Кристиан Бэд

Чего ты хочешь, женщина?

1

Алевтина проснулась резко и сразу, будто кто-то плеснул ей в лицо водой.

В комнате было темно — рук не разглядеть, лишь окно светилось бледным сероватым квадратом.

«А ведь реклама супермаркета обычно всю ночь мигает. Может, авария? Свет вырубили?»

Она потянулась сесть, но одеяло соскользнуло вдруг, а простыни…

Алевтина погладила, смяла: это же шёлк?.. Шёлк?!

У неё никогда не было шёлковых простыней. И пушистого ковра, в котором ноги утонули вдруг по щиколотку. Да и спала она на диване!..

«Мама, мамочка, где я?» — подумала Алевтина и закричала шёпотом:

— Мама!

Она просто не нашла в себе сил закричать громче.

И тут же в нос ударил резкий мужской запах. Кто-то приблизился к ней! Она услышала его шумное дыхание!..

У неё дома никогда не было посторонних! Нет! Никого! Ни за что!

Ей тридцать два, она принципиально не выносит этих волосатых, противных, отвратительных!..

— А-а! — сипло и жалобно закричала Алевтина. — А-а!

Кто-то горячий, воняющий непередаваемо мужским, повалил её на кровать, насел сверху, обхватил руками и бёдрами, горячо зашептал в ухо:

— Тите, тите, ма кара миа! Апанте.

Говорил он так, словно набил полный рот горячей овсянки. Но вдруг голос его стал мягче и акцент пропал:

— Тише. Успокойся!

Иностранец? Сумасшедший? Откуда он здесь?! Вот ужас-то какой!

Алевтина упёрлась ладонями в голые плечи мужчины, из всех сил пытаясь его оттолкнуть! Руки её тряслись. Он был дико волосат! Как собака! Как домовой! Может, это сон? Кошмар?

— Ма-ма! Васи-лий Степа-аныч!

Василием Степановичем звали несносного соседа-пенсионера, что жил за стенкой и вечно пытался втереться в доверие: напроситься в гости на чай, заманить к себе и вообще дико отравлял спокойную дамскую жизнь Алевтины. Но когда на тебя ночью нападают волосатые иностранцы, позовёшь и соседа!

— Василевс, кара миа. Ва-си-левс. Даверманте… То есть… Ты ушш сам, — забормотал мужик, снова давясь кашей.

Потом проглотил:

— Не кричи. Меня зовут Василевс. Запомнила? Ва-си-левс.

Алевтине показалось, что с ней говорили двое, и второй голос она раньше уже где-то слышала. Это её чуть-чуть успокоило. Такое смутное узнавание, обычно, бывает во сне. Может, сон?..

— Я сплю? — спросила Алевтина дрожащим голосом, слабея в капкане горячего тела Василевса.

— Спишь, спишь, — подтвердил Василевс.

— Это кошмар, д-да? — голос Алевтины становился всё тоньше.

— Ещё какой, — он совсем перестал запинаться.

— А когда закончится этот кошмар?

Последнюю фразу Алевтина выдавила с трудом. Кожа её стала липкой и горячей, как чупа-чупс в ладошке ребёнка. Она вся вспотела, растаяла в его руках. Устала бороться. Лишь отворачивала лицо, чтобы он на неё не дышал.

Верно, и вправду — сон? Какой противный…

— Когда проснёшься, тогда всё и кончится, — Василевс отпустил Алевтину и сел рядом.

Только тут она сообразила, что лежал он на ней так откровенно, что вполне мог бы и посягнуть на самое святое.

Но почему-то не посягнул.

Алевтина откатилась от Василевса, одёрнула тонкую шелковистую сорочку.

Вздохнула со всхлипом: «Сон?». Послушала, как сердце колотится почему-то внизу живота.

Спросила:

— А сейчас что? Опять надо заснуть?

— А сейчас придётся вставать ни свет, ни заря, — сказал Василевс бодро. — Я прикажу, чтобы несли фалаксе.

— Что? — выдавила она, растерявшись.

Что ещё за фалаксе?

— Напиток на завтрак, по-твоему, — пояснил Василевс.

— А по-моему ты откуда знаешь? — испугалась Алевтина.

— Так ведь сон, — сказал он успокаивающе.

— Ну, хорошо, — согласилась Алевтина. Она нашарила одеяло и стала исподтишка тянуть его на себя, планируя завернуться. — Неси своё… Э-э…

— Фалаксе. Запоминай. Тебе нужно учить язык.

— Зачем?

Одеяло подползать не хотело, скорее всего, на нём сидел Василевс. Может, стянуть простынь?

— Потому что я так хочу, — судя по голосу, Василевс хмурился. — Ты должна выучить язык, чтобы жить здесь! Парэтэ, кара миа!

— Но я не хочу! — возмутилась Алевтина. — Я проснуться хочу! — она с силой дёрнула одеяло.

Василевс только хмыкнул, не оценив её усилия.

— Нельзя говорить мне «не хочу», — сказал он серьёзно и вдруг схватил её поперёк туловища.

Алевтина не успела испугаться, как оказалась лежащей на его коленях, а на её, едва прикрытую сорочкой, попу обрушилась его тяжёлая ладонь.

Сначала она взвыла от возмущения. Потом — от боли. Потом стало так больно, что всё её нутро превратилось в один незатихающий визг.

Василевс к визгу остался глух и не отпускал Алевтину, пока он не шлёпнул её как следует раз двадцать. И только потом спихнул с колен на кровать: давиться слезами и повизгивать.

— Стерете! — сказал он. — Касия, оче.

Помолчал и добавил:

— Я — Василевс, ты — моя королева. И делать будешь то, что хочу я. Ты должна меня слушаться, так принято в нашем мире.

— Аа-а!.. — только и смогла выдавить зарёванная «королева».

От слёз у неё сразу потекло из носа. Да и рука у Василевса оказалась необыкновенно тяжёлой: ниже спины всё огнём горело и даже подёргивалось.

«Ну, ничего, — думала она. — Сейчас вот проснусь, я тебе, гаду…»

Что она сделает приснившемуся мужику, Алевтина придумать не смогла, потому что не успела: Василевс встал, хлопнул в ладоши…

Стены тускло засветились, потом сильнее, и Алевтина, всхлипывая и вытираясь подушкой, уставилась на то, что в первый миг после пробуждения посчитала своей комнатой.

Окна не было — пятно на стене оказалось обманом. Из мебели — только огромная кровать. На рыжеватых обоях виднелись выпуклые, словно бы медные, рисуночки в виде непонятных фигурок и знаков. Ковёр… А разве бывает такой пушистый? И простыни — чудо. Бледно-лиловые, искрящиеся. Домой бы такие.

А вот Василевс разочаровал — кривоногий, кряжистый, волосатый. Растянутые треники, майка-алкоголичка… Из шестидесятых вылез, что ли? Чёрные патлы торчком, глазищи… Глазищи зелёные. Ну хоть так.

Алевтина икнула.

— Вставай, моя королева, — торжественно провозгласил кривоногий Василевс. — Мои механические слуги омоют твоё прекрасное тело и подберут достойную одежду.

Услышав про слуг, Алевтина подгребла ещё и одеяло. Но слуги оказались совсем не страшными. В стене образовалась дверь, и в неё, пища, повалили маленькие роботы.

Одни летели по воздуху, но не быстро: больше зависали, трепеща крылышками. Другие ползли по полу или даже шагали на длинных, как у цапли, лапках. Они казались мирными, забавными, смешными.

Алевтина вытаращила глаза, а хитрый Василевс, воспользовавшись её замешательством, сбежал в неизвестном направлении.

Два часа Алевтина швыряла в роботов подушки из легчайшего пуха, била их одеялом, топтала ногами. Пыталась разобрать на части, раздавить и даже заплевать им глазные экранчики.

Роботы терпели, мягко жужжали укоризненные слова на непривычном «здешнем» языке. Видимо, намекали, что пора вставать и одеваться.

Наконец Алевтина успокоилась, взяла себя в руки, крепко обхватив за локти, села бочком на кровать и попробовала оценить свой сон объективно.

Проснуться она не смогла, что только ни делала — щипала себя, била голенью о ребро кровати (очень больно). Сон продолжался, и надо было в нём как-то жить.

Она решительно встала и пошла за роботами. Как выяснилось — в ванную.

Ванная комната выглядела настолько по-королевски, что Алевтина почти смирилась с временным продолжением сна. Округлая прозрачная ёмкость вроде джакузи, стены-аквариум с живыми яркими рыбками, огромные мягчайшие полотенца, десятки пенных шариков, пузырьков баночек и коробочек, которые так и просили узнать, а что у них внутри?

Роботы спешно наполнили ванну водой, взбили пушистую пену. Летучие роботы-«пчёлы» добавляли в воду ингредиенты прямо из хоботков!

Она сняла сорочку и погрузилась в переливающуюся ароматную пену. Боялась, что будет щипать в местах, пострадавших от лап Василевса, но кожу защекотало так нежно, как бывает только во сне.

Это была великолепнейшая в её жизни ванна!

Алевтина расслабилась, к ней вернулось любопытство. Она рассматривала здешние аналоги мыла, пенок, шампуней, скрабов, гоммажей и ещё бог знает чего, нюхала их, лила в воду, намазывала на себя. Из иных коробочек мыло выпрыгивало уже готовыми вспененными шариками, в другие легонечко засасывало пальцы, третьи раскрывались в её руках, как цветочные бутоны…

Полностью отрешиться от текущих забот ей, правда, не удалось. Мысль о бегстве из этого странного мира не покидала Алевтину ни на миг. Даже вытираясь, она параллельно пинала стены, пытаясь добраться до рыбок, царапала ногтем прозрачную, светящуюся изнутри раковину, искала дырку, откуда текла вода. Вода текла — а дырки не было!

Роботы не возражали. Они приводили в порядок всё, что она старалась испортить или сломать, и всячески пытались угодить хозяйке: суетились вокруг, предугадывали желания.

Фен? Пожалуйста: сухой тёплый воздух заструился сразу со всех сторон. Щётку для волос? Летучие роботы-щётки тут как тут. Аппетит проснулся? На гладком полу загорелась тропинка, на плечи лёг роскошный халат, а «пчёлы» — даже поясок завязали.

Алевтина думала, что пол будет прохладным, но тропинка света чуть приподняла ее, и она пошагала над полом, ощущая ступнями тепло, как от нагретых солнцем свежевымытых досок на даче у тётки.

Она вошла в светлую комнату с круглым столом и стульями и… коридор исчез! Вокруг была тропическая зелень! Дикий неухоженный лес!

Здесь вели беспечную жизнь птицы и насекомые, росли пальмолианы, баобабобананы и что-то ещё, совсем странное, пёстрое и зевающее белыми цветками.

Алевтина попробовала потрогать зелёный лист и ощутила под пальцами изогнутую поверхность. Закрыто! Вокруг — прозрачный купол. В лес не сбежать.

Она огляделась: похоже, её привели на кухню. Уютный столик, два кресла и шарообразный кухонный агрегат — помесь плиты и холодильника.

Пока она озиралась, роботы подали на стол что-то горячее в искрящемся бокале. Алевтина села, пригубила: горячее мороженное! Сливочное, сладковатое.

— Фалаксе! — пискнула летучая «пчела».

— Фалаксе, — другая «пчела» принесла блюдце и нацедила в него из хоботка рисунок «зевающего» цветка.

— Фалаксе, — согласилась Алевтина и поёрзала, вспомнив утренний кошмар.

И вдруг тропинка засветилась, показался на миг круглый зев коридора, и в кухню ввалился разодетый в парчу и бархат Василевс.

В парче он стал вроде бы даже и ничего, не такой кривоногий. Но Алевтина сразу же перестала различать вкус еды, и всё очарование необычного завтрака пропало.

— Моя королева! — взревел Василевс и плюхнулся рядом.

Пчела тут же нацедила ему в бокал это самое фалаксе.

— Ты умница, моя королева, — Василевс расплылся в улыбке. — Ты выучила первое слово!

Он отхлебнул и, не замечая, что ввёл свою «королеву» в ступор, продолжал витийствовать:

— Запомни теперь, что летучий робот называется дамаску. Надеюсь, у тебя хорошая память, и мне не придётся заказывать плётку?

Алевтина подавилась тем, что было у неё во рту, и закашлялась.

Василевс тут же привстал, перехватил у робота-«пчелы» платок и с поклоном подал ей.

Алевтина взяла, а что было делать?

Вот это она вляпалась. Вот это сновиденьице! Расплата сразу за все годы незамужней вольности! А она уже думала, что этот тролль Василевс пропал или его поменяют на другого!

Но Василевс пропадать не собирался. Он взялся за завтрак основательно, словно внутри у него был не один желудок, а, по меньшей мере, четыре.

Роботы подавали всё новые и новые блюда, и Алевтине стало не до переживаний:

— Бетластэ, орот, буэг… — комментировал он, чавкая.

Роботы пискляво повторяли.

Алевтина честно пыталась запомнить незнакомые слова, но их было так много, что она быстро запуталась и стала впадать в истерику.

Василевс кивком отметил её старания.

— Выучишь это, это и это. — Он ткнул указательным пальцем.

На фалангах пальцев у него тоже были чёрные жёсткие волоски.

Алевтина быстро закивала. Раз уж этот сон — кошмарный, надо соглашаться.

Василевс вытер губы салфеткой, галантно подал ей руку, не заметив, что она-то не съела вообще ничего.

Алевтина замялась, вспомнила шлепки и «ты должна меня слушаться»… И робко сунула узенькую ладонь в горячую волосатую клешню.

Сердце сразу зашлось, ноги подкосились… Василевс тянул Алевтину, а она в панике цеплялась второю рукой за стол, пытаясь вспомнить, что за слова ей нужно было запомнить?

— Ты… Вы… не мог бы повторить? — пролепетала она. — Слова… Я…

— Говори мне «ты»! Но… позже, кара миа! Позже! Всё, что нужно, роботы напомнят тебе вечером. Я верю, что ты справишься и не вызовешь завтрашним утром моего гнева!

Завтрашним утром? Алевтина покачнулась и едва не упала.

Василевс подхватил её, потащил по солнечной дорожке коридорчика, впихнул в гардеробную, где ряды платьев размножались в зеркальных стенах.

— Нам нужно торопиться, кара миа. У меня — официальная встреча перед спектаклем, а на спектакль я без королевы идти не могу. Одевайся быстрее!

Алевтина взглянула на роскошно наряженных манекенов и растерялась: она никогда не носила таких дорогих платьев и не знала даже, как подступиться к ним.

Роботы, однако, и тут оказались на высоте. Чрез пять минут платье было подобрано и надето, а «пчёлы» уже колдовали над причёской и накладывали макияж.

Алевтина стояла в кольце зеркал, где она отражалась невероятно прекрасной. Голова её кружилась от запахов и нежных прикосновений маленьких «пчёл». В эти недолгие минуты она и в самом деле ощущала себя королевой.

Вот только… ноги её так и остались босыми — обуви здесь королевам не предлагали.

* * *

— Это невероятно! Рыжие волосы! Зелёные глаза!

— Где ты взял это сокровище?

Василевс кривил губы в улыбке, кивал знакомым, взбираясь по амфитеатру к зарезервированному месту в верхней трети, где восседали лишь самые знатные или богатые. Теперь он имел право там сесть. У него была своя оче, и какая!

Он уселся, указав Алевтине место у своих ног, и она покорно опустилась на расшитую подушечку, хлопая глазами и озираясь. Рот её как приоткрылся, когда робокар опустил их на Арену диспориума, так и изображал удивлённую букву «о».

Здесь и вправду было на что посмотреть: нежнейшие полосы ткани из миллионов летающих роботов, словно бы спускающиеся прямо с неба, парящие фонтанчики, прозрачный бассейн для лив вместо нижних рядов амфитеатра.

Да и сами девы-русалки были прекрасны. Раньше Василевс не мог оторвать от них глаз и дико завидовал тем, у кого есть своя оче. Особенно лива.

Василевс мечтал, что у него тоже будет дева-русалка, хвостатая, нежная, с влажной кожей. Про то, что можно завести такую, как Алевтина, он и подумать не смел. Это было невозможно, и, тем не менее — свершилось!

Все, мимо кого он вёл её, привставали, разглядывая, тянули руки, боясь дотронуться, морщили лбы, пытаясь разгадать подвох. Это был день его триумфа. Только у него была такая оче!

Минострал, увидев его с Алевтиной, тоже не сдержал гримасы удивления.

Он встал со своего места, что находилось, разумеется, на самом верхнем ряду, спустился, подошёл.

Василевс вежливо поднялся ему навстречу. Они коснулись указательными пальцами, но смотрел Минострал только на Алевтину.

— Но как? — вырвалось у него.

Василевс расцвёл в улыбке. Высокий чиновник сделал рукой приглашающий жест и направился на своё место. Он звал сесть рядом с собой! Какой успех!

Василевс поднял Алевтину и поспешил за чиновником.

Сосед Минострала подвинулся, уступая место. Василевс, сел рядом с Миностралом, усадил свою необычную оче, прижал к груди руки, в знак благодарности.

Он постарался изобразить на лице хитроватое почтение. Да, он боготворит Минострала и полон уважения, но у него есть секрет. (Василевс погладил Алевтину по рыжим волосам).

Грациозная лива Минострала заискивающе ловила взгляд чиновника. Её жабры подсохли, глаза стали жалобными.

— Иди в бассейн, моя королева, — снизошёл тот.

В бассейне уже плескалось с десяток лив. Теперь Василевс оценивал их красоту совершенно иначе. Да, ливы прекрасны, женоподобны, но всё-таки не то, что действительно нужно настоящему мужчине, если он не такой же русал. А его королева — неотличима от людей внешне. Она — совершенство. А уж если научится говорить… Вот это будет сенсация!

— Я давно к тебе присматриваюсь, — сказал Минострал. — Ты не болван, хоть и учёный. — Но как ты это сделал? Признайся, это — нанокопия?

Василевс отрицательно качнул головой.

— Голоиллюзия?

Василевс развёл руками, мол, как вы могли даже подумать такое?

— Но что? — не сдавался чиновник. — Миры группы «А» не содержат схожих с нами рас, миры группы «Б» недоступны для перемещений… Неужели, ты открыл новую параллель миров?

Василевс продолжал улыбаться.

Чиновник кивнул понимающе.

— Я вижу, ты нашёл нечто серьёзное. Это всё твои опыты? И ты, конечно, желаешь получить краман на свои разработки?

Сердце Василевса забилось в предвкушении. Если чиновники выделят ему энергетическое пособие, его исследования перевернут этот мир! Лишь недостаток энергии мешал ему пробить по-настоящему широкий проход в обиталище Алевтины. Сейчас он пользовался случайно нащупанной аномалией, переменчивой и непредсказуемой. Но краман — пакетный доступ к единой энергосети, поддерживающей каналы в миры лив, бусков, пасаргов — решит все его технические проблемы. Останется лишь изучать, налаживать контакты, торговлю!

— Я оправдаю ваше доверие, господин Минострал! — Василевс прижал ладони к груди и склонил голову.

Сидящий на пять ярусов ниже подлый завистник Бестирим не мог слышать слов, но задрал лысую голову, высматривая его, Василевса, триумф, чуя успех и пульсируя злобой!

Василевс, даже не вглядываясь особенно, заметил назойливый блеск лысины конкурента! Чтобы успокоиться, он положил ладонь на рыжую шевелюру Алевтины, склонился к ней, вдохнул её запах…

Бестирим утрётся. Да, краман на разработки ещё вчера обещали ему, а не Василевсу, но кто станет спорить с решением самого Минострала?

Посреди зала, прямо над бассейном с ливами, повис хрустальный шар, началась пьеса, а Василевс с высоким чиновником всё ещё перемигивались.

Минострал косился на Алевтину, жестами выдвигал очередные гипотезы. Он был весел и возбуждён. И вряд ли Бестириму удастся теперь переубедить его.

* * *

Расслабленная великолепным зрелищем, а после и чудесной едой в ресторане из летучих столов, кружащихся над озером, и главное тем, что волосатый Василевс исчез, едва доставив её в прозрачном пузыре до дома, окружённого пышным садом, Алевтина повалилась на кровать, сминая шёлковое, расшитое золотыми нитями, покрывало.

Как чудесно!

Она высвободилась из роскошного платья. Это в кино красавицы обожают лежать в своих спальнях в вечерних туалетах — Алевтина любила лежать в халате.

Роботы оказались на высоте — тут же принесли и повесили перед ней целый выводок мягких халатов — махровых, фланелевых, шёлковых, вязаных. Она выбрала один, пушистый и невесомый.

Теперь туалет, ванна и… И она должна наконец осмотреть всё, что имеется в этом странном сне! И вообще пора бы решить, а хочется ли ей просыпаться?

Алевтина потянулась сладко. Потом вспомнила Василевса и поёжилась. С одной стороны — и мечтать больше не о чем. Никакого протирания юбок в офисе родной фирмы «Жилдомстрой». Любые наряды, любые яства…

Но это, утреннее нападение?..

Почему же он не набросился на неё, как… э-э… положено самцу? Она всегда считала, что каждый мужик только и ждёт, пока она расслабится и утратит бдительность, чтобы взять штурмом её не самую высокую крепость. Приходилось беречь себя, блюсти, чтобы ни один недостойный… И вдруг?..

Пока ждала принца на белом коне — пешком пришлёпал чёрный и волосатый? А что если, она сама его себе придумала? Волосатый — это же домовой? Ей снится домовой! Но?.. Зачем же он её бил?

А… вдруг она скрытая мазохистка? Ведь говорят же, что все читают «50 оттенков серого» и параллельно мечтают… Ну, вот это самое?..

А она? Она же тоже читала! Но ведь не понравилась же? Нет? Она же…

Да нет! Никак! Никогда!

И не нужен ей этот прынц даже выщипанным! Тоже нашёлся, садист волосатый!

Но как же она сумела такое нафантазировать? Рыбо-женщин в бассейне? Спектакли в хрустальных шарах? Мороженное, похожее на зёрнышки мака? А эти фрукты с запахом манго? А конфеты, покрытые золотой плёнкой? Откуда это в её голове?

Только бы не выдумывать теперь чего сексуального! Только бы лечь и проснуться дома! И забыть! Забыть, как кошмарный сон!

Алевтина поморщилась, вспоминая волосатые руки Василевса (если это сон — то волосатые руки к богатству, что ли?). Вооружилась пластинкой летучего кухонного ножа, обломав ему крылышки. Обошла, гулко шлёпая босыми ногами, все коридоры огромного дома Василевса, поковыряла все двери…

«Пчёлы» с жужжанием носились за ней, сыпали незнакомыми словами. Она отмахивалась.

Входная дверь напоминала бастион неприступности — толстенная блестящая плита из незнакомого металла. Пришлось сосредоточиться на более мелких дверях.

Основных коридоров было три. В центральном, самом широком, имелась всего одна дверь, зато самая большая. Разумеется, запертая. В левом от него — ещё одна, поменьше, тоже запертая.

В правом жила она сама. Там дверей она насчитала двадцать семь, но лишь кухня, санузел, спальня и гардеробная были доступны ей. А ещё — дверь на лестницу, ведущую в крошечный сад: площадку в десять квадратных метров, огороженную прозрачным куполом.

Алевтина спустилась по лестнице. С удовольствием прошлась босиком по чистейшей траве, потрогала прозрачные стены.

«Ага, — подумала она. — Раз есть стены — есть куда бежать, ведь так? Но двери эти… Кругом — запертые двери! Синяя Борода?! О-о!»

Алевтина поковыряла ножом стену, но ей не удалось оставить даже царапин.

Роботы охотно летали вокруг, но просьбу «открыть хоть что-нибудь» не выполняли, только пищали возмущённо, когда Алевтина ломала их, чтобы засунуть железные лапки в еле видимые отверстия непонятного назначения.

Уставшая и злая, Алевтина наспех приняла ванну и отправилась спать.

Василевс так и не появился. Какое счастье! Может, она уснёт и проснётся? И всё? И словно бы — ничего не было?

Она поёжилась, замоталась в тонкое одеяло, расшитое цветами и невиданными тварями. Задумалась: так чего же ей всё-таки хочется: чтобы было или не было?

Даже жаль немного, если не было. Пьеса в театре была чудесная. И вполне понятная даже без слов — актёров просто захлёстывали эмоции! А конфеты? А ванна?

Ночью Алевтина несколько просыпалась. Даже хлопала в ладоши, включая свет. Комната была всё та же, чужая. Василевс пропал.

2

Он разбудил её утром, заорав на всю спальню:

— Хае, кара миа!

Алевтина так и вцепилась в одеяло. Вчера она поддалась соблазну и надела особенно роскошную сорочку — сплошные дырки и кружева!

Василевс снова был наряжен в треники с пузырями на коленях и грязноватую майку. Да и смотрел как-то нехорошо: брови хмурились, ноздри раздувались.

Алевтина быстро натянула одеяло до подбородка, но он легко вырвал скользкую ткань.

Одеяло полетело на пол, следом туда же полетела и Алевтина. Вся разница была в том, что одеяло не завизжало.

Василевс махал руками, кричал непонятные слова. Потом отнял подушку, которой Алевтина пыталась прикрыть сбежавшую из выреза сорочки грудь, схватил обладательницу голых прелестей за руку и потащил на кухню.

— Ке? — он ткнул волосатым пальцем в столешницу.

Роботы вчера честно жужжали положенные слова, но Алевтина не очень-то слушала. Она совсем позабыла, что слова нужно учить, и пробормотала наугад, прикрывая грудь ладошками:

— Саем?

— Ке? — робот подсунул бутерброд с розовой пастой, и Василевс указал на него.

Кажется мидо или мибо?

— Мит… — пискнула Алевтина неразборчиво.

— Ке?

Белое, как молоко, вино. Они пили его вчера, и он говорил…

— Си-си? — выпалила Алевтина и замерла: угадала или нет?

Лицо Василевса налилось кровью:

— Мидбо! — рявкнул он. — Исис!

Он почесал бровь свободной от Алевтины рукой и добавил:

— Бура!

И Алевтина, чья интуиция натянулась так, что звенела, догадалась, что он обозвал её дурой. А ещё она догадалась…

— А-а… — завизжала Алевтина, поваленная грудью на стол.

И тут же тяжёлая мужская рука обрушилась на её многострадальные ягодицы.

Алевтина визжала так, что звенело в ушах. Роботы-«пчёлы» сочувственно кружили у её лица, вытирая слёзы. Василевс бил не спеша, с оттяжкой, громко повторяя очередные четыре слова:

— Апот, басас, литобо, каси!

Роботы подносили к лицу Алевтины поочерёдно то чашку, то блюдце, то круглое зеркальце, в котором двигались фигурки, то плоскую коробочку со стеклянными шариками внутри.

Потом шлепки прекратились, и Алевтина поняла, что шутки кончились. Она лежала в самой подходящей для насилия позе, он был разгорячён борьбой и…

И!..

Но Василевс хмыкнул, потрепал её по волосам, как собачонку и помог встать. А потом опустился на колени, поцеловал обе её ладони, которые она старательно отдёргивала, погладил полоску на живое, надавленную столом.

Алевтина кинула в него подвернувшейся под руку «пчелой».

Василевс фыркнул и вытащил из кармана ожерелье такой красоты, что слёзы Алевтины высохли.

— Кара миа, — прошептал он почтительно. — Аске.

В этот день они посетили пикник у озера, покатались на уродливых бородатых змеях, побывали в веселильне — помещении, где был распылён особенный газ, от которого все хихикали, даже русалки.

Здешних мужчин сопровождали чаще всего русалки. Хотя Алевтина видела пару раз и человеко-птиц, и даже одну человеко-жабу.

Только обычных женщин они ни разу не встретили. И лишь однажды Алевтина разглядела с высоты летающей машины гуляющих с папами детей.

За всё это время Василевс не проронил по-русски ни слова, словно вдруг позабыл этот язык. На вопросы Алевтины он только кивал и бурчал по-своему.

Скучно ей, однако, не было: безымянный пока мир Василевса не нуждался в озвучке. Здания в стиле хай тэк перемежались кукольными домами из мрамора, дерева или разноцветного кирпича, город утопал в садах и парках, его прорезали каналы, по которым сновали яркие лодочки, фонтаны били, казалось, до самого солнца.

Воздушные машины, похожие на лодки, закрытые сверху прозрачным куполом, носились в воздухе, как на американских горках. Дыхание замирало, пейзажи менялись… А потом вдруг — стремительная посадка и новые развлечения на зелёной, утопающей в цветах, земле.

К вечеру, когда Алевтина совсем утомилась, Василевса занесло на скучный официальный приём. Огромная мраморная зала с колоннами прямо посреди парка, внутри — беседки, бассейны (куда без них), озабоченные мужики со страдающими русалками.

Василевс таскал её от одной группки мужиков к другой, обсуждал что-то важное, жестикулировал, иногда орал.

Мужики были сплошь кряжистые, кривоногие, волосатые, и Алевтина сосредоточилась на русалках. Когда она увидела их первый раз, ей показалось, что рыбо-девы полностью срисованы с мультфильма по сказке Андерсена, разве что волосы у здешних были совершенно небывалых цветов. Но, присмотревшись, она выяснила, например, что стоят русалки не на хвостах, а на паре нижних плавников, похожих на маленькие ступни. На них и передвигаются крошечными шажками, словно японки. Со стороны кажется, что прыгают, а на самом деле — ножками-ножками.

Русалки Алевтину не разглядывали. Кожа их быстро высыхала, они маялись, жалобно смотрели на своих мужчин, дожидаясь разрешающего кивка, чтобы устремиться к спасительной воде.

Алевтина от скуки тоже стала смотреть на Василевса и, когда он случайно скользнул по ней взглядом, — указала рукой на бассейн. Он кивнул. Алевтина быстренько подбежала к воде и уселась на мягкий барьерчик.

Русалки плескались, ныряли. Алевтина тоже была не прочь искупаться, но не в платье же?

— Эй! — она попробовала привлечь внимание одной из рыбо-дев. — Я — Алевтина, Аля! А тебя как зовут, красавица?

Алевтина и не надеялась, что русалка её поймёт, но не ожидала, что та окажется немой!

Русалка охотно подплыла, покрутила руками перед лицом… И не издала не звука.

Слышала она прекрасно: кивала, гримасничала в ответ. Алевтина вспотела, пытаясь втолковать ей свою биографию:

— Я из России! — она разводила руками. — Вот такая большая страна! Много людей! Много-много! Дети! Женщины!

Русалка кивала. Синие с золотом волосы колыхались. Касаясь воды, они не намокали, а словно бы парили над ней.

— Он меня похитил! Василевс!

Услышав знакомое слово, русалка закивала ещё энергичнее.

— Знаешь его? — оживилась Алевтина. — Василевс!

Русалка кивала.

— Маньяк! Он бьёт меня! Понимаешь? Бьёт! Вот так! — Алевтина постаралась жестами изобразить непотребство, творимое Василевсом.

Русалка, кажется, поняла. Она округлила глаза, выпятила губы, подняла тонкую белую руку и показала синяк под мышкой.

«Вот как! — осенило Алевтину. — Да здесь это — обычное дело!»

Ей резко расхотелось общаться. Русалки оказались такими же рабынями, как и она. То, что происходило с ней по утрам — не было недоразумением или ошибкой. Но что же делать? Бежать? Но — куда?

Она тихонечко встала с края бассейна и пошла к выходу из здания.

Дверей не было — две колонны и проход между ними. Алевтина оглянулась, поискала глазами Василевса — её кривоногий прынц бурно общался с такими же потенциальными кавалеристами.

Алевтина прошла между колоннами и вышла в парк.

Солнце — на вид совершенно земное — уже подкрасило облака алым и собиралось спрятаться за огромное круглое здание у горизонта. Люди, однако, всё ещё гуляли в некотором отдалении от помпезного зала, который она покинула. Впрочем, какие люди? Сплошь одни прынцы.

Алевтина огляделась — куда же идти? Искать органы власти? А есть ли они здесь вообще? Может быть, местные женщины ей помогут? Вряд ли им нравится, что мужья заводят себе не понять кого? Ведь есть же здесь женщины?

Вблизи, однако, никаких женщин не наблюдалось. Перед Алевтиной раскинулся огромный парк, полный чужих мужиков. Даже если ей удастся пройти незамеченной до ближайшего здания — не факт, что там найдутся женщины местной породы, простые, говорящие.

Но что она им скажет? В арсенале-то у неё от силы десяток слов, да и те — кулинарные. Да и вдруг здешние бабы терпеть не могут таких, как она «королев»?

Чувство нереальности, киношности всё ещё не покинуло Алевтину. Больше всего она хотела проснутся, ну или проломить уже эти проклятые декорации и покинуть сцену сумасшедшего театра.

Хватит с неё. Она — добропорядочная! Она не могла выдумать общество маньяков! Она — проснётся!

Алевтина решительно сделала шаг к круглому дому, но оступилась и подвернула ногу. Проклятый сон!

Она села на траву, зелёненькую, аккуратную, чистую, потёрла голень. Её не повезло — нога болела совсем чуть-чуть. Не удастся даже прикинуться смертельно больной!

Алевтина шмыгнула носом, посмотрела на такое родное и знакомое солнышко и от безысходности зарыдала, закрыв лицо руками.

— Тите, каре оче!

Её взяли за руку и попытались поднять.

— Тите!

Она, не глядя, оттолкнула одну руку, другую. Вытерла слёзы, проморгалась… Вокруг столпилось не меньше дюжины прынцев!

— Кара, оче! Миа! — твердили они наперебой и лапали её руками: то ли стремясь помочь, то ли просто щупая.

Алевтина попыталась встать, но её окружили уже слишком плотно. Десятки рук тянулись к ней, десятки глаз горели алчным интересом, словно она была кошельком, который они нашли на дороге!

Алевтина сжалась в комок, закрыла голову руками и завизжала от ужаса и отвращения!

Она не видела, как из дома с колоннами выскочил разъяренный Василевс, однако он выкрикивал ругательства, и она услыхала его такой родной и знакомый рёв.

Прынцы пытались протестовать, но куда там. Василевс разогнал их пинками и ударами кулаков, поднял рыдающую Алевтину, прижал к груди, понёс в летающую машинку.

Она плакала, он утешал, шептал что-то доброе и ласковое. И машина долго кружилась в закатном небе.

Домой они вернулись, когда стемнело, и незнакомые созвездия высыпали яркими гроздьями. В этом мире им ничего не мешало. Здесь не было ни индустриального дыма, ни проводов. Чистейшее небо и целые гроздья и даже облака звёзд!

Алевтина успокоилась и повеселела — так нежен и галантен был Василевс. Он на руках вынес её из летающей машины, донёс до высокого крыльца, поднялся, пыхтя, до дверей.

Двери опознали прынца не сразу, и Алевтина полдюжины длинных чудесных мгновений слушала, как колотится его сердце.

У неё появилась надежда, что его грубое обращение — всё же недоразумение, привычка. Может быть русалкам так нравится? И нужно всего лишь объяснить ему, что она — не русалка?

Однако когда он оставил её в спальне и исчез, не попрощавшись, тревога вернулась.

Алевтина легла, но уснуть не сумела. Чуть отдохнув, она встала, сполоснулась едва тёплой водой, чтобы взбодриться, и снова отправилась на разведку.

Дом был обшарен ещё раз. В каждую щель засунут ноготь. Каждый подозрительный стул — разбит об стену.

Роботам тоже досталось. Один из них, тот, что служил щёткой, был безжалостно подвергнут утоплению, пинанию, наступанию и разрыванию пополам.

Алевтина надеялась, что внутри у него найдутся детальки, которые можно использовать, как отмычку, например. Но внутри оказался гель.

К утру она так утомилась громить дом, что задремала в кухне на крошечном декоративном диванчике.

3

Её опять разбудил голос Василевса, но звучал он издалека, и говорил прынц не с ней.

Судя по интонациям и силе звука, Василевс ругался. Потом начал орать. И вроде бы какой-то другой мужской голос вторил ему.

Алевтина тихонечко встала, выглянула из кухни. Да-да, выглянула, ведь кухня — только казалась прозрачной, и коридора из неё видно не было.

Ах!

Входная дверь была распахнута настежь! Василевс, разодетый в шелк и парчу, стоял у порога и махал кулаками на лысого толстячка. Толстячок пятился и прикрывался локтями, не забывая дразнить Василевса громкими незнакомыми словами.

Наконец Василевс изловчился и вытолкнул толстячка из дома, буквально вдавив его в дверной проём и протолкнув на крыльцо.

Но толстячок уходить не желал. Он взревел и бросился на Васисевса! Повалил на крыльцо!

Мужчины сцепились и, мутузя друг друга, покатились по ступеням на мощёную цветным кирпичом садовую дорожку!

Старичок был свиреп, как павиан. Он молотил Василевса кулаками, пинал, а когда и это не помогло, бульдогом вцепился зубами ему в плечо.

Алевтина, потрясённая, не сразу сообразила, что делать. Однако разум скоро возобладал в ней. Она взяла из кухни тяжёлый шарообразный чайник, долго плясала вокруг дерущихся мужчин и, улучив момент, изо всех сил врезала старикашке по лысому черепу!

Старичок разжал зубы, которыми терзал плечо Василевса, и покатился по траве, воя от боли. Алевтина, разгорячённая победой, швырнула в него чайник.

Потом она плакала, а Василевс утешал её. Потом она пыталась перевязать своего прынца кухонным полотенцем, и Василевсу пришлось ей помогать, морщась от боли.

Соорудив кое-как повязку, Алевтина чуть-чуть успокоилась. Василевс усадил её завтракать, а сам прошёл по среднему коридору до единственной двери, что там была.

Алевтина, конечно, кинулась подглядывать. Она увидела, как он вынул из кармана прозрачный шарик, поводил им по двери…

Дверь приоткрылась, и Василевс юркнул в проход.

В таинственной комнате он пробыл недолго — выкатил оттуда медицинского робота, активировал его — видно пользовались им нечасто.

Робот выполнил уже настоящую, профессиональную перевязку, поставил Василевсу укол, и тот задремал всё на том же кухонном диванчике под поглаживания и жалобный щебет Алевтины.

Она была восхищена его мужеством и терпением. Её прынц презрел собственную боль, чтобы утешить её. Терпел её неуклюжие перевязки, когда настоящая медицина изнывала от безделья всего в двух шагах.

Алевтина много раз видела мужчин, морально гибнущих от царапины или повышения температуры при ОРЗ, и Василевс серьёзно тронул её сердце. К тому же теперь он на неё не рычал, а мирно дремал на диване. Таким он стал ей даже слегка симпатичен.

Алевтина очень переживала за Василевса, но, дождавшись храпа, по стеночке прокралась к двери, за которой он исчезал недавно. Ощупала её осторожно. Потолкала чуть-чуть. Дверь, разумеется, не поддалась.

Шарик! Ей бы такой шарик, как у него! Обыскивать? Страшно…

Как же он называется? Ведь Василевс показывал ей такой вчера утром?

Алевтина поспешила на кухню. Роботы выполняли все её прихоти — еда, питьё, платья, может, дадут и шарик?

— Хочу… — она растерялась. Как же он называл ей эти шарики?! Баси? Васи? Маси?

Роботы сочувственно жужжали, не понимая, и шарика не несли.

Расстроенная Алевтина затребовала второй диванчик, здесь хватило жестов и тыканья пальцем, пристроилась там и задремала почти рядом со своим прынцем.

Проснулась она, когда перевалило за полдень. Стол был накрыт. Василевс исчез.

* * *

— Не в духе? — усмехнулся Ибароб.

Василевс потрогал самолечащую повязку и поморщился. Жаловаться Ибаробу на выходку Бестирима смысла не имело.

Ибароб управлял доходами. Если он поставит свою подпись — пусть Бестирим хоть на дерево лезет, ничего не получит! И нечего махать ручонками и лязгать зубами!

— Не в духе, — не стал лукавить Василевс. — Планировал провести эти часы со своей оче, но обстоятельства вынуждают быстрее собрать нужные подписи. Мой проект — дело серьёзное. Конкуренты наступают на пятки.

— Она — часть эксперимента? — не удержался от вопроса Ибароб. — Все говорят — это что-то небывалое! С виду — как настоящая женщина!

— Если я сумею продолжить эксперименты, такую женщину сумеет приобрести любой нужный государству человек, — хитро усмехнулся Василевс.

— Возможно, уже сформировалась очередь? Ведь все хотят такую же… Вот я бы… — Ибароб расцвёл в улыбке.

Василевс замялся. Он сам ещё не разобрался в устройстве Алевтины. Мог ли он кому-то обещать такую же оче прямо сейчас? Нужны были исследования: долгие, тщательные. Но высокие чиновники настойчивы. Придётся рисковать…

Ибароб взял договор и начал его пристально изучать.

Его собственная оче, разумеется, лива, вздыхала в своём углу.

Василевс нервничал. Если бы Алевтина так не размокла, разревевшись как ненормальная, если бы не уснула потом так сладко, он взял бы её с собой. Можно было бы усадить её сейчас в ноги, погладить по волосам.

Она давала ему незабываемые ощущения покоя и нежности. Даже её воспитанием и гигиеной он занимался не по обязанности, а с удовольствием. А в какой-то момент ему даже показалась, что он лупит жену, зажав между коленями её беспутную рыжую голову.

Ситуация с женщинами была невозможной. Невообразимой. Такие, как Алевтина, обещали здешним мужчинам нервную разрядку с самыми широкими возможностями. Одно дело возиться с девой-русалкой…

Он глянул на тосковавшую по бассейну ливу. Грустная, неопрятная. По её внешнему виду можно было понять, что управляющий чиновник плохо заботится о ней. Вон и хвост у неё блёклый, и чешуя выпадает.

Пренебрегает утренним массажем? Сам он сегодня тоже не досмотрел, и Алевтина осталась неухоженной, эмоционально нестабильной.

Василевс обругал себя непечатно и снова потрогал повязку: «Ельти бы взяли этого дурака Бестирима!»

Понятно, почему Ибароб хочет такую, как Алевтина. Хотя даже не подозревает ещё, как приятно шлёпнуть её утром по круглой упругой попке. Даже мерещится, что она не оче, а… О-о…

Василевс вспомнил жену и нахмурился. Этого монстра — попробуй, шлёпни. Как бы она сама ему башку не свернула при случае. Такая мука этот секс. И так важен для продолжения рода…

Ибароб изучил договор, вопросительно улыбнулся, и Василевс кивнул. Очередь так очередь. Добудет он и Ибаробу «почти настоящую» женщину.

— Только я умоляю вас, чтобы никто посторонний… — Василевс прижал руки к груди. — Эксперимент в зачаточном состоянии. Такие оче — на вес трансурановых элементов, как вы понимаете…

Конечно-конечно! — пробормотал Ибароб.

Глаза его масляно блестели.

* * *

Алевтина пообедала в одиночестве. Долго гоняла роботов, заставляя себя заучивать всевозможные слова. Василевс хочет слов? Пусть он будет доволен.

Вдруг мелодично щёлкнула входная дверь и через минуту в кухне образовался слегка бледный, но вполне бодрый прынц.

Алевтина по привычке сжалась от страха и дурных предчувствий, но Василевс был — сама галантность. Он повёл её в гардеробную, показал два новых изумительных платья.

Пока она одевалась, прынц скрылся в единственной комнате среднего коридора, и вышел оттуда весёлым и непринуждённо болтающим по-русски.

Алевтина выдохнула. Она несмело улыбнулась и вложила наманикюренную роботами руку в его волосатую лапищу.

Они пили музыкальное вино в подводном кафе, наблюдая за резвящимися русалками.

Вино нужно было набирать в рот и слушать мелодию, а потом — загадывать желание и глотать. Алевтина долго думала, и всё-таки загадала «проснуться».

Потом она пыталась называть блюда и предметы. Василевс не запрещал ей делать ошибки, но ехидно хихикал, и игра ей быстро наскучила.

Алевтина нервничала: они сидели в стеклянной кабинке и не слышали, о чём говорят прочие посетители, но таращились-то на неё так, словно в кафе привели слона!

Потом они отправилась покататься по озеру на лодке по ярмарке из таких же лодок: на каждой что-нибудь продавалось. Накупили сладостей и корма для рыбок, что то и дело выпрыгивали из воды.

Народу было много, но женщин вокруг снова не наблюдалось. А вот мужики плавали рядом толпами. В основном компаниями или в одиночку. Из десяти — только двое были с рыбо-девами, жалобно топорщащими сохнущие жабры, а один явился с большой лысой птицей. На него тоже оглядывались.

— У вас совсем нет женщин? — осмелев, спросила Алевтина.

— Совсем, кара миа, — согласился Василевс.

Он был весел, да и выпил немало.

— А как же — продолжение рода? — спросила Алевтина и покраснела.

Дело в том, что когда она спала на этом проклятом диванчике, ей приснился Василевс. И намерения у него были вполне конкретные. И Алевтина его почему-то совсем не испугалась.

— Продолжение рода сопряжено со страшным риском и унижениями, кара миа, — подумав, сказал Василевс. — Слышала про паучих, которые съедают своих самцов?

— Съедают самцов?

— Да, кара миа.

— Но самцы-то есть, — не подумав выпалила она. — Может, это вы съедаете своих самок?

— Королева моя! — Василевс от смеха чуть не подавился пирожным, которое жевал. — Как можно! Ведь потомства тогда точно не будет. Но риск… Мы очень рискуем, чтобы обзавестись наследниками.

Он не разозлился, услышав откровенные вопросы, хотя вчера утром сердился по поводу и без.

— Значит, самцы ваши просто боятся размножаться? И заводят себе русалок, которые уж точно их не съедят?

— Да, кара миа. Заводят себе королев. Мы называем их оче. Чтобы любить, почитать, одевать, развлекать, заботиться.

— А потомство?

— А тогда идут к настоящей женщине. Некоторые… Гм… Спасаются. И даже могут выкрасть детей и воспитывать их.

— А другие дети?

— Если самец не способен похитить детей, их воспитывают паучихи. Повзрослевших самцов они выбрасывают из гнезда, а девочки остаются жить с ними. Такая семья особенно опасна — самца могут сожрать и тёща, и жена.

— Значит, секса у нас с тобою не будет? — уточнила Алевтина.

«Я радуюсь, — думала она. — Я же — радуюсь?».

— Нет, кара миа. Ты не можешь принести мне детей, — покачал головой Василевс. — Секс — дело сложное, долгое и ответственное. И для этого есть жена.

— А если тебя съест э-э… твоя паучиха, что будет со мной?

— Конечно, перед этим я отправлю тебя домой, не волнуйся.

— Я проснусь?

— Ну, конечно!

— А зачем я должна знать твой язык? Ведь ты можешь сам говорить со мной?

— Когда один, кара миа. Только когда один. Или дома, или если мы уединимся за столиком в кафе, в лодке. В обществе — это будет неприлично. А я хочу бывать с тобой в обществе. Хочу показать всем, что ты способна говорить. Что ты — феномен, идеал.

— А когда я смогу гулять в саду, а не в кусочке сада? И все эти запертые комнаты? — она вздрогнула, вспомнив про Синюю Бороду.

Он усмехнулся.

— Выучишь язык — и весь дом будет открыт для тебя. Я помогу тебе выучить его, кара миа.

— Тогда, может… э-э… Может быть… Заключим договор? Я старательно учу язык, а ты… э-э… В общем, ты больше не будешь меня бить? Я стану тебе идеальной спутницей, как тут у вас и положено.

Она жалобно посмотрела на Василевса. В животе у неё зачесалось и заёкало.

Он покачал головой.

— Но почему? — взвилась она. — Ты мне не веришь?

— Нет, кара миа, не верю. Женщины — ленивы и неспособны ухаживать за собой. Чешуя их тускнеет, характер портится! А у меня — большие политические планы. Я мечтаю попасть на правительственный приём со своими открытиями. Я — учёный. У меня — огромное будущее. Если ты подведёшь меня…

Он нахмурился, привстал и направил лодку к плавучим лавочкам с сувенирами.

— Апартэ!

Она знала уже, что это — «идём».

Они шагнули из лодки в лодку. Там… Там продавали плётки. Всех мастей и размеров!

Алевтина просто одеревенела. Колени у неё подогнулись. Она-то уже почти привыкла к нему, а он… Он!

Да как он может! Гад! Сволочь! А она уже думала, что он!.. Что они!..

Василевс не замечал её состояния. Он долго перебирал плётки, потом поманил её и предложил выбрать из трёх.

Алевтина зарыдала, и он быстро приобрёл все три, расплатившись стеклянными шариками из коробочки. Теми, что помогли ему сегодня открыть дверь.

4

Спать ночью она и не планировала. И вообще еле-еле дождалась ухода Василевса.

Как только он исчез за дверью, Алевтина вытерла слёзы, высморкалась, решительно прошлёпала на кухню, собрала всех роботов и потребовала:

— Каси!

«Пчелы» не посмели возражать. Одна из них принесла прозрачный шарик и вложила в протянутую ладонь.

Алевтина зажала шарик в кулаке и направилась в средний коридор, где была дверь, которую Василевс открывал с помощью этого «каси».

Она прижала шарик к двери.

Ничего.

Прижала крепче.

Села и заплакала.

Встала. Зажмурилась, вспоминая движения Василевса: может, он покрутил шарик?

Она попробовала покрутить. Шарик выпал. Попробовала ещё раз… И… дверь приоткрылась! Не полностью, но протиснуться было можно.

Алевтина всхлипнула, взяла у пчелы платок, высморкалась. Протиснулась кое-как. Хлопнула в ладоши, зажигая свет.

Перед ней открылась огромная комната, уставленная приборами. Но на приборы Алевтине было чихать, потому что впереди, вместо противоположной стены, лежала её маленькая уютная квартирка! Однушка! С торшером. С зелёненькими обоями! Со старым маминым диваном, с новым телевизором «Сонни»!

Она всплеснула руками и бегом понеслась домой!

И врезалась со всего маху об стеклянную стену.

Дом был недоступен. Она застряла в этом страшном царстве сновидений! Как муха в аквариуме! Как дура в иллюзиях! Как!..

Алевтина плакала, кричала, пинала стену. Стекло не поддавалось.

Она изломала приборы, чтобы было чем царапать и бить. Она налила лужу воды, проверяя, не растворится ли в ней прозрачная стена.

Ближе к утру, посмотрев на устроенный в лаборатории Василевса разгром и вспомнив его хмурые брови и страшную плётку, Алевтина решила повеситься. Благо, железяк и треног всякого рода в лаборатории хватало.

Роботы громко верещали, почуяв неладное, но мешать хозяйке не смели. Алевтина притащила из спальни чудесную батистовую простыню, разорвала её на полосы, сплела косичкой в крепкую верёвку.

Сначала она хотела использовать рукоятку большой железной машины, а потом обнаружила в стене над ней отличный крюк.

Она залезла на машину, привязала к крюку верёвку, соорудила петлю.

Ей стало страшно. Умирать не хотелось, но это же сон? Она ведь умрёт тут, а проснётся уже за стеклянной стеной, дома, верно? И всё будет хо-ро…

Она же хочет домой? Выбраться из этого дурного сна! Домой!

Алевтина перекрестилась, как сумела. Шагнула к краю машины, глянула вниз: высоко, метра полтора, не меньше…

Она попятилась, пытаясь встать поудобнее, но ноги совершенно одеревенели и каждое шевеление давалось с трудом. Тогда Алевтина начала елозить ступнями, пытаясь подобраться поближе к краю, поскользнулась и… рухнула вниз!

Шею дёрнуло, но крюк не выдержал её веса и обломился. Она упала на пол и получила упавшим крюком по голове.

Было больно и обидно. Алевтина села, почесала быстро набухающую шишку, окинула мутным взором лабораторию… И увидела, как широко открывается условно «входная» дверь!

Ей не оставалось ничего, кроме как потерять сознание, оттягивая справедливую кару, но даже этого она сделать не сумела, и её настиг рёв Василевса:

— Кара миа!

Он был в ярости от учинённого ею разгрома!

Алевтина задохнулась от ужаса, и только тут свет наконец предупредительно померк в её глазах.

Очнулась она от шума.

— Ты чуть не убил её, скотина!

— Но таре ми мато! Я же делал как надо!

— Мерзавец! Тварь! Да если бы я знал, что ты с ней сделаешь!

Василевс размахнулся, как мог широко, и влепил себе кулаком в челюсть!

Голова его дёрнулась. Левая рука вцепилась в правую, и он начал, ругаясь, бороться сам с собой!

Алевтина потёрла саднящий затылок, встала.

Лаборатория никуда не исчезла. И за стеклом всё так же маячил знакомый интерьер.

Она начала по стеночке пятиться к стеклу, к своему дому. А вдруг там появился проход?

Василевс, сообразив, что жертва очнулась, перестал бороться с собой и кинулся наперерез. Алевтина завизжала, понеслась изо всех сил… и со всего маху ударилась об стекло.

Взвыв от обиды и боли, она сползла на пол и прижалась всем, дрожащим от страха, телом к скользкому холоду. Из глаз, а потом и из носа — потекло. Слабая она была на нос.

— Не подходи к ней! — заорал Василевс и врезал себе кулаком в грудь.

Потом он взял плоский прямоугольник на подставке, похожий на двухстороннее зеркало и поставил рядом.

От прямоугольника упала тень, покачалась, уплотнилась… И Алевтина узнала в ней… Нет, не Василевса!

Тень тоже была кривоногой и в трениках, но лысоватой, с толстым носом и не такой волосатой!

Это был её сосед! Василий Степанович! Странноватый прилипчивый пенсионер!

— Сволочь… — прошептала Алевтина, роняя слёзы с подбородка на пол.

— Сволочь! — согласился Василий Степанович с чувством. Он стал уже совсем плотным. — Этот гад уверял меня, что будет тебя любить! Кому ты у нас нужна была, Алька? В тридцать лет — старая дева? А здесь бабы — на вес золота! Он учёный. В каком-то роде — он мой двойник в параллели миров. Он создал проекцию моей личности, и я сумел слиться с ним здесь, чтобы помогать ему. А потом мы вдвоём вытянули из нашего мира тебя. Фантастически сложная работа! Я был так рад, такой интересный проект… Я же, ты понимаешь, отставной физик. В институте теперь что — лекции на полставки?.. — Василий Степанович расплылся в улыбке, потом спохватился, замялся…

— А-а почему — меня? — всхлипнула Алевтина.

— Ну ты же знаешь, что с бабами у них тут — швах. А у меня — не так-то много знакомых, к кому можно запереться домой, поставить аппаратурку. Ну, ты помнишь, я тебе кабельное телевидение тянул? Ну, вот параллельно и… Он обещал относиться к тебе, как к королеве. А ты — молодая ещё, симпатичная и без мужика. Ты уж прости меня, дурака, я позаботиться о тебе хотел, как о дочке.

Василевс взвыл, заспорил, жестикулируя, и Василий Степанович перевёл:

— Васька говорит, что делал, мол, всё как надо. Что к королевам у них тут именно так и относятся. Мол, ничего для тебя не жалел. Даже лучшую плётку купил, самую дорогую, широкую, мягкую, чтобы кожу не поцарапать. И через полгода ты бы у него блистала на всех приёмах. Дом бы тебе подарил, бассейн, лодки летучие. Может, останешься? Где ты в нашем Ухрюпинске найдёшь себе дом и летучие лодки?

Алевтина только качала головой и всхлипывала, украдкой сморкаясь в рукав халата. Она уже совершенно не верила в происходящее и мечтала об одном — срочно оказаться дома.

— Тогда — ну его, Василевса, — согласился Василий Степанович. — Пошли, я тебя назад отведу. Ну её, королеву эту, да? Ты и так — ничего себе. Мужичка найдёшь, деток родишь.

Василий Степанович подошёл к стеклу и потёр его стеклянным шариком.

Шариком!

— Идиотка!.. — прошептала Алевтина.

Василий Степанович взял её за руку и потянул домой. Ноги почему-то не слушались, шикарный пушистый халат стал тяжёлым, ожерелье на шее тянуло вниз.

Василевс не мешал. Он сидел на полу лаборатории, прямо в луже, устроенной Алевтиной, сжимал голову и шептал: «Кара миа».

Василий Степанович дёрнул за руку замешкавшуюся «королеву», и они шагнули в пыльную тесную однушку.

Алевтина оглянулась — мир Василевса таял, превращаясь в стену, покрытую новыми зелёненькими обоями.

* * *

Алевтина думала, что на работе её потеряли, но Василий Степанович объяснил, что это в параллельном мире прошло три дня, а у них дома — два часа тридцать две минуты.

Особенных откровений Алевтина от него не добилась. Научный эксперимент, мол, и носи — не марай.

Мир Василевса был сложен, Василий Степанович тоже не успел его как следует изучить. И вообще он был зол, что она ему помешала. Такой проект сорвала. Вот потерпела бы ещё чуть-чуть, он бы, возможно…

В общем, вечера объяснений не вышло. Василий Степанович вспылил и ушёл к себе, хлопнув дверью.

Алевтина пила чай одна, глядя в пустую зелёную стену. Ей чего-то мучительно не хватало.

Она сняла ожерелье и красивый пушистый халат — последние напоминания про мир Василевса. Ожерелье она спрятала в корзину с грязным бельём. Потом застирала измусоленный обшлаг рукава. Высушила феном. Запихала халат поглубже в шкаф. Переоделась в родное и знакомое домашнее платье модели лапсердак. Только бельё, чужое и шикарное, не сняла. Привыкла она к нему.

Алевтина долго смотрела телевизор, ворочалась. Ходила на кухню за валерьянкой и новопасситом. Но усталость всё же взяла своё, и она задремала.

Спала плохо: снился Василевс, поедаемый женой-паучихой. Алевтина подскакивала в ужасе, хлопала в ладоши. Потом вспоминала, что нужно включить торшер, дёргала верёвочку, разглядывала знакомую мебель.

После пятого кошмара нервы её не выдержали. Алевтина встала, надела свой лапсердак, взяла из холодильника бутылку коньяка, которую держала там для возможных походов к гинекологу, вышла в подъезд и постучалась к соседу.

Сосед тоже не спал. Он корпел над математическими расчётами, мечтая, видимо, прорваться во вселенную Василевса без его помощи. У него даже возникли кое-какие идеи по переналадке аппаратуры.

Алевтина посмотрела на его печальную лысину в венчике редких волосиков, и поняла: она готова на всё, чтобы забыть случившееся.

Одёрнула халат, соблазнительно, как ей казалось, выставила голую ногу. Взялась травить пошлые анекдоты — про поручика Ржевского и про то, как поймал Дерипаска Рыбку… Гадко хихикала.

Сосед откровенных намёков не понимал, вёл себя с ней, как с дочкой, интеллигентно шутил, демонстрировал свои многочисленные работы по физике твёрдого тела. Рассказывал, как подло его вышибли на пенсию с родного предприятия, а потом и в вузе перевели на полставки. И как он мог бы всем доказать теперь, но вот — не вышло.

Хороший он был мужик, сосед Василий Степанович. Пожалел девчонку — удумала же вешаться, нарушил заманчивую сделку с Василевсом, о чём сожалел и даже плакал, когда у бутылки показалось дно.

Алевтина слушала его и тихо ругалась про себя словами, которыми строители в процессе наклейки обоев заменяют всю, мешающую им работать, лексику.

Она даже напиться как следует не сумела! Хлебнула коньяка на голодный желудок, желудок заболел, и Василий Степанович заварил ей чаю.

Алевтина сидела, трезвая, злая и горько шутила про себя, что замшелая девственница и старый импотент — самая подходящая компания.

5

Утром как раз начался понедельник, и Алевтина отправилась на работу. В старых неудобных туфлях, в блёклом бесформенном плащике, с зонтиком, третий год дышащим на ладан.

От порога она вернулась. Обутая, протопала к шкафу. Посмотрела — висит ли на месте пушистый халат?

Халат висел.

Интересно, а прозрачный шарик «каси» — она куда дела?

На улице было слякотно, хотя в мире Василевса все три дня стояла чудесная погода.

Коллеги вели себя привычно. Повышения зарплаты не ожидалось. И вообще на горизонте не ожидалось ни-че-го — только серые-серые будни. Каждый день. И телевизор по вечерам.

Добравшись домой с работы, Алевтина первым делом увидела оставленные ею же грязные следы.

Не очень, конечно, грязные. Так, насыпалось чуток. Протереть бы быстренько тряпкой или всосать пылесосом — делов-то? Но она вдруг разнюнилась, швырнула в холодильник кефир, словно он и был во всём виноват, пнула, подвернувшийся под ноги тапок, босиком прошлёпала в комнату и открыла шкаф.

Халат висел.

Алевтина достала его, сунула руку в карман и обнаружила там прозрачный шарик каси. Значит, она и впрямь сунула его туда ещё в лаборатории.

А если потереть им стекло?

Алевтина вздохнула, вернула шарик в карман, а халат — в шкаф, и пошла ужинать кефиром.

Ночью, измучившись от бессонницы, она встала, подошла к зеркалу в прихожей — а вдруг да подойдёт? Ну, ерунда же, да? Ну не стену же тереть? Там же было стекло, верно?

Или попробовать оконное стекло?

Было в комнате ещё одно зеркало, но маленькое — Алевтина туда не пролезла бы, откройся там дверь. Потому она решила ставить эксперименты в прихожей.

Или надо было всё-таки в комнате?

И вообще — зачем ей это? Разве она хочет увидеть этого Василевса? Ведь он же — маньяк?

Или он просто дикарь, а она не сумела ему объяснить? Не перевоспитала? Не подключила этого дурака, Василия Степановича, чтобы он втолковал Василевсу, что в России с женщинами так не обращаются?

Ведь им же надо было сначала поговорить втроём? Рассказать, что земные бабы — не паучихи? Они… Они нежные, трепетные! Они не могут работать за гроши офисными мышами. Не могут без роботов, которые будут готовить еду, убирать, чинить…

А ещё… Им… Им нужен хоть какой-нибудь прынц, пусть даже и волосатый!

Алевтина достала халат, вытащила шарик и… потёрла им зеркало.

Конечно, ничего у неё не вышло.

Она сунула шарик в карман лапсердака и на всякий случай всё-таки надавила обеими ладонями на стекло.

И провалилась в него вся, только мелькнули босые ноги.

* * *

Василевс открыл единственную дверь левого коридорчика, быстро переоделся в серый мешковатый костюм и, спустя пару минут, уже пробирался в темноте по тесной грязной улочке мимо низких домов, больше похожих на логова.

Перед одной из дверей он замер, прислушался. Потом тихонечко постучал.

В доме раздался приглушённый рёв. Василевс вздрогнул.

Дверь открылась, пахнуло кислым запахом давно немытого тела.

— Где ты шлялся, животное?! Ночь на дворе! Опять по бабам ходил? — жена, дородная, рыжая, всколоченная, стояла на пороге вонючей комнатушки со скалкой.

Он едва успел увернуться. Скалка врезалась в стену и с хрустом надломилась.

Жена взвыла от злости.

— Ах, тварюга! Где я теперь возьму такую хорошую скалку?

Она швырнула обломками в Василевса, но тот опять успел увернуться.

Жена ушла на кухню, загремела там жестяными мисками. Он разулся и надел тапочки, хотя в доме было не особенно чисто.

«Кто виноват, — размышлял он грустно, — что женщины не гнездятся и не размножаются, среди техногенных прелестей усовершенствованного мужчинами мира? Что им не нужна стерильная чистота и прекрасные одежды? Что, оказавшись среди дворцов и бассейнов, они сходят с ума от тоски и безделья?»

Мир мог рухнуть, если бы он не стал двойным — в одной параллели мужчины, в другой — их жёны. Вот только тот, кто первым распараллелил реальность, не знал ещё, что параллелей этих может стать со временем слишком много…

Василевс тяжко вздохнул и поплёлся на кухню.

Мужчины испробовали всё, включая искусственное размножение. Тщетно. Их род мельчал и мог исчезнуть совсем. И тогда было решено отселить женщин. Создать им необходимые для выживания условия — грязь, грубость, отсутствие элементарных удобств. Разделив реальность пополам, учёные выдохнули, решение показалось им тогда идеальным. Но тут же нашлись умники, расщепившие реальность ещё раз, и ещё. И в этих расщеплениях народ Василевса всё дальше отодвигался от человекоподобности к хаосу и порождениям его.

Теперь миров вокруг много и расщепления продолжаются. Но все они ведут не туда. В этом и состояло его открытие: он нашёл мир, похожий на его собственный, мир Алевтины. Надежду на спасение и чувственную стабильность.

Уходя утром «на работу», Василевс возвращался в привычную ему параллель с дворцами и бассейнами, но к вечеру нужно было снова спускаться в клоаку скандалов, крика… Она, Алевтина, стала его отдушиной, лучом света во тьме.

Что же он сделал не так? Русалки млеют от подобного обращения. Нежный утренний скандал, хороший массаж сращения хвоста и позвоночника…

Может быть, Алевтина устроена иначе?

Да ну, все они одинаковые — или секс, или массаж, чтобы не унывали. А секс у него только с женой. Секс делает из женщины монстра, это доказано многократно. Ему не нужны два монстра. Он отказался бы и от жены, если бы не наследник.

Или всё дело в его глупом желании говорить с Алевтиной? Он слишком торопил её слабенький мозг, ведь Василий Степанович не мог сидеть в его сознании бесконечно. С языком следовало поднажать, вот он и перенапряг нежные женские синапсы. И чуть не сломал игрушку!

Разговорчиков захотел, кретин. Надо было тихонечко, постепенно! Правильно Василий Степанович набросился на него. Он-то знает пределы мышления своих баб!

Василевс смерил взглядом мощную спину супруги и в очередной раз подумал, что лучше бы уж она его съела, как он соврал Алевтине.

Алевтина… Его, как наяву, опахнуло её тонкими ароматами.

А вдруг она уже успокоилась? Она ведь такая умница… Может, дать и ей немного времени на раздумья? Думают же они чем-то, эти бабы? Может, она поймёт его? Передумает?

— А ну марш в кровать! — рявкнула жена.

И Василевс поплёлся исполнять супружеские обязанности, пытаясь задавить в зачатке мысль о том, что секс с Алевтиной был бы поинтереснее их утреннего массажа.

Думать нужно было о размножении. Мужчины тоже много чего потеряли. Иногда, чтобы зачать наследника, требовались годы и годы тяжёлой еженощной работы. И только в сказках можно было прочесть, что когда-то всё было иначе.

А у него сейчас — такой стресс… Нарушенный контракт с Василием Степановичем, невыполненные обещания чиновникам…

Ибароб ждёт от него новую оче, а у него и своя-то сбежала!

Ничего, ведь будет камран! Он найдёт, сумеет открыть другой путь в мир соблазнительных человекоподобных королев!

* * *

Алевтина, отплёвываясь, вынырнула и в панике замолотила руками, поднимая брызги.

Кругом была вода! Бескрайняя! Теряющаяся в дымке, поднимающейся со всех сторон!

Где же дом? Зеркало? Зелёненькие обои? Где роскошный дворец Василевса?

— Васили-и!..

Дыхания не хватило, и она хлебнула воды.

Теперь Алевтина точно знала, чего она хочет. Всё, что угодно, только бы не утонуть! Тело от страха стало твёрдым, руки ослабли. Её неумолимо тащило вниз…

* * *

Василевс не хотел идти на спектакль, ведь он вполне мог встретить там Минострала или Ибароба. Но деньги были получены, и требовались контакты с техническими специалистами. А в его мире дела принято было обсуждать в театрах и на концертах.

Он уселся пониже, чтобы не особенно бросалось в глаза вынужденное одиночество. Не нашёл в себе сил начать переговоры перед спектаклем: сидел и смотрел в никуда.

Наконец он заметил, что с потолка начали опускать гигантский аквариум-сцену. Сегодня зрителей ждали танцы русалок.

Кругом бурлила жизнь, шли переговоры, заключались сделки, и только Василевс грустно и бездумно наблюдал, как снижается гигантский шар — магнитная сфера с водой — как бултыхается в ней какая-то зазевавшаяся русалка. Ныряет, бьёт голыми пятками…

Пятками?!

Василевс, расталкивая тех, кто ещё поднимался между рядов амфитеатра, бросился к аквариуму. Там, пуская пузыри и беспорядочно молотя конечностями, тонула его Алевтина! Его оче! Его королева!

Он вскинул руку, нарушая магнитное поле аквариума, и вода обрушилась на него, вместе с мокрой задыхающейся нерусалкой.

Женщиной. Его женщиной.

Content

Кристиан Бэд
Чего ты хочешь, женщина?

1

2

3

4

5