. Вслед за ним выпили мистер Томас и мистер Гарольд. Последний сказал при этом, что Иран, переживающий наиболее сложный и ответственный период своей истории, выйдет благодаря Шахпуру на надежный, верный путь.

Наконец заговорил и сам Шахпур.

Поглядывая то на мистера Томаса, то на мистера Гарольда, он, держа в руке бокал, произнес небольшую речь.

— Мы уверены, — сказал он, — что Иран с честью выйдет и из этой бури и впишет в свою историю еще одну исполненную мудрости страницу. Но Иран никогда не забудет помощи, которую в эти трудные дни оказывают ему английские друзья, — при этих словах он протянул бокал к мистеру Томасу, — и американские друзья, — он протянул бокал к мистеру Гарольду.

И угощение продолжалось.

Шахский дворец, как всегда, был окружен могильной тишиной. В его дверях все еще покорно, точно рабы, стояли часовые в высоких папахах со значком "Льва и солнца". Казалось, землетрясение, сотрясавшее всю страну, не коснулось этих стен.

В самом дворце тишина нарушалась лишь испуганным шепотом и едва слышными шагами придворных.

Перемена замечалась только в поведении самого его величества. Реза-шаха терзали страх и неуверенность. Он не мог примириться с мыслью, что приходится расстаться с короной и троном. Ведь он надеялся вписать свое имя в историю Ирана рядом с именами легендарных шахов, надеялся стать властителем дум будущих поколений и вдруг в пятнадцать дней доведен до невиданного в истории позора. Он должен потерять все!

И все же деспот не терял надежды снова вернуться к власти. Он полагал, что если Германия и потерпит поражение в войне с Советами, то Англия и Америка воспрепятствуют расширению народного движения в Иране.

Приход везира оторвал шаха от мрачных размышлений.

— Что с сертибом? Покончено? — нетерпеливо спросил он у Хакимульмулька.

Вместо ответа тот обернулся и указал на вошедшего вслед за ним серхенга Сефаи. Серхенг торжественно, точно свадебный подарок, поставил на стол шкатулку в шелковом зеленом платке.

Резким движением Реза-шах открыл шкатулку и развернул акт о смерти сертиба.

— Этот Селими был бы очень опасен для Ирана, — проговорил шах. — И я завещаю будущим поколениям династии Пехлеви, чтобы они всегда помнили твою заслугу, серхенг.

Серхенг почтительно поклонился.

— Ваш покорный раб, ваше величество.

Шах набросил на шкатулку шелковый платок и движением руки отпустил серхенга.

— Серхенг Сефаи — верный трону человек, везир, — после долгого раздумья сказал Реза-шах, обращаясь к Хакимульмульку.

Вместо ответа Хакимульмульк, развернул газету "Седа", положил ее перед шахом и указал на одну из статей. В ней содержалась критика пехлевийской деспотии.

— Как? — взревел шах. — Разве этот проклятый Исфагани еще не уничтожен?

— Нет, ваше величество. По ходатайству мистера Гарольда, его высочество принц-наследник дал распоряжение о немедленном освобождении Исфагани. А серхенг Сефаи, к которому вы питаете такое доверие, помолвлен с его дочерью.

— Изменники! Негодяи! — И Реза-шах отшвырнул газету. Он заметался по комнате, но скоро успокоился и заговорил о предмете, который считал сейчас для себя наиболее важным.

— Ты слыхал, везир, — начал он примирительно, — что в древней Вавилонии перед останками усопшего правителя собирали все население и начинали перечислять добрые и злые деяния покойного. Скажи мне, что бы в такой момент ты мог сказать обо мне?

Хикимульмульк исподлобья посмотрел на шаха.

— Слава аллаху, его величество находится в полном здравии! — уклончиво ответил он.

Тогда шах сам стал перечислять то, что считал своими заслугами:

— Я провел дороги. Я привез в страну автомобили. Я усмирил народы Азербайджана и Курдистана, представлявшие вечную опасность для Ирана, и они стали покорными, как овечки. Я уничтожил даже их язык, обычаи, традиции. Я укрепил северные границы Ирана. Я… Что ты скажешь на все это, везир?

По мере того как Реза-шах перечислял свои заслуги, перед глазами Хакимульмулька вставали те картины, о которых деспот умалчивал. Он вспомнил о том, как Реза-шах пришел к власти. Отправив путешествовать по Европе тогдашнего повелителя Ирана Ахмед-шаха, он ловко использовал его отсутствие и путем заигрывания с демократическими силами захватил трон. А затем приступил к кровавой расправе со своими противниками. Хакимульмульк вспоминал о своем унижении, о страхе, который сковывал его все эти пятнадцать лет. Этот человек, который сидел сейчас перед ним и явно прощался с властью, вносил отраву в его жизнь долгие пятнадцать лет. Зато теперь он имел возможность отомстить за бессчетные оскорбления. И всем своим существом Хакимульмульк ощутил желание воспользоваться удобным моментом.

— Все, что вы перечислили, верно, ваше величество, но далеко не полно.

— Что же ты можешь добавить? — высокомерно спросил Реза-шах.

Хакимульмульк стал в позу человека, готовящегося нанести врагу смертельный удар.

— Я могу только добавить, ваше величество, что за последние сто лет своей истории у Ирана не было более позорного периода, чем эти пятнадцать лет.

Ошарашенный этим неожиданным ударом, Реза-шах медленно поднялся с места.

— А не ты ли эти пятнадцать лет ежедневно раболепствовал и ползал передо мной на брюхе? — хрипло сказал он. — Не вы ли, хакимульмульки, хикматы исфагани, серхенги сефаи?!

И Реза-шах, пошатываясь, вышел из-за стола и потянулся руками к горлу Хакимульмулькз. Но везир, отодвинувшись на шаг, сказал с убийственным хладнокровием:

— Господин Реза-шах! Я уполномочен заявить вам, что союзники предоставили вам двадцать четыре часа для сборов. Завтра вы должны покинуть Тегеран. Лучше займитесь дорожными приготовлениями.

Как подсеченный упал Реза-шах в кресло.

— Вы еще подлее меня! — хрипло выговорил он. — Имей вы власть, которой был облечен я, вы бы никому не давали пощади. Меня утешает, что, уходя, я оставляю власть подобным вам людям.

Это было по иранскому солнечному летосчислению в двадцать пятый день месяца шахривера 1320 года, что соответствует шестнадцатому сентября 1941 года.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

В четверг, семнадцатого сентября, когда советские войска вступили в Тегеран, улицы были переполнены народом. Тысячи тысячи людей встречали советских бойцов и командиров рукоплесканиями и восторженными приветствиями. Стройные ряды советских воинов, двигавшихся по широкой Киреджской дороге, их строгая выправка, бодрый вид, загорелые вдумчивые лица олицетворяли собой мощь и духовную силу представляемой ими Советской страны.

В город входила не обычная армия. Эта армия несла народу весть о новом мире, новой жизни, которая до сих пор казалась миллионам трудящихся людей прекрасной, но далекой, неосуществимой мечтой.

Поэтому весь трудовой люд следил за могучим маршем этой армии. Десятки тысяч людей толпились на тротуарах, на балконах и крышах домов, взбирались на стены, на столбы, чтобы вдоволь налюбоваться армией свободной страны, поглядеть в лица советских воинов, в которых труженики столицы узнавали своих далеких, но родных братьев.

— Знидебад эртеши сорх! Да здравствует Красная Армия! Ур-ра! раздавались со всех сторон радостные крики.

Кто-то, вырвавшись вперед, осыпал проходивших воинов цветами.

Стиснутые в толпе Фридун, Курд Ахмед, Арам, Риза Гахрамани, Ферида и Серхан молча, с любовью глядели на проходившие части, и сердца их учащенно бились. С восхищением вглядывались они, как и тысячи людей вокруг, в лица проходивших воинов, в их костюмы, знаки различия, стараясь не пропустить ни одной детали.

А советские воины все шли и шли мимо бесчисленных ликующих толп, и на их лицах играла улыбка, глаза выражали сочувствие к людям труда, дружелюбие к угнетенному народу.

Клевета, обман и ложь, которые изо дня в день распространялись правящими кругами в продолжение многих лет, оказались не в состоянии поколебать в сердце народа любовь и доверие к имени Ленина, к великой Стране Советов, расстроить торжественную, вылившуюся в стихийную демонстрацию встречу народа с Советской Армией.

Охваченные неудержимой радостью, люди бросались в объятия друг друга, целовались, иные плакали.

Фридун тихонько указал Курд Ахмеду на двух железнодорожных рабочих. Крепко обнявшись, они расцеловались.

— Дожили, братец, до светлого дня! Дожили!

— А мы чего стоим? — проговорил Фридун и заключил Курд Ахмеда в объятия.

— Да, это исторический день, который не будет забыт ни нынешним поколением, ни будущим. Его будут помнить и дети наши и внуки! — сказал задумчиво Курд Ахмед.

— Эй, дитя Шираза! — вдруг раздался недалеко от них восторженный возглас.

Они обернулись и увидели, как двое бедно одетых мужчин пробиваются навстречу друг другу.

— Здорово, сын Ардебиля! — ответил второй.

Встретившись наконец, они обнялись.

— Какой праздник! — воскликнул тот, кого назвали ширазцем. — Лучше, чем Новруз-байрам!

— Ты раньше найди себе хоть чувяки на ноги, а потом уже празднуй! процедил стоявший поблизости долговязый господин в коверкотовом костюме и с изящной тростью в руке.

— Не беспокойся, найду и чувяки, господин, — сказал ардебилец. — А что до праздника, так большего мне и не надо: ведь прогнали Реза-шаха! Этого мне до конца жизни хватит.

— Ну, гора впереди, ты ее еще не перевалил! Реза-шах ушел — его сын пришел. Посмотришь на эти улицы завтра! — прошипел господин со злобой. Ведь завтра пятница — хороший день. Выйди-ка на юг Тегерана и погляди, кто сюда двигается!

Ширазец угрожающе взглянул на господина.

— Значит можно поздравить тебя! — с ехидством сказал он. — Господа англичане спешат к тебе на помощь? Уж не шпион ли ты, сударь?!

Втянув голову в плечи, долговязый господин юркнул в толпу.

Фридун оглядел товарищей испытующим взглядом.

— Нам предстоит жестокая борьба, друзья! Она по-настоящему развернется только теперь…

С течением времени создавались и начинали действовать рабочие организации, выходили демократические газеты.

Фридун, Курд Ахмед, Риза Гахрамани, Серхан, Ферида и Арам Симонян работали без устали, поспевая всюду. Втянулись в работу Судаба и Хавер.

Курд Ахмед, Фридун и Риза Гахрамани вместе с несколькими видными общественными деятелями, вернувшимися из южной ссылки, были руководящими работниками организации.

Вместе с тем после первых минут растерянности и паники начали оживать и силы реакции. Видя опору в английских войсках, они усиливали свою деятельность, тем более что правительственный аппарат все еще находился в их руках.

Выйдя из дому, Курд Ахмед и Фридун отправились на один из больших народных митингов. Он был создан с целью оказать давление на правительство. С первого же шага они оказались в шумной, быстро движущейся толпе. Казалось, будто все население города стремится в одном направлении.

Здесь можно было увидеть людей самых различных слоев — рабочих, крестьян, купцов, духовных лиц, интеллигентов, мелких торговцев, — но преобладающее большинство составлял трудящийся люд.

Слышались отдельные выкрики:

— Зиндебад азадеи Иран! Да здравствует свободный Иран!

— Мурдебад режимы истибдад! Долой деспотический режим!

— Долой Пехлеви!

— Долой правительство реакционеров!.. Затем раздавались громовые возгласы "ура".

Через каждые сто шагов можно было видеть новые группы демонстрантов, поднявших своего оратора на плечи.

Одна из таких групп несла высоко над собой оратора, в котором Фридун и Курд Ахмед узнали Ризу Гахрамани. Это шли железнодорожники. Среди них находился и машинист Серхан со своим кочегаром и старый стрелочник.

— Долой кровавую деспотию! Мы требуем хлеба! Мы требуем работы! Накормите наших детей! — отчетливо выкрикивал Риза Гахрамани, встречая всеобщее одобрение.

Потом он обратился с призывом:

— Кликнем трижды "ура" во славу свободы!

И по всей бесконечной толпе прокатилось троекратное громовое "ура".

На улице Фирдоуси толпа замедлила шаг, потом, уплотнившись до предела, остановилась.

Фридун и Курд Ахмед стали пробиваться к балкону двухэтажного дома, где была устроена трибуна. В это время послышался треск мотоциклов. Оказалось, это прибыл в сопровождении трех жандармов старший агент жандармерии.

Очутившись перед группой железнодорожников во главе с Ризой Гахрамани, старший агент предложил им разойтись, так как они "мешают уличному движению".

— Долой слуг деспотии! — вместо ответа крикнул Риза Гахрамани.

— Разойдись! Не нарушайте порядка!.. — И агент потянулся за револьвером.

Но Риза Гахрамани под одобрение толпы еще раз воскликнул:

— Долой слуг деспотии! Долой Пехлеви!

Внезапно раздался выстрел. Поднятая вверх рука Ризы Гахрамани упала. На его рубашке показались пятна крови.

— Разоружить этих собак! — раздались возмущенные голоса, и в то же мгновение старший агент был сбит с мотоцикла и брошен наземь.

Толпа принялась избивать жандармов.

Фридун и Курд Ахмед пробились к Ризе Гахрамани. Один из рабочих, разорвав свою сорочку, перевязал раненого. При виде друзей Риза Гахрамани радостно улыбнулся.

— Ведите меня наверх! На трибуну! — настойчиво просил он. Но он терял силы, бледнел, с трудом держался на ногах.

Рабочие отвели его в сторону. Поручив им срочно доставить раненого к врачу, Фридун и Курд Ахмед стали снова пробиваться к трибуне.

Неожиданно они столкнулись с большой группой демонстрантов, в большинстве состоявших из женщин. Впереди Фридун заметил Хавер, Фериду и Судабу. Они часто поворачивались к своей группе и провозглашали лозунги борьбы и свободы.

Сейчас Судаба показалась Фридуну совершенно иной. Даже красота девушки как бы приобрела новый оттенок, озарилась большой светлой мыслью. Фридун вспомнил о своей первой встрече с Судабой после освобождения из тюрьмы. Тогда, увидев его, девушка едва удержалась, чтобы не броситься ему на грудь.

Но почему Фридун затруднялся определить свое отношение к ней? Что заставляло его подавлять свое собственное чувство? И тотчас же вместо ответа перед его глазами возникал образ Гюльназ.

Священная клятва, молчаливо данная лунной ночью в деревне, до сих пор мешала его сердцу раскрыться для другой любви. Судаба ничего об этом не знала. Ей были непонятны затаенные страдания Фридуна. Она любила свободно и цельно.

Их глаза встретились. Девушка остановилась и крикнула своим подругам, точно приветствуя Фридуна:

— Да здравствует свобода!

И Фридун радостно и нежно улыбнулся Судабе. Но Курд Ахмед, спешивший к трибуне, уже тянул Фридуна за собой. На трибуне их встретил взволнованный Арам.

— Что же вы? — бросился он к ним, забыв даже поздороваться. — Из-за вас задерживаем открытие митинга.

Митинг открыл краткой речью шестидесятилетний, но вес еще бодрый старик железнодорожник.

— Товарищи! — сказал он, обращаясь к безбрежному людскому морю. Настал конец деспотии. Довольно мы натерпелись за эти страшные годы. Довольно мы наголодались. Будем ли мы и сейчас страдать в тисках нищеты и безработицы? Будем ли мы равнодушно смотреть, как богачи и их министры торгуют нашей страной, распродают ее иностранцам?! Нет, товарищи! Настал момент, когда сам народ должен взять власть в свои руки. Да здравствует власть народа! Да здравствует Красная Армия, которая принесла нам освобождение!

Когда утихли громовые раскаты "ура", слово взял Арам, за ним Курд Ахмед и другие. Народ ловил каждое слово ораторов.

Вдали от трибуны, в самом конце кишевшей демонстрантами боковой улицы, пробивали себе дорогу четыре женщины. Две из них с волосами, выкрашенными хной, были одеты в одинаковые вычурно пестрые, с претензией на нарядность платья; эти уже немолодые женщины смотрели вокруг с тупым равнодушием, брезгливо поджимая губы. Третья женщина была старше, ей было лет около пятидесяти; густо накрашенное и напудренное лицо ее выражало страх и недовольство; стекавший по лицу пот, смыв краску, провел ясно выделявшиеся на щеках полосы, отчего она казалась одновременно смешной и жалкой. Она крепко держала за руку четвертую — молодую, просто одетую девушку, словно боясь потерять ее в толпе.

Это была Гамарбану, выходившая в город за покупками вместе с Гюльназ и двумя своими ханум. Бурные события последних дней, вступление Ирана в войну, слухи о подготовке шаха к бегству и ожидающемся объявлении свободы сильно взволновали и встревожили Гамарбану. Она слышала и о том, что в Азербайджане уже громят публичные дома и убивают их содержательниц. К тому же в последнее время ее заведение оставалось почти совсем без посетителей: люди были заняты другими делами. Все это вынудило Гамарбану к решительным действиям. Она покинула главный дом, в котором помещалось ее заведение, распустила своих ханум, оставив при себе лишь несколько самых верных и преданных ей женщин, и переселилась с ними в небольшой домик на тихой улице, где еще прежде была устроена Гюльназ. Здесь она жила в страхе перед надвигающимися событиями.

И вот на обратном пути они были захлестнуты мощным людским потоком; Гамарбану вначале с любопытством разглядывала толпу, а потом, очутившись в самой ее гуще, не на шутку перепугалась. Ей казалось, что эти нескончаемые ряды людей, выкрикивающих страшные лозунги, готовятся разнести мир, с которым она была кровно связана и без которого не мыслила своего существования. Ей казалось, что она невольно очутилась перед строгим и неподкупным судом народа, который воздаст ей должное за все ее бесчисленные преступления. Поэтому она спешила поскорее вырваться из толпы и бежать без оглядки; она усердно расталкивала людей, пробивая дорогу себе и своим спутницам.

Совсем иначе чувствовала себя в этой людской массе Гюльназ. Ей тоже казалось, что она попала в мощный поток, который уносит ее с собой, но уносит в мир свободы и счастья, о котором она так долго мечтала, которого с такой страстью жаждала. Позабыв обо всем на свете, она жадно ловила лозунги, которые то и дело провозглашались в толпе:

— Долой монархию! Долой фашизм! Да, здравствует свобода! Да здравствует Красная Армия!

В этих лозунгах она находила простой и ясный смысл — настал день освобождения, судьба улыбнулась ей.

Мимо проходили группы рабочих с красными знаменами. Это были трудовые люди с мозолистыми руками, с почерневшими на солнце лицами, в простой рабочей одежде. Это была армия труда и нужды, гневно вставшая на защиту своей свободы, достоинства и хлеба.

Впервые за последние годы Гюльназ почувствовала себя не одинокой. Она была неотделимой частицей этой мощной толпы, будто нашла свою подлинную мать, не умирающую, не стареющую, не поддающуюся никакому воздействию времени… И никакая сила не могла оторвать девушку от этого вновь обретенного чувства общности с людьми, веры в добро, в будущее.

Тем временем Гамарбану со своими спутницами, выбравшись из толпы, хотела свернуть в глухой переулок. Но тут Гюльназ остановилась.

— Прощайте, ханум! — проговорила она, вырвав руку из цепких пальцев Гамарбану. — Мне с вами не по пути.

Гамарбану в страхе вытаращила глаза: случилось самое ужасное, чего она боялась больше всего.

— Не глупи, детка! — дрожащим голосом сказала она. — Идем домой! Ты погибнешь на улице!

Но Гюльназ повернулась к проходившей мимо толпе бедно одетых женщин.

— Как они, так и я! — крикнула она и, бросившись в толпу, исчезла в ней…

А там на широкой площади шел митинг. Выступали ораторы.

Самые обыкновенные слова в эти дни получали какой-то особый смысл, каждая будничная вещь, приобретала высокое значение. Народ чувствовал во всем веяние чего-то нового, улавливал аромат новой жизни, счастья и свободы. Перед ним открывалась возможность осуществить свои самые дерзкие мечты и казавшиеся несбыточные желания.

Народ ликовал.

Но в тот же день происходило собрание и в другом месте. Это было в Шимране, на даче господина Хикмата Исфагани.

Здесь были и Хакимульмульк, и подобные ему "почтенные" господа, здесь были столпы иранского высшего света и его виднейшие политические деятели. Даже серхенг Сефаи, за короткий срок восстановивший свой цвет лица, находился здесь. И, конечно, мистер Гарольд и мистер Томас занимали в этом обществе самое почетное место.

Эти люди готовили для народа иное будущее. Эти люди ковали для Ирана иную — тяжкую судьбу.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Хавер продолжала жить у Судабы. Они быстро сдружились. Страдания, перенесенные Хавер, возбудили в душе отзывчивой девушки искреннюю любовь к ней. А Хавер еще с первой встречи привязалась к Судабе. Узнав о любви девушки к Фридуну, Хавер почувствовала к ней еще большую симпатию.

Судаба отвела Хавер отдельную комнату: для Азада и Аяза там были поставлены детские кроватки. Судаба, проводившая так же, как и Хавер, весь день в работе среди женщин или в школах, по вечерам находила время, чтобы учить обоих мальчиков грамоте.

— Аяз — Судабы, а Азад — мой! — часто шутила Хавер.

Однажды вечером пришли Фридун и Курд Ахмед.

— Ну, как поживает, дочь перса? — ласково улыбаясь, спросил Курд Ахмед, здороваясь с Хавер. — Пора вам вместе с Судабои и Феридой поднимать знамя свободы среди иранских женщин! Пора!

— Хавер к этому готова, — ответила Судаба за свою приятельницу и, взглянув на Фридуна, смутилась.

Позднее подошли и другие товарищи — Арам, Серхан, Ферида, за ними Хафиз Билури и Явер Азими — единомышленники и друзья сертиба Селими. Помня трагическую судьбу и заветы своего друга, они присоединились к группе Фридуна, Ризы Гахрамани и Курд Ахмеда.

— Садитесь, дорогой учитель, — сказал Фридун, пожимая руку Хафизу Билури, — теперь у вас будут хорошие, жадные к науке ученики.

— И это будут дети трудящихся, — улыбнулся Хафиз Билури. — Я давно стремился к этому, сын мой.

— Знаю, учитель, знаю, — сказал Фридун и повернулся к вошедшему вслед за ними Гурбану Маранди. — Ну, а как ты, дружок? Горячишься по-прежнему?

— Еще бы! — откликнулся тот. — Но все же теперь я усвоил еще и иные правила ведения борьбы. Жизнь многому учит, Фридун.

Беседуя так, они вошли в гостиную.

Вскоре пришел Джалили, только что вернувшийся из южной ссылки и включившийся в работу организации. С ним вошли еще два незнакомых человека.

Джалили отвесил общий поклон и представил одного из пришедших с ним товарищей:

— Сеид-Джафар Пешавери!..

При этом имени все оживились. В глазах собравшихся сверкнула радость. Пешавери смотрел на них с лёгкой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Он дружески пожал руки подошедшим к нему Фридуну, Курд Ахмеду, Араму и другим товарищам. Уважение, которое оказывали ему товарищи, как будто стесняло этого старого, испытанного борца за свободу и независимость Ирана.

Джалили представил второго товарища, который своей гордой осанкой напоминал сертиба Селами:

— Гамид Гамиди!

Курд Ахмед и Фридун обняли его, как старого друга.

— Как мы беспокоились за вас, если б вы знали!..

— Тебризцы до сих пор только и говорят о вас, — сказала Ферида, горячо пожимая ему руку.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал Курд Ахмед и, почтительно взяв Пешавери под руку, подвел к креслу.

А Фридун показал место рядом с собой Гамиду Гамиди. Вскоре разговор оживился, люди освободились от сковывавшего их стеснения.

Когда вошла Судаба, Фридун читал вслух передовую газеты "Эттелаат".

— Нетрудно заметить, — прервал чтение Фридун, — что реакционеры и слуги деспотии меняют свою личину. Эти хамелеоны, наскоро перекрасившись, уже начали трубить о демократии и свободе.

Гамид Гамиди, заглянув в свою очередь в газету, вдруг усмехнулся.

— Ага! Хикмат Исфагани — знаменосец иранской свободы и независимости! Веселая комедия!

— А вы его знаете? — спросил Арам.

— Да кто в Иране его не знает? — вопросом на вопрос ответил Гамид Гамиди.

— Его признают достойным занять место главы нового государства, улыбаясь, сказал Фридун.

— Поверьте, что так оно и будет! — с горькой усмешкой заметил Арам.

— Конечно, этот англо-американский лакей, — начал Хафиз Билури, впервые находившийся в таком обществе, — приложит все усилия, чтобы под знаменем так называемой "демократии" создать новое реакционное правительство. Так было и в прошлую войну — такие вот хикматы исфагани быстро приспособились и выступили на арену.

— Теперь этого не будет, — воскликнул Курд Ахмед. — Вернее, этого не должно быть. И наша задача — поднять на борьбу с ними весь народ. Мы обязаны положить конец аферам этих провокаторов.

Взгляды собравшихся обратились к Пешавери. Тот начал говорить со свойственной ему глубиной и ясностью мысли:

— Наблюдая за развивающимися событиями, я предвижу тяжелую и длительную борьбу. Присмотритесь к тем, кто, выглядывая из своих щелей, собирается занять арену политической борьбы. Кто они такие? Кавам-эс Салтане, Хакимульмульк, Хикмат Исфагани, Ибрагим Хакими, Садр и прочие субъекты! Эти прожженные плуты, эти политические акробаты еще покажут себя, еще наделают немало бед.

— Стоячая вода гниет и испускает зловоние — таково сейчас положение в высшем иранском обществе, — сказал Гамид Гамиди, обращаясь к молодым товарищам. — Надо уничтожить эту зловонную лужу. Это дело история предоставляет вам.

Прислушиваясь к высказываниям отдельных товарищей, Риза Гахрамани отмечал, что в них явно проскальзывало недовольство, неудовлетворенность устарелыми методами работы. Такое же недовольство чувствовал и он сам. События внезапно вывели их на широкую арену открытой борьбы. Жизнь поставила перед ними множество новых задач, требовавших немедленного решения. А решать эти задачи силами сравнительно небольшой группы подпольных работников было невозможно. Ощущалась необходимость иметь широко разветвленную мощную организацию, программа и цели которой были бы понятны и близки всему народу.

— Необходимо создать партию, которая объединит все действительно прогрессивные силы страны, — сказал Риза Гахрамани, как бы суммируя свои впечатления. — Ни одного города, ни одного крупного села не должно быть без отделения такой партии.

— Это верно! — поддержал его Фридун. — Без крепкой политической организации сейчас действовать немыслимо. Народ пришел в движение, и нужна такая организация, которая бы повела его за собой. Помните, товарищи, что если мы не сумеем сделать этого, то это сделают наши враги.

Курд Ахмед горячо одобрил предложение своих товарищей:

— Но эта организация обязана иметь твердую и ясную программу. Она должна открыто и искренне изложить народу свои цели и намерения.

Обсуждая этот вопрос, участники собрания вполне согласились с тем, что организация, которую они хотели создать, должна вести борьбу за высокие политические идеалы, добиваться Объединения всех прогрессивных и демократических сил страны. Но особо они подчеркивали, что опираться эта революционно-демократическая организация должна в первую очередь на рабочую и крестьянскую массу. Организация обязана мобилизовать весь трудовой народ на борьбу за свободный труд, за равноправие всех граждан перед законом, за демократию внутри страны, за развитие национальной промышленности. Должна она вести и последовательную, непримиримую борьбу против гнета империализма.

Внимательно вслушивавшийся во все эти предложения Серхан вставил и свое слово:

— Со всем этим я согласен. Но мне кажется, что нам необходимо создать и профессиональные союзы иранских рабочих.

— Правильно! Верно! — послышались одобрительные возгласы.

— А про женщин почему забыли? — И Ферида вскочила с места. — Надо создать и широкую женскую организацию.

Снова поднялся голос Пешавери.

— Конечно, прогрессивная организация совершила бы непростительную ошибку, если бы забыла иранских женщин, — сказал он. — Несчастная страна, где женщина угнетена и лишена политических прав. Ханум внесла очень ценное предложение. Новая партия должна вести специальную работу среди женщин.

Фридун заговорил о национальном вопросе. Он считал, что не боясь клеветнических выпадов иранских шовинистов и правящих кругов, новая партия должна высказать свое мнение о правах национальностей в Иране.

— В такой стране, как Иран, — сказал он, — нельзя обойти национальный вопрос. Партия должна точно определить свое отношение к национальностям, населяющим Иран.

— Сейчас не время заниматься этим вопросом, — сказал кто-то.

— Фридун совершенно прав, — возразил Пешавери. — Прогрессивная, демократическая партия обязана вписать в свою программу право азербайджанцев, курдов и других народов, населяющих Иран, на полное самоопределение.

Риза Гахрамани почувствовал, что он не может не высказаться по этому поводу.

— Я — перс, — начал он, — и хорошо знаю, что ни один честный перс не стоит за уничтожение языка, обычаев, нравов азербайджанцев, курдов, армян, туркменов и прочих национальностей Ирана. Каждый сознательный перс уверен, что нерушимое единство народов можно создать не силой, а на основе свободы и равенства.

Вспомнив обо всем, что он слышал в Курдистане и Азербайджане, особенно в Тебризе, Курд Ахмед понял всю важность предложения Фридуна.

— На этот счет не может быть двух мнений, — твердо сказал он. — При разрешении этого вопроса мы должны взять пример с великой Советской страны. Всякий иной путь — это путь вражды и угнетения. А это не наш путь.

Эта тяга к революционному действию, к уничтожению насквозь прогнивших основ, на которых держалось старое иранское общество, радовала Гамида Гамиди. Не зря, значит, он мучился в тюрьмах и ссылке! Появилась молодежь, способная перестроить жизнь.

— Не забудьте, мои друзья, и о положении крестьян, — сказал он. Иранская деревня нуждается в коренном переустройстве на демократических началах. Новой партии придется особо отметить это в своей программе.

Ризван вспомнил о допущенных им в свое время ошибках по крестьянскому вопросу и густо покраснел.

— Большую половину нашей страны составляют крестьяне — сказал он, встав. — И в нашей программе, конечно, необходимо с полной ясностью высказаться о будущем крестьянства. Прежде всего надо навсегда освободить крестьян от помещичьего ига и объявить их хозяевами земли.

Фридун переглянулся с Ризой Гахрамани. Оба рассмеялись.

— Браво, Ризван! А не поручить ли тебе крестьянский отдел?

— Приму со всей готовностью, — улыбнулся и Ризван. Была избрана большая комиссия для подготовки практических предложений по созданию "Иранской народной партии" и совета профессиональных союзов иранских трудящихся. В комиссию вошли в числе других Фридун, Курд Ахмед, Риза Гахрамани, Ферида и Арам.

По окончании организационных дел Курд Ахмед предложил послать людей из центра в районы.

— Это совершенно необходимо, — подтвердил Арам. — Мы должны послать своих представителей в Азербайджан, Курдистан, Фарс, Гилян, Мазандеран. Пусть товарищи там немедленно приступят к созданию местных отделений партии. Лично я с удовольствием поехал бы в Гилян, который неплохо знаю.

— Тебризцы просят к себе Фридуна, — сказал Курд Ахмед и улыбнулся. Как вы считаете, товарищи?

— Говоря по правде, — ответил взволнованный Фридун, — меня самого давно тянет в Азербайджан. Здесь мне как-то не по себе.

— Ну что ж! — заметил Риза Гахрамани, бросив на друга ласковый взгляд. — Добрый путь! Будешь руководить азербайджанским отделением партии.

Когда поздним вечером товарищи стали расходиться, Пешавери сказал Фридуну, пожимая ему руку:

— Поезжайте! Быть может, и я скоро буду в Тебризе. Идеи национальной независимости Азербайджана и Курдистана — великие идеи.

Эти слова, как бы определявшие ясный и четкий путь предстоящей борьбы, навсегда запечатлелись в памяти Фридуна.

— Я буду ждать вас! — ответил он, крепко пожимая руку Пешавери.

Проводив его до калитки, Фридун вернулся в комнату.

Старый деспот ушел, уступив место сыну. Но люди, ожидавшие, что с ходом Реза-шаха восторжествует свобода, были глубоко разочарованы. О свободе говорилось лишь в пышных речах. В действительности же сохраняли силу старые законы, старые порядки.

По-прежнему на улицах не было прохода от безработных, от бездомных детей и женщин. По-прежнему обездоленные протягивали к прохожим руки, моля о помощи.

А выбросившие их на улицу господа постепенно приходили в себя. После первых дней растерянности они собирались вокруг нового шаха, замышляя окончательно раздавить народное движение, обезоружить демократические организации.

Политиканы и грязные дельцы типа Хикмата Исфагани, Хакимульмулька, серхенга Сефаи, по-прежнему опираясь на представителей иностранного капитала, строили планы удушения свободы. И никакие демократические тоги и маски свободолюбия не могли скрыть их хищнической сущности.

Узнав о давнишней подпольной работе Курд Ахмеда среди трудящихся, которые относились к нему с доверием, Хикмат Исфагани решил еще больше приблизить его к себе. С этой целью, возвращаясь из дворца, куда он был вхож, Исфагани рассказывал Курд Ахмеду о том, что делается в правительственных кругах, какие там складываются настроения, пытаясь таким образом доказать ему свое расположение и доверие.

Однажды, будучи вызван в дом Исфагани, Курд Ахмед заметил вышедшего из кабинета Исфагани человека, который показался ему знакомым. Быстро, как тень, он скользнул в дверь, которая выходила во двор. Напрягши память, Курд Ахмед неожиданно вспомнил, кто это.

Встреченный господином Хикматом Исфагани, Курд Ахмед сказал тоном, в котором не оставалось и тени сомнения:

— Я видел сейчас фон Вальтера выходящим от вас сударь.

Хикмат Исфагани прикрыл ему рот одной рукой, а другой, взяв за рукав, втащил в кабинет.

— Милый друг! — сказал он, плотно закрыв дверь. — Умные люди сказали: не замечай того, чего не следует замечать.

— Во всяком случае, я не могу не выразить своего удивления. Вы, сударь, ведете опасную игру.

— Чему ты удивляешься, друг мой? Ничего удивительного в этом нет. Это есть политика. И направлена она на пользу народа. Клянусь честью, я руководствуюсь только любовью к родине.

— А мне кажется, что любовь к родине требует сурового наказания того же фон Вальтера.

— О нет, мой друг! Не горячись! Ты еще молод. Ты не знаешь, какой извилистый путь у иранской демократии. Если хочешь знать правду, я сам помешал фон Вальтеру уехать на родину и умышленно задержал его в Тегеране. Сейчас он не более как тигр, попавший в клетку. Победят немцы, мы выпустим его из клетки, и он будет нам только полезен…

— Неужели вы верите в такую возможность?

— В какую возможность? Победы немцев?

— Да!

— В настоящей политической обстановке я ни во что не верю и во все верю. Да, да. Можно допустить, что немцы все же выиграют воину. В этом случае легко себе представить, что может сделать для своей родины тот, кто опирается на поддержку фон Вальтера.

— А если фашисты проиграют войну? Ведь и такая возможность не исключена?

— Конечно. Возможен и такой исход. Если немцы проиграют войну, будет совсем другой оборот. В этом случае шкура тигра пойдет за дорогую цену. Продай и употреби на пользу родине. Таким образом, в обоих случаях мы ничего не потеряем, а только выигрываем. Теперь садись и слушай меня. Я только что от его величества. Обсуждали новый состав правительства.

— Могу ли я поздравить вас с портфелем премьер-министра?

— Нет!

— Как нет?

— Несмотря на все настояния, я решительно отказался от этого поста. Быть в настоящих условиях премьер-министром Ирана — это значит пытаться вытащить из болота по уши завязшего верблюда. Это глупая попытка.

— Значит, вы не будете участвовать в правительстве?

— Только в качестве министра иностранных дел. Ведь в правительстве в данный момент имеются два главных звена: министерство иностранных дел и министерство внутренних дел. И настоящим властелином будет человек, держащий в руках эти два звена.

— Пожалуй, это верно. Но не можете же вы, господин Исфагани, быть одновременно министром и иностранных и внутренних дел?

— Его величество хоть и молод, но разбирается в подобных делах. Министерство внутренних дел он поручил моему зятю.

— Серхенгу Сефаи? Ну, поздравляю вас, господин Хикмат Исфагани! Да, теперь можно твердо сказать, что правительство действительно в ваших руках…

— Но, господин Курд Ахмед, самые тревожные дни моей жизни начинаются только теперь. Всем известно, что гораздо легче добиться власти, чем удержать ее.

— Я уверен, что такой дальновидный политик, как вы, господин Исфагани, сумеет удержать власть.

— Если бы ты только знал, с какими трудностями это сопряжено! Тысячи врагов, тысячи недоброжелателей! Взять хотя бы даже эту старую дворцовую крысу — Хакимульмулька!

— Этот старик ничего не может сделать против вас… Ведь в ваших руках будут два решающих министерства.

— Это легко сказать. Но бывает и так, что какая-нибудь ничтожная гадюка может стать причиной гибели царя зверей — льва. Я не могу чувствовать себя спокойно, пока эта змея остается во дворце. День и ночь он будет нашептывать на меня его величеству.

— Значит, Хакимульмульк остается на посту министра двора?

— Да, остается. Конечно, он мечтал о кресле премьер-министра. И, кажется, даже сейчас не отказался от этой затеи. О, это старая лиса! Он знает, что происходит и на земле и под землей!

Наступило молчание. На губах Хикмата Исфагани мелькнула чуть заметная улыбка. Он подошел к Курд Ахмеду и с неожиданной фамильярностью взял его за руку.

— Если согласен, дружище, я и тебе устрою министерский пост. Министерство торговли и промышленности… Ну как? Идет?

— Благодарю! Я не подготовлен для такого поста.

— Если не сейчас, то в будущем готовься. Готовься, приятель! Народ идет за тобой так же, как высшие круги за мной. Вот почему мы должны работать вместе. Как только я стану премьером, ты будешь моим помощником. А сейчас иди и займись приготовлениями к завтрашнему рауту в Шимране. Возможно, что прибудет его величество.

— Прошу простить меня, — возразил Курд Ахмед. — Я давно хотел просить вас освободить меня от должности и подыскать другого человека.

Хикмат Исфагани не сразу понял его, но, поняв, отчаянно замахал руками.

— Что ты! Что ты! Твоя настоящая работа у меня только теперь начинается. Ведь я и мои единомышленники организуем национально-демократическую партию; вот тебя в первую очередь мы думаем привлечь к себе.

— Благодарю вас, но мы решили создать свою собственную партию.

— Какую партию, парень? — удивился Хикмат Исфагани. — Может быть, и мне лучше вступить в нее? А? Или состоять в обеих партиях: и в нашей и в вашей?

— Я боюсь, что наша партия окажется вам не по духу! — с отвращением ответил Курд Ахмед. — Не забудьте, господин Исфагани, что это будет подлинно народная партия.

— А почему ты знаешь, что она мне не по духу, братец? Ведь я готов был пожертвовать ради народа своей жизнью. Разве ты забыл как этот тиран, Реза-шах, заточил меня в одну тюрьму с твоими товарищами?

Курд Ахмед не нашел нужды зря тратить время на дальнейшие разговоры с ним и поднялся.

— Прошу, вас, господин Исфагани, с завтрашнего дня считать меня свободным от должности.

Увидев бесплодность дальнейших уговоров, Хикмат Исфагани тоже поднялся.

— Ну что же, милостивый государь! — с сожалением проговорил он. Помоги вам аллах! Но давай уговоримся, что, где бы мы ни встретились, — не забудем друг друга. Ведь оба мы работаем на пользу родины!

Курд Ахмед молча взял шляпу и поспешно вышел, даже не попрощавшись с хозяином.

На лестнице он столкнулся с мистером Томасом. Уже у ворот его догнал слуга Шамсии.

— Ханум просит вас пожаловать к ней!

Шамсия встретила его в расшитом шелковом длинном халате.

— Как поживаете? — с улыбкой спросила она, протягивая ему руку.

— Благодарю, ханум! Рад видеть вас в добром расположении духа.

Шамсия усадила его в гостиной и велела подать чай. Как всегда, она весело и неумолчно болтала. Курд Ахмед узнал от нее, что двери дворца настежь открыты перед нею и что всего два дня тому назад она виделась с новым повелителем во дворце.

— Прошу вас, — остановила она Курд Ахмеда, когда тот, выпив предложенного ему чаю, поднялся уходить. — Обязательно пригласите Фридуна на завтрашний раут в Шимране. Пусть придет непременно. Я сама пошлю ему специальное приглашение. И пусть возьмет с собой Судабу.

— К сожалению, это невозможно, ханум, — ответил Курд Ахмед. — Сегодня он покидает Тегеран.

— Куда же он едет?

— В Азербайджан. Переезжает в Тебриз. Тегеран связан для него с такими горестными воспоминаниями, что у него нет никакого желания остаться здесь.

— Знаю! Мой муж, серхенг Сефаи, рассказывал мне о Фридуне очень много. Я очень сожалею, что он покидает нас. Но передайте вашему другу, что двери моего дома всегда для него открыты.

— Не знаю, ханум, воспользуется ли он этим предложением, — сухо сказал Курд Ахмед.

Даже воздух в этом доме, несмотря на аромат духов, показался ему невыносимо душным, затхлым.

У выхода он заметил Хикмата Исфагани, который садился в машину рядом с мистером Томасом.

Когда машина скрылась, Курд Ахмед, с трудом подавляя в себе охватившее его отвращение, бесцельно пошел вперед. Ему стало казаться, что подлинное человеческое счастье трудно достижимо. Именно потому, что люди труда, люди честной, правдивой жизни опутаны лицемерами и лжецами, они редко достигают того, к чему из поколения в поколение стремятся.

"Но нет, — сурово подумал Курд Ахмед, — на этот раз они должны получить и получат все то, чего ожидают. Трудящиеся Ирана, участники народно-освободительного движения 1907 — 1911 и 1920 годов, на этот раз построят свою мощную политическую организацию. И это она призвана привести их путем тяжелой борьбы и испытаний к торжеству свободы и справедливости".

Эти светлые мысли вдохнули в него энергию. Зная, что Фридун уезжает сегодня в Азербайджан, Курд Ахмед решил зайти к Судабе, надеясь увидеть его там.

Там должны были находиться и Риза Гахрамани, уже работающий в организованном им иранском совете профессиональных союзов, и Ферида, которая была на руководящей работе о женском отделе "Иранской народной партии".

У Судабы действительно было очень оживленно.

Работница выбивала ковры и постели, складывая их в большие шерстяные мешки. Риза Гахрамани и Фридун, засучив рукава, помогали собирать и укладывать домашние вещи. Даже мальчики и те бегали по дому, исполняя под руководством Суда бы и Хавер разные мелкие поручения.

При виде Курд Ахмеда Фридун радостно протянул ему телеграмму:

— Поздравляю! Арам провел в Реште митинг с участием тридцати тысяч трудящихся. Там уже создано отделение нашей партии.

— А у меня есть телеграммы из Мазандерана и Исфагана — в впою очередь поспешил сообщить товарищам Курд Ахмед.

— Ну, а там как? — спросил Риза Гахрамани, подойдя к ним.

— В Мазандеране прошло тоже очень хорошо. А вот в Исфагане полиция попыталась сорвать митинг. Произошло столкновение. Двух наших товарищей жандармы избили до бесчувствия.

— Вот первый подарок английской армии! — с горечью произнес Фридун. Кажется, будто юг Ирана — одно государство, а север — другое. Разные порядки, разное отношение к людям…

— А ты как думал? — возбужденно сказал Риза Гахрамани. — Уж не думал ли ты, что колониальные войска Англии принесут нам свободу? Они привыкли проливать кровь народов Востока.

— Все реакционеры, бежавшие с севера, собрались на юг, — сообщил Курд Ахмед. Они делают все, чтобы задушить народное движение. Но это и должно заставить нас работать с еще большей энергией… Дочь перса! — обратился Курд Ахмед к Хавер — Собирайся, возьми Азада и поедем к нам. Сестра уже убрала для тебя комнату. — Затем он повернулся к Фридуну: — Поезжай, мой друг, но не забывай нас! Всегда помни, что север для нас источник вечной силы и вечного света. Над нашей измученной страной солнце свободы взойдет оттуда. Будь уверен, что мы здесь будем без устали бороться за этот грядущий светлый день.

И друзья, крепко обнявшись, расцеловались.

Было начало октября 1941 года. Стояли прохладные осенние дни.

Утром, когда солнце поднялось уже высоко над горизонтом, серая от пыли машина тегеранской дорогой въехала в Казвин и понеслась по немощеным улицам городка. На крыше ее был укреплен большой тюк.

Когда машина остановилась перед чайной, из нее вышел молодой человек среднего роста, в черном костюме. Он снял шляпу, стряхнул с нее пыль и, оглядевшись вокруг, обратился к сидевшим в машине:

— Мы в Казвине… древнейшем крупном городе Азербайджана, в центре провинции. Отсюда дорога ведет прямо в Киредж. Все села этой провинции населены азербайджанцами.

Из машины вышла девушка в легком пальто, накинутом на светлое платье. Она держала за руку мальчика лет девяти.

— Как много развалин! — проговорила девушка, с грустью окинув улицу взглядом. — Помнишь "Путешествие Ибрагим-бека"? О Казвине там написано примерно так: внимательный человек, оглядев город, услышит из всех уголков жалобу о том, что нет у города хозяина, нет никого, кто бы заботился о его благоустройстве.

— Будем живы, дорогая Судаба, все построим здесь, заново, — ответил молодой человек. — Ты не устала? Хочешь чаю? Или фруктов?

— Я сейчас ничего не хочу, Фридун. Я точно пьяна… Сама не знаю, что со мной. Если бы моя мама могла вместе со мною полюбоваться родными местами!..

Затем девушка нежно провела рукой по голове мальчика.

— А ты, Аяз, проголодался?

— Нет! — ответил мальчик и прижался к ней. — Ничего не хочу.

— В таком случае не будем задерживаться, — сказал молодой человек. Сейчас налью в термос чаю и поедем дальше.

Но выскочивший из машины шофер догнал его и взял термос у него из рук.

— Дайте я налью!

— А какой город следующий? — спросила его девушка.

— Зенджан. Там будем ночевать.

Молодой человек помог девушке сесть в машину и сказал голосом, в котором звучала ласка:

— Когда устанешь, дорогая Судаба, скажи. А не скажешь, все равно угадаю по глазам.

Девушка улыбнулась.

— Никогда в жизни я ничего не буду скрывать от тебя, Фридун, — сказала она, преданно взглянув на него, но, как бы смутившись своих слов, добавила, чтобы переменить разговор: — Когда же мы будем в Тебризе?

— Через два дня, Судаба. Ах, Тебриз, Тебриз! Посмотрим, как ты нас встретишь! Ты знаешь, что такое Тебриз для каждого азербайджанца, живущего в Иране? Это его заветная мечта… Его надежда и его будущее!..

Скоро машина снова мчалась по дороге.

Фридун повернулся к сидевшей рядом Судабе, заглянул в ее лучистые глаза и задумался. Он думал не о пройденном трудном и ухабистом пути, а о будущем, полном великих надежд.

Ведь машина мчала их на север, в Азербайджан, в Тебриз.

И Фридун вспомнил о своей второй встрече с Пешавери. Они долго говорили о демократическом движении в Азербайджане. До сих пор в ушах Фридуна звучали его слова:

— Азербайджан — колыбель всех иранских революций — И на этот раз мы трубными звуками возвестим оттуда о свободе. Услышав их, поднимется на ноги весь порабощенный Иран.

Фридун знал, что ему и его подруге придется еще пройти тяжелый путь борьбы и испытаний. Темницы, угроза виселицы, предательские выстрелы из-за угла… При этом он не мог не вспомнить о мистерах томасах и гарольдах, о тех, кто упорно продолжал плести в Иране интриги, строить козни против свободы. Вспомнил он и рабски прислуживавших и продававших им свою родину хакимульмульков, хикматов исфагани, серхенгов сефаи. Горячая волна возмущения охватила его. Она толкала его к борьбе, к борьбе непримиримой и жестокой.

Фридун был убежден, что если даже алое знамя временно будет смято, все равно это не спасет реакционеров, грязных дельцов, деспотов. Историей они бесповоротно обречены на гибель. Будущее принадлежит труду и свободе.

Да, такова неотвратимая воля истории!

Такими мыслями встречал Фридун родную азербайджанскую землю.

Мрачный, исполненный скорби мир оставался позади. Он оставался там, за клубами густой пыли, что поднималось из-под колес машины.

А впереди широкой, бесконечной лентой вилась дорога в светлое будущее. В счастливый грядущий день.

1948 — 1951

Примечания

1

Все стихи даются в переводах С. Обрадовича.

Content

Мирза Ибрагимов
Наступит день

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Примечания