Идеал воспитания дворянства в Европе: XVII–XIX века

Владимир Берелович, Владислав Ржеуцкий, Игорь Федюкин

Европейское дворянство и эволюция его идеала воспитания

* * *

Можно ли применительно к «длинному» XVIII веку говорить о едином европейском дворянстве, было ли у дворянства различных европейских стран и регионов достаточно общего, чтобы сделать возможными сопоставления между ними?[1] Вопрос этот может показаться риторическим, но от ответа на него зависит и сама возможность – или невозможность – сравнивать образовательные идеалы дворянства европейских стран и созданные им в эту эпоху системы обучения.

Разумеется, мы не первые, кто ставит такой вопрос: начиная с Монтескье, Гизо, Токвиля и вплоть до Макса Вебера ролью дворянства в истории Европы интересовались очень многие. В их трудах вопрос о единстве европейского дворянства часто оказывался неразрывно связан с двумя другими: с вопросом о его происхождении, его романских или германских корнях и с вопросом о границах территории, которую мы готовы считать «Европой». Подъем экономической и социальной истории в XX веке поставил целый ряд дополнительных вопросов: о зарождении, развитии, хронологических и географичеких границах «феодализма», о характере отношений между крестьянами и сеньорами. При этом исходные проблемы ничуть не стали менее актуальными.

На протяжении последних десятилетий, впрочем, историография двигалась скорее к отказу от широких обобщений в сторону дифференциации подходов и более пристального изучения отдельных кейсов. Тем не менее потребность в обобщении как таковом никогда не исчезала, а сейчас, как кажется, опять приобретает особую актуальность – может быть, именно благодаря появлению большого числа специальных исследований. Можно отметить несколько вышедших в последние десятилетия монографий и коллективных трудов, среди которых наиболее систематической попыткой описания дворянства стал двухтомник под редакцией Хамиша Скотта[2]. Компаративный подход просматривается и во многих более специальных работах, посвященных тому или иному «национальному» или региональному дворянству, особенно если речь в них идет о XVII и XVIII веках. При этом само понятие дворянства, которое вошло в оборот и, как казалось, раз и навсегда закрепилось в результате трансъевропейской циркуляции понятий именно в период Нового времени, было вновь поставлено под вопрос некоторыми историками, изучавшими его происхождение[3].

Что касается российского дворянства, то вопрос о самой возможности его сопоставления с дворянством тех или иных западных стран или с западным дворянством в целом стал предметом для самых разных, зачастую прямо противоположных суждений историков и, шире, всех, кто, начиная с XVI века, на этот счет высказывался, – западных и российских путешественников, писателей, философов, вельмож, политических деятелей. Среди историков этот вопрос ставили, с конца XIX века, А. В. Романович-Славатинский и В. О. Ключевский, а позже, во второй половине XX века, Марк Раев, Майкл Конфино, Роберт Крамми, Исабель де Мадариага[4]. Конечно, российские и западные историки в принципе никогда не сомневались в существовании российского дворянства как такового. Однако относительно поздний характер его признания государями – Петром Великим в законодательном акте 1714 года, затем Петром III, освободившим дворян от обязательной службы в 1762 году, и, наконец, Екатериной II с ее Жалованной грамотой дворянству 1785 года – делал само понятие «дворянство» в России еще более неопределенным, чем в западных странах, что подталкивало к рассмотрению российского дворянства как особого случая. Заметные расхождения мнений по этому вопросу порой выливались в оживленную полемику, делая необходимым более точное определение понятия дворянства. Поэтому изучение «периферийного» российского случая в сравнительной перспективе представляет интерес не только для истории России, но и для европейской истории.

В своих «Записках», написанных в конце XVIII века, кардинал де Берни определял дворянство так:

Профессия военного или законодателя – первый отличительный признак дворянина; древность и родовитость семьи – второй; известность, добытая либо благодаря величию свершенных подвигов, либо благодаря величию заключенных брачных союзов, – третий; власть и господство над некоторой частью государства – четвертый; наконец, необходимые и основные признаки истинного и великого благородства суть чистота происхождения, состоящая в потомственном наследовании истинно благородным отцам и матерям, и достоверность происхождения, которая должна доказываться прежде всего общественным мнением, историей и, в частности, семейными документами, не внушающими подозрений[5].

Принадлежность к военному или административному сословию, несение государственной службы, благородное происхождение, обладание властью на местном уровне, общественное признание – эти выделенные кардиналом де Берни критерии по сути в сжатом виде воспроизводит и Екатерина II в ее «Грамоте на права, вольности и преимущества благороднаго российскаго дворянства» (статья A1). Она пишет: «Дворянское название есть следствие, истекающее от качества и добродетели начальствовавших в древности мужей, отличивших себя заслугами, чем обращая самую службу в достоинство, приобрели потомству своему нарицание благородное». Однако приступая к рассмотрению особенностей дворянства в той или иной стране, мы неизбежно сталкиваемся с целым рядом дополнительных параметров, таких, например, как существование в данном обществе законных путей к приобретению статуса дворянина (и каких именно?); степень зависимости провинциального дворянства от монархии; сравнительная важность военной и административной профессий; иерархическое расслоение в пределах самого дворянского сословия; возможный многонациональный и многоконфессиальный характер дворянства, раскалывающий его изнутри; относительная численность дворян в каждом конкретном обществе; чрезвычайно важный вопрос о способе наследования титулов и владений; представления о дворянской чести; набор ценностей, определяющих дворянскую идентичность. Список подобных параметров может быть продолжен.

Сочетание этих различных элементов – в зависимости от эпохи, страны и относительного значения каждого из них – определяет множественность типов дворянства и позволяет проследить конкретную историю местного дворянства с присущими ему особенностями. Так, во всех европейских монархиях, даже в России, можно начиная с конца XVI века отметить усиление роли «дворянства мантии» («профессия законодателя» по Берни), но во Франции этот процесс был более широким и продолжительным, чем в любой другой стране[6]. Принуждение дворян к службе в армии в Пруссии-Бранденбурге при Фридрихе Вильгельме I весьма похоже на то, что Петр Великий делает примерно тогда же в России, сближая эти социальные группы двух стран и в некоторой степени отдаляя их от дворянства остальной Европы, традиционно сохранявшего значительную степень личной свободы. Или возьмем формирование сословия пэров (peerage) в Англии: хотя, разумеется, во всех европейских странах определенные круги дворянства пытались, с большим или меньшим успехом, образовать элиту элит, законодательно оформить политические привилегии местных магнатов им удалось только здесь. Подобные примеры можно было бы множить: типология дворянских сословий приобретает различный вид в зависимости от выбранных критериев описания.

Как же в этом случае обстояло дело с российским дворянством? Было ли оно «европейским»? Даже если ограничиться историками, спектр суждений достаточно широк. На одном полюсе мы находим, например, работы Майкла Конфино, утверждавшего в одной из своих статей, что российское дворянство безусловно отличалось от аналогичных сословий Центральной и Западной Европы, но не больше, чем эти сословия отличались друг от друга[7]. Однако большинство других историков (Марк Раев, Исабель де Мадариага, Доминик Ливен, следующие в этом отношении за российскими авторами XIX и начала XX века) склонны, скорее, считать, что российское дворянство стояло по отношению к Европе особняком. Не притязая разрешить этот спор, ограничимся указанием на несколько возможных путей исследования проблемы.

– Численность и состав. Часто пишут, что российское дворянство было крайне малочисленным, – видимо, с целью подчеркнуть контраст между этой группой и крестьянской массой. В конце XVIII века в России, исключая польские, прибалтийские области и Украину, насчитывалось 105 тысяч дворян обоего пола при общей численности населения 11 миллионов, – таким образом, доля дворянства составляла 0,95 %. Это очень небольшая социальная группа, если сравнивать с аналогичными показателями в Польше (от 8 до 10 % населения) или Испании (4,6 %), но все же превосходящая относительной численностью французское дворянство (0,5 %)[8]. В абсолютных показателях, однако, это довольно значимая группа, и ее присутствие в обществе было вполне заметным. Уже здесь, однако, видна еще одна проблема: а кого именно мы должны включать в состав «российского дворянства» в многоциональной империи, как соотносятся между собой понятия «имперская элита» и «российское дворянство»? Даже смоленская шляхта сохраняла свою юридическую и служебную обособленность вплоть до середины, а культурное своебразие и отдельную идентичность – вплоть до конца XVIII века, а то и позднее. Что уж говорить об украинской старшине и других этнических и конфессиональных группах! Исследование Людмилы Посоховой показывает, насколько малороссийская старшина отличалась от русского дворянства, в том числе в отношении своего образовательного идеала и стратегий. Впрочем, подобная гетерогенность дворянства Российской империи не уникальна: мы находим ее по всей Европе, от Великобритании до владений Габсбургов.

– Дворянство и государственная служба. Как и в других странах в тот или иной (обычно древний) период их истории, российское дворянство находилось в подчинении у монарха, служа ему и тем самым «отечеству». Надо, однако, иметь в виду, что в России, начиная с XVI века, дворяне принуждались к такой службе и, что важно, это принуждение было чрезвычайно ужесточено при Петре Великом. Подчиненное положение российского дворянства в XVII и начале XVIII века, пишет, например, Крамми, сближает его скорее с элитами Османской империи, чем с европейскими дворянами[9]. Даже после 1762 года на российском дворянстве по-прежнему лежала печать подчиненности государству, тем более, что лишь небольшая его часть могла вести «достойный дворянина» образ жизни за счет доходов от поместья, для большинства же служба в армии, в гражданской администрации и при дворе была необходимым источником средств для существования, но она также становилась и частью этоса дворянина[10]. По мнению некоторых историков, это положение во многом объясняет особое политическое развитие России[11]. Впрочем, добавим мы, прусское дворянство пережило сходную эволюцию, хотя, видимо, в менее унизительной форме.

Как справедливо указывают историки, большую роль играла Табель о рангах 1722 года, которая увязывала доступ к дворянскому достоинству со службой государю, тем самым облегчая доступ недворянских элементов к этому сословию[12], в то время как в монархиях Западной Европы принадлежность к дворянству была, как иногда представляют, основана на принципе наследования. На это другие историки не менее справедливо возражают, что и в Англии, и (хотя и в меньшей степени) во Франции дворянство не было в XVIII веке закрытой кастой и постоянно подпитывалось притоком буржуазных элементов; что служба государю как источник «чести» и как моральный императив была очень важна и для западноевропейского дворянства (например, французского)[13]; наконец, что табели подобного рода были созданы в Дании, Швеции и Пруссии раньше, чем в России, которая лишь следовала этим образцам. Предполагается, что для России была характерна исключительно высокая значимость этой иерархии чинов в жизни дворян: мы привыкли считать, что чем бы дворянин ни занимался, им владела постоянная, доходившая до настоящей одержимости забота о восхождении по ступеням Табели. Насколько, впрочем, этот стереотип соответствует реальности, нам еще предстоит выяснять[14].

– Связь между государственной службой и владением землей. Изначально существовавшая в любой стране, в случае российского дворянства связь эта была особенно прочной и длительной: разорвана она была, наконец, лишь при Петре Великом, когда государственная служба стала обязательной, а поместья по своему статусу сравнялись с вотчинами. Кроме того, на протяжении XVIII века дворяне требовали и наконец добились монопольного права на владение крепостными крестьянами, которые – еще одна особенность России – составляли их главное богатство. Российские монархи продолжали раздавать в награду за оказанную службу и пустые земли, и населенные поместья, и эта практика сохранялась вплоть до царствования Александра I. На протяжении всей первой половины XVIII века, однако, право владения и унаследованными, и благоприобретенными имениями не было ничем гарантировано, так что монарх мог забрать дарованное обратно. Всего с 1700 по 1755 год насчитывается 128 случаев конфискации земель осужденных или впавших в немилость сановников, в частности в результате смены государей и дворцовых переворотов[15]. Эта практика, прекратившаяся только с воцарением Екатерины II, была одним из главных источников беспокойства для тогдашних вельмож, в то время как в остальной Европе ничего подобного не наблюдалось.

– Древность и титулы. Вымирание многих древних родов, прежде всего в XVI, но также в XVII и XVIII веках, было не специфически российским явлением, а результатом естественных демографических процессов – с той оговоркой, что правление Ивана Грозного, последствия которого ощущались вплоть до Смутного времени, было в этом отношении особенно пагубным. К тому же российские государи – и в этом отличие России от той же Франции – не имели в своем распоряжении альтернативных источников кадров для государственной службы и были вынуждены искать таких людей за пределами России, особенно часто – на Украине и в присоединенных прибалтийских областях; с аналогичной практикой мы встречаемся и в других странах, а именно в монархии Габсбургов. С другой стороны, отличительной особенностью России было то, что вплоть до воцарения Петра единственными титулами, передаваемыми по наследству, были княжеские, восходившие в основном к правящим семействам Рюриковичей и Гедиминовичей. В XVIII века титул князя иногда присваивается и выходцам из низших сословий, но происходит это крайне редко: можно отметить лишь считаные примеры, причем именно в правление наиболее тиранических государей (один случай при Петре Великом, три при Павле I).

Как и всюду в Европе, в России представители аристократических родов, особенно княжеских, испытывали ностальгию по своему былому величию и враждебность в отношении выскочек – чувства, которые в ряде случаев могли выражаться открыто, как, например, в выступлении князя М. М. Щербатова на заседании Комиссии по составлению нового Уложения в 1767 году. Хотя сегодня историки и склонны делать акцент на подобных настроениях, можно предположить, что они – вероятно, из‐за своего разрозненного характера и вследствие «первичной централизации»[16], осуществленной в XV и XVI веках, – были не так сильны и, главное, не так активно проявлялись, как в дворянской среде на Западе. Насколько эти настроения, следы которых можно обнаружить как в частных документах, так и в проектах реформ, действительно являются эхом пережитой дворянством при Иване Грозном и при Петре Великом травмы, а насколько воспроизводят клише, почерпнутые из западноевропейской литературы, остается пока открытым вопросом. Кроме того, мясорубка, в которой российское дворянство побывало при Иване Грозном и при Петре Великом, в известной мере ослабила в дворянских семьях обостренное ощущение исторической преемственности, характерное для истории дворянства большинства западных стран, даже во Франции и в Англии. Документы Герольдии показывают, что в послепетровскую эпоху большинство определяющихся на службу недорослей не способны ничего сказать о своих предках даже в пределах двух-трех поколений. Впрочем, уже к середине столетия дворяне «вспоминают» своих предков, и способность назвать московские чины (но не обязательно имена) своего прадеда или прапрадеда становится довольно обычной.

– Стратификация дворянства. В имущественном отношении принадлежность к тому или иному слою дворянства определялась в XVIII веке размером имения, выраженным в количестве мужских ревизских душ. Если мы говорим о высшем слое, речь идет о крайне узкой (порядка одного процента) группе помещиков, владеющих более чем 1000 крепостных мужского пола каждый. При этом реальный статус дворянина определялся богатством в значительно бόльшей степени, чем титулом и древностью рода, но таким же во многом было положение английского дворянства[17]. Важно, однако, помнить, до какой степени принадлежность к знати зависела от чина – в этом отношении российское дворянство представляло собой действительно крайний случай. После смерти Петра Великого, однако, сложилась и другая группа, называвшаяся генералитетом: она включала в себя обладателей четырех высших чинов по Табели о рангах[18], образовавших подобие настоящего сословия. В то же время нет уверенности, что такая зависимость статуса от чина всегда и всюду порождала острые противоречия и вступала в конфликт с идеалом древности рода среди аристократии. Что же касается мелкопоместных дворян, имения которых не превышали 100 душ, то во второй половине XVIII века они составляли более 80 % всего сословия и бόльшая часть из них имела не более 20 душ[19]. Еще более, чем для среднего и высшего дворянства, служба была для них необходимостью и единственной возможностью социального продвижения.

В культурном отношении самое бедное дворянство мало отличалось от некоторых недворянских социальных групп: иностранные путешественники в России не раз отмечали, что бедный дворянин по своему стилю жизни иногда больше походил на крестьянина, чем на дворянина. Для высших должностных лиц империи обеднение дворянства и его «недворянский» образ жизни представляли проблему[20]. Впрочем, граница между высшим и низшим сегментами дворянства существовала повсюду в Европе и основывалась в значительной мере на культурных отличиях между ними[21], поэтому можно поставить вопрос о реальной принадлежности низшего сегмента дворянства к благородному сословию.

– Участие в центральном и местном управлении. В отличие от других европейских стран российское дворянство лишь в 1785 году получило от монарха законодательные гарантии своего юридического статуса и личных «вольностей». Впрочем, никаких прав в политическом плане екатерининская грамота российским дворянам не давала, и это не то чтобы обособляло их в сравнении с другими европейскими дворянами, но все же помещало в самую нижнюю точку диапазона политического влияния, каким дворянство вообще могло располагать. Разумеется, главные должности в армии и в системе управления были в большинстве случаев монополизированы высшим дворянством, но юридическая незакрепленность политического влияния российского дворянства не позволяла ему образовать Stand в подлинном смысле слова. Административная реформа 1775 года хотя и предоставила провинциальному дворянству возможность занимать целый ряд оплачиваемых должностей в провинциях и уездах, все же не сделала его носителем политической власти на местном уровне. Безусловно, как заметил М. Конфино, российский помещик нес ответственность за свое имение или, говоря точнее, за своих крепостных, над которыми имел огромную власть, включая во многом и власть судебную[22]. Однако эта ответственность никак не идет в сравнение с теми полномочиями на провинциальном уровне, которыми обладали английские, австрийские, польские и другие дворяне, в том числе (несмотря на их обязательную военную службу) и прусские помещики (юнкеры). Не видим мы, как кажется, и сколько-нибудь консолидированных местных дворянских групп, которые могли бы действовать как политические акторы – самостоятельно или составляя базу поддержки (через патрон-клиентские сети) оппозиционных правительству магнатов. С этой точки зрения слабая региональная укорененность российского дворянства была в Европе уникальным явлением.

– Имения и наследование. В XVIII веке титулы (князей, графов, баронов) передавались по наследству всем потомкам, из которых тем самым составлялись, по меньшей мере в мужской их части, дворянские роды; некоторые историки даже называют такие роды кланами. В XVII веке роды проявляли исключительную активность в борьбе как за чины, так и за право наследования имений; их удивительная способность к социальному самовоспроизводству, которую мы наблюдаем в следующем столетии, еще требует изучения. Однако наряду с титулами сыновьями также наследовались в равных долях и земельные владения; при этом определенная часть отходила и дочерям. Такой обычай наследования, который не смог поколебать даже петровский указ 1714 года, был характерен не только для российского дворянства. Мы встречаемся с ним также в Польше и в некоторых частях Пруссии-Бранденбурга. Следствием подобной практики становилось, как хорошо известно, дробление земельных владений. Поскольку дворянские семьи в России по большей части были многодетными и в них нередко было несколько сыновей, принцип равного наследования закономерно порождал способы поведения, образовательные практики, матримониальные стратегии и личные карьеры, принципиально отличные от тех, которые наблюдались во Франции или в Англии, где старший сын становился одновременно носителем титула и владельцем основного имения. В отличие от аристократов Польши, Дании, Богемии, даже Пруссии российские вельможи все же не преуспели в сохранении своих имений до такой степени, чтобы сформировать устойчивую группу магнатов (впрочем, на сегодня пока еще отсутствуют исследования, которые позволили бы нам составить ясное представление об эволюции крупных дворянских состояний). Российское дворянство пыталось противодействовать процессу измельчания имений, в частности, с помощью матримониальных союзов[23].

Этот краткий обзор позволяет нам представить общие контуры дворянства европейских стран. Среди них выделяются Восточная[24] и Северная Европа, где в сравнении с такими странами, как Англия, Франция, Испания, княжества и герцогства Италии, дворянство было более зависимо от государства, не вполне четко оформлено в качестве сословия (Stand), а порой и ослаблено дроблением имений в результате равного наследования всеми сыновьями. В рамках этой группы стран Северной и Восточной Европы Россия, без сомнения, оказывается вполне сравнимой со своими соседями, хотя и представляет собой, начиная с XVII века, крайний случай[25].

Для понимания своеобразия российского дворянства следует учитывать еще несколько обстоятельств. Первое из них – его относительно изолированное положение: в отличие от любой другой европейской страны (об этой исключительной ситуации часто забывают[26]), российское дворянство не поддерживало почти никаких связей еще с одним привилегированным сословием – православным духовенством, которое в XVIII веке перестало быть его социальным партнером, так же как церковь перестала быть для дворян одним из возможных вариантов карьеры. Второй фактор – хронологический. В России, как уже отмечалось, дворянство начало оформляться как особая консолидированная группа лишь в начале XVIII века как результат социальной инженерии Петра Великого, обязавшего дворян нести пожизненную службу. Понадобилось менее двух поколений, чтобы российское дворянство освободилось от принудительной службы и начало длительную эволюцию, в ходе которой формируется его идентичность как социальной группы. В ходе этой так и не завершенной эволюции оно осуществило – и в этом заключается третий фактор – колоссальный культурный разворот, так называемую «вестернизацию», все заметнее сближавшую его с дворянством Западной и Центральной Европы. Немаловажно, что «вестернизация» происходила с преимущественной ориентацией на дворянство двух западных стран: французское, у которого российские дворяне заимствовали модели социокультурных практик, и английское, которым они все больше восхищались и по образцу которого надеялись утвердить свой общественный и даже политический статус. Наконец, четвертый фактор – воспитание и образование, представлявшиеся российским дворянам наиболее действенным, хотя и дорогостоящим инструментом «процесса цивилизации», но также и важнейшим социальным маркером[27]. Действительно, для дворянства воспитание становится одним из главных средств показать свое культурное отличие (distinction, disctinctiveness). Это сыграло большую роль в воспроизводстве идентичности дворянина на протяжении нескольких веков, что нельзя объяснить только традицией, успешной борьбой за ведущие позиции в обществе или сохранением социальной и экономической дистанции по отношению к другим социальным группам[28]. Во всех этих процессах российская знать, без сомнения, играла роль главной движущей силы.

Следствием вестернизации российского дворянства XVIII века, как предположил еще В. О. Ключевский, стала его оторванность от своих национальных традиций. Этот тезис был подхвачен и развит Марком Раевым[29]. Одной из причин этого «отчуждения»[30], по мнению Ключевского и Раева, было получаемое дворянством европейское воспитание[31]. Подробное изложение и критическую оценку основных тезисов книги М. Раева дал М. Конфино[32], который, в частности, обратил внимание на цену вестернизации[33]. Как уже было сказано, во второй половине XVIII века более 80 % всех дворян в России владели не более чем сотней душ. Около 15 % помещиков владели от 101 до 500 крепостных, и 3 % всех дворян владели более 500 крепостных[34]. Материальный уровень мелкопоместного дворянства не позволял ему мечтать об образе жизни высшего и среднего дворянства, включая воспитание детей, которое те могли себе позволить, – не только заграничные путешествия и домашних учителей, но даже частные школы или пансионы. Для низшего слоя дворянства единственной реальной возможностью получить качественное образование были государственные дворянские школы, подобные Сухопутному шляхетному кадетскому корпусу, которые во многом для этой цели и создавались. Конечно, многие бедные дворяне получали какое-то образование через неформальные каналы – с помощью родствеников, сослуживцев и подчиненных отца и т. д., однако об этих каналах мы знаем мало. Существовала и сеть простейших школ – цифирных, адмиралтейских, гарнизонных, – которыми пользовались в том числе и беднейшие дворяне. Ясно, однако, что этот обширнейший слой дворян не имел собственных средств на хорошее образование. Хотя, как показывают новейшие исследования, грамотность (умение читать и писать по-русски) уже в 1720–1730‐х годах была нормой, а не исключением в среде российского дворянства[35], в подавляющем числе случаев домашнее образование дальше этой элементарной грамотности не шло[36]. Таким образом, если, следуя за М. Раевым, говорить о дворянском воспитании как об одной из причин «отчуждения» этой социальной группы, очевидно, что речь может идти лишь о верхушке дворянского сословия, хотя, конечно, эта группа имела огромный вес в жизни страны. Тем не менее даже если ограничиться высшим и средним дворянством, тезис об оторванности дворянства от своего народа и от русской действительности является, по мнению Конфино, недоказанной и труднодоказуемой гипотезой. Дихотомистский подход, предполагающий, что невозможно сочетать воспитание по западному образцу с любовью к отечеству, страдает анахронизмом, поскольку переносит на людей XVIII века представления более позднего времени, сформировавшиеся под влиянием национальной матрицы[37]. Можно предположить, что для русских дворян XVIII века не существовало таких четких бинарных оппозиций. Как показывает анализ языкового поведения некоторых русских дворян[38], они могли обладать гибридной культурой, позволявшей им актуализировать ту или иную сторону их идентичности в той или иной ситуации – активно использовать иностранные наречия и любить родной язык. М. Ламарш-Маррезе, опираясь на материал переписки и документы дворянских архивов, в одной из своих статей[39] также поставила под сомнение представления об оторванности российского дворянства от своей культуры, разорванности его сознания и существовании у дворянина внутреннего психологического конфликта, о чем писал Ю. М. Лотман. В публикуемых здесь исследованиях вопросы исторической психологии дворянства отходят на второй план, а главное внимание авторов, в соответствии с названием сборника, обращено на проблему создания у дворянства специфического идеала воспитания как непременного элемента корпоративной идентичности, способствовавшего превращению этой социальной группы в полноценное сословие.

* * *

В 2014 году в Москве была организована конференция «Идеал воспитания дворянства в Европе», которая прошла при поддержке Германского исторического института в Москве, НИУ Высшая школа экономики, Высшей школы общественных наук (EHESS, Париж), Уральского федерального университета (Екатеринбург) и Центра франко-российских исследований в Москве[40]. Некоторые из докладов, представленных на этой конференции, были переработаны в статьи, которые мы представляем вниманию читателей в этой книге. Это своего рода панорама традиций и новаций в воспитании дворянства ряда европейских стран (Германия, Франция, Италия, Австро-Венгрия, Россия), начиная с конца XVI и по первую половину XIX века, в которой авторы ставят ряд новых вопросов о дворянском воспитании в Европе и которые показывают, в какой степени мы можем говорить об общеевропейском явлении. Не претендуя на полноту, мы представим здесь основные темы публикуемых исследований.

Идеал воспитания и социальное дисциплинирование

Как формировались у самих дворян представления о должном воспитании детей их сословия и каковы были основные источники информации, которые они могли использовать?

Идеальное представление о воспитании дворянина развивалось или фиксировалось в самых разных текстах. О разнообразии таких источников напоминает Жан-Люк Ле Кам, который посвятил свою статью надгробным речам в Германии XVII – начала XVIII века. Этот жанр предполагал акцент на тех элементах образовательной траектории усопшего, которые вызывали одобрение в его среде. Отклонения от идеала вынуждают панегириста прибегать к риторическим приемам, которые показывают нам, какие этапы образования и воспитания дворянина выбивались из этого канона. Такие панегирики, конечно, не только фиксировали воспитательный идеал данной социальной группы, но и выполняли своего рода перформативную функцию, влияя на распространение этого идеала в дворянской среде.

В чем-то близкую функцию выполняла и пресса, которую изучают Михаил Киселев и Анастасия Лысцова. В России середины XVIII века зарождающаяся пресса активно обсуждает педагогические вопросы, причем авторы этих публикаций были в основном дворянского происхождения. Их представления о необходимости для дворян хорошего воспитания и образования не выглядят, конечно, оригинальными на общеевропейском фоне. Даже идея о вреде чрезмерного увлечения науками для дворянина, которую мы встречаем на страницах русских журналов, была без сомнения заимствована из западноевропейской прессы или воспитательных трактатов – для российской действительности того времени она вряд ли была актуальной. М. Киселев и А. Лысцова правильно указывают на западноевропейский источник этих идей, но, развивая их мысль, можно сказать, что эти публикации очевидно преследуют цель перенести в Россию и перевести на русский язык западноевропейские дебаты о дворянстве. Русские авторы, без сомнения, хотели повлиять на саму практику дворянского воспитания и валоризовать образование как важный для дворянина культурный капитал и как элемент дворянской идентичности. Несомненно при этом, что для них было значимо само появление такой дискуссии в выходящих на русском языке журналах, ведь подобные дебаты были важной частью интеллектуальной жизни в ряде европейских стран. Известно, какую роль представлению русской литературы на главных европейских языках отводил фаворит императрицы Иван Иванович Шувалов, для которого наличие национальной литературы на языке страны было знаком цивилизованного характера общества. Вероятно, появление публикаций о воспитании дворянства в русских журналах этой эпохи следует рассмотреть и как элемент саморепрезентации империи, рассчитанный не столько на иностранцев, сколько на самих русских дворян и усиливавший их чувство принадлежности к европейскому культурному пространству. Показательно, что ряд авторов, о которых пишут М. Киселев и А. Лысцова, принадлежали к близкому окружению Шувалова.

Как показывает Владислав Ржеуцкий, помимо прессы, российское дворянство имело – по крайней мере в теории – доступ к многим другим источникам идей о дворянском воспитании. Можно упомянуть и законодательные акты, и уставы учебных заведений, которые в России публиковались иногда значительными тиражами и в которых читатель мог найти концентрированное представление властей о должном воспитании дворянина. Воспитательные трактаты и другие произведения западноевропейской литературы, такие как «Истинная политика знатных и придворных особ» (русский перевод вышел в 1737 году, переизд. 1745 года), знаменитые «Приключения Телемака» Фенелона (1747), «О воспитании детей» Локка (1759, 1760, 1788) и «Эмиль» Руссо, были хорошо известны в России как в переводах, так и в оригинале. Наконец, для дворянских семей регулярно составлялись «воспитательные планы» (plans d’éducation), хотя позволить себе заказывать такие планы могли лишь весьма состоятельные представители сословия.

Конечно, учебные заведения для дворян также транслировали определенный идеал дворянского воспитания и стремились воспитывать у учеников соответствующие качества. Как показывает Людмила Посохова, через украинские коллегиумы, в которых выходцы из дворянства – слободской и гетманской старшины – составляли значительный процент учеников, иезуитский идеал Ratio Studiorum и латинское образование распространялись в среде казацкой старшины. Коллегиумы нередко поставляли учителей в дворянские семьи, что позволяло воспроизводить эту модель образования. Одной из миссий Кадетского корпуса в Петербурге и Терезианума в Вене было воспитание учеников в верноподданническом духе, а также сближение ключевых групп дворянства этих империй: в этом видели залог устойчивости государства. В России эта политика проводилась при помощи нескольких инструментов: сыновья представителей национальных элит империи целенаправленно определялись в Корпус, где кадеты, представлявшие две главные группы российского дворянства – русских и прибалтийских немцев, должны были изучать язык друг друга. Таким образом, речь не шла об односторонней русификации национальных элит.

Систему взглядов на дворянское воспитание, которая реализовывалась в Кадетском корпусе в Санкт-Петербурге, только с некоторой долей условности можно считать продолжением государственной политики. Речь идет не только о программе обучения (выбор дисциплин, содержания и методов преподавания), но и о контроле над поведением отпрысков дворянских фамилий. Это должно было помочь цивилизовать сословие, которое в период создания Кадетского корпуса (1731) не отличалось светским лоском. Как показывает Игорь Федюкин, эта система была введена благодаря первым руководителям корпуса, в частности Х. Б. Миниху. Речь шла о наборе мер контроля, поощрения и наказания, имевших целью регламентацию поведения молодых дворян и создание у них эмоциональных шаблонов, приличествующих благородному человеку. Кадеты, которые вели себя не подобающим дворянину образом и могли дать пример дурного поведения другим ученикам, нередко удалялись из заведения. О контроле над воспитанием дворянства как средстве социального дисциплинирования пишет и Майя Лавринович. Как известно, при Екатерине II в России было основано учебное заведение для девочек, известное как Смольный институт, с отделениями для дворянок и недворянок. Однако это учебное заведение, конечно, не могло решить проблемы женского образования и формирования определенных культурных рефлексов даже в рамках дворянского класса, поэтому домашнее воспитание еще долгое время будет оставаться господствующей формой получения образования для девочек в дворянских семьях. Хотя власти без одобрения смотрели на неинституциональные формы образования дворянства, которые казались им подозрительными в идеологическом, а иногда и моральном отношении, они не могли полностью изжить эту форму получения образования. Стремлением контролировать данную сферу объясняется создание класса наставниц по инициативе императрицы Марии Федоровны в России в начале XIX века, о котором рассказывает М. Лавринович. Провинциальное дворянство рассматривало этих наставниц как носительниц столичного воспитания и «правильных» знаний и умений. Тем самым должен был обеспечиваться трансфер из столицы в провинцию определенной модели воспитания под чутким контролем властей.

Модернизация дворянского образования и дворянская идентичность

Русское дворянство начала XVIII века и французское дворянство XVII века объединяет одна общая черта – нежелание получать полноценное образование. Именно так нередко представляли и представляют еще и сегодня дворянство этой эпохи, и в какой-то степени это верно. Однако Андреа Бруски и Анни Брютер уточняют картину, что позволяет несколько иначе взглянуть на историю образования благородного сословия во Франции. Действительно, дворянство «мантии», ориентированное на профессии, требовавшие специальной подготовки (например, судейскую), на заре Нового времени чаще получало формальное образование, чем дворянство «шпаги», которое ориентировалось на военные профессии. Однако и для дворянства шпаги времена менялись: усложнение методов ведения войны и военной техники требовало более основательной подготовки. Получать ее в рамках традиционной системы образования, основанной на обучении на латинском языке (например, в иезуитских коллегиумах), было трудно. Педагоги, размышлявшие о путях развития дворянского образования, отмечали, что на изучение латинского (который считался сложным языком) уходили лучшие годы дворянских отпрысков, которые могли быть посвящены овладению дисциплинами, необходимыми для последующей профессиональной жизни. В этой ситуации перевод преподавания на родной язык ученика был альтернативой латинскому образованию. Школа Николя Ле Гра, основанная в г. Ришелье во Франции в 1640‐х годах, о которой пишет А. Бруски, является ранним примером этой озабоченности о способах приобретения дворянством профессиональных знаний и навыков и изучения живых языков. Как показывает Бруски, языки отныне были не просто отдельными предметами, а частью широкой продуманной учебной программы.

Переход на французский как основной язык обучения в этой системе был важен не только потому, что позволял ускорить процесс образования и сделать его более приятным для ученика, но и потому, что общение – как письменное, которому Бруски уделяет особое внимание, так и устное – занимало все более важное место в дворянской идентичности. Поэтому овладение французским и письменные упражнения в нем с использованием соответствующих риторических оборотов позволяли подготовить молодого дворянина к одному из важнейших видов его деятельности. Интересно, что обучение на французском связывалось именно с вежливостью, обучение же на латыни, как считали противники латинизма, вело к педантизму и грубости. Эту связку – может быть, более воображаемую, чем реальную – надо, вероятно, объяснить тем, что высокопоставленные дворянские семьи из числа военных вели активную придворную жизнь, а при дворе хорошие манеры и умение хорошо изъясняться по-французски были необходимым культурным капиталом. Примерно в середине XVIII века французский становится неотъемлемой частью дворянского идеала образования и в России. При этом другие социальные группы – духовенство и, в меньшей степени, те, кого принято называть разночинной интеллигенцией, – живыми языками, и французским в особенности, владели хуже, чем дворянство (во всяком случае дворянство, получившее воспитание), что привело к ощутимому языковому, а значит, и культурному разрыву между этими ключевыми социальными группами. Этот разрыв в России был существенно больше, чем в ряде стран Западной и Центральной Европы[41].

При этом, как показывают и Бруски, и Брютер, латинская образованность все-таки полностью не сдала свои позиции: в школе Ле Гра латинский преподавался, учили его и в семье магистратов Ламуаньон, которой посвятила свое исследование А. Брютер. Аналогичную ситуацию мы видим в колледже Кутелли на Сицилии, о котором рассказывает Катерина Синдони. Более ранние проекты создания учебных заведений для дворянства на Сицилии находились под сильным влиянием иезуитской педагогической модели Ratio Studiorum. В колледже Кутелли, однако, вводят иностранные языки и каноническое и гражданское право, необходимые для профессиональной подготовки будущих членов правящего класса, а латынь отходит на второй план по сравнению с учебными заведениями иезуитов, где она была стержнем всего обучения. На место латыни приходит теперь итальянский язык. Однако и здесь латынь не уходит полностью со сцены, поскольку в колледже она играла некоторую роль в профессиональной подготовке будущих юристов. Примечательно, впрочем, что некоторая модернизация образовательного идеала дворянства, которую мы видим на примере этого учебного заведения, не предотвратила в XIX веке потери традиционной элитой контроля над многими сферами жизни на Сицилии.

Аналогичную тенденцию мы видим в России, с той только разницей, что до конца XVII века здесь не существовало традиции изучения латыни дворянством, поэтому не было и сопротивления преподаванию живых иностранных языков. Попытка ввести латынь в число важных для дворянства предметов, предпринятая в Кадетском корпусе в Петербурге, так и не дала ощутимых результатов. В преподавании разных дисциплин в Корпусе использовались иностранные языки (немецкий и позже французский), которые в каком-то смысле заняли в образовании российского дворянства место, которое латынь занимала в образовании дворянства ряда европейских наций. Поэтому сформулированный Иваном Бецким в 1760‐х годах призыв перевести все обучение дворянских отпрысков на родной язык, то есть прежде всего на русский, соответствовал новейшим тенденциям в образовании западноевропейского дворянства.

Модернизация образования подразумевала, конечно, не только изучение живых иностранных языков и перевод преподавания на родной язык, но и включение в программу новых дисциплин, ориентированных на профессиональную подготовку, или образование новых учебных заведений с модернизированным курсом «наук». Как показывает Ольга Хаванова, венский Терезианум находился одновременно под управлением иезуитов и под патронажем королевско-императорского двора; таким образом, с неизбежностью происходило столкновение разных образовательных идеалов. Венский двор имел, конечно, больше веса в определении учебной программы этого заведения и настаивал на включении дисциплин, которые должны были способствовать созданию в монархии высококвалифицированной бюрократии, в частности естественного права, политико-камеральных наук, с использованием в преподавании немецкого языка, который Мария Терезия хотела сделать главным языком своей бюрократии, вместо традиционного использования латыни. То же стремление к модернизации традиционной иезуитской модели через включение дисциплин, которые интересовали дворянство, мы видим и в украинских коллегиумах, о которых пишет Л. Посохова.

Вопрос о профессионализации оказывается актуальным во второй половине XVIII – начале XIX века и применительно к домашнему образованию, которое было в России главной формой обучения знати, не горевшей желанием сажать своих отпрысков за одну парту с детьми бедных помещиков. Как показывает В. Ржеуцкий, одним из упреков высшему дворянству была как раз недостаточная профессиональная ориентированность дворянского образования, стремление ограничиться дисциплинами, образовывавшими ядро модели, которую один из ее критиков, доктор Антониу Рибейро Санчес, называл «французским воспитанием» – танцами, музицированием, верховой ездой… Эти «дворянские искусства» занимают важное место в образовании дворянства по всей Европе. Они не входили в Ratio Studiorum, однако для дворянина, во всяком случае для семей видного дворянства, они представляли интерес, так как являлись частью культурной идентичности благородного человека и были необходимы в придворной жизни. Противопоставление «дворянских искусств» и профессиональной подготовки, которое мы видим в некоторых воспитательных планах, составленных выходцами из буржуазной среды для российской аристократии во второй половине XVIII века, очевидно, не было неразрешимым: и в Терезиануме в Вене, и в Кадетском корпусе в Петербурге «дворянские искусства» сочетаются с изучением дисциплин, ориентированных на профессиональную подготовку будущего слуги отечества. Однако такая критика в отдельных случаях приводила к отказу от дворянской программы воспитания в ее чистом виде, что мы видим в плане, написанном кн. И. Барятинским для своего сына. В других же семьях, как, например, у гр. Строгановых, несмотря на растущую – даже в рамках домашнего обучения – профессионализацию и перевод образования на родной язык, сохраняются многие традиционные элементы дворянского воспитания и образа жизни. Это проявляется не только во внимании, уделяемом «дворянским искусствам», но и в том месте, которое во внутрисемейном общении занимает французский язык.

Образование, привилегии и социальный лифт

В России идея полезности образования для дворянского сословия уже в XVIII веке нередко связывалась с представлением об образовании как условии карьерного роста. За этим меритократическим взглядом на карьерные возможности дворянства стояли, как полагают М. Киселев и А. Лысцова, относительно небогатые и незнатные дворяне. Таким образом, помимо влияния западноевропейского контекста, в этой дискуссии видна и российская специфика: относительно небогатое, но образованное дворянство не только мысленно возвышало себя над непросвещенным мелким дворянством, но и смело мечтать о конкуренции с вельможами за влияние и должности на государственной службе. Речь, конечно, шла только о претензиях в публичном пространстве, политически пока никак не подкрепленных. На уровне высшей бюрократии Российской империи такие идеи защищал И. И. Шувалов, сам происходивший из среды среднего дворянства. Он был сторонником принуждения дворянства к получению хорошего образования. Как показывают Киселев и Лысцова, Шувалов не смог добиться законодательного оформления этих идей, поскольку в конце елизаветинского царствования его влияние при дворе уменьшалось на фоне болезни императрицы, а царствование Петра III, когда он снова приобрел большое влияние, было слишком скоротечным. Однако сами по себе эти инициативы свидетельствуют как о новом, европейском понимании места образования в дворянской культуре, так и о государственном подходе этого вельможи, видевшего роль образования в создании эффективной бюрократии. При этом Шувалов не готов был поступиться приоритетным правом дворянства на занятие высших государственных должностей: его предложения сводились к уравнению шансов на продвижение по карьерной лестнице для представителей мелкого и крупного дворянства, но не для других сословий[42].

Многие европейские общества в это время двигались уже в сторону модели, основанной на реализации меритократического принципа для всех, а не только для дворян, хотя скорость этого движения была разной в разных частях Европы. Некоторые авторы из дворян признавали за выходцами из любых сословий, получившими соответствующее образование, право конкурировать с представителями благородного сословия за государственные должности. Для России XVIII века подобные идеи были совершенной утопией, однако на практике именно это происходило в некоторых европейских странах. На венгерском примере это показано в статье Виктора Каради. В России наследственное дворянство сохраняет господствующее положение и в армии, и в государственном аппарате, по крайней мере до середины XIX века, а в высших органах власти – до 1917 года. С 1755 по 1850 год доля дворян среди чиновников всех уровней в России уменьшилась всего с 50 % до примерно 44 %, однако количество чиновников росло невероятными темпами в этот период: примерно на 4000 %. Только во второй половине XIX века происходит существенное понижение доли дворян в бюрократии до примерно 30 %[43]. В Венгрии, о которой пишет В. Каради, развитие государственной службы шло в сторону сокращения социальных привилегий дворянства и расширения социальной базы чиновничества, особенно после отмены в 1840‐х годах исключительного права дворян занимать государственные должности.

В этих условиях растет значение университетского образования для дворян, отражая их стремление адаптироваться к меняющемуся миру, в котором профессионализация становится условием удержания своих социальных позиций. Интерес к университету повышается у дворянства в самых разных частях Европы. Так, во второй половине XVIII века, как показывает Л. Посохова, украинская старшина все чаще отправляет своих отпрысков учиться как в Московский университет, так и в германские университеты. Хотя материальные возможности семей не всегда позволяли им реализовать такие стратегии, университетское образование становится частью образовательного идеала украинского дворянина.

В России интерес дворянства к единственному университету страны, Московскому, вплоть до XIX века был весьма ограниченным. До 1770‐х годов университет вообще был больше разночинным по социальному происхождению его студентов; после открытия в 1779 году Благородного пансиона при университете число студентов из дворян увеличилось, но до учебы собственно на университетской скамье дело, как правило, не доходило. Согласно собранным Александром Феофановым данным, сыновья высших армейских чинов (первые три класса по Табели о рангах) обходили стороной не только Московский университет, но даже традиционные дворянские школы, такие как Сухопутный шляхетный кадетский корпус в Петербурге, в котором им пришлось бы учиться бок о бок с шляхетной мелкотой. Они предпочитали домашнее образование, обучение за границей (нередко в университетах германских земель, Лейдена и Страсбурга), а также в элитном Пажеском корпусе[44]. Указ 1809 года подтолкнул дворян к университетскому образованию, ставшему условием получения определенного чина и занятия должностей в государственном аппарате[45]. В результате в первые годы после окончания войны 1812 года количество студентов из дворян в Московском университете хотя и оставалось небольшим в абсолютных цифрах (около 150 человек за период с 1813 по 1817 год), в процентном отношении к остальным группам оказалось огромным, достигнув, по данным А. Феофанова, 70 %. Среди них примерно в равной степени были представлены семьи военных офицеров и чиновников, число же студентов из семей титулованного дворянства было минимальным[46]. В 1823 году среди поступивших в университет студентов дворяне в процентном отношении составляли лишь 52 %, что связано с притоком в университет разночинцев после 1820 года[47]. Однако на такой широкой просопографической базе, как в публикуемом здесь исследовании В. Каради, детальный анализ роли университетов в образовательном идеале дворянства в России XIX века пока не проводился. Поэтому мы не вполне представляем себе, как социальные траектории дворянства соотносились в России с образовательными предпочтениями других социальных групп.

При абсолютном увеличении количества студентов из венгерского дворянства в австрийских университетах В. Каради отмечает уменьшение доли дворян среди общего числа венгерских студентов в университетах Австрии. Это объясняется увеличением количества студентов из недворянских сословий – следствие прежде всего изменений на рынке труда и развития «свободных профессий», для занятия которыми не обязательно было быть дворянином. В отличие от простолюдинов дворян, конечно, больше привлекали военные учебные заведения, тогда как представители недворянских сословий чаще выбирали политехнические и коммерческие специальности и медицину, которые мало привлекали дворянство. Что касается богословия, то для высшей аристократии ее изучение не было интересным (поскольку для магнатов карьера в Церкви не могла быть привлекательной), но представители мелкого дворянства более охотно поступали на богословский факультет (хотя скорее в германских университетах). Интерес к богословским факультетам сближал в Венгрии образовательные идеалы мелкого дворянства и простолюдинов, тогда как магнаты обычно изучали науки, искусства и право. Это, конечно, резко отличается от ситуции в России, где для дворянина церковная карьера была вещью немыслимой, что определило и социальный профиль учащихся соответствующих учебных заведений[48].

В целом, как подчеркивает В. Каради, эти данные хорошо иллюстрируют процесс перехода венгерского общества от феодальной модели к современному национальному государству. В меритократической в своей основе системе приобретаемый образовательный капитал становится для недворянских социальных групп важным преимуществом, позволяющим им претендовать на интеграцию в экономическую и даже, до некоторой степени, в политическую элиту Венгрии. Учитывая этнические различия – преобладание мадьяров среди дворянства и немцев, словаков и евреев среди буржуазии и среднего класса, – в случае Венгрии можно говорить об этносоциокультурной поляризации общества.

Новые тенденции: от Grand Tour и идей Руссо к критике дворянского воспитания

Далеко не всегда просто определить, что более повлияло на распространение тех или иных практик воспитания дворянства – теория, человеческие контакты или изменение общекультурного контекста. Хорошим примером процесса распространения педагогических идей и практик воспитания является Grand Tour.

Как показывает Альбрехт Буркардт, вплоть до конца XVI – начала XVII века в трактатах и учебниках о дворянском воспитании мы не находим позитивных оценок роли путешествия в образовании аристократа, а в XVII веке таковые уже присутствуют повсеместно. Оформление этой идеи происходит, вероятно, одновременно с появлением нового идеала придворного. Согласно Норману Дуарону, этот идеал кардинально отличался от идеала рыцаря: если в конце Средних веков к рыцарским странствиям относились весьма негативно, представляя их как бессмысленные скитания, то в идеале придворного путешествиям отводится важное место. По мысли А. Буркардта, сыграла свою роль и смена парадигмы, влияние Возрождения и, в частности, идей Макиавелли: к приобретению опыта и к поиску знаний уже не относились с таким подозрением, как раньше.

Начиная с этого времени опыт образовательного путешествия, пребывания при зарубежном дворе или учебы в удаленном университете, как пишет Ж.-Л. Ле Кам, «отличал дворянство от других социальных групп и вместе с кровью, доблестью и древностью рода составлял основу его претензий на превосходство в обществе». Как показывает в своей статье А. Буркардт, в Германии XVII века представители патрициата также ориентируются на этот образовательный идеал и включают путешествия в свою образовательную траекторию, обосновывая тем самым собственные претензии на роль «городского дворянства». Эта европейская практика достигла России с некоторым опозданием – примерно в середине XVIII века. Учитывая большую неоднородность дворянского сословия в России – как в материальном, так и в культурном отношении, – неудивительно, что Grand Tour, требовавший значительных финансовых затрат и связей, не нашел здесь широкого распространения, но укоренился в сравнительно узком кругу аристократии, став визитной карточкой этой группы, отличавшей ее от более низких дворянских слоев. Как показывает в своей статье Владимир Берелович, для этого достаточно узкого социального круга были характерны клановость, сочетание обращенности к Европе с любовью к отечеству, сознание своей социальной и культурной миссии. Внимание, которое эти семейства обращают на организацию образовательного путешествия, в частности на поиск достойного наставника и разработку маршрута и деталей образовательной и воспитательной программы, значительные финансовые средства, расходуемые на подобные путешествия, – все это показывает, что Grand Tour серьезно повлиял на воспитательный идеал высшего дворянства в России.

В. Берелович замечает также, что в конце 1780‐х годов в России модель европейского образовательного путешествия, судя по всему, теряет для многих свою привлекательность. В это время часть дворянства отходит от традиционной модели, строго кодифицированной и основанной на принуждении и постоянном контроле, и начинает интересоваться новыми тенденциями в воспитании, которые строятся на иных принципах. Конечно, изменения происходят не в одночасье, и старые формы иногда причудливо сочетаются с новыми, как это можно видеть на примере ряда дворянских семей в России, например семьи княгини Н. П. Голицыной, как это показано в статье В. Ржеуцкого.

Одной из таких новых идей, получивших некоторое распространение в среде высшего дворянства, стала идея дружбы как воспитательного идеала, которую на русском материале исследует Виктория Фреде. Автор прослеживает усвоение некоторыми представителями российского дворянства идеи дружбы между воспитателем, воспитуемым и родителями ученика, получившей достаточно широкое отражение в педагогической литературе века Просвещения, прежде всего в знаменитом «Эмиле» Руссо. На примере общения молодого графа Павла Строганова со своим отцом графом Александром Строгановым и воспитателем Жильбером Роммом В. Фреде показывает, каким образом эта модель привилась в России. Ромм и Строганов-старший были адептами этого нового для России воспитания, основанного на усвоении сентиментального языка как способа не только выражения, но и формирования чувств. Эта модель шла, однако, вразрез как с придворными обыкновениями – и, действительно, она порицалась придворными, которые знали об «опытах», проводившихся в семье Строганова, – так и с традиционным подходом к воспитанию дворянина, основанным на авторитете и власти воспитателя, на контроле за учеником, применении символического и, в отдельных случаях, физического насилия и других наказаний. Именно такое воспитание было наиболее распространенным в России на протяжении всего XVIII века, не исключая и царскую семью[49].

В статье В. Ржеуцкого показано, что многие гувернеры, работавшие в семьях русского дворянства, были проводниками этих новых тенденций и критиками не только традиционного воспитания аристократа, но и самого образа жизни придворного. Порицанию подвергаются самые разные стороны воспитания: набор предметов для изучения, часть которых эти гувернеры считали по меньшей мере бесполезными, а подчас и вредными, – это, как правило, поэзия, литература, иногда даже история, которые следует заменить точными или более практическими дисциплинами, ведущими к получению профессии; «развращающее» влияние театра, от которого следует защитить воспитанников; вредные застольные разговоры придворных, при которых могут присутствовать дети. Авторы воспитательных планов критикуют и саму философию образовательного путешествия, которое, в соответствии с предписаниями Руссо, должно быть средством познания мира, а не завершения учения, начатого по книгам, и которое должно познакомить молодого дворянина прежде всего с его родной страной, в то время как обычно маршрут Grand Tour проходил по зарубежным странам… Не случаен, хотя в чем-то парадоксален тот факт, что эти изменения идеала воспитания дворянина находят понимание – впрочем, относительное – в некоторых семьях высшего дворянства, близкого ко двору, в то время как придворное общество в целом, как было сказано, обычно не поддерживало такие педагогические новинки и эксперименты[50]. Дело, разумеется, в том, что именно высшее дворянство имело возможность путешествовать по Европе, знакомиться с новыми веяниями в педагогике и приглашать на службу гувернеров, обладавших хорошим образованием и нередко исповедовавших демократичные взгляды на воспитание.

Тема реформирования сферы образования дворянства затронута и в статье Виттории Фиорелли, которая изучает либеральный образовательный проект в Неаполе первой половины XIX века. Целью этого проекта было, с одной стороны, сделать публичную сферу доступной женщинам нового правящего класса, а с другой стороны, создать в одном из центров недавно возникшего Итальянского королевства современную модель учебных заведений для девочек, причем не только аристократок, но и представительниц буржуазного сословия.

Критика старой модели образования дворянства, помимо общественной жизни, находила выражение в беллетристике. В русской литературе начиная с середины XVIII века мы видим немало произведений, где те или иные аспекты традиционного воспитания русского дворянина подвергались порицанию. Одним из поздних примеров отражения общественной полемики о воспитании дворянина в России может служить повесть В. А. Соллогуба «Тарантас» (1840). Как показывает в своей статье Дмитрий Редин, живописав весь цикл воспитания дворянина, Соллогуб указал на несоответствие этого воспитательного идеала новым потребностям времени.

* * *

Несмотря на ряд отличий российского дворянства от дворянства других стран Европы, о которых было сказано выше, в области образования и воспитания мы видим между ними немало параллелей. Это касается и модернизации обучения, и роли ряда дисциплин в оформлении особого аристократического идеала воспитания, и растущего интереса дворянства к университетскому образованию… В рассматриваемый период мы имеем дело с невероятно быстрыми культурными изменениями дворянства в России, по крайней мере его среднего и высшего сегмента, которые шли в направлении сближения с дворянством главных европейских стран. Эти изменения происходят на фоне громких успехов русского оружия и территориальной экспансии Российской империи, признания страны в Европе как одного из главных игроков европейской политики, быстрого развития ее экономики и т. д. Этот контекст дает российскому дворянству ощущение стабильности и уверенности в себе, а европейская направленность культурной политики и политического дискурса российских монархов способствует быстрейшему проникновению в дворянскую среду западных моделей дворянского воспитания.

Конечно, в большом числе случаев можно говорить о сравнительно позднем появлении в России этих идей и практик дворянского воспитания и об их заимствованном характере. Это касается и места «дворянских искусств», и изучения иностранных языков, и роли Grand Tour… Эта констатация, казалось бы, с неизбежностью должна привести нас к старому вопросу о неорганичности культуры российского дворянства, впервые сформулированному, как известно, еще литераторами XVIII века, а позже развитому рядом историков. Не предлагая поставить точку в этой дискуссии, мы хотели подчеркнуть высокую степень интериоризации частью российского дворянства моделей поведения европейского дворянина и превращение европейского дворянского воспитания в неотъемлемую часть культурной идентичности русского дворянства, которое не только хотело стать европейским, но и чувствовало себя и во многих случаях было таковым. Это ощущение принадлежности к европейской дворянской корпорации, которое мы видим на многих индивидуальных примерах, могло – вполне органичным образом – сочетаться с любовью к отечеству.

Воспитательные стратегии: какое воспитание и для какого дворянства?

Анни Брютер

Дворянство шпаги и дворянство мантии во Франции XVII века: два идеала образования?

Во Франции, как и во многих европейских странах, построение абсолютистского государства привело к возникновению нового типа дворянина, служившего королю в качестве судейского чиновника (магистрата). В 1604 году магистраты получили право завещать свою должность и чин сыновьям в обмен на выплату особого налога («полетты»), превращаясь тем самым в наследственных дворян. Их называли «дворянами мантии» в отличие от остальных дворян, которые служили королю на поле боя и, соответственно, назывались «дворянами шпаги». Слились ли два разных дворянства в одну социальную группу в отношении образа жизни и культуры после того, как судейские должности стали наследоваться, или же каждая из этих групп продолжала жить и думать по-своему? Этот вопрос, ставший предметом многочисленных исследований, и все еще вызывает споры среди историков.

Возможно, ответить на него поможет изучение образования, которое они давали своим детям: именно в нем долгое время заключалось одно из главных различий между дворянством шпаги и дворянством мантии. С одной стороны, многие дворяне шпаги в рассматриваемую эпоху отрицательно относились к изучению гуманитарных наук[51] и оставались малообразованными, о чем свидетельствуют многочисленные жалобы на их невежество, раздававшиеся в конце XVI – начале XVII века[52]. В 1630 году Никола Фаре сетовал, что при королевском дворе было «немало этих дурных голов, которые по глупости и грубости своей не могут представить, что дворянин может одновременно быть ученым человеком и воином»[53]. С другой стороны, глубокие познания в латинском и римском праве помогали в XVI веке выходцам из буржуазии сделать судейскую карьеру и временно получить дворянский статус. Став благодаря «полетте» наследственными дворянами, они могли, по словам Пьера Бурдье, соединить господство, легитимированное культурным капиталом, как у священников, и господство, основанное на государственной службе, как у дворян шпаги[54]. Тем не менее, хотя французским дворянам мантии были посвящены многочисленные труды[55], вопрос их образования на протяжении XVII века так и не стал предметом отдельного исследования, а недавние книги и статьи, посвященные образованию дворян во Франции в раннее Новое время, рассматривают эту тему лишь мимоходом. К примеру, в самом конце своей монографии об образовании детей из аристократических семей во Франции XVII века Марк Мотли задается вопросом: а следовали ли дворяне мантии примеру аристократии в вопросах образования?[56] Возможно, этот вопрос не удостаивался подробного рассмотрения, поскольку ответ казался очевидным: как хорошо известно, стать адвокатом или судьей можно было лишь при наличии университетского диплома, что, в свою очередь, требовало изучения философии в университетском коллегиуме. Вместе с тем покупка университетского диплома без посещения каких-либо занятий была стандартной практикой на французских юридических факультетах в XVII веке[57] (не говоря уже о том, что некоторые молодые люди добивались особого права занимать должность без диплома). Джонатан Дьюалд утверждает, что дворяне мантии получали полное гуманитарное образование, а дворяне шпаги часто покидали коллегиум, так и не закончив учебу[58], но это не доказывает, что все дворяне мантии посещали коллегиум, поскольку гуманитарные предметы можно было изучать и с домашним учителем. Поэтому мы можем задаться вопросом: каков же был образовательный идеал дворян мантии? Был ли он таким же, как у дворян шпаги? А если нет, в чем заключалась разница?

Отчасти ответ на эти вопросы содержится в книге, впервые опубликованной в 1688 году Адрианом Байе[59]. Байе служил Ламуаньонам, высокопоставленному семейству дворян мантии. В первой части статьи я объясню, кем были Ламуаньоны и почему их взгляды на образование могут считаться показательным примером взглядов дворян мантии. Затем я рассмотрю книгу Байе и проанализирую сформулированную в ней модель образования, что позволит мне оценить различия между моделью, изложенной в этой книге, и соответствующими взглядами дворян шпаги.

Семейство Ламуаньон де Бавиль

Взлет рода Ламуаньонов отражает подъем дворянства мантии в целом. В начале XVI века представители семейства Ламуаньон де Бавиль были мелкими землевладельцами и чиновниками низшего ранга на службе у высокопоставленного рода герцогов Неверских, а позднее они стали членами парижского парламента, высшего судебного органа во Франции в эпоху раннего Нового времени: вскоре членство в парижском парламенте стало передаваться по наследству[60]. Первым представителем рода, сделавшим действительно заметную карьеру, стал Гийом де Ламуаньон (1617–1677). В 1658 году Мазарини и Людовик XIV назначили его первым президентом парижского парламента. Тогда же он достиг большой известности как литератор. В 1640 году он женился на Мадлен Потье, девушке из другой видной семьи дворян мантии, и породнился тем самым со многими заметными фигурами как в парижском парламенте, так и при дворе. В числе его новых родственников был дядя Мадлен, Огюстен Потье, епископ Бовэ, передавший в 1650 году свою епархию племяннику, Никола Шуару де Бузенвалю. Так и возникли связи между Ламуаньонами и некоторыми клириками из епархии Бовэ, в том числе Адрианом Байе.

Двое из сыновей Гийома прожили достаточно долго и сделали карьеру в парламенте и на гражданской службе. Наиболее известен его младший сын, Никола де Бавиль (1648–1724), который в бытность «интендантом», то есть управляющим от лица короля в Южной Франции в 1685–1718 годах, прославился своей суровостью по отношению к протестантам. Что касается старшего сына, Кретьена-Франсуа де Ламуаньона (1644–1709), то он в 1666 году стал членом парижского парламента, в 1674‐м – генеральным прокурором, а в 1690‐м занял должность «президента в шапочке» (président à mortier)[61]. Среди его потомков – Гийом де Ламуаньон де Бланмениль (1683–1772), канцлер Франции, а также Кретьен-Гийом де Ламуаньон де Мальзерб, друг и покровитель «философов», впоследствии защищавший Людовика XVI на суде и гильотинированный в 1794 году. Ламуаньоны, занимавшие высокие государственные посты и связанные многочисленными узами с другими высокопоставленными семьями, принадлежали к высшему слою дворянства мантии.

Подобной семье полагалось покровительствовать ученым людям. В числе друзей первого президента Гийома де Ламуаньона был знаменитый поэт Буало, посвятивший ему несколько своих трудов и регулярно организовывавший у него дома ученые и литературные встречи[62]. Сын Гийома, генеральный прокурор, последовал примеру отца. Он нанял Адриана Байе в качестве своего библиотекаря и воспитателя своего сына и позволил ему опубликовать ученые труды, которые составили ему славу покровителя учености и владельца большой библиотеки. Байе действительно был ученым. Хотя его происхождение было очень скромным[63], в юности он проявил столь выдающиеся умственные способности, что был отправлен в коллегиум и стал священником в епископстве Бовэ. Когда в 1680 году Франсуа-Кретьен начал искать человека, который мог бы заведовать его библиотекой и воспитывать его сына, Годфруа Эрман[64], близкий друг Гийома, рекомендовал ему Байе, прославившегося своей ученостью уже в юном возрасте.

В качестве библиотекаря Байе отвечал не только за составление каталога книг. Он должен был помогать генеральному прокурору в поиске нужной информации среди этого огромного массива текстов. Таким образом, Байе приходилось оценивать каждую книгу, и, конечно, именно это привело его к коллекционированию мнений образованных людей об этих книгах. Итогом стал труд под названием Суждения ученых, впервые опубликованный в 1685–1686 годах[65]. Два года спустя у того же издателя вышла книга о раннем обучении, посвященная воспитаннику Байе. Поскольку там описывались достижения этого конкретного мальчика, нет сомнения, что она печаталась с согласия его отца. Как сообщает биограф Байе, книга хорошо продавалась: многие родители и учителя хотели, чтобы их дети или ученики прочитали ее[66]. Во-первых, она давала много примеров хорошего поведения; во-вторых, факт покровительства со стороны Ламуаньонов, конечно, сам по себе способствовал ее успеху. Именно эту книгу я и проанализирую в настоящей статье[67].

Почему полезно начинать обучение в раннем возрасте

Воспитанником Байе был юный Кретьен де Ламуаньон, маркиз де Бавиль, к которому Байе часто обращается по ходу книги с глубоким уважением и нежностью. Цель книги – помочь мальчику противостоять тем людям, которые предостерегают его от раннего обучения, будто бы представляющего угрозу детскому здоровью и благополучию. Эти люди именуются «противниками обучения», но никогда не называются по имени, возможно из уважения. Мы можем предположить, что против раннего обучения выступали представительницы женской части семьи, более озабоченные физическим здоровьем ребенка, чем его будущей карьерой в парламенте, но это всего лишь предположение. В любом случае способ борьбы с ними, избранный Байе, состоял в том, чтобы собрать воедино как можно больше примеров ценных трудов, написанных очень молодыми людьми. Отсюда и название книги – О детях, ставших знаменитыми благодаря своей учебе и сочинениям, отсюда и ее содержание. Байе не только приводит множество примеров успешной учебы молодых людей (почти всегда мальчиков и молодых мужчин, лишь маленький фрагмент книги посвящен девочкам)[68], но и старательно подчеркивает те случаи, когда эти люди жили долго и счастливо.

Суждения ученых стали результатом работы Байе в качестве библиотекаря, а его книга о раннем обучении свидетельствует о его деятельности в качестве наставника. Рассказывая о сочинениях молодых людей Античности и Нового времени, Байе нередко напрямую обращается к своему ученику, напоминая о том, что он читал или говорил в прошлые годы. Мы узнаем, к примеру, что Кретьен де Ламуаньон плакал, читая отрывок из Наставлений Квинтилиана, где автор рассказывает о смерти своего сына[69]. В восемь лет Кретьен развлекался, применяя на практике правила, изложенные в книжке о латинском стихосложении[70]. Такая игра, однако, по словам Байе, была доступна лишь детям, хорошо знакомым с Вергилием и Горацием[71], а стало быть, восьмилетний мальчик прочел этих авторов хотя бы частично. Поэтому мы можем предположить, что латынь он начал изучать намного раньше. Конечно, он учил и греческий: на определенном этапе Байе напоминает, какое удовольствие доставило мальчику чтение рукописного сборника греческих стихотворений, составленного французским поэтом Баифом в XVI веке и показанного ему знаменитым филологом Дю Канжем[72]. Перечисление всех достижений мальчика, о которых говорит книга, займет слишком много времени, и я ограничусь тем, что приведу еще один пример. В перерывах между занятиями Байе писал книгу, а Кретьен де Ламуаньон читал сборник латинских надписей и в одной из них нашел еще одно имя для списка молодых писателей, составлявшегося его наставником: имя римского мальчика, выигравшего приз на поэтическом состязании в эпоху Римской империи. Байе вставил это имя, а также ученое рассуждение о дате состязания в конце первого издания своей книги[73] (вполне возможно, что книга печаталась постепенно, по мере того как Байе ее дописывал) и не преминул упомянуть в этом рассуждении достижение своего ученика. Возможно, с его стороны это не было лестью. Есть косвенное указание на то, что юный Ламуаньон и правда был известен своей ученостью (которое показывает, насколько близкими были отношения между Ламуаньонами и семейством Ле Телье, родственниками министра Лувуа): именно Кретьен де Ламуаньон открывал заседание, на котором публично экзаменовали 12-летнего сына Лувуа, ставшего библиотекарем короля в возрасте девяти лет[74].

Таким образом, образование Кретьена де Ламуаньона действительно следовало схеме, созданной такими педагогами-теоретиками раннего гуманизма, как Эразм или Хуан Луис Вивес, и воплощенной в многочисленных коллегиумах, открытых в XVI–XVII веках. В них питомцев стремились научить латыни и греческому так, чтобы они в полной мере могли понимать труды древних. Тем не менее в ряде аспектов образование юного Ламуаньона отличалось от того, что мог дать коллегиум. Во-первых, серьезное обучение началось гораздо раньше: как мы увидели, мальчик к восьми годам уже успел прочесть Вергилия и Горация. Кроме того, это образование включало в себя французский язык и историю – предметы, которые Байе считал не менее необходимыми, чем латынь. Мы знаем об этом, потому что Байе снабдил свою книгу собственными многочисленными замечаниями и размышлениями. На определенном этапе он предложил даже собственный план идеального воспитания. В его представлении оно должно начинаться рано, опираться на живость чувств детей и использовать их вкус к играм. Детей нужно учить географии, музыке и анатомии, а также ознакомить их с разными видами оружия, зданиями, памятниками, важными личностями, костюмами, животными и растениями. Религия отдельно не упоминается, поскольку для Байе как для священника было самоочевидным, что она должна быть частью образования. Хотя он и черпал свои примеры среди представителей самых разных верований – христиан и язычников, католиков и протестантов, – Байе никогда не забывал напомнить своему ученику, что католицизм – единственная истинная религия.

Когда мальчик подрос, он занялся изучением истории, мифологии, управления, генеалогии важнейших родов и самых распространенных языков, как мертвых, так и живых[75]: эта программа включала в себя множество предметов, совершенно незнакомых ученикам тогдашних коллегиумов. Дело в том, что их программа ограничивалась пятью-шестью годами изучения гуманитарных наук, а именно латинской и греческой грамматики и риторики, которые преподавали на основе лучших трудов древних авторов[76]. В коллегиумах, предлагавших полный курс обучения, кроме этого преподавали философию, то есть логику, этику, физику и метафизику, на что уходило два дополнительных года; однако на протяжении большей части XVII века учителя философии были вынуждены следовать Аристотелю[77]. Таким образом, живые языки, новая история и современная на тот момент наука не были частью программы обучения в коллегиумах, если не считать тех учеников, у которых были дополнительные частные наставники[78]. Неудивительно, что Байе относился с глубоким презрением к тому образованию, которое давали коллегиумы. С его точки зрения, оно было неэффективно и не учитывало индивидуальные склонности и таланты учеников, не каждому из которых, как считал Байе, могли подойти действовавшие в коллегиуме правила[79]. Более того, он называл учеников коллегиумов «галерными рабами», считая, что они тратят слишком много времени – семь или девять лет – на получение знаний, которые можно освоить гораздо быстрее[80]. Третьей причиной его негативного отношения к коллегиумам был запрет на использование там французского языка: «Таким образом, – писал он, – молодому французу не стоило надеяться, что ему будет позволено свободно изучать французский язык и учиться правильно говорить на нем»[81]. В то же время Байе считал, что большинству домашних учителей доверять нельзя: он очень живо описывал, как недостойные люди обманчивыми речами соблазняют наивных родителей, чтобы те доверили им своих чад[82]. Поэтому он решительно выступал за домашнее образование под родительским контролем или, еще лучше, под руководством самого отца. В книге постоянно восхваляются отцы, самостоятельно обучающие своих детей.

Конечно, ему пришлось признать, что некоторые отцы бывают заняты другими, более важными делами: к примеру, глава парижского парламента Гийом де Ламуаньон или его сын, генеральный прокурор. Будущий прокурор был отправлен в иезуитский коллегиум в Клермоне, как минимум для изучения философии (мы знаем, что он в итоге защитил в этом коллегиуме диссертацию по математике[83]), поскольку это было необходимо для получения университетского диплома. Однако ни Гийом, ни Кретьен-Франсуа не воспитывали своих сыновей сами по весьма уважительной причине, подчеркивает Байе: они посвятили все свое время служению обществу. Но хотя Гийом де Ламуаньон не смог самостоятельно дать образование своему сыну, он намеревался стать наставником своего внука, чему помешала лишь его преждевременная смерть[84]. Похоже, призыв Байе к домашнему образованию вполне отвечал образовательному идеалу семьи Ламуаньон.

Можем ли мы считать, что подобные идеи были свойственны всем дворянам мантии или по крайней мере самым высокопоставленным семьям, относившимся к их числу? Почти все примеры раннего обучения, которые приводит Байе, относятся к дворянам мантии. Единственное исключение – незаконнорожденный сын короля Людовика XIV герцог Мэнский, сочинения которого, написанные в семилетнем возрасте, были опубликованы за несколько лет до того, как Байе написал свой труд[85]. Конечно, Байе упоминает герцога Мэнского и говорит о нем с большим уважением, как того и требовал придворный этикет. Однако это единственный дворянин шпаги в перечне тех, кого Байе приводит в пример своему воспитаннику. Более того, в нашем распоряжении есть и другие примеры того, как в эпоху Людовика XIV мальчики, которых готовили к карьере юриста, получали аналогичное образование. Один из них – Анри-Франсуа д’Агессо (1668–1751), впоследствии канцлер Франции. Он тоже был отпрыском высокопоставленного семейства: его отец, рекетмейстер Анри д’Агессо (1638–1716), получил от Кольбера и Людовика XIV должность интенданта, а впоследствии стал членом Государственного совета. Хотя до нас не дошло сведений о его образовании, Анри-Франсуа сообщает о нем несколько фактов из биографии своего отца, который сам (при помощи наставников) обучал своих детей и даже брал их с собой в дальние деловые поездки и учил их во время путешествия в карете[86]. Обучение заключалось прежде всего в том, чтобы дать мальчику твердое знание латинского и греческого языков, но включало и ряд более современных предметов, например историю. Когда впоследствии Анри-Франсуа составлял программу обучения для собственного сына, закончившего в итоге курс гуманитарных наук и философии, он высказывал аналогичные идеи[87]. Предметы, которые молодой человек должен был изучить сам, включали в себя не только религию и право, но и историю, а также belles-lettres, то есть греческую, латинскую и французскую литературу. Мы видим, что идеал образования у д’Агессо и Ламуаньонов оказывается очень похожим. В обоих случаях можно наблюдать сильную склонность к гуманитарным дисциплинам, стремление быть в курсе современных научных знаний, почтение к отцу (на что указывает обычай писать его биографию[88]), а также готовность отца лично заниматься обучением сына.

Конечно, не все дворяне мантии реализовывали подобный идеал на деле: кому-то не хватало времени, кому-то – способностей. В то же время среди дворян мантии, передававших своим сыновьям в наследство свое положение на королевской службе, было обычным делом завещать сыновьям и свою библиотеку[89], в данном случае выступающую символом образования, которое наследник уже получил или должен был получить. Отсюда можно сделать вывод, что многие, хотя, разумеется, и не все дворяне мантии разделяли приверженность эрудиции, лежавшей в основе образовательной программы Байе и образовательных практик в семьях Ламуаньон и д’Агессо.

Противоречие двух идеалов образования?

Насколько сильно этот идеал образования отличался от того, которому было привержено дворянство шпаги? Мы увидим, что между ними есть как яркие различия, так и существенные сходства.

С одной стороны, эти идеалы были прямо противоположны в отношении физического воспитания. Дворяне шпаги ценили физические навыки и считали необходимым, чтобы их сыновья научились верховой езде, фехтованию и другим подобным «искусствам». Описывая идеального придворного, Никола Фаре в 1630 году заявил, что природное призвание дворянина – быть военным, и добавил, что «неумение ездить верхом или обращаться с оружием не просто очень невыгодно дворянину, это постыдное невежество, поскольку речь идет о самой основе его профессии»[90]. Многих мальчиков, конечно, куда больше привлекала физическая активность, нежели изучение латыни. Примером может служить Луи-Анри Ломени де Бриен (1635–1698): его отправили в коллегиум, но сам он гораздо больше любил упражнения с мушкетом по выходным в компании шестилетнего короля и его пажей, чем ученические будни в коллегиуме[91]. Однако программа физического воспитания, описанная Фаре, выходила далеко за рамки военной подготовки в узком смысле: он рекомендовал заниматься еще и охотой, танцами, игрой в мяч, борьбой, прыжками, плаванием, стрельбой и т. д.[92] Физические упражнения были, безусловно, необходимы, поскольку проявление телесной силы и грации высоко ценилось в обществе, по-прежнему опиравшемся на личные связи. Поскольку при дворе часто ставился балет, особенно важны были танцы[93]. Поэтому и пансионеры иезуитского коллегиума Людовика Великого в Париже также учились и танцам, и музыке, и рисованию, и даже ставили балеты для публики[94].

Соответственно, многие мальчики из числа дворян шпаги покидали коллегиум после нескольких лет учебы и отправлялись в «академии», где они могли упражняться в верховой езде, фехтовании и танцах, а также учиться вести себя среди равных и при дворе[95]. Байе нигде не говорит о необходимости приобретения подобных физических или социальных навыков, но это не означает, что мальчиков из семьи Ламуаньон им не учили: просто Байе, будучи священником, не мог сам быть наставником в подобных вопросах. Тем не менее это показывает, насколько мало Байе ценил достижения подобного рода. Более того, один из его примеров, известный ученый Пейреск, с сильной неохотой отправился в академию, куда его послал дядя-опекун, поскольку главным его интересом было приобретение знаний[96]. Столь заметная разница двух моделей образования, по-видимому, указывает на то, что от двух групп дворянства ожидалось различное поведение. Вероятно, предполагалось, что магистраты, в отличие от дворян шпаги, будут держать себя степенно и сдержанно.

Другое различие двух моделей было связано с отношением к гуманитарным предметам. Хотя учить латынь и гуманитарные науки должны были и дворяне шпаги, и дворяне мантии, первые довольствовались поверхностными знаниями, а от вторых ожидалось, что они будут настолько учеными, насколько это возможно. Как я указывала выше, французские дворяне шпаги долгое время не ценили знание литературы, считая, что она бесполезна для военных. Однако и положение дворян шпаги, и их взгляды заметно менялись по мере того, как росла власть абсолютного монарха и все большее значение приобретала придворная жизнь. В эпоху Людовика XIV от дворянина уже ожидали некоторого знакомства с гуманитарными науками, хотя и не особенно обширного. Как пишет Фаре, «достаточно того, чтобы у него было некоторое представление о наиболее приятных (agréables) темах, которые иногда занимают хорошее общество»[97]. Дело в том, что дворянин использовал свои знания отнюдь не так, как судья или адвокат. От придворного ждали, что он покажет хороший вкус в разговорах о живописи, пьесах или геральдике, для чего он и должен был в какой-то степени владеть латинским языком и иметь некоторое представление о мифологии и истории Древнего Рима. Посол или военный использовали латынь как обычное для того времени средство международного общения. Поэтому не стоит удивляться, что Клод Флери, бывший наставник принцев и автор популярного педагогического трактата, опубликованного в 1686 году[98], постоянно подчеркивает, что латынь нужна дворянам шпаги лишь во время путешествий, то есть для общения с иностранцами, поскольку труды древних авторов можно прочитать и в хороших переводах[99].

Все это полностью соответствует наблюдению Марка Мотли, заметившего, что «придворная аристократия, безусловно, так и не стала относиться к классической древности с тем глубоким почтением, которое было столь распространено среди магистратов и учителей»[100]. Напротив, как не раз повторял Байе, Кретьену де Ламуаньону, как будущему магистрату, предстояло однажды взяться за изучение «тернистой науки» юриспруденции[101]. Стало быть, ему было необходимо как следует изучить латинский язык, чтобы не потеряться в закоулках римского права и юриспруденции, следуя в этом примеру знаменитых гуманистов-правоведов XVI столетия[102]. Даже Флери признавал пользу латинского языка для судей и адвокатов, которая объяснялась важностью римского права[103].

Хотя между образовательными идеалами дворян мантии и дворян шпаги действительно были различия, их не следует преувеличивать. В некоторых отношениях эти идеалы были похожи. Прежде всего, и одни, и другие хотели выйти за рамки программы коллегиумов. Правда, Байе ни разу не упоминает математику, которую приходилось учить будущим военным: именно в эту эпоху артиллерия и фортификация стали важной частью военного искусства. Все остальные предметы, которые Байе перечисляет в своем описании идеального образования, рекомендовали также и дворянам шпаги, в особенности изучение современных языков. Так, Флери отмечает, что молодые дворяне должны выучить немецкий, итальянский и испанский языки[104]. Особенную важность для дворян шпаги приобрело умение говорить и писать на хорошем французском: королевство гордилось расцветом национальной литературы, которая, как считалось, ничем не уступает античной. Возможно, они считали, что должны поддержать стремление своих соотечественников к литературному совершенству. Что более вероятно, они знали, что для жизни при дворе им потребуются не только хорошие манеры, но и умение вежливо изъясняться. Формального обучения французскому языку в это время не существовало. Тем не менее аристократы заботились о том, чтобы их чада были окружены людьми, которые говорили на хорошем французском и могли научить их правильному произношению[105]. Когда дети подрастали, их наставники, обучая их латыни, делали упор на перевод, что позволяло им усовершенствовать и французский язык учеников – как орфографию, так и пунктуацию[106]. Более того, другие предметы – историю, географию, геральдику, математику – им преподавали именно на французском языке. Когда Флери рассуждал о преподавании риторики, он тоже считал, что учеников нужно учить говорить и писать по-французски[107]. Однако программа коллегиумов была построена только на обучении латыни[108]. Многие дворяне шпаги разделяли взгляды Байе на недостатки образования в коллегиумах, полагая, что «обучение на латинском языке приводит к грубости и педантизму в манерах»[109]. Аристократы стремились избежать этих недостатков, воспитывая детей дома или посылая их в особые коллегиумы, принимавшие учеников, которые вдобавок к базовой программе обучались бы еще и у частных учителей. Франсуа-Кретьен де Ламуаньон и Анри д’Агессо выбрали первый вариант, но многие дворяне мантии, в том числе первый президент де Ламуаньон и Анри-Франсуа д’Агессо, выбрали второй.

Главное же сходство двух моделей образования заключается в использовании примера предков ученика как модели для подражания. Дворяне шпаги гордились деяниями своих предков и убеждали своих детей следовать им. Байе тоже пользовался своим собранием имен и жизнеописаний молодых писателей, чтобы вдохновить Кретьена де Ламуаньона на подражание его предкам, хотя их деяния лежали в сфере учености, а не на поле брани. Правда, рассуждая о Пьере де Ламуаньоне, жившем в XVI веке, Байе принимает позу беспристрастности и пишет о нем исключительно как о писателе, а не как о члене семьи Кретьена[110]. Однако от этой беспристрастности не остается и следа, когда речь заходит о двух других героях его книги – Жероме Биньоне и Гийоме де Ламуаньоне. Они оба были знамениты своей ученостью, и оба достигли вершин карьеры: Биньон стал генеральным прокурором (в 1623–1656 годах), а Гийом де Ламуаньон – главой парижского парламента. Байе призывал своего ученика подражать в первую очередь именно этим образцам.

Биньон представлял собой проблему потому, конечно, что не принадлежал к семейству Ламуаньон. Однако он был другом Гийома де Ламуаньона и в некотором роде «вошел в семью». Во всяком случае, именно так об этом писал Байе[111], хотя у нас создается впечатление, что произошло обратное: Ламуаньоны присвоили Биньона в качестве почетного предка своей семьи. Гийом де Ламуаньон учил сына равняться на Биньона, и его сын учил своего сына тому же. Байе сказал своему ученику, что однажды он унаследует портрет Биньона, который Гийом почитал одной из главных имевшихся у него ценностей: следовательно, мальчик должен был брать пример с Биньона в том, что касалось образованности и добродетелей[112]. Интересно отметить, что Ламуаньоны были не единственным семейством, которое использовало имя Биньона для улучшения своего имиджа. Ученый Жиль Менаж в книге по семейной генеалогии, которую он написал для своего племянника, хвастался, что его отец, адвокат в провинции Анжу, был любимцем Ролана, отца Жерома Биньона[113]. По всей видимости, связь с Биньонами придавала дополнительный блеск семье Менаж, занимавшей куда более скромное положение среди дворян мантии, чем Ламуаньоны, и стремившейся поэтому отнести такую связь в более далекое прошлое. Изучение подобных связей с высокопоставленными предшественниками в других письменных трудах этого времени может немало рассказать как об отношениях между семьями дворян мантии, так и об их образовательных стратегиях.

Самым главным образцом для подражания, предложенным Байе, был, конечно, сам Гийом де Ламуаньон. На самом деле Гийом не был вундеркиндом, во-первых, потому, что его мать считала, что единственное, чему важно научить ребенка, – религия, а во-вторых, потому, что его наставник был некомпетентен[114]. Тем не менее Байе включил его в свою книгу вместе с другими людьми, которые начали учиться поздно и очень сожалели об этом. Список этих людей заканчивает книгу. Он начинается с Сократа и Платона и, в хронологическом порядке, заканчивается Гийомом де Ламуаньоном. Хотя и помещенный в конец списка, Гийом тем не менее занимает в книге много места. Байе посвящает ему больше текста, чем кому-либо другому, и описывает его в стиле близком к агиографии. Прежде всего, при помощи образа Гийома де Ламуаньона Байе пытается увлечь ученика, подчеркивая любовь к нему деда и его надежды на прекрасное будущее внука[115]. И дело не только в том, что Гийом де Ламуаньон хотел быть наставником своего внука[116], а мальчик должен был однажды унаследовать портрет Биньона, который его дед так ценил[117], но и в том, что он должен был стать и наследником библиотеки (которая, как и картина, на момент написания книги принадлежала его отцу)[118]. Подобно ему, Франсуа-Анри д’Агессо, безусловно, тоже намеревался сделать своего отца образцом для собственных детей – и поэтому напрямую обращался к ним в его биографии.

В целом обе семьи приняли идеал династической преемственности от отца к сыну, типичный для дворян шпаги и для королевских семей, хотя он и противоречил традиционной преемственности, освященной обычаем, в которой женщины играли более важную роль[119]. Возможно, именно это объясняет происхождение семейного спора о том, насколько рано Кретьен де Ламуаньон должен был начать учиться. Можно предположить, что его мать заботилась о здоровье ребенка больше, чем о его будущей карьере. В любом случае, хотя Ламуаньоны и д’Агессо считали нужным изучать гуманитарные науки, эта модель династической преемственности некоторым образом трансформировала традиционную гуманистическую программу обучения. Домашнее образование или обучение в пансионе оказывались более предпочтительными, чем коллегиум, так что модель образования приближалась к той, что была принята у дворян шпаги.

Итак, можно ли сказать, что образовательные модели дворян мантии и дворян шпаги противоречили друг другу в раннее Новое время? Они, несомненно, различались в XVI веке, когда обедневшие дворяне шпаги пытались вернуть себе богатство и власть в сражениях, а юристы погружались в свои штудии. Однако уже в следующем столетии две образовательные модели стали все больше напоминать друг друга: дворяне мантии, теперь наследовавшие свой статус, постепенно перенимали династическую модель, свойственную дворянам шпаги. Ориентация на примеры отцов и предков была очевидным образом позаимствована дворянами мантии именно у дворян шпаги и напоминает о неоднозначности дворянской идеологии. Считая себя более одаренными, чем обыкновенные люди, дворяне признавали и необходимость для наследников быть достойными своих титулов. В этом же ключе рассуждал и Гийом де Ламуаньон, намеревавшийся передать свои ресурсы, связанные с карьерой (библиотеку и портрет Биньона), старшему из своих наследников, но только при условии, что он будет образованным человеком. Если бы он им не стал, библиотека и портрет перешли бы следующему образованному человеку в семье[120]. Как для дворян шпаги, так и для дворян мантии обучение детей означало моделирование их личности с целью подготовить их для предназначавшейся для них карьеры. Впрочем, это верно лишь до определенной степени. Личные склонности и пристрастия должны были приниматься во внимание, что косвенно подтвердил и сам Байе, радовавшийся любознательности своего ученика[121].

Вместе с тем книга Байе – памятник той эпохи, когда власть дворян мантии достигла своего апогея. В карьере Гийома де Ламуаньона воплотилось их могущество, впоследствии по ряду причин ослабевшее. Или, если выразиться точнее, после того как Людовик XIV ограничил стоимость должностей, возник разрыв между двумя группами дворян мантии: теми, кого можно назвать «аристократией мантии» (генеральный прокурор и президенты палат парламента), и прочими членами парламента («советниками»)[122]. Ламуаньоны, безусловно, принадлежали к первой категории. Сохранили ли они верность латинской и греческой литературе в следующем веке? Воспитывали ли дворяне мантии, стоявшие ниже в иерархии, своих детей так же, как и Ламуаньоны? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимы дальнейшие исследования.

Людмила Посохова

Нобилитация казацкой старшины Гетманщины и Слободской Украины и эволюция стратегий воспитания в ее среде в XVIII веке

В середине XVII века в результате событий Хмельниччины возникли такие историко-административные регионы, как Гетманщина и Слободская Украина[123], ставшие частью Московского государства. В силу этого сложилась иная политическая и социальная реальность, а казачество со временем переформатировалось и изменило свои функции. Новая социальная элита на указанной территории формировалась из казацкой старшины и частично из старой шляхты. Уже в конце XVII – начале XVIII века обозначилось ее обособление[124]. В XVIII веке казацкая старшина проходила нобилитацию в Российской империи, в результате чего ее права стали тождественны правам российского дворянства. Процесс нобилитации повлиял на формирование представлений о воспитании детей, определил некоторые изменения или корректировку представлений о воспитании, уже существовавших в казацкой среде. Целью данного исследования является реконструкция стратегий и программ воспитания детей полковой и сотенной старшины Гетманщины и Слободской Украины в XVIII веке. В первой части статьи мы определим особенности казацкой старшины Гетманщины и Слободской Украины как социального слоя. Затем выделим «реперные» точки стратегий воспитания казацкой старшины (домашнее обучение; коллегиумы и университеты, специальные заведения для дворян). Наконец, в третьей части статьи кризис «латинского образования» будет соотнесен с поиском новых ориентиров, связанных с приобретением дворянского статуса.

«Новая шляхта»: полковая и сотенная старшина Гетманщины и Слободской Украины

Вопрос о воспитательных идеалах, стратегиях и программах воспитания довольно многочисленной украинской казацкой старшины на сегодня остается открытым. Исследователи, которые обращались к теме воспитания детей в семьях казацкой верхушки, делали это на примерах семей генеральной старшины (Ханенко, Марковича), то есть высшей прослойки общества. Поскольку таких семей было немного, есть основания полагать, что историки анализировали их особенный, порой уникальный опыт. Соответственно, его вряд ли уместно «механически» экстраполировать на представителей сотенной или полковой старшины (которая со временем станет уездным и губернским средним и мелкопоместным дворянством).

В XVIII веке казацкая верхушка в целом переживала непростой процесс становления групповой идентичности[125]. Многие историки считают, что в середине века она уже трансформировалась в украинскую шляхту, которая отождествляла себя со знатью польского времени[126]. Особенно стремительно процесс формирования шляхты протекал в Слободской Украине, территория которой, на границе со Степью, активно заселялась в XVII–XVIII веках. К особенностям этой украинской шляхты относится ее намного большее количество в сравнении с числом дворян в центральных районах империи, при значительно меньших размерах поместий и сравнительно небольшом количестве зависимых крестьян[127]. Безусловно, эти обстоятельства влияли на выработку жизненных стратегий, среди прочего обусловливали желание небогатой шляхты идти на государственную службу[128]. На этом фоне размышления казацкой старшины о воспитании своих сыновей как избранных представителей казачества особенно интересны[129].

При том что проблема формирования воспитательных идеалов казацкой старшины недостаточно исследована, в современной научной литературе распространено мнение, что в последние десятилетия XVIII века в вопросах воспитания детей она начала активно подражать российскому дворянству, в частности распространившейся моде на французских учителей, манеры, этикет[130]. По сути, именно так ряд авторов формулируют воспитательные идеалы этой социальной группы. На наш взгляд, такое представление выглядит несколько упрощенным. Эти авторы не учитывают, что украинские земли в составе Речи Посполитой достаточно длительное время были частью так называемой «латино-христианской цивилизации». На этой территории успешно действовала сеть иезуитских коллегиумов[131], протестантских гимназий, других школ, в которых на практике реализовывали сочетание принципов гуманитарно-филологического образования с религиозно-нравственным воспитанием, а теоретическим основанием выступали нормы pietas litterata («просвещенного благочестия»)[132]. О процессах культурной адаптации свидетельствует факт использования западноевропейских образовательных форм в практике православной церкви. Как известно, в XVII веке выдающийся деятель православной церкви киевский митрополит Петр Могила сумел использовать опыт и традиции иезуитских коллегиумов Речи Посполитой для создания сходных по форме православных учебных заведений, в результате чего возник Киевский коллегиум (затем академия)[133]. По этому образцу в начале XVIII века были основаны и другие православные коллегиумы – Черниговский, Харьковский и Переяславский[134]. Эти учебные заведения влияли на формирование образовательных и воспитательных стандартов/идеалов шляхты, в том числе и новосозданной. Углубленное исследование православных коллегиумов позволило охарактеризовать их как феномены юго-западного вектора[135] продвижения европейского доклассического университета.

Безусловно, необходимо учитывать этот канал «вестернизации», что позволяет лучше понять процесс распространения новых культурных явлений в Центральной и Восточной Европе и установить тот социальный слой, который прежде всего их воспринимал.

Стратегии воспитания казацкой старшины: реперные точки

Поскольку представители полковой и сотенной казацкой старшины не оставили развернутых педагогических текстов, для реконструкции основных стратегий и реперных точек воспитательных программ были собраны разрозненные рассуждения авторов воспоминаний, фрагменты переписки и других эго-документов. Так стало возможно восстановить сознательно принятую многими старшинскими семьями линию воспитания детей, включавшую институциональный аспект и формулировку целей воспитания. Важную роль для понимания этих процессов имеют также идеи, высказанные интеллектуалами, включенными в казацко-старшинскую среду.

Первый этап «программы» воспитания детей казацкой старшины – домашнее обучение. Отсутствие интереса исследователей к домашнему образованию объясняется акцентированным вниманием к общественным формам образования. В большинстве работ по истории образования в Российской империи, написанных в XIX – начале ХХ века, звучали выводы о том, что «как семейное, так и пансионное образование было мало удовлетворительно. Конечно, отдельной семье, живущей в провинции, нанять хороших учителей было не только трудно, но прямо невозможно»[136]. Подобные оценки надолго закрепятся в историко-педагогической литературе. Хотя в последнее время европейские и российские историки начали проводить такие исследования, сдерживающим фактором для их развития называется немногочисленность и труднодоступность источников даже по отношению к семьям столичной русской аристократии конца XVIII века[137].

И все же отдельные свидетельства, упоминания и ремарки позволяют говорить о типичных, повторяющихся элементах и приемах воспитания в среде казацкой элиты. Важно отметить, что характерной чертой старшинского быта XVIII века были занятия со своими детьми грамотой на самом раннем этапе их обучения. Так, Илья Тимковский, сын подсудка поветового суда, впоследствии профессор Харьковского университета, писал, что основам церковнославянской грамоты его обучила мать[138]. Затем, для более серьезной и систематической учебы, в качестве домашних учителей казацкая старшина зачастую привлекала студентов православных коллегиумов или Киевской академии. С этими молодыми людьми заключался договор (так называемые «кондиции»), определявший условия и срок работы в качестве домашнего наставника. Это была традиционная практика, к которой прибегали как отдельные семьи казацкой старшины, так и несколько семей, объединяя свои материальные ресурсы[139]. Подчеркиваем, что это явление было характерно именно для украинских земель. Исследователи давно обратили внимание что заключение кондиций в XVIII веке не было распространенной практикой в великороссийских землях, поскольку значительно меньше была потребность общества в образовании, а также в силу «молодости» духовных школ[140]. Владимир Берелович, изучая образовательные стратегии русских аристократов, пришел к выводу, что нанять нескольких домашних учителей в России в XVIII веке было по карману лишь немногим состоятельным людям[141]. Однако на землях Гетманщины и Слободской Украины наличие академии и коллегиумов, которые могли предложить обществу достаточное количество потенциальных учителей, делало приглашение учителя и заключение с ним кондиций весьма распространенным явлением в среде казацкой старшины. К слову, студентов коллегиумов в качестве домашних учителей охотно приглашали и русские вельможи, военные и чиновники, пребывавшие на службе в этом крае, жившие в одной среде с казацкой старшиной. Так, учителем детей острогожского подполковника Ивана Шевякова в 1747 году был студент Харьковского коллегиума Гавриил Венецкий. Учителем графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского, когда ему было 13 лет (в конце 1730‐х годов), был приглашен студент Черниговского коллегиума Тимофей Сенютович[142]. В городах, в которых существовали коллегиумы, возникло репетиторство, когда к подготовке старшинских детей привлекали и преподавателей. Например, учитель Харьковского коллегиума Яков Толмачев (будущий профессор Петербургского университета) оставил воспоминания о занятиях репетиторством в семьях харьковских помещиков[143].

Образовательный уровень студентов коллегиумов, которых нанимали в качестве домашних учителей, был достаточно высок. Образ такого учителя вошел в украинскую литературу с определениями «ученый богослов» и «философ», что фиксировало статус человека, который дошел «в науках» до высших классов. Сохранившиеся контракты показывают, что домашние учителя занимались с детьми казацкой старшины не только славяно-русской грамотой, но и латинским, немецким, французским языками[144]. Например, в 1774 году студент Харьковского коллегиума Фома Момонов заключил контракт с помещиком Острогожской провинции Гавриилом Венецким[145] на обучение троих его сыновей немецкому и латинскому языкам, арифметике и геометрии[146]. В других подобных договорах того времени зафиксировано обязательство учить детей латинскому и немецкому языкам, русскому и французскому, в конце века все чаще – латинскому и французскому[147]. В контрактах подчеркивалось высокое положение учителя в доме: он имел общий стол с помещиком, собственное помещение (комнату) и слугу.

Примечательно, что в текстах контрактов нередко фиксировались обязанности учителя по нравственному воспитанию своих учеников. Одно из «типичных» условий договора гласило, что учитель должен «отвращать» своих воспитанников от «всяких шалостей и приводить сколько возможно к доброму поведению и состоянию»[148]. Конечно, это предполагало наличие высоких моральных качеств у самих студентов. Именно поэтому старшина обращалась к руководству академии и коллегиумов за рекомендациями, подыскивая соответствующие кандидатуры. Характерен ответ киевского митрополита переяславскому помещику Акиму Сулиме в феврале 1790 года на просьбу подыскать наставника для его сыновей, что в тот момент в Киевской академии не нашлось кандидата, отвечавшего необходимым критериям, достойного учить и влиять на ученика примером христианских добродетелей (вскоре он нашелся)[149]. Кстати, эти традиции практически исключали появление в домах старшины людей, «которые лакеями, парикмахерами и другими подобными ремеслами всю жизнь свою препровождали», при этом были приняты в семьи, поскольку невозможно было «сыскать лучших учителей»[150]. Анекдотами и реальными историями о том, как дети помещиков вместо французского языка выучили чухонский, а также замечаниями о других проблемах, связанных с поиском квалифицированных учителей в России, полны мемуары, их достаточно давно отметили и исследователи[151].

Контракты и другие документы фиксируют очевидное желание родителей иметь в своем доме не только учителя, преподающего определенный предмет и приходящего только на время занятия, но также воспитателя/гувернера, постоянно находящегося с ребенком для того, чтобы прививать ему разные привычки и навыки. На этом основании можно утверждать, что на украинских землях с явлением кондиций связано зарождение и института гувернеров. Это важно отметить, ибо в историко-педагогической литературе появление гувернеров обычно относят к более позднему времени, связывают с семьями аристократов и делают акцент на воспитателях-иностранцах и моде на них, пришедшей от российской элиты[152].

Среди языков, которые звучали в семьях казацкой старшины, важнейшую роль играл латинский язык. Во многих воспоминаниях, описывающих домашнее воспитание XVIII века, общим местом было указание на то, что отцы (сотенная и полковая казацкая старшина), получившие «латинское» образование, любили и сами заниматься со своими детьми латинским языком (воспоминания Ильи Тимковского[153], сенатора Федора Лубяновского, писавшего, что отец его был «сам большой латинист»[154]). Это обстоятельство отличает казацкую старшину от российского дворянства, только незначительная часть которого изучала и знала латинский язык[155]. В письмах к сыновьям отцы очень часто подчеркивали необходимость изучения и немецкого, с указанием на желательное продолжение обучения в немецких университетах[156]. Вместе с тем французский язык становился очевидным признаком принадлежности к дворянскому сословию. Нами найден весьма примечательный каталог личной библиотеки судьи Погарского земского повета Степана Лашкевича, насчитывавшей более 300 томов, в котором значатся более восьми десятков книг на французском, латинском и немецком языках (грамматик, учебных пособий, философских произведений, романов)[157].

В старшинских семьях было принято, чтобы приглашенные на праздник гости устраивали экзамен учившимся детям. Это явление, типичное для этой среды, неоднократно попадало на страницы произведений художественной литературы того времени, например романа Григория Квитки-Основьяненко «Пан Халявский»[158]. Казацкая старшина жаждала продемонстрировать родственникам и соседям достижения в воспитании своих чад. Такие «презентации», описанные в воспоминаниях и художественной литературе, свидетельствуют о том, что воспитательные идеалы этих людей были связаны с ценностями новогуманистического образования (принципами pietas litterata («просвещенного благочестия») и классической традицией), приобщением к античному наследию, овладением риторической культурой. Ярким проявлением этого процесса становились панегирики и декламации стихов с прославлением хозяина дома, с уверениями в том, что «дух искусства» взлетает «выше гор парнасских»[159]. Античная литература, ее образы и герои были неотъемлемой частью разных форм досуга семей казацкой старшины. Впрочем, иногда случалось, что в этих произведениях вместо имени древнегреческого бога Плутона случайно появлялся «дядя Платон»[160]. Однако такие «ошибки», «замены» и «подмены» демонстрируют, как именно на уровне повседневности протекали адаптационные процессы, привносившие в воспитательные практики казацкой старшины определенные новации, как переплетались элементы народной культуры и высокая ученость. В целом студенты коллегиумов и Киевской академии, плоть от плоти своих alma mater, несли в общество характерные для этих учебных заведений воспитательные цели и дидактические приемы.

В воспоминаниях о детстве, проведенном в семьях казацкой старшины, авторы нередко упоминали о книгах для детского чтения (первенство, конечно, за «Приключениями Телемака»[161] и «Робинзоном Крузо»). В реестрах личных библиотек представителей казацкой старшины фиксируется немало книг по воспитанию детей. Показателен пример личной библиотеки упомянутого Степана Лашкевича, в которой значится немало детских книг[162]. Это переведенные на русский язык и опубликованные в те же годы «Детское училище» Лепренс де Бомон, арабские сказки «Тысяча и одна ночь» и «Серальския скаски» Марианн Аньес де Фок, нравоучительные книги для детей[163]. Интересно, что в библиотеке было несколько трудов педагогической направленности, а именно: произведение Джона Локка «О воспитании детей» (на русском) и «Эмиль» Жан-Жака Руссо (на французском), книги о воспитании светской особы, которая должна уметь вести себя в соответствии с нормами дворянской среды[164], о воспитании девочек[165], пособия по обучению детей рисованию и музыке[166]. Примечательно, что некоторые книги повторялись в «русском» и «иностранном» отделах библиотеки, как, например, «Приключения Телемака» и «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны». Однако «французский» отдел наполнен прежде всего философскими произведениями и рядом известных романов выдающихся авторов (здесь и Вольтер, Жан-Жак Руссо, Жан Батист Расин, Анри Жозеф Дюлоран, Мари Мадлен Лафайет). В библиотеке Степана Лашкевича было немало книг на русском языке, которые не относят к собственно «детским», но, как свидетельствуют документы, их читали в юном возрасте[167]. Привлекают внимание и книги, написанные с целью помочь молодым людям усвоить основы современного научного знания[168]. Библиотека Степана Лашкевича, любопытная своей «педагогической направленностью», является показателем возраставшего интереса казацкой старшины к организации занимательного и поучительного досуга своих детей, а также рефлексии об обязанностях родителей в отношении воспитания. В этой связи примечательно то, что сын Степана Лашкевича Иван, по мнению Сергея Плохия, мог быть среди авторов анонимной «Истории русов», одного из важнейших текстов современной украинской истории[169]. Это произведение являло собой старшинскую версию истории Украины, продолжая традицию создания и распространения исторического знания, идущую от казацких летописей (Самуила Величка, Григория Грабянки и др.)[170].

Примечательно, что начиная с середины XVIII века информация о покупках детских книг казацкой старшиной очень часто встречается в источниках. Детские книги в 1750‐х годов покупал лубенский полковник Петр Кулябка[171]. В 1789 году архимандрит Христофор Сулима писал своему брату Акиму, переяславскому помещику, что обязательно привезет гостинцы племянникам – каждому по «книге с картинками»[172]. Такое отношение к детским книгам, ставшее уже нормой в этой среде, объясняет замечание в воспоминаниях Андрея Стороженко, относящихся к концу XVIII века, о том, что в родительском доме он испытывал «ужасную нужду в самом необходимейшем для жизни», а именно не имел ни одной принадлежащей ему книги[173].

Все это свидетельствует о том, что в ряде семей казацкой старшины задачи домашнего воспитания решались с учетом достижений европейской культуры раннего Нового времени.

Следующий этап «программы» воспитания детей казацкой старшины предполагал обучение в одном из православных коллегиумов или в Киевской академии. Как уже отмечалось, в этих учебных заведениях были восприняты многие воспитательные и образовательные традиции гуманистических школ Европы, прежде всего иезуитских коллегиумов. Их важной характеристикой была фактическая ориентация на программу «Ratio Studiorum». Во всех коллегиумах преподавались высшие дисциплины – философия и богословие. С конца 1730‐х годов в программу обучения постепенно включали предметы, ранее не преподававшиеся в этих школах, такие как новые языки. Безусловно, как и во всех учебных заведениях этого типа, образовательные задачи тесно переплетались с религиозно-нравственным воспитанием[174]. В Киево-Могилянской академии и православных коллегиумах из опыта иезуитской педагогики позаимствовали продуманную и разветвленную систему поощрений и наказаний учеников. Типичны воспоминания Федора Лубяновского, который писал, что окончил Харьковский коллегиум «с благоговением к Евангелию и учению церкви, с покорностию начальству и не от страха, а по чувству необходимости в руководстве». Лубяновский подчеркнул, что его не готовили к духовному званию. Он ощутил разницу в воспитании, поступив в университет, в котором, по его словам, никто не имел определенной цели (кроме студентов-медиков), а просто «все мы просвещались»[175].

Важно отметить, что, в отличие от духовных семинарий Российской империи, в православных коллегиумах и Киевской академии на протяжении всего XVIII века продолжали учиться дети казацкой старшины (дворянства). Хотя среди учащихся коллегиумов и Киевской академии в целом преобладали дети духовенства, в них учились также сыновья и рядовых казаков, и мещан, и крестьян[176]. Специальное исследование социального состава учащихся коллегиумов позволило опровергнуть распространенный в историографии тезис о том, что во второй половине века казацкая старшина «отвернулась» от этих учебных заведений[177]. Напротив, в воспоминаниях отмечалось, что и на рубеже XVIII – ХIХ веков дворянские дети по обыкновению учились в коллегиумах[178].

Существует множество свидетельств того, что в Киевской академии и коллегиумах очень внимательно относились к потребностям воспитания шляхетских детей. Известно, что создание и процветание коллегиумов были обусловлены значительными пожертвованиями от представителей разных слоев населения. В результате коллегиумы владели имениями (землями, угодьями, селами с зависимым населением), доходы от которых шли на удовлетворение потребностей учителей и обучающихся. Особенно богатые владения имел Харьковский коллегиум[179]. При этом у всех коллегиумов были меценаты, которые на протяжении значительного времени поддерживали именно сыновей обедневшей шляхты. Они перечисляли деньги на содержание детей, одежду, покупку для них собственных учебных книг. Наиболее ярким примером такой благотворительности является огромная и разнообразная помощь Харьковскому коллегиуму представителей нескольких поколений династии князей Голицыных, которая длилась на протяжении всего XVIII века[180]. В 1802 году князь Александр Михайлович Голицын (бывший русский посол во Франции и Англии, вице-канцлер) писал руководству коллегиума о необходимости по-прежнему принимать на учебу детей дворян, отмечая, что для них существует «недостаточное количество» училищ[181].

Имеются подтверждения того, что в коллегиумах к детям из старшинских семей применяли и некоторые особые воспитательные приемы. Например, ученикам из знатных семей адресовали письма-увещевания преподаватели и даже руководители коллегиумов. Так, в феврале 1764 года ректор Харьковского коллегиума Иов Базилевич написал письмо ученику Симеону Шабельскому, отпрыску известной на Слобожанщине дворянской семьи (на латыни)[182]. Ректор рекомендовал ученику «благочестие, страх Божий и прилежание к наукам»[183]. Общая тональность письма – забота и дружеская поддержка, которую подчеркивала и подпись: «От души тебе благожелающий».

Учителя коллегиумов и академии (среди них были и дворяне по происхождению) проявляли большой интерес к книгам по педагогике вообще и воспитанию дворян, о чем свидетельствуют их личные библиотеки и переводческая деятельность. Например, Михаил Ковалинский, известный как биограф выдающегося украинского философа Григория Сковороды, выступил переводчиком изданий, ставящих вопросы целей воспитания знатной особы[184].

Вполне закономерно, что в XVIII веке можно наблюдать сложившиеся династии казацких старшинских семей, представители которых традиционно учились в коллегиумах и Киевской академии. Некоторые исследователи подметили, что в отличие от академии, которая привлекала детей знатных персон, в коллегиумы шла менее родовитая украинская казацкая шляхта[185]. Действительно, в Черниговском коллегиуме учились такие старшинские династии, как Тризны, Шубы, Жураковские, Комаровские, Стаховичи, Борозны, Лизогубы, Стороженки, в Харьковском – Двигубские, Буткевичи, в Переяславском – Базилевичи, Исаевичи, Петровские-Бахчевские, Лебедевы. В этой связи подчеркнем, что «латинское образование», охватившее последовательно несколько поколений многих старшинских семей, представляло уже довольно значительное культурно-педагогическое явление, укоренившееся и приобретшее свои особенности. Слой людей, вовлеченных в процесс «вестернизации», был достаточно широким. При этом важно, что «латинское образование» не насаждалось и не стимулировалось какой-либо инициативой «сверху», а было проявлением потребностей и устоявшихся образовательных традиций, представляло собой реализацию культурных запросов данного социального слоя. Это объясняет многочисленные ремарки в воспоминаниях о том, что такое коллективное воспитание в среде казацкой старшины считалось предпочтительнее частных пансионов, уже возникших в это время на украинских землях[186].

Казацкая старшина в поисках новых воспитательных «стандартов»

В мемуарах, относящихся к XVIII веку, подчеркивается традиционная приверженность казацкой старшины «своим» коллегиумам и академии. Однако эти же источники позволяют увидеть рефлексию в отношении новой дворянской идентичности и связанные с этим напряженные поиски оптимальной программы образования и воспитания для своих детей. Со второй половины XVIII века воспитательные практики, характерные для местной казацкой старшины, обладающей властью и определенным достатком (далеко не всегда значительным), подвергаются переосмыслению в тесной связи с формированием статусных представлений. Эта тема воспитания сыновей в новых условиях для многих старшин становится предметом специального внимания, консультаций, переписки, связанной с поисками знатных покровителей[187]. Стратегию обучения своих сыновей казацкая старшина нередко обсуждала с привлечением людей, получивших образование в европейских университетах. Известно, что немало выходцев из украинских земель училось в иезуитских коллегиумах и академиях Речи Посполитой, университетах, прежде всего немецких[188]. В этой связи интересна переписка середины 1790‐х годов между Афанасием Шафонским и помещиком Переяславского полка Акимом Сулимой, который, намереваясь отправить сыновей в Германию, расспрашивал обо всех деталях образования и воспитания в этой стране[189]. Сам же Шафонский, сын небогатого сосницкого сотника, учился в Галле, Лейдене и Страсбурге, где получил степень доктора медицины. Своего сына и еще одного родственника он также отправил в Германию для завершения образования.

Личные источники показывают, что во второй половине XVIII века казацкая старшина в большинстве своем по-прежнему придерживалась традиционной «программы» обучения и воспитания. Однако многие представители старшины начинают выражать неудовлетворение «латинским» образованием[190]. На это повлияла просветительская критика «латинского» образования, звучавшая во всей Европе, с которой были знакомы образованные слои украинского общества. В результате казацкая старшина все чаще выражала сомнение в пользе такого образования для карьеры и служебной деятельности сыновей[191]. При этом очевидно, что и процесс нобилитации, необходимость подтверждения дворянского достоинства, и связанные с этим поиски новой идентичности[192] стимулировали критическое осмысление выбора стратегий образования.

С середины XVIII века фиксируется и начало институционального кризиса в самих православных коллегиумах и Киевской академии, наблюдаются существенные сдвиги в определении целей воспитательного процесса. В связи с новыми запросами старшины с 1760‐х годов в этих учебных заведениях велись поиски путей создания модели, подобной шляхетским коллегиумам (Collegium Nobilium). Это было обусловлено как новыми представлениями о «достоинстве» и «знатности» (желание новоявленного дворянства отделиться от казацкой массы и противопоставить себя ей), так и идейными влияниями, связанными с эпохой Просвещения[193]. Реальные шаги, сделанные с целью соответствовать вызовам времени, наиболее полно проявились в создании при Харьковском коллегиуме в 1768 году так называемых «прибавочных классов» именно для обучения и воспитания дворянских детей[194].

Тесную связь воспитательных стратегий и процесса нобилитации демонстрирует еще один эпизод. 3 мая 1767 года малороссийский генерал-губернатор П. А. Румянцев-Задунайский получил указ об отправке в Кадетский корпус юношей из лучших дворянских «малороссийских семей». Это решение было результатом усилий разных сторон, поскольку в 1761 году Сенат запретил принимать этих детей, мотивируя это тем, что в «Малороссии дворян нет»[195]. Безусловно, после снятия запрета в 1767 году множество детей старшины училось в Кадетском и Шляхетском корпусах, других учебных заведениях для дворян.

В образовательных стратегиях казацкой старшины с 1760–1770‐х годов начинает фигурировать и Московский университет. Несложно отыскать примеры старшинских семей, в которых отцы семейств сами учились в Киевской академии, а затем, прикладывая большие усилия, отправляли всех своих сыновей в Московский университет. Это можно сказать о подсудке поветового суда Федоре Тимковском, земском судье Степане Лашкевиче и многих других[196]. Конечно, обучение в Москве обходилось дешевле, но не менее важно и то, что в столице молодых людей могли опекать родственники и друзья, которые не только помогали обустроиться, но и вводили молодых дворян в свой социальный круг. Отцы заранее искали таких людей, договариваясь о таком патронаже задолго до момента возмужания сыновей.

Укоренение новых представлений о задачах образования и целях воспитания дворян нашло отражение в депутатских наказах, поданных представителями шляхетства Малороссийской и Слободско-Украинской губерний в Екатерининскую комиссию для составления Нового уложения в 1767 году. В них содержались прошения об учреждении университета (в Киеве, а также на основе преобразованных коллегиумов в Чернигове, Переяславе, Харькове)[197]. Примечательно, что эта просьба была прописана в большинстве обращений шляхты украинских губерний. Впрочем, она высказывалась несколько раз и прежде, будет формулироваться и в последующем. Предложения о создании университета на украинских землях, прозвучавшие в XVIII веке, уже становились предметом изучения[198]. Однако авторы не обращали внимания на то, что проекты шляхетства Малороссийской и Слободско-Украинской губерний содержали также рассуждения о дворянском воспитании. В текстах прямо говорится о необходимости «должного воспитания» юношества, для которого в тот момент, как считалось, не было «порядочных училищ и воспитательных домов» (нежинская и батуринская шляхта)[199]. В связи с вопросом воспитания дворянина («благородного человека») была необходимость помимо университета учредить также дворянский корпус (об этом писала нежинская, батуринская, переяславская и черниговская шляхта)[200]. Примечательно, что сумское дворянство просило, по примеру Московского университета, учредить училища для раздельного обучения «благородного дворянства» и разночинских детей (включая и детей духовенства)[201]. Этот момент важен еще и потому, что фиксирует стремление старшины «размежеваться» с православным духовенством, которое на украинских землях традиционно считалось и само отождествляло себя со шляхтой. В XVIII веке размежевание этих сословий происходило как на уровне права, так и самоидентификации. С этого времени духовенство постепенно становится маргинальной группой шляхетского сословия[202].

В предложениях шляхетства Малороссийской и Слободско-Украинской губерний зафиксированы также размышления о пользе университета, возвышенный взгляд на роль университета в жизни общества и отдельного человека, сформулированные в духе аргументации эпохи Просвещения. Выдвигая проекты создания университета, их авторы готовы были взять на себя все материальные затраты, не требуя помощи от государственной казны. Неудивительно, что среди подписей под обращениями можно увидеть фамилии лиц, которые учились в академии и коллегиумах.

Достаточно показательной являлась реакция черниговского дворянства на указ Екатерины ІІ от 29 января 1786 года об открытии университетов в Чернигове, Пскове и Пензе[203]. В Чернигове этот план был воспринят с большим энтузиазмом и сразу же началась подготовка к открытию университета[204]. И хотя этот проект также не был реализован, в Чернигове в начале ХІХ века еще надеялись на его возрождение. В записке черниговских дворян Александру I выражалось сожаление, что они университетом «доселе не осчастливлены», содержалась просьба подтвердить указ 1786 года, повторялось решение нести все расходы («дворянское собрание приемлет на себя построение университета»)[205].

Хорошо известно, что создание Харьковского университета в 1804 году было также связано с инициативой местного дворянства и его пожертвованиями[206].

* * *

Казацкая элита Гетманщины, опиравшаяся на более устоявшиеся традиции, и старшина Слободской Украины, возникшая несколько позже, но генетически связанная с первой, в вопросах воспитания детей и выработке конкретных «программ» действий в этой сфере во многом придерживались единых подходов. Вместе с тем сами стратегии воспитания, установившиеся в среде казацкой элиты, в XVIII веке не оставались неизменными. Взгляды на воспитание и воспитательные практики, характерные для этого социального слоя, в конце XVIII века соединяли старые и новые черты. При этом смену идентичности казацкой старшины, по нашему мнению, не следует описывать только как однонаправленное движение от одной ипостаси к другой. Мы встречаемся с множественной идентичностью/лояльностью, с размытыми границами между ними. Эту множественную идентичность обусловливали как внешние, так и внутренние факторы. Ценности «новолатинского» образования и воспитания, глубоко укоренившиеся в среде казацкой старшины, воспринимавшиеся ею как естественные, надлежащие, «свои», были созвучны с ценностями центральноевропейского дворянства. Но эти «старые» воспитательные и образовательные практики и представления дополняются осознанием необходимости достойного воспитания дворянина в соответствии с новыми функциями элиты и ее возросшей роли в Российской империи. Включение казацкой старшины в состав российского дворянства, сам непростой процесс нобилитации, необходимость отстаивать свои права и древность рода, безусловно, оказывали влияние на формирование нового облика украинского дворянина. Можно говорить о том, что изменение стратегии воспитания стало важной составляющей процесса конструирования идентичности, происходившего в среде казацкой старшины в XVIII веке.

Виктор Каради

Образовательные стратегии венгерского дворянства в эпоху Просвещения и государственного строительства в Венгерском королевстве (1760–1848)

Дворянство и образовательная инфраструктура

До 1848 года венгерское дворянство представляло собой восточно-центральноевропейскую разновидность феодального правящего класса в сословном обществе, сравнимом по своей структуре разве что с Польшей или Хорватией. На континенте, который уже прощался с феодализмом, венгерское дворянство было одним из самых многочисленных: оно составляло от 4 до 5 процентов населения. По этому показателю Венгрия отставала в Европе только от Польши и находилась на одном уровне с Хорватией. Первая квазиперепись, проведенная в королевстве в 1787 году, выявила 4,8 процента дворян в собственно исторической Венгрии (север и центр Карпатского бассейна), 4,4 процента дворян в Хорватии-Славонии (юго-запад) и 3 процента в Трансильвании (юго-восток).

Дворянство как социальная группа обладало наследственными привилегиями и как корпорация управляло государством, принимало законы и изначально (по крайней мере до 1687 года) избирало короля. Дворянство имело высокий уровень корпоративной независимости, и дворяне воспринимались как политическое сообщество королевства, собственно венгерский (Hungarus) народ. Каждый из них индивидуально обладал практически всеми политическими правами, то есть мог избирать и быть избранным в Законодательное собрание дворянства (Нижнюю палату), которая дополнялась и контролировалась Палатой магнатов (Верхней палатой), открытой только для титулованных аристократов и церковных иерархов. До 1844 года дворяне обладали исключительным правом занимать высшие государственные должности, как оплачиваемые (армейские офицеры или чиновники), так и неоплачиваемые (служба в гражданской администрации считалась nobile officium, «благородной обязанностью»). Дворянскому сословию принадлежало право принимать законы, в том числе вводить налоги, и управлять страной на основании договоренностей с королем. У дворян были особые привилегии в отношении землевладения (некоторые аристократические поместья были неотчуждаемы; кроме них, эта привилегия предоставлялась только церкви и, до некоторой степени, патрициату «вольных» или «королевских» городов). Дворяне были обязаны обеспечивать военную защиту королевства, но при этом были освобождены от налогов (за исключением отдельных местностей, в частности Трансильвании). Кроме того, дворяне пользовались особыми экономическими привилегиями в своих поместьях: они могли заниматься винокурением, взимать пошлины с дорог и мостов, принимать в своих владениях чужаков (например, евреев – в обмен на уплату особых налогов) и, в некоторых случаях, уступать подобные права представителям других групп (купцам, евреям), повышая тем самым свои доходы[207].

Если, однако, оставить за скобками эти общие для всех дворян наследственные привилегии, то окажется, что с точки зрения собственности, власти, общественного и политического влияния дворянство представляло собой в высшей степени стратифицированную социальную группу. В целом эту стратификацию, многоступенчатую и полную нюансов, можно свести к следующей довольно простой типологии. Магнатами назывались титулованные аристократы, крупнейшие землевладельцы, хозяева латифундий, чьи владения включали в себя целые деревни с прикрепленными к ним крепостными крестьянами, а также городские поселения, подлежащие особому налогообложению. Старинная аристократия к XVIII веку состояла из князей (королевской крови), герцогов, графов и баронов, хотя баронское достоинство понемногу (в особенности в XIX веке) начали жаловать и богатым патрициям, и ученым (и даже евреям). За магнатами следовали дворяне средней руки, нетитулованные, но обладавшие большими поместьями с прикрепленными к ним крепостными крестьянами и пользовавшиеся большим влиянием на местном уровне. Именно из этих состоятельных – bene possessionati – дворян формировались органы управления в графствах, составлявшие основную опору провинциального дворянства. Наконец, значительная часть более мелких дворян вела скромный образ жизни, возделывая принадлежащие им небольшие участки земли. Некоторые из них обеднели до такой степени, что не владели никакой собственностью (такие дворяне именовались «армалистами») и были вынуждены наниматься батраками к богатым господам, идти на государственную службу или в церковь. «Мелкое дворянство» составляло не менее 75 процентов общей численности всего сословия. Если в целом в королевстве, согласно переписи 1787 года, насчитывалось 394 тысячи дворян (в том числе 19 тысяч в Хорватии и 64 тысячи в Трансильвании), то титулованная аристократия включала в себя всего 209 семей. Таким образом, магнаты составляли менее одного процента дворянства в целом[208].

Дворянство делилось и по другим признакам, таким как этническая (определяемая родным языком или самосознанием), а также, начиная с XVI века, конфессиональная принадлежность. В результате различных исторических процессов, в особенности борьбы за независимость от империи Габсбургов (частью которой Венгрия стала в 1526 году) и параллельных попыток добиться для протестантской части дворянства равноправия с католическим большинством, основу венгерского дворянства позднефеодального периода составляли мадьяры, соседствовавшие с некоторым количеством словаков, немцев и других, меньших по численности этнических групп. Хотя высшая аристократия осталась католической (или со временем обратилась в католичество), среди мелкого дворянства было заметно больше протестантов, то есть кальвинистов, лютеран или унитариан (разновидность антитринитариев, оформившаяся среди трансильванского дворянства).

До некоторой степени эта фрагментация дворянства отражала фрагментацию всего населения, что соответствовало распространенному в Европе в эпоху Религиозных войн принципу cuius regio, eius religio, «чья страна, того и вера». Именно поэтому, несмотря на успехи Реформации и не менее значительные достижения католической Контрреформации, население Венгрии к началу XIX века оставалось очень разобщенным в религиозном плане: католики (около 47 процентов всего населения), кальвинисты (около 14 процентов), лютеране (около 7 процентов), греко-католики и православные (около 25 процентов), унитариане и др., в том числе растущая доля евреев-иммигрантов. В этническом отношении население королевства было еще более пестрым: согласно оценкам того времени, носителей венгерского языка было лишь около 40 процентов[209]. Таким образом, мадьяры не составляли большинства населения в стране, хотя дворянство, правившее ею, состояло преимущественно из мадьяр.

Этнокультурное и религиозное разнообразие правящего слоя оказало серьезное влияние на процесс конструирования «национального образовательного режима» в период строительства национального государства, начавшийся с отмеченной романтическим или либеральным, национализмом «эры реформ» (1825–1848 годы). В 1844 году венгерский язык сменил латынь в качестве единого государственного языка. За этим немедленно последовала принудительная смена языка образования элит как в среднем, так и в высшем образовании с латинского на венгерский. Таким образом, язык, на котором говорило большинство дворян, был попросту навязан всему населению, во многих случаях не говорившему на нем, а теперь вынужденному получать на нем образование. Наконец, существовали и религиозные различия. Начальное и среднее образование, а в некоторой степени и высшее (религиозные юридические академии, а также первый университет, которым до 1770 года управляли иезуиты) оставалось в руках церкви. Это положение сохранилось и после крушения феодального режима в 1848 году. Правительство Габсбургов внимательно следило за образовательной системой, в особенности после изгнания иезуитов (1773 год) и принятия закона Ratio educationis (1777 год), но на протяжении долгого времени речь шла лишь о юридическом контроле, не сопровождавшемся значительными финансовыми вложениями. Ситуация изменилась лишь с созданием национального государства в XIX веке, после австро-венгерского политического «компромисса» 1867 года. До этого времени единственными значимыми государственными образовательными учреждениями были предусмотренные законом Ratio educationis четыре Королевские юридические академии с двухлетним курсом обучения, разделенные на факультеты философии и права[210].

Как выглядела система образования элит в позднефеодальное время? Прежде всего, она представляется недоразвитой и даже, в некотором отношении, колониальной: получить образование наиболее высокого уровня было возможно исключительно за пределами страны.

В Венгрии был лишь один второстепенный университет, который основал в 1635 году католический примас Петер Пазмань в Надьсомбате (Трнаве), провинциальном городке на западе страны. Руководство высшим учебным заведением было первоначально поручено ордену иезуитов, а факультетов долгое время было всего два – богословский и философский. В 1667 году добавился юридический факультет и лишь в 1770 году медицинский. В 1777 году, через четыре года после изгнания иезуитов, университет был переведен в Буду, резиденцию королей. Позднее, начиная с 1784 года, университет переедет в последний раз – в Пешт, на другой берег Дуная. Переход высшего учебного заведения в руки государства позволил привести его структуру в соответствие с современными для того периода моделями, в частности принятой в Венском университете. Латынь оставалась языком обучения до 1843 года, хотя в остальных провинциях империи Габсбургов образование элит было «национализировано» куда раньше. После реформ 1770‐х годов образование потеряло свой исключительно католический характер[211]. К сожалению, мы не располагаем надежными данными о составе учащихся в этом первом и единственном венгерском университете, за исключением периода с 1760 по 1777 год. Просопографические исследования показывают тем не менее, что до 1770 года католические клирики составляли большинство студентов: они стали меньшинством лишь после открытия медицинского факультета. К сожалению, изучение данных за более поздний период невозможно, поскольку личные дела студентов погибли в пожаре Национального архива, начавшемся из‐за обстрела города Советской армией в ходе национального восстания 1956 года[212].

Помимо университета, высшее образование в стране было представлено сложившейся в конце XVIII века географически децентрализованной сетью юридических академий, находившихся под управлением либо государства, либо различных конфессий. Эти академии, открывавшие доступ к государственной службе и адвокатской практике, были основными образовательными учреждениями для дворянства, в особенности для мелкого. В некоторых из них доля дворянских сыновей доходила до 65–75 процентов, как в Пожонской (Прессбургской) академии (в сегодняшней Братиславе)[213], или 71 процента в аналогичном заведении в Колошваре (сегодняшний Клуж-Напока)[214]. Впрочем, в других подобных училищах доля дворян могла быть куда меньше – к примеру, в учебном заведении, находившемся в Надьвараде (сегодняшний Орадя), по самым грубым оценкам доля дворян варьировалась от 8 до 29 процентов[215].

Кроме юридических академий, в Венгрии существовал лишь один крупный центр высшего профессионального образования – основанная в 1735 году в городе Селмецбанья (сегодняшняя Банска-Штьявница) Академия горного и лесного дела, первое государственное горное училище в Европе. В начале XIX века инфраструктуру образования в стране дополнили две сельскохозяйственные академии: в Кестхее (1801 год) и Мадьяроваре (1818 год), основанные частными лицами – западновенгерскими землевладельцами[216].

Среднее образование за редкими исключениями было прерогативой западнохристианских церквей[217] и состояло из латинских коллегиумов, обучение в которых длилось шесть лет. В более крупных коллегиумах в соответствии со вторым законом Ratio educationis (1806 год) добавлялись два дополнительных класса, в которых изучались право и философия[218]. Эта система действовала вплоть до проведения в Австрийской империи после революционного кризиса 1848–1849 годов общей образовательной реформы по прусскому образцу, в результате которой появилась современная гимназия из восьми классов, обучение в которой завершалось выпускным экзаменом – Matura или Abitur.

Существовавшая инфраструктура не могла в полной мере удовлетворить образовательные потребности правящего слоя в условиях модернизирующегося позднефеодального общества. Но студенты из Венгрии могли легко получить образование в многочисленных заведениях высшего образования, имевшихся в других владениях Габсбургов и за их пределами, в особенности в Пруссии и на других территориях, позднее вошедших в состав Германской империи. Вместе с тем, как показывают наши данные, венгерские студенты оказались в более трудном положении с этнокультурной точки зрения: дело в том, что в начале XIX века как австрийские, так и германские университеты и училища перешли на немецкий язык, а галицийские – на польский. Религия тоже влияла на выбор учебного заведения: студенты-католики предпочитали Вену и другие австрийские университеты, а протестанты – прусские (за исключением тех периодов, когда это было запрещено по политическим причинам). Низкий, по сути колониальный уровень развития образовательной системы в венгерской части монархии Габсбургов становится очевидным на фоне сети полноценных университетов, находившихся в ее австрийской части, – Вена, Грац, Инсбрук, Прага, Ольмюц, Краков и Лемберг. К ним следует добавить четыре новых политехнических института (в Вене, Граце, Праге и Лемберге), а также ряд училищ, обеспечивавших профессиональную подготовку в таких сферах, как искусства, сельское хозяйство, горное и военное дело (для офицеров и инженеров), торговля и дипломатия. В недавнем исследовании, посвященном образованию венгерских «репутационных элит» – тех, о ком есть статьи в национальных энциклопедиях и биографических словарях, – показано, что среди родившихся в 1755–1765 годах (а значит, достигших студенческого возраста примерно в 1780 году) лишь 56 процентов получили высшее образование внутри страны. Среди тех, кто родился в 1785–1805 годах, этот показатель поднимается до 76 процентов, а среди родившихся в 1825–1835 годах падает до 64 процентов[219]. Эти данные позволяют косвенным образом оценить важность заграничного образования для нескольких поколений, выросших в изучаемый нами период.

К счастью, в отличие от венгерского университета, данные о составе учащихся всех этих учреждений монархии Габсбургов доступны для подробного изучения, поскольку личные дела студентов хорошо сохранились. Мы располагаем практически полными просопографическими списками студентов из Венгрии, посещавших высшие учебные заведения за границей королевства. В венгерских источниках не всегда легко отличить дворян от людей простого звания, поскольку о принадлежности студента к дворянам эти документы нередко умалчивают. По этой причине мне пришлось специально подсчитывать число предположительно дворянских фамилий в соответствующих материалах (эти данные приводятся ниже). Кроме того, даже когда указания на дворянство отсутствуют в личном деле, там могут содержаться сведения о профессиональном или служебном статусе отцов, например Beamter (чиновник), Gutsbesitzer (помещик), Hofrat (надворный советник) и др., с большой степенью вероятности говорящие о принадлежности к дворянству. В источниках же австрийского и немецкого происхождения дворянский статус гораздо легче выявить благодаря регулярному добавлению приставки фон перед фамилиями, а также использованию таких титулов, как Freiherr (барон), nobiles (дворянин), chevalier (шевалье) и др. Дополнительное преимущество состоит в том, что благодаря трудам профессора Ласло Сеги и его команды большой объем просопографических данных к настоящему времени уже опубликован[220]. На протяжении последних по крайней мере двух десятилетий они занимались полномасштабным изучением миграции венгерских студентов в период с 1526 года и до конца Первой мировой войны (1919 год). Проделанная ими работа является второй причиной (основанной на прагматичных соображениях, но от этого не менее важной), наряду с недостатком надежных источников венгерского происхождения, по которой в фокусе исследования образовательных стратегий венгерских дворян позднефеодального периода в первую очередь оказываются венгры, уехавшие учиться за границу.

Доля дворян среди студентов и их этническая принадлежность

Первая таблица дает лишь самое общее и отчасти гипотетическое представление о доле дворян среди венгерских студентов в позднефеодальные времена: следует учитывать отсутствие данных о численности студентов в стране после 1777 года. Тем не менее, если мы сравним ничтожное количество студентов (262) в Надьсомбате в 1770–1777 годах и куда более значительное число студентов из Венгрии за границами королевства в 1789–1815 годах (их число предположительно составляло в среднем 736 человек за каждый семилетний период), можно с полным правом считать, что в конце XVIII века абсолютное большинство студентов посещало учреждения высшего образования за границей. Для получения более точной оценки необходимо изучить данные о студентах юридических академий и высших профессиональных училищ.

Впрочем, можно достоверно утверждать, что доля дворян среди студентов была значительно выше, чем среди населения в целом. Это в особенности относится к университету в Надьсомбате в период до 1777 года: по всей видимости, имевшиеся там в этот период факультеты были особенно привлекательны именно для дворянства. Позднее доля дворян среди студентов резко снизилась, и в австрийской части Габсбургской монархии, особенно в Вене, процент дворян среди студентов стал более скромным, хотя и продолжал вдвое-втрое превышать предполагаемую долю дворян среди населения королевства. Это, однако, в гораздо меньшей степени относилось к многочисленным венгерским студентам в университетах Германии: начиная с последних десятилетий XVIII века и до 1850 года число венгерских дворян, получавших там высшее образование, в абсолютных цифрах почти не изменилось. Если принять во внимание непрерывный рост общего числа венгерских студентов в университетах Австрии (но не в германских землях), очевидный из таблицы 1, это безусловно означало резкое снижение доли дворян среди студентов. Как с историко-социологической точки зрения можно истолковать столь значимое изменение?

Очевидный ответ заключается в том, что на протяжении изучаемого периода образование в университете стало получать все больше простолюдинов. Это может быть связано как с образовательными реформами, так и с изменениями на рынке труда. Прежде всего необходимо принять во внимание появление и развитие «интеллектуальных» ремесел, которые позднее, под государственным контролем оформятся в «свободные профессии» и для которых не требовалась принадлежность к дворянству: юристы, учителя (языков, музыки и т. д.), фармацевты, врачи. Процесс урбанизации, возобновившийся с завершением процесса освобождения от турок исторических венгерских земель и (в 1711 году) гражданской войны (восстания против Габсбургов под руководством князя Ракоци), породил повышенный спрос на интеллектуальные услуги, в особенности в городах, где появлялись все более и более привлекательные возможности для трудоустройства. По мере появления все новых оплачиваемых должностей государственная служба, некогда бывшая привилегией дворянства, стала все более доступной для лиц простого звания, особенно после отмены в 1840‐х годах монополии дворян на право занимать такие должности. Постепенно чиновники, не принадлежавшие к дворянству, а также другие образованные лица простого звания, стали считаться honoratior, кем-то вроде почетных дворян, и в этом качестве входить в социальный круг дворянства.

Таблица 1. Доля венгерских (Hungarus) дворян среди студентов в Венгрии и за границей (в 1760–1848 годах),% (в скобках – общая численность студентов)

Образовательные реформы начались, как было указано выше, при императрице Марии Терезии в 1770‐х годах: переезд университета из окраинного Надьсомбата в центральные города королевства (в Буду, затем в Пешт), его переход в ведение государства после изгнания иезуитов, внутреннее преобразование юридического и философского факультетов по венскому образцу, создание медицинского факультета. Эти изменения сделали университет привлекательным для новых студентов, которые чаще, чем прежде, происходили из центральных и восточных областей королевства и были простолюдинами. Если в 1760–1770 годах, когда университет находился в Надьсомбате, большинство студентов (58 процентов) были родом из окрестных земель Северо-Восточной Венгрии, то в период с 1771 по 1777 год таких было всего 18 процентов[221]. Создание медицинского факультета и переезд университета в город, где находилась королевская резиденция, привели к тому, что в нем стали учиться студенты не из одного региона, а со всей страны. После 1783 года даже евреи получили доступ к высшему образованию: это был один из самых первых шагов к равноправию евреев, сделанный императором Иосифом II. Это привело к появлению к началу XIX века новой, многочисленной и целеустремленной категории студентов, ограниченной, впрочем, только медицинским факультетом, поскольку отсутствие полноценных гражданских прав закрывало евреям доступ к другим профессиям. К 1840 году евреи составляли уже 20 процентов всех медиков[222]. В 1845–1846 годах 42 процента студентов Пештского медицинского факультета были евреями. Наряду с ними представители других этнических меньшинств также устремились в интеллектуальные профессии, в особенности в медицину, поскольку медицинская практика была доступна всем без исключения. Среди выпускников Пештского медицинского факультета в 1800–1849 годах насчитывалось 23 процента евреев и 33 процента христиан с немецкими фамилиями[223], в то время как совокупная доля евреев и немцев среди населения Венгрии не превышала 15 процентов[224]. (В это время прослеживается значительная корреляция между этнонациональной принадлежностью фамилий, родным языком и этнической идентичностью[225].) К сожалению, мы пока не располагаем аналогичными данными по другим факультетам.

В таблице 2 суммируются данные за весь изучаемый период по разным категориям студентов, которые, насколько мы можем судить, могут быть отнесены к дворянству. Стоит отметить, что доля каждой из выделенной нами групп значительно выше (более чем вдвое) в учебных заведениях империи Габсбургов в целом и Вены в частности, чем в германских землях. По нашей оценке, численность «предположительно дворян» оказывается выше, чем численность титулованных аристократов, и ниже, чем число простых дворян, что говорит в пользу корректности наших подсчетов. Также следует отметить, что хотя в нашем распоряжении нет точных данных о доле титулованных магнатов среди дворян, они, как было сказано выше, составляли численно очень незначительную группу, так что их доля среди студентов представляется непропорционально высокой. Если принять во внимание высокую стоимость высшего образования, кажется вполне логичным, что самые обеспеченные землевладельцы посылали сыновей в иностранные университеты чаще, чем обычные дворяне. (В самой Венгрии обучение в академиях и университете либо было бесплатным до 1780‐х годов, либо стоило примерно вполовину меньше, чем в Австрии.)

Таблица 2. Доля дворян среди студентов из Венгрии, обучавшихся за границей,%

Таблица 3. Доля дворян и простолюдинов – подданных Венгрии среди студентов в Венгрии и за ее пределами (по этническим группам, %)

В таблице 3, составленной на основе нашей базы данных, отражен этнический состав студентов. Эта таблица показывает, что разделение студентов на дворян и лиц простого звания накладывалось на разделение на мадьяр и немадьяр. Среди последних большинство составляли «немцы», но важное место занимали и другие этнические группы – в основном, вероятно, словаки. В XVIII веке в Надьсомбате почти половина студентов-дворян были мадьярского происхождения, а представители других этнических групп доминировали среди лиц простого звания. Из наших данных видно, что к началу «эры реформ» (период с 1825 по 1848 год) абсолютное большинство студентов из Венгрии, обучавшихся за границей, этнически не были мадьярами, но это в значительно большей степени касалось лиц простого звания, нежели дворян. В университетах Габсбургской империи среди студентов-недворян из Венгрии немцы даже составляли большинство, а вот в Германии мадьяры преобладали среди дворян.

Высокая доля среди студентов разнообразных носителей немецких фамилий (это могли быть лютеране-«саксы», католики-«швабы», евреи) обращает на себя тем большее внимание, что среди населения в целом доля соответствующих этнических групп не превышала 13–15 процентов[226]. В этом контексте нельзя забывать, что большинство немадьярского дворянства жило на севере Карпатского бассейна (прежде всего словаки). Кроме того, именно эти территории лежали ближе всего как к землям Габсбургов, так и к немецким университетским городам. В изучаемый период трудности передвижения и почтового сообщения все еще играли большую роль при выборе места для получения высшего образования как в стране, так и за ее пределами. Относительная близость университета к дому была важна как с финансовой, так и с эмоциональной точки зрения (тоска по дому и т. д.). Однако после того как в европейских университетах благодаря «национализации» (в ответ на потребности формирующихся национальных государств и империй с доминирующей нацией) произошел переход с латыни на национальные языки, появился новый фактор – язык высшего образования. Несомненно, этот фактор в какой-то степени повлиял на рост доли этнических немцев среди студентов из Венгрии, ехавших учиться в германоязычные университеты, в том числе в большинство австрийских высших учебных заведений. Но к этому моменту могли уже проявляться и другие факторы, такие как в целом более высокий уровень образовательной мобильности среди претендующих на связь с германской цивилизацией (включая евреев) или религиозная близость – Пруссии для лютеран, Австрии, Баварии и других католических немецких земель для католиков-«швабов».

Дальнейшее рассмотрение роли этнического фактора в образовательных предпочтениях венгерских студентов, уезжавших за границу, возможно на основании данных, приводимых в таблице 4. Здесь также легко увидеть различие между дворянами, которые гораздо чаще были мадьярского происхождения, и простолюдинами, по большей части представителями других этнических групп. Образованное дворянство чаще (но не всегда) было мадьярским, а нарождающийся образованный средний класс был по большей части немецким, славянским (словацким) и еврейским. Этот этнический дисбаланс, возможно, был связан и с тем, что большинство студентов, учившихся за границей, происходили с севера либо из Трансильвании – двух регионов, где местное население, в том числе и местное дворянство, было в значительной мере немадьярским.

Таблица 4. Этнические венгры среди дворян и простолюдинов из Венгрии в университетах и академиях Габсбургской империи (1789–1848 годы, %)

Последняя строчка таблицы 4 показывает, что немадьяры были очень широко представлены среди венгерских студентов за границей Венгрии – они составляли почти две трети простых дворян, половину титулованных аристократов, подавляющее большинство (почти девять десятых) «предположительно дворян» и еще больший процент лиц простого звания. Доля студентов с мадьярскими фамилиями была самой низкой в провинциальных высших учебных заведениях Габсбургской державы и наиболее высокой в военных и ветеринарных школах (учитывая важность кавалерии в тогдашних армиях, студенты, поступавшие в военные и в ветеринарные школы, вполне могли иметь общее социальное происхождение). Впрочем, исключительно высокая доля мадьяр среди простых дворян, учившихся в ветеринарной школе, основана на весьма незначительной общей численности учащихся в этом в общем-то маргинальном учебном заведении (как видно и из приводимой ниже таблицы 5), а дворяне составляли лишь небольшую долю ее студентов (36 студентов-дворян за весь период).

Образовательные предпочтения и стратегии

В таблице 5 приводятся подробные сведения о сети университетов и технических училищ Габсбургской империи, где в рассматриваемый нами период обучались студенты из Венгрии. На первом месте по числу учащихся из Венгрии стоит Венский университет, вслед за ним расположились политехнические университеты (в Вене, Праге, Лемберге, Граце) и военные академии, а также Венская академия изящных искусств. В этих университетах и академиях получили свое образование почти 80 процентов студентов из Венгрии, приехавших учиться в Австрию. Таким образом, можно сразу увидеть, какие высшие учебные заведения играли важную роль, а какие – незначительную.

Не меньше бросаются в глаза и резкие различия в распределении дворян и лиц простого звания по высшим учебным заведениям. Основным вариантом для дворян были военные школы, где они составляли абсолютное большинство. Это объясняется феодальной традицией, предполагавшей, что оборона королевства была обязанностью благородного сословия. Особенно сильно бросается в глаза высокая доля титулованной аристократии среди дворян – учащихся военных школ. Впрочем, именно в последние десятилетия изучаемого периода в офицерский корпус, долгое время практически монополизированный дворянами, начали допускать простолюдинов. Другие варианты обучения, несомненно, были для дворян второстепенными: это были польские университеты, а также Венский университет – главный центр высшего образования в империи, игравший особенно важную роль по причине своей величины в сравнении со скромными масштабами польских учебных заведений. Таким образом, две пятых всех студентов-дворян посещали военные школы и почти такой же процент – Венский университет. Ориентация дворянства на Венский, Краковский и Лембергский университеты, возможно, объясняется католическим характером этих учебных заведений и городов, в которых они были расположены, что не могло не привлекать католиков, составлявших большинство венгерского дворянства. Во всех других учебных заведениях доля дворян среди студентов тоже заметно превышала их долю в общем населении Венгрии, но нигде эта разница не была столь велика. Другие варианты высшего образования были в большой степени уделом людей простого звания.

Таблица 5. Студенты из Венгрии в университетах, политехникумах и других учебных заведениях Габсбургской империи (1789–1850 годы, %)

* Сумма трех предыдущих столбцов, показывающая долю дворян среди студентов из Венгрии в данном учреждении.

Венский университет был важнейшим местом обучения и для простолюдинов: почти половина студентов-простолюдинов из Венгрии отправлялась в главный университет империи. Второе место, с большим отрывом от Венского университета, занимали политехнические университеты. На третьем месте, опять же с большим отрывом, находилась Академия изящных искусств. В сумме на эти учебные заведения, по большей части сосредоточенные в Вене (кроме провинциальных политехнических университетов), приходилось почти три четверти всех студентов недворянского происхождения из Венгрии. Другие варианты, хотя и были вполне значимы в совокупности, были разбросаны по всей Австрии. Таким образом, контраст между ключевыми и маргинальными высшими учебными заведениями весьма очевиден.

Эти различия проявляются еще ярче, если мы рассматриваем Австрию и Германию по отдельности. Случай Германии гораздо проще, поскольку студенты из Венгрии прибегали к услугам германских университетов сравнительно редко (как было показано в таблице 1 выше). Количество дворян среди венгерских студентов в Германии было куда меньше, чем в Австрии, а предпочтения студентов куда более очевидны. Почти все студенты-простолюдины и большинство студентов-дворян ехали в Германию изучать богословие (по-видимому, протестантское). Интересно проследить различия между мелкими дворянами и магнатами. Мелкие дворяне, а также те, кто предположительно являются дворянами (но чей статус не подтвержден никакими титулами), в большинстве своем выбирали богословие, в отличие от аристократов. Магнаты проявили впечатляющее отсутствие интереса к изучению теологии – карьера в церкви (по-видимому, протестантской) не привлекала титулованную знать, в отличие от дворян попроще. В первую очередь магнаты изучали науки и искусства, а также право. Кроме того, студенты из Венгрии, вне зависимости от их социального происхождения, очень редко изучали в Германии медицину. Военные школы за пределами империи Габсбургов не относились к числу возможных вариантов обучения, так как подготовка офицеров была неразрывно связана с имперской армией.

Таблица 6. Образовательный выбор студентов из Венгрии в германских университетах: социальное происхождение и выбор факультетов (1789–1850 годы, %)

Из следующей таблицы (таблица 7) мы видим, насколько различались образовательные предпочтения и возможности студентов из Венгрии, обучавшихся в австрийских землях. Сильнее всего различия между дворянами и простолюдинами вновь бросаются в глаза в военных школах, где дворяне встречаются в десять раз чаще. Почти такой же яркий контраст проявляется в случае с гимназиями (латинскими высшими средними школами), где широко представлены дворяне, особенно магнаты (почти две пятых учащихся), и редко встречаются сыновья простолюдинов. Очевидно, богатые землевладельцы часто с радостью отдавали своих отпрысков в эксклюзивные средние школы в Австрии (и, возможно, в других странах тоже, например в Швейцарии – о чем, увы, у нас нет сведений). С другой стороны, богословие редко привлекало детей дворян. Оно было распространенным направлением образования для лиц простого звания – в первую очередь католиков, но также и протестантов, благодаря открытию в Вене в 1821 году Протестантской богословской академии, предназначенной в первую очередь для лютеран.

Таблица 7. Образовательный выбор студентов из Венгрии в империи Габсбургов (за границами Венгрии): социальное происхождение и направления обучения (1789–1850 годы, %)

Это высшее учебное заведение ставило себе целью удерживать протестантов Габсбургской империи – словаков, чехов и венгров – от поездок в богословские академии, расположенные в германских землях. Не меньший контраст проявляется в медицине и связанных с ней профессиях – они привлекли 30 процентов простолюдинов, но лишь небольшую долю дворян. Подобный же контраст наблюдается в случае инженерных наук, изящных искусств, торговли, ремесел и архитектуры – все эти направления были довольно важны для людей незнатных и игнорировались дворянством. Мы ясно видим здесь разрыв между феодальным правящим классом с его интеллектуальными поисками и профессиональными интересами и зарождающейся буржуазией и новым средним классом.

* * *

На протяжении всего изучаемого периода среди венгерских студентов было много дворян, но с каждым последующим десятилетием в процентном отношении их доля снижалась. Можно заметить, что среди знатных выходцев из Венгрии, получавших образование за границей, многие были немадьярского происхождения. Это, возможно, было связано с тем, что в начале XIX века венгерские дворяне (за исключением магнатов) редко или недостаточно хорошо владели немецким языком. В самой Венгрии вплоть до 1843 года основным языком преподавания в средних школах, где обучалась будущая элита, была латынь, несмотря на постепенное внедрение венгерского языка начиная с 1820 года. Немецкий и другие иностранные языки преподавались плохо или вообще не преподавались. Единственным исключением были обязательные латынь и греческий, причем знание греческого языка символизировало принадлежность к правящему слою[227].

На протяжении всего изучаемого периода главным местом учебы как для дворян, так и для простолюдинов оставалась Вена, но роль ее заметно снижалась: по нашим данным, в 1789–1819 годах около 30 процентов студентов, покидавших Венгрию и ехавших учиться за границу, отправлялись в Вену; этот показатель составлял около 27 процентов в 1816–1835 годах и около 25 процентов в 1836–1850 годах.

При выборе направления обучения дворяне оставались очень консервативными, в большинстве случаев предпочитая военное образование либо такие специальности, которые готовили их к карьере в государственной бюрократии или в политике, при этом пренебрегая всеми остальными вариантами – политехническим, медицинским, коммерческим или художественным образованием. Наоборот, эти варианты все чаще выбирали студенты-простолюдины, число которых постоянно росло. В позднефеодальный период дворяне продолжали выбирать те варианты обучения, которые им представлялись достойными (standesgemäss), и эти предпочтения сохранялись практически до падения монархии[228].

Эти результаты можно рассматривать в контексте «Великой трансформации» (в терминах Карла Поланьи[229]) венгерского общества при переходе от феодального общества к современному национальному государству, характеризующемуся ростом капиталистической экономики с неограниченной свободой конкуренции и наделенному зачатками представительской парламентской демократии. Эта трансформация сопровождалась постепенным ослаблением позиций традиционных элит, а в некоторых сферах даже их относительной маргинализацией, связанной с утратой феодальных экономических привилегий, а также монополии на участие в политике (что последовало, если говорить конкретно, за принятием венгерским революционным правительством в 1848 году так называемых «апрельских законов») и частичным обесцениванием других имевшихся в их распоряжении активов, в особенности интеллектуальных, по причине растущей конкуренции со стороны образованных простолюдинов.

Если говорить коротко, эта трансформация была связана с тремя важнейшими процессами, отразившимися в результатах нашего исследования.

Во-первых, сначала постепенно, а затем все более ускоряющимися темпами меняются принципы отбора правящих элит: на смену происхождению приходит рекрутирование на основе ее собственных достижений – военных, образовательных, предпринимательских, административных, художественных и иных. Хотя унаследованные активы, как финансовые, так и в форме социального капитала, продолжали играть важную роль в отборе и продвижении элит (историческая аристократия была широко представлена в правительстве и парламенте до 1919 года и даже позже[230]), меритократические принципы в формировании новых элит играли все большую роль.

Во-вторых, образование становится важнейшим условием доступа в ряды правящего класса. Важный пример: «апрельские законы» 1848 года, отменив феодализм, предоставили право выбирать и быть выбранными в Национальную ассамблею мужчинам, получившим среднее и высшее образование. Таким образом, падение политической, социальной и в большой степени даже экономической монополии (почти исключительного права владеть землей) дворянства порождало новые правила борьбы за право принадлежности к элите. Старая элита постепенно проигрывала этот неравный бой с новыми конкурентами, в том числе и благодаря своему консерватизму в образовательных и профессиональных вопросах. Это привело сначала к относительному упадку, потом к частичному разорению дворянства, нишу которого в рядах профессиональных сословий и даже правящего слоя заняли прежние аутсайдеры.

В-третьих, в многоэтничной Венгрии эта трансформация в большой степени характеризовалась стремлением мадьяризированных представителей других этносов – в первую очередь евреев, но также и немцев, и славян – занять позиции социального, экономического или интеллектуального лидерства (что впоследствии, после падения Двуединой монархии в 1918 году, приведет к тяжелейшим социально-политическим конфликтам). После 1848 года, в первые десятилетия венгерского капитализма, можно наблюдать возникновение все более четкого функционального разделения между прочно укоренными, но приходящими в упадок старыми элитами и формирующимися новыми. Представители аристократии сохраняли свое влияние в политике, а заметная часть мелкого дворянства заняла позиции в бюрократии на местном или национальном уровне, в то время как образованные представители новой предпринимательской буржуазии и среднего класса, в основном еврейского или немецкого происхождения (врачи, юристы, инженеры, архитекторы, ветеринары, фармацевты, журналисты и др.), стали играть важную роль в рыночной экономике.

Настоящее исследование может ответить (в той мере, в какой это позволяет имеющаяся просопографическая информация) только на вопрос об образовательных стратегиях дворян из Венгрии, ехавших учиться за пределы Венгрии. Необходимы дальнейшие исследования, чтобы дополнить наши данные сведениями об образовании на территории самой Венгрии – в университетах, юридических академиях и профессиональных училищах. Хотя наша команда исследователей обработала уже почти все имеющиеся в архивах учреждений просопографические данные по студентам и выпускникам венгерских высших учебных заведений с 1870‐х годов до 1948 года (коммунистической реформы высшего образования)[231], наш список дворян неполон, поскольку указания на дворянский статус в источниках часто отсутствуют. Остается надеяться, что продолжающееся исследование Ласло Сеги по выявлению и идентификации венгерских студентов в период с 1526 по 1870‐е годы даст более надежные результаты и в этом отношении.

Виттория Фиорелли

Неаполитанские женщины: от аристократии к либеральному высшему классу

«Малая родина» и объединение Италии

XIX столетие было временем постепенного объединения национальных государств во всей Европе, однако процесс, приведший Италию к воссоединению, был особенно извилист. Изменения в положении аристократической элиты внутри новой государственной структуры являются важным фактором в определении политических последствий тех трансформаций, что произошли в социальной, юридической и территориальной сферах итальянской жизни, а новые механизмы вхождения в эту страту общества или исключения из нее можно проследить внутри только что установившегося нового национального контекста[232].

Эта историческая специфика побудила итальянских ученых сосредоточить свое внимание на вопросах образования и институциональной организации и рассматривать профессиональное обучение прежде всего с точки зрения идентичности. Как следствие, транснациональным измерением, прочно укорененным в традициях Просвещения, зачастую пренебрегали, хотя оно повлияло на развитие современного западного сообщества, появившегося в результате сочетания разных культурных традиций[233].

Исходя из этого, целью данной работы является изучение либерального образовательного проекта, направленного на то, чтобы сделать публичную сферу доступной женщинам, принадлежавшим к новому правящему классу. Таким образом, узаконивалась их активная роль в обществе в период радикальных перемен. Основной интерес данного исследования состоит не столько в простом описании некоего учебного заведения, задачей которого было предоставить девочкам из высших классов доступ к современному и инновационному образованию. Цель этой работы состоит скорее в изучении того, как из взаимосвязи образовательного метода и социального планирования, заимствованных южноитальянской аристократией из буржуазной культуры образованных профессиональных кругов, возникла внедренная в Неаполе – одном из главных городов только что созданного Итальянского королевства – интеллектуальная и политическая модель целой группы учебных заведений.

Наиболее прогрессивная городская элита, взращенная реформизмом XVIII столетия и впоследствии подвергнутая преследованиям по политическим мотивам, все-таки продолжала сохранять свое влияние в столице государства Бурбонов в первые десятилетия XIX века. Ее значение и возможности значительно снизились в результате реакции правительства на волнения 1821-го и окончательно сошли на нет после 1848 года. Многие представители этой элиты, которых заставили уйти в почетную «отставку», теперь находились в поисках новой модели политической интеграции; таким образом, филантропическая деятельность стала одним из главных инструментов для обретения новых позиций в наиболее влиятельных общественных кругах.

Следуя в русле последних историографических исследований, плодотворно сочетающих институциональную историю с изучением социального взаимодействия правящих кругов, можно с уверенностью утверждать, что в длительной перспективе в объединившейся Италии деятельность женщин из аристократических кругов в тех областях, которые сегодня называют социальной помощью и образованием, вне рамок традиционного патронажа превращалась в важный фактор контроля за стабильностью в обществе и обуздания социального недовольства[234]. Такая переориентация предоставила им возможность взять на себя решающую роль в укреплении политических позиций их семей в только образовавшемся королевстве.

Прослеживая эволюцию целой сети титулованных семей – части правящих кругов Неаполя, объединенной с профессиональными сообществами и мелким провинциальным дворянством, при этом тесно связанных с космополитической традицией европейской элиты и отстраненных от участия в военной и патриотической деятельности, мы предлагаем проанализировать начинания нескольких женщин, принадлежавших к старой аристократии. Используя свои связи в узких кругах, под контролем которых находились стратегические направления политической и общественной жизни, свое элитарное образование и родственные отношения, эти аристократки, в унисон с политикой Бурбонов, а позднее – Савойской династии, отстаивали свое давнее положение в обществе, развивая профессиональную программу для девочек из родовитых семей юга Италии[235].

На протяжении всего Нового времени благотворительные заведения контролировались аристократическими семьями и церковными иерархами и традиционно считались подходящими сферами общественной деятельности для женщин знатного происхождения. Несмотря на то что филантропическая направленность этих организаций постепенно затеняла значимость классовых разграничений, превращаясь в инструмент политического и социального планирования, они были полигоном для поиска компромисса между новыми правящими классами и местным истеблишментом новообразованного Итальянского королевства. Переход от общественного служения к культуре гражданского общества стал переходом к специальному обучению и профессиональной эволюции социальной работы, открыв знатным женщинам неожиданно плодотворную сферу деятельности для внедрения новых идей в образовании[236].

Образование, общественное взаимодействие и благотворительные общества

Если викторианская Англия предложила Европе первую модель социальной поддержки, а бисмарковское законодательство развивало идею социально ориентированного государства, стремясь избежать крупных конфликтов, то в новом Итальянском государстве правительственный контроль над социальной политикой стал неотъемлемой частью реорганизации его институциональной структуры. Целью Gran Legge («Большого закона»), принятого в 1862 году, было утверждение примата государства в управлении благотворительными организациями и их средствами. Поставив благотворительную деятельность под контроль местных властей, этот закон позволил духовенству и аристократии, зачастую представленной женщинами, сохранить свои места в административных советах[237]. По данным переписи, проведенной в провинции Неаполя, там насчитывалось 314 организаций, главным образом религиозных. Цифра значительная и достаточная для того, чтобы дать аристократической элите и городским правящим классам возможность укрепить связи между старыми и новыми институтами[238].

В отличие от общественного устройства Центральной и Северной Италии, где политическая деятельность женщин зависела от местных особенностей, в основном от связей местной администрации с деловыми кругами, в Южной Италии курс на эмансипацию высших классов возникал из другого рода социального взаимодействия. Взаимосвязь между домашними и публичными обязанностями, в других местах побуждавшая женщин из буржуазии ввязаться в борьбу за независимость и конституционализм, здесь испытала влияние аристократического фактора гражданской культуры, подпитываемой транснациональными связями. Прагматичное использование либеральных и католических структур, внутри которых понятие общественного служения стало частью стиля жизни, поощряло инициативы, продвижению которых способствовали новые властные группы, состоявшие из аристократов и мелкого дворянства, занятого профессиональной деятельностью.

Если обратить внимание на эволюцию общественной роли аристократок, традиционно занимавшихся благотворительной деятельностью, и на эволюцию филантропической работы, постепенно ставшей частью государственной политики и гражданского сознания новых правящих классов, органичное участие аристократок в процессе национального становления заставляет по-новому взглянуть на полученное ими образование и соотношение традиции и новаторства в культурном пространстве XIX столетия[239]. Не отказываясь от сознательной демонстрации социальных различий, знатные дамы Южной Италии стали стратегически значимым звеном при переходе от правления Бурбонской династии к Савойской. Их политическая культура и унаследованные традиции, полученные и впоследствии переданные дальше в первую очередь через модель интеллектуального наставничества по женской линии в роду, позволили им постепенно приобрести новых приверженцев.

В новый период развития гражданской деятельности в Неаполе стало появляться все больше аристократок, активно способствовавших изменениям в культуре социальной солидарности, участвовавших в организации образования и благотворительности и поддерживавших тем самым местное население. В 1860 году Аделаида и Клотильда Капече Минутоло (Adelaide, Clotilde Capece Minutolo), Каролина Барра княгиня ди Стронголи (Carolina Barra principessa di Strongoli), Джованна Филанджьери герцогиня ди Кардинале (Giovanna Filangieri duchessa di Cardinale) были привлечены членами-аристократами в Комиссию по детским садам[240]. Позднее герцогиня Филанджьери Раваскьери Фьески (Filangieri Ravaschieri Fieschi), Амалия Милано (Amalia Milano), Джузеппина Фавалли Пуччи (Giuseppina Favalli Pucci) и Марианна Лопс Бонги (Marianna Lops Bonghi), наряду с такими известными неаполитанскими деятелями, как Леопольдо Родино (Leopoldo Rodinò), Эмилио Беневентани (Emilio Beneventani), Джовании Баттиста Д’Аддозио (Giovanni Battista D’Addosio), герцог Сандонато, были активными членами Провинциального благотворительного конгресса (Congresso provinciale per le Opere pie) под председательством Феделе Де Сьерво (Fedele De Siervo).

Тереза Филанджьери (Teresa Filangieri), представительница высших кругов неаполитанской интеллигенции, была назначена инспектрисой (visitatrice) института для слепых девочек, основанного донной Стракан (Strachan). Она регулярно посещала подопечные ей городские заведения в качестве инспектрисы; ей также было поручено составить реестр благотворительных заведений Неаполя, в который она внесла 51 художественную школу и приют, превращенные в пансионы[241]. Аделаида Капече Минутоло, прекрасная музыкальная исполнительница, принадлежавшая к тому же кругу аристократических семей, и ее сестра Клотильда 6 января 1861 года были назначены инспектрисами Royal Educandati (Королевских монастырских школ). Имея выраженную склонность к христианскому феминизму и аристократическому патриотизму, Аделаида намеревалась внедрить новую форму культурного проекта, а не просто действовать в качестве политического и общественного поручителя нового правительства, что в особенности заметно из ее переписки с педагогом-феминисткой Катериной Франчески Ферруччи (Caterina Franceschi Ferrucci)[242].

В историографических исследованиях настойчиво повторяется тезис о вкладе аристократических салонов в модернизацию общества. Являясь центрами культурной и светской жизни, в которых постепенно возникали новые модели социального поведения и традиций, они вносили вклад в изменения общественного положения женщины в XVIII и XIX веках[243]. Однако некоторые работы о Неаполе, по большей части основанные на мемуарной литературе, подчеркивают тот факт, что в тяжелой атмосфере городской жизни, из которой репрессивная политика Бурбонов изгнала наиболее блистательные умы, ведущая роль в этих частных собраниях преимущественно принадлежала мужчинам-интеллектуалам из буржуазии[244].

В подобном социальном и культурном контексте иностранцы – например, швейцарские банкиры Мёрикоффр (Meuricoffre), представители рода Крэйвен (Craven) и дипломаты – заслуживают отдельного упоминания как организаторы более прогрессивных салонов. Благородное общество обычно собиралось в местах, требовавших соблюдения определенных правил: например, в академиях или в салонах, отличавшихся от королевского двора, внешняя изысканность которого – музыка, театр и литература – плохо скрывала скуку и рутину[245].

Юные аристократки Неаполя получали воспитание в соответствии с традиционной моделью, принятой в монастырских школах. Она была основана на воспитании сдержанности и здравого смысла, служивших сохранению традиций рода и внешних приличий. Реформаторы, такие как Антонио Дженовези (Antonio Genovesi) и Гаэтано Филанджьери (Gaetano Filangieri), исключили женщин из системы государственного образования, доверив его близким родственникам или тем, кто каким-либо образом входил в семейный круг. Профессиональные наставники для девочек из аристократических семей привлекались редко[246].

Общая ориентация неаполитанской системы на домашнее образование касалась не только юных аристократок, однако домашнее образование предоставляло им единственную возможность получить знания высокого уровня, которые на протяжении всего Нового времени были доступны лишь монахиням и, за пределами монастырских стен, пансионеркам[247]. В XVIII–XIX веках культурная традиция монастырских центров обучения постепенно исчезла, особенно в Южной Италии: монахини и пансионерки стали получать все более ограниченную подготовку. Таким образом, положение избранных девочек из высшего общества предопределяло необходимость учиться в домашних условиях, где их семьям было доступно качественное образование[248].

И все же это независимое от государства обучение существовало в условиях подозрительности, характерных для Неаполя после беспорядков 1830‐х годов. Принятый как следствие в 1849 году Регламент установил новые правила в сфере частного образования. Согласно им, будущие учителя должны были сдать экзамен совету под председательством епископа, который должен был подтвердить их приверженность традиционной католической вере, а также пройти испытания по ряду дисциплин. Сестры Капече Минутоло, их племянницы Филанджьери и дель Балдзо, а также многие юные девушки из их окружения получили такое образование. Это подтверждает описание Cabinet d’Etudes de la maison в тетради для упражнений Аделаиды Капече, а также описание дневных занятий в резиденции маркизы Бивонской, и сделанные известным пуристом из близкого окружения Карло Филанджьери маркизом Базилио Пуоти (Basilio Puoti) наблюдения за обучением дочери его друга, когда он гостил у того в доме[249].

Следует отметить, что неаполитанский опыт имел много общего с деятельностью Королевского института Святого Людовика в Сен-Сире под Парижем. Сен-Сир был основан в 1686 году маркизой де Ментенон и стал первым государственным учебным заведением, в котором образование получали бедные девочки благородного происхождения, поступавшие туда в раннем детстве и оканчивавшие его взрослыми девушками[250]. Похожим образом были устроены и Royal Educandati – своего рода светские приюты, где девочек обучали по ланкастерской системе, совместив подготовку по отдельным дисциплинам – грамматика, география, арифметика – с обучением практическим навыкам: вышивание и шитье, музыка и танцы[251]. Программы всех этих заведений выходили за рамки того монастырского воспитания, которым традиционно отличались приюты для девочек из обедневших аристократических семей в Неаполе Нового времени. И, несмотря на то что там не предлагалось образовательных программ, направленных на поддержку личностного роста женщины в обществе, где вклад в культурное развитие продолжали считать почти исключительно мужским делом, эти Educandati были по крайней мере первым шагом на пути к новому пониманию образования как способа улучшить социальное положение каждого члена общества.

В первом Educandato под патронажем Каролины Бонапарт учились девочки из богатых или аристократических семей, выбравшие светское образование, которое включало итальянский и французский языки, рисование, чистописание, вышивание, музыку и танцы[252]. После возвращения на престол династии Бурбонов весь французский персонал был уволен, и герцог Никола де Сангро (Nicola de Sangro) ввел более традиционный устав, а королевское покровительство было распространено на Casa di educazione S. Francesco (Школа св. Франциска), где девочек из низших слоев обучали «женской работе»[253].

В 1829 году оба института были преобразованы в Educandato Isabella di Borbone (Первый и Второй приюты Изабеллы Бурбонской) и сохранились до 1850‐х годов. Во время реакции Бурбонов многие общеобразовательные школы, которые ранее успешно работали в Неаполе, были закрыты, и королевская система образования была сведена к 13 школам для детей старшего возраста и пяти колледжам, вновь переданным в управление религиозным орденам, за исключением престижного столичного Колледжа Спасителя (Collegio del Salvatore). Неудивительно, что знатные семейства города предпочитали домашнее обучение, в то время как образование девочек из низших слоев было передано в другой пансион. В этом приюте – Educandato dell’Immacolata Concezione a S. Efrem Nuovo (Непорочного зачатия при Новой церкви Св. Ефрема), – очень похожем на монастырь, бедных девочек обучали тем навыкам женского труда, которые, как полагали, могли им понадобиться в жизни. Государственная система женского профессионального образования, созданная временным правительством в Неаполе, была передана, как уже говорилось выше, в управление сестрам-аристократкам Капече Минутоло.

После объединения Италии местные власти и префекты (представители правительства в провинциях Королевства) назначили многих образованных и просвещенных дам инспектрисами благотворительных заведений, постепенно становившихся незаменимыми средствами влияния на общество. Таким образом, функции инспектрисы, постоянно посещавшей вверенное ей заведение, стали первым стратегическим шагом в превращении попечительства в руководство, управление и административный контроль, к которым иногда добавлялись самостоятельное культурное планирование и волонтерская общественная деятельность. Так в переходный период аристократки пользовались теми небольшими возможностями новой политической реальности, где власти взаимодействовали с элитами общества. Тому есть ряд примеров: Мария Джузеппина Гуаччи Нобиле (Maria Giuseppina Guacci Nobile), хозяйка одного из самых посещаемых салонов Неаполя, применившая, воспользовавшись помощью маркизы ди Кампокьяро (Campochiaro), результаты своего педагогического опыта в Società degli asili infantile (Общество детских садов), основанном в 1841 году; Мария Антоньетта Де Паче (Maria Antonietta De Pace), которую Паоло Эмилио Имбриани (Paolo Emilio Imbriani) – мэр Неаполя в 1870 году – назначил инспектрисой всех школ в районе Аввоката; Джаннини Милли (Giannini Milli), которой в 1865 году министр народного просвещения поручил контролировать религиозные заведения; а также Лаура Беатриче Олива Манчини (Laura Beatrice Oliva Mancini), вынужденная искать убежища в Турине в 1850 году, где она основала школу для девочек, желавших стать учительницами. Другими примерами служат потомки семьи Капече Минутоло.

Сохранение семейных традиций

Либеральная и филантропическая деятельность Аделаиды дель Балдзо (Adelaide del Balzo) и ее мужа Франческо Пиньятелли князя ди Стронголи (Francesco Pignatelli principe di Strongoli) вписывается в рассматриваемую здесь систему семейных связей. Аделаида была дочерью Паулины Капече Минутоло маркизы де ля Сонора (Pauline Capece Minutolo marchesa de la Sonora), которая, будучи замужем за герцогом Карпильоне Франческо дель Балдзо (Carpiglione Francesco del Balzo), сохраняла транснациональные связи своего рода[254]. Род Гальвес (Galvez), который вел свое происхождение из южных провинций Пиренейского полуострова, был возведен в дворянство за служение короне в соответствии с лучшими традициями Monarqía Hispánica[255]. Карл III в 1764 году назначил Хосе Гальвес-и-Галльярдо (José Galvez y Gallardo), первого маркиза де ля Сонора, министром Индий после успешного выполнения миссии в Мексике. Его брат Матиас сделал успешную военную карьеру на родине и за океаном, а затем стал вице-королем Мексики; его сын Бернардо, герой осады Пенсаколы, унаследовал этот титул[256]. Чтобы укрепить европейские связи семьи, он выдал дочь за неаполитанского маршала Раймондо Капече Минутоло (Raimondo Capece Minutolo), потомка князей ди Каноза, который скончался в молодом возрасте, оставив троих детей[257].

В женской дворянской традиции, особенно во Франции и в Священной Римской империи, прочно и долго сохранялась привычка к письму, благодаря которой по переписке, дневникам и мемуарам женской половины семьи Капече Минутоло можно проследить крепкие семейные связи[258]. Помимо того что они, очевидно, испытывали нежную привязанность друг к другу, ответственность Аделаиды и Клотильды за образование детей Паулины в полной мере соответствовала семейной аристократической традиции опекунства как элемента культуры общения. Домашнее образование Аделаиды дель Балдзо состояло в изучении античной и современной литературы, а также базовых понятий дисциплин, считавшихся необходимыми для качественного образования. Обучение шло путем культурного наставничества, через который прошла ее мать со своими сестрами[259]. Помимо философии, морали и логики, истории, грамматики, естествознания, латыни, много внимания уделялось французскому – главному языку в образовании высшего класса во всей Европе[260]. Большое влияние на программу обучения оказывало изучение Античности, что еще в конце века было необычно для юных аристократок. Об этом свидетельствует письмо филолога и сенатора Королевства Энрико Коччиа (Enrico Coccia), написанное княгине. В нем он критикует деятельность Пиньятелли по поддержке женского образования «как условия гражданского прогресса […] пагубная тенденция, которая уже открыла доступ итальянским девочкам к занятиям гимнастикой в нашей классической начальной школе»[261].

Из переписки становится очевидным, что дамы из семьи Капече Минутоло владели различными языками, что было признаком высокого социального положения. Аделаида часто переходит с итальянского на французский, приводит цитаты на английском, вставляя редкие, но яркие пассажи на испанском, особенно когда речь идет о частных и эмоционально окрашенных темах. Ее обращенный к молодым аристократам образовательный посыл, который она, как ей казалось, транслировала, побуждал их рассматривать аристократичность как неотъемлемую часть воспитания: она считала, что интеллектуальные запросы оказывают на формирование дворянина гораздо большее влияние, чем просто социальное положение.

Как и все остальные виды интеллектуальной подготовки, театр и музыка занимали значительное место в системе необходимых для аристократки знаний. Компетентность в искусствах требовалась в обществе и укрепляла внутриаристократические связи. Юные аристократки не только читали и перекладывали пьесы и прозаические произведения на музыку – они также сочиняли, декламировали и ставили небольшие драматические сочинения, интегрируя знания в области литературы и представления об обществе в культурный досуг. Соответствующее поведение и хорошие навыки общения составляли основу аристократического воспитания, и это возвращает нас к вопросу о социальных связях в салонах как наиболее важному фактору женской эмансипации. Аделаида и Клотильда Капече Минутоло устраивали приемы для гостей раз или два в неделю на своей вилле в Позиллипо, где музицирование, чтение стихов, беседы о литературе, политике и европейских новостях были главными занятиями. Постоянными гостями были представители иностранного сообщества и королевского двора: князь Леопольдо Бурбон ди Сиракуза (Leopoldo Bourbon di Siracusa), маркиза Анжелика Карачьоло ди Торелла (Angelica Caracciolo di Torella), графиня Зинаида Лебцельтерн (Zénéide Lebzeltern), баронесса Ротшильд, Эфеми и Элизабет Фонтон (Euphémie, Elisabeth Fonton), Паулина Крэйвен (Paolina Craven) и их кузина Тереза Филанджьери[262]. В этом обществе, не просто модном, но кипевшем интеллектуальной жизнью, переход поколения времен правления Мюрата от либерализма Бурбонов к идее воссоединения страны привел женщин-аристократок к мучительному выбору подданства. Когда единая Италия стала политической реальностью, многие из них, разрывавшиеся между преданностью королю Обеих Сицилий и верностью Савойской династии, стали пламенными и гордыми итальянками. Переписка сестер Капече Минутоло является хорошей иллюстрацией оппозиции в современной историографии между представлением о Рисорджименто как элитарной формы story telling и идеей сочетания разных форм подданства[263].

Роль общественной деятельности и образования в создании нации. Институт di Suor Orsola Benincasa (Сестры Орсолы Бенинказы)

История Института Suor Orsola Benincasa – уникального в своем роде заведения, чья эволюция, однако, вписывается в ряд событий, описанных выше, – показывает, как совместная работа двух женщин – аристократки и образованной представительницы среднего класса – привела к созданию заведения, где аристократические образцы воспитания были адаптированы и обновлены, но не отринуты. В 1861 году в Итальянском королевстве были частично закрыты монастыри, а их собственность конфискована государством. Во избежание этого три года спустя в монастыре, основанном в конце XVI века Орсолой Бенинказой, открыли бесплатную школу. Приюту, признанному благотворительной организацией, где дети, отданные на воспитание в монастырь, и ученицы были разведены по разным помещениям, удалось сохранить за собой всю свою собственность. Его управление было доверено известным деятелям из умеренного, либерального, проправительственного и антибурбонского крыла, составившего под руководством консервативной «Исторической правой» (Destra Storica) правящий класс Неаполя в первое десятилетие после объединения страны[264]. Согласно уставу 1870 года, дочери «нуждающихся дворян» получали право на полное профессиональное образование. Амбициозный проект, целью которого было сделать женское образование краеугольным камнем современного общества, получил наконец свое воплощение: «Женщина должна получать воспитание от женщины, поскольку нам известны все тонкости нашей сложной рабской натуры […] необходимо тщательным образом воздействовать на ее душу, ее ум, […] если вы хотите добиться от нее выполнения ее семейных и общественных обязанностей». Верная этим принципам, вдохновительница проекта княгиня Стронголи реализовала его при поддержке педагога Марии Антоньетты Пальяры (Maria Antonietta Pagliara) в течение последних 20 лет XIX столетия[265]. В то время как ее любимая тетушка курировала Royal Educandati, Аделаида дель Балдзо стала инспектрисой малой школы, последовав примеру Евгении де Сангро княгини ди Фонди (Eugenia de Sangro principessa di Fondi), своей кузины Терезы Филанджьери, баронессы Поэрио (Poerio), баронессы Никотеры (Nicotera) и герцогини Сандонато. Этот выбор соответствовал консервативному уклону мэрии в 1880‐х годах, а для приюта он означал переход от благотворительного заведения к культурному и образовательному институту с четкими классовыми коннотациями, возникшими под влиянием стиля госпожи Пиньятелли[266].

Тесная взаимосвязь регионального и национального правительств с местным истеблишментом выходит на первый план в этой узкой сфере неаполитанской жизни. Франческо Пиньятелли был высокообразованным человеком и последним представителем рода, который с 1799 года многим пожертвовал ради революции. В 1868 году он стал членом городского совета Неаполя и членом Национального парламента от консервативного крыла; он также курировал многие культурные и филантропические заведения, стараясь внедрить в них современные подходы, объединяя аристократию и буржуазию посредством назначений на должности в общественной и профессиональной сферах[267]. В этом его поддерживала супруга, которая, будучи вовлеченной во многие благотворительные проекты, стала самым заметным лицом семьи.

Отношения с близким окружением первой королевы Италии, при которой госпожа Пиньятелли состояла придворной дамой и консультантом по воспитанию наследника престола, не были только лишь признаком знатного положения. Еще во времена, когда они были князьями Пьемонта, будущие правители играли стратегическую роль в организации поддержки короне, стараясь объединить крепнущую буржуазию с наиболее прогрессивно мыслящими аристократическими семействами[268]. Осознавая значение своего потенциала влияния на сообщества, внутри которых они жили, аристократки, используя свои профессиональные возможности, старались активизировать процессы обновления общества, создавая условия для более современной жизни. Они достигали этой цели, совмещая некоторые традиционные аристократические знания и навыки, такие как иностранные языки, музыка и искусство, с «теорией и практикой управления и ведения домашней бухгалтерии» и с «ручным трудом».

Значительное место, отводимое практическим занятиям и бухгалтерскому учету в двух учебных направлениях, введенных княгиней Пиньятелли для учениц Института Suor Orsola, являлось необходимым продолжением воспитания «качеств, присущих хорошо воспитанным юным леди». Мастерские «профессионального отделения», серийное производство керамических изделий при содействии Королевского художественно-промышленного института Неаполя, основанного князем Сатриано Гаэтано Филанджьери, административная подготовка учениц в «общем отделении» являлись «совершенно необходимыми элементами женского образования и гарантией от деградации женственности и ее перерождения в феминизм»[269]. Таким образом был осуществлен поворот к обучению профессиональным навыкам, востребованным на рынке труда, с перспективой формирования из молодых женщин современного передового класса вне зависимости от их происхождения[270].

С 1885 года Suor Orsola перестает быть бесплатной школой. Отделение, готовившее учительниц, постепенно стало заполняться ученицами из высших социальных классов профессиональной элиты: известные негоцианты, землевладельцы и рантье постепенно вытесняли аристократов. Ярко выраженная гуманитарная направленность этого курса не мешала преподаванию научных дисциплин вроде ботаники, зоологии и гигиены, а также включала в себя изучение немецкого языка наряду с французским и английским, пение и рисование[271].

Помимо непосредственно проблем преподавания княгиня Пиньятелли и госпожа Пальяра обсуждали самые незначительные школьные дела: от общих организационных вопросов до выбора парт, от уместности преподавания катехизиса до сохранения свободы преподавания, – вплоть до приверженности идее скромности как неотъемлемой добродетели учениц. В частной переписке двух женщин постоянно прослеживаются понимание значимости, которую имело для них содействие и одобрение в министерских кругах, а также инструментализация политического влияния и социального положения княгини и ее мужа. Аристократический стиль в ее управлении проявляется также, к примеру, в решении привезти из Тосканы обслуживающий персонал, чтобы ученицы не перенимали дурной речи и не говорили на местном диалекте, или в ее желании ввести в программу обучения музыку[272]. К началу нового столетия, когда был составлен последний курс профессионального обучения в Suor Orsola, княгиня ди Стронголи писала: «Мне небезразлична эта школа, меня заботят интересы общественной культуры, потому что Неаполь может быть в авангарде чего-то прекрасного и нового. Мне это небезразлично, поскольку классовая гордость и имя, имя нашего рода, вписанное в историю, теперь заиграли новыми красками, возглавив прогресс»[273]. Эти слова показывают стремление к новому, смешанное с очень женским желанием оставить в аристократической семье память о своем поколении и одновременно след в политической жизни страны – предназначение женщин высокого положения, участвующих в общественной жизни.

* * *

Целью нашего исследования было показать, как одно из неаполитанских учебных заведений было включено в процесс политических и экономических изменений, который шел в среде городской элиты и правящем классе при Савойской династии и в котором важную роль играла традиционная филантропическая деятельность. Важно напомнить исторический контекст этой истории – объединение Италии (Risorgimento) и создание итальянской нации, который имел много общего с тем, что проходило в XIX веке в других странах Европы[274]. Образование находилось на пересечении культуры и политической деятельности, понимаемой как преданность новой Италии. Сложившаяся традиция участия женщин из аристократических кругов в управлении благотворительными учреждениями и контроле над ними способствовала сохранению социального порядка и была для элит ключевым элементом в сохранении их социального первенства. При объединении итальянских государств в новое единое королевство под управлением Савойского дома сохранение контроля над образовательными учреждениями подтвердило стратегическую функцию аристократии в строительстве новой нации. В этом историческом контексте становится более понятной роль южноитальянской аристократии в образовании и социальном планировании, наряду с готовностью экспериментировать с новыми образовательными моделями и методиками. Эту роль мы видим как в управлении институтом Suor Orsola, так и в дальнейшем развитии проекта, которое обеспечили королевская власть и региональные администрации, ответственные за образование и социальную помощь в новом королевстве[275].

Модели, трансферы, тенденции, критика и сопротивление

Андреа Бруски

Национальные языки в дворянском образовании во Франции в конце XVI – XVIII веке[276]

Дворянство и изучение современных языков

В конце XVI и начале XVII века на фоне значительных социальных и политических изменений, таких как рост влияния «дворянства мантии» и усложнение государственного управления, а также кризиса эпохи гражданских войн и трансформаций в сфере военного дела (прежде всего эволюции методов ведения войны), перед старым французским дворянством встал вопрос о его идентичности, его функциях и основах его власти. Процесс пересмотра прежних стандартов наиболее ярко выражался в появлении – часто в среде самого дворянства – новых идей о воспитания молодежи в высокопоставленных семьях, традиционно идентифицировавших себя с военной деятельностью и, как считалось, с неприязнью относившихся к любым формам образования. Теперь дворянству было необходимо обосновать свое высокое положение в социуме и унаследованные привилегии владением какими-то особыми навыками. Молодые дворяне нуждались в образовании, чтобы выполнять возложенные на них политические и военные задачи. Оно должно было дать им элементы социальной и культурной идентичности, позволявшие контролировать себя и не противоречившие социальным нормам дворянства[277]. Уже с конца XVI века одним из способов получить образование, рассчитанное на новые потребности, стало для дворянства овладение современными языками (родным французским, а также иностранными). Эти дисциплины, как правило, не включались в учебные программы в рамках традиционной школьной системы[278]: в коллегиумах сосредотачивались на изучении латыни и латинских авторов; в университетах обучение также велось на латыни[279].

Очевидно, что не только молодые дворяне были заинтересованы в изучении национальных языков. Во Франции XVII и XVIII веков французский преподавался в публичных школах, которые не предназначались для дворян. К примеру, его изучение было включено в учебные программы «малых школ» (petites écoles) Порт-Рояля, существовавших между 1639 и 1661 годами, и учебных заведений для девочек, где латынь по большей части не изучалась. Иностранные языки также использовали торговцы, солдаты и члены монашеских орденов, путешествовавшие за пределами франкоязычных территорий; их изучали (по крайней мере начиная с XVIII века) в «частных домах» (maisons particulières), специализировавшихся на подготовке будущих торговцев и инженеров, а также в школах и в классах для изучения языков, которые организовывались как в столице, так и в провинциях[280]. Однако дворяне бесспорно составляли значительную часть тех, кто упражнялся во французском на письме и изучал современные иностранные языки либо самостоятельно, либо занимаясь с частным учителем дома или после уроков латыни в коллегиуме[281].

Печатные грамматики, предназначенные для дворян, часто представляли современные языки как «искусство» или способ проведения досуга. Во всяком случае, их не следовало изучать методично и долго. В 1677 году флорентийский грамматист Микеле Берти объясняет «маркизу Пьеру Антуану Жерини», которому он посвящает свою книгу Искусство обучения французскому языку посредством итальянского и итальянскому языку посредством французского, что французский язык должен развлекать его так же, как поэзия, музыка и живопись[282]. Как уверял учитель французского Шарль де Ришани во Французско-итальянской грамматике, сочиненной для знатных господ, современные языки следует изучать как «игру, доставляющую нам удовольствие, а не как науку, требующую нашего особого усердия»[283]. Несколько десятилетий спустя Аннибале Антонини (1702–1755), известный итальянский педагог, работавший в Париже в начале XVIII века, автор нескольких итальянских и французских грамматик, предназначенных для читателей из дворянства, замечает в предисловии к Итальянской грамматике для дам, что заниматься серьезным изучением этого языка бессмысленно, так как учат его только для забавы[284].

Тем не менее национальные языки (иностранные и родные) играли важную роль в образовании дворянства. С одной стороны, в связи с изменением методов ведения войны и усложняющейся организацией военной деятельности начиная с середины XVI века дворяне, нацеленные на военную карьеру, должны были получать новые специфические навыки, например в счете. Знание истории, моральной философии, политической науки, риторики, географии и математики обеспечивало преимущество в ведении переговоров и освоении военной тактики. Поскольку обучение было основано на произведениях великих античных авторов, некоторые латинские тексты, касавшиеся специфических «дворянских» дисциплин, стали появляться на французском языке в кратком изложении и переводе[285]. Это позволяло одновременно повышать уровень владения правильным французским языком и заниматься учебой, не тратя большую часть времени на усвоение древних языков, в том числе латыни. С другой стороны, представители элиты должны были владеть как минимум одним иностранным языком: это было необходимо для путешествий (будь то образовательные поездки или дипломатические миссии), и к этому обязывала придворная культура. Со второй половины XVII века знание латыни, даже поверхностное, стало незаменимым для социального взаимодействия элит; однако именно преобладание национального языка в светском общении помогало отличить дворян от тех, кто получил основное образование на латыни (такое образование воспринималось как книжное и чрезмерно «ученое»). Даже от французских дворян, чей национальный язык выполнял функции lingua franca европейских дворов, ожидалось, что они смогут продемонстрировать в обществе некоторые познания о других культурах и языках континента и, хотя бы из вежливости, выговорить наиболее распространенные приветствия иностранцам на их родном языке[286].

В данном исследовании я не пытаюсь представить историю местных языков и их преподавания французскому дворянству или провести систематический анализ учебников и печатных грамматик[287]. Моя цель – показать, каким образом новые идеи о воспитании дворянства были выражены в некоторых проектах, подчеркивавших, как никогда ранее, важность преподавания современных языков дворянам, а также рассмотреть, как эти идеи помогают объяснить некоторые специфические практики в изучении национальных языков. Во-первых, я сосредоточусь на двух проектах XVI–XVII веков, посвященных основанию образовательных учреждений для дворян; во-вторых, я проанализирую информацию о практике преподавания языков, представленную в источниках того времени (к сожалению, очень фрагментарных и разнородных). Я уделю особое внимание Франции, упомянув в то же время несколько источников, касающихся других европейских стран, поскольку они связаны с изучением французского языка нефранкофонами. Практики, рассматриваемые здесь, в большинстве своем были распространены и в других национальных контекстах.

Роль современных языков в проектах создания дворянских школ

Во Франции дебаты относительно использования родного языка в качестве средства обучения вместо латыни появились только в XVIII веке[288]. Однако идея эффективного учебного плана, в основу которого был бы положен родной язык и который включал бы изучение современных иностранных языков, была озвучена уже в некоторых проектах по созданию дворянских школ, появившихся на рубеже XVI и XVII веков[289]. В большинстве проектов такие учреждения, названные академиями, должны были предлагать весьма полную программу не только по военному делу (armes), но и по словесности (lettres). Этим они отличались от уже существовавших по всему королевству многочисленных академий верховой езды (académies d’équitation): там ученики упражнялись в основном в верховой езде, танцах, фехтовании, иногда в фортификации (то есть прикладной математике для военных целей)[290].

Упомянем самый известный проект, предложенный гугенотом капитаном Франсуа де Ла Ну (1531–1591) в пятом томе его Рассуждений о политике и войне (1587)[291]. Он рекомендует, чтобы в четырех академиях, которые он предлагал открыть в Париже, Лионе, Бордо и Анже или в королевских резиденциях Фонтенбло, Мулен, Плесси-ле-Тур и Коньяк, обучение шло в соответствии с широким учебным планом. Ученики там могли бы не только улучшить свои навыки в верховой езде, танцах, фехтовании, плавании, борьбе, фортификации и в некоторых искусствах (музыке, живописи), но и ознакомиться с несколькими теоретическими дисциплинами, в том числе с географией, древней и современной историей, моральной философией, политикой и военной стратегией[292]. Такое теоретическое образование ученики должны были получать на родном языке, оно не требовало глубокого знания латыни и греческого. Ла Ну утверждает, что все главные тексты классической Античности, посвященные истории, войне и политике, следует читать во французских переводах. Что же касается иностранных языков, их изучение должно быть быстрым, практичным и отвечающим потребностям молодого дворянина: наиболее важные национальные языки следует учить, как указывает Ла Ну, в той мере, в какой они могут быть полезны[293].

Однако наиболее продуманные соображения об использовании современных языков были высказаны в послании, адресованном около 1640 года кардиналу Ришелье с целью добиться открытия дворянской академии в одноименном городе, который кардинал построил на своих фамильных землях. Это послание, а также некоторые официальные документы, связанные с основанием нового заведения, в том числе правила школы и инаугурационная речь, объединены в один том. Автор послания – Николя Ле Гра (около 1600 – около 1670), французский священник и врач из региона Корбей. Его жизнь была полна приключений и путешествий – по Европе, Северной Африке, Востоку и Южной Америке. Позже он был отлучен от церкви, осужден инквизицией как еретик в 1660‐х годах и, вероятно, умер в тюрьме в Перу или в Испании[294].

Учреждение, задуманное Ле Гра, как он сам объясняет в письме к кардиналу, будет отличаться от обычных дворянских академий, где ученики занимаются исключительно физическими упражнениями. Из таких школ их выпускают хорошими всадниками, их тела гибки, они умеют танцевать и держать меч, но им незнакомы ни добродетель, ни их обязанности, ни «искусство войны и мира» – словом, все «совершенства ума», необходимые для работы на благо королевства[295]. Кроме верховой езды, фехтования и танцев, новая академия предложит широкий диапазон теоретических дисциплин, которые, однако, не будут преподаваться по методике, принятой в традиционных школах. Ле Гра указывает, что не только бесполезно, но и вредно было бы использовать основанные на латинской грамматике учебные программы коллегиумов и университетов. На протяжении веков учителя латыни и греческого напрасно пытались заставить своих учеников заниматься мертвыми языками, вместо того чтобы уже в раннем возрасте знакомить детей с науками. Кроме того, учитывая сложность древних языков, дворянство, несмотря на свою естественную склонность к гуманитарным наукам, в конечном счете отказалось от всякой формы интеллектуального образования[296]. «Нам бы лучше […] заботиться о нашем языке и искать истину», – пишет Ле Гра[297].

Ле Гра хотел бы превратить свою школу в настоящий «Университет наук» (Université des Sciences) для дворян и в то же время сделать из нее отделение Французской академии, которое будет способствовать улучшению и развитию французского языка, а также распространению правил грамматики, предложенных академиками. Он утверждает, что с этой целью составляет французскую грамматику (вероятно, предназначенную для обучавшихся в его академии дворян и, к сожалению, утерянную), которую он вкратце излагает в своем письме к Ришелье. На примере нескольких четких правил Ле Гра в своем пособии предлагает фонетическую реформу правописания и объясняет, как уточнить и расширить словарный запас путем создания новых слов или заимствования их из других языков[298].

В соответствии с планом Ле Гра, наиболее удобным способом упорядочить язык и, как следствие, дать ему вечную славу и силу является превращение его в средство передачи знаний. Кроме того, обучение и язык связаны диалектически: так же как французский язык можно утвердить за счет его использования в качестве языка науки, знания можно развивать с большей легкостью, если они выражены на родном и живом, а не на мертвом языке[299]. В академии города Ришелье французский, таким образом, будет применяться вместо латыни. Поскольку языки следует изучать на практике, а не с помощью правил, Ле Гра выдвигает оригинальную шестилетнюю программу обучения, в которой на родном языке будут объясняться все дисциплины, то есть не только французская грамматика, поэтика, риторика, но и картография, хронология, генеалогия, история, мифология, механика, оптика, астрономия, география, математика, физика и физиология, метафизика, логика и мораль (с политикой). Латынь (учебная программа рассчитана на четыре года) и греческий (один год) должны изучаться в качестве иностранных языков во второй половине дня[300]. По обещанию Ле Гра, после пребывания в академии города Ришелье невежественные провинциалы, никогда до этого не осмеливавшиеся появиться при дворе, будут прекрасно говорить на парижском французском и мастерски владеть всеми дисциплинами, в которых должен разбираться каждый начитанный молодой дворянин[301].

По замыслу автора послания, академия в городе Ришелье также будет школой современных иностранных языков. Во-первых, в соответствии с программой обучения, среди дневных занятий будут итальянский и испанский: эти языки будут преподаваться в течение одного года студентам шестого года обучения (première classe), а методика обучения будет основана на сравнении их с французским, древнегреческим и латынью[302]. Во-вторых, новый институт призван привлечь иностранных дворян, приезжающих из Северной Европы и посещающих Францию во время Grand Tour: такие занятия хорошо подготовят их по французскому языку, при этом прививая знания по наиболее подходящим для молодого дворянина предметам, не исключая физической подготовки (exercices).

Иностранцы тоже долго ждали открытия этого института, особенно все те северные народы, что так желают знать французский язык […]. [Иностранные дворяне], ежедневно общаясь и заводя дружбу с французскими дворянами и непрерывно слушая своих учителей и наставников, […] легко усвоят местный выговор и произношение […]. […] Как только новость об этой школе будет обнародована, дворяне потянутся сюда в несметном количестве со всего Севера, и высшая знать будет рада возможности воспитывать своих детей рядом с самой блистательной молодежью Франции так, чтобы они могли перенять от молодых французов ловкость и учтивость, которыми те естественным образом обладают, одновременно занимаясь науками, языками и упражнениями […][303].

Ле Гра указывает, что город Ришелье, где говорят на чистейшем французском, еще и расположен рядом с берегами реки Луары – одним из любимых мест иностранного дворянства[304]. Академия, которую Ле Гра открыл и которой он руководил в период между 1640 и 1644 годами, действительно воспринималась некоторыми иностранцами в качестве одной из лучших школ французского языка в королевстве. В своем путеводителе под названием Руководство для иностранных путешественников (1642) Джеймс Хауэлл предлагает английским дворянам, путешествующим по Франции и желающим улучшить свой французский, «провести некоторое время в Новой Академии, устроенной наконец французским кардиналом в Ришелье, где все науки читаются на французском с целью сделать язык более благородным и более богатым»[305].

Документы, оставшиеся после Ле Гра, не дают дополнительной информации о том, каким образом он и его коллеги преподавали «философию» на французском и иностранных языках. После смерти кардинала Ришелье и закрытия академии из‐за отсутствия средств мечта Ле Гра о шестилетней программе обучения для дворянства, в основу которой было бы положено обучение на французском языке, так и осталась мечтой[306]. Мы знаем, что идея одновременного преподавания языков и неязыковых дисциплин не была новой для дворянского образования и что она касалась и преподавания латыни. Хотя «школьный» подход, подразумевающий долгие годы учебы, в обучении молодых дворян не применялся, изучение собственно латыни, самого традиционного школьного предмета, не исключалось. Уроки латинского, проводившиеся на дому частными учителями, нередко были основаны на текстах по истории, политике и военному искусству, целью которых было дать ученику основы древнего языка и одновременно познания в практических дисциплинах, необходимых для исполнения его будущих обязанностей как дворянина[307]. Уже в конце XVI века в основе уроков латыни молодого герцога Неверского лежали работы на военную тематику, которые обычно не включались в учебные программы коллегиумов. Задания заключались в переводе и комментировании под руководством учителя с опорой на тексты по современной истории и географии[308].

Что касается преподавания современных языков, факты, выявленные к настоящему времени (хотя и относящиеся к периоду несколькими десятилетиями позже, чем предложение Ле Гра), подтверждают, что его проект соответствует педагогическим практикам, как они сложились во Франции в конце XVII и XVIII веке. Словари и руководства по изучению иностранных языков, изданные и/или распространяемые в Париже и во всем королевстве, а также записные книжки и периодическая печать того времени дают нам некоторое представление о преподавании современных языков и применяемых на практике методах обучения.

Изучение языков, обучение с помощью языков

Для усвоения слов и фраз на иностранном языке часто использовались упражнения, состоящие в неоднократном чтении и переводе (устно или письменно) более или менее сложных текстов: эта методика была унаследована от латинской дидактики, которая с XVI века во Франции основывалась на «темах» (thèmes), то есть на переводах с французского на латынь[309]. Традиционные школьные занятия по древним языкам давали глубокие знания грамматических правил. Напротив, те, кто изучал современные языки, уже на первых уроках, после нескольких упражнений по чтению, занимались переводом с родного на иностранный язык и наоборот. Эти же самые предложения могли переводиться обратно на родной язык; пробелы и ошибки ученика в конечном итоге отмечались и исправлялись путем сравнения нескольких письменных переводов одного и того же текста; как правило, образец перевода сравнивали с версией ученика[310].

Большинство грамматических категорий не излагались систематически, а лишь иногда подвергались краткому обсуждению во время и после упражнений по переводу. Вышеупомянутый де Ришани, например, описывает свой метод обучения в составленной им Франко-итальянской грамматике, предназначенной для итальянских дворян, таким образом: занятия начинаются с обучения чтению (одновременно показываются таблицы с произношением) и спряжению вспомогательных глаголов. После усвоения элементарной лексики ученикам предлагается заняться «темами» (thèmes) и сочинениями (compositions), в том числе переводом некоторых «повседневных диалогов» с итальянского на французский и с французского на итальянский; впоследствии они изучают правильные и неправильные глаголы и другие части речи. Как признает сам автор, в то время это был наиболее распространенный метод. Такой же метод обучения предлагается философом, историком, грамматиком Клодом Бюфье (1661–1737) в его Французской грамматике по новой системе (1709), а также в Итальянской грамматике для дам Аннибале Антонини. Последний пишет, что после изучения артиклей, вспомогательных и правильных глаголов «мы сразу начнем объяснять какого-нибудь итальянского автора по-французски, затем мы возьмем тот же французский перевод и переложим его обратно на итальянский, одновременно изучая различия между двумя языками»[311]. Печатные руководства XVII и XVIII веков часто включали в себя двуязычные диалоги и короткие рассказы для перевода. Достигшие же более высокого уровня учащиеся читали на языке оригинала и переводили «хороших авторов»[312]. Возможно, для изучавших иностранный язык – как дворян, так и простолюдинов – цель состояла не в идеальном овладении языком, а в возможности читать известные произведения в оригинальной версии. Дабы оправдать свое решение печатать только итало-французскую часть своего Итало-латинско-французского словаря (1735), Антонини заявляет, что «почти все занимающиеся изучением иностранного языка не ищут ничего большего, чем понимание авторов». Латинский перевод итальянских слов был добавлен только для того, чтобы предоставить читателям «более правильное понимание этих двух языков [итальянского и французского], вышедших из него [латинского языка]»[313].

Свод текстов, служивших дворянам и дворянкам для упражнения в иностранных языках, не ограничивался литературными произведениями. Изучение современного языка, как часть культуры высшего класса, было связано с их общественной жизнью и, в частности, с перепиской. Составление посланий на национальных языках включалось не только в программу обучения дворянства (элиты). К примеру, составление черновиков для деловых писем на иностранном языке в Европе было обычной практикой для купцов, изучающих английский или французский по профессиональным причинам[314]. Тем не менее в благородных кругах эпистолярное творчество приобрело особую значимость в свете своей социальной функции. Действительно, во Франции начиная с XVII века хорошо образованный дворянин должен был знать формы и проявления этого строго регламентированного жанра, который воспринимался как искусство вежливого разговора, выраженного на бумаге, – искусство, которое по большей части было исключено из учебных программ коллегиумов[315]. В самом деле, для знати письмо представляло собой не только инструмент общения и поддержания отношений с семьей и друзьями. Благодаря переписке молодые дворяне, осваивавшие основы письма с детства, развивали чувство принадлежности к элите. В более общем смысле качество написания писем определяло социальный статус автора и служило критерием для оценки утонченности автора и его уровня образования. Частную переписку дворянина могли продемонстрировать и даже публично прочитать в узком кругу или в небольшой группе участников переписки[316]. Составление писем на французском (или на иных языках) и перевод таких текстов на другие национальные языки позволяли ученикам оттачивать свои навыки в сочинении посланий и в то же время расширять свои знания о современных языках. В частности, с конца XVII века в некоторых грамматиках публиковались главы, посвященные эпистолярному стилю, и было издано несколько письмовников[317].

Путешественник Шарль-Адеода Фербер, немецкоязычный представитель элиты Данцига (Гданьска), оставил нам свою тетрадь с упражнениями в иностранных языках, выполненными, вероятно, во время его поездок на рубеже XVII–XVIII веков[318]. В рукописи много упражнений по сочинению писем на различные темы, такие как благодарственные письма, поздравления, соболезнования, рекомендации, любовные письма и рассказы о путешествиях. Первым для упражнения предлагается французский язык (листы 360–367). Большинство текстов записаны в два столбца: справа приведен более простой и правильный французский текст (переведенный, продиктованный или скопированный в качестве образца); слева – новый переформулированный текст того же содержания, он перечеркнут и переписан. Далее следуют короткие заметки об итальянском произношении, существительных, предлогах, личных, притяжательных и указательных местоимениях, артиклях и глаголах, написанных на латыни, где французский все еще используется в качестве опорного языка (листы 368–371). Затем снова приводятся образцы для писем, перемежающиеся с различными текстами (в основном касающимися повседневной жизни), а после – примечания об итальянской грамматике (листы 372–386). Здесь Фербер переводит некоторые итальянские письма из антологии XVI века на французский язык[319] и создает эпистолярные «темы» в виде двух столбцов, где представлен перевод с французского на итальянский. Его рабочая тетрадь заканчивается упражнениями по составлению писем только на итальянском, представленных в соответствии с тем же параллельным текстовым шаблоном.

Изучение национальных языков также было связано с повседневной деятельностью молодого дворянина. В руководствах по изучению современных языков, специально разработанных для знати, особое внимание (даже в том, что касается самой элементарной фразеологии) уделяется выражениям, связанным со светской деятельностью и с окружением, характерным для члена элиты («учитель иностранного языка, фехтования, игры на гитаре», «мне нравится ходить в фехтовальный зал, […] в танцевальный зал», «упражнения [в верховой езде]», «Он был очень хорошо принят Госпожой Принцессой», «Я получил письмо от Госпожи Вашей Кузины»). Это видно на примере «Замечаний о главных трудностях французского языка» (1673) – грамматики, написанной парижским учителем по имени Алсид Бонказ де Сен-Морис[320]. Его современник и коллега Луи де Лепин помещает в своей книге Учитель французского языка в Италии (1683) фразы, связанные с военным и верховым искусством, чтобы угодить двум категориям читателей: военным и дворянам, посещающим академии верховой езды[321]. Интересна рукопись XVIII века, хранящаяся в библиотеке Сорбонны и представляющая собой английскую грамматику для носителей французского языка. Этот анонимный документ, вероятно, составляет основу языкового курса, по которому обучался дворянин (или, во всяком случае, представитель элиты) под руководством частного учителя: в одном из отрывков учитель (автор рукописи?) непосредственно обращается к своему ученику, объясняя некое грамматическое правило, и предлагает ему выполнить упражнения[322]. Предположение, что это руководство написано для дворянина (или знатной дамы), основывается на том, что ряд «тем», предложенных в грамматике, начинаются с текста об аристократии: ученику, например, с самого начала предлагается узнать правильный перевод наиболее важных дворянских титулов[323].

Как правило, учителя, преподававшие языки и предлагавшие свои услуги французским и иностранным дворянам во Франции, как и в других странах, обучали широкому диапазону «благородных» предметов, недоступных в коллегиумах и университетах. Эти учителя также объясняли некоторые из традиционных дисциплин на национальном языке. Молодые дворяне зачастую изучали с помощью одного и того же учителя не только французские произведения и итальянский, испанский, английский и/или немецкий языки, но также физическую и политическую географию, рисование и геральдику. Иногда давались основы латыни, математики (астрономии и фортификации, в частности), древней и новой истории и моральной философии. Некоторые печатные объявления, опубликованные на рубеже XVII–XVIII веков в парижском издании Liste du Bureau d’Adresse & de Rencontre, показывают разнообразие дисциплин, предлагаемых французскими и иноязычными учителями:

Если кому-то нужен человек, [преподающий] словесность, историю, геральдику, геометрию, астрономию и другие разделы математики, [и] философию [обращаться в бюро][324].

Господин Дидле, писарь и арифметик, ученик покойного господина Алле, извещает публику о том, что обучает письму в теории и на практике […]. Он также преподает арифметику, геометрию, основы латыни и рисунок, и все в очень короткое время […][325].

Обучаем латыни, греческому, немецкому, философии, праву (на каждый предмет отводится восемь месяцев), а также географии, хронологии, истории, геральдике, геометрии, фортификации […] (по одному месяцу на каждый предмет). Улица Сен-Луи […][326].

Теперь приведем два примера из грамматик современных языков. Уроки Луи де Лепина касались итальянского и французского, но также геральдики, истории, хронологии, моральной философии, географии, фортификации и даже прикладной математики для навигации[327]. Вышеупомянутый Алсид Бонказ де Сен-Морис представляется в своих Замечаниях о главных трудностях французского языка в качестве учителя итальянского, французского и испанского, но также утверждает, что преподает философию на французском, историю, геральдику, географию, астрономию и другие разделы математики, необходимые для благородного человека. Он опубликовал работы по географии, в том числе политической, а также Надежный путеводитель для иностранцев, путешествующих по Франции (1672)[328]. Кроме того, поскольку учителя национальных языков говорили как на латыни, так и на нескольких современных языках, иностранные дворяне нанимали их в качестве переводчиков и сопровождающих в путешествиях. Они также становились специалистами в областях знаний, которые можно назвать «культурой» и «историей искусства». В 1732 году Аннибале Антонини опубликовал Записку о Париже и его окрестностях – путеводитель, описывающий самые красивые парижские памятники[329].

Таким образом, неудивительно, что преподавание иностранных языков часто было тесно связано и, возможно, иногда сливалось с преподаванием других предметов из этой всеобъемлющей учебной программы, усвоение которой к тому же не предполагало больших затрат времени. В частности, традиционный метод чтения и перевода применялся к различным письменным трудам, касавшимся дворянских дисциплин, так что молодые дворяне получали возможность узнавать, с помощью учителя и/или самостоятельно, и содержание предмета, и способ его выражения на другом языке[330]. В одном из «повседневных диалогов», представленных Микеле Берти в его Искусстве обучать французскому языку посредством итальянского или итальянскому языку посредством французского (1677), учитель французского и итальянского, перед тем как начать урок современного иностранного языка, дает ученику книгу о жизни Генриха IV[331]. Хотя большинство текстов, включенных в записную книжку вышеупомянутого Шарля-Адеода Фербера, представляют собой образцы писем, литературные анекдоты и рассказы о повседневной жизни, некоторые из этих переводов четко отражают знания автора о европейской политике и государственном управлении: например, он использует два отрывка из дипломатической переписки того времени, подробно описывая отношения между Францией и Испанией времен короля Филиппа V в 1710‐х годах[332].

Упражнения по переводу на целевой язык («темы»), предложенные в рукописной английской грамматике, хранящейся в Библиотеке Сорбонны, включают подстрочный перевод французских текстов[333]. Учащиеся могли легко и быстро практиковаться в иностранном языке без использования словаря, так как английские слова указаны в интервалах между строками, прямо над соответствующими им французскими; цифры указывают читателю на синтаксические правила, приведенные на первых листах, в то время как дополнения, вписанные красными чернилами на французском, предлагают дословный перевод[334]. В этом случае также предполагается, что дисциплины преподаются с помощью английского языка и наоборот. Некоторые из диалогов, которые ученик должен был перевести, объясняют наиболее важные грамматические правила целевого языка: таким образом, учащиеся одновременно познают теорию английского языка и используют язык на практике[335]. Другие «темы» касаются широкого спектра вопросов, однако особое внимание уделяется наставлениям из моральной философии и анекдотам из древней истории, заимствованным из сочинений главных латинских историков. Стоит отметить, что многие из этих текстов (вероятно, используемых в частных уроках) взяты из школьной грамматики: хотя этот учебник не предназначен исключительно для дворян, он явно основан на педагогических принципах, которые являются предметом нашего исследования. Анонимный автор грамматики не приводит свой источник, но в рамках этих «тем» он предлагает французские версии упражнений по переводу, которые можно найти в современном ему руководстве по латыни, написанном английским учителем Джоном Кларком (1687–1734) и переизданном несколько раз в XVIII и начале XIX века. Это руководство также призвано сделать изучение латыни средством приобретения специальных знаний, а изучение древней истории – средством для лучшего усвоения языка римлян. Озаглавлено оно весьма многозначительно: Введение в природу латыни, […] к которому прилагается […] краткий отчет о деяниях Древней Греции и Древнего Рима; предназначенное для ознакомления мальчиков как с историей, так и с особенностями латинского языка […][336].

* * *

Как правило, даже посещавшие школу дворяне бросали учебу очень рано, а их образование завершалось службой в армии, пребыванием при дворе и путешествиями. Формальная модель образования, которая доминировала на заре Нового времени и была распространена в коллегиумах и университетах, действительно лучше подходила представителям дворянства мантии, традиционно выбиравшим карьеры, требующие специализированной подготовки, чем представителям дворянства шпаги[337]. Новые идеи о воспитании молодых дворян, появляющиеся в последние десятилетия XVI века и позже, побуждали к разработке учебной программы, основанной на новых критериях. Во-первых, теоретическое образование должно было сочетаться с физическими упражнениями; во-вторых, учебный план должен был включать дисциплины, необходимые для дворянина, но почти всегда отсутствовавшие в коллегиумах и университетах, хотя период обучения предполагался более коротким, чем в подобных учреждениях. Другими словами, было желательно, чтобы молодые дворяне совершенствовали свое образование, но цель превратить их в ученых не ставилась[338].

Представленные в данной статье проекты благородных академий и данные о практике преподавания, отражающие необходимость переосмыслить образование дворянства, помогают нам лучше представить его образовательный идеал. План Ле Гра, к примеру, составлен в противовес учебным программам коллегиумов и университетов. В отличие от длительной учебы по традиционной схеме Ле Гра предлагает относительно короткий период обучения, что соответствует реальным потребностям дворянства; в нем критикуются как монополия латыни в преподавании, так и чрезмерные затраты времени на изучение этого языка. Конечно, Ле Гра не исключает латынь из своей идеальной учебной программы, но предлагает ее изучение наравне с другими иностранными языками. Сначала же его ученики должны приобрести базовые познания в науках и во французском – языке, на котором науки и должны преподаваться. С другой стороны, увеличение начиная с XVII века числа источников, связанных с практикой преподавания дворянам современных языков, доказывает их важность для образования элиты. Конечно, этот свод документов является частичным и фрагментарным и не позволяет делать обобщения о методах ассимиляции языков, но в то же время он отражает интеграцию этих новых (или практически новых) дисциплин в дворянскую культуру.

Изученные документы показывают, что языки воспринимаются не только как самостоятельные предметы, но в первую очередь как часть более широкой и продуманной учебной программы. Образовательная модель, позволяющая избежать ученого подхода и длительного периода изучения латинской грамматики, присущих школьной системе, опиралась на теорию (а в некоторых случаях и практику) обучения на основе национального языка, что подразумевало быстрое получение информации, полезной как с профессиональной точки зрения, так и с точки зрения социабельности. Применяемые в качестве средства обучения или усвоенные посредством чтения, сочинения и перевода, национальные языки являлись одновременно объектом изучения и инструментом трансляции культуры и ее усвоения.

Михаил Киселев, Анастасия Лысцова

Проблема дворянского образования в публицистике и в правительственной политике Российской империи на рубеже 1750‐х и 1760‐х годов[339]

Как отмечал в 1936 году Г. А. Гуковский, «в середине XVIII века уже сравнительно значительный слой дворянства взялся за созидание этой новой [дворянской – М. К., А. Л.] культуры, причем взялся сам, а не при помощи наемников, и взялся не по приказу власти, а независимо от нее, намереваясь, наоборот, повлиять на самую эту власть»[340]. Конечно, сословное происхождение едва ли могло полностью предопределять идейные предпочтения и взгляды авторов. Более того, в рамках формально единого сословия конкретные акторы могли занимать разные позиции. В частности, для российского дворянства на протяжении XVIII века была актуальна проблема внутрисословного равенства[341]. Также следует заметить, что граница между дворянством и государством (властью) не была непроницаемой. Более того, такая граница имела очень условный характер, так как государство как организация представляло собой поле взаимодействия различных социальных элементов, в первую очередь именно дворян. Тем не менее сословное положение предрасполагало как к социальной саморефлексии, так и к той или иной реакции на поступки окружающих, имевших более высокое/низкое происхождение или внутрисословное положение[342].

Если вернуться к наблюдениям Г. А. Гуковского, то, хотя и с оговорками, следует признать, что именно с середины XVIII века можно говорить об относительно устойчивом развитии российской дворянской культуры, творцами которой начинают выступать сами дворяне, причем позиционировавшие себя именно в качестве таковых. Как результат, к концу 1750‐х годов дворянская проблематика, включая проблемы образования дворян и, шире, их воспитания, начинает активно обсуждаться как на страницах печатных изданий, так и в правительственных учреждениях[343]. Соответственно, в первой части данной работы мы рассматриваем обсуждение проблемы дворянского образования и воспитания в сфере публичной коммуникации. Вторая часть будет посвящена реформе дворянского образования, предпринятой в начале 1760‐х годов.

Вопросы дворянского воспитания и образования на страницах российских журналов (1755–1764)

Во второй половине 1750‐х годов в Российской империи происходит расширение сферы публичной коммуникации: начинают выходить первые русскоязычные журналы, предназначенные не только и не столько для ученых, но и для более широкого круга читателей. С 1755 по 1764 год Санкт-Петербургской академией наук издавался журнал Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие (за время издания его несколько раз переименовывали), редактором которого стал Герхард Фридрих Миллер. Помимо статей научно-популярного содержания, в нем печатались как морально-политические сочинения, так и литературные произведения. Первоначально тираж журнала составлял 2000 экземпляров, однако затем он был сокращен до 1250 экземпляров, так как подписчиков было «значительно меньше, в первые три года их было по 600–700 человек, кроме того, после подписного года расходилось еще 500–700 экз.»[344]. С одной стороны, в этом журнале публиковались сочинения авторов недворянского происхождения, таких как Григорий Николаевич Теплов, Михаил Васильевич Ломоносов, Николай Никитич Поповский, Петр Иванович Рычков, Василий Кириллович Тредиаковский. С другой стороны, с журналом сотрудничал как в качестве авторов оригинальных произведений, так и в качестве переводчиков целый ряд сочинителей дворянского происхождения. Из них следует назвать прежде всего Александра Романовича Воронцова, Ивана Логгиновича Голенищева-Кутузова, Ивана Перфильевича Елагина, Семена Васильевича Нарышкина, Григория Васильевича Козицкого, Александра Петровича Сумарокова, Григория Андреевича Полетику, Семена Андреевича Порошина, Алексея Андреевича Ржевского, Михаила Михайловича Щербатова, Михаила Матвеевича Хераскова[345].

В 1759 году начинают выходить два первых частных российских журнала: Праздное время в пользу употребленное и Трудолюбивая пчела. Первый издавался в 1759–1760 годах, его тираж 1759 года составил 600 экземпляров, 1760-го – 400 экземпляров[346]. Его издателями была группа «бывших кадетов Сухопутного шляхетского корпуса» и некоторые «из его преподавателей»[347]. Точный состав авторов Праздного времени установить сложно из‐за анонимности его статей. С полной уверенностью можно говорить об участии Петра Ивановича Пастухова, С. А. Порошина, А. П. Сумарокова[348]. Издателем Трудолюбивой пчелы, выходившей только в 1759 году, был Сумароков. Он планировал издать первый номер тиражом 1200 экземпляров, однако в предварительном счете, выставленном ему типографией, тираж был обозначен в 600 экземпляров. Сумароков этим не удовлетворился и потребовал, чтобы тираж был 800 экземпляров, что и было утверждено[349]. Основным автором журнала был сам Сумароков. Кроме того, материалы для журнала давали такие авторы и переводчики дворянского происхождения, как Сергей Иванович Глебов, Андрей Андреевич Нартов, Алексей Васильевич Нарышкин, Алексей Андреевич Ржевский, Г. В. Козицкий и С. В. Нарышкин, Г. А. Полетика[350].

Следует отметить, что некоторые из этих авторов-дворян были теснейшим образом связаны с властью в силу родственных и дружеских отношений с рядом вельмож. Так, Александр Романович Воронцов был сыном одного из главных политических деятелей рубежа 1750–1760‐х годов сенатора (с 1760 года) Романа Илларионовича Воронцова, Сергей Иванович Глебов – сыном генерал-поручика Ивана Федоровича Глебова, назначенного в 1760 году киевским губернатором[351], А. В. и С. В. Нарышкины – сыновьями бригадира Василия Васильевича Нарышкина, члена присутствия Военной конторы, С. А. Порошин – сын Андрея Ивановича Порошина, генерал-майора (с 1761 года)[352], главного командира Колывано-Воскресенских заводов, М. М. Херасков – пасынком кн. Никиты Юрьевича Трубецкого, генерал-прокурора Сената (1740–1760) и президента Военной коллегии (1760–1763). А. П. Сумарокову в конце 1750‐х годов покровительствовал Иван Иванович Шувалов, фаворит Елизаветы Петровны[353]. При этом Сумароков и Херасков занимали должности, связанные с государственной политикой в области культуры и образования: Сумароков с 1756 по 1761 год был директором русского театра, учрежденного указом Елизаветы Петровны[354], а Херасков с 1757 года руководил типографией при Московском университете[355].

Вместе с тем не стоит переоценивать степень влияния таких авторов на власть. Большинство из них не были причастны к принятию значимых решений, будь то раздача высоких чинов и должностей или определение курса имперской внутренней и внешней политики. Более того, такие авторы, как И. П. Елагин, И. Л. Голенищев-Кутузов, Г. В. Козицкий, Г. А. Полетика, А. А. Ржевский, едва ли могли выделяться среди основной массы дворянства и в силу положения своих родителей. Тем не менее их всех объединяло желание и готовность публиковать результаты своего интеллектуального творчества в новых журналах, то есть выступать с заявлениями в публичной сфере. И именно первые журналы позволяют зафиксировать круг авторов, по преимуществу обладавших дворянским статусом и готовых участвовать в создании дворянской культуры. Конечно, журнальные тиражи для многомиллионной империи были более чем скромными. Скорее всего, издатели, авторы и переводчики могли рассчитывать на интерес со стороны образованной публики, находившейся в основном в Петербурге и Москве. В определенной степени журналы должны были восприниматься ими как дополнительный канал влияния, через который можно было донести актуальные идеи и представления, в том числе и до людей, ответственных за принятие государственных решений. Таким образом, публикация могла быть не только выражением неких творческих порывов, но и актом коммуникации, совершаемым в расчете на определенное воздействие или отклик.

Одной из тем, которым уделялось внимание на страницах этих журналов, было должное воспитание детей[356], под которыми по преимуществу подразумевались мальчики. Во втором – февральском – номере Ежемесячных сочинений за 1755 год был напечатан указ об учреждении Московского университета и двух гимназий при нем[357]. В майском номере за тот же год были опубликованы переводные «Правила воспитания детей из первой части Патриота». Основная часть статьи была посвящена тому, как привить детям положительные моральные качества. При этом родителям рекомендовали «стараться особливо о обучении детей своих, по достатку, пристойным наукам»[358].

В январском номере за 1756 год был опубликован перевод речи Александра Григорьевича Демидова, произнесенной им в Геттингенском университете[359]. Он заявлял, что во время правления Елизаветы Петровны «царство наук в России распространилося, о чем многия полезныя учреждения в бесконечные веки свидетельствовать будут»[360]. В декабрьском номере за тот же год была помещена статья «О пользе упражнения в благородных художествах и в науках, для приведения умныя силы в порядок». Она завершалась выводом о важности обучения, которое «подает разуму некоторое правосудие, некоторую твердость, некоторое достоинство, некоторую приятность, знаком при первом взоре представляющуюся»[361]. Также ряд переводов, посвященных вопросам воспитания и связанного с ним образования, был опубликован в номерах журнала за 1757, 1758 и 1760 годы[362].

В 1759 году на страницах Трудолюбивой пчелы А. П. Сумароков заявил, что если бы он был «великой человек и великой господин», то, помимо прочего, «неусыпно старался […] о приращении наук, […] о воспитании, о учреждении и порядке училищей»[363]. Духу сумароковского заявления вполне соответствовал перевод «О презрении училищ», опубликованный на страницах Праздного времени[364].

В новых журналах, которые начинают выходить в 1760‐е годы, продолжается тема важности воспитания. В 1760–1762 годах Московским университетом издается Полезное увеселение. Как отмечал П. Н. Берков, «фактически это был орган группы дворянской интеллигенции, собравшейся вокруг университета и возглавлявшейся М. М. Херасковым […], которому были подчинены библиотека, типография и публичные театры»[365]. Более того, обычно считается, что литературная позиция издания отражала воззрения «последователей Сумарокова»[366]. В подготовке материалов для журнала принимали участие Ипполит Федорович Богданович, Сергей Герасимович Домашнев, С. В. Нарышкин, А. А. Нартов, А. А. Ржевский, А. П. Сумароков. Первый номер журнала открывала статья «О чтении книг», в которой заявлялось, что чтение приносит большую пользу роду человеческому[367]. В других номерах читатель мог найти стихотворную заметку «Учение лучше богатства», где автор постулировал, что «наука к щастию нам отворяет дверь»[368], а также «Разсуждение о пользе наук» С. Г. Домашнева, в котором говорилось о различиях между народами просвещенными, овладевшими разными науками, и непросвещенными, которые «весьма мало от скотов различествуют»[369]. Данная тематика нашла отражение и в журнале Свободные часы, который М. М. Херасков издавал в 1763 году при Московском университете[370]. В его июльском номере был опубликован перевод письма о пользе наук[371], а в августе – «Письмо о истинном пути к прославлению себя», автор которого советовал юноше «не выпускать из рук никогда оглавлений новых книг, журналов, записных книжек, ученых записок»[372].

Таким образом, издатели, авторы и переводчики первых российских журналов демонстрировали устойчивый интерес к проблемам должного воспитания детей. Помимо нравственного совершенствования, важной частью воспитания признавалось образование, то есть усвоение детьми разных наук, в том числе и в образовательных учреждениях.

Помимо общих заявлений о важности воспитания, на страницах этих же журналов со второй половины 1750‐х годов начинает обсуждаться и тема именно дворянского воспитания. В 1755 году в сентябрьском номере Ежемесячных сочинений публикуется эпистола, обращенная к юному дворянину. Ее адресатом был

[…] почтения достойных предков сын,

Хотя бы ты был Князь, хоть Граф, хоть дворянин.

По мнению ее анонимного автора, «та слава, что деда дедов твоих гласит» не распространялась на дворянина на основании одного лишь факта родства с ними. Чтобы получить благородство своих знатных предков, юноша должен был предпринять немало трудов. Помимо прочего, ему следовало

К наукам скромностью всечасно прилежать,

И наставления от них себе искать[373].

В апрельском выпуске журнала за 1756 год было напечатано анонимное «Увещание умирающего отца к сыну». Сословная принадлежность автора этого «Увещевания» напрямую не называлась. Однако формулировка «я не оставил тебе […] деревень, по обычаю прочих родителей» однозначно позволяет сделать вывод, что изложение велось от лица небогатого дворянина. Это «нравоучительное наставление» содержало набор советов отца сыну о том, как строить служебную карьеру и семью, а также вести себя в отношении других людей. Помимо прочего, отец выражал надежду, что сын точно исполнит его «отеческие наставления», «ибо я не жалел никакого иждивения, и все малое продавши имение свое, употребил оное к наукам твоим и воспитанию». Там же заявлялось, что «полезны будут науки тебе и твоему отечеству, и доброе воспитание, источник благополучия, излиет на тебя небесную благодать, пропитает тебя, зделает тебе по заслугам воздаяние». Соответствующие рекомендации отец давал сыну и о воспитании будущих детей:

Ты должен представить их Богу, Государю и обществу. […] Старайся научить их в начале страху Божию, потом надлежащим наукам, и зделай их чрез то полезными своему отечеству. Не щадя иждивения своего старайся всеми мерами сыскать им добраго надзирателя, которой бы разумным своим знанием истребил в них все предрассудия и суеверия, научил бы различать худое от добраго, подлинное от ложнаго и временное от вечнаго. […] Веди себя пред ними примером добродетели, и будь им видимым зерцалом[374].

Таким образом, для небогатого и неродовитого дворянина надлежащее воспитание было связано в том числе и с изучением наук и изображалось как наиболее ценное приобретение.

Юному дворянину было адресовано и «Письмо о порядках в обучении наук», которое С. А. Порошин опубликовал в февральском номере Ежемесячных сочинений за 1757 год. Как и в «Увещании», социальная принадлежность адресата напрямую не называлась. Однако ее можно было определить по другим признакам. Так, отмечалось, что пятнадцатилетний россиянин «приобрел теперь в Немецком и Французском языке довольное знание» и должен был учиться до двадцати лет[375]. При этом юноша не хотел «состоять в особой профессии людей ученых», но хотел приобрести «только некоторыя познания во многих вещах». В будущем он мог быть определен «к каким нибудь чинам и должностям»[376]. Знание двух европейских языков, возможность постигать науки в течение пяти лет, а также карьерные возможности указывали именно на представителя дворянского сословия, который при этом обладал соответствующим достатком. Для этого юноши Порошин предлагал «систему учения», то есть набор наук, которые следовало пройти с пятнадцати до двадцати лет. В завершении своего обширного письма, убеждая юношу изучать науки и после двадцати лет, автор счел возможным привести следующий положительный пример из персидской истории:

Когда еще чистота нравов у них [персов – М. К., А. Л.] процветала, и единая справедливость в судах голос имела, тогда по безпристрастным и мудрым правителей их намерениям заведены были всякия училища, и притом таковыя положены учреждения, чтоб дети знатных и убогих до шестьнатцати или до семнатцати лет в числе младенцов пребывали: из него вступая еще в клас юношей, и оными до дватцати шести или седьми лет считались, и безпрепятственно упражнялись в художествах и в науках: посем переходили в третей назначенной для людей взрослых, из которых набиралися в армию Офицеры. В сем пробывши дватцать пять лет, вступали в последней, из котораго наиразумнейших выбирали в Судьи и Советники[377].

В данном фрагменте можно было бы увидеть описание идеала всесословного образования. Однако выражение «дети знатных и убогих» не обязательно могло означать «дети дворян и недворян», в отличие, например, от выражения «дети благородных и подлородных». В сословном лексиконе XVIII века понятия «знатные» и «убогие» использовались и для описания внутрисословных градаций дворянства[378]. Порошинские училища, выпускники которых набирались «в армию Офицеры», несомненно были школами для дворян. Составив план обучения для одного дворянина, Порошин завершил свое сочинение изложением идеальной модели дворянского образования, которая должна была бы действовать в масштабах всей страны. Такая модель должна была охватывать всех дворян, подталкивая их к изучению «художеств и наук». Их карьерные перспективы следовало поставить в зависимость как от длительности обучения, так и от их личных способностей к овладению знаниями.

Вопросам дворянского воспитания и образования уделялось внимание и на страницах Трудолюбивой пчелы. А. П. Сумароков в статье «О несправедливых основаниях» предлагал довольно яркие сатирические рассуждения о том, что такое «знать по дворянски». Он с сарказмом отмечал, что это означало «знать столько, сколько благородному человеку пристойно, то есть мало и не основательно […]. Быть Историком, Математиком, Физиком, дворянину стыдно […] Похвально ни чево не знать, а всево похвальняе не знать и грамоте». Сумароков был не согласен с таким пониманием дворянской образованности и завершал статью восклицанием «Распространи Боже в России науки»[379].

Наиболее радикально А. П. Сумароков выразил свои идеалы организации образования в утопии «Сон щасливое общество». В идеальном обществе, согласно Сумарокову, «отроки по склонностям в обучение отдаются, люди совершеннаго возраста по способностям распределяются, а в начальники производятся по достоинству»[380]. При этом «дети тамо за отеческия прослуги не наказываются, а за услуги не награждаются. Не имеют тамо люди ни благородства, ни подлородства, и преимуществуют по чинам данным им по их достоинствам, и столько же права крестьянской имеет сын быть великим господином, сколько сын перьваго Вельможи. А сие подает охоту ко снисканию достоинства»[381].

Таким образом, начиная с утверждений о необходимости для дворянина хорошего образования, автор фактически завершал свои рассуждения отрицанием необходимости сословного деления общества. Главным критерием для занятия высокой позиции в социуме для Сумарокова становилось не происхождение человека, а его способности и успехи в учебе. Следует отметить, что он не был одинок в своем радикализме. Схожий подход можно было обнаружить в вышедшем в 1768 году утопическом романе Нума, или процветающий Рим М. М. Хераскова, занимавшего с 1763 года пост директора Московского университета[382]. Такие радикальные заявления, конечно, нельзя рассматривать как попытки идейного отрицания сословного строя: речь шла о поощрении развития дворянского образования, а не о ниспровержении привилегий дворянского сословия.

Нашла отражение данная тематика и в журналах, которые выходили в 1760‐е годы. В частности, в Свободных часах в майском номере за 1763 год было опубликовано «Письмо о высокомерии невеж»[383]. В том же году во втором номере Невинного упражнения, издававшегося в Москве, помещена «Сатира на невежд», где обличаются люди, претендующие на высокое положение в обществе только на основании своего знатного происхождения. Как и в Свободных часах, автора сатиры волновали не «невежды» вообще, а именно «невежды», занимавшие высокое положение в обществе[384].

При этом в публицистике раздавались и голоса, скептически относившиеся к излишнему увлечению дворянства науками. В июльском номере Ежемесячных сочинений за 1764 год были опубликованы «Письма» некоего «дворянина посольства», отправленные в 1760 году из Стамбула в Москву. Их автором был Михаил Иванович Прокудин-Горский[385]. В третьем письме «О дружестве, о турецких обыкновениях и о их науках» автор поместил рассуждения, из которых следовало, что для дворянства (провозглашаемого им опорой государства) были нужнее скорее соответствующая амбиция и хранение сословной должности, нежели излишние упражнения в постижении наук. Можно предположить, что овладение определенными науками должно было входить в должность дворянина. Тем не менее автор счел необходимым предостеречь от чрезмерного увлечения науками, которое могло привести к уничтожению того качества, которое и делало дворянина дворянином, то есть его честолюбия[386].

Таким образом, можно констатировать, что во второй половине 1750‐х – начале 1760‐х годов на страницах первых российских журналов активно обсуждаются не только вопросы воспитания и образования детей вообще, но и проблемы сословного – дворянского – образования. Прежде всего, в ряде текстов высказывались мысли о необходимости хорошего образования для дворянина. Постижение наук рассматривалось как необходимое условие для того, чтобы претендовать на высокие должности и, более того, для обладания самим дворянским статусом. В итоге некоторые авторы могли доходить чуть ли не до отрицания сословного деления общества и провозглашения равенства возможностей для занятия государственных должностей. Однако такие радикальные идеи должны были скорее служить стимулом для дворян преуспевать в учебе, чтобы тем самым оправдать свое привилегированное положение. Конечно, следует учитывать, что вдохновение для своих размышлений российские авторы явно черпали из произведений европейских сочинителей, на что указывало и появление на страницах журналов переводов. Однако некоторые авторы не только рассуждали о том, как следует воспитывать абстрактных дворян, но и демонстрировали критическое отношение к современной им российской действительности. И, как свидетельствуют документы, оно было не чуждо и тем, кто к началу 1760‐х годов определял внутреннюю политику империи.

И. И. Шувалов и неудавшаяся реформа дворянского образования (1760–1762)

Активное развитие сферы публичной коммуникации по времени совпадало с активизацией государственной политики в сфере образования. Такая политика не была результатом деятельности какого-то специализированного правительственного органа. Скорее она была результатом частичной реализации набора инициатив тех или иных акторов, имевших доступ к принятию властных решений.

Одним из них был Иван Иванович Шувалов. Родившийся в 1727 году в небогатой дворянской семье и получивший домашнее образование, он благодаря своим двоюродным братьям Петру Ивановичу и Александру Ивановичу Шуваловым был взят в 1742 году к императорскому двору пажом[387], где продолжил образование. Согласно отчету учителя пажей Иоганна Фрейслебена от 17 апреля 1748 года, И. И. Шувалов «совершенен во француском языке, изрядно говорит по-немецки, учил гисторию, географию, арифметику, геометрию и немного фортификации»[388]. В 1749 году Шувалов был пожалован из камер-пажей в камер-юнкеры. Как отмечал П. И. Бартенев, «с этих пор начинается придворное значение Шувалова или, как тогда говорили, случай его»[389]. Несмотря на возможности, которые давало его положение, юный фаворит не был склонен использовать милость императрицы для приобретения чинов, должностей и имений. В письме от 10 декабря 1757 года вице-канцлеру Михаилу Илларионовичу Воронцову он заявлял, что «рожден без самолюбия безмернаго, без желания к богатству, честям и знатности»[390]. При этом он счел возможным выбрать для себя роль покровителя образования, наук и искусств. Это выражалось не только в покровительстве отдельным персонам (А. П. Сумарокову и М. В. Ломоносову), но прежде всего в активной деятельности в сфере образовательной политики. Именно по инициативе Шувалова в 1755 году был учрежден Московский университет с двумя гимназиями, из которых одна была для дворян, а другая – для разночинцев[391]. Куратором нового университета и его полновластным руководителем стал сам Шувалов. В 1757 году по доношению Московского университета была учреждена Академия художеств в Санкт-Петербурге[392]. В 1758 году в дополнение к гимназиям при Московском университете сенатским указом были созданы дворянская и разночинская гимназии в Казани[393]. И Академия художеств, и казанские гимназии подчинялись Шувалову.

Конечно, в 1750‐х годах он не был единственным, кто выступал с инициативами в сфере образования. Так, М. В. Ломоносов при поддержке президента Петербургской академии наук гр. К. Г. Разумовского активно занимался развитием университета и гимназии, существовавших при Академии наук[394]. Гр. П. И. Шувалов выступал с инициативами в сфере военного образования, в результате чего в 1758 году была создана Соединенная артиллерийская и инженерная школа, находившаяся в его подчинении[395]. Также 25 октября 1759 года по инициативе гоф-маршала барона Карла Ефимовича Сиверса при императорском дворе был учрежден Пажеский корпус, предназначенный для воспитания и обучения пажей, набираемых из дворянских детей[396]. Однако именно И. И. Шувалов в 1760–1761 годах предпринял попытку провести масштабную образовательную реформу, которая должна была затронуть все дворянство России. Скорее всего, он решился на такой шаг благодаря тому, что со второй половины 1760 года находился на пике своего политического влияния[397].

В свой день рождения 1 ноября 1760 года И. И. Шувалов завершил работу над доношением, которое лично подал в Сенат 3 ноября этого же года. В нем заявлялось:

Первое блаженство […] государства состоит в достойных и способных людях, следственно, и воспитание должно почитаться за первое государственное попечение; от него зависит иметь достойных людей к правлению дел государственных и во все части, составлявшия онаго благополучие. Оно установляет наше сердце, волю, склонность, нрав и обычай; одним словом, приготовляет нас к добру, или злу, и от него много зависит быть полезным, или вредным своему отечеству[398].

По мнению Шувалова, «главное препятствие в достижении способных людей […] состоит в том, что дворянские дети в таких летах, когда должно приготовляться, чтоб быть годными к службе, в оную вступают, имея многие способы происходить по случаю, а не по достоинству». Чтобы исправить положение, предлагалось следующее: «Дворянским детям […] до осьмнадцати лет […] учиться в Кадетском корпусе, в здешнем и Московском Университете и в других установленных школах, и потом, по безпристрастном экзамене, определить в службу по склонности и достоинству»[399]. Кроме того, Шувалов не исключал варианта с домашним образованием, при условии сдачи соответствующего экзамена[400]. По итогам обучения, «смотря по достоинству», дворянские дети должны были получать «обер-офицерския чины»[401]. Этот подход распространялся не только на военную службу, но и на гражданскую. Так как существовавших учебных заведений было недостаточно, по проекту следовало «в знатных […] городах учредить Гимназии, в которых бы обучали нужные Европейские языки, и первыя основании наукам». При этом в гимназиях следовало, «пользуясь склонностьми молодых людей, всевать в них добронравие и знание человеческой должности». В небольших городах следовало создать «школы, в которых будут обучать Русской грамоте, чистоте своего языка, арифметике и прочим первым основаниям». В результате должна была образоваться трехступенчатая система образования дворян, которая бы готовила их к службе: «Из оных школ молодые люди станут выходить в Гимназии, из Гимназиев в Кадетской Корпус, в Академию, в Университет; а из сих трех мест в действительную службу»[402].

Итак, Шувалов при подаче проекта фактически руководствовался представлениями об особом значении дворянства как сословия, которому предназначалось управлять империей. В то же время Шувалов не верил в способность основной массы дворянских семей самостоятельно, без государственного принуждения воспитать правильного дворянина. Соответственно, предлагаемая им система обязательного образования должна была взять на себя такую функцию и подготовить дворянских детей к их будущему участию в управлении империей. Для этого государственным образовательным учреждениям следовало как обучать представителей господствующего сословия наукам, так и заботиться об их моральных качествах. Кроме того, все дворянские недоросли должны были начинать свою карьеру с государственного экзамена, призванного в том числе и поощрять тех, кто демонстрирует успехи в учебе. Таким образом, все дворяне при вступлении в службу оказывались равны и значение имели лишь их образовательные достижения.

3 ноября 1760 года Сенат одобрил доклад, предписав Шувалову сочинить штаты предполагаемых гимназий и школ и подать их в Сенат. При этом Шувалов мог обратиться за необходимыми данными и консультациями к «здешней Академии Наук»[403]. Не дождавшись ответа из Академии, 20 марта 1761 года он подал новое доношение в Сенат, где сообщал, что не смог выполнить поручение и разработать штаты из‐за отсутствия нужных сведений о численности дворянских детей. Шувалов писал, что «теперь можно толко предписать способ учения, распоряжение класов, содержание и порядок учеников». В итоге он попросил Сенат «подать доклад» императрице, «дабы прежде, нежели в подробности школ вступить, повелено было воспитание и учение и вступление в службу на таком основании, как от меня подано, установить»[404].

Присутствовавший в это время в Сенате гр. П. И. Шувалов также решил выступить с инициативой в сфере дворянского образования. Он «подать обещал [записку – М. А.], на каком основании» представители благородного юношества в «артиллерийском и инженерном корпусах к службе приуготовлятца»[405]. В Сенате решили дождаться записки от гр. П. И. Шувалова, в результате чего рассмотрение вопроса о реформе дворянского образования было отложено на лето.

В то же время 7 апреля 1761 года состоялось одно из заседаний Уложенной комиссии, которой руководил сенатор гр. Р. И. Воронцов. На нем было решено по вопросу «обучения дворянства […] сочинить особую главу», которую следовало «согласить» с проектом об образовании, поданным И. И. Шуваловым в Сенат[406]. В ходе последующей работы Уложенной комиссии был подготовлен проект главы об образовании, за основу которого был взят именно образовательный проект И. И. Шувалова[407].

Гр. П. И. Шувалов закончил записку только к 18 июня 1761 года, и 20 июня она была подана в Сенат[408]. 20 августа сенаторы вернулись к рассмотрению документов, поданных И. И. Шуваловым и гр. П. И. Шуваловым. По записке гр. П. И. Шувалова сенаторы сформулировали свое мнение на заседании 20 августа, так что заседания 13 сентября и 19 октября были в основном посвящены обсуждению предложений И. И. Шувалова о школах и гимназиях для дворянских детей[409].

По итогам обсуждений был подготовлен доклад для императрицы. В нем была дана положительная оценка проекту И. И. Шувалова. На основании его проектов в докладе предлагалось:

Все дворянство прежде семнатцатилетняго их возраста отныне впредь ни в какую службу не определять, а обучатца им в назначиваемых в городах школах и гимназиях, а потом в здешнем и Московском университете и в Кадетском корпусе, а буде кто пожелает детей своих или родственников обучать у волных свидетелствованных от Академии и университета ли от корпусов, […] оное им […] дозволить.

Согласно докладу, по достижении 17 лет юных дворян, желавших поступить в военную службу, следовало экзаменовать «в Сухопутном кадетском корпусе, где для практики оных на некоторое время и оставлять должно волунтерами». Обучившихся «гражданским законам и другим наукам» надлежало «свидетельствовать в университете и в Академии». И первых, и вторых следовало «потом по беспристрасном экзамине определять по склонности их и науками и пожеланиям в военную или гражданскую службу прапорщичьими чинами». Оговаривалась возможность продолжить по желанию обучение наукам после 17 лет до достижения 20-летнего возраста. Выбравшие такое обучение должны были сдать экзамен также и в 20 лет. Если по его результатам выяснилось бы, что эти молодые люди «в науках приобрели пред другими болшое знание», то их следовало «определять в чины подпорутчичьи, порутчичьи и в капитанские, смотря по достоинству». При этом выбравшие обучение до 20 лет должны были служить только 25 лет. Для дворян, которые «кроме одной российской грамоте ничего не обучатца», предполагалась следующая норма: «Таких писать в военную службу унтер-афицерами впредь до выслуги, пока действително своим прилежанием и добрыми поступками учинят себя достойными чести афицерской». В отношении образовательных поездок за границу было предложено: «Буде кто из дворян для приращения наук пожелает вояжировать в иностранные государства, таковых с разсмотрения Сената отпускать с сроками». В самом конце доклада было сочтено возможным просить Елизавету Петровну ограничить обязательную службу для дворян 25 годами[410].

На докладе была сделана секретарская помета: «Начат подписанием 29 октября». Сам факт подготовки после заседания 19 октября 1761 года белового текста доклада, который начали подписывать сенаторы, говорил о том, что напрямую в Сенате против предложенной И. И. Шуваловым реформы выступить никто не решился. Однако под текстом доклада поставили свои подписи только сенаторы Иван Иванович Неплюев, Алексей Григорьевич Жеребцов, кн. Михаил Иванович Шаховской и гр. Р. И. Воронцов[411]. Подписи большинства сенаторов – кн. Алексея Дмитриевича Голицына, кн. Михаила Михайловича Голицына, Ивана Ивановича Костюрина, кн. Ивана Васильевича Одоевского, гр. М. И. Воронцова, кн. Н. Ю. Трубецкого, гр. П. И. Шувалова – так и не были поставлены[412]. Все четверо подписавших стали сенаторами в 1760 году в результате так называемого «бюрократического переворота», одним из организаторов которого был И. И. Шувалов[413]. Из неподписавших в тот год стали сенаторами кн. Н. Ю. Трубецкой, гр. А. И. Шувалов и И. И. Костюрин. Однако Трубецкой стал сенатором, лишившись из‐за «бюрократического переворота» поста генерала-прокурора Сената, то есть для него это явилось карьерной неудачей. Для Шувалова основой его влияния был пост руководителя Тайной канцелярии, занимаемый им с 1746 года. Более того, он с 1756 года был членом Конференции при дворе Е. И. В. Таким образом, и для него должность сенатора не была каким-то существенным продвижением в карьере. При этом, вполне возможно, его пример мог оказать влияние на И. И. Костюрина, приходившегося ему свойственником (гр. А. И. Шувалов был женат на Елизавете Ивановне Костюриной). Другие четверо не подписавших документ стали сенаторами еще до 1760 года[414]. Таким образом, проект получил однозначную поддержку от тех сенаторов, которые в наибольшей степени были обязаны карьерой И. И. Шувалову. В то же время большинство сенаторов предпочло занять выжидательную позицию. Для не подписавших доклад сенаторов И. И. Шувалов не выступал в роли патрона, которому они могли бы угодить, подписав доклад в числе первых. Соответственно, они могли до некоторой степени стараться проводить свою политику, предполагая возможные изменения на престоле.

Здесь, скорее всего, самым непосредственным образом сказывалось положение со здоровьем Елизаветы Петровны, которая к этому времени была очень больна[415]. Ее наследник великий князь Петр Федорович еще 12 февраля 1759 года получил «главную команду и Директорство над […] Сухопутным Шляхетным Кадетским Корпусом»[416]. У будущего императора могли оказаться свои предпочтения в вопросе о дворянском образовании, так что сенаторы решили не спешить. И. И. Шувалов, лишившись должной поддержки из‐за болезни императрицы, в письме к гр. М. И. Воронцову от 29 ноября 1761 года с горечью писал: «Вижу хитрости, которых не понимаю и вред от людей, преисполненных моими благодеяниями. Невозможность их продолжать прекратила их ко мне уважение, чего конечно всегда ожидать был должен и не был столько прост, чтоб думать, что меня, а не пользу свою во мне любят»[417]. Здесь проявилась вся шаткость позиции фаворита. Без поддержки со стороны монарха все его могущество исчезало, а сам он рисковал превратиться в одного из простых придворных.

25 декабря 1761 года Елизавета Петровна скончалась. На престол взошел Петр III. Новый император, будучи 17 января 1762 года в Сенате, объявил, что он «соизволил дворянам службу продолжать по своей воле, сколко и где пожелают»[418], то есть отменил обязательную службу российского дворянства.

И. И. Шувалов, к которому Петр III в целом относился доброжелательно, решил выступить с критикой такой реформы. В январе – начале февраля 1762 года он подготовил записку, в которой высказался за ограничение дарованной дворянству вольности[419]. Шувалов полагал, что из‐за такого решения Петра III «пойдут в отставку многие дворяне, имевшие низшие чины, не имеющие довольнаго достатка и те, в которых склонности нет себя отличить и знания должности отечеству быть полезными. Вновь такова же состояния никто записываться в службу не будет». В связи с этим он, во-первых, предлагал, «чтоб без крайней нужды в продолжение нынешней войны никто из службы не ходил, предписав записавшимся в службу несколько лет выслужить, а впредь ободрить». Во-вторых, Шувалов настаивал на продолжении предложенной им реформы дворянского образования. По его мнению, юным дворянам следовало обучиться в школе, затем – в гимназии, «а после для совершенства нужных наук итить в кадетской корпус, в университет и академию, в инженерную школу, в которых быть до семнадцати или осмнадцати лет, и потом дать волю служить или нет». Только в этом случае, по Шувалову, «молодые люди, получа должное с их рождением воспитание, приобыкши быть в сообществе, потеряют грубое предубеждение; получив надлежащее просвещение, конечно не захотят, разве малой части, возвратиться во свое темное жилище». Этому должны были способствовать «вселенная учением к отечеству должность, благородная ревность к собственному добру»[420].

Судя по тексту Манифеста о вольности дворянства, подписанному Петром III 18 февраля 1762 года[421], шуваловская критика возымела действие. В данный законодательный акт было включено несколько ограничений дворянской вольности, в том числе связанных с образованием. Так, в седьмом пункте от имени императора заявлялось, «чтоб никто не дерзал без обучения пристойных благородному Дворянству наук детей своих воспитывать под тяжким Нашим гневом». В связи с этим устанавливалось следующее: «Всем тем Дворянам, за коими не более 1000 душ крестьян, объявлять детей своих прямо в Нашем Шляхетном Кадетском Корпусе, где они всему тому, что к знанию благороднаго Дворянства принадлежит, […] обучаемы будут». Фактически эта норма сохраняла обязательное дворянское образование для бедного и среднего дворянства. При этом централизованный контроль над ним поручался Шляхетному кадетскому корпусу. Скорее всего, сосредоточение контроля над качеством дворянского образования именно в корпусе было связано с пристрастиями Петра III, продолжавшего на момент издания Манифеста лично возглавлять это учебное заведение.

14 марта Сухопутный кадетский корпус был передан из непосредственного подчинения императора под команду И. И. Шувалову, остававшемуся куратором Московского университета. 24 апреля указом Петра III был создан объединенный Шляхетный кадетский корпус, в состав которого вошли Сухопутный и Морской, а также Артиллерийская и инженерная школа. Его главным директором стал Шувалов. Седьмой пункт указа устанавливал, что дворянских недорослей старше 16 лет, которые были «ни чему не обучены, кроме своего языка, читать и писать» и которые будут направляться в корпус, следовало «отсылать для определения в солдаты, в Военную Коллегию»[422]. Отметим, что восьмой пункт Манифеста о вольности предписывал «находящихся же ныне в Нашей военной службе Дворян, в солдатах и прочих нижних чинах […] не отставливать, разве кто более 12 лет военную службу продолжал»[423]. Следовательно, норма указа об определении в солдаты дворянских недорослей, знавших только грамоту, вполне могла означать лишение их выбора служить и не служить по своему желанию. Юный дворянин должен был либо получить надлежащее образование, после чего у него появлялась возможность выбора, либо быть записанным в солдаты на срок не менее 12 лет.

Кроме того, в седьмой пункт указа от 24 апреля было внесено положение, согласно которому «самых малолетных» дворян, которые «ни чему обучиться времени не имели, а в Кадетской корпус записаться хотят», следовало «записывать в сверх комплектные» в корпус, после чего «или отсылать в Университет и Гимназии, или отдавать свойственникам до того времени, как они столько обучены будут, и в такой возраст придут, что в корпусе исправными кадетами быть могут». При этом главному директору следовало «иметь об них не токмо исправные списки, но и подробное сведение о их науках и способности, дабы он по своим повелениям порозжия в Кадетском корпусе места тотчас такими наполнять мог»[424]. Манифест о вольности в качестве единственного места, где дети бедных и средних дворян должны были получать образование, называл Кадетский корпус, игнорируя университет и гимназии. Вполне возможно, это было связано с позицией Петра III. Скорее всего, Шувалов, в проектах которого университет и гимназии всегда фигурировали среди тех заведений, где должны были обучаться дворяне, попытался как-то исправить это положение. Как результат, в университет и гимназии оказалось возможным принимать дворян, хотя бы и на положении сверхкомплектных (в случае Кадетского корпуса).

При этом следует отметить, что Кадетский корпус готовил дворян для службы в армии и на флоте. В то же время в указе от 24 апреля было написано, что «приготовление для штатской, также Государственной и важной службы способных и достойных людей, есть весьма нужное дело». В связи с этим Петр III предписывал «Сенату обще с Главным Директором корпуса и Куратором […] о том разсмотреть, и достаточное распоряжение утвердить, или же смотря по важности, к Нам для конфирмации поднести»[425]. Вполне возможно, что какие-то предложения об обучении дворян в университете для штатской службы Шувалов планировал подать императору отдельно.

Таким образом, Манифестом о вольности и указом от 24 апреля в усеченном виде реализовывались предложения Шувалова по реформе дворянского образования. Вместо трехуровневой системы образования вводилась двухуровневая: сперва надлежащее образование юный дворянин должен был получить либо дома, либо в гимназии и университете, а затем – поступить в Кадетский корпус. Те же, кто к 16 годам не получал надлежащего образования для зачисления в корпус, должны были определяться в службу солдатами. При этом данные нормы распространялись только на бедное и среднее дворянство. Скорее всего, предполагалось, что богатые дворяне должны были дать хорошее образование своим детям без дополнительного принуждения.

В результате произошедших изменений Шувалов должен был стараться прежде всего зачислить должное число дворянских недорослей в Кадетский корпус. Это не могло не сказаться на политике в отношении обучения дворян в университете и гимназиях. 25 апреля он писал в Московский университет: «Теперь основание университета должно некоторым образом совсем получить иной вид в разсуждении, многаго числа бывших у нас благородных вольных учеников, которые частию в службу действителную вступили, ожидаемые же на их места по указу 18 февраля в кадетский корпус должны записываны быть». 16 мая он сообщал в Московский университет, что «в силу указу 18 февраля, большая часть, естли не все дворянство в кадетской корпус записываться должно». В связи с этим, писал он, «теперь настоит главнейшая надобность к умалению благороднаго юношества, дабы все возможности к кадетскому корпусу обратить». Для этого, по мнению Шувалова, следовало «гимназию сделать из ста сорока человек дворян и шестидесяти разночинцов на казенном содержании», а в университете дворянство «естьли можно некоторое убавить». При этом наиболее важными в университете им были признаны факультеты философский и юридический «по причине налагаемого для штатских особливо учения». В письме от 20 мая он прямо отдавал распоряжение «в университет же, дворян в силу вышеписаннаго указа [Манифеста о вольности. – М. К.] более не принимать, а кто станет просить, о таковых, описавшися ко мне, наставления ожидать»[426]. Таким образом, с одной стороны, Шувалов предполагал увеличить количество дворян, которые могли обучаться на казенном содержании в гимназии, с 50 до 160 человек, то есть более чем в три раза. С другой стороны, он налагал запрет на прием дворян в университет. Скорее всего, такой запрет мог носить временный характер. Его могли пересмотреть, если бы университет получил значение как центр подготовки дворян к гражданской службе. Тем не менее это четко указывало, что университетская гимназия должна была выполнять функцию подготовки дворян к Кадетскому корпусу, то есть Шувалов был вынужден действовать в соответствии с указом от 24 апреля.

Во исполнение данного указа Шувалов 14 мая подал в Сенат штат объединенного Шляхетного кадетского корпуса, который был утвержден сенатским указом от 31 мая[427]. Однако дворцовый переворот, произошедший 28 июня, поставил крест на продолжении этих преобразований. Указом Екатерины II от 17 августа Сухопутному и Морскому корпусам было предписано функционировать на основании штатов, действовавших при Елизавете Петровне[428]. Новая императрица не была склонна поддерживать шуваловские инициативы, так что в следующем, 1763 году Шувалов покинул Россию, уехав в длительное путешествие в Европу. Ему так и не удалось реализовать свою реформу дворянского образования.

* * *

На рубеже 1750‐х и 1760‐х годов ряд дворян-публицистов, помещавших свои тексты на страницах журналов, а также государственный деятель И. И. Шувалов, выступавший с проектами в Сенате, разделяли в целом схожие представления о необходимости для дворянина хорошего образования, которое должно было быть одной из неотъемлемых черт дворянского сословия. Более того, именно надлежащее образование, включавшее как овладение науками, так и нравственное совершенствование, должно было быть основой для карьерного продвижения юных дворян. Некоторые публицисты были готовы дойти до фактического отрицания особого статуса дворянства, признавая в своих утопиях право за выходцами из любых сословий конкурировать за занятие государственных должностей с дворянами. При этом, конечно, такие утопии должны были скорее побуждать дворян заниматься самосовершенствованием, чем способствовать ниспровержению сословного строя. Публикации на тему дворянского воспитания были инструментами донесения некоторых сословных образовательных идеалов до более широкого круга читателей. В то же время И. И. Шувалов, имея доступ к механизму принятия государственных решений, попытался воплотить такие идеалы дворянского образования на практике с помощью государственного принуждения.

Следует отметить, что в 1730‐х годах в правительстве также шли дискуссии, в которых поднимался вопрос о дворянском образовании. Как отмечает И. И. Федюкин, некоторые государственные деятели того времени «пытались проводить политику по изменению порядка дворянской службы и взаимоотношений между дворянством и государством в целом. Новая модель предполагала управление с опорой на „истинное шляхетство“, которое служит не по принуждению, но на основе честолюбия: если такого шляхетства еще не было, то его следовало создать»[429]. Одним из результатов такой политики было и создание Сухопутного шляхетного кадетского корпуса.

Дворяне-публицисты рубежа 1750–1760‐х годов, как и И. И. Шувалов, отдавали должное честолюбию дворян: именно оно должно было побуждать дворянина быть настоящим дворянином. Однако они также делали не меньший акцент на просвещении, которое можно было приобрести посредством соответствующего образования и воспитания. Именно благодаря просвещению дворяне, будучи ответственными за управление государством, должны были осознавать, что такое общее благо, которым им и надлежало руководствоваться в своей деятельности. В то же время признание значения просвещения означало, что в государстве должны были продвигаться по карьерной лестнице именно наиболее просвещенные дворяне. При этом, конечно, раздавались и голоса, утверждавшие, что главное для дворян – это наличие честолюбия, которое следовало культивировать и следить, чтобы оно не пострадало от чрезмерного увлечения науками со стороны дворянина.

Что двигало дворянами-публицистами и И. И. Шуваловым при выборе, выдвижении и отстаивании идей, делавших акцент на просвещении для дворян? Определенную роль мог играть современный им европейский интеллектуальный контекст. Однако даже при признании такого влияния все равно возникает вопрос: почему были отобраны именно такие идеи, а не другие? Стоит обратить внимание на определенное сходство социальных, а также культурных позиций авторов, отстаивавших необходимость должного просвещения для дворян. Они нередко происходили из числа небогатых дворян, не отличавшихся знатностью рода. При этом они были обладателями хорошего светского образования, в том числе полученного в государственных образовательных учреждениях. Такие социальные и культурные предпосылки могли создавать благоприятные условия, подталкивающие этих авторов к выбору определенных идеалов. В связи с этим едва ли будет преувеличением сказать, что для таких дворян их собственный просвещенный разум оказывался тем преимуществом, которое позволяло им мысленно как возвышаться над основной массой малообразованного дворянства, так и конкурировать с богатыми и знатными вельможами. Представляя себя по-настоящему просвещенными, они могли претендовать если не на занятие высоких позиций в государственном управлении, то хотя бы на поучающую позицию. Как результат, они пытались утвердить свое видение дворянского воспитания и образования на уровне формирующегося общественного мнения. Кроме того, благодаря И. И. Шувалову, чье влияние на внутреннюю политику в начале 1760‐х годов достигло пика, была предпринята попытка закрепить такое видение и на уровне правительственной политики.

Однако как показала судьба образовательной реформы И. И. Шувалова, в пространстве политической деятельности, по сравнению с пространством публичной коммуникации, они располагали существенно меньшими ресурсами. Они могли либо надеяться на поддержку влиятельных персон, начиная с монарха, либо довольствоваться позицией своеобразной интеллектуальной фронды, сетуя на несправедливость двора и непросвещенность простаковых и скотининых, как это делал Д. И. Фонвизин в своем знаменитом «Недоросле» (1782).

Это отнюдь не означало, конечно, что, например, богатые и знатные дворянские семьи предпочитали жить в невежестве и не проявляли интереса к надлежащему образованию своих отпрысков. Наоборот, как показывает рост во второй половине XVIII века популярности такого дорогостоящего образовательного мероприятия, как Гран Тур, они были готовы тратить на образование немалые средства[430]. Однако это были инвестиции семей в самих себя. Хорошее образование, как и хорошие связи вкупе с хорошими доходами, должно было поддерживать их высокий статус.

Виктория Фреде

Как в Россию пришла идея, что гувернер может быть другом: Строгановы и Жильбер Ромм, 1779–1790 годы[431]

Европейские культурные нормы и ценности являлись важным критерием в распределении престижа и власти среди российских политических элит XVIII столетия. Знакомство с европейскими языками и обычаями было одним из отличительных признаков социальной элиты и указывало на ее полноценное участие в политике вестернизации, которую проводили императоры и императрицы из дома Романовых. Важной частью этих реформ было образование. В особенности это относится к правлению Екатерины II, которая, желая прославиться своими достижениями на ниве просвещения, открывала новые школы и издавала собственные наставления о том, как растить детей[432]. Поэтому любые решения высокопоставленных дворян о воспитании своих отпрысков свидетельствовали об их амбициях в отношении будущего их потомства при дворе.

Благодаря иностранным гувернерам и гувернанткам молодые дворяне быстро овладевали престижными языками, прежде всего французским и немецким. Знание языков было необходимым условием для успеха в высшем обществе и при дворе, что и было главной целью честолюбивых семей[433]. Вместе с иностранными языками приходило и знакомство с новыми культурными практиками и нормами. Среди них – сентиментальный язык, язык внутреннего мира и переживаний, уже в 1770–1780‐х годах привлекавший внимание некоторых представителей дворянской элиты[434]. Гувернер учил воспитанника не только иностранным языкам, но и тому, как отвечать культурным и поведенческим ожиданиям. Следуя тенденциям в Западной Европе, где с середины XVIII столетия важнейшую роль в педагогике стало играть «воспитание сердца», в России стали делать акцент на склонностях ребенка, что способствовало переосмыслению роли гувернера: его стали воспринимать как наставника, товарища и друга. Равным образом изменился и его статус: с гувернером стали обращаться как с особо уважаемым человеком, игравшим главную роль в жизни ученика после отца или матери[435].

Перенос этих практик и норм в Россию нуждается в дальнейшем исследовании для определения его датировки и масштабов. Первая известная нам попытка применить новаторские педагогические теории имела место в самой императорской семье. Историки, изучавшие воспитание великого князя Павла Петровича, обратили внимание на открытость педагогическим инновациям его наставника, Никиты Ивановича Панина. Проштудировав сочинения по педагогике, он пришел к выводу, что «гувернеры и учителя [должны] отбросить роль суровых отцов и стать „друзьями“ своих подопечных, поскольку подобное отношение в большей степени подобает образованию, цель которого – убеждать и воспитывать способность к суждениям»[436]. Таким образом, возможно, что применение передовых педагогических теорий началось при дворе уже в 1760‐х годах; чуть позднее, возможно, в 1770‐х, они распространились в придворной среде. Поскольку найти достойных наставников было чрезвычайно сложно, а обходились они очень дорого, к подобной практике прибегали лишь самые богатые семьи, целью которых было поместить своих детей на придворную службу.

Роль иностранных учителей в образовании и воспитании российской элиты совсем недавно привлекла к себе интерес историков, поставивших под сомнение стереотипное представление о нерадивых родителях, вручавших своих детей случайным иностранцам[437]. Здесь особенную ценность представляют исследования, основанные на семейных архивах[438]. Семьи, претендовавшие на влияние при дворе, другими словами, самые богатые представители российской знати, были готовы экспериментировать. Для них было очевидно, что сфера образования обладает огромной важностью и стремительно развивается. Цитируемые в двух посвященных семье Голицыных исследованиях контракты и письма свидетельствуют, что в 1770‐х и 1780‐х годах и родители, и гувернеры активно использовали язык дружбы как педагогический инструмент. Так, Голицыны, как показывает В. Ржеуцкий, ссылались на дружеские чувства, свидетельствующие о сентиментальной привязанности между родителями и детьми, с целью воспитать в ребенке послушание[439]. Конечно, от семьи к семье понятие «дружбы» могло сильно варьироваться, как и те нормы поведения, которые родители надеялись развить в своих детях.

В фокусе настоящей статьи – отношения между графом Александром Сергеевичем Строгановым, его сыном Павлом и воспитателем Павла Жильбером Роммом в период с 1779 по 1790 год. Этот пример показывает, насколько экспансивным мог стать язык дружбы. Для этих троих людей дружба означала не только взаимную привязанность, но и обязательство стремиться к моральному совершенствованию, причем это касалось их всех. Образовательный эксперимент оказался неординарным: отношения между отцом, сыном и наставником были и более требовательными, и более равноправными, чем в иных известных нам примерах воспитания в России XVIII века. Александр Строганов пригласил Жильбера Ромма стать воспитателем своего сына Павла (известного как Попó) в 1779 году. Назначение произошло в Париже, где Строганов и его жена Екатерина Петровна (урожд. княжна Трубецкая) провели несколько лет, прежде чем в 1779 году вернулись в Петербург. О Ромме и его педагогической деятельности, продолжавшейся вплоть до 1790 года, было написано немало[440]. Достоверно известно, что Александр Строганов и Ромм решили, что руководством по воспитанию Павла станет знаменитый трактат Руссо Эмиль[441], хотя Ромм был хорошо знаком со многими другими педагогическими, психологическими и философскими трудами XVIII века[442].

Рассматриваемый здесь образовательный проект обычно привлекает внимание историков своим финалом. В 1786 году Ромм и Павел Строганов отправились в Grand Tour по Европе и оказались в конце концов в Париже. Активное участие Ромма во Французской революции и его отказ покинуть Париж вместе с Павлом в 1790 году вызвали скандал при петербургском дворе и вынудили Екатерину II потребовать немедленного возвращения Павла Строганова. Мерилом педагогического успеха Ромма историки считают степень усвоения его учеником республиканских идей[443]. Однако в фокусе настоящей статьи находится нравственное, а не идеологическое воспитание Павла: здесь исследуются сентиментальные теории, положенные в основу его образования, прежде всего идея о наставнике как друге отца и сына. Предмет исследования – не только педагогические трактаты, которые были доступны Ромму и Строганову, но и их корреспонденция. Письма, как я покажу, играли особо важную роль, будучи носителями нового сентиментального словаря. Они и запечатлевали отношения между корреспондентами, и вместе с тем создавали эти отношения. Письма играли образовательную функцию: они обучали Александра и Павла Строгановых выражать свои мысли, думать и чувствовать на языке сентиментализма[444]. Отношения, сложившиеся между Жильбером Роммом и отцом и сыном Строгановыми, были во многом исключительными. Вместе с тем они показывают, какую огромную важность новшествам в образовании придавали семьи, стремившиеся добиться успеха при дворе. Кроме того, этот педагогический эксперимент позволяет лучше понять механизмы «культурного импорта»[445] XVIII века, процесс усвоения сентиментальных понятий и практик и их адаптации в обиходе дворянской элиты.

Учитель как друг: идеал воспитания в Западной Европе

Концепция учителя как друга, у которого ученик черпает знания и нравственные понятия, а также восприятие связи «учитель – ученик» как образца идеальных отношений между людьми, восходит к Античности. В классической Греции образовательный идеал аристократии состоял в воспитании в ученике арете (ἀρετή) – соединения «благородства деяний» и «благородства помыслов»[446]. Не родители, а учитель руководил развитием ребенка, сотрудничая с ним в процессе воспитания: побуждаемые общей любовью к добру, они вместе стремились к совершенству[447]. Поэтому образование в философских школах включало в себя не только формальное обучение, но и философские беседы – так называемые «симпосии», причем в некоторых школах ученики именовались «друзьями»[448]. Подобное определение было связано и с греческими концепциями дружбы как блага, способствующего самопознанию и доблестным поступкам[449].

Может показаться, что мир древних Афин и их «симпосиев» мало чем напоминает Петербург XVIII столетия. Однако некоторые из его важнейших элементов были сохранены и воспроизведены в педагогических трактатах Просвещения, известных в России. Фенелон, автор одного из самых популярных трактатов – Приключения Телемака, сына Улисса, – во многом вдохновлялся греческими идеалами. Приключения, впервые опубликованные в 1699 году, многократно переиздавались и имели хождение в России как на французском языке, так и в русском переводе[450]. Книга описывает взросление Телемака, будущего царя. Зрелость приходит благодаря опыту (в основном – опыту бед и несчастий) и советам друга его отца, Ментора. Отправляясь на войну, Одиссей поручил своего сына друзьям, оставив следующие инструкции: «Паче всего учите его, чтоб был правдив, добродетелен, крепок и верен тайну хранити. Кто […] не умеет молчати, недостоин царствовати»[451]. В социальном плане Ментор не ровня Одиссею, он одновременно ниже и выше его. Ментор – ближайший друг Одиссея, хотя и не король; в то же время он является тайным воплощением Минервы. Его задача – наделить Телемака верными нравственными принципами, чтобы подготовить мальчика, который однажды должен занять престол Итаки[452]. Ментор отвечает за моральное воспитание Телемака, указывая ему на его ошибки и напоминая ему о добродетели. В разговорах с Телемаком он, безусловно, играет роль старшего и главного, хотя время от времени автор называет его «другом» Телемака[453].

Во второй половине XVIII века во французских педагогических трактатах мысль о том, что гувернер может быть другом, получила дальнейшее развитие. Как и прежде, важнейшую роль играло воспитание добродетели, подразумевавшей ревностную религиозность и верную службу отечеству. Вместе с тем на первый план постепенно стали выходить личностные черты[454]. Историк Марсель Грандьер, внимательно проследивший эти перемены, отметил, что цель образования, в особенности для отпрысков королевских семей, теперь заключалась в «формировании характера, воспитании добродетели, благоразумия в повседневном поведении и способности судить о вещах и людях»[455]. Считалось, что дружба может развить и укрепить все эти качества. Трактаты XVIII века, посвященные дружбе, подчеркивали ее важность для внутреннего развития. Откровенно делясь своим опытом с надежным другом, человек может понять свои ошибки, услышать кроткий совет или мягкое порицание, которые будут способствовать его нравственному совершенствованию[456]. Не менее важно и то, что именно дружба может воспитать такие качества, как симпатия, которая укрепляется в общении двоих уважающих друг друга людей. Отдельные элементы этих отношений способствуют воспитанию в человеке общественных добродетелей: любовь к другому индивидууму превращается в любовь к согражданам[457]. В числе качеств, которые гувернеры должны были воспитать в мальчиках из знатных семей, важное место занимали симпатия и сострадание.

В силу этого педагогическая литература утверждала, что в первую очередь наставник должен заботиться о «сердце» своего ученика. Андре Лефевр в своей статье «Гувернер молодого человека», написанной для Энциклопедии, утверждал, что роль наставника – «не просветить своего ученика в словесности или науках, но сформировать его сердце, воспитав в нем нравственные качества». Чтобы повлиять на внутренний мир ученика, гувернер должен был завоевать его любовь и уважение. По мнению Лефевра, целью было «оставить в его сердце долговременные впечатления». Обращаясь к воспитателям, он писал: «Вы не сможете добиться этого, если не будете располагать его доверием и дружбой. […] Подумайте о том, как сделать так, чтобы вас любили»[458]. Наставник должен обращаться с ребенком с любовью и нежностью и быть готовым узнать и принять предпочтения и вкусы ребенка, по крайней мере «разумные», даже если они противоречат его собственным[459].

Ни один педагогический трактат XVIII века не ставил принцип «наставник – друг» более высоко, чем Эмиль Руссо. С точки зрения Руссо, способность к симпатии отнюдь не является врожденной, и для ее развития необходимо общение с любимым и верным человеком[460]. Дети учатся отличать хорошее от плохого путем сопереживания, наблюдая за тем, как последствия их действий отражаются на других. Такой способ обучения мог обеспечить лишь наставник-друг. Эмиль смотрит на своего гувернера как на друга, показывающего ему, как достичь своих целей и удовлетворить свои нужды[461]. Диалог, а не лекция становится главным методом обучения. Некоторые авторы даже вставляли образцы диалогов в свои трактаты. Так, Эмиль Руссо содержит как положительные, так и отрицательные примеры подобных разговоров: идеальный диалог должен был следовать методу Сократа, когда учитель мягко ведет ученика к истине[462]. Другие педагоги-теоретики пошли еще дальше: к примеру, госпожа д’Эпине выстроила весь свой трактат как набор диалогов[463].

Дружба, с точки зрения Руссо, была также средством против раболепия. Несмотря на громадную важность образования во Франции XVIII века, гувернера ценили немногим больше, чем наемную прислугу. Большинство трактатов, посвященных образованию, рекомендовали родителям тщательно выбирать наставника для своего ребенка. На эту роль подходил человек хорошего воспитания, порядочный, который мог бы пользоваться большим уважением в доме и получать щедрую плату за свои услуги[464]. В глазах Руссо последнее решение не было правильным. Он указывал, что любой человек, получающий жалованье, вне зависимости от того, сколь оно велико, по большому счету останется «лакеем», слугой, который не сможет научить своего воспитанника ничему, кроме раболепия. Родители – и в особенности отец – должны искать не «наемника», но человека, который смог бы стать «вторым отцом». С такой задачей справится только «друг»: «Ну так создай себе друга»[465].

Руссо в полной мере понимал, какую сложновыполнимую образовательную программу он создает. В обществе, склонном к раболепию, непросто было возродить идеальные образовательные практики, подобные тем, что процветали в классической Греции. Чтобы вырастить настоящего человека, требовался человек небывалых качеств («plus qu’homme»)[466].

Воспитание чувств: Александр Строганов и Ромм

Принцип, который отстаивал Руссо и согласно которому гувернер должен быть другом воспитанника, был осуществлен на практике Александром Строгановым и Жильбером Роммом при воспитании Павла Строганова. За годы общения с Роммом и Павлом Александр Строганов и сам научился использовать сентиментальный язык для выражения своей привязанности к ним. Выбор Ромма в «друзья» отцу и сыну был осуществлен совершенно сознательно, о чем свидетельствует их переписка. Письма, которыми обменивались трое в первые пять-шесть лет службы Ромма, изобиловали сентиментальными выражениями чувствительной привязанности и утонченной восприимчивости. Сентиментальный язык был призван и объяснить то, что переживал Павел Строганов, и создать для него новые ощущения и переживания.

Когда в середине 1770‐х годов Александр Строганов встретился с Роммом в Париже, он уже был знаком с идеей гувернера как друга. Во времена его собственной юности его отец Сергей Григорьевич Строганов нашел ему франкоговорящего наставника Жана Антуана, который в 1751 году вместе с Александром отправился в Grand Tour по Европе. Оба Строгановы, отец и сын, рассматривали это путешествие в традиции Приключений Телемака, сына Улисса Фенелона. Александр Строганов упоминает об этой ассоциации в 1753 году, находясь в Женеве, в своем сочинении Письмо другу о способе путешествовать с пользой, в котором он уподобляет себя новому Телемаку, странствующему под руководством Ментора. Молодому человеку был необходим «надежный руководитель, верный друг, подобно тому, как у Телемака был Ментор», чтобы защищать его от «препятствий, о которые мог бы споткнуться безрассудный и неопытный юноша». Впрочем, как объяснял Строганов, ссылаясь на Сенеку, ментор должен был быть еще и другом: «Нет ничего более сладостного для души, чем нежная и верная дружба. Не правда ли, величайшее счастье – найти друзей, которым можно доверить все свои тайны, беседа с которыми унимает вашу тревогу, чья веселость рассеивает вашу грусть, чье благоразумие внушает вам добрые советы и один вид которых уже вас радует?»[467] Сергей Строганов получил это послание от сына в 1753 году и заказал роспись для потолка одного из главных залов своего петербургского дворца. На росписи были изображены учитель и ученик, возможно Ментор и Телемак, вместе отправлявшиеся в путь[468].

Вместе с тем примечательно, что чувства, изложенные в Письме другу о способе путешествовать с пользой Александра, никак не проявлялись в его повседневной переписке. Легко предположить, что эти письма о путешествиях, адресованные отцу, писались и для окружения семьи – для тех гостей, которые любовались росписью в большом зале, – и задачей писем было показать, что Александр станет достойным наследником своего отца. В своих письмах к сыну Сергей всегда называл его «друг мой» и выражал заботу об Александре и Жане Антуане, но сентиментального языка нежности, чувств и сердца не было и в помине. Александр никогда не называл отца другом. Он всегда обращался к нему «милостивый государь и отец мой», корректно, почтительно и с сыновним послушанием, в соответствии с правилами, которые были приняты до прихода эпохи сентиментализма[469]. Таким образом, хотя для Александра Строганова идея о том, что гувернер должен быть другом, и не была совсем новой, сентиментальный язык оставался для него чужим, пока он не начал общаться с Роммом.

Контракт, который в 1779 году подписали Строганов и Ромм, был во многих отношениях обычным для того времени. Ромму на тот момент всего одного года недоставало до тридцати – считалось, что это лучший возраст для гувернера. Павлу должно было исполниться семь лет – возраст воспитанника тоже полностью соответствовал предписаниям трактатов по педагогике[470]. Контракт между Строгановым и Роммом указывал, что главная задача наставника – «сформировать характер и образ мыслей ребенка». Такие приоритеты и подобные выражения уже были обычны в среде высшего российского дворянства. К примеру, в контрактах, подписанных Голицыными с гувернерами в 1780‐х годах, указывалось на важность «развития» «сердца» ребенка, а гувернеры брали на себя обязательство относиться к ученику «дружески», «с нежностью», «с привязанностью»[471]. Даже громадное жалованье, которое Александр Строганов обещал Ромму, по-видимому, примерно соответствовало тому, сколько платили своим гувернерам Голицыны[472].

Конечно, сам факт подписания контракта нарушал принципы, изложенные в Эмиле: Руссо считал, что гувернер должен быть другом семьи, а не наемным работником. Ромм осознавал эту проблему и старательно объяснял другу и земляку, что он едет в Россию как «друг семьи», а не как «раб» или служащий, «прикованный […] золотом»[473]. Он вновь подчеркнул свою истинную роль, составив примерно в 1779 году план занятий для Строгановых. Ромм сообщал, что следует за «Тиссо, Локком и Руссо», но держался ближе всего именно к Руссо: «Теперь я становлюсь для него вторым отцом, я усваиваю все отцовские чувства, и он всегда найдет во мне друга, снисходительного и мягкого, но вместе с тем и твердого»[474].

Ромм, простой учитель математики, очень уверенно общался с Александром Строгановым – придворным и одним из самых богатых людей в России. Его уверенность, возможно, проистекала из обстоятельств их встречи. Ромм и Строганов познакомились в середине 1770‐х годов, когда оба состояли в масонской ложе «Девять сестер», поощрявшей своих членов считать друг друга «братьями» и «друзьями»[475]. Однако близкое знакомство Ромм и Строганов свели уже в доме графа Александра Головкина. Страстный последователь Руссо и его Эмиля, Головкин вырастил своих детей, Жоржа и Амели, в соответствии с его предписаниями. Он решил сам взять на себя роль Жан-Жака, руководя формированием «сердец» своих детей, а предметы, требовавшие специальной подготовки, поручил нескольким учителям, одним из которых был Ромм. Похоже, что Ромм тесно сошелся с Головкиным и его семьей и считал графа своим близким другом. В 1779 году, став домочадцем Строганова, Ромм подчеркивал, что принял это решение из верности Головкину. И хотя его прежний работодатель умер в 1781 году, Ромм никогда не переставал указывать на него как на нравственный ориентир. В прощальном письме Павлу в 1790 году он советовал ученику избрать его себе в качестве путеводной звезды.

Держите всегда перед глазами в вашей квартире портреты вашего отца и графа Головкина, и, глядя на портрет Головкина, скажите, мой милый друг, что он умел жить хорошо; он чувствовал ценность воздержания, бережливости, уединения и учебы и искал сладчайших наслаждений в довольстве собой и в дружбе, искусством которой он столь хорошо владел и которую никогда не предавал[476].

Эти строки свидетельствуют, как далеко простиралась сентиментальная привязанность и извлекаемая из нее нравственная польза: от одного поколения к другому, от мертвых к живым.

Для Ромма дружба со Строгановым была продолжением дружбы с Головкиным, и сам Головкин, по-видимому, был с ним согласен. В феврале 1780 года он писал Александру Строганову: «Никогда не забывайте, что Ромм – мой друг, и не позволяйте никому это забывать, он любит вас и ценит»[477]. Возможно, эти слова помимо прочего имели целью напомнить новому работодателю Ромма, что по отношению к гувернеру важно проявлять уважение. Ромм, со своей стороны, подчеркивал идеальность дружбы своих благодетелей. Когда он писал во Францию, в свой родной город, он заверял своих друзей, что в нравственном плане два графа очень похожи. Строганов и Головкин «оба отличаются прямотой, благородством чувств и любовью к добру»[478]. Кроме того, Ромм, по-видимому, считал, что в основе их дружбы со Строгановым лежит общая привязанность к Головкину и единодушное восхищение его нравственными качествами. Это стало особенно очевидным в 1781 году, после смерти Головкина. «Вы умеете ценить доброту и честность[479], поскольку зародыши этих качеств есть и в вашем сердце, а ваши друзья находят тому свидетельство в ваших делах. Вы были другом доброго, превосходного графа, будьте для меня таким, каким был он»[480]. Фактически Ромм просил Строганова занять в его сердце место, которое прежде занимал Головкин.

Подобные заявления следует считать искренним проявлением чувств Ромма и Строганова. Если бы между ними не было дружбы, излияния Ромма были бы бессмысленны, а то и оскорбительны. Вместе с тем переписка отца и наставника, несомненно, имела и педагогический смысл – она развивала и уточняла условия их взаимодействия. В начале 1780‐х годов в их письмах даже обсуждалось, как именно Ромм должен обращаться к графу Строганову – с дружеской теплотой, а не с почтительностью. Ромм мог попросить у своего корреспондента прощения за то, что в его письмах «больше уважения, чем дружеской привязанности»[481]. Ромм смело заявлял, что разница в ранге не помешает их дружбе: «Добрый граф, забудьте на миг, кем вы являетесь, и позвольте лучшему из ваших друзей именоваться таковым для вас. Звание вашего друга выгравировано у него в сердце […] огнем. Уважение – это чувство, изъявляемое наружно, оно всегда унижает […], в то время, как дружба, существующая только вместе со счастьем, как будто придает благородства всем другим чувствам»[482]. Хотя письмо не датировано, это, вероятно, был не первый случай, когда Ромм назвал своего работодателя другом. Его «просьба», скорее всего, означала подтверждение их дружбы и ее настройку в сентиментальном ключе.

О Павле в этой переписке тоже не забывали. Ожидалось, что на его нравственные качества хорошо повлияет наблюдение за дружбой его отца и наставника. Александр Строганов недвусмысленно выражал желание, чтобы его сын считал Ромма другом отца и думал, что отец любит его и Ромма в равной степени, и чтобы сын распространил свою любовь к отцу и на гувернера.

Моя нежность [к вам] вам известна, она не отделяет вас друг от друга, вы оба в равной степени дороги мне. Мой сын, мой друг […] как различить вас? Мой дорогой Ромм, я бросаюсь в ваши объятия; […] а вы, мой дорогой сын, которому я даю свое отцовское благословение, которого я прижимаю к сердцу, следуйте советам друга, который стольким пожертвовал, чтобы быть рядом с вами и стать вам вторым отцом. Да, мой дорогой сын, следуя его советам, вы станете добрым гражданином, человеком, приносящим пользу ближним и моим утешением[483].

Видно, что Александр Строганов пользуется теми же сентиментальными терминами, которые использует Ромм, и, заботясь о сыне, воспроизводит их в своих письмах.

Ромм читал в присутствии Павла письма графа, адресованные ему одному, и позволял мальчику видеть свою реакцию на них. Он так описал один подобный опыт: «Я прочел ваше письмо в присутствии Попо; он заметил то впечатление, которое оно на меня произвело, нежно обнял меня и захотел прочитать это письмо сам»[484]. Подобные знаки чувствительности были целью педагогической программы Ромма и убеждали его в будущем успехе ученика, о чем он писал в 1784 году: «Да, дорогой граф, у вас будет достойный вас сын, в чем я клянусь зарождающейся в нем чувствительностью»[485]. Как мы увидим в следующей части статьи, отсутствие эмпатии и ответа на дружеские чувства вызывало у Ромма тревогу: для него это означало, что он потерпел неудачу как педагог, а Павел ничего в жизни не добьется.

Искренность Ромма подтверждает тот факт, что в 1785 году его дружеские излияния по отношению к графу пошли на спад. Понемногу исчезли слова о «прямоте» (droiture) графа, его «благородстве чувств» и «любви к добру», а также проявления заботы и сопереживания. В 1786 году Ромм признавался графу, что «обязан» ему чувствами откровенности и свободы как отцу Павла. Тем самым он подразумевал, что сам по себе Александр не мог вызвать у него таких чувств[486]. О причинах подобного охлаждения можно только догадываться, поскольку Ромм никогда не упоминал о конфликтах с графом или каких-либо недостатках его характера в своих письмах – по крайней мере в тех, что дошли до нас.

Исследователи, начиная с Марка де Виссака, считали, что Ромм был несчастлив по причине домашних неурядиц[487]. Трудности возникали из‐за плохих отношений наставника с Екатериной Строгановой. В сердитой записке он указал на неуважительное отношение, которое он встретил со стороны ее окружения: «Тот факт, что в этой стране гувернеры окружены недоверием и чем-то вроде бесчестия, слишком тревожит мою чувствительность, поэтому я буду стараться как можно меньше беспокоить моим присутствием тех лиц из вашего общества, которым было бы неприятно дышать одним воздухом с учителем (outchitel)»[488]. По мнению Галанте-Гарроне, Ромм был несчастлив в Петербурге и из‐за сложной любовной связи с Антуанеттой Доде, фрейлиной графини. Доде и сама не была счастлива. Ее отношения с графом, очевидно, были хорошими[489], но к своей покровительнице она, по всей видимости, относилась с презрением. Доде винила Екатерину Строганову в распущенности, хотя жизнь Александра Строганова ей тоже не казалась образцом приличия[490]. Хотя все эти источники напряжения были очевидны уже в 1780 году, разрыв между Роммом и Александром Строгановым состоялся тем не менее не сразу. Остается неясным, почему он произошел примерно через пять лет.

Охлаждение Ромма к Александру Строганову совпало с его решением покинуть Россию. В качестве предлога для отъезда Ромм говорил о продолжении образования за границей, Grand Tour, и это позволяло ему взять Павла с собой[491]. В XVIII веке Grand Tour был кульминацией в образовании каждого молодого человека из знатной семьи. Обычно он начинался, когда ребенку исполнялось 16 лет[492]. Ромм, однако, начал просить об отъезде в 1785 году, когда Павлу было всего 13. Примечательно, что в своих письмах к Строганову Ромм, говоря об отъезде, часто упоминал о дружеских чувствах к Павлу и к Головкину, но не к своему адресату: «Я проникся дружескими чувствами к Павлу, я считал заботу о нем своим долгом перед покойным графом Головкиным […] но если мой успех невозможен, не означает ли это, что я буду действовать против собственной совести, против дружбы, побуждающей меня заботиться о благе ребенка […] если я буду придерживаться решения, которое может быть пагубным и вредным для Попо?»[493]

Ромм преуспел в создании с Александром и Павлом Строгановыми отношений, построенных на дружеских излияниях. В основе отношений лежало чувство привязанности, причем Ромм мог забрать его обратно. Главной же функцией чувствительных высказываний была воспитательная: Павла учили на языке сентиментализма воспринимать собственное будущее и себя как взрослого человека.

Ромм и Павел: чувство как залог успеха

Применение западных педагогических теорий к воспитанию Павла должно было обеспечить будущее семьи Строгановых. Ромм пообещал сделать Павла человеком, достойным «нежности» (tendresse) родителей и «уважения» всех «честных людей» (honnêtes gens)[494]. Для Ромма неотъемлемой частью этого проекта была дружба. Личное и интимное было неразрывно связано с общественным и гражданским, а интенсивность дружеских чувств к конкретному человеку пробуждала внимательность к согражданам. Наградой должна была стать высокая общественная и политическая роль. Как объяснил Ромм в 1787 году в письме троюродному брату Павла Григорию Строганову, приглашая последнего присоединиться к ним и подружиться с его воспитанником, этот «союз оживит чувства, связывающие вас с вашими родителями, с вашей родиной, и даст вам почувствовать, что вы удалились от них лишь для того, чтобы однажды вновь оказаться среди них и предстать перед вышестоящими особами, будучи в полной мере достойным любви первых и внимания вторых»[495]. Поощряя дружбу Павла Строганова с другими молодыми людьми, Ромм считал свои собственные отношения с мальчиком главным источником нравственного роста, целью которого было сделать Павла достойным сыном и гражданином.

Педагогические трактаты, лежавшие в основе принятой Роммом программы обучения Павла, подчеркивали добровольный характер учебы и ключевую роль опыта. Вслед за Локком педагоги-теоретики указывали, что дети должны учиться добровольно и активно. Учеников не следует принуждать к посещению уроков, наоборот, они должны предвкушать удовольствие от чтения и учебы. Механическое запоминание было изгнано, уступив место опыту и самостоятельному приложению разума, которые теперь считались единственно надежным источником понимания, особенно когда речь шла о нравственных правилах[496]. Все большее внимание уделялось самостоятельному мышлению, и каждая ситуация становилась потенциальным источником знаний. Одним из главных сторонников этого подхода был Шарль Бонне, знаменитый психолог и педагог XVIII века, труды которого Ромм тщательно изучил[497]. Бонне считал, что уроки должны стать практически незаметными для ученика: «Я бы учил ребенка тому, что он должен усвоить, так, чтобы не казалось, что я его учу. […] Обеденный стол, игра, прогулка станут той школой, где он получит свое образование»[498]. Чем больше чувства ученика насыщались различными впечатлениями, тем восприимчивее он становился[499]. Другой педагог, сильно повлиявший на Ромма, а именно Руссо, довел эти принципы до их логического предела: ученик должен был стать учителем самому себе. Гувернер обеспечивал благоприятные для учебы обстоятельства, но затем должен был сделать вид, что он сам ничего не знает, ставя себя на один уровень с мальчиком[500]. Несмотря на всю их необычность, эти методы нашли множество защитников. К примеру, в вышедшем в 1775 году Трактате об образовании, пользовавшемся широкой популярностью, Гийом Гривель тоже настаивал, что учитель должен встать «на уровень ученика» и подталкивать его к дальнейшему познанию, находясь как бы в стороне[501].

Для Ромма формирование «сердца» его ученика было и оставалось самым важным элементом воспитания мальчика. Сохранившийся план уроков для Павла, составленный примерно в 1786 году, подробно излагает ежедневный распорядок дня. День начинался в семь часов утра с рисования, затем следовал урок истории, встреча с отцом мальчика, после этого изучение естественного богословия, географии, письмо и досуг. Ожидалось, что Павел сам будет организовывать свой день, следуя этому плану. Впрочем, Ромм подчеркивал, что ни один из этих предметов не кажется ему столь важным, как воспитание нравственных качеств Павла, и что беспокойство о них вызвано «дружбой». Он считал, что их формирование должно происходить в процессе взаимного обучения.

Я буду заботиться о вашем характере еще больше, чем о вашем образовании.

Впрочем, моя дружба всегда будет больше, чем просто моя обязанность по отношению к вам. Поэтому я всегда предпочту мягкость суровости. Давайте будем друзьями. Вы можете даже давать мне советы, высказывать свои мнения, и если они будут хороши, я последую им, чтобы в обществе, где мы всегда появляемся вместе, мы были образцом идеального союза, длительной дружбы, и чтобы о нас могли сказать: они долго будут счастливы, потому что нежно любят друг друга и потому что охотно пестуют в себе желание учиться и быть полезными[502].

Обещание Ромма прислушиваться к советам Павла, прозвучавшее в этом плане занятий, не было легковесным. Он серьезно отнесся к принципу обоюдного обучения и, следуя предписаниям, изложенным в Эмиле, нашел возможность для обоих учиться чему-либо в конфликтах, которые происходили у него с его учеником. Как-то раз, в 1780 году, – он подробно описал все произошедшее Александру Строганову – Ромм рассердился на Павла и отругал его, но вскоре после этого, сожалея о своих словах, попросил у него прощения. Самое сильное впечатление на Ромма произвела реакция Павла – мальчик был тронут: «Он обнял меня, плача, и мои слезы слились с его слезами. Это была одна из самых трогательных сцен, какую можно себе представить. Мы пообещали друг другу прекратить выходить из себя, а вместо этого помогать друг другу». Павел показал свою способность к симпатии и дал обещание участвовать во «взаимопомощи»[503].

В письмах 1780 годов искреннее проявление дружбы было в глазах Ромма залогом будущих успехов Павла. Образ «идеального союза», который Ромм мечтал создать, показал бы другим их «пылкое желание […] быть полезными». Раскаяние и сочувствие, которые Павел проявил в письме 1780 года, были для Ромма доказательством того, что в будущем из него получится «ревностный гражданин»[504]. Как Ромм отметил в 1780 году, у мальчика были хорошие качества – он был «милосерден, справедлив, гуманен и схватывал все на лету»[505].

Точно так же все недостатки Павла казались Ромму дурными предзнаменованиями для его будущего, и наставник подробно описывал их. Иногда Павел бывал «несдержанным, бойким и вспыльчивым»[506], хотя его чрезмерная резвость, судя по всему, куда меньше беспокоила Ромма, чем его склонность к апатии, вялость и инертность. Наставник не раз обвинял своего ученика в «инертности, которая вас изнеживает, и над которой вы порой одерживаете верх лишь для того, чтобы мучить слуг или тиранить собаку»[507]. Обвинения в притеснении тех, кто зависел от Павла, – постоянный рефрен в замечаниях его учителя. «Что касается вашего поведения, у вас есть несколько привычек, от которых вы должны постараться избавиться. Чистота, порядок, честность по отношению ко всем, мягкость к Клеману и Никола [двум слугам] – это то, что я вам советую как друг»[508]. Поскольку в карьере придворного репутация, способность нравиться, как и умение приказывать, были важнейшими качествами для достижения успеха, Строгановы не могли остаться безразличными к подобным предзнаменованиям[509]. Ромм предупреждал Павла о том, что «честные люди» сочтут его недостойным сыном, неспособным выполнять свои обязанности наследника Александра Строганова: «Я жду мига раскаяния, но каковы же ваши намерения, холодное и жестокое сердце? Что вы хотите делать, кем вы хотите стать? Вам придется выбрать: либо богатый стол и удобная постель, но вместе с тем презрение общества и всех честных людей, либо более достойное поведение и уважение всех почтенных людей»[510].

Не как наставник, но как друг стремился Ромм сформировать сердце своего ученика, а тот, в свою очередь, должен был бы отвечать на его добрые намерения. Горькими упреками, как признавал Ромм, он ничего не добьется, но тем не менее порой не мог сдержать их. Наставник очень чувствительно реагировал, когда ученик проявлял безразличие к дружбе с ним: «Вы отказываетесь от моей заботы, и […] вы в высшей степени презираете мою дружбу»[511]. Ромм порой мстил, отказывая Павлу в своей привязанности и выражая огорчение, что не нашел в нем «друга, которого искал, и от которого, мне казалось, зависит счастье моей жизни»[512]. Ромм не колеблясь выражал свое разочарование Александру Строганову. К примеру, в 1786 году он написал ему: «Ваш сын ничего не чувствует». Теперь мальчик обращался с Роммом как с учителем, «мэтром», а не другом: «Я всегда старался направлять его так, как друг направляет друга, но, будучи недостаточно зрелым, чтобы почувствовать дружбу, он не признает ее права». На этом основании он предсказывал ему печальное будущее: «Мне жаль его, он будет несчастен и презираем всеми»[513].

Откровенность, проявленная Роммом в этих письмах, тоже могла иметь педагогическую цель: он гордился ею и желал воспитать это качество в своем ученике. «Любовь к истине и справедливость требуют этого признания», – объяснял он Александру Строганову[514]. Как следствие, наставник, рассказывая о своих конфликтах с Павлом, себя тоже не щадил: «Мой характер, который всегда был унылым и беспокойным, стал, кажется, еще более строгим и грустным и, как следствие, неприятным для мальчика в возрасте Попо»[515]. По мнению Александра Чудинова, подобные признания действительно означали, что Ромм потерпел неудачу в роли наставника[516], хотя они, безусловно, указывают и на то, насколько ответственно учитель относился к своим обязанностям.

Ромм требовал от своего ученика, чтобы он самостоятельно проявлял симпатию, привязанность и чувствительность. Письма и записки, написанные Павлом по мере взросления, показывают, насколько Ромму удалось добиться поставленных им целей. Записка от 1788 года демонстрирует весьма плачевную для Ромма как воспитателя ситуацию: Павел угрожает, что будет продолжать плохо себя вести, если Ромм не будет давать ему больше карманных денег[517]. Впрочем, Павел был способен говорить на ожидаемом от него языке привязанности и симпатии. Так, в результате конфликта, имевшего место в мае 1790 года между воспитанником и гувернером, Павел просил прощения и признавал, что Ромм заботится и беспокоится о нем: «Я очень признателен за ту живую заботу, которую вы не перестаете проявлять обо мне […] но позвольте мне вновь уверить вас, что я всегда с величайшим вниманием слушал все то, что вы можете об этом сказать […] мне очень жаль, что вы не можете читать в глубинах моего сердца подобно мне самому, тогда бы вы знали, сколь сильные угрызения совести меня преследуют»[518].

Павел Строганов воспроизводил такие чувства, пусть и в более краткой форме, в письмах к отцу, написанных на французском и русском языках во второй половине 1780‐х годов[519]. В некоторых из этих писем Павел раскаивался в том, что он считал своей ленью (paresse), упрямством (obstination), непокорностью («не хотевши никаким образом слушать»), а также в нарушении данных им прежде обещаний вести себя лучше[520]. Более того, он выражал и сочувствие своему гувернеру, которого делал несчастным[521]. Наконец, Павел понял, что дурное поведение в отношении наставника нежелательно, потому что впоследствии он воспроизведет его в обществе: «Вы знаете, что мой величайший порок по сих пор есть ленность. Господин Ром много трудился, чтоб во мне искоренить оной. В том, как и во многих других вещах я был столь глуп, его не хотел слушать, на то вас покорно прошу мне ето простить, ибо чувствую, что тем вам и всем моим родным буду очень не угоден»[522]. Хотя Павел неоднократно выражал сожаление, что разочаровал Ромма и своего отца, активное использование им языка покорности противоречило этосу сентиментализма. Педагогические теории, лежавшие в основе его воспитания, имели своей целью заменить внешний контроль внутренними установками, в первую очередь симпатией и чувствительностью, которые должны были мотивировать человека быть великодушным и приятным в общении.

Никогда Павел не излагал на бумаге принципы, которым его старался научить гувернер, подробнее, чем в письме от декабря 1790 года. Адресовано оно было уже не Ромму, а Демишелю, близкому другу и доверенному лицу Ромма. К этому времени Павел, выполняя требование Екатерины II и Александра Строганова, расстался со своим наставником. В этом письме Павел назвал три принципа, которыми он собирался руководствоваться в будущем: «справедливость, разум, чувство». Он выразил надежду, что, несмотря на все слухи, которые ходят о нем в России, он сможет по возвращении отдать «свою кровь и свое состояние […] согражданам»[523]. Время показало, что для Павла верность «согражданам» взяла верх над верностью Ромму: по возвращении в Россию он порвал связи со своим бывшим гувернером.

* * *

Хотя во время Французской революции Ромм проявил себя как радикальный политик, ценности, лежавшие в основе его проекта, были обычными для эпохи Просвещения. Их сторонниками были многие известные писатели: от Фенелона и Локка до Саси, госпожи де Ламбер, Бонне, госпожи д’Эпине, но в первую очередь – Руссо. Существовали и посредники, распространявшие новые теории, – в нашем случае граф Александр Головкин, чьи личные достоинства, высокий социальный статус и дружеская привязанность к Александру Строганову и Ромму способствовали восприятию ими этих идей.

Вслед за Руссо и другими они стремились создать человека, который был бы «любящим и чувствительным», полагая, что достижение этой цели будет иметь значительные последствия для общества и государства[524]. Они считали необходимым построить дружеские отношения между гувернером, отцом и учеником, чтобы внушить ученику нужные сердечные качества. Ромм и Александр Строганов довели этот принцип до предела, общаясь на равных и добиваясь друг от друга выражений нежной привязанности. Ромм передал этот язык своему ученику. В основе его педагогической миссии лежал принцип добровольности, а результатом воспитания должен был стать «ревностный гражданин», который будет с равной пылкостью служить друзьям, семье и родине.

Александр и Павел Строгановы оставались верны этим идеалам многие годы после того, как прервали отношения с Роммом. В сущности, наставник оставался частью их жизни. По возвращении в Россию Павла Строганова приветствовали в доме его отца как юного Телемака, вернувшегося из странствий. Анонимный автор поэмы, написанной в память об этом событии, представил его приключения как триумф: молодой человек оказался достойным нежных слез отца, да и Ментор, тоже достойный слез своего ученика, забыт не был.

Отколе Телемак к нам юный вновь явился

Прекрасен, столько же и взором и душей!..

Я зрю уже, что ток слез радостных пролился

Из нежных отеческих Улиссовых очей?..

Се юный Строганов, полсвета обозревший,

В дом ныне отческий к восторгу всех пришел;

. .

Почто же Мантор с ним уж более не зрится?..

Как Фенелонова Минерва он исчез,

Да тако баснь сия во яве совершится

И Телемаковыя достоин будет слез[525].

Автор изобразил Павла Строганова как человека, заслужившего уважение всех честных людей, готового править Итакой и облачиться в мантию отца. Его последующая деятельность при дворе Екатерины II, Павла I и Александра I оправдала эти ожидания.

Сентиментальные личные черты, став важными признаками будущего политического успеха, вместе с тем оставались ценны и сами по себе. Воспитание Павла Строганова выделило его среди равных ему по статусу людей как человека высоких нравственных качеств, и хотя он произвел положительное впечатление при дворе, самому ему пришлось там нелегко. Его стареющий отец в конце 1790‐х – 1800‐х годах постепенно удалился от двора, но продолжал пользоваться тем же сентиментальным языком, которым он общался с Роммом, в шутку компенсируя свое семейное честолюбие выражениями нежности к сыну, «дорогому другу»: «Хотя я не занимаю большого места при дворе, я надеюсь занимать большое место в вашем сердце»[526]. Статус верного отца, достойного любви своего сына, стал важной составляющей устремлений Александра Строганова.

Владислав Ржеуцкий

Pro et contra: идеал воспитания высшего дворянства в России (вторая половина XVIII – начало XIX века)[527]

В своей книге о российском образовании XVIII века Д. Блэк писал: «В России император и только император был инициатором серьезной педагогической деятельности», «история русского образования есть прежде всего история государственной монополии»[528]. Устойчивость представления об исключительной роли государства в образовании в России века Просвещения объясняется заложенной еще в то время парадигмой, в которой монарх играл лидирующую роль во всех главных областях жизни государства. Следование этой парадигме и легкодоступность источников по истории государственной школы приводили к выводам о несущественности других форм образования, о которых историки имели туманное представление, – прежде всего частного обучения как в пансионах, так и на дому[529]. Даже примерный подсчет количества учеников в главных дворянских учебных заведениях империи позволяет понять, что институциональное обучение не могло охватить бόльшую часть детей дворян и до конца XVIII века многие получали образование вне стен государственных учебных заведений. Этот вывод справедлив в отношении как мелкого, так и высшего дворянства.

У нас нет детальных данных о динамике выбора формы обучения разными сегментами дворянства, но некоторые обобщения можно сделать на основе последних исследований. До 1760‐х годов, согласно Игорю Федюкину[530], в Сухопутный шляхетный кадетский корпус в Петербурге принимали значительное число детей среднего и высшего дворянства, хотя Корпус первоначально задумывался как учебное заведение преимущественно для бедного дворянства, не располагавшего своими средствами для того, чтобы дать достойное образование своим детям. Однако после реформы 1760‐х годов, проведенной Иваном Бецким, количество учеников в Корпусе значительно увеличилось за счет прежде всего сыновей бедных дворян. Возможно, в результате этих изменений высшее дворянство начинает выбирать для своих отпрысков иные формы образования, чаще – образование на дому и заграничное образовательное путешествие. Согласно Александру Феофанову, в последнюю треть XVIII века эта тенденция будет набирать силу и затронет практически все учебные заведения, в которых могло учиться дворянство (за исключением элитарного Пажеского корпуса): родители из числа высших армейских чинов (первые три класса по Табели о рангах) не хотят, чтобы их сыновья учились за одной партой с детьми мелкого дворянства[531]. Вывод Марка Раева о том, что «воспитание в России было неотъемлемой частью службы»[532], возможно, верен, если мы говорим о государственном институциональном обучении. Однако трудно согласиться с этим тезисом в отношении высшего дворянства: ориентация на потребности службы не позволяет объяснить, почему именно такой идеал воспитания сформировался в этом социальном слое[533].

Взяв это наблюдение за точку отсчета, я постараюсь рассмотреть несколько взаимосвязанных вопросов. Дав краткий обзор возможных каналов информации о воспитании дворянства, которые имелись у семей знати, я обращу внимание на критику дворянского воспитания в России, которую мы находим в документах некоторых дворянских семей, прежде всего в так называемых «планах воспитания». В этой критике как в увеличительном стекле видны многие черты традиционных представлений и реалий воспитания русского дворянина. Мой тезис состоит в том, что высшее российское дворянство имело в своем распоряжении источники информации о воспитании аристократа, которые никак не были связаны с правительственными каналами. Российская знать во многом восприняла западноевропейский идеал воспитания аристократа. В то же время этот идеал не противопоставлялся русской идентичности, скорее наоборот, он включал любовь к отечеству как неотъемлемую часть процесса воспитания, в том числе благодаря критике, которую – и в этом есть на первый взгляд нечто парадоксальное – озвучивали некоторые иностранные воспитатели. На примере двух семей высшего российского дворянства я покажу, как и в какой степени эти критические идеи были восприняты в кругах русской знати. Сразу же следует оговориться, что источники не позволяют нам высказаться по этим вопросам с большой определенностью и тем более подтвердить положения и гипотезы статистическими данными, поэтому речь пойдет о тенденциях и о постановке вопроса об изменениях в идеале воспитания дворянина в высшем сегменте российского дворянства.

Источники информации о воспитании дворянина

В XVIII веке у русских дворян был очень большой выбор источников информации о воспитании благородных детей, но эти источники были разноплановые. Их число и количество информации по этой теме в них в целом увеличивались от начала века до его конца. Не претендуя на полноту, приведу несколько примеров разных жанров источников.

Российские власти транслировали дворянству через законодательные акты свои идеи о должном воспитании дворянина: например, в распоряжениях о проведении регулярных смотров дворянства (1736, 1737); в указе об основании Московского университета (1755); в Манифесте о вольности дворянства (1762)…[534] Эти указания имеют сначала общий характер, но со временем становятся подробнее: в 1736 году речь идет только о «грамоте», «по последней мере арифметике» и «науке»; в 1737 году программа учения дворянина уточняется: «грамате читать и чисто писать», иностранные языки «по своему изволу» (для самых юных), «закон и артикулы» православной веры, «арифметика и геометрия со основанием» (для среднего возраста), география, фортификация и история (для самых старших), предлагалась система наказаний для ленивых и поощрений для самых прилежных; в 1755 году, хотя и упоминается дворянское «старание о воспитании детей своих», признается, что дворяне мало знают о стандарте обучения и воспитания детей; в 1762 году говорится только о «свободных науках» и «полезных художествах», но появляется новый элемент – образовательное путешествие в Европу, причем на этот раз радение к наукам связывается и с ревностью к службе государю, и с патриотизмом.

В государственных учебных заведениях идеи о должном воспитании дворянина транслировались в процессе обучения, в разговорах учителей и воспитателей с учениками, через систему контроля над ними…[535] Чтение специально подобранных книг также позволяет представить ученикам идеальный образ дворянина и моральные качества, которыми он должен обладать[536]. О взглядах властей на воспитание дворянина можно было узнать и в официальных публикациях на педагогические темы, которых стало немало появляться в царствование Екатерины II. Часть этих публикаций была рассчитана не только на дворянство, но обращалась ко всем образованным слоям населения, как, например, обстояло дело с официальной риторикой о воспитании «гражданина» и «сына отечества»[537]. Сюда можно отнести уставы учебных заведений, основанных или преобразованных в это время, например уставы Сухопутного кадетского корпуса или Воспитательного общества благородных девиц – они публиковались и были доступны[538]. В них получали отражение не только идеи Екатерины II и Бецкого о необходимых для дворянина предметах, но и их рекомендации по духовному и физическому воспитанию, включавшие некоторые современные идеи[539]. Эти публикации выходили значительными для того времени тиражами, намного превышавшими непосредственные потребности данных учебных заведений, что выдает желание властей как можно широко распространить эти идеи, прежде всего в дворянском обществе, которого они напрямую касались. Однако, по-видимому, эти книги не пользовались тем спросом, на который рассчитывали власти[540].

Знать могла получать информацию о воспитании дворянства и из источников, с властями не связанных совсем или связанных только опосредованно. Начиная с 1750‐х годов пресса в России как на русском, так и на иностранных языках уделяла немало внимания вопросам воспитания, причем многие авторы были связаны с государственными сановниками[541]. Однако дальше признания полезности «наук» и призывов к нравственному совершенствованию дворянства дело, как правило, не шло, что, как мне кажется, показывает состояние представлений о дворянском воспитании в русском обществе.

Конечно, дворяне могли черпать идеи о воспитании детей из переводных или компилятивных сочинений, посвященных дворянскому воспитанию и поведению дворянина в обществе. Вышедшее в царствование Петра I «Юности честное зерцало» (1717)[542], представлявшее собой компендиум правил поведения для благородного юношества, переиздавалось несколько раз. «Зерцало» составлялось в ближнем окружении Петра, но трудно сказать, насколько это компилятивное сочинение[543] отражало идеи власти на воспитание дворянства. Хотя бόльшая часть «Зерцала» посвящена правилам чисто внешнего поведения в обществе, встречаем и описание важных для придворного человека умений, которые тот должен был получить в процессе воспитания: помимо непременных языков[544], конной езды, умения фехтовать и танцевать, упоминаются «книжная ученость» и красноречие, которые помогают «доброй разговор учинить»[545], – общению, как одному из главных занятий благородного сословия, уже на этом раннем этапе отводится свое место. Едва заметными штрихами подчеркивается важность заграничного образовательного путешествия[546].

Позже начинают появляться переводные сочинения, в которых затрагивается тема воспитания благородных особ. В 1737 году выходит «Истинная политика знатных и благородных особ» (переизд. 1745)[547], в которой есть главы о воспитании[548]. Автор объясняет, «чему надлежит учить молодого знатнаго и благороднаго человека», перечисляет предметы, которым следовало учиться дворянину («нравоучительная наука», или мораль, политика, история, а также арифметика, география и сфера, геометрия, риторика или наука «красиво говорить», философия, логика и метафизика – переводчик не упоминает физику, о которой говорится в оригинале, – языки, с которых должно начинаться обучение, а также начатки профессиональных знаний – для военного, судьи и т. д., физические упражнения)[549]. Здесь же находим такие элементы воспитательной программы, о которых в законодательных текстах не было ни слова, как искусство быть приятным в обществе[550] и «уметь склонять к себе сердца»[551]. Характерно, что телесные упражнения рекомендуются не только из‐за заботы о здоровье как таковом, а еще потому, что статность, свобода действий бросаются в глаза в обществе и дают дворянину «не малое преимущество в свете»[552]. Читатель мог найти советы о том, как себя «содержать честно», и несколько раз в книге появляется выражение «честный человек»[553] – калька с французского «honnête homme» (т. е. человек вежливый, заботящийся об общем благе) – это понятие будет во второй половине века основополагающим для воспитания дворянина и в России. В книге также обсуждаются такие качества, как честь, добрая слава и дружба[554], которые станут важными составляющими идентичности дворянина в России. Хорошее воспитание и образование следует искать для «божьей славы» – и важность следования христианским принципам не раз подчеркивается в этой книге, как и в ряде других переводных книг этой эпохи – и для «пользы отечества»[555], родителям следует «ничего не жалеть для добраго воспитания своих детей»[556]. Были и другие книги, в которых уделялось внимание вопросам воспитания благородного человека[557], они были известны в России не только в переводах, но и в оригинале, хотя сведений о знакомстве с ними российского дворянства у нас очень мало[558].

В России больше других реформаторов педагогики в кругу высшего дворянства были известны Джон Локк и Жан-Жак Руссо[559]. Основное педагогическое сочинение Локка несколько раз было напечатано по-русски в XVIII веке[560], но читалось, возможно, и по-французски. Ссылки (прямые или нет) на идеи Локка встречаем в сочинениях, написанных Екатериной II или при ее участии[561], в предписаниях заведующего учебной частью в Кадетском корпусе Никола-Габриэля Клерка[562], в «воспитательных планах», адресованных русским дворянам[563], в переписке гувернеров, работавших в видных семьях знати…[564] Как известно, «Эмиль» был запрещен во Франции после публикации в 1762 году. Екатерина II также наложила запрет на этот роман. Несмотря на монаршее неодобрение идей Руссо, ряд лиц даже в ближайшем окружении Екатерины интересуются произведениями писателя[565] и мечтают познакомиться с ним, некоторые находились с ним в переписке[566]. Стремление встретиться с Руссо можно считать данью моде, но среди русских есть и знатоки педагогических идей женевца. Гр. Александр Головкин хорошо знал писателя и взял его идеи на вооружение для воспитания своей дочери[567].

Многие педагогические идеи века Просвещения доходили до российской знати и через воспитательные планы и другие подобные сочинения, которые русские аристократы нередко заказывали как русским дипломатам за границей или другим иностранцам – считалось, что те хорошо знали, как в странах Европы воспитывали аристократов, – так и гувернерам, которых подыскивали для этой работы. Хотя отдельные сочинения такого рода мы находим очень рано, они получили распространение в России во второй половине века. Создается впечатление, что постепенно оформлявшиеся у русской знати представления о требованиях дворянского воспитания[568] приводили к заказам таких планов, тем более что, несмотря на схожесть многих элементов таких сочинений, считалось, что план должен быть составлен под конкретного молодого дворянина. Действительно, по наблюдениям В. Береловича[569], жанр «воспитательного плана» был весьма популярен среди высшего российского дворянства, выражение «plan d’éducation» часто встречается в переписке русских дворян того времени. Конечно, подобные планы были доступны тем, кто обладал широкими связями и статусом, позволявшими обращаться к европейским дипломатам и ученым, а также средствами для осуществления дорогостоящего воспитательного проекта – нередко такие планы составлялись в преддверии заграничного путешествия отпрыска знатной семьи.

Однако в таких воспитательных планах, как и в переписке гувернеров, мы с некоторым удивлением можем обнаружить критические замечания о практиках воспитания дворянина в России. Что именно критикуют авторы таких планов и почему?

Гувернеры против

Я ограничусь рассмотрением основных направлений критики, не претендуя, конечно, на полноту охвата подобного рода сочинений. Но прежде чем обратиться к воспитательным планам, скажу несколько слов об их авторах.

Хотя поиск воспитателей для русской аристократии производился очень тщательно, как показал, например, В. Берелович[570], нередко можно наблюдать несоответствие между воспитательными взглядами родителей или их окружения и мировоззрением воспитателя. Конечно, можно указать на социальное происхождение воспитателей. Они очень редко сами были дворянами (такие случаи встречаются в период Французской революции), а в большинстве своем происходили из слоев, которые мы с долей условности можем назвать буржуазными. Авторы воспитательных планов, которые я анализирую в этой статье, принадлежали в основном к семьям третьего сословия, обладавшим определенным социальным статусом и высоким уровнем образования. Жильбер Ромм (Romme) родился в семье прокурора суда в Риоме[571], имел научные интересы, занимался преподаванием. Пьер-Иньяс Жонес-Спонвиль (Jaunez-Sponville) по прозвищу Жам (James) был сыном архитектора, занимавшего видную должность на службе короля (entrepreneur des bâtiments du roi) в Меце, а сам занимал судейскую должность адвоката в парламенте[572]. Ниже происхождением был Жак Демишель (Démichel), сын производителя и продавца лимонада и сладостей в Риоме[573], получивший, однако, неплохое образование. Другой профиль у Антониу Нунеса Рибейро Санчеса (Sanches): его отец, крещеный португальский еврей, был зажиточным торговцем, один дядя был доктором, другой – юристом. Однако его учеба (Коимбра, Саламанка, Лондон, Монпелье, Лейден), его многочисленные связи в ученом мире, включая тесное общение с Дидро и людьми его круга начиная с 1760‐х годов, позволяют отнести его к членам «Республики ученых»[574]. Санчеса отличает от остальных авторов также хорошее знание России, где он провел много лет в качестве врача, в том числе при дворе, хотя это было в 1730–1740‐х годах[575]. На это социальное происхождение и профессиональные интересы налагались религиозные убеждения и культура. Ромм не был агностиком, как, вероятно, и Демишель, но религия в целом мало присутствует в их педагогических писаниях и переписке. В то же время оба были из янсенистской среды, которую характеризуют аскетизм и недоверие к светским развлечениям[576]. Санчес был одно время иудеем, затем перешел в католицизм, но рассматривал религию скорее как способ борьбы с суевериями.

В плане воспитания, написанном, по-видимому, для гр. Кирилла Разумовского Санчесом[577] в 1766 году, появляется краткое описание «французского» воспитания. Он пишет, что гувернер

[…] делает все, что зависит от него, для того, чтобы его ученик говорил правильно по-французски и чтобы сумел написать письмо на этом языке; дает ему учить наизусть несколько басен Лафонтена, читать Телемака, какой-нибудь хорошо написанный роман; немного географии без правил, основы истории, которая состоит из имен королей и императоров; поверхностное понятие о геральдике […]; после этого его учат танцу, показывают, как нужно завивать волосы […].

Воспитание прекращается, как только ученик женится и получает место в гвардейском полку или при дворе, пишет Санчес. «За несколько дней он забывает то, что изучил; однако он читает легкие романы [livre de toilette] в течение одного или двух часов, пока ему каждый день завивают и пудрят волосы»[578]. Очевидно, что для Санчеса это поверхностное и бессмысленное обучение[579].

Многие из воспитательных планов включают часть, посвященную физическому воспитанию молодого дворянина. Ко времени правления Екатерины II прогрессивные идеи о физическом воспитании уже проникли в высшее дворянское общество в России, вероятно, поэтому радикальных контрастов в описании этой части воспитания, например, у Екатерины II и Бецкого и у гувернера в семье бар. Строгановых Жака Демишеля мы не увидим: и в первом и во втором случае рекомендуется свежий воздух, движение, здоровое и легкое питание…[580] Однако у Демишеля было немало претензий к физическому воспитанию в семье бар. Строгановых, в которую его пригласили гувернером: его воспитанник ел, когда ему хотелось, много спал, мочился в постель, у него был земляной цвет лица. Гувернер полностью меняет режим ученика, однако в родительском доме это было трудно сделать, поэтому он покидает его с учеником, когда возникает такая возможность[581]. О необходимости простой пищи и правильного режима пишет и Хайнрих, или Анри, Йохель в своем плане, составленном в 1795 году по просьбе члена императорской семьи, возможно великого князя Павла Петровича[582].

Другой традиционной частью воспитательных планов было моральное воспитание. При том что «воспитание сердца» входило почти во все рекомендации по воспитанию дворянина, у некоторых авторов мы находим элементы, подчеркивающие особую важность этого аспекта тем, что другим, не менее традиционным сторонам воспитания молодого дворянина отводят гораздо меньше места. Так, в плане, написанном для вице-канцлера Российской империи гр. Михаила Илларионовича Воронцова (вероятно, в 1756 году), Санчес ставит моральное воспитание гораздо выше развития культуры и ума ученика[583]. Демишель также уделяет моральному воспитанию много места в своем плане. Он не упоминает о религии, а своей главной заботой считает охранение воспитанника от тлетворных влияний и его сверстников, и общества в целом, в которое он, очевидно, включает и высшее общество: в нем молодой человек может увлечься игрой в карты, женщинами, видеть спектакли на малопристойные сюжеты в театре и т. д.[584] Многие качества, от которых следует оградить молодого человека, напоминают те, которые в этот век приписывали придворному обществу: сплетни, клевета, зависть, пристрастие к роскоши; хотя Демишель и не пишет прямо о высшем обществе, вероятно чтобы избежать излишней резкости, он именно это имеет в виду, так как сразу после этого пассажа он указывает, что великосветские салоны (grands cercles) не подходят для воспитания молодого человека[585]. Санчес рекомендует Турин как место учебы по той причине, что туринский двор известен своими строгими нравами (austérité), которые от двора распространились по городу[586]. Интересно, что в число важных моральных качеств в процессе воспитания Демишель включает «мягкое, бережное и человеколюбивое отношение к своим слугам», которое научит его воспитанника позже обращаться со своими подчиненными[587]. О хорошем обращении со слугами как условии хорошего воспитания пишет и Йохель[588].

Или возьмем, например, путешествие. В своем традиционном виде Grand Tour является образовательным и общекультурным путешествием молодого аристократа по странам Западной Европы, которое венчает интеллектуальное образование, полученное от гувернера и учителей. Путешествия, которые совершает Жильбер Ромм со своим учеником, гр. Павлом Строгановым, вписываются, однако, в иную систему педагогических идей. Они становятся главным способом получения знаний через наблюдение за природой, климатом, народами и их обычаями[589]. В этой версии Гран Тура главное – избежать этапа «представления мира» (représentation du monde), который Руссо считал вредным для ребенка, поскольку такое воспитание строилось не на восприятии жизни, а на восприятии идей общества, которые, считал Руссо, искажают, извращают реальность. Ромм пишет, что путешествовать нужно без слуг, без показной роскоши, испытывая те же тяготы, которые испытывают обычные люди, «дабы их [тяготы. – В. Р.] знать и стремиться избавить от них других людей»[590]. Путешествие было неистощимым источником ситуаций, имевших большой воспитательный потенциал: оно должно было привить ребенку выдержку, терпение, сочувствие к страданиям простых людей…[591] Выбор формулы – путешествие, причем в довольно юном возрасте, прежде всего по родной стране[592], а не за границей, как обычно поступали русские аристократы[593], в сочетании с ограничением образования через книги позволяет думать, что речь идет о своего рода анти-Grand Tour. Санчес также настаивает, что путешествие по чужим странам будет бесполезным, если молодой дворянин не знает своей страны:

Это – единственная причина того, что от их путешествий так мало пользы: поскольку они не осведомлены о законах своей родины, не обладают знаниями о ее сельском хозяйстве, торговле, фабриках, шахтах, рыбных промыслах […], все им кажется великолепным либо не трогает их […][594].

Санчес советовал гр. Разумовскому, чтобы его сын каждый год путешествовал по одной губернии России в сопровождении друга или хорошо образованного человека. Природа, сельское хозяйство, индустрия, народные обычаи должны были стать объектом наблюдения молодого человека[595]. В другом месте своего плана Санчес пишет, что русский аристократ должен «прекрасно знать основания этой Империи, нужно знать ее политическое и гражданское устройство, ее экономическое состояние, то есть ее законы, ее традиции и обычаи»[596]. Интересно, что в плане, написанном, вероятно, десятью годами раньше для гр. Воронцова, Санчес еще писал о классическом Grand Tour по странам Западной Европы, не упоминая путешествие по России[597]. В 1760 году Роман Воронцов отправляет в тур по России своего младшего сына – Семена Романовича Воронцова, который путешествует около года и переписывается со своим отцом по-русски, а старший сын Воронцова, Александр, совершает с 1756 году тур по Европе[598]. Это касается и родного языка. Йохель почти с возмущением пишет о том, что видел русских дворян, которые хвастались тем, что плохо говорят на своем родном языке[599]. Жильбер Ромм считает необходимым хорошее владение родным языком, которое должно «предшествовать методичному изучению наук»[600], в то время как в воспитании дворянина в России иностранные языки играли несоизмеримо бóльшую роль, чем родной, которому долгое время не обучали ни в семьях, ни в главных дворянских учебных заведениях империи[601]. Санчес настаивает на том, что молодой дворянин должен уметь правильно писать на родном языке. Более того, желательно, чтобы он знал церковнославянский язык, чтобы «писать правильнее и понимать [православные] церковные книги»[602]. Эта забота о родном языке ученика – несколько парадоксальная с учетом традиционных представлений об иностранных воспитателях российского дворянства, – вероятно, отражает взгляды, распространенные в Западной Европе (в частности, во Франции и в Англии) еще с XVII века[603].

Отчасти оппозицию установившимся формам воспитания и общения в аристократическом обществе можно объяснить влиянием Руссо, особенно сильным в кругу гувернеров, близких к Жильберу Ромму. Пьер-Иньяс Жонес-Спонвиль (Jaunez-Sponville), известный под именем Жам (James), бывший гувернером в семье гр. Алексея Кирилловича Разумовского, критически относится к традиционной в этой среде системе наказаний[604], и в этом он следует советам Руссо. Наказания постоянно использовала гувернантка, занимавшаяся воспитанием юного Разумовского до Жама. Критическое отношение к наказаниям в это время разделяют многие: Екатерина II считает, что не на наказаниях, а на привитии ученику заинтересованности в изучаемом предмете должно строиться воспитание, хотя просвещенный Лагарп в этом отношении оказывается адептом традиционных методов[605]. Жам использует другое средство – он сближается с учеником и вызывает искреннюю любовь и привязанность у своего подопечного, воздействуя на его чувства, а не давя на него своим авторитетом и властью, он стремится стать другом своего воспитанника[606], так же как и Ромм пытается выстроить со своим учеником дружеские отношения[607]. Йохель советует родителям вызвать дружбу у их детей[608].

Ромм критикует стиль и содержание общения в аристократических кругах. Он пишет о лести, ласках, нескромных вопросах, которые задают в салоне молодому человеку и от которых его следует оградить. Кажется, что Ромм напрямую руководствуется словами Руссо, опасавшегося восторгов, которые вызывает детский лепет за столом взрослых[609]. Демишель видит в «обществе», под которым, как можно предположить, он понимает высшее общество, источник опасностей для морального воспитания ребенка. Не случайно он хочет привить своему ученику осмотрительность в отношении высшего общества[610]. Жам также избегает со своим учеником великосветские собрания. При дворе на манеру воспитания Роммом Павла Строганова смотрят как на странное затворничество и порицают ее, ведь молодому аристократу нужно общаться в благородном обществе, чтобы усвоить такое важное качество, как легкость обращения. Даже влияние семьи расценивается некоторыми из этих гувернеров как вредное, не случайно Демишель стремится как можно быстрее покинуть со своим учеником дом его родителей, где все, по его мнению, препятствует здоровому моральному и физическому воспитанию ребенка[611]. Молодой А. С. Строганов высказывает похожие мысли в своем «Письме другу о путешествиях», написанных, вероятно, не без влияния его гувернера, Антуана[612].

Жам не заботится об обучении своего воспитанника «приятным искусствам» (arts d’agrément, т. е. танцам и музыке) и включает их в программу только под нажимом отца своего ученика[613]. Разумовскому-отцу кажется невозможным обойтись без этих предметов, ведь значительная часть жизни аристократа проходит в высшем обществе, в котором умение танцевать и играть на музыкальных инструментах высоко ценится[614]. Гувернерам трудно идти против традиции, поэтому и Павел Строганов занимается танцами и музыкой[615]. Отношение этих гувернеров к подобным светским умениям сугубо отрицательное, они ассоциируются у них с пустым времяпровождением великосветского общества. В своей критике «приятных искусств» гувернеры, возможно, опираются на взгляды таких теоретиков воспитания, как Локк, который в своих «Мыслях о воспитании» (1693) без большого энтузиазма отзывается об изучении танцев, музыки, фехтования и верховой езды молодым дворянином[616]. Санчес, правда, не исключает танцы и верховую езду из программы обучения (хотя музыкой, по его мнению, ученик может не заниматься), однако делает он это потому, что высшее общество требует их от аристократа: «Согласно принятым обычаям они входят в план обучения», – пишет он[617]. Напротив, эти гувернеры ценят физический труд. В воспитании Павла Строганова он занимал важное место, в соответствии с рекомендациями Руссо, для которого он был более «естественным», близким к природе, чем труд интеллектуальный[618].

Недоверие к «приятным искусствам» распространяется у Ромма и гувернеров его круга на гуманитарные науки вообще, в особенности на литературу и прежде всего поэзию[619], согласуясь с одной из важных идей Руссо, который предостерегал от преподавания детям отвлеченных идей[620]. Критика поэзии и литературы, в которых Ромм видит только «слова, фразы и красивую бумагу» («des mots, des phrases, et du beau papier»), отсылает нас, очевидно, к парижским великосветским кругам, для которых, пишет Ромм, этикет и приличия заменяют чувства[621]. Ромм в числе предметов, которые изучает его ученик, помимо русского языка и Священного Писания (которые не он преподавал Павлу Строганову), не упоминает ни литературу, ни историю, ни даже географию, зато он настаивает на чтении классиков, изучении естественной истории и геометрии[622]. Позже, в Женеве, Павел изучает, конечно, историю, слушая лекции Якоба Верне, и знакомство с этой дисциплиной не вызывает сопротивления гувернера[623]. Он также занимается неизбежными для дворянина фехтованием и верховой ездой, однако в программе его занятий все равно нет и намека на художественную литературу; зато он изучает химию, физику, математику и астрономию[624]. Санчес делает особый акцент на истории, но прежде всего истории родной страны ученика, т. е. России. История для него – источник знаний о нравах людей, наука о морали, поэтому важно, чтобы сам гувернер, а не наемный учитель занимался ею с воспитанником. Он также рекомендует математику, экспериментальную физику, естественную историю и философию. Он не предлагает определенно исключить литературу (belles-lettres), но пишет о ней в более чем сдержанных выражениях: ученику не следует запрещать ею заниматься, если у него есть вкус к литературе, но следует даже в этом случае ограничить занятия этим предметом[625]. Санчес также с иронией пишет о серьезном изучении живописи, которая подходит, по его мнению, только для итальянцев, «рабской нации, предающейся фривольности»[626].

Санчес не критикует саму традицию «искусства нравиться» (l’art de plaire), о которой много писали в педагогических трактатах[627], как важной составляющей идентичности аристократа и придворного. В плане, адресованном М. И. Воронцову, он пишет, что гувернер должен уметь показаться в свете и посвятить ученика в обычаи высшего общества[628]. Он не рекомендует немецкие университетские города как место учебы, потому что нравы там «не отличаются той учтивостью и привычкой к свету, которые должны характеризовать человека благородного происхождения»[629]. Однако в плане, написанном десятью годами позже для гр. Разумовского, описание светскости содержит, как мне кажется, долю иронии:

Необходимо, чтобы он [русский дворянин] овладел в некоторой степени столь уважаемым во Франции искусством быть приятным: причесываться, танцевать, участвовать в салонах [prendre sa place dans les cercles], за столом не говорить и не делать ничего, что могло бы нарушить привычные традиции, то же касается одежды, манеры держать себя и походки: все должно соответствовать привычкам общества […][630].

В этих планах «легкие» предметы противопоставлены «основательным», что напоминает оппозицию культуры буржуа придворной культуре в Германии в ту эпоху: первая представляется как глубокая, откровенная, прямолинейная, вторая легкомысленна, поверхностна, лицемерна[631]. В то же время, как отмечает Александр Чудинов, программа Ромма также соответствует рекомендациям Руссо, который видел в чтении классиков источник нравственного воспитания, а геометрию считал необходимой наукой[632]. Естественная история полезна, согласно Ромму, не только тем, что в своем практическом варианте – наблюдении за природой во время путешествий – она позволяет закалить тело и сделать ребенка более выносливым, но и потому, что, в отличие от светского общества, развращающего душу молодого человека, она «оставляет душу в незапятнанной чистоте»[633]. Для ребенка, считал Руссо, полезны отношения с природой, но не с человеком, ведь человек по своей натуре есть существо несоциальное[634].

Санчес делает в своем плане особый акцент на необходимости получения «полезного» образования. Предметы, которые будет изучать молодой дворянин, должны соответствовать роду занятий, который ждет его в будущем, таким образом Санчес выступает за четкую ориентацию на потребности службы, что, по его мнению, не делается в воспитании детей высшего дворянства в России. Он предлагает большой список точных дисциплин, которые должен изучать будущий военный, что показывает желание сделать из дворянина специалиста в соответствующей профессии. Но он также ратует за практическое образование, которое противопоставляется отвлеченному изучению дисциплин российским дворянством: после «часа или двух» утром в кабинете с инженером молодой человек должен провести вторую половину дня в практических упражнениях. В сопровождении инженера он должен обследовать какую-нибудь крепость в Петербурге или другом городе, где ему покажут в деталях военные укрепления; в другой день в инженерной части он будет смотреть модели крепостей, планы военных лагерей и понтонов; он должен присутствовать на стрельбищах и научиться заряжать пушки, бомбы и т. д.; наблюдать, как одевают и как кормят солдат…[635] Также и для будущих судей и дипломатов нужно не только знать мораль, естественное, гражданское и политическое право, но и изучить их, насколько это возможно, наблюдая за судейской практикой, от начала до конца процесса. Делать это нужно в сопровождении человека, который имел опыт службы при суде или посольстве[636]. Интересно, что эти представители буржуазии распространяют требование профессиональной подготовки дворянства даже на женщин, которым следует готовиться к ведению домашнего хозяйства. Йохель рекомендует обучать девочек разбираться с денежными счетами, в то время как женщины благородного сословия в России, пишет он, скорее предпочтут разориться, чем станут просматривать счета[637].

Это образование, ориентированное на конкретную профессию, противопоставляется образованию придворного, которое может произвести только галантного человека, способного служить при дворе[638]. Такое образование вызывает сарказм у Санчеса: «Бедные отцы, не знающие в чем состоит воспитание, восхищаются обезьяньими кривляниями и реверансами их чада, которые сопровождаются потоками речи, которые ученик понимает так же мало, как и его отец»[639]. Сам образ жизни придворного кажется этим воспитателям абсурдным:

Я не могу видеть, ни помыслить без дрожи, – пишет Санчес, – что молодой русский вельможа будет ложиться спать в полночь или в два часа ночи, вставать в 10 или 11 часов утра, что его волосы будут завивать в течение часа, а иногда и двух, в то время как он будет читать какую-нибудь модную книгу, такие как романы […], что он будет садиться за стол, а выйдя из‐за стола поедет в театр, на бал, в дамские салоны, или поедет играть, либо к дамам, либо еще к профессиональным игрокам, и что он будет возвращаться домой за полночь[640].

«Одна из опасностей, таящихся в пребывании при дворе, – пишет Санчес, – разучиться работать и думать»[641]. Эти взгляды, конечно, опираются на общеевропейскую традицию критического отношения ко двору как месту, где трудно сохранить добродетель и где царствует порок. Похожий образ двора можно найти во многих сочинениях века Просвещения, в том числе и в упомянутой выше книге аббата Бельгарда, которая была известна в России[642]. Эти идеи проникли и в дворянские круги[643]. Успех педагогических идей Руссо в России связан, без сомнения, и с критическим отношением ко двору. Возможно, не случайно в воспитательных планах, составленных самими родителями, можно иногда встретить предложения, которые звучат как ответ на критику, которая раздавалась и со стороны литераторов и журналистов, в том числе дворянских (Сумароков, Фонвизин, позже Шишков, Карамзин и Глинка), и со стороны воспитателей и советчиков аристократов.

Рецепция новых идей для дворянского воспитания

Как показывают упомянутые примеры Разумовских и Строгановых, новые идеи и критика традиционных подходов к воспитанию дворянских детей находили понимание в некоторых семьях высшего дворянства. Если в этих семьях экспериментируют с воспитанием, совершают своего рода анти-Гран Тур, пытаются построить дружеские отношения между воспитанником, воспитателем и родителями, то именно потому, что в них открыты новым идеям. Эта открытость объясняется в какой-то степени тем, что эти семьи ориентированы на европеизацию и новые веяния в воспитании для них представляют тем больший интерес, что они стремятся воспитать своих детей как европейских аристократов. Открытость новым идеям имела, однако, свои границы: в отношении набора предметов бывали, как мы видели, разногласия между родителями и гувернерами.

Я приведу два примера, в чем-то полярных. Речь пойдет о семьях кн. Голицыных и кн. Барятинских. В первом случае речь идет о детях княгини Натальи Петровны Голицыной (1744–1837) и кн. Владимира Борисовича Голицына (1731–1798). Нам сравнительно мало известно о князе Голицыне, но мы знаем немало о его супруге, урожденной гр. Чернышевой, дочери известного дипломата, которая провела в юности немало времени за границей вместе со своими родителями. Н. П. Голицына была хорошо принята при версальском дворе и жила в Англии. Речь идет о женщине, имевшей опыт поездок по Европе и знавшей обычаи дворянства некоторых западноевропейских стран. Семья обладала значительным состоянием. Кн. Иван Иванович Барятинский (1772–1825) был наследником другой богатейшей и родовитой русской семьи. Он получил домашнее воспитание, совершил образовательное путешествие, хотя и не очень длинное, если мы сравним его с образовательным путешествием детей Н. П. Голицыной, которые провели за границей в общей сложности около 10 лет. Барятинский отправился за границу со своей матерью в июле 1789 года, когда ему было уже 17 лет, учился в Лейпциге, а позже в Женеве, вероятно в Женевской академии, и некоторое время путешествовал по Италии, по всей видимости до осени 1792 года[644]. Дипломат и агроном, англоман, он женился первым браком на Фрэнсис Мэри Деттон, дочери лорда Шерборна. Барятинский принадлежит к тому же поколению, что и дети Н. П. Голицыной, и получил во многом похожее образование (сначала домашнее, затем учеба в Западной Европе). Андреас Шенле не исключает, что он смог побывать в Париже во время Французской революции. Как и кн. Борис и Дмитрий Голицыны, Барятинский наблюдал за событиями во Франции с живым интересом. Мы увидим, что образовательные идеалы кн. Н. П. Голицыной и кн. И. И. Барятинского во многом расходятся, и эти расхождения можно, вероятно, связать с разницей поколений и сменой эпох, хотя вряд ли здесь можно выстроить четкое соответствие. Кроме того, педагогические взгляды княгини известны нам по переписке с ее детьми и их воспитателями, а последние имели большое влияние на самые разные стороны воспитания детей в этой семье.

Княгиня Голицына не считала образование в закрытых учебных заведениях для дворян, таких как Кадетский корпус, подходящим для своих сыновей, предпочитая домашнее воспитание. Соседство с низшим дворянством считалось опасным: ребенок мог усвоить манеры другого социального слоя, не говоря уже о возможных пороках. Показательно то, что она пишет о воспитании молодого кн. Дашкова, сына княгини Екатерины Романовны Дашковой, который в начале 1780‐х годов вернулся из Великобритании, где он учился в Эдинбургском университете. Княгиня Голицына была в полном восторге от молодого князя и ставила его в пример своему сыну. Какие же стороны его воспитания она выделяла? Это свободное владение несколькими языками, познания (она не говорит, какие именно), светский лоск, манера говорить, способность красиво танцевать и играть на музыкальных инструментах. Таким образом, основной акцент делается на способности показаться в свете с лучшей стороны и «снискать всеобщее одобрение»[645], в полном соответствии с правилами «искусства нравиться». Как мы видели, совсем другие цели преследовали воспитатели круга Ромма. Для этих гувернеров домашнее воспитание прежде всего дает возможность, избегая традиционных методов, применить новые идеи и новые подходы, в частности установить с ребенком дружеские отношения, которые были основанием воспитания по Руссо, что невозможно было сделать в образовательных учреждениях.

В отношении дружбы, казалось бы, между семьями Строгановых, Разумовских и Голицыных есть много общего. Действительно, уже первые письма, которыми княгиня Голицына обменивается со своими детьми во время путешествия по своим поместьям, изобилуют выражениями, указывающими на дружеский характер отношений между родителями и детьми[646]. Однако это сходство иллюзорно: на самом деле отношения матери с детьми, а также воспитателей со своими подопечными строятся на тотальном контроле за поведением ребенка и моральном насилии[647].

В этой переписке возникают также другие элементы, которые выдают традиционную систему воспитания. Например, в отношении воспитания девочки упоминаются музыка, осанка, которые важны не сами по себе, не как возможность получить эстетическое удовольствие или как показатель здоровья ребенка (хотя последнее и является важным аспектом воспитания), но как залог будущего успеха в обществе, где девушка может произвести впечатление своими «талантами» (умением танцевать, играть на музыкальном инструменте, рисовать) и своей внешностью[648].

Нельзя сказать, что новые веяния в воспитании совсем игнорируются Голицыными, но они применяют избирательно в основном принципы, которые к тому времени прочно вошли в моду. Так, отношение к телу и к физическому здоровью в целом следует новым тенденциям, о которых много писали в XVIII веке: длительные прогулки на свежем воздухе в любую погоду, закаливающие тело холодные ванны – все эти методы приняты на вооружение Голицыными и их гувернерами[649]. Однако гувернеры находят возможным сочетать их с традиционным корсетом для девочек, который вызывал отторжение у многих, включая Екатерину II, как явление, не способствующее физическому здоровью ребенка[650]. Против корсета выступает и семейный врач Голицыных – хорошо известный в то время в Петербурге придворный врач императрицы англичанин Роджерсон. Но для гувернантки главной целью остается оформление тела девочки: она боится, что у ее воспитанницы будут широкие плечи, что противоречит канонам светского общества[651].

Об обучении конкретным предметам в этой семье у нас сравнительно мало сведений, и здесь Голицыны не выделяются на фоне других семей русской элиты этого времени[652]: качество воспитания мало соотносилось с уровнем познаний в тех или иных предметах, скорее с общим набором умений, неотъемлемой частью которых были такие «искусства», как фехтование, верховая езда, танец и способность музицировать[653]. О занятиях танцем, например, гувернантка несколько раз сообщает матери своих учеников[654].

Как мы видели, многие гувернеры старались ограничить общение своих подопечных с людьми их круга, считая, в согласии с идеями Руссо, что общество, тем более придворное общество, не может положительно повлиять на ребенка. У Голицыных мы видим по этому вопросу несовпадение взглядов родителей и воспитателей, которое доходит почти до открытого конфликта. Мишель Оливье сильно ограничил все выходы своих учеников в свет, и только вмешательство родственников семьи вынудило его проявить гибкость и позволить воспитанникам некоторое светское общение и выходы в театр. Трудно сказать, идет ли здесь речь о сознательной оппозиции практикам высшего общества, как в случае Ромма, Демишеля и Жама. Однако, несмотря на то что Оливье и Ромм – люди совсем разного интеллектуального склада, они, по-видимому, разделяли недоверие буржуа к образу жизни аристократии. В случае Оливье к этому добавлялась, вероятно, этика швейцарских протестантов (Оливье были из Швейцарии), которая просматривается, например, в недоверии к театру. Супруги Оливье видят в театре источник разнузданности нравов, театра следует остерегаться прежде всего девочкам как натурам более восприимчивым. Сесиль Оливье не раз писала княгине Голицыной об «интригах», которыми наполнены пьесы, стараясь оградить ребенка от тлетворного влияния общества[655]. Мишель Оливье также невысоко ставит занятия литературой, что напоминает нам о презрении гувернеров круга Ромма к этому предмету: по приезде со своими воспитанниками в Страсбург он не позволяет Борису Голицыну заниматься литературой со свойственным тому увлечением, считая, что это вредит учебе. Гувернер отказывается купить своему ученику литературные журналы, не уступая даже просьбам матери своих воспитанников.

О занятиях русским языком с детьми Голицыных мы знаем очень мало. Кажется, братья пытались заниматься русским в Страсбурге, но без особого успеха. В возрасте примерно 14 лет кн. Борис сообщал матери, что был не способен переводить с французского на русский и что даже перевод с русского на французский вызывал у него большие трудности из‐за незнания некоторых русских слов[656]. И это при том, что близкие родственники делились с матерью молодых князей своей озабоченностью этим вопросом[657]. Во время пребывания в Париже у детей не было учителя русского языка. Возможно, сыграл свою роль опыт матери: она провела значительную часть детства за границей, плохо овладела русским, но обнаружила, что в России ее плохое знание родного языка ни в коей мере не помешало ее социализации в кругу высшей аристократии[658], где пользовались преимущественно французским. Все письменное общение между родителями и детьми в этой семье проходило исключительно на французском языке. Таким образом, тенденция екатерининского царствования в сторону изменения статуса русского языка в образовании дворянства, кажется, не повлияла на практику воспитания у Голицыных. То же можно сказать и об образовательном путешествии. Хотя по времени период путешествия кн. Бориса и Дмитрия Голицыных примерно совпадает с путешествием Павла Строганова, Голицыны не совершают путешествий по России до выезда за рубеж, хотя их родители не единожды покидали Петербург, отправляясь в свои имения, в то время как молодой Строганов до отъезда за границу побывал со своим гувернером в разных уголках России.

Это не значит, однако, что Голицыны воспитывали своих детей как космополитов, не помнящих о своей родине. Во время пребывания в Париже у юного Бориса Голицына были книги по истории России, хотя не на русском, а на французском и немецком языках[659]. Переписка братьев с матерью, несмотря на то что велась она исключительно по-французски, показывает, что на протяжении всего десятилетнего пребывания за границей молодые Голицыны продолжали считать себя русскими и нередко выражали свои патриотические чувства.

Обратимся теперь к примеру князей Барятинских. В 1815 году кн. И. И. Барятинский пишет на французском языке «Мои идеи о воспитании моего сына»[660]. Старший сын Барятинского, Александр, для которого был написан этот план воспитания, станет крупным государственным деятелем и военным, генерал-фельдмаршалом. И. И. Барятинский начинает этот текст с указания на языки, которые должен учить его сын, – церковнославянский, латынь, греческий и в особенности родной язык. Живые иностранные языки, конечно, не исключаются, но акцент делается не на них. Таким образом, Барятинский отходит от дворянской модели, господствовавшей в России в XVIII веке, в которой главное место отводилось двум живым иностранным языкам – французскому и немецкому. При этом он не только рекомендует латынь, которую дворяне, как правило, игнорировали в XVIII веке как «лекарский язык», но которая была необходима для получения углубленных знаний[661], но и вводит два других языка, не аргументируя свой выбор. Возможно, церковнославянский вводится им как язык, важный для хорошего овладения родным русским языком, о чем писали некоторые дворяне и гувернеры[662], а греческий – как язык, который, как считалось, был связан родственными связями с русским. Барятинский подчеркивает, что во время своего путешествия его сын должен вести дневник на русском языке, хотя по традиции такой дневник вели на французском языке[663]. Он должен был составлять речи на русском языке, а в области истории и географии его прежде всего должны были обучить истории и географии его страны[664].

Барятинский настаивает, что его сын должен путешествовать в первую очередь по России – четыре года по европейской части и два года по Азии, и только после этого ехать в Западную Европу, прежде всего в Голландию и Англию – эти страны считали тогда наиболее прогрессивными в области техники и наук. Другими словами, и в выборе маршрута он отходит от традиции, игнорируя светские салоны Франции и искусство Италии и выбирая профессиональную ориентацию, связанную с будущим родом занятий крупного землевладельца. В путешествии его должны были сопровождать доктор, знающий химию и ботанику, механик, который должен был быть англичанином, голландцем или швейцарцем, немец со знанием латыни и греческого и опытный гувернер для координации всего воспитания, а также русский преподаватель, который должен хорошо знать свою страну, ее законы и историю. Акцент на знании своей родины здесь очевиден и выглядит контрастно по сравнению с практикой образовательных путешествий в семьях высшего дворянства, сближая взгляды Барятинского с идеями Ж. Ромма.

Среди важнейших предметов – механика, которая должна изучаться с опорой на практику. Механика должна была заставить молодого Барятинского любить сельское хозяйство, «которому она ежедневно оказывает столь большие услуги», а сельское хозяйство заставит его любить химию[665]. Химия обязательна для изучения не только землевладельцу, считает Барятинский, но и государственному деятелю, особенно в такой стране, как Россия, в которой «хороший химик должен рассматриваться как цивилизатор и даже в каком-то смысле как творец»[666]. Мы видим здесь ориентацию на конкретные профессиональные знания и стремление к практическому образованию. Мальчику должны были выделить участок земли, на котором он сам мог бы проводить агрономические эксперименты с применением сельскохозяйственных инструментов. Его должны были познакомить с системой чередования культур (assolement), научить анализировать почву, распознавать сельскохозяйственные посадки. Он должен был записывать результаты своих посадок и урожаев, но делать это по-русски. Этот участок должен был быть не просто местом для обучения и развлечения мальчика, но и питомником новых культур для сельскохозяйственных угодий Барятинских. Мальчик должен был сам производить межевание под контролем «опытных и образованных инженеров»[667], быть знаком с топором, с рубанком, с точильным станком, но и знать тригонометрию. Тот же акцент на агрономии и важности обучения молодого помещика этой профессии мы видим в своего рода завещании И. И. Барятинского своему сыну. В нем он пишет с пафосом:

Есть ли что-то прекраснее призвания богатого человека, употребляющего свое состояние для того, чтобы его страна процветала, вводящего ремесла, которые делают людей обеспеченными и счастливыми, и который своим примером цивилизует свой край[668].

Показательно, что бόльшая часть завещания Барятинского посвящена сельскохозяйственным советам сыну[669]. Барятинский считает, что привычка заниматься сельским хозяйством только на склоне лет в качестве развлечения есть следствие «порочного воспитания», предрассудков и «ребяческого тщеславия родителей», которые хотят только, чтобы их дети «блистали в свете», чтобы они сделали хорошую карьеру, «не забывая при этом добавить, что это для того, чтобы быть полезным своему государю и своей родине»[670]. Барятинский, конечно, не критикует саму идею службы родине и государю, которой русское дворянство было привержено, но по-новому смотрит на «полезность» некоторых дворянских практик[671]. Такое воспитание он называет нелепым и легковесным, а детей, воспитанных такими родителями, – обезьянами и попугаями[672]. Как пишет Барятинский, начертанное им воспитание должно сделать из его сына человека, пока другие мальчики играют комедии, танцуют балеты и вообще занимаются «глупостями»[673]. Это практическое образование противопоставлено им и слишком теоретическому, которое получают в университетах и академиях[674]. Предметы «непрактические» также фигурировали в программе воспитания мальчика: так, Барятинский рекомендует заучивать наизусть стихи греческих и латинских авторов, правда мотивирует это прежде всего необходимостью тренировать память[675].

Барятинский заключает свои «идеи» гневным выпадом против тех, кто повинен, по его мнению, в бедах России: «У нас столько героев, столько тщеславных людей, увешанных наградами, столько придворных, Россия – это больной гигант, именно люди, отмеченные своим рождением и обладающие состоянием, должны служить государству и поддерживать его»[676]. Будучи намного старше своей жены, Барятинский – сам бывший военный, придворный и дипломат – просит ее не делать из его сына ни военного, ни придворного, ни дипломата.

* * *

Ориентация на потребности службы не поможет нам объяснить многие важные стороны воспитания российской знати, такие как акцент на безупречном знании французского языка, владении «приятными искусствами», умении держать себя в обществе, эпистолярном стиле… Эта часть дворянского воспитания отвечает главному занятию аристократии – общению прежде всего в своей среде – и становится отличительным признаком высшего дворянства. Такая образовательная программа способствовала складыванию представления дворянства о себе как об особой группе, обладавшей исключительностью, дававшей ей особые права. Низшее дворянство, конечно, не могло соперничать со знатью, которая во многом на культивировании этих элементов воспитания, в особенности дворянского Grand Tour, основывала свое притязание на превосходство. Формирование и реализация этого особого идеала показывают, как мне кажется, (относительную) независимость высшего дворянства от монархии в вопросах воспитания.

В своей книге «Origins of the Russian Intelligentsia», посвященной дворянству в России XVIII века, М. Раев отмечает, что на воспитание обычных (rank-and-file) дворян большое влияние оказала утилитаристская буржуазная педагогика с протестантским оттенком, ориентированная на потребности службы. Эта педагогика дала возможность образованному дворянству сформировать у себя определенную социальную этику и представление о себе, которые сближали его с западноевропейской буржуазией и позволили ему превратиться в социально ответственную, прогрессивную интеллигенцию[677]. Нечто подобное, по моему мнению, можно наблюдать и в некоторых семьях высшего российского дворянства. Многие идеи, охватившие более низкие слои дворянства, находили отклик в среде высшего дворянства. Вероятно, самое сильное влияние оказывала патриотическая идея, которая в царствование Екатерины II активно проводилась в жизнь в дворянских школах. В этом отношении идеология екатерининского царствования и советы просвещенных гувернеров не входили в противоречие. Очевидно, что патриотическая составляющая (но не только она) помогла поднять статус русского языка и русской литературы в дворянских учебных заведениях и сделать из них полноценные предметы и тем самым отойти от модели, основанной на исключительности одного или двух иностранных языков. Подобный эффект патриотического воспитания мы видим и в некоторых семьях высшего дворянства, например у графов Строгановых: вслед за «русским Гран Туром» в этой семье вводят изучение русского языка и литературы[678]. В патриотические тона окрашен и воспитательный план, составленный И. Барятинским, которым движет забота не столько о собственном состоянии, сколько об общем благе.

Но патриотические настроения далеко не всегда приводили к изучению родного языка, а акцент на получении профессиональных знаний, приносящих не только личную, но и общественную пользу, мог в высшем слое дворянства сочетаться с сохранением роли «приятных искусств». Так, несмотря на следование некоторым «новым» тенденциям в воспитании детей, в целом князья Голицыны не отходят от традиционной дворянской модели, основанной на «французском» образовании, пренебрежении родным языком в пользу французского, светскости и искусстве нравиться, внимании к требованиям высшего общества, чувстве стиля и традиционном Grand Tour[679]. Таким образом, при некоторой модернизации воспитания незыблемой оставалась та часть программы, которая была отличительной чертой этого социального слоя и способствовала сохранению у знати представления о собственной исключительности. На этом фоне радикальными кажутся идеи кн. И. И. Барятинского. Частично эту радикальность можно, вероятно, объяснить личным опытом Барятинского, бывшего внимательным наблюдателем событий Французской революции, хорошо знакомого с европейскими идеями о естественном праве, об общем благе, учением физиократов о земле как главном источнике благосостояния и сочинениями Артура Юнга, сделавшего в глазах дворянства занятия хозяйством, техникой и научными экспериментами менее неприличными[680], но частично она была подготовлена циркуляцией новых идей о воспитании дворянина, а именно критики традиционного воспитания дворянина, тесно связанной с осуждением придворной культуры, дворянского стиля жизни и идеалов. Эти идеи отражали эволюцию европейских обществ: буржуазия оспаривала исторические привилегии дворянства, которое стало задумываться о модернизации своего образования в новых условиях. Часть ответственности за проникновение этих идей в дворянское воспитание в России несут воспитатели дворянства, вышедшие из буржуазных кругов Западной Европы. Под влиянием этих идей в конце XVIII – начале XIX века у какой-то (возможно, незначительной) части российской аристократии происходит переосмысление приоритетов дворянского воспитания. Такой резкий поворот в воспитательных стратегиях дворянина, как в случае Барятинского, был редким явлением, но он во многом был знаковым.

Воспитательные учреждения и воспитательные модели

Игорь Федюкин

«От обоих истинное шляхетство»: Сухопутный шляхетный кадетский корпус и конструирование послепетровской элиты, 1731–1762[681]

Созданный в 1731 году Сухопутный шляхетный кадетский корпус имеет все основания претендовать на роль ключевого учебного заведения послепетровской России: он сыграл важнейшую роль не только в формировании военной элиты, но и в культурной жизни империи. Общее устройство корпуса довольно подробно описано в нескольких обзорных работах, как классических, так и недавних; в последнее время становились предметом подробного рассмотрения и обстоятельства основания корпуса[682]. В данной статье мы сосредоточимся на роли этой школы в конструировании послепетровской элиты: вынесенный на знамя корпуса девиз От обоих истинное шляхетство риторически закреплял и культурное определение дворянства (источником которого объявлялись не только воинские подвиги, но и «науки»), и подразумеваемое противопоставление «истинного» дворянства некоему неистинному. Ключевая особенность корпуса как учебного заведения состоит в том, что в отличие от более ранних, петровских школ он ориентировался не просто на усвоение учащимися некоторых знаний и умений, но и на воспитание – на формирование у них определенных поведенческих установок. С этой целью в корпусе систематически использовались новые для послепетровской России дисциплинарные технологии, включая регламентацию поведения учащихся, непрестанное (в теории) «надзирание» над ними, конструирование «шляхетской» социокультурной среды, прививку приличествующих благородному человеку эмоциональных шаблонов. В первой части статьи мы рассматриваем приемы, с помощью которых в корпусе делалась попытка выстроить «культуру социальных отличий, основанных на кодификации поведения, этикете, контроле за манерами и жестами»[683]. Вторая часть статьи посвящена социальному составу учащихся корпуса: в ней рассматриваются механизмы рекрутирования в корпус учеников и анализируется семейное происхождение кадет в период от основания корпуса и до волны реформ, охвативших учебное заведение в 1760‐х, когда в результате деятельности И. И. Бецкого он был фактически заново основан на иных принципах. В заключение мы попробуем сделать некоторые предварительные выводы об успешности реализованного в корпусе эксперимента по конструированию истинного шляхетства.

Педагогика «учтивого обхождения»

Как мы уже отмечали в ряде работ, создание корпуса следует рассматривать в контексте политики, проводившейся аннинским правительством в отношении дворянства в целом – политики, в основе которой лежало представление о предпочтительности охотной, ревностной службы. Представление это, в свою очередь, опиралось на определенные антропологические концепции, предполагавшие наличие у каждого человека природной склонности, или génie, к тому или иному виду службы; только получив назначение в соответствии со своей склонностью, дворянин мог служить охотно, со рвением. Успешный правитель должен был манипулировать служащими, чтобы добиться от них охоты и рвения; для этого следовало обеспечить анкуражирование (от фр. encourager) служащих путем справедливого повышения в чинах и назначения на службу в соответствии с их склонностями. Способность отозваться на такое анкуражирование охотой и рвением говорила о наличии у служащего амбиции и честолюбия, трактовавшихся теперь и как отличительная черта, и как необходимое свойство истинного дворянина. Противоположность честолюбию – косность, закоснение, которые могли быть результатом как неправильного воспитания и отсутствия «анкуражирования», так и неспособности поддерживать дворянский образ жизни[684]. Отсюда внимание, уделяемое в правительственных документах этого времени уровню благосостояния дворян: наличие не менее чем 100 душ м. п. заявляется в них как необходимое условие способности жить «чисто, честно и неубого»[685], то есть так, как приличествует honnête homme. Представления эти разделялись такими деятелями, как граф Остерман и фельдмаршал Миних: они были заложены уже в учредительные документы корпуса и воплощались в жизнь привлеченными на службу в корпус иностранными офицерами-экспертами. В результате корпус становится лабораторией по отработке приемов выявления и оценивания желаний и склонностей, их классификации и стимулирования.

Ключевые принципы организации корпуса, включая ссылку на «жени, то есть натуральное склонение к чему», были, как известно, сформулированы еще во второй половине 1720‐х в анонимном проекте из бумаг Верховного Тайного совета[686]. Указ о создании корпуса подхватывает эту тему, подчеркивая, что «не каждого человека природа к воинскому склонна», и предписывая «видя природную склонность, по тому б и к учению определять»[687]. Устав корпуса специально предусматривал размещение всех кадет в одном доме (а именно в Меншиковском дворце на Васильевском острове), по примеру прусского и датского кадетских заведений, дабы молодые люди меньше тратили время на «гуляния и непристойные обхождения», но, наоборот, находились «как в учении, так и в прочем их состоянии» под «непрестанным надзиранием». Учеников предписывалось разделять на классы, смотря «по учению, по диспозиции, и по понятию каждого», а самим ученикам следовало «себя учтивым обхождением показывать». Учителя, непрестанно надзирая над кадетами, должны были искоренять «лжи, неверности, и прочие шляхетству непристойные пороки»[688].

Происхождение и авторство этих документов нам неизвестно[689], но, учитывая особую роль в их выработке Кабинета и близость заложенных в них педагогических принципов к разрабатывавшемуся под руководством гр. А. И. Остермана проекту реформы Морской академии, следует предположить, что содержательная часть указов могла быть продиктована самим графом Андреем Ивановичем[690]. Особое значение для понимания замыслов создателей корпуса имеет и ссылка на прусский образец[691]. Берлинский кадетский корпус, как известно, находился под сильнейшим влиянием пиетистов; при этом известно о личных связях с Франке и Остермана, и Миниха[692]. Сближало Миниха с педагогической школой Франке и огромное почтение, которое фельдмаршал питал к Фенелону и его доктрине[693]. Мы видим, что в первые годы существования корпуса (до своего отбытия на войну сначала в Польше, а затем с турками) Миних принимал непосредственное участие в его обустройстве, регулярно посещал школу и входил в мелкие и мельчайшие детали ее быта, при необходимости выпуская детальные инструкции[694]. Однако и после отъезда к армии Миних, видимо, имел достаточно возможностей проводить в корпусе свою политику: после отставки первого директора корпуса, барона Иоганна Людвига Потта фон Любераса, учебное заведение ненадолго возглавил брат фельдмаршала, барон Миних[695], а затем, начиная с 1734 года – Абель Фридрих фон Теттау, бывший прусский офицер и, судя по некоторым указаниям, «свойственник» фельдмаршала[696]. Живыми носителями соответствующих педагогических и административных представлений были последовательно привлекавшиеся в корпус иностранные офицеры. Сразу же при создании корпуса из его берлинского аналога были выписаны фельдфебели Якоб Грейсс (Greiss) и Иоганн Андреас Ульрих (Ulrich), принятые на службу в офицерских чинах; Ульрих прослужил в корпусе несколько десятилетий. Ключевую роль в создании корпуса и оформлении там регулярных административных практик сыграли Карл Дебодан (де Бодан), также учившийся в юности в Cadets du Prince Royal (то есть в берлинском корпусе, которым в качестве наследника престола командовал будущий Фридрих II) в Пруссии и занявший в корпусе должность майора, то есть второго по старшинству офицера; и капитан Фридрих фон Раден (ум. 1744), также принятый на службу из Пруссии и учившийся некоторое время в Кенигсбергском университете[697]. Во многом именно эти эксперты и обеспечивали преемственность используемых в корпусе методов и дисциплинарных технологий на протяжении 1730–1750‐х годов Иоганн Бенджамин фон Зигхейм, принятый на должность «обер-профессора» в 1734 году, сохранял этот пост еще и в середине 1750‐х. В корпусе он оказался благодаря приглашению своего брата, Иоганна фон Зигхейма, служившего в корпусе поручиком с 1732 года. В 1737 году Иоганн перешел капитан-поручиком в Преображенский полк, однако в 1742 году он вернулся в корпус исполняющим обязанности директора и оставался в этой должности до 1756 года, когда его сменил А. П. Мельгунов, который сам был выпускником школы[698].

С точки зрения конструирования в корпусе особой модели повседневности существенно уже само наличие здесь устава и штата, регулирующих внутреннее устройство школы; кроме того, корпус – также в отличие от более ранних школ – был воинской частью, а значит, там действовали и военно-административные правила. Неизбежным следствием стала куда более высокая, чем в петровских училищах, степень регламентации и бюрократизации внутренней жизни. В корпусе проводились регулярные утренние совещания старших офицеров, на которых обсуждались сношения с разными инстанциями, внутренние назначения, хозяйственные вопросы[699]. Обязанности учителей фиксировались в контрактах-капитуляциях[700], велся учет их отлучкам и опозданиям, на основании чего составлялись третные доклады, дабы обер-профессор «о прилежности или неприлежности их свидетельства учинить мог»[701]. Примечательно уже само появление должности «обер-профессора», призванного надзирать за учителями и обеспечить преподавание «по лутчей и самой лехкой методе» (хотя при этом и «не чинить […] в том без ведома командира никакой перемены»)[702].

Тенденция к регламентации поведения кадет была, таким образом, в известной мере заложена уже в самой модели управления в корпусе. Вместе с тем совокупность отдельных регулирующих действий – зачастую появляющихся в ответ на конкретные нарушения дисциплины – складывается в попытку выстроить в школе определенный образ жизни, приличный истинному шляхетству и соответствующий упоминавшемуся в учредительных документах идеалу «учтивого обхождения». Руководство корпуса предписывало кадетам на улицах поступать учтиво, офицеров и дам «с надлежащей покорностию салютовать»; запрещало курить и играть в карты в «каморах»[703], запрещало посещать «трактирные и кофейные домы, в коих имеются биллиард и прочие забавы […] [поскольку] в таковых местах происходят ссоры и драки прочие непотребства»[704]. Повседневное поведение регулировал специальный «Регламент поведения в классах» (который был разработан «понеже некоторые неученые кадеты о их злом нраве ежедневно многие признаки являют» и от своего «безумия» соучеников «к злому склоняют»), а также «Пункты, по которым в большом зале где кадеты обедают, поступать надлежит»[705]. По итогам посещения корпуса Миних с возмущением требовал подтянуть внешний вид кадет, которые ходят «не в убранстве», а именно «волосы имеют неубраны», одеты в «ненадлежащем мундире» и носят цветные шелковые платки вместо форменных галстуков. Кадетам, назначавшимся на дежурство к фельдмаршалу в ординарцы, велено было перед этим заниматься с танцмейстером, тренировавшим их «как к командирам придти и выйти и кумплимент отдать»[706]. Признаки конструирования шляхетского быта можно усмотреть и в организации кадетских трапез, предусматривавших правильную сервировку столов (к обеду по три тарелки, по две плоских, по одной глубокой; хрусталь; столовые приборы; уксусницы, салфетки и проч.)[707] и чтение за обедом иностранных газет (в 1739–1740 годах, например, корпус получал «амстердамские [газеты] на французском», «лейденские на немецком», «лейденские на латинском», «гамбургские почтальоны», «петербургские на немецком и российских языках» и «итальянские из Вены», причем последние были выписаны сразу же, как только начали выходить, в октябре 1739 года)[708]. Аналогичный эффект должно было иметь и вовлечение кадет в придворную жизнь – смотры в высочайшем присутствии, участие в придворных праздниках, представление ораций собственного сочинения и стихотворных поздравлений императрице от лица корпуса[709].

Обстановка в корпусе ориентировала кадет не только на определенные модели поведения, но и на соответствующие идеалу истинного шляхетства модели чувствования. Учебные пособия и изучаемые на уроках иностранного языка тексты подразумевали обязательность тех или иных эмоций, подавали кадетам правильные, соответствующие контексту образцы необходимого эмоционального настроя. Например, Иван Шатилов на экзамене переводил с немецкого на русский следующее письмо: «Высокопочтеннейший господин! Как я обрадовался (здесь и далее курсив мой. – И. Ф.), когда от вашего благородия приятную ведомость о вашем счастливом прибытии получил, так то и вообразить не в состоянии, чтобы я мог приятнее слышать, что тот, с которым я столь приятное обхождение имел…» и т. д.[710] Аналогичное письмо переводил и Андрей Самарин: «Вашего высокоблагородия милостивое писание мне несказанную приключило радость, для того что я через оное вашей непременной склонностью обнадежен, которую также и несумнительно из того заключить могу, что ваше высокоблагородие меня в ваши деревни нынешняго лета милостиво приглашать изволили, чтоб в назначенных там веселостях имел участие»[711]. Как мы видим, здесь читается полный набор чувств, ожидаемых от благородного человека в общении с социально равными: радость, благодарность, «приятность» и т. д. В конце своего письма к пригласившему его воображаемому «ландрату» Самарин отказывается от визита – со всеми необходимыми сожалениями и извинениями и ссылкой на не менее обязательное для дворянина эмоциональное состояние, а именно чувство служебного долга: необходимость готовиться к предстоящему экзамену с приличной случаю «неусыпной прилежностью». Другие разбираемые на экзамене тексты содержат ссылки на «кратость человеческой жизни», на важность учения, на пользу красноречия, позволяющего «путь к человеческим сердцам сыскать»[712].

Однако ключевым инструментом воспитания в корпусе была, видимо, выстроенная здесь – как это и предписывалось учредительными документами, и опять-таки в отличие от более ранних школ – система «надзирания» за учениками и оценивания их «склонностей» и способностей. Уже в 1734 году контракт-«капитуляция» нанимаемого на должность «обер-профессора» И. Б. фон Зигхейма предписывала ему изготовить «партикулярные табели» на каждого кадета и следить за их аккуратным ведением; требовать ежемесячные «репорты» от каждого из учителей и «протокол о каждого из кадетов поспехе в науках», а также «журнал о всех в класах […] приключающихся переменах»[713]. На основании этих документов ему надлежало подавать ежемесячные экстракты директору корпуса; при этом все документы должны были иметь две подписи, самого обер-профессора и корпусного майора, «дабы из того какого обману не произошло». Опираться все это бумаготворчество должно было на «генеральную табель», целью создания которой было, по словам директора фон Теттау, «приведение сей бесконечной конфузии в порядок», для чего «всех кадетов по сортам разобрать надлежало и […] всех их по понятию, возможности и талантам в надлежащие науки распределить». Сконструировать такую ведомость удалось не сразу: весь 1733 год два учителя безуспешно бились над этой задачей, и лишь в 1734 году «по прожекту капитана де Бодана, при вспоможении капитана де Радена» генеральная табель таки была составлена: «оная состояла в 36 табелях, в которых все сии 360 кадетов по их наукам, достоинству, понятию и остроте и старшинству вписаны»[714]. Табели и ведомости эти, в свою очередь, ложились в основу регулярного «генерального экзамена»[715].

В итоге в корпусе сложилась довольно изощренная для России того времени система оценивания «желаний» и «способностей» кадет, выделения градаций, в которых, например, различались прилежание и поведение, а также действительный успех в науках и прилежание как интенция и устанавливалось соответствие этих градаций со служебными рангами. Например, в 1751 году «по прилежному к наукам рачению, и оных нарочитому знанию и по тому ж доброму по поведению» кадеты выпускались армейскими подпоручиками, «по нарочитому к наукам рачению, и оных знанию и по тому ж доброму по поведению» – армейскими прапорщиками, а «по меньшему против назначенных в армейские прапорщики к наукам рачению, впрочем по тому ж доброму по поведению» – уже прапорщиками гарнизонными, а то и ландмилицкими[716]. Производство, таким образом, представляло собой искусство сбалансированного учета этих разных свойств; можно встретить утверждения, что такой‐то кадет «себя содержал добропорядочно, а к наукам хотя и прилежал, но в том за неимением к понятию дарования успех имел малой» и т. д.[717] В промежутках между экзаменами сравнительные успехи кадет наглядно обозначались их рассадкой в классе; учителям предписывалось пересаживать их каждую неделю «по наукам и по прилежности»[718]. Рачение и прилежание, склонности и «охота» к тому или иному виду службы выносились в центр административной жизни корпуса, становились предметами обсуждения и оценивания.

Особенное внимание обращает на себя практика отчисления кадет за ненадлежащее поведение, в первую очередь за воровство. Кадет могли отчислять «за непристойные поступки», «за дурные поступки», «за непорядочное поведение», могли направлять в армию «за кражу капралом» – за описываемый период мы насчитываем два десятка таких случаев. Разумеется, кража была преступлением и согласно воинским уставам, но характерно, что целый ряд кадет исключаются с формулировкой «за непристойные дворянству поступки» – то есть как будто бы за нарушение не военной дисциплины, а именно некоего шляхетского кодекса поведения. Фраза эта появляется уже в первые годы существования корпуса: в 1734 году с такой формулировкой были отправлены в солдаты (или были исключены) Александр Рославлев и Григорий Чернцов, в 1736‐м – Григорий Писарев, в 1739‐м – Алексей Сукманов, в 1743‐м – Борис Желтухин, Семен Лесли и Христофор-Филипп фон Крон, в 1744‐м – Матиас Рейзнер, в 1760‐м – Петр Хитрово. Когда в 1749 году 19-летний Иван Сытин оказался пьян настолько, что его сутки не могли добудиться, а после того сбежал из-под ареста в гости к отставному каптенармусу Капулину и там опять напился, корпусное начальство решило, что «вышеупомянутое неприличное шляхетному юношеству пьянство терпимо быть не может», и предложило отчислить Сытина в солдаты. Сенат, впрочем, рассудил иначе и постановил на первый случай отправить Сытина в солдаты временно, на три месяца[719]. Дмитрий Кушников (17 лет) не только попался в 1748 году на воровстве, в том числе у соседа по комнате, но и сбежал из-под ареста, намереваясь в Ямской слободе «вдаться в услужение, называясь сиротою солдатским сыном». Корпусное начальство указывало, что Кушникова и раньше наказывали за проступки, но он «от таковых непорядочных поступков не токмо не воздержался, но толь паче еще и в наивящие к предосуждению и пореканию дворянства в продерзости впал» – и потому требовало его отчисления, чтобы другие кадеты от таких «неприличных дворянству поступков и продерзостей себя наилучше остерегали». Сенат рассудил, однако, «в разсуждении его малолетства» пороть розгами «нещадно» при прочих кадетах – и отослать в Артиллерийскую школу (тем самым и подчеркивая ее гораздо более низкий социальный статус)[720]. Наконец, в 1755 году князь Б. Г. Юсупов разжаловал Алексея Козминского из капралов в кадеты прямо «за неприличные дворянству поступки»[721].

Какие-то признаки сопротивления реализуемой в корпусе культурной программе мы находим с трудом. Возможно, как проявление культурного конфликта можно расценить поступок кадет Березина и Коровина, которые в 1733 году не вернулись из отпуска, отправившись вместо этого в Никольский монастырь постригаться в монахи; тогда же кадет Горетчанов сбежал «для моления в Тихвин по обещанию своему»[722]. Такие поступки, однако, являлись единичными. Другое дело, что попытки регламентировать повседневную жизнь в корпусе имели, несомненно, лишь ограниченный эффект: дела о дисциплинарных нарушениях явно показывают, что, несмотря на декларируемый идеал регулярности, кадеты имели возможность вести весьма «нерегулярную» жизнь и в корпусе, и за его пределами. Кадеты напивались, посещали так называемые «вечеринки», включая и аристократический бордель пресловутой Дрезденши, закрытый правительством в 1750 году[723]. Отдельным источником «нерегулярности», судя по всему, были кадетские крепостные «хлопцы», жившие в корпусе и тут же обстирывавшие своих господ и готовившие для них, а также кадетские собаки, которым корпусной гофмейстер безуспешно пытался закрыть доступ в трапезную. По словам последнего, «от тех собак кала, костей, и проч. великой в камерах смрадной и тяжелой дух, что удивляюсь как живут, а постороннему человеку и войти неприятно, от того ж приемлют покои гнилость и худобу»[724]. И крепостные хлопцы, и собаки были ярким символом того самого «нерегулярного» помещичьего, деревенского быта, на преодоление которого и был нацелен корпус. Вместе с тем посетивший заведение как раз в те же самые годы, в середине 1730‐х годов, шведский путешественник К. Р. Берк не заметил какого-то особенного беспорядка: наоборот, ему бросились в глаза «хорошее» содержание кадет, «этих чудесных юношей», их «чистые и опрятные комнаты»[725].

Позволяло ли обучение в корпусе приобрести некоторый общий культурный багаж, и если да, то какой именно? Преподавание в корпусе, как известно, было устроено не вполне привычным для современного читателя образом: кадеты переходили из класса в класс по каждому отдельно взятому предмету индивидуально, по мере постижения наук. Говоря иначе, кадет мог продвинуться до высших ступеней в иностранном языке, но оставаться на базовом уровне в арифметике, и наоборот. Стандартной продолжительности усвоения того или иного предмета при этом не было предусмотрено, не существовало и некоторой «программы» – кадет выучивал то, что успевал за годы пребывания в корпусе. Фактически его итоговая оценка (и оценки на промежуточных и генеральных экзаменах) представляла собой описание того уровня, которого кадет достиг по каждому из изучаемых предметов. Охарактеризовать некоторый образовательный уровень выпускающихся кадет поэтому сложно; попробуем сделать это на основе экзаменационных ведомостей 1738 года. К этому времени поступившие в 1732 году кадеты (те из них, кто не был отчислен или выпущен ранее), как правило, изучали немецкий язык – на совсем базовом уровне, «переводит с немецкого на российский легких авторов», или же более продвинутом, «учит разговоры и вокабулы и говорит по-немецки изрядно»; рисовали (от «рисует красным карандашом» до «рисует ландшафты красками»); могли танцевать менуэт. Это наиболее стандартный набор предметов, которые русские кадеты начинали изучать с самого поступления в корпус. Спустя три-четыре года после поступления к ним добавлялись верховая езда («обучается в позитурах, тротирует и галопирует»), фехтование, фортификация – обычно черчение укреплений («рисует регулярные и нерегулярные крепости и профили», но чаще лишь минимальное «начинает чертежи»). Более способные кадеты могли изучать также французский (чаще всего на уровне «переводит с французского на русский»), геометрию (вплоть до «планиметрию, стереометрию и тригонометрию с некоторыми доказательствами знает», хотя и редко). В таких «продвинутых» предметах, как история и география, экзаменовались лишь считаные русские кадеты. Редко встречается в ведомости арифметика – надо полагать потому, что проучившимися несколько лет кадетами она уже была освоена как необходимая для дальнейшего изучения геометрии и фортификации; не учили русских кадет, как кажется, и «русскому штилю» – в отличие от немцев, которым его преподавали как иностранный язык[726].

Разумеется, встречались исключения. Адам Олсуфьев, один из лучших учеников, в 1739 году писал «экстемпоре» по латыни; «компоновал» на французском и переводил с немецкого на французский «экстемпоре весьма изрядно»; рисовал миниатюры; знал русскую историю; имел «начало доброе» в математической географии; фехтовал; обучался «филозофии рационалис» и освоил часть «юс натуре»; освоил всеобщую историю «до окончания Каролевой фамилии»[727]. Однако типичным, видимо, следует считать уровень, достигнутый Николаем Неплюевым, который, по мнению начальства, «к наукам прилежал нарочито, но в том успех имел посредственный». К 1751 году Неплюев (поступивший в 1744 году) окончил арифметику и «нетвердо» геометрию, «посредственно» выучил фортификацию; мог переводить на немецкий и говорить на нем «нарочито», «посредственно» овладел немецким письменным «штилем», начал переводить «худо» с немецкого на французский. Неплюев освоил на немецком историю (до императора Тиберия) и географию; и то и другое «нетвердо». Зато молодой человек «нарочито» рисовал «ландшафты и картуши тушью», «нарочито» фехтовал, «хорошо» танцевал польский, менуэт и ездил верхом[728]. Описанный набор предметов и составлял, видимо, тот общий культурный багаж, который большинство молодых дворян выносило из корпуса.

«Становой хребет» империи

Кем же были молодые дворяне, из которых в Кадетском корпусе пытались сформировать «истинное шляхетство»? В литературе встречаются две оценки социального состава учащихся Кадетского корпуса, обе из них в равной мере основанные скорее на общем впечатлении, чем на каких-то данных. С одной стороны, можно встретить ссылки на И. И. Шувалова, утверждавшего, что «в кадетский корпус никого нет, кроме самых бедных, и за кем сто душ, то уже богатым почитается, а половина почти, кои своих служителей не имеют, и сами чорныя нужныя работы исправляют»[729]. С другой стороны, приводится мнение Г. А. Гуковского, который писал, характеризуя социальную среду в корпусе и вокруг него, что «средства орудия и культуры оказались в руках высшего слоя родового состоятельного дворянства, крепкого и экономической независимостью, и „связями“»[730]. Как мы увидим, прав скорее Гуковский. Хотя корпус был формально и открыт для всего дворянства и хотя указ 9 февраля 1737 года делал обучение в школах обязательным именно для беднейших дворян, на практике кадеты представляли преимущественно тот верхний сегмент среднего дворянства – и в смысле чинов, и в смысле богатства, – который сыграл ключевую роль в событиях 1730 года и который И. В. Курукин называет «становым хребтом» империи[731].

Манифест о создании корпуса предполагал зачисление в него на добровольной основе «желающих», которые приглашались самостоятельно являться для записи в новое училище[732]. Для аннинского правительства это был довольно принципиальный момент, прямо вытекавший из упоминавшихся выше антропологических представлений: только получив служебное назначение в соответствии со своей склонностью, дворянин мог служить «охотно», со рвением[733]. В. Н. Татищев, активно вовлеченный в правительственные дискуссии лета 1731 года, подчеркивал в письме И. Д. Шумахеру из Москвы от 16 августа, что в создаваемый корпус «кадетов будут собирать волею, кто похочет»: на фоне практик петровского времени это, очевидно, рассматривалось как новаторская идея[734]. Не менее важно, что обучение в корпусе сулило молодым дворянам возможность сразу попасть «в унтер-офицерские и в прапорщичьи, а которые больше знают, и подпоруческие и поруческие» чины[735], «не быв в солдатах и матросах и других нижних чинах»[736]; к тому же, как подчеркивалось в документах, обучение в корпусе было бесплатным, а кадеты брались на полное казенное содержание. Можно было бы предположить, что такая возможность для социальной мобильности через образование должна была быть особенно привлекательной для дворянской мелкоты, не имевшей других перспектив выбиться в чины.

И действительно, в отличие от более ранних петровских школ, корпус и в самом деле открывал дорогу к классным чинам. По данным А. В. Висковатова, за период с 1732 по 1762 год включительно в корпус было принято 2508 человек, выпущено из корпуса – 1455[737]. Нами учтено 2355 поступивших и 1659 покинувших корпус за этот период[738]. Таким образом, речь идет о достаточно представительных данных. Из 1483 человек, по которым у нас есть данные, 135 умерло во время учебы, еще несколько десятков были уволены с абшидом по болезни без ранга. Подавляющее большинство (не менее 70 % учтенных нами кадет) получили при выпуске офицерские чины, как это и обещало правительство. В том числе 713 человек получили чины прапорщика, 285 – подпоручика (или прапорщика в инженерных войсках или Кадетском корпусе), 221 – поручика (или подпоручика в инженерных войсках или корпусе). До трех десятков человек покинули корпус с более высокими чинами (армейского капитана, поручика гвардии или технических войск) – как правило, после нескольких лет преподавания или службы в корпусе. С другой стороны, порядка 40 человек были выпущены сержантами (и аналогичными чинами) и около 60 человек – младшими унтер-офицерами. И если выпуск сержантом, как правило, не рассматривался как дисциплинарное наказание, а отражал весьма скромные успехи в науках, то отчисление капралом, а тем более рядовым (порядка 70 человек) или «в армию кадетом» (38 человек) было обычно именно наказанием за серьезные проступки. Кроме того, кадетов могли отчислить рядовым или унтер-офицером и за «превозшедшими летами», и за «ненадежность к наукам». Хотя большинство отправлялось после выпуска в армию, кадеты также определялись и адъютантами к генералам, в штатскую службу, в кавалерию (в частности, полковыми берейторами), в гвардию, в том числе гренадерами поручичьего ранга в Лейб-компанию. В 1755–1756 годах порядка сотни выпускников было определено к межеванию. Несколько человек были направлены в ландмилицию и гарнизоны, в том числе по болезни. Заметим, что в этом отношении корпус разительно отличался от своего берлинского прообраза: там в первые десятилетия его существования лишь единицы выпускались офицерами, остальные же направлялись в полки унтер-офицерами и производились в лейтенанты только после прохождения практики в течение нескольких лет[739].

Поначалу, однако, прагматическая ценность обучения в корпусе должна была быть неочевидной для дворянского сообщества в целом – и вовсе не потому (или не только потому), что сообщество это сомневалось в ценности образования вообще. Дело в другом: петровские школы, по-видимому, оставили по себе очень плохую память среди дворян. Не говоря уже о том, что зачисление в них начиная с середины 1710‐х годов производилось в основном принудительно, без учета пожеланий недорослей, Петр так и не сумел наладить их регулярное финансирование. Жалованье не только было весьма скромным, но и выплачивалось с большими задержками; попавшие под штраф должны были служить вовсе без жалованья. В итоге ученики Морской академии прямо бедствовали, иногда перебиваясь то черными работами, а то и нищенством. Еще более важно, пожалуй, что петровские школы не предусматривали механизма предсказуемого производства выпускников в чины. Серьезной проблемой это стало с окончанием Северной войны, когда потребность в офицерах сократилась, особенно в морских: чинопроизводство по флоту шло крайне медленно, и десятки, если не сотни выпускников Морской академии были обречены годами и даже десятилетиями оставаться в промежуточном статусе гардемаринов[740].

Неудивительно поэтому, что некоторые недоросли, оказавшиеся в корпусе против своей воли в первые годы его существования, сомневались в том, что пребывание в новой школе будет полезно для их карьеры. В частности, в корпус были скопом записаны молодые придворные скончавшихся царицы Евдокии и царевны Прасковьи. Гоф-юнкер царевны Прасковьи князь Федор Лобанов-Ростовский, однако, протестовал: «Мне, нижайшему, от роду осьмнадцатый год и за такими моими летами в непонятии оного корпуса наук могу закоснеть, к тому ж против своей братьи буду обижен, ибо другие гоф юнкеры отпускались в армейские полки в обер-офицеры». Паж Алексей Пущин также указывал, что «столько лет при ея высочестве будучи в службе без всякого награждения вместо обер-офицерского чина написан в кадеты, что есть не без обиды, а понеже я нижайший имею охоту служить в армейских полках, где могу лутчее генерально всякие военные порядки видеть и показать себя в действительной службе и обучиться военным регулам»[741]. Как мы видим, дворяне манипулируют здесь в собственных целях официальной риторикой, чтобы избежать учебы в корпусе: они ссылаются и на устоявшееся мнение о неспособности человека к учебе после 18 лет, и на представления о служебной справедливости, требующие награждения добросовестно служившего чинами наравне с его «братьей». Ссылаясь на свою великовозрастность, просились в 1732 году о переводе в армейские полки и зачисленные в корпус «в смотру из недорослей» Александр Колюбакин и Степан Ушаков[742]. Особенно показательно, что с началом войны с турками в 1736 году даже сын В. Н. Татищева Евграф вместе с несколькими другими кадетами попросились «сами себе при армии честь заслужить» – и сочли более предпочтительным для себя отправиться в войска рядовыми, чем продолжать учебу в надежде на выпуск офицерами[743]. Более того, канцелярия корпуса полагала, что некоторые кадеты специально нарушали дисциплину, чтобы добиться отчисления в полки, надеясь там скорее «сыскать произвождения» – «не столко тщатца чтоб чрез науки определитца в полки, но не желая обучатца, проискивают того чрез непорядочные свои поступки»[744].

В итоге, хотя руководству корпуса удалось довольно быстро набрать необходимую квоту и даже превысить ее (к весне 1732 года записалось уже более 300 человек, что позволило увеличить штат с первоначальных 200 до 360 человек[745]), качество этого первого набора было довольно неровным. Многие из первых кадет оказались великовозрастными, и несколько десятков из них в 1732–1735 годах были выпущены в армию унтер-офицерами и даже солдатами «за превзошедшими летами»[746]: корпусное начальство считало юношей старше 18 лет в общем и целом «безнадежными» к дальнейшему обучению. Среди первых поспешно принятых кадет были и очевидно больные, которых тоже пришлось отчислять. Так, командир второй роты доносил, что «имеющиеся в ево роте кадеты Иван Глебовской, Иван Чихачев, и Александр Киреевский, по мнению его, быть в кадетах негодны, понеже Глебовской ума лишился и всегда завирается, Чихачев руками скорбен и не может ружьем владеть, а Киреевский в бегах два раза был и некоторые кражи чинил и в квартере кажет себя не по-надлежащему»[747]. Кадет Николай Мельницкий указывал, что «в Москве будучи […] чрез родственников моих записан я, нижайший, из недорослей кадетом, неведая подлинно силы и учреждения сего корпуса, в каковых состоит науках и летах тех кадетов, а ныне уведомился что оной состоит в высоких и многих науках и от младых лет учения подлежит, а мне уже указные лета минули, а паче что я, нижайший, природы слабой и имею в себе болезнь немалую»[748]; по докторскому свидетельству, Мельницкий действительно оказался совершенно негодным к службе. Имели место и побеги: так, только за первые четыре месяца 1733 года бежало (и было поймано) пять человек, включая и уже упоминавшегося Киреевского[749]. В дальнейшем, однако, проблем с комплектованием корпуса не наблюдалось, более того, появилась практика зачисления в корпус сверх комплекта: в этом случае кадет числился в корпусе и посещал занятия, не получая жалованья и квартиры. Отмечая, что русских учащихся полный комплект, а прибалтийская квота не выбрана, Сенат в 1748 году формализовал эту практику, распорядившись переводить таких сверхкомплектных в штат по очередности поступления от них первоначальных прошений о зачислении[750].

Каким в итоге был социальный облик кадет? В дальнейшем нас будут интересовать кадеты, которых мы на основании их фамилий с той или иной степенью надежности можем отнести к «русским» (в отличие от зачислявшихся по «прибалтийской» квоте). Надо сказать, что наши данные о служебном и имущественном положении отцов весьма неполны в том числе и потому, что сбор этих сведений был организован довольно неровно. В первой половине 1730‐х в использованных нами документах крайне редко упоминается, в каком чине состоит отец кадета и сколько за ним душ; в первой половине 1740‐х сведения также весьма отрывочные. Поэтому в своих оценках мы будем основываться на данных за те периоды, когда наши сведения наиболее полны – это конец 1730‐х и середина 1740‐х – 1750‐е годы. Как видно из таблиц 1 и 2, поступающая в Корпус молодежь представляла именно «крепких середняков» дворянства. Доля беднейших дворян (20 душ м. п. и менее) никогда не превышает четверти поступающих, при том что среди дворянства в целом они составляли до 60 %. Более того, в 1750‐х годах мы видим, что бедняков среди поступающих оказывается даже меньше, чем представителей наиболее богатой категории (более 500 душ м. п.). Зато не менее трети поступающих стабильно составляют зажиточные дворяне (100–400 душ м. п.). Более зажиточные кадеты имели более высокие шансы попасть в корпус: в 1736 году медианное число крепостных у недорослей, «желающих» в корпус, было 95, а у тех, чьи кандидатуры были одобрены Герольдией, – 129; в 1745 году эти значения были 100 и 125 соответственно. Вероятно, эта политика отражает именно желание видеть в корпусе кадет, которые могли себя содержать «неубого», – хотя она вступала, конечно, в конфликт с заявленной правительством же линией на обязательное обучение в казенных школах именно беднейших дворян.

Таблица 1. Имущественное положение недорослей, зачисленных в корпус (через косую черту приведены общая численность недорослей данной категории и их доля в общей численности зачисленных за соответствующий период, в %)

1  Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи. 3-е изд. Т. 1. СПб., 2003. С. 89.

2  Смирнов Ю. Н. Особенности социального состава и комплектования русской гвардии в первой половине XVIII века // Классы и сословия России в период абсолютизма: Межвузовский сборник статей. Куйбышев, 1989. С. 103–105.

3 Души мужского пола.

Схожую картину мы видим и в отношении чинов: у трех четвертей поступающих кадет отцы обладают классными чинами; следует учитывать, что в тот период даже низший классный чин встречался гораздо реже и имел гораздо большую ценность, чем в XIX веке, а подавляющее большинство дворян служили рядовыми. Самую большую группу среди поступающих составляют сыновья обер-офицеров, но сыновья штаб-офицеров ненамного отстают от них по численности. Таким образом, и в отношении чинов, и в отношении душевладения структура поступающих в корпус разительно отличается от структуры дворянства в целом – преобладавшие в нем беднейшие и нечиновные дворяне в корпусе практически не представлены. В итоге тон здесь задавали отпрыски не аристократии, но административной элиты среднего уровня: те, чьи отцы командовали ротами и батальонами, а после отставки становились уездными и провинциальными воеводами; кто был способен, говоря словами правительственного указа, жить «чисто, честно и неубого».

Таблица 2. Чины отцов недорослей, зачисленных в корпус

Можно заключить, таким образом, что Кадетский корпус опирался на вполне четко очерченную в социальном отношении аудиторию, стабильно поставлявшую в него учащихся. Ключевой вопрос, таким образом, состоит в том, почему именно эти слои дворянства преобладали среди поступающих, какие механизмы отбора и самоотбора тут работали. Как показывают документы, у молодых дворян начиная с середины 1730‐х действительно была возможность выбирать карьерную траекторию. Выбор свой молодые шляхтичи (а в реальности, видимо, их отцы) делали, как правило, в Герольдии, где являющийся на смотр недоросль сообщал о своем «желании» быть направленным «в кадеты». Прибалтийские дворяне и иностранцы могли подавать челобитную прямо в корпус или лично к фельдмаршалу Миниху и его преемникам. Решения, однако, принимались на самом высшем уровне: в промемории, направленной в 1736 году из Корпуса в Герольдию, объясняется, что хотя шляхетские дети и приходят к директору записываться в кадеты, но «без именного ЕИВ указу в Кадетский корпус принять не можно»[751]. Документы поступали в Кабинет, где претендентам нередко устраивали и повторный личный смотр; по итогам рассмотрения в Сенат направлялся или «реестр за руками господ кабинет-министров», или даже именной указ; заслушав указ, сенаторы, в свою очередь, направляли соответствующие указы в Военную коллегию[752]. Как правило, большая часть прошений при этом удовлетворялась, хотя правительство, как кажется, проводило здесь и свою вполне определенную политику. За период с июля по декабрь 1736 года, например, о своем желании попасть в корпус заявили 73 недоросля; из них были определены 39, а кроме того, еще 13 из числа тех, кто такого желания не высказывал[753]. В 1745 году попросились в корпус 48 дворян, определены были 37 и еще два – из тех, кто не просился[754]. В Кабинете, конечно, также проводился некоторый отсев; при этом, как кажется, многие из отвергнутых в итоге все-таки попадали в Корпус в последующие годы.

Подавляющее большинство беднейших дворян, однако, и сами не просились в Кадетский корпус, наоборот, предпочитая записываться рядовыми в полки[755]. Здесь, конечно, требуется более внимательно рассмотреть вопрос об имущественных барьерах на пути в корпус. Документы об основании корпуса подчеркивали, что семьям кадет не придется нести никаких издержек в связи с обучением; дворянам сулили привлекательные бытовые условия «с немалым покоем» в Меншиковском дворце, «трапезу довольную», казенные книги и припасы, прислугу для «всяких работ, и шитья, и мытья белья» – и вообще, «никаких им кадетам убытков не будет»[756]. Но насколько убедительно звучали эти обещания для беднейших дворян, учитывая опыт петровских школ, сказать трудно. Возможно, учение на этом фоне воспринималось дворянами как доступное только состоятельным. Недоросль Иван Греков, например, прямо писал в 1732 году: «Моего желания к тому кадетскому корпусу на учение не имею […] понеже что за мною крестьянских дворов не имеется» – и просил перевести его из кадет в солдаты в Новоладожский полк[757]. Кадетское жалованье, согласно штату, хотя и составляло от 15 до 30 рублей в год, в зависимости от успехов в науках, подвергалось значительным вычетам (на построение мундира и т. д.). На практике формальные показатели душевладения могут быть обманчивыми: даже выходцы из среднего и зажиточного шляхетства могли себя ощущать в материальном отношении довольно стесненными – имения могли быть расстроенными, особенно у сирот; поступление оброка задерживаться и т. д. Так, капитанские дети Федор и Петр Львовы, хотя и числились номинально обладателями 160 душ, жаловались в 1750 году на неспособность «себя на своем коште содержать» и «надлежащего кадетского мундира от себя построить»[758]. В 1736 году директор фон Теттау сообщал, что у многих из молодых людей, выпускаемых офицерами в действующую армию, «кроме самой бедной одежды ничего не имелось, а довольствовались казенным; хотя ж в том числе и есть такие, которые имеют деревни, токмо за дальностию деревень их от Санктпитерсбурха, получить им [денег] вскоре невозможно и при нынешнем отправлении столько чем доехать [до своих полков] при себе не имеют». Всего из 70 выпускавшихся на тот момент кадет 38 показаны как не имеющие денег на дорогу и нуждающиеся в материальной помощи[759]. При принятии решений о выборе службы беднейшие дворяне, скорее всего, имели в виду возможность подобных дополнительных расходов, связанных с обучением в корпусе.

Закрепление практики зачисления кадет вне штата с последующим переводом на штатные места также должно было создать серьезный барьер для неимущих дворян, которые не могли сами содержать себя в столице в ожидании казенной вакансии. Преимущество здесь получили также те дворяне, у кого отцы или родственники служили в столице: например, секретарский сын Иван Чириков, не имевший душ, но выражавший в 1749 году желание учиться на своем коште[760]. В этих условиях возможность зачисления вне очереди в штат становилась важной формой патронажа, особенно в правление Елизаветы Петровны. Так, в 1751 году Михаил Калугин был зачислен по именному указу, объявленному через камер-юнгферу «Устинью Никитишну», а Степан Русинов (сын поручика из крещеных калмыков) – через «мейстера де гардеробе» В. И. Чулкова[761]. Канцелярист Коллегии иностранных дел Тимофей Клишин сына своего Ивана «своим коштом обучил… при здешней Санкт петербургской академии наук в гимназии латинскому, немецкому и французскому языкам, також и арифметике», однако ж «далее в сей гимназии на своем коште содержать и обучать его по недостаточном своем не в состоянии будучи», сумел заручиться ходатайством о зачислении отпрыска в корпус за подписями А. П. Бестужева-Рюмина и М. Л. Воронцова[762].

Несомненно, важнейшую роль в механизмах самоотбора играли и родственные связи. Как представляется, механизмы эти хорошо видны на примере группы недорослей, которые записались в корпус самыми первыми, в период с 16 августа по 19 ноября 1731 года. С одной стороны, среди поступающих – сыновья представителей административной элиты: А. В. Новосильцев (сын сенатора), А. И. Позняков (сын санкт-петербургского обер-полицмейстера), Н. А. Маслов (сын обер-прокурора Сената), Евграф Татищев, Ф. А. Алымов (сын московского губернского прокурора), А. М. Воейков (сын действительного статского советника). Можно предположить, что для этих представителей административной элиты направление сыновей в новое учебное заведение, патронируемое императрицей и ключевыми сановниками, было достаточно естественным шагом. С другой стороны, мы видим таких недорослей, как, например, Иван Полев. Полев был сиротой: его отец, майор, к тому времени уже скончался; не было за ним и крестьян. Тем не менее он был не только грамотен, но и знал немецкий: возможно, не случайно в Москве он жил в доме кн. И. Ю. Трубецкого. Карл-Ульрих Стерншанц, сын покойного генерал-майора, жил в доме Алексея Макарова: можно заподозрить здесь источник «протекции» или хотя бы просто информации о важности и престижности новой школы. Николай Чоглоков (сын покойного подполковника, 70 душ м. п.) жил в Москве в доме генеральши Газениус, сын которой Петр поступил в корпус в том же году; не случайно, вероятно, Чоглоков знал немецкий[763]. Кадет Иван Давыдов до зачисления жил в доме своего дяди, вице-президента Камер-коллегии Петра Мельгунова, и попал в корпус одновременно со своими двоюродными братьями, Алексеем и Александром Мельгуновыми; именно в доме Мельгунова он и освоил немецкий и французский языки[764]. Мы видим, таким образом, что кадет зачастую направляли в корпус социальные связи; в результате здесь образовывались целые кластеры родственников. Поступающий в 1735 году Петр Креницын уже имел в корпусе двоих двоюродных братьев, Федосея Байкова и Родиона Горяинова; Андреян Толбухин (1733 г.) – двоюродного же брата Александра Толбухина; Иван Писарев (1733 г.) указал в качестве своих родственников кадет Ивана и Андрея Ефимовских и т. д.[765]

Хотя прошения недорослей о зачислении в корпус, как правило, носят формульный характер, в некоторых случаях можно заключить, что молодые дворяне и их семьи вполне сознательно реализовывали жизненные траектории, ориентированные на учебу. Петр Бухвостов пояснял: в 1740 году «по прошению моему записан я нижайший в ынжинерный корпус учеником […] поныне во оной инжинерной школе никаких иных наук языческих и протчих кроме что до инжинерства касается не обучают, а я нижайший из шляхетства в новгородском уезде и я имею себе от роду 14 лет и желаю обучаться иностранным языкам, фехтованью, танцованию, и протчим показанным по регламенту того кадетского корпуса наукам»[766]. Михаил Щербачев числился учеником Московской артиллерийской школы, где выучил геометрию и часть артиллерии и был отпущен доучиваться дома на своем коште, однако затем пожелал определиться в корпус, «чтоб молодые дни мои втуне не проводить, а за недостатком моего иждивения на своем коште учиться не в состоянии»[767]. Артиллерийской школы ученик Петр Вешняков (семья имела поместья в Арзамасском и иных уездах, 17 лет) был также отпущен ранее домой для обучения на своем иждивении. Однако теперь «как за недостатком оного, так и партикулярных мастеров, от которых по желанию моему могу научиться» Вешняков просился в корпус «для службы В. И. В. и для обучения языков, наук и военных эксерциций в кадеты определить, дабы по моей рабской должности мог в просвещении разума столь наивящею пользою высочайшей службе В. И. В. по природной моей склонности жизнь мою совершить»[768]. Федор Смольянинов был отпущен домой со смотра 1743 года «и в том же году съехал он в Астрахань к отцу своему отставному майору Родиону Петрову сыну Смольянинову, который ныне обретается в Астрахани у рыбных промыслов, и в обретающемся там инженерном корпусе обучался на своем коште и обучил арифметику с принадлежащими частями геометрии и довольные части фортификации», представив аттестат за руками «инженерных штап и обер офицеров»[769].

Эти служебные стратегии, конечно, реализовывались на фоне имеющегося ландшафта социальных связей, определявшего выбор наиболее оптимальных вариантов. Показателен пример Ивана Харламова (15 лет, солдат в Ингерманландском полку). Отец его служил в выборных ротах у фельдмаршала Шереметева и отставлен к делам; один из дядей служил во флоте («ранга не упомню»), другой – прапорщиком в Санкт-Петербургском гарнизонном полку. Один из братьев Ивана был капралом в Ингерманландском полку – в том самом, где числился и сам недоросль; другой, Григорий, которому Иван и был приказан в столице, – кондуктором в Инженерном корпусе. В корпусе, однако, у Ивана был двоюродный брат по матери, Егор Головцын. Оказавшись в корпусе, Харламов был определен в 1-ю роту – в ту самую, где его кузен Головцын числился капралом. Корпусной быт у братьев, надо думать, был вполне налажен: Головцын просил не вычитать у него из жалованья деньги за казенную еду, объясняя, что «имею завсегда свои столовые припасы, которые приходят из деревень отца моего»[770].

Отдельно следует упомянуть имперское измерение процесса консолидации элиты. Изначально, как это и было предусмотрено учредительными документами, корпус был нацелен на выстраивание контактов между русским и прибалтийским дворянством, в том числе через взаимное изучение языков. В 1740‐х и особенно в 1750‐х годах корпус все чаще используется правительством и для воспитания из представителей других народов лояльной элиты, адаптированной к имперской культуре. Так, в 1740‐х годах в корпус были определены четыре сына калмыцкого хана, титуловавшиеся князьями. Двое из них, князь Петр и князь Филипп, умерли в корпусе, однако князь Алексей, поступивший в 1745 году, был в 1756 году произведен в поручики при корпусе, а в 1762 году, по смерти его отца, был отставлен с производством из майоров в полковники и отправлен управлять отцовским улусом. Четвертый из ханских сыновей, князь Иона (в корпусе с 1747 года, в 1756 году произведен в прапорщики при корпусе), тогда же, в 1762 году, был переведен из корпуса капитаном в лейб-гвардии Преображенский полк[771]. В 1748 году в корпус по просьбе Коллегии иностранных дел определен «привезенный из Кизляра сюда в Санкт Питербург мурзинский сын новокрещенский» Дмитрий Таганов, причем Коллегия специально отмечает, что юноша, уже «будучи при коллегии учится российской грамоте читать и писать и, ходя в академическую гимназию пишет по-немецки и рисует нечто, а притом у советника канцелярии Хризоскулева обучается турецкого языка, показывая ко всему тому охоту и понятие». На этом основании Коллегия просит Таганова «определить на некоторые годы в кадеты, где он будучи в на(д)смотрении мог начатому наивяще обучиться и к тому же и другие штатские науки познать и потом бы в службу оной коллегии годным быть»; для него должно было быть предусмотрено специальное расписание – три дня в неделю Таганов должен был вместо обычных занятий в корпусе ходить учиться к упомянутому Хризоскулеву. В 1756 году Таганов был выпущен поручиком в переводчики в Астраханский гарнизон и впоследствии сыграл важную роль в управлении Кабардой[772].

В конце 1740‐х и особенно в 1750‐х корпус все чаще привлекает представителей левобережного шляхетства: среди них Яким и Семен Сулимы (Сулимовы), Иван, Семен и Андрей Горленки, Иосиф, Яков, Иван и Петр Кулябки, Михаил, Василий, Николай и Андрей Милорадовичи, Михаил Трощинский, Козьма Полетика, Василий Забережин, Григорий Репешко и др. Как правило, это представители среднего уровня войсковой элиты, дети бунчуковых товарищей и сотников. Сулимовы, однако, сыновья полковника Переяславского полку, и на них в корпусе обращают особое внимание: братья зачислены несмотря на то, что уже достигли «совершенного возраста»; для них велено разработать особую программу – «обучать танцовать, фехтовать, верховой езде и военной екзерциции, а протчим наукам смотря по склонностям и понятию»[773]. В этом же ряду можно упомянуть и сыновей грузинских дворян-эмигрантов, зачастую также служивших на Украине в гусарах (князья Асигмовановы, Шаликовы, Эристовы), а также 13 человек малолетних черногорцев, зачисленных в 1758 году – в качестве родственников тамошнего митрополита Афанасия Петровича[774].

* * *

Как кажется, именно благодаря описанным механизмам выбора служебных траекторий в корпусе со временем и кристаллизировалась соответствующая социальная среда – он пополнялся представителями дворянской элиты, тесно связанными родственными и клановыми отношениями. Показателем консолидации в корпусе шляхетской верхушки является все более ярко осознаваемая ею преемственность по отношению к допетровской элите. Из 70 известных нам недорослей, поступающих в корпус в 1762 году, 36 смогли вспомнить чины своих прадедов: среди них десять претендовали на происхождение от стольников, четверо – полковников и еще четверо – от стряпчих и стремянных; еще четыре недоросля называли стольников среди дедов[775]. Возможно, предпринимаемые в корпусе усилия по формированию культурно гомогенного «истинного шляхетства» и имели довольно ограниченный эффект; возможно, действенность используемых в нем механизмов дисциплинирования и была невысокой. Принципиально важным, однако, было сочетание этих усилий с востребованностью корпуса в среде среднего дворянства, с появлением у корпуса своей вполне четко очерченной социальной аудитории и встраиванием его в жизненные стратегии представителей элиты – в этом отношении корпус также резко отличался от более ранних петровских школ. Именно такое сочетание, как представляется, и обеспечило успех корпуса как одной из ключевых институций России середины XVIII века.

Ольга Хаванова

Врожденное благородство и ученое превосходство: венский Терезианум как сословный образовательный идеал второй половины XVIII века

Hier in der Pflanzung, welche Theresia

Mit ihrem Strahlennamen verewigt[776]

Терезианум[777] – первое во владениях Австрийского дома привилегированное учебное заведение, в полной мере отвечавшее требованиям рыцарской академии. Во второй половине XVII – начале XVIII века сословия и религиозные ордены не раз пытались открыть подобные школы[778], но всякий раз терпели фиаско: число учеников было невелико, учебные планы далеки от полноты и совершенства, финансирования не хватало, интерес со стороны двора оставался невысок. На их фоне история Терезианума – долгосрочный успешный проект, пример возможностей и границ попыток подкрепить благородство происхождения чувством превосходства, основанного на разносторонних знаниях.

Автор данной статьи в монографии 2006 года «Заслуги отцов и таланты сыновей: венгерские дворяне в учебных заведениях монархии Габсбургов, 1746–1784»[779] подробно рассмотрела, как во второй половине XVIII века доступ к образованию стал инструментом социальной политики австрийского просвещенного абсолютизма. В книге в хронологической перспективе было реконструировано, как параллельно с институциональной эволюцией Терезианума шла трансляция накопленного там положительного опыта (педагогического, административного, финансового) на другие учебные заведения подобного типа в Австрийской монархии[780]. Наконец, анализ образовательных стратегий у различных слоев дворянства позволил определить накопление и наследование заслуг как дискурсивную практику, служившую целям воспроизводства лояльности в новых поколениях элиты и – в более широком контексте – целям социального дисциплинирования.

Австрийский социолог Гернот Штиммер, изучая элиты Австро-Венгрии и их преемственность с Австрией ХХ века, пришел к выводу, что практика подготовки и найма бюрократии разных уровней отличалась известной двойственностью, сохранявшейся до последних дней существования двуединой монархии. Для низшего и среднего звеньев предполагались посещение университетов, где давались необходимые, но общие знания по праву, экономике, статистике (эту дисциплину можно назвать государствоведением), и последующая «внутриведомственная социализация», включавшая строгий экзамен перед начальством. Для узкой прослойки чиновничьей верхушки, в том числе аристократии, претендовавшей на ключевые посты при дворе, создавались специализированные, элитарные учебные заведения, где молодых людей готовили к карьере чиновника или дипломата. Нахождение там само по себе служило гарантией профессиональной пригодности[781]. Первым подобным проектом как раз и стал венский Терезианум.

В данной статье рассматриваются социальная и культурная роль Терезианума для элит Австрийской монархиивторой половины XVIII столетия, особенности и причины привлекательности предлагавшегося там образовательного идеала и возможные исследовательские стратегии для дальнейшего изучения его истории в условиях, когда важнейшие архивные коллекции погибли в ХХ веке.

Дворянство и образование

Современные историки больше не ставят под сомнение стремление элит раннего Нового времени дать своим детям всестороннее образование[782]. Историк педагогики Хельмут Энгельбрехт полагает, что образцом для подражания им мог служить Австрийский дом, придававший особое значение гармоничному, разностороннему воспитанию наследников престола, эрцгерцогов и эрцгерцогинь[783]. Поэтому речь скорее идет об исследовании особых форм и конкретных целей получения аристократами и дворянами знаний, умений и навыков[784].

Все усложнявшиеся задачи в области управления, финансов, судопроизводства, ведения войны требовали от тех, кто готовил себя к публичной карьере, специализированной подготовки. Во второй половине XVI и XVII веке венский двор не только давал понять элитам, что образование наряду с семейными узами и патронатом превращалось в инструмент сохранения и повышения социального статуса, но и – в пику сословиям – активно продвигал на ключевые должности высококвалифицированных простолюдинов[785]. Перед дворянством встала задача: как передать культуру социальных отличий, которые возносили его на недостижимую для людей низкого происхождения высоту[786]. Образование, не ограничивавшееся пребыванием в коллегиуме и не сводившееся к регулярному посещению университета, становилось таким признаком социальной исключительности.

В конфессиональную эпоху (середина XVI – конец XVII века) и католики, и протестанты во владениях Австрийского дома в равной мере стремились привить своим детям профессиональные навыки и передать символы дворянской культуры. Их образовательные программы, по мнению Карин Макхарди, отличались прежде всего нюансами в изучении религиозной догматики и обретении определенной конфессиональной идентичности в сочетании с религиозными практиками и ценностями[787]. Не стоит, впрочем, забывать и о разных областях применения полученных знаний. Если католики учились, чтобы делать карьеру при дворе или верно служить династии в администрации, суде, церкви и армии, то протестанты – чтобы защищать права сословий против усиливавшегося габсбургского абсолютизма в условиях проводившейся то мягкими, то карательными методами Контрреформации.

Не будет преувеличением утверждать, что католическое дворянство стало заложником политического союза Габсбургов с Обществом Иисуса. Получив монополию в сфере образования, иезуиты покрыли владения Австрийского дома сетью своих школ, где и в начале XVIII века основной упор делался на изучение латыни и латинской риторики по Цицерону, философии по Аристотелю, догматики по Фоме Аквинскому. Грете Клингенштайн в книге о социальном возвышении моравского рода Кауницев одной из первых показала, что дворянство в первой половине XVIII века, дабы укрепить свои претензии на ведущие позиции в обществе, гибко приспосабливалось к возраставшим требованиям, в числе которых – обладание разносторонними знаниями по физике, математике, финансам, географии, фортификации, получить которые можно было только в передовых протестантских университетах. Отец будущего государственного канцлера Венцеля Антона Кауница (1711–1794), чтобы подготовить сына к государевой службе, отправил его в протестантские университеты Лейпцига и Лейдена[788]. К сходным выводам пришел Х. Энгельбрехт, отмечавший, что большинство советников Марии Терезии (1740–1780) были иностранцами, посещавшими иностранные университеты, или австрийскими подданными, обучавшимися за границей[789].

Во владениях Австрийского дома остро ощущалась потребность в такой элитарной школе, где религиозно-нравственное воспитание в духе верности католицизму сочеталось бы с передачей разносторонних (пусть и неглубоких) познаний в естественных науках, праве, иностранных языках и скреплялось прочной связью с двором, династией, государством, которым дворянским юношам во взрослой жизни предстояло служить. Терезианум открыл возможность, не выезжая за границу, получать разносторонние знания и обретать манеры придворного. В грамоте 1751 года об основании Батасекского стипендиального фонда[790] о причинах создания Терезианума так и говорилось: «[…] чтобы к знанию и применению тех наук, за которыми ныне едут в чужие земли, неся немалые расходы и претерпевая великие трудности, [дворянские юноши] имели возможность приобщиться в центре наших королевств и провинций без обременительных затрат и неудобств»[791].

Страницы институциональной истории

Это учебное заведение было основано в 1746 году иезуитами при активной организационной и финансовой поддержке венского двора и в момент создания в честь императрицы Марии Терезии получило имя Терезианский дворянский коллегиум Общества Иисуса (Collegium Nobilium Theresianum Societati Jesu). Государыня не только передала школе летнюю резиденцию своего отца Фаворита[792], но и взяла на себя немалые расходы по содержанию коллегиума. Поэтому название «Терезианский» говорило об исключительном статусе школы и о праве монархини вмешиваться в его работу, в том числе корректировать учебные планы.

Первые годы венский двор и Общество Иисуса, образно говоря, мерились силами в борьбе за верховенство – право определять содержание учебного процесса. Компромиссный характер этого альянса символизировала фигура куратора коллегиума – доверенного лица императрицы и друга иезуитов оберст-гофмейстера графа Иоганна Йозефа Кевенхюллера-Метча (1707–1776). В 1755 году равновесие было нарушено императрицей, отделившей «свою собственную» рыцарскую академию от иезуитского коллегиума. Несколько лет два Терезианума существовали друг подле друга, и это оказалось хорошим уроком для обеих сторон. Иезуиты лишились мощной административной поддержки, а венский двор не сумел создать для своего детища ни эффективного механизма управления, ни широкой рекламы (родители путались в похожих названиях двух школ), ни более привлекательных финансовых условий. В результате к концу 1750‐х годов императрица закрыла академию и вернула всех учеников в коллегиум под патронатом иезуитов.

В начале 1760‐х годов орден мобилизовал свои лучшие кадры для выработки учебного плана, максимально удовлетворявшего требованиям двора и запросам дворянства. Даже роспуск Общества Иисуса в 1773 году и приход в коллегиум, переименованный в Терезианскую академию, главных конкурентов иезуитов – ордена пиаристов[793] мало что изменили в целях, задачах, учебных приоритетах, социальном происхождении воспитанников и кадровом составе педагогов[794]. Неизвестно, как бы эволюционировала эта модель рыцарской академии в XIX веке, если бы в 1784 году в рамках давно задуманной Иосифом II коренной реформы образования Терезианум не был закрыт. Впрочем, как выяснилось, лишь на время. В 1797 году академия открылась вновь уже как государственная школа. После революции 1848 года она утеряла сословный характер. В настоящее время ее наследниками являются одноименный элитарный венский лицей и отчасти Дипломатическая академия[795], ведущая начало от основанной в 1754 году Академии восточных языков (Orientalische Akademie) и также расположенная в дворцовом комплексе Фаворита.

Количественное измерение образовательного идеала

Трудности изучения истории Терезианума связаны с тем, что в ХХ веке погибли ценнейшие коллекции источников: архивы как самой академии, так и Чешско-Австрийской придворной канцелярии и Государственного совета. Сегодня в нашем распоряжении нет даже такого источника, как матрикулярные книги[796]. Потери частично восполняют фонды Венгерской придворной канцелярии (после распада Австро-Венгрии переданные властями Первой республики венгерскому правительству). Историки могли бы более активно использовать изданный в начале ХХ века Альбом Терезианской академии, где приведены имена всех воспитанников по 1913 год включительно с указанием периода обучения, а также, где известно, годов жизни и кратких биографических данных[797]. Помимо этого, из случайно сохранившихся немногочисленных буклетов с перечислением всех воспитанников за тот или иной учебный год (такие рассылали родителям) можно узнать, кто в каком классе учился и как определял свою «национальную» принадлежность – «мантуанец», «тиролец», «мораванин» или «трансильванец»[798]. Количественный анализ корпуса воспитанников помогает прояснить тот образовательный идеал, который реализовывал коллегиум.

Согласно Альбому, в период с 1746 по 1784 год из стен Терезианума вышли 1128 дворянских юношей. Поступив в академию, они попадали в подлинный «плавильный котел» элит, ибо там обучались выходцы не только из владений Австрийского дома, но и Священной Римской империи, Речи Посполитой, итальянских княжеств. Например, в 1755 году во всех классах на всех уровнях обучались: 51 выходец из австрийских земель (38 % воспитанников), 25 – из Чехии, Моравии, Силезии (18 %), 24 – из Венгрии (18 %), 16 – из Священной Римской империи (12 %), семеро – из Италии (5 %), трое – из Трансильвании (2 %), девятерых можно отнести к «прочим» (7 %). В 1770 году выходцев из Австрийских земель стало еще больше – 66 (46 %), как, впрочем, и из Венгрии – 20 (14 %), Италии – 18 (13 %) и Трансильвании – шестеро (4 %). Заметно меньше оказалось представителей Чехии, Моравии и Силезии – 17 (12 %) и Священной Римской империи – пятеро (3 %). Доля «прочих» существенно не изменилась: 12 человек (8 % воспитанников).

Об элитарности учебного заведения лучше всего свидетельствуют титулы воспитанников. В их числе с 1746 по 1784 год было восемь князей (0,7 % воспитанников), 588 графов и маркизов (52,3 %), 310 баронов и виконтов (27,4 %) и 222 нетитулованных дворянина (19,6 %). Упомянутые выше буклеты позволяют дифференцировать картину по годам. В 1755 году в коллегиуме обучалось три князя (2,2 % воспитанников), 76 графов и маркизов (57,2 %), 35 баронов (26,3 %), 19 дворян (14,3 %). В 1770 году в Терезиануме находился всего один князь (0,7 %), 82 графа и маркиза (56,6 %), 34 барона и виконта (23,4 %), 28 дворянских юношей (19,3 %). Наряду с титулами пропуском в коллегиум/академию служило личное расположение императрицы. В ряду первых в Терезианум были зачислены сыновья оберст-гофмейстера графа Иоганна Йозефа Кевенхюллера, ее лейб-медика барона Герарда ван Свитена (1700–1772) и кабинет-секретаря Игнаца Коха (ок. 1697–1763).

За почти 40 лет существования учебного заведения пятая часть воспитанников были простыми дворянами, хотя в отдельные годы их доля не превышала 5–6 %. Надежды, возлагавшиеся ими на приобщение к образовательному идеалу Терезианума, были особо велики: не только усвоение полезных знаний, но и приобретение новых патронов и, как следствие, повышение социальной мобильности. Секретарь Венгерской королевской канцелярии и одновременно личный секретарь канцлера Лайоша Баттяни – дворянин Бернат Кончек писал своему начальнику: «На прошлом заседании совета решили представить ее величеству прошения о зачислении в Терезианский фонд от графов Кеглевича и Стараи и господ Фаи и Добаи […] вот и я в своем верноподданном письме смиренно прошу со всей отцовской заботой, чтобы ваша светлость не забыла о ходатайстве за моего сына»[799].

Осмысляя этнонациональное разнообразие…

Схожие пропорции наблюдаются и в случае отдельных «наций». Как и в средневековых университетах, под национальной принадлежностью в учебных заведениях XVIII века понимали подданство. Поэтому, например, «венграми» были все выходцы из Венгерского королевства, будь то аристократы, в чьих жилах текла славянская (словацкая, хорватская, сербская) кровь, или мелкие дворяне, предки которых были немецкими бюргерами. На латыни эта полиэтничная протонациональная общность именовалась Hungari. Т. М. Исламов когда-то предлагал различать «венгров» (мадьяр) и «венгерцев» (выходцев из Венгрии)[800]. Если взять за основу список Геммель-Флишбаха, проанализировать фамилии и реконструировать биографические данные, можно с некоторой долей осторожности утверждать: с 1746 по 1784 год в Терезиануме обучалось около 190 «венгерцев»[801]. Доля графов в их рядах составляла 54 %, баронов – 25 % и нетитулованных дворян – 21 %. На одном полюсе стояли первые семьи королевства (Эстерхази, Баттяни) и новая аристократия, возвысившаяся при Марии Терезии (Орци, Фекете, Шплени, Хадики), на другом – древние, обедневшие дворянские роды (Недецки, Няри, Фаи) и сыновья чиновников центральных ведомств, чьи отцы были иноземцами на венгерской службе и получили за это венгерское дворянство (Херляйн, Гольд).

Общим местом в историографии является утверждение, что Терезианум был питомником лояльных династии кадров. Оно справедливо с одной оговоркой: туда попадали сыновья отцов, уже доказавших свою преданность правящей династии. Примечательно, что в 1755 году особым декретом императрицы в некоторые католические дворянские школы было дозволено принимать сыновей протестантов. Ученые видели в этом и форму мягкой рекатолизации, и желание за счет такого увеличения числа платных воспитанников поправить финансовое положение учебных заведений, имевших колоссальные долги перед казной[802]. Однако в Терезианум не было зачислено ни одного дворянина-протестанта из Трансильвании: все воспитанники из этого региона были католиками или потомками вернувшихся в лоно католицизма протестантов. Желание воспитать единую элиту сложносоставной Австрийской монархии встречало благоприятный отклик. Особой известностью пользуется трактат профессора Зоненфельса О любви к отечеству[803], торжественно представленный на публичном экзамене по политико-камеральным наукам 15 августа 1771 года молодым венгерским графом Анталом Аппони (1751–1815)(кстати, будущим основателем богатой библиотеки). Менее известны строки из стихотворения упомянутого выше Й. Ретцера (1754–1824): «Быть подданным такого государя, как Иосиф, / Вот счастье, которое выше свободы»[804].

Образовательный идеал

Итак, Терезианский коллегиум типологически восходил к рыцарским академиям Германии и Франции XVII века[805], но, будучи создан много позже, когда эта форма учебного заведения в Западной Европе постепенно превращалась в анахронизм, позаимствовал многие содержательные компоненты учебных планов у современных университетов. Модель привилегированной школы второй половины XVIII века, призванная удовлетворить потребности и запросы элит в Австрийской монархии, появилась в результате соперничества иезуитов и венского двора, имевших разные, часто противоположные представления о целях и задачах дворянского образования.

Образовательный идеал, разработанный и опробованный в Терезиануме, включал в себя учебную, воспитательную и социальную компоненту. Иными словами, руководство коллегиума (сначала иезуиты, после 1773 года – пиаристы) и покровительствовавший школе венский двор в диалоге и спорах искали ответы на вопросы: чему, зачем и кого обучать в стенах привилегированной школы.

Учебная компонента понималась в Обществе Иисуса[806] как передача знаний в точном следовании учебному плану «Ratio atque institutio studiorum societatis Jesu» (1599). Его главной целью было религиозно-нравственное воспитание католического юношества. В ходе трехгодичного обучения в классе грамматики и годичного пребывания в классе синтаксиса воспитанники учились в совершенстве говорить и писать на латыни, упражнялись в переводах. Два года в цикле humaniora (классы поэзии и риторики) ученики сочиняли изящные латинские письма, слагали стихи по лучшим античным образцам. «Ratio studiorum» дополнялось разработанным в 1735 году специально для Австрийской провинции методическим руководством, известным как «Typus» (1735). В нем давались детальное описание учебного процесса и рекомендации для преподавателей[807]. Воспитанники учились в совершенстве говорить и писать на латыни, упражнялись в переводах, сочиняли изящные латинские письма, слагали стихи по античным образцам. На все вместе взятые «вспомогательные» дисциплины – арифметику, историю, географию – отводилось ничтожно мало времени. В коллегиумах, позволявших себе философскую ступень, слушателям читали логику, физику и метафизику; юриспруденция преподавалась далеко не везде и обычно в объеме канонического права. Дворянские упражнения (верховая езда, танцы, фехтование) считались «светскими забавами».

Мария Терезия и ее ближайшее окружение, напротив, придавали особое значение насыщению учебной компоненты дисциплинами, которым не нашлось места в Ratio studiorum, – отраслям права, естественным, политико-камеральным и военно-инженерным наукам, широкому использованию в обучении немецкого языка, овладению иностранными языками[808]. В результате сотрудничества-соперничества двора и иезуитов родилась модель, к которой не применимо ни одно из обвинений, традиционно выдвигавшихся оппонентами Общества Иисуса.

Если в подавляющем большинстве иезуитских гимназий преподавание доверялось молодым, малоопытным членам ордена, которые к тому же редко подолгу задерживались на одном месте, то в коллегиуме трудились лучшие педагогические силы иезуитов и авторитетные приглашенные профессора. Хотя орден постоянно упрекали в нежелании выходить за рамки, предписанные Ratio studiorum, именно Терезианум стал учебным заведением, где, согласно учебному плану 1764 года, набор дисциплин по разнообразию и глубине изучения мог сравниться с университетами.

По настоянию двора учебная компонента образовательного идеала пополнилась предметами, необходимыми для поступления на государственную службу. Воспитанникам старших классов преподавались философия, метафизика, история Священной Римской империи, всеобщая история, математика, теоретическая и экспериментальная физика, ботаника и агрикультура, немецкий язык и риторика, изящные искусства, рисунок, гражданская и военная архитектура, нумизматика. Все большее внимание уделялось изучению живых языков, прежде всего французского и итальянского, а также тех, на которых говорили народы монархии, – чешского и венгерского[809]. В ученической речи «О точном использовании латинского и немецкого языка» австриец барон Иоганн Зала укорял соотечественников: «Я не раз, но многократно обращал внимание на господствующее заблуждение многих немцев, которые строго и в точности исполняли все обязанности по отношению к своему Отечеству и все-таки не отдавали должного родному языку». И заключал: «Я полагаю, что изучение латыни – дело величайшей важности, но при условии, что вы всегда направляете свои самые благородные усилия на родную речь»[810]. Немецкий язык уверенно вытеснял латынь, что способствовало интеграции Вены в культурное пространство Германии.

Начиная с 1766 года были дополнительно введены такие предметы, как двойная бухгалтерия, минералогия, основы горного дела, химия и – самое главное – политико-камеральные науки. Этот курс задумывался и в кратчайшие сроки создавался для преподавания во всесословных университетах монархии: сначала в Вене, потом – по мере подготовки достаточного числа профессоров – в университетах отдельных земель и королевств. Данный учебный предмет представлял собой нехитрую компиляцию из работ Иоганна Генриха Готтлиба Юсти (1720–1771)[811], Георга Генриха Цинке (1662–1729)[812], французских физиократов и пр., составленную Йозефом Зонненфельсом (1732–1817), который впоследствии заслужит славу одного из экспонентов австрийского Просвещения[813]. Главным адресатом курса были разночинцы и служилые дворяне, которым предстояло усвоить цели и задачи реформаторской повестки австрийского абсолютизма и подготовиться к служению общему благу.

Пожалуй, именно преподавание естественного права, а с 1766 года – и политико-камеральных наук отражало степень вмешательства двора в учебный процесс и заинтересованности в его конечном результате. В свое время Г. Клингенштайн отмечала, что специфика австрийской реформы образования заключалась в несравнимо более высокой, чем в германских университетах, доле регламентирующего вмешательства государства (которое диктовало учебные планы, вторгалось в организационные вопросы или произвольно перераспределяло финансы)[814]. В полной мере это утверждение справедливо и для привилегированных дворянских школ. Постоянный контроль и ненавязчивое вмешательство самой императрицы позволяли корректировать образовательный идеал иезуитов в нужном двору направлении. Распространение на Терезианум некоторых практик, введенных в реформированных университетах, привлечение к преподаванию светских профессоров, одновременно преподававших на юридическом факультете, говорили о желании создать единую «вертикаль» имперской бюрократии, где подчиненные и их будущие начальники мыслили бы в единой системе координат[815].

Воспитательная компонента образовательного идеала включала в себя в первую очередь воспитание дворянских юношей добрыми католиками. И в этом отношении Общество Иисуса и двор были едины. Однако для последнего не менее важным было обучение юношей столь не любимым иезуитами дворянским упражнениям или ранняя социализация при дворе. Символично, что спустя всего три месяца после начала занятий, 6 января 1747 года, в Шёнбрунне была дана первая аудиенция для юных кавалеров. Каждый из присутствовавших на ней 25 воспитанников (список опубликован в газете Wienerisches Diarium) был допущен к целованию руки[816], что было не столько галантным жестом, сколько символическим актом, скреплявшим узами вассальной верности молодых дворян и государыню. Близость ко двору оттеняла привилегированный статус Терезианума. Мария Терезия, Франц Лотаринский, эрцгерцог Иосиф, его братья и сестры регулярно посещали академию, а молодые люди время от времени приглашались на специальные аудиенции в Хофбург, Шёнбрунн, Аугартен. Исключительное место в ряду этих встреч занимали торжественные публичные экзамены знатнейших воспитанников академии, где присутствовала – лично или через одного из своих официальных представителей – императрица, а также первые лица государства. Как писала газета Wienerisches Diarium, там собиралась как благородная, так и ученая публика[817]. В ходе детально инсценированного экзамена молодые люди не только давали ответы на заранее подготовленные (или спонтанные) вопросы, но и преподносили государыне книги своих учителей, сопровождая акт дарения краткой речью[818]. Рабочими языками были латынь или немецкий, в случае высокородных иностранцев также, в качестве исключения, французский или итальянский. На несколько часов аристократы и профессора символически менялись ролями, что наглядно свидетельствовало о том, какое место отныне ученость занимала в образовательном идеале благородного сословия[819].

Однако Терезианум не только передавал сумму знаний и прививал признаки сословной исключительности, но и воспитывал просвещенного индивида, способного и за стенами alma mater добывать знания, осмыслять прочитанное, стремиться к расширению кругозора. Для этого руководство коллегиума содержало штат высококвалифицированных профессоров и постоянно совершенствовало учебные планы. В коллегиуме была первоклассная библиотека, основу которой составило книжное собрание покойного лейб-медика императора Карла VI (1711–1740) – Пия Николая Гарелли (1675–1739). Минералогию и нумизматику юноши изучали по собраниям минералогического и нумизматического кабинетов. На территории дворцового комплекса Фаворита был разбит учебный ботанический сад[820]. Особую известность приобрел физико-математический музей, оснащенный всевозможными приборами, где силами воспитанников для публики регулярно устраивались демонстрации опытов. Популярностью пользовались эксперименты по извлечению электричества[821]. Воспитанники играли в любительских спектаклях, и в числе зрителей нередко были младшие эрцгерцоги и эрцгерцогини. Учебный процесс был непрерывен и разнообразен по форме, имея целью и следствием социализацию дворянского юноши.

Молодых людей побуждали путешествовать по стране с целью знакомства с населяющими ее народами, их обычаями, с природными ресурсами и богатствами недр. Венгерский барон Янош Непомук Меднянски (1747–1833) при поступлении на службу сообщал, что по окончании Терезианума за свой счет совершил длительную поездку «по комитатам обширного Венгерского королевства и Славонии, а также через все Трансильванское княжество, Банат и вновь присоединенные области Польши», чтобы «с помощью новых, полученных в дороге достоверных знаний […] стать способнее и пригоднее для государевой службы»[822]. Выпускник коллегиума барон Иоганн Митровский (1757–1799) прославился как страстный путешественник, автор трудов по минералогии, один из которых посвящен описанию окрестностей Везувия[823].

Отцы-иезуиты (и впоследствии пиаристы) прививали дворянам уважение к кабинетной науке, книжной учености, искусствам. Не случайно из стен Терезианума вышло много страстных библиофилов и меломанов, коллекционеров и меценатов. Антон Добльхоф (1731–1812) занимал пост президента Академии изящных искусств, граф Иоганн Коронини-Кронберг возглавлял Сельскохозяйственное общество в родной Гориции, Иоганн Лайхардинг (1754–1797) получил кафедру профессора биологии в Инсбруке. Граф Ференц Сечени (1754–1832) прославился как основатель Венгерского национального музея и Венгерской национальной библиотеки. Страсть к собирательству книг разделяли трансильванский епископ граф Игнац Баттяни (1741–1798), венгерский граф Янош Чаки (1741–1810) – владелец поместья с говорящим названием Sans souci[824], австрийский граф Проспер Зинцендорф (1751–1822). Их младший современник князь Миклош Эстерхази (1765–1832) снискал известность как ценитель прекрасного, меценат и покровитель Йозефа Гайдна. Многие пробовали свое перо в изящной словесности – граф Леопольд Клари (1736–1800), граф Каспар Кюнигль (1745–1814), упомянутый выше Йозеф Ретцер, получивший известность как талантливый поэт.

Законченность образовательному идеалу придает его социальная компонента, суть которой была в поощрении лояльности в подданных и прежде всего в элитах монархии. Именно поэтому преимущественным правом при зачислении в коллегиум/академию пользовались дети заслуженных перед династией и двором родителей, сыновья губернаторов провинций, глав центральных и местных ведомств, боевых генералов, но также скромных, своей безупречной работой заслуживших протекцию высокого начальства чиновников среднего звена. Эта практика обеспечивала стабильность, преемственность и предсказуемость процессам формирования и воспроизведения придворного общества, управленческой (в меньшей степени дипломатической или военной) элиты.

Было бы ошибкой идеализировать образовательный стандарт, предлагавшийся в Терезиануме, или оценивать его по меркам современных ему (прежде всего германских протестантских) университетов[825]. Учебный план сознательно не перегружался лишней информацией, но сбалансированно знакомил воспитанников с началами различных наук. Как позднее выскажется российский министр народного просвещения граф Алексей Кириллович Разумовский (1748–1822), талантам надлежит открыть дорогу в университеты, «где науки преподаются во всей обширности»[826]. Терезианум же соединял врожденное благородство с грамотно дозированным ученым превосходством.

1784 год: смена парадигмы

Вступление на престол Иосифа II (1780–1790) в 1780 году означало формальный разрыв со многими практиками предшествующей эпохи. В то же время правы и те, кто указывает на элементы преемственности. Неустанной заботой императрицы была оптимизация затрат на нужды образования. Так, слияние[827] Терезианума с Савойской академией было продиктовано не чем иным, как стремлением путем организационного укрупнения обеспечить бережное расходование имевшихся в наличии средств. Линия на рачительное инвестирование в образование при Иосифе сохранилась, но испытала воздействие неприязненного отношения – самого императора и его ближайшего окружения – к закрытым привилегированным школам. Иосифа тяготили обязательные аудиенции дворянских воспитанников с неизменным целованием руки и выслушиванием заученных речей. С гораздо большим удовольствием он еще в бытность свою эрцгерцогом посещал вместе с отцом физические опыты в музее Терезианума или экзамены по турецкому в Академии восточных языков[828]. Под предлогом траура по императрице Иосиф II в 1781 году поспешил отменить аудиенции для воспитанников венских закрытых школ. На следующий год он повелел юношам в стенах академии носить одежду, купленную родителями, а для появления на публике обзавестись скромным черным сюртуком[829].

Йозефинистский образовательный идеал заключался в создании национальной школьной системы, где на всем пространстве Австрийской монархии действовали бы единые правила зачисления в учебные заведения и равные условия для школьников с одинаковой успеваемостью из разных земель. Его воплощение в жизнь потребовало жесткой экономии и отказа от закрытых привилегированных школ, нарушавших эгалитарные принципы новой образовательной модели. Единомышленниками императора выступали президент Учебной комиссии Готфрид ван Свитен (1733–1803)[830], в прошлом сам питомец венского Терезианума, и куратор академии барон Эммануэль Штильфрид (1725–1794). Первый находился под влиянием филантропических педагогических идей Жан-Жака Руссо (1712–1778), Иоганна Бернхарда Базедова (1704–1790) и Иоганна Генриха Песталоцци (1746–1827), считая, что ребенка необходимо вырвать из гнетущей среды закрытых школ и вернуть в семью, к любящим и заботливым родителям, которым предстояло наилучшим образом организовать его (не обязательно исключительно домашнее) образование[831]. Второй показал себя умелым организатором и грамотным хозяйственным руководителем еще в бытность директором объединенного Ольмюцко-Брюннского конвикта, где с успехом ввел меры жесткой экономии[832].

В канун 1784/85 учебного года, 1 августа, был опубликован декрет, в котором, в частности, говорилось: «В общественных воспитательных домах, где совместно проживает столь большое число юношества различных дарований, настроений и склонностей, нет никакой возможности обращать внимание на способности или слабости, на особенности темперамента отдельных [воспитанников], и со всеми обращаются по единообразному плану». Отныне родителям предлагалось «иметь детей перед глазами и самим определять их образование». В этом властям виделось то преимущество, что «дворянское юношество станет изучать науки в открытых университетах и лицеях, где сможет выделиться на фоне прочих сословий не иначе, как отличной успеваемостью»[833]. Во исполнение декрета все специализированные дворянские академии и конвикты были закрыты, их воспитанники по желанию родителей переведены во всесословные гимназии или университеты. Принадлежавшие венскому Терезиануму обширная библиотека, дорогостоящее оборудование для проведения физических опытов, коллекции минералов, гербарии и пр. были переданы другим учебным заведениям, а здание отошло к Инженерной академии.

По замыслу императора, каждый юноша, достигший соответствующего возраста, имел право учиться в любом учебном заведении монархии Габсбургов по своему выбору, если его успеваемость и прилежание, подтвержденные официальным аттестатом, соответствовали требованиям выбранного им учебного заведения. Основанием получения стипендии единственно мог служить аттестат с отметками за успеваемость и прилежание. Стройная и логичная система, предвосхитившая направление развития народного просвещения, не была введена в полном объеме из‐за непродуманности и поспешности реформы и неготовности чиновников и педагогов реализовать задуманное. Закрытие десятков школ, сложновыполнимые бюрократические формальности с выплатами стипендий (их называли «ручными», потому что они выплачивались строго в руки), растерянность родителей, с трудом ориентировавшихся в новых правилах, – все это привело к сокращению числа учащихся, увольнениям преподавателей, перебоям с финансированием. И, что немаловажно, элиты монархии потеряли пользовавшиеся доброй репутацией школы, где их дети заводили дружбу, делали первые самостоятельные шаги при дворе, совершенствовались в началах наук.

Именно поэтому осенью 1797 года началась вторая жизнь венского Терезианума, и, как прежде, родители прилагали все усилия, чтобы их сын был зачислен в прославленную школу. Венгерский граф Йожеф Фештетич, племянник (к тому времени покойного) барона Штильфрида, не успевший поступить в Терезианум по причине его закрытия, писал матери: «Я не смог добиться поступления детей в Терезианский коллегиум, ибо все стипендиальные места уже заняты, но император обещал мне первую же вакансию. Тем не менее, поскольку не в моих интересах мириться с тем сомнительным образованием, которое они получают в настоящее время, я нашел еще один способ достигнуть цели, о нем я буду иметь честь сообщить Вам подробнее по приезде»[834].

* * *

По итогам первых четырех десятилетий своего существования венский Терезианум успешно воплотил в жизнь образовательный идеал эпохи Марии Терезии: сведущий в науках придворный или высокопоставленный государственный чиновник. Что касается реализации этого идеала на практике, то здесь оценить степень успешности сложнее. Ведь 1128 выпускников Терезианской академии рассматриваемого периода представляли собой довольно пеструю группу. Полный курс обучения в коллегиуме/академии был рассчитан на 10 лет (три года начальной школы, затем классы риторики и поэзии, два года философии и для желающих три года юриспруденции). Однако мало кто проходил все ступени обучения в стенах коллегиума/академии. Длительность пребывания определялась рядом обстоятельств: предпочтения родителей, финансовые возможности семьи, наличие дополнительного финансирования. Поэтому чаще в Терезианум попадали на два-три года, в старшем возрасте, чтобы с максимальной пользой углубленно изучить естественные и точные науки, право, языки и завести полезные знакомства среди соучеников или при дворе. Влияние образовательного идеала в каждом отдельном случае требует более детального биографического исследования.

Итогом царствования Марии Терезии стала разветвленная, профилированная система учебных заведений, способная удовлетворять запросам и финансовым возможностям родителей из различных социальных страт. Роль Терезианума как экспериментальной площадки еще только предстоит оценить. Целый ряд дисциплин, которые к началу царствования Иосифа II уже были включены в учебные планы гимназий и лицеев, на рубеже 1740–1750‐х годов преподавались только в Вене. К началу 1780‐х система дворянского воспитания в прежнем виде – когда она исполняла роль эталона и одновременно полигона – сошла с исторической сцены.

В то же время всесословные школы не могли дать социализации в придворном обществе и передачи знаний, навыков и поведенческих практик, отличающих дворянина от простолюдина. Именно этот элемент образовательного идеала XVIII века – где в монархии не было равных Терезиануму – оказался востребован и в следующем столетии: привилегированные учебные заведения прекратили свое существование не раньше, чем дворянство отказалось от сословной исключительности.

Катерина Синдони

Образовательные модели сицилийских дворян в XVIII–XIX веках: колледж Кутелли в Катании

В последние годы история воспитания и образования элит вновь оказалась в центре внимания итальянских историков. Различные исследования посвящены анализу учебных программ для молодых дворян, предметов, которые они изучали, соотношению «классического» и «новейшего» образования (в разное время одерживало верх то первое, то второе, то их различные сочетания), а также дополнительным занятиям в дворянских школах и колледжах и, наконец, образовательным стратегиям, готовившим к использованию власти. Число исследований, прямо или косвенно связанных с этим вопросом, заметно выросло. Кроме ценнейших трудов Джан Паоло Брицци[835], достаточно упомянуть последние публикации Паоло Бьянкини и Моники Феррари[836], монографический выпуск Анналов истории образования и учебных заведений, составленный Лучано Паццальей и Фульвио Де Джорджи и посвященный воспитанию и образованию герцогов, аристократии и среднего класса, а также международную конференцию Формирование элит в Европе от Возрождения до Реставрации, прошедшую в Фодже в 2011 году и посвященную вопросам образования и воспитания знати[837]. Однако при всем своем разнообразии эти работы концентрируются исключительно на североитальянских сюжетах. Работ, посвященных Южной Италии и тем более Сицилии, не существует. По большому счету, историческая реконструкция южноитальянских школ и образовательных учреждений долгое время просто не удостаивалась внимания ученых. Тем более не шло речи об анализе связанных с ними моделей образования.

Существуют специальные работы, посвященные университетам (Орацио Канчила, Джузеппе Джариццо), академиям (Даниэла Новарезе) и коллегиумам, находившимся в ведении иезуитов или иных религиозных конгрегаций. Однако список имеющихся на сегодня исследований становится гораздо короче, если речь идет об истории преподавания в средних учебных заведениях, тем более в средних школах, созданных специально для сицилийских элит XVIII–XIX веков[838].

Поэтому вполне закономерно будет обратить наше внимание на дворянский колледж, открытый в 1779 году в Катании по завещанию сицилийского юриста Марио Кутелли. История колледжа Кутелли и его программа обучения, до настоящего момента не становившиеся предметом изучения со стороны историков образования, представляются интересными по двум причинам.

Во-первых, культурный и образовательный проект, положенный в основу данного колледжа, заметно отличался от прочих планов воспитания и образования элиты, зародившихся на Сицилии XVII века: все они находились под сильнейшим воздействием иезуитской педагогической модели Ratio Studiorum. Кутелли добился того, что его колледж для молодых дворян был светским, подобно аналогичным заведениям при испанских университетах. Кроме того, он позволял ученикам изучать каноническое и гражданское право – дисциплины, необходимые для того, чтобы войти в правящий класс Королевства обеих Сицилий или попасть на университетские кафедры. Это примечательная часть проекта, особенно если учесть, что колледж был основан в Катании, где находился единственный на острове университет, созданный в 1434 году по приказу короля Альфонсо V Арагонского.

Во-вторых, реконструкция истории колледжа Кутелли может оказаться небесполезной, чтобы в общих чертах понять сложную эволюцию самосознания сицилийской знати, связанную с постепенным появлением на острове новых социальных групп – процессом, который особенно ярко проявился в первой половине XIX века. Этот процесс представляется значительно менее линейным и очевидным, чем мы привыкли считать[839].

Настоящее исследование призвано очертить эволюцию колледжа Кутелли и его образовательной модели, хотя серьезным препятствием к этому является нехватка информации о воспитанниках колледжа, об их происхождении и о самой учебной деятельности. К сожалению, документальные источники по деятельности колледжа, хранящиеся в фонде Intendenza Borbonica (интендантство Бурбонов) в Государственном архиве Катании[840], фрагментарны и недостаточно информативны. По этой причине было принято решение проанализировать еще и документы, находящиеся в Государственном архиве Палермо, в фондах Комиссии по народному просвещению и образованию (которая руководила в 1817–1859 годах частным и общественным образованием на Сицилии), в фондах Ministero e Affari generali per Sicilia (Министерство Сицилии по общим вопросам), Real segreteria (Королевский секретариат) и Direzione Centrale di Statistica (Центральное статистическое управление)[841]. Несмотря на обилие лакун, эти документы содержат информацию за период начиная с 1779 года, когда был основан колледж, до 1860-го, когда пришел конец власти Бурбонов.

Эти источники различны по своей природе. В их числе выходившие в разные годы инструкции для администрации колледжа, корреспонденция учебного заведения, его бухгалтерские ведомости, а также правительственные распоряжения и прошения отцов семейств, желавших отправить своих детей учиться в колледж в Катанию. Сведения о колледже, о событиях, связанных с его созданием, о вопросах управления и администрирования удалось найти в исторических исследованиях XVIII–XIX веков, а также в трудах по локальной истории[842]. Впрочем, несмотря на обилие сведений, эти труды не уделяют внимания образовательной модели колледжа Кутелли, в лучшем случае затрагивая эту тему мимоходом. Наконец, некоторые интересные сведения о предметах, преподававшихся в колледже, были почерпнуты из Королевского альманаха Королевства обеих Сицилий (Almanacco Reale del Regno delle Due Sicilie) – правительственной газеты Бурбонов, а также из книжечек с заданиями и результатами ежегодных экзаменов, которые хранятся в библиотеке имени Урсино Рекуперо в Катании.

Главная цель настоящего исследования состоит в том, чтобы, опираясь на реконструкцию истории колледжа и анализ его учебных программ, показать элементы «новизны» в колледже Кутелли по сравнению с иезуитской seminarium nobilium (дворянская семинария) – типом учебного заведения, существовавшего на Сицилии с XVI века. Кроме того, наше исследование ставит себе целью проследить постепенную трансформацию сицилийской аристократии.

Воспитание и образование элиты на Сицилии в XVI–XVII веках и образовательный проект Марио Кутелли

Во второй половине XVI и на протяжении большей части XVII века среди сицилийской элиты доминировала образовательная модель, заложенная Обществом Иисуса. Иезуиты создали обширную сеть учебных заведений на острове, первым из которых был коллегиум в Мессине, основанный в 1548 году[843]. Как и в других иезуитских учебных заведениях в Европе, учебная программа сицилийских коллегиумов исходила из педагогических принципов, заложенных Планом и распорядком учебных занятий в Обществе Иисуса (Ratio atque institutio studiorum Societatis Jesu) и нацеленных на нравственное и религиозное воспитание. Учебный курс (сursus studiorum) состоял из трех классов (infima, media и suprema), в которых преподавались грамматика, гуманитарные науки и риторика. Воспитанники говорили между собой на латыни, а со второго класса изучали греческий, приобретали некоторое понятие об истории (хотя ее курс был перенасыщен нравственными примерами) и начальные знания о науке и религии. Разрешенные книги были «очищены» от всего, что могло бы противоречить христианской религии. Ежедневное посещение мессы, молебны и исповедь были обязательными для воспитанников. Кроме того, в некоторых коллегиумах преподавались философия и богословие.

Если период с 1550 по 1650 год характеризовался широчайшей экспансией иезуитских коллегиумов на Сицилии, то затем последовала стадия «застоя», когда основание новых коллегиумов стало куда более редким событием. Как и в других католических странах по всей Европе, на Сицилии этот «застой» отразил начало крупномасштабного кризиса иезуитского образования. Мало-помалу оно стало считаться недостаточно качественным. Суровой критике подвергались неумеренное использование латинского языка и бесцельная трата времени «на бдения и ненужные штудии»[844] вместо более полезных предметов, помогающих при ведении коммерческих дел или отправлении важных должностей. Дело в том, что интерес к образованию, проснувшийся в среде сицилийской аристократии, совпал с активными дискуссиями между поборниками «классики» и «современности», чистого знания и профессиональных навыков.

Так обстояли дела, когда Марио Кутелли граф Вилларозата (Катания, 1589 – Палермо, 1654)[845] почувствовал необходимость создать в Катании вдобавок к существующему иезуитскому коллегиуму новое учебное заведение для дворян. Граф Кутелли, получивший в Катании ученую степень в области папского и императорского права (Iure Pontificio et Cesareo), был известен своими юридическими познаниями и пользовался глубоким уважением испанской короны. Кроме того, он был судьей в придворном суде Великого двора Испании[846] и автором «самого главного сицилийского вклада в дискуссию о кризисе, вызванном Тридцатилетней войной» – трактата, который содержит не только юридические и политические размышления, но и ряд идей по поводу дворянского воспитания и образования[847].

Разделяя взгляды первого министра Испании графа Оливареса, Кутелли был убежден, что полное моральное и политическое обновление дворянства стратегически важно для поддержания испанского господства как на Сицилии, так и в других испанских владениях на Апеннинском полуострове. С этой целью он считал необходимым запустить масштабный проект гуманистического и юридического образования, дабы «взрастить врожденные добродетели (semina innata virtutum), уже имеющиеся в сердцах отпрысков знатных семей Сицилии»[848].

Именно поэтому в своем трактате Кутелли предложил позаимствовать средства у Церкви и, взяв за образец испанские colegios, создать в Катании колледж для «юных отпрысков обедневших знатных семей», которым было предназначено играть важнейшие роли в королевстве. Необходимо напомнить, что colegios mayores (главные колледжи) были связаны с древнейшими и самыми уважаемыми кастильскими университетами, студенты которых готовились занять важнейшие посты в правительстве. Не забывали при этом и о бедных учениках: коллегиумы при университете Саламанки, важнейшем богословском и юридическом центре Европы, считали одной из главных своих задач дать им среднее образование и обеспечить доступ в университет[849].

Это тяготение к Испании и, в частности, к модели университета Саламанки ясным образом выражает то, что Витторио Шути Росси назвал «утопией» Кутелли – идею, что дворяне Катании должны получить в свое распоряжение культурные инструменты, которые позволят им занять ответственные общественные и государственные должности и «стать правящим классом империи»[850]. Подобный культурный багаж, в первую очередь право, был тем более необходим, что XVII век был «эпохой генеалогий, манипуляций древностями и подделками, „мастеров“ по изготовлению славы», то есть мошенников, составлявших на заказ бумаги, подтверждавшие принадлежность к благородному сословию, и дворяне из Катании особенно беспокоились о том, как защитить свои титулы, а вместе с ними и владения[851].

При жизни Кутелли не пошел дальше намерения учредить колледж, но по завещанию от 17 сентября 1654 года он оставил ему сумму денег, обеспечивавшую немалую ежегодную ренту, а также большой дом в Катании. Кутелли указал, что колледж для дворян должен быть устроен по испанскому образцу, подобно одному из колледжей города Саламанка, и нацелен на изучение «канонического и гражданского права, [чтобы] иметь подданных, достойных участвовать в судах Великого двора и занимать другие достойные должности, [а также] преподавать право». Кроме того, по завещанию Кутелли колледж создавался как светская организация, и его основания ни в коем случае не должны были подвергнуться изменениям, даже из «благочестивых или благочестивейших» побуждений[852].

Колледж должен был находиться под покровительством епископа Катании, назначавшего декана. Круг учеников школы был ограничен. Бесплатные места в первую очередь предоставлялись прямым потомкам самого Кутелли, затем отпрыскам древнейших аристократических семейств Катании, а в случае их отсутствия – юным отпрыскам семей, «возведенных в дворянство после 1600 года», то есть тем, чей род имел за плечами менее ста лет членства в благородном сословии[853].

Кутелли в своем завещании запретил шелковую одежду, приказав всем ученикам носить униформу, «сделанную из простых тканей […] и […] береты и шапочки с четырьмя шнурками, какие обычно носят в Испании». Он также позволил ученикам оставаться в колледже, «пока у них не будет должности, а также желания жениться или принять сан»[854]. Предписанная им студенческая униформа была создана по модели, распространенной в Саламанке: согласно уставу 1561 года, ученики были обязаны носить простую униформу, состоявшую из «плаща, мантии и берета» – шерстяных или полотняных. Тем самым запрещалось использование роскошных тканей вроде шелка, а также золотых или серебряных украшений[855]. Считалось, что богатство и роскошь не означали знатности или важного общественного положения, а следовательно, не могли считаться достаточно эффективными инструментами, чтобы узаконить господство дворянства над другими общественными классами. Самыми эффективными инструментами поддержания традиционной социальной стабильности были добродетель (virtù) и обращение к дворянским идеалам. Кутелли не понаслышке знал, какой роскошью и изобилием окружили себя сицилийские дворяне, не умевшие иначе выставить напоказ высокое положение своей семьи, и к каким последствиям это привело: большинство знатнейших семей Сицилии оказались в долгах[856]. Поэтому его заботил вопрос о том, как добиться, чтобы обедневшие дворяне Катании тоже могли занять видное место в обществе. Использование «бедной» униформы подразумевало решающую трансформацию образа мыслей этих дворян, необходимую, чтобы пережить общественные изменения и сохранить свою ведущую роль.

Колледж Кутелли в XVIII–XIX веках

Прошло более ста лет с тех пор, как Марио Кутелли составил свое завещание, и в 1779 году в величественном здании, которое спроектировал Джован Баттиста Ваккарини (Giovan Battista Vaccarini), ученик Ванвителли (Vanvitelli), в старинном квартале Чивита, расположенном в самом центре Катании, открылся дворянский колледж Кутелли. Такая задержка в осуществлении завещания Кутелли была вызвана двумя причинами. Во-первых, Катания и ее жители пережили в 1693 году разрушительное землетрясение, после которого сложная задача восстановления города оттеснила все другие проекты. Во-вторых, исполнению воли покойного мешали сложные отношения двух издавна соперничавших социальных групп: светской элиты, состоявшей в основном из дворян, и религиозной элиты, отчаянно боровшихся за господство в Катании и, естественно, в ее культурных учреждениях.

Кроме того, в первые три десятилетия XVIII века сицилийская аристократия вообще находилась в глубочайшем замешательстве. Причиной этому был целый ряд династических кризисов, в результате которых на трон Сицилии один за другим взошли француз Филипп V, пьемонтец Виктор Амадей II, эрцгерцог австрийский (под именем Карла VI) и, наконец, испанец Карл III. Утратив связь с испанской монархией, на протяжении веков служившей для них точкой отсчета в вопросах политики, идеологии и институций, сицилийские аристократы растерялись.

Во второй половине XVIII века на острове произошли политические и культурные изменения, которые наконец помогли осуществлению проекта Кутелли. Это стало возможным благодаря изгнанию иезуитов с Сицилии и радикальной трансформации образовательных учреждений, произошедшей в последние десятилетия XVIII века. Реформа была вдохновлена проектами Дженовези, составленными в 1770‐х годах. Кроме того, свою роль сыграли действия нескольких представителей сицилийской интеллигенции, а также меры правительства Бурбонов по регулированию образовательной системы.

Изгнание иезуитов с острова, произошедшее 30 ноября 1767 года по приказу Карла III Испанского[857], положило конец привилегиям Ордена св. Игнатия, позволявшим в свое время иезуитам играть первую скрипку в сфере образования и воспитания элиты и оставлявшим лишь скромную нишу для театинцев и пиаристов[858]. Вместе с тем изгнание иезуитов не могло не привести к кардинальной перестройке сицилийской образовательной системы. Она была выведена из-под контроля клириков и оказалась в ведении государства и под его прямым управлением. Это было необходимо для заполнения ниши, образовавшейся после закрытия примерно тридцати коллегиумов и пансионов, принадлежавших Ордену[859].

Таким образом, с 1771 года в бывших иезуитских коллегиумах в Палермо, Мессине и Катании, где находились «высшие школы», началось создание дворянских колледжей, ставивших целью воспитание юных представителей элиты[860]. В последующие годы сицилийское общество, охваченное реформаторским пылом, вело оживленные дискуссии о новых политических и социальных реалиях и ставило эксперименты, отражавшие культурные веяния из других европейских стран. На острове постепенно начали распространяться теории Локка, Монтескье и Дженовези, и сицилийцы задумались о том, как организовать среднее и университетское образование по новейшим образцам.

Масштабная структурная реформа образования в Катании была осуществлена в 1757–1771 годах, когда епископскую кафедру Катании занимал Сальвадоре Вентимилья (Salvadore Ventimiglia)[861]. Были введены новые предметы, в большей степени отвечавшие духу времени, наняты новые учителя. Реформой были затронуты и университеты, и открытие колледжа Кутелли стало ее частью. Будучи убежден, что колледж, который замыслил граф Кутелли, может стать «ценным инструментом» морального и культурного обновления города, епископ прилагал все усилия для того, чтобы это учебное заведение все же открылось. Наконец, в 1762 году, несмотря на многочисленные конфликты с местными властями, Вентимилья сумел получить разрешение короля на то, чтобы «продолжить труды по учреждению и открытию»[862] (так выглядит формулировка в его отчете Ватикану). С точки зрения епископа, колледж был необходим, чтобы вырвать учебу из «праздной домашней среды», в которой молодые люди обычно готовились к университету. Как полагал выдающийся сицилиец Винченцо Эмануэле Серджо (Vincenzo Emanuele Sergio), полученные подобным образом знания часто были поверхностными, ненадежными, пагубными и в целом недостаточными[863].

Поощряемые Бурбонами и проникнутые духом Просвещения, эти реформы нашли плодородную почву на Сицилии. Позади был непростой опыт австрийского господства, и часть местной знати, менее скомпрометировавшая себя связями с предыдущими режимами и более восприимчивая к новым политическим и экономическим веяниям, исходившим из Франции и Центральной Европы, созрела для осознания своей новой социально-политической роли. Как утверждает Галло, эти дворяне были теперь готовы переквалифицироваться из господствующего класса в класс правящий, а также «сотрудничать с монархией Бурбонов, хотя и с консервативных по существу позиций сохранения собственных привилегий»[864].

Колледж Кутелли начал свою работу благодаря двум указам вице-короля (от 15 июня и от 31 августа 1778 года). Они предписывали «немедленное открытие» учреждения и бесплатный прием туда двадцати «юных дворян» из Катании и Валь-ди-Ното, которых должна была выбирать Королевская учебная комиссия Палермо (Reale Deputazione degli Studi di Palermo)[865]. Указы регламентировали и функционирование двух пансионов, одного в Палермо (Convitto Real Ferdinando)[866] и одного в Мессине (Convitto Real Carolino), которые король брал под свое покровительство, а также содержали Инструкции по порядку и правильному управлению [колледжа] в соответствии с желанием основателя (Istruzioni per la disciplina e per l’amministrazione giusta la mente del Fondatore)[867]. Колледжу были пожалованы 500 золотых в год[868], а также учебные материалы из бывшего иезуитского коллегиума, преобразованного в Школу искусств и ремесел для простолюдинов (Casa di educazione per la bassa gente)[869].

«Новые аристократы» Сицилии понимали потенциал образования и активно поддерживали, по выражению маркиза де Виллабьянки (Villabianca), «школу для настоящих дворян». Они презирали иезуитскую образовательную модель не меньше, чем сами Бурбоны, полагая, что она «не от мира сего», что она не в состоянии вырастить «национальный управленческий класс», способный легитимно править на острове вне зависимости от того, какой король сидит на престоле[870].

Французская революция и последовавшее за ней в 1798 году вторжение наполеоновской армии в Неаполитанское королевство привели к приостановке реформ Бурбонов в образовательной и научной сфере. Это оказало негативное воздействие на большинство учебных заведений Сицилии, продолжавших по инерции работать и в годы английского протектората (с 1811 по 1814). Для колледжа Кутелли эти годы тоже оказались нелегкими. Как указывают документы, несмотря на высокие доходы, колледж с трудом справлялся с организацией регулярного преподавания. Причиной было плохое управление и отсутствие «прочной и надежной системы, обеспечивающей хорошее образование»[871]. Решение проблемы попытался найти король Фердинанд III Сицилийский. В 1789 году он внес ряд изменений в Инструкции[872], а в 1791‐м увеличил число администраторов с двух до четырех[873].

В 1817 году, после Реставрации и объединения двух южных королевств в Королевство обеих Сицилий, король Фердинанд I принял решение отдать все общественное образование на острове, в том числе колледжи «всех общественных классов», под контроль Комиссии по народному просвещению и образованию (Commissione di Pubblica Istruzione ed Educazione)[874]. Несмотря на новые правила, колледж Кутелли по-прежнему имел привилегированный статус, подобно дворянским колледжам в Палермо и Мессине. Хотя по вопросам обучения и нравственности колледж находился под надзором Комиссии по народному просвещению, он продолжал придерживаться «совершенно иных норм, нежели те, что были предусмотрены правилами Комиссии»[875] как в административных вопросах, так и в назначении и смещении преподавателей – согласно его уставу, все это по-прежнему находилось в исключительном ведении декана.

С 1 сентября 1836 и до 1851 года управление колледжем Кутелли находилось в руках «братьев-сомасков» – Конгрегации регулярных клириков Сомаски, основанной Джироламо Миани (Girolamo Miani) в 1534 году, а с 27 декабря 1858 по 1860 год – иезуитов, получивших разрешение вернуться на Сицилию[876].

Учебные программы: традиция и новации

Проанализированные нами источники описывают учебные программы в три различных периода: в эпоху «реформ» (1778–1789 годы); сразу после Реставрации, когда образование находилось в ведении Комиссии по народному просвещению (1818 год); и, наконец, во время управления отцов-сомасков (1836 год). Инструкции, утвержденные в 1778 году, вкратце излагают требования к учебному процессу, действовавшие в первые годы существования колледжа. Кроме того, документ подробнейшим образом описывает каждый аспект типичного ученического дня: пробуждение, минуты молитвы и бдений, приемы пищи, гигиена, дисциплина, досуг[877].

В колледж поступали мальчики в возрасте от 10 до 14 лет, которых отбирали, следуя социальным критериям. Кроме бесплатных мест (piazze franche), предоставлявшихся в соответствии с завещанием Кутелли, в колледже были места и для платных учеников – но только тех, кто мог доказать, что происходит от знатных семей Катании и Валь-ди-Ното – обширной территории, включавшей в XVIII веке нынешние округа Сиракузы и Рагузу[878].

Все воспитанники вне зависимости от того, платно или бесплатно они обучались, проходили последовательно полный курс занятий. Вначале преподавались чтение, письмо и основы грамматики, затем латынь, риторика, итальянский, греческий, французский, география, математика, логика, физика и астрономия и, наконец, гражданское и каноническое право. Кроме того, курс включал уроки танцев, фехтования и верховой езды. Ученики были обязаны ходить на уроки Закона Божьего, а в октябре делали совместные выезды и проводили время за такими занятиями, как игра в мяч и шахматы. Ученики вместе принимали пищу (по два горячих блюда на обед и на ужин, а также фрукты, салат и сыр) и были обязаны носить одинаковую одежду из «скромных» тканей (в соответствии с завещанием Кутелли) и одинаково стричься (хотя они имели право носить парик).

Инструкции, опубликованные правительством Бурбонов в 1789 году, в первую очередь решали административные проблемы, но пересмотру подверглась и учебная программа (cursus studiorum), причем количество «высших наук» было сокращено. Как мы видим из анализа документов, относящихся к следующим годам, уроки логики, физики, астрономии, а также гражданского и канонического права были отменены[879]. Дворяне Катании, поступавшие в колледж Кутелли в первые годы XIX века, оказывались в интернате, где каждая минута их дня была расписана. Ритм задавали моменты общения со старшими (с деканом, учителями и наставниками), а также обязательное присутствие на уроках, выполнение упражнений и т. д. Учебный курс в основном состоял из гуманитарных предметов, ранжированных в соответствии с возрастом учеников, что, впрочем, не сильно отличалось от традиционной иезуитской модели. Нельзя считать новшеством и тот факт, что в колледж Кутелли принимали совсем юных дворян, которых учили читать и писать: хотя иезуитские правила требовали, чтобы дети уже были грамотными при поступлении в коллегиум, сами отцы-иезуиты нередко учили своих воспитанников самым базовым вещам. Не было новшеством и присутствие в программе колледжа таких предметов, как фехтование или верховая езда, – Общество Иисуса, вынужденное удовлетворять «запросы высокопоставленных клиентов, желавших более современного образования»[880], постепенно ввело в некоторых своих коллегиумах так называемые «рыцарские искусства».

В период Реставрации колледж Кутелли следовал Инструкциям для школ, разработанным в 1818 году и утвержденным тогда же Комиссией по народному просвещению[881], а в 1819 году частично пересмотренным новой комиссией, издавшей Систему инструкций[882]. Существенных изменений не произошло. Возраст начала учебы по-прежнему составлял от 10 до 14 лет. Прежними остались как критерии приема в колледж, так и правила, касавшиеся одежды учащихся и их каждодневных обязанностей.

Как и в предыдущем столетии, программа обучения была сфокусирована на изучении гражданского права; она предусматривала разделение учебы на три класса и вдохновлялась популярными трудами Франческо Соаве (Francesco Soave), которые Джованни Агостино Де Косми (Giovanni Agostino De Cosmi) привез на Сицилию из Ломбардо-Венецианского королевства. В первом классе изучались такие предметы, как чтение, письмо, арифметика, итальянская и латинская грамматика, география. Их преподавали по обычной методике, то есть методике одновременного обучения. В числе предметов второго класса были итальянский и латинский языки, история и география. Обучение строилось на «классических» произведениях, таких как Сто писем Цицерона и труды Вергилия и Корнелия Непота, «способных передать не только красоту языка, но и желание подражать им, а также дать понятие о любви к отчизне и об обязанностях человека», а также других текстах «по желанию учителя». Наконец, третий класс был посвящен риторике, углубленному изучению латинских классиков и греческому языку. В колледже были также учителя по французскому языку, танцам, фехтованию и рисованию. Рисование считалось необходимым, чтобы воспитанники «не были лишены знакомства со столь важным свободным искусством, которое учит точности и хорошему вкусу»[883].

Хотя во второй период существования колледжа учебная программа кардинально не изменилась, нельзя обойти вниманием несколько нововведений. Во-первых, латинский язык, хотя и продолжал изучаться, уже не был краеугольным камнем учебной программы, как в иезуитских школах. В частности, Инструкции запрещали входить в «детали латинского языка» при параллельном чтении на итальянском и латинском. Итальянский язык, на котором говорили в классных комнатах и в спальнях, занял первое место и играл ведущую роль в изучении латинского. Нельзя считать случайностью, что учителя колледжа Кутелли, преподававшие основы грамматики «двух языков», взяли на вооружение методику, разработанную Джованни Агостино Де Косми и изложенную в его труде под названием Principi Generali del Discorso (Общие принципы речи), напечатанном в Палермо в последнее десятилетие XVIII века. Principi Generali основывались на «аргументированном анализе номенклатуры и всех связей между итальянскими словами и любым иностранным языком». Они учили сравнивать другие языки с итальянским, что облегчало учебный процесс[884], и состояли из ряда базовых правил, которые было легко выполнить, не прибегая к буквоедству и мнемоническим практикам – изучение языка полностью следовало грамматической логике. В то же время речь шла об общих правилах, которые можно было применять к разным языкам.

Во-вторых, особое внимание уделялось преподаванию географии, которое строилось от «общего» к «частному», а не наоборот, как в большинстве педагогических систем XIX столетия. Целью было пробудить в юных дворянах Катании сильный интерес к своей стране и истории (речь не шла более об изучении Священной истории). «Мировая география», которую изучали по трудам де ла Круа, а также по хрестоматии, составленной аббатом Луиджи Карло Федеричи из отрывков сочинений Гатри, Пинкертона, Мантеля и Мальт-Брюна, преподавалась в сравнении с географией «Катанской земли»[885].

В-третьих, инструкции по преподаванию письма и арифметики очевидно были составлены под влиянием Джона Локка. Эти предметы должны были дать ученикам культурный багаж, который они могли бы использовать в последующей жизни. В число упражнений входило составление «деловых рекомендательных писем», которые должны были храниться в сборнике шаблонов и «изучаться ежемесячно». Кроме того, инструкции предусматривали «практические занятия с числами», такие как «каждодневное хождение за покупками» и «руководство коммерческой деятельностью». Эти инструкции отражают глубокие изменения, пришедшие с административной реформой 1817 года (королевский указ от 11 октября), когда Бурбоны ввели на Сицилии бюрократическую систему по французскому образцу – в континентальной части королевства она была учреждена еще Иоахимом Мюратом в годы наполеоновского господства. Инструкции обращаются к «добродетельной» аристократии, сознающей свои потребности и способной самостоятельно решать любые, самые мелкие вопросы.

В 1836 году руководство колледжем взяли на себя монахи-сомаски, введя ряд изменений в учебную программу, в том числе и довольно существенных[886]. Религия теперь стала «важнейшим предметом», необходимым для хорошего образования знатных воспитанников. Как следствие, учебная программа уделяла особое внимание Закону Божьему и изучению «евангельских принципов» «при помощи бесед, соответствующих уму учеников». Вдобавок к обычным ежедневным молитвам ученики были отныне обязаны дважды в месяц, а также во время главных религиозных праздников «очищать свои сердца исповедью»[887]. Как и ранее, программа включала в себя изучение истории, географии, гуманистической литературы и арифметики – все эти предметы считались необходимыми для будущего изучения «природы, учений о мире и моральных наук».

Воспитанников одновременно учили итальянскому, французскому и латинскому языкам. Латынь изучали как «язык предков» и язык «священного и мирского знания». Другими словами, латынь представала не мертвым и не иностранным языком, но «живым и достойным уважения»[888]. Монахи-сомаски отводили латыни меньше места, отдавая приоритет математике и современным языкам – предметам, которые были более необходимы по экономическим причинам и которые, как считалось, были полезными при решении любым дел. Раз в неделю воспитанников наставляли в «хороших манерах», что было необходимо для того, чтобы «расположить людей и приобрести их доверие и любовь, не выходя за границы справедливости и вежливости»[889]. Другими словами, воспитанники приобретали важнейшие навыки, позволявшие установить прочные социальные связи.

Учеба в классе перемежалась уроками верховой езды, танцев, музыки, рисования, каллиграфии и фехтования, а также играми – в бильярд, шашки, шахматы, домино и теннис. Кроме того, в ходе обычных осенних каникул, продолжавшихся больше месяца, ученикам было позволено играть в петанк, в испанскую игру с кольцами под названием «арголлас», в «паллоне» (то есть в мяч) и другие игры.

Внутри колледжа ученикам выделяли спальни, объединяя их по возрасту. Дисциплинарные правила были очень строгими. Ученикам не разрешалось иметь при себе деньги, они могли обедать с родителями всего четыре раза в год при условии обязательного сопровождения родственником или другим уважаемым человеком как на пути к родителям, так и на обратном пути.

В последующие годы в преподавание в колледже было внесено несколько поправок, призванных приспособить образование к новой эпохе. В 1838 году по предложению Провинциального совета Катании в колледже было восстановлено преподавание публичного права[890] – важнейшего предмета для тех, кто стремился к дипломатической, административной или судебной карьере и нуждался в культурном багаже, затрагивавшем «общественные вопросы». В 1839 году был снижен возраст поступления в колледж: теперь сюда принимали детей от 8 до 10 лет. В 1840 году было введено преподавание химии и игры на скрипке. В 1841 году была учреждена восьмилетняя школа чтения и письма по методу взаимного обучения Джозефа Ланкастера[891]: этот факт говорит о том, что число учеников в колледже Кутелли в эти годы было очень велико. Наконец, в 1842 году класс философии и арифметики был разделен на два класса[892].

Однако самая главная перемена касалась условий зачисления в это учебное заведение. Уже в 1839 году колледж, ранее ставивший своей задачей только образование молодых дворян, открыл свои двери отпрыскам «богатых людей, таких как магистраты, должностные лица, юристы и другие выдающиеся граждане Катании»[893]. Спустя несколько лет произошли важные изменения и в правилах, касавшихся одежды учеников. В конце первой половины XIX века, вопреки распоряжениям и пожеланиям Марио Кутелли, ученики получили дозволение носить элегантные униформы – «туника, синие штаны, галстук и шерстяная шапочка […] зимой», «парусиновая блуза с гладким черным кожаным ремнем и штанами из фернандина летом», «шинель, синие штаны, черная ленточка на шее и шляпа […] с лентами и золотыми нитями и цветные перчатки» для «выхода в свет», благородная синяя униформа «с золотым шитьем на воротнике и на плечах, […] с пуговицами желтого металла […], черным атласным галстуком [и] белыми перчатками» для королевских празднеств и важнейших религиозных праздников. Кроме того, ученики имели теперь право носить «рубашки с золотыми или перламутровыми пуговицами или булавками»[894].

* * *

С точки зрения образовательной модели колледж Кутелли в значительной мере следовал традиции дворянской школы, сложившейся под влиянием иезуитских seminarium nobilium (дворянских семинарий) – учебных заведений эпохи Контрреформации. В основе программы колледжа лежали «гуманистические» дисциплины и обучение владению письменным и устным словом, что считалось необходимым для юных дворян, готовившихся к традиционным престижным профессиям, таким как магистратура, или к новым профессиям – например, к роли главы административного учреждения при правлении Бурбонов или местного муниципалитета. Педагогические практики Ордена бесспорно сыграли большую роль и в обучении выходцев из так называемого «третьего класса», и в выборе книг для преподавания, и в изучении латинского и греческого языков. Даже после своего изгнания с Сицилии Общество Иисуса продолжало влиять на сицилийское среднее образование и, следовательно, на уровне архетипов – на воспитание и образование элит в целом.

Вместе с тем многие составляющие учебных программ, разработанных для колледжа Кутелли, показывают, что сицилийские педагоги внимательно следили за тем водоворотом идей, который охватил Европу в конце XVIII столетия. Действительно, хотя на Сицилии все еще было широко распространено мнение о том, что «нет другого способа дать людям образование, кроме как научить их латыни» и что воспитание немыслимо «без изучения латинской грамматики»[895], в колледже Кутелли латинский язык уже не был ни «основой образования», как в прошлом, ни главным средством общения в классной комнате, ни основным предметом сочинений, декламаций и упражнений на память, хотя и сохранял бесспорную важность в учреждении, в первую очередь нацеленном на подготовку будущих юристов.

Не была латынь более и отправной точкой для изучения современных языков и необходимым элементом любой образовательной деятельности вообще. Теперь ее место занял итальянский язык. Он воспринимался как необходимый для «одновременного» изучения латыни и греческого, которые считались языками сицилийской традиции, а следовательно, живыми языками. Более того, использование в числе учебных пособий Principi Generali del Discorso Де Косми указывает на особое внимание к методам изучения языка. Дело в том, что кроме указаний для педагогов книга Де Косми несет в себе идею, что преподавание иностранных языков должно иметь своей целью не обучение, а формирование человека. Другими словами, главная задача была не в том, чтобы помочь воспитаннику освоить особые лингвистические термины и грамматические структуры языка и научиться их использовать, а в том, чтобы натренировать его ум, помочь ему достичь мастерства, работать с его «сердцем», его силой воли и его моральным духом.

Введение в учебную программу колледжа Кутелли истории и географии тоже является элементом обновления. Более не считавшееся «подозрительным» из‐за неизбежных связей с «политическими вопросами», изучение этих дисциплин всячески поощрялось, особенно когда речь шла об истории «родной земли». Если же мы оставим в стороне педагогические аспекты, необходимо подчеркнуть, что все повороты в истории колледжа Кутелли, все трудности, с которыми он столкнулся и которые мы постарались здесь в общих чертах изложить, свидетельствуют о процессах обновления Сицилии и ее дворянства, не прекращавшихся на протяжении двух столетий. XVIII век, когда был основан колледж, не просто очень сильно отличался от предшествующего столетия, когда Кутелли составлял свой образовательный проект, но стал временем вступления сицилийского общества в эпоху модерна.

Дворяне Катании, которым Кутелли адресовал свой амбициозный проект, реагировали на столь сложный переход быстро и с энтузиазмом, сумев при помощи нескольких ценных союзников создать на редкость успешный колледж. Однако как показали изменения, произошедшие в правилах приема в колледж в 1839 году, в XIX веке дворяне отступили под натиском «новых» активных властных групп, взявших под контроль местную администрацию, а также среднего класса. Таким образом, история колледжа Кутелли, похоже, противоречит идее Арно Джозефа Майера (Arno Joseph Mayer), утверждавшего, что дворянство упорно оставалось центральным элементом европейского общества на протяжении всего XIX столетия. Что с трудом поддавалось искоренению в Катании в эпоху «длинного» XIX века, так это архетипическая аристократическая модель, то есть убеждeнность в том, что социальные достижения были неотделимы от дворянского титула. Свидетельство тому – замена «бедной» униформы, завещанной Кутелли, на изысканную и украшенную «вышивкой – маленькими королевскими лилиями»[896], появившуюся, как только в колледж прорвались представители восходящих социальные слоев.

Накануне присоединения Сицилии Савойской династией уже мало что оставалось от первоначального проекта Марио Кутелли, который Шути Росси справедливо назвал утопией. Мало что сохранилось и от того аристократического социума, высочайшим и «ярчайшим» воплощением которого должен был стать колледж Кутелли. В 1861 году, когда объединение итальянских земель завершилось, встал вопрос о судьбе колледжа Кутелли. Королевский инспектор Сальваторе Майорана (Salvatore Majorana) формально подтвердил, что образовательная модель, предложенная Марио Кутелли и получившая поддержку важнейших представителей сицилийской интеллектуальной элиты XVIII века, Сальваторе Вентимильи и Джованни Агостино Де Косми, уже не соответствует требованиям времени. 2 января 1861 года инспектор Майорана писал президенту Верховного совета по народному просвещению:

Целью проекта Кутелли было сохранение государства и в первую очередь высшего класса в государстве, включавшего его ближайших родственников. Нападать на его родственников […] было бы несправедливо. […] Что же касается дворянства, которое он хотел облагодетельствовать, об этом уже нет смысла говорить. Дворянство, лишенное своих прежних экономических, моральных и политических привилегий, которыми оно обладало по феодальным законам, уже ничто с юридической точки зрения; оно может быть [лишь] выражением тщеславия. […] Если бы основатель [Кутелли] писал свои правила сейчас, он бы не стал добавлять это условие, которое звучит непрактично и смехотворно[897].

Майя Лавринович

Соединяя «благосостояние с общею пользою»

Классы подготовки домашних наставниц для дворянских детей в Московском воспитательном доме в 1810‐х – начале 1820‐х годов[898]

В статье реконструируется история выпускниц, окончивших класс наставниц Московского воспитательного дома в 1818–1822 годах. Источниковой базой реконструкции является комплекс документов Опекунского совета этого учреждения, хранящийся в Центральном городском архиве Москвы[899]. По завершении обучения они были приняты на службу домашними наставницами детей в семьи дворян провинциальной России, поэтому логика исследования заставила меня обратить внимание на семьи дворян, воспользовавшихся возможностью выписать себе наставницу со столичным образованием. Дворянская образовательная модель определила содержательную часть подготовки наставниц в 1810‐х годах. Образовательные запросы провинциального дворянства сформировали особую социальную нишу для выпускниц Московского воспитательного дома, а те в свою очередь усвоили стандарты знаний и поведения, которых требовал статус дворянина. Это сочетание позволило им найти свое место в жизни.

В силу самого характера используемых источников[900] в начале статьи на первом плане неизбежно оказываются сами воспитанницы и только затем – дворянские семьи, в которые они поступили на службу. Прежде чем перейти к вопросам учебной подготовки наставниц и истории формирования класса домашних наставниц в Московском воспитательном доме, я остановлюсь на общественном и педагогическом контексте его создания. Затронув историю первого выпуска и выпускных экзаменов, я перейду к вопросу о том, как дворяне получали информацию о потенциальных наставницах из Москвы, а в завершающей части статьи прослежу их перемещения наставниц между семьями.

Общественный и педагогический контекст создания класса наставниц

История домашнего образования была предметом активного изучения в конце XIX – начале ХХ века и вновь стала привлекать внимание исследователей начиная со второй половины 1990‐х годов[901]. В силу закрытости самой сферы домашнего образования основные источники, проливающие свет на это явление, – мемуары и личная переписка. О. Ю. Солодянкина[902] и Н. Л. Пушкарева[903], плотно работавшие с подобными документами, вычленили основную проблематику и отчасти также ключевые мифологемы, связанные с данной сферой. Вплоть до сегодняшнего дня постановка вопроса о домашнем образовании дворян подразумевает обращение к теме французских гувернеров[904]. Действительно, определение к детям домашнего учителя – одного или нескольких по разным предметам – было самым обычным, хотя и не всегда финансово доступным способом обучения дворянских детей. Дело в том, что екатерининские всесословные школы были не слишком привлекательными для дворян, а в обучении девочек полагали необходимым делать упор на словесность и рукоделие[905]. В итоге вплоть до 20‐х годов ХIX века дворянство предпочитало учить своих детей именно дома[906]. При этом к концу XVIII века вырос профессиональный уровень учителей: он не шел ни в какое сравнение с тем, каким приходилось довольствоваться ранее[907]. Более доступным способом дать детям образование были частные пансионы: дорогостоящие и привилегированные в столицах и более дешевые и хуже организованные – в провинции[908]. Они представлялись наилучшей альтернативой светскому государственному школьному образованию[909].

Благодаря новому школьному уставу 1804 года дворяне к концу 1800–1810‐х годов получают возможность обучать своих детей в гимназиях, открывавшихся в губернских городах. Возникшие, согласно тому же уставу, приходские (одноклассные) и уездные (двух- или трехклассные) училища популярностью среди провинциальных дворян не пользовались[910]. Более того, дворянство не спешило отдавать своих детей даже в гимназии, в том числе и потому, что это были учреждения сугубо образовательные, а не воспитательные; курс обучения в гимназиях считался слишком сложным, преподаваемые предметы – не имеющими практического применения в дальнейшей жизни, а получение гимназического аттестата не давало никаких преимуществ по службе. Новейшие языки, которые считались к этому времени необходимым элементом дворянского образования, в гимназиях не изучались, а социальный состав учеников вызывал беспокойство благородных родителей[911]. С другой стороны, существенную проблему составляла острая нехватка в этот период учителей, способных преподавать ученикам-дворянам. Единственным учебным заведением, готовившим преподавателей для гимназий, а также наставников для частных учебных заведений и пансионов, был Педагогический институт, куда вызывали лучших студентов из духовных семинарий, впоследствии отправлявшихся учительствовать в гимназии. Менее успевавшие оказывались в уездных и приходских училищах. Начиная с 1822 года выпускники Петербургской гимназии, окончившие университет, становились учителями в низших училищах и гимназиях. В 1828 году в Петербурге был учрежден Главный педагогический институт[912].

Проблема нехватки подготовленных преподавателей была унаследована от XVIII века. Еще Христиан Генрих Вольке (1741–1825), сотрудник и соавтор знаменитого основателя «филантропина» в Дессау (1774) Иоганна Бернгарда Базедова, писал, что, приехав в Россию в 1784 году и посетив ряд учебных заведений, включая Сухопутный шляхетный корпус, он вознамерился представить план «учебного заведения, назначенного к образованию воспитателей, гофмейстеров, домашних учителей […] а также школьных учителей […]»[913]. Важное свидетельство сохранявшейся среди дворян, в том числе и московских, высокой потребности в домашних учителях – публиковавшиеся в газетах объявления от желающих найти домашних учителей и учительниц[914].

Открытие классов домашних наставниц в Воспитательных домах обеих столиц пришлось на период политического наступления национально-консервативной оппозиции, сформировавшейся в ответ на политику императора Александра I в период Наполеоновских войн 1806–1807 годов[915]. Тон в этой оппозиции задавали вдовствующая императрица Мария Федоровна и ее двор, вместе с общественным мнением отвергшие Тильзитский мир 1807 года[916]: мир с Францией стал «предметом единодушного осуждения всех сословий общества»[917]. Активно поддерживавшая связи с аристократическими семействами и высшими сановниками – критиками союза с Францией, вдовствующая императрица была категорически против назначения Адама Чарторыйского исполняющим обязанности министра иностранных дел в начале 1804 года и вместе со своим сыном Константином и дочерью Екатериной крайне не одобряла поездку своего сына, императора Александра, в Эрфурт в 1808 году[918].

Фигура императрицы и связанный с ней идеологический фон важны потому, что в 1797 году она официально стала главноначальствующей над Воспитательными домами в столицах[919], и ее отношение к подчиненным ей учреждениям было вовсе не формальным. В связи с этим особое значение приобретает тот факт, что в этот период необходимость трансляции юношеству национальной истории и языка, как часть националистического дискурса, рассматривалась как первоочередная задача воспитания и образования. Оказавшийся в центре дискуссий вопрос о влиянии иностранных учителей на юношество имел руссоистские истоки, несмотря на то что идейное наследие Руссо, апостола Французской революции, демократа и к тому же мыслителя, крайне неприязненно относившегося к России, было неприемлемо для русских традиционалистов, в первую очередь для сторонников идеологической программы А. С. Шишкова[920]. Тем не менее близкий к кругу Шишкова С. Н. Глинка видел в Руссо своего союзника в борьбе за «национальное воспитание»: религиозность Руссо противопоставляли атеизму французских просветителей, а его педагогические идеи сближались с традиционными ценностями и педагогикой, направленной на воспитание гражданина, полезного отечеству[921]. Связь «московских консерваторов» во главе с Шишковым с императорской семьей и покровительство, оказывавшееся Марией Федоровной кружку Шишкова – Державина, придавали дополнительный вес их программе в глазах общества[922].

Важной чертой воззрений Шишкова, имеющей значение для рассматриваемой здесь проблематики, был взгляд на политику и культуру как на единое целое. Как следствие, актуальные педагогические воззрения, попавшие на русскую почву через немецкую педагогическую мысль конца XVIII – начала XIX века и развивавшиеся через противопоставление французской культуре, составляли существенную часть националистического дискурса. Ключевой фигурой в истории формирования этих взглядов был Иоахим Генрих Кампе, испытывавший почти религиозное благоговение перед Руссо. А. С. Шишков, следуя логике Кампе, также увязывал представление о народе как нравственной личности с единым языком[923]. Изгнание из России всего французского было необходимым условием для подготовки страны к схватке с врагом[924]. Известные высказывания влиятельных деятелей той эпохи – А. С. Шишкова, Н. С. Мордвинова, М. М. Сперанского – о непрофессионализме и дурном влиянии иностранных наставников[925] были следствием их взгляда на образование как поле реализации идеологических доктрин[926]. Тем не менее слово «французский» выступало в их речах, по мнению А. Л. Зорина, как синоним «чужого», а не «дурного»[927].

О том, что образ иностранца в художественной и мемуарной литературе того времени тенденциозен, пишет В. С. Ржеуцкий, связывая это явление с самоутверждением через оппозицию к образу врага, характерным для эпохи развития национального самосознания[928]. Позднее, в 1816 году, А. С. Шишков, проявлявший интерес к классу наставниц, в письме к императрице Марии Федоровне восхвалял ее начинание «приуготовить собственных своих дядек и нянек […] [как] самое нужнейшее и благотворнейшее для России». Так императрица «поправит ошибку» Петра Великого, который «ввел науки и просвещение, но не взял осторожности не допустить войти вместе с ними духу уничижения»[929]. В глазах Шишкова, который, как министр народного просвещения, одобрял лишь «общественное» воспитание»[930], подготовка наставниц для дворянских семей в Воспитательном доме под крылом императрицы-матери была надежным способом уберечь подрастающее поколение элиты от иностранных влияний. Не знавшие ничего, кроме того, что преподавалось в Доме, наставницы не могли нанести никакого вреда умам благородных отпрысков.

Учебная подготовка наставниц

Формирование классов наставниц в 1809–1812 годах

Первый опыт подготовки классных дам из числа выпускниц воспитательно-образовательных учреждений был предпринят в стенах институтов, входивших в Воспитательное общество[931]. В 1803 году были открыты классы под названием пепиньер (от фр. pépinière – питомник) в Смольном институте, состоявшие поначалу из 12 девиц в благородном отделении, к которым затем прибавили еще шесть учениц в мещанском. В тот момент императрица руководствовалась, скорее всего, лишь утилитарными соображениями, поскольку в учреждениях ощущалась серьезная нехватка классных дам[932].

29 декабря 1808 года императрица объявила Опекунским советам Москвы и Санкт-Петербурга об учреждении классов наставниц в Воспитательных домах обеих столиц. В повелении, состоявшем из 11 пунктов, императрица прямо указывает цель, с которой эти классы создаются: «[…] Я между прочим обратила внимание свое на недостаток, ощущаемый внутри Государства, особливо родителями посредственного состояния, в хороших наставницах для воспитания девиц». С помощью открываемого класса императрица стремилась «по возможности отвратить сей недостаток, или сделать оный менее чувствительным». Формально императрица объясняет создание классов не стремлением заместить иностранных учителей отечественными, а соображениями практической пользы – устройством «будущаго жребия воспитанниц к изысканию средств», – хотя и связывая «их благосостояние с общею пользою»[933].

Согласно этому повелению, в класс наставниц выбирали 25 девочек в возрасте 11–12 лет, умевших «читать и нарочито писать по руски и по немецки» и знавших «первыя четыре правила арифметики». Имевшие родственников воспитанницы и пансионерки в этот класс не зачислялись, поскольку они «неохотно согласятся оставить столицы». Этот пункт подтверждает намерение императрицы удовлетворить в первую очередь образовательные нужды провинциального дворянства. Обучение в классе состояло из двух ступеней продолжительностью по три года каждая. Ежегодно проводились экзамены, а при переходе из одной ступени в другую по истечении трех лет – публичный экзамен[934]. В первом наборе, согласно ведомости переводного «трехлетнего» экзамена 1812 года, было 28 воспитанниц. После перевода 21 из них в старший класс к оставшимся добавили 24 вновь принятые воспитанницы, сформировав таким образом новый младший класс из 31 воспитанницы[935]. Во втором классе последний, третий год, по задумке императрицы, посвящался повторению всего пройденного в педагогическом ключе: «чтобы приучить их объяснять самим то, что оне знают, так как бы сие делали для обучения детей»[936]. Называвшиеся по окончании обучения кандидатками, наставницы могли оставаться в Доме еще год, совершенствуясь в «исправлении должности», то есть готовя к поступлению в класс новых воспитанниц или повторяя пройденное с ученицами младшего класса. За этот год для них должны были приискать места, выбрав из предложений от родителей будущих учеников наиболее выгодные[937].

Императрица Мария Федоровна лично вникала во все вопросы, касавшиеся жизни подчиненных ей учебных и воспитательных заведений. Посредником в этом ей служил секретарь Григорий Иванович Вилламов (1771/3?–1842). Сведения о классе наставниц последний получал от почетных опекунов Московского воспитательного дома: князя Сергея Михайловича Голицына (1774–1859) и вице-адмирала сенатора Алексея Николаевича Саблина (1756–1834). Непосредственно руководил образованием будущих наставниц, наряду с классическими воспитанниками[938], особый инспектор[939]: в 1812–1814 годах – некто Шумов, ставший в 1815 году помощником главного надзирателя[940]. С 1815 года инспектором являлся Федор Иванович Чумаков, преподававший с 1810 года арифметику у классических воспитанников и воспитанниц[941].

С января 1817 года по повелению Марии Федоровны главный надзиратель Воспитательного дома Петр Богданович Шредер вступил в переговоры с профессором Московского университета Юлием Петровичем Ульрихсом (1773–1836) с целью «склонить» его «к преподаванию Энциклопедических уроков кандидаткам»[942]. В конце 1818 года Ульрихс впервые упоминается как инспектор класса[943]. Уроженец Брауншвейга, он начал свою службу в Московском университете в 1807 году с преподавания немецкого языка, в 1817 году стал экстраординарным профессором по кафедре всеобщей истории, а в 1823‐м – ординарным профессором, сменив во главе кафедры Н. Е. Черепанова[944]. Тогда же он оставил руководство наставницами.

Программа Ю. П. Ульрихса по подготовке наставниц

В конце 1817 – начале 1818 года, сразу после своего прихода в Воспитательный дом, Ульрихс провел содержательную ревизию образования в классе наставниц. Он составил Правила для кандидаток и вытекавшее из них Расписание упражнений кандидаток в 1 м отделении приуготовительного класса. В первом документе Ульрихс развивал заложенный в повелении императрицы 1808 года посыл к вовлечению будущих наставниц в практическую деятельность. Расписание упражнений кандидаток было составлено таким образом, что в последний год пребывания в Доме будущие учительницы оттачивали свои педагогические навыки в подготовительном классе и двух классах наставниц[945]. Эти «практические упражнения» имели двоякую цель. Во-первых, кандидатки получали навык обучения детей с разными способностями и характерами[946]. Во-вторых, практические занятия кандидаток, по идее Ульрихса, сопровождались большой внутренней работой: «Всякая из них обязана давать Инспектору отчет в успехе своих занятий, не только в разсуждении воспитанниц […] но и себя самой, чтобы получить от него [Ульрихса] наставление, соответствующее обстоятельствам»[947].

В 1820 году Ульрихс составил расписание занятий для самих кандидаток, в последний год своего пребывания в Доме готовившихся к выпускному экзамену[948]. Раз в неделю им преподавались рукоделие и музыка, а сам Ульрихс занимался с ними «географией или историей» и немецкой словесностью и два раза в неделю читал им «энциклопедию» или «энциклопедические лекции»[949]. Последнее было авторским учебным курсом самого профессора Ульрихса, который он издал в 1820 году под названием Опыт энциклопедического обозрения […] наук[950]. В Опыте кратко излагалось содержание наук по отраслям: словесность, исторические, естественные, математические и философские науки, – причем каждый раздел был снабжен списком литературы на русском, французском и немецком языках[951]. В центре его изложения – философия, призванная «обезопасить» наставниц от предрассудков и «утвердить их в непоколебимом убеждении, что только то достойно нашего познания, что согласно с священными истинами нашей веры»[952].

Учебные предметы

4 февраля 1809 года было утверждено расписание класса наставниц Московского воспитательного дома. Младший класс занимался 41 час в неделю, старший – 43. Самое большое число часов отводилось на рукоделие (8 часов), музыку (6) и французский (5 в младшем, 4 в старшем). В старшем классе прибавлялись история и география по три часа в неделю, а число часов, отводимых на преподавание Закона Божьего, чистописания и рисования, сокращалось с трех до двух[953]. По количеству часов, отведенных на рукоделие, класс наставниц сравним с мещанским отделением Института благородных девиц, где ему были отданы все свободные от наук часы. По количеству же часов, отведенных на языки (13 часов в неделю), класс наставниц, напротив, больше соответствовал благородному отделению Института (18 из 30)[954], причем французский опережает и русский, и немецкий. Такую приверженность французскому языку, который в этот сложный с политической точки зрения момент подвергался стигматизации[955], можно объяснить лишь сохранявшейся традицией дворянского домашнего образования, тем более что еще указом 1782 года французский язык был оставлен исключительно для «домашнего воспитания» для изучения «по собственной каждого воли»[956].

Вероятно, неприятием лишней «учености» для женщин можно объяснить отсутствие в первом учебном плане наставниц 1809 года естественной истории и геометрии. В 1817 году, однако, эти предметы появляются в экзаменационных ведомостях старшего класса, а затем, в 1818 году, и младшего[957]. С учетом этого можно сказать, что программа класса наставниц по общеобразовательным предметам, исключая риторику и логику, соответствовала программе благородного отделения Воспитательного общества благородных девиц[958], и только количество часов, отведенных на рукоделие, отражало их принадлежность к непривилегированному сословию. Таким образом, судя по структуре учебной программы, императрица и Опекунский совет видели задачу класса наставниц в трансляции образовательной модели благородного отделения Воспитательного общества (Смольного института) на широкие дворянские слои.

«Дворянский идеал воспитания» в классе наставниц

Образование, которое получали наставницы в Воспитательном доме, не соответствовало их социальному статусу: выпускницы-сироты, не принадлежащие ни к одному состоянию до выпуска из Дома, получали знания, которые по статусу полагались их будущим воспитанницам-дворянкам. Фактически наставницы должны были выполнять роль своего рода передатчика между институционализированным столичным образованием и семьями провинциальных дворян. В своем повелении об открытии класса императрица прямо говорит, что будущих наставниц нужно «снабдить» «познаниями и талантами, почитаемыми ныне необходимо нужными для благовоспитанной девицы»[959]. Это противоречие уже обращало на себя внимание исследователей применительно к должности гувернантки[960]. По словам исследовательницы женского образования в России Е. О. Лихачевой, получение наставницами, а через них и отпрысками семей «посредственного состояния» подобного образования прямо противоречило идеалу образованной благородной женщины, который транслировался в учебных заведениях для благородных девиц, принадлежавших Воспитательному обществу (Смольном и Екатерининском институтах), и который должен был распространиться на более широкие круги дворянства. Идеально образованная, в представлении Марии Федоровны, девушка должна была отлично говорить по-французски и разбираться в литературе; остальные ее знания должны были быть самые поверхностные[961]. Непосредственным источником этого идеала была, очевидно, книга Отеческие советы моей дочери уже упоминавшегося И. Г. Кампе[962]. Переведенное на русский язык, это сочинение по указанию Марии Федоровны в начале столетия заменило Книгу о должностях человека и гражданина – продукт Екатерининской эпохи – в подведомственных ей учреждениях. Это сигнализировало о смене парадигмы: воспитание «полезных граждан» уступало место подготовке «добрых супруг, хороших матерей и хороших хозяек»[963]. Ученость, по мнению Кампе, бесполезна для женщины во всех отношениях. Она – «подлинная язва душевная» – служит «неприметным препятствием щастливой жизни супружества и хорошаго воспитания и уж погубила премногия фамилии, особливо вышних состояний»[964]. В 1813 году книга Кампе была заменена сочинением Иакова Воскресенского, законоучителя Смольного и Екатерининского институтов. Эта компиляция из правил, взятых из Отеческих советов Кампе, использовалась в классах воспитанниц до конца жизни императрицы Марии[965].

Отметим, что в своем Опыте энциклопедического обозрения Ульрихс прямо полемизирует с этим идеалом:

Все ученые занятия или упражнения в науках должны иметь главною целию исследование истины и образование душевных способностей; следовательно, ученость доставляет нам более или менее пользы по мере того, как усовершенствование наших познаний действует на нашу волю и исправляет нашу нравственность. Вред, который иногда приписывается учености, происходит от злоупотребления оной[966].

Тем не менее Ульрихс включил книгу Кампе Отеческие советы моей дочери в список литературы по предмету «частной политики», изучающей «связи между людьми в общежитии»[967].

Традиционно историки связывали подобную смену парадигмы в женском образовании именно с реформами, проводившимися Марией Федоровной в качестве «главноначальствующей» над Воспитательным обществом[968]. Стоит отметить, однако, что в действительности эта смена произошла еще раньше, в царствование императрицы Екатерины, точнее после учреждения Комиссии о народных училищах в 1782 году. Если в первой половине правления императрица была сторонницей интеллектуального развития женщин с целью подготовки к независимой активной жизни, то после 1782 года ее взгляды на женское образование становятся более узкими и ориентированными на «предписанную» женскому полу роль. Кэролин С. Нэш в своей работе показывает, что эти воззрения близки тем, что проповедовал Н. И. Новиков в своих журналах, в частности в Разговоре Аспазии с Аристиппом о том, прилично ли женщинам быть учеными. Новиков вовсе не рассматривал женское образование как средство сделать женщин независимыми и готовыми к профессиональной деятельности: для него это был духовный (spiritual) инструмент для улучшения женских нравов и качества семейной жизни в России[969].

Выпускной экзамен

Слушательницы класса наставниц первого набора сдали свой первый годовой экзамен в 1810 году[970]. По результатам «трехлетнего» экзамена в мае 1812 года 21 ученица из 28 была переведена в старший класс, а семь остались в младшем как «не удостоенные к переводу»[971]. Первый выпускной экзамен состоялся в июне 1816 года, но сведений о его содержании найти не удалось. Тем не менее известно, что экзамен проходил публично в присутствии почетных опекунов Воспитательного дома, ректора (А. И. Гейма) и профессоров Московского университета, начальницы Екатерининского и инспектрисы Александровского училищ, классных дам и пепиньерок этих училищ и «прочих посетителей»[972]. По результатам экзамена было решено, что шесть учениц «…в приличных наставнице науках и языках столько усовершенствовались, что проведя еще один год в приуготовительных упражнениях к практическому отправлению в домах предположенной им должности […] могут безопасно и к удовольствию публики вступить в свое звание»[973]. Из продолживших обучение в старшем классе 11 были выпущены в 1819 году[974], судьба еще четверых неизвестна.

Сохранились сведения о выпускном экзамене за 1819 и 1821 годы, причем за последний – довольно подробные[975]. Экзамены проходили «открыто», в присутствии уже нового ректора Московского университета (А. А. Прокоповича-Антонского), профессоров, а также директора Коммерческого училища[976]. Наставниц экзаменовали по восьми предметам: Закону Божьему, российской, немецкой и французской словесности, истории и географии, естественной истории, физике, геометрии и музыке, а также «энциклопедии» Ульрихса на французском языке. Некоторые воспитанницы декламировали стихи, другие играли пьесы и пели «дуэт итальянский», демонстрировали свои рисунки и рукоделия[977]. По отзыву опекуна Саблина, кандидатки «оказали отличные успехи» во всех науках, а их «способность к преподаванию того, чему учились, заслужила лестнейшую для них похвалу всех присутствовавших»[978]. Сведения о результатах выпускных и годовых экзаменов подавались на рассмотрение императрице с приложением сочинений и рисунков воспитанниц[979].

Согласно высочайшему повелению об учреждении класса наставниц 1808 года, при выпуске каждая получала «вечноувольнительное» свидетельство. В первые три года она не имела права сменить место службы без ведома Дома, но, находясь под покровительством Опекунского совета, могла «при встречающихся неприятностях просить его заступления»[980]. Дальнейший статус кандидаток определялся высочайшим повелением от 2 октября 1816 года. При выпуске наставница получала 250 рублей «на экипировку» и 50 рублей «на мелочи»[981]. Отслужив наставницей шесть лет и представив «достоверное свидетельство, что в продолжении всего того времени с похвалою исправляла должность по званию наставницы», выпускница имела право на получение от Дома пособия в 300 рублей, положенных на ее имя в Сохранную казну Дома по выходе из него, с процентами за шесть лет[982].

Информирование провинциального дворянства о наставницах и процедура распределения наставниц

Публикация объявлений и ведомости желающих принять наставницу

Публикация объявления в газете была официальным и поначалу единственным способом информирования дворянства о выпуске наставниц. Первое распоряжение о публикации императрица Мария Федоровна издала 2 октября 1816 года. Оно появилось в Московских ведомостях 24 марта 1817 года:

Императорский Московский Воспитательный Дом извещает, что из обученных разным наукам и языкам воспитанниц, окончившие полный курс образования, к практическому исправлению должности наставниц при детях в частных домах по Губерниям приготовлены; почему особы, желающие иметь таковых соответственно их назначению, благоволят после наступающей Пасхи относиться в Московскую Экспедицию о воспитанниках обоего пола, для условий, на коих те наставницы могут поступить к ним[983].

Экспедиция, собрав «достоверные сведения о благонадежности тех особ» и о предлагаемых ими условиях, включая расходы на проезд, представляла об этом императрице[984]. Распоряжением от 23 января 1819 года Мария Федоровна скорректировала предыдущее и велела публиковать о наставницах «заблаговременно», «[…] дабы не случилось, как ныне было, что [наставницы] проживают понапрасну в ожидании решительных отзывов»[985]. По всей видимости, «понапрасну» проживавшими были шесть воспитанниц, окончивших курс в 1816 году, но остававшихся в Доме до начала – середины 1818 года. Четверо из этих выпускниц в 1817 году действительно просили императрицу остаться еще на год в Доме[986].

Новое объявление было опубликовано 9 апреля 1819 года, ко второму выпуску. Срок подачи просьб продлевался со дня публикации до 15 июня, а текст объявления содержал указания о том, какие именно сведения должны быть отражены в прошении: пол и возраст детей (а значит, наставницы могли обучать не только девочек, но и мальчиков), предлагаемая ежегодная плата наставнице, а также и обязательства

стола с семейством своим, прислуги, места жительства, принятия на свой щет издержек на проезд из Москвы до онаго, в препровождении надежной сопутницы и обратного доставления по прошествии года, естьли не будет общаго согласия оставаться долее в доме принимающаго[987].

Объявление о третьем выпуске вышло 9 марта 1821 года[988] и было идентично объявлению 1819 года.

Объявления 1819 и 1821 годов задали содержание дворянских прошений, которые, в свою очередь, легли в основу составленных в Доме ведомостей о дворянах, желающих принять к себе в дом наставницу для детей. Сами прошения не обнаружены, а ведомости содержатся в делах о выпусках 1819 и 1821 годов. Оригиналы ведомостей отправлялись императрице[989]. В 1819 и 1821 годах поступало не менее 16 запросов. В 1821 году заявки впервые поступили с «назначением имен кандидаток самими просителями». Это значит, что информация о готовившихся к выпуску кандидатках распространялась уже не только через официальную прессу, но и по неофициальным каналам: благодаря рекомендациям наставниц выпусков 1816/1818 и 1819 годов, уже служивших по соседству или у родственников авторов заявок[990].

Распределение наставниц по семьям и оплата их труда

В фонде Московского опекунского совета можно найти документы о том, как происходило распределение трех первых выпусков наставниц. Первый выпуск последовал в 1816, а распределение этих наставниц – в 1818 году. Следующие выпуски состоялись в 1819 и 1821 годах. Все шесть первых выпускниц с позволения императрицы оставались в Доме для «повторения наук Энциклопедическим образом» вплоть до середины 1818 года[991]. Объявление о них было опубликовано в Московских ведомостях в марте 1817 года, а к августу 1818 года пять из шести наставниц получили места[992]. Шестая выпускница, Надежда Дмитриева, сообщила о выходе замуж, что автоматически лишало ее звания наставницы[993]. В 1819 году были распределены по дворянским семьям 10 (из 11, поскольку еще одна вышла замуж[994]), в 1821‐м – 12 выпускниц, всего 27 наставниц.

По результатам итогового экзамена выпускницы 1819 и 1821 годов делились на «три разбора», в то время как на экзамене 1816 года «разборов» еще не было. В частности, в выпуске 1819 года пять выпускниц относились к первому «разбору», трое – ко второму и трое – к третьему[995]. Администрация распределила их так, чтобы уровень их знаний соответствовал условиям, предложенным дворянами. Три выпускницы первого разбора были определены к тем, кто предлагал 1000–1200 рублей в год, трое второго «разбора» были определены на места с жалованьем в 1000 рублей в год, а трое третьего – к тем, кто предлагал 400, 500 и 700 рублей[996].

В выпуске 1821 года четыре выпускницы относились к «первому разбору», пять – ко «второму» и три – к «третьему»[997]. Поскольку в девяти из 16 присланных на 12 выпускниц заявок были заранее указаны имена желаемых наставниц, прямой связи между результатами экзаменов и предложенной наставницам оплатой не обнаруживается. Исключением стали два случая из тех трех, когда кандидатки третьего разбора были назначены в семьи, не выбравшие заранее кандидатку и предложившие минимальную оплату – 500 рублей в год[998]. Дворяне-заявители, знавшие имя желаемой наставницы, предлагали свои условия, не имея заранее сведений о ее успехах. Поэтому те, кто располагал бóльшими материальными ресурсами, могли оказаться в проигрыше по результатам экзамена и «разбора». Оплата, предлагавшаяся дворянами, не зависела от числа детей в семье: приглашавшие для обучения двоих детей могли предложить и 500 рублей, и 1000, а за четверых – 700 рублей в год[999].Максимальное предложение составило 1300 рублей в год[1000]. Очевидно, что предлагавшееся жалованье находилось в рамках рыночного предложения, хотя и было несколько ниже, чем у столичных гувернанток (у некоторых – в 1,5–2 раза)[1001]. При этом наставницы отправлялись в провинцию, на что соглашались далеко не все учителя, не только иностранцы, но и российские подданные[1002].

Назначения наставниц в дворянские семьи и переходы между ними

Назначения наставниц в 1818, 1819 и 1821 годах

В деле о распределении первого выпуска в 1818 году нет ведомости о дворянах, желавших пригласить к своим детям наставниц. Потому о местах службы первых пяти наставниц можно узнать только по распискам на копиях вечноувольнительных свидетельств, возвращенных в Опекунский совет по окончании их службы[1003].

Согласно ведомостям 1819 и 1821 годов, максимальное число заявок поступило из Смоленской губернии – от шести семей. Четыре заявки поступили из Симбирска и губернии, по три – из Твери и Тверской губернии, Калужской, Воронежской и Курской губерний[1004]. Основная масса прошений пришла от дворян, имевших чины 6, 8, 9 и 12-го классов по Табели рангов (25 из 31)[1005]. Число дворян в военных и гражданских чинах было приблизительно одинаковым. Самый высокий класс по Табели в 1819 году – 4-й (две семьи гвардии майоров), в 1821 году – 6-й (три семьи, из которых две возглавлялись полковницами). В целом в распределении заявителей по чинам в 1821 сравнительно с 1819 годом видно небольшое смещение вниз по Табели. В основном это было рядовое провинциальное дворянство, располагавшее некоторыми финансовыми возможностями для обучения своих детей, но не имевшее доступа к хорошим преподавателям в силу удаленности от столиц или недостатка экономических ресурсов[1006]. Вероятно, именно их имела в виду Мария Федоровна под «родителями посредственного состояния»[1007], и можно поэтому утверждать, что ее усилия достигли цели. Среди подопечных в основном назывались дочери в возрасте до 14 лет, к которым часто прибавлялись племянница, воспитанница или родственница. Сыновья если и указывались, то перечислялись вместе с дочерями[1008]; лишь однажды наставница была приглашена к троим сыновьям[1009].

Списки дворян и предложенные ими «кондиции» императрица утверждала лично, если, конечно, находила условия «выгодными». Уже в августе 1821 года одиннадцать заявителей получили подтверждения о назначении им наставниц[1010]. Подписанные «условия и кондиции» дворяне возвращали в Дом, откуда они отправлялись на подписание императрице, таким образом выступавшей доверенным лицом и патроном наставниц. Согласие кандидатки на эти условия было обязательно: «…что оная воспитанница на то согласна, в том на оной записке своеручно подписалась»[1011].

Случаи «перемены кондиций» со стороны дворян имели место дважды. Приведу один из них. В 1821 году коллежская асессорша Екатерина Александровна Столыпина из Симбирска предложила избранной ею Екатерине Николаевой-Тимковской 1200 рублей в год на шесть лет и единовременное награждение по окончании службы в 1000 рублей за обучение трех дочерей. Однако решением начальства Николаева- Тимковская была отправлена к гвардии прапорщице Грабленовой «по причине знания [ею]… музыки», а к Столыпиной назначена никем не избранная Марья Андреева-Сердобинская второго «разбора». Вероятно, «перемена кондиций» была вызвана заменой кандидатки, поскольку теперь Столыпина сократила ежегодную плату до 1000, а вознаграждение – до 300 рублей. Тем не менее Сердобинская согласилась на эти условия. «Кондиции» Сердобинской cо Столыпиной отправились к императрице и к 14 ноября были ею подписаны, как следует из записи в журнале Совета[1012].

В 1821 году, помимо упомянутой Марьи Андреевой-Сердобинской, еще две не избранные заявителями наставницы, Фатима Иванова и Аграфена Степанова третьего «разбора», получили места по назначению начальства[1013]. Из трех «неудовлетворенных» заявителей в 1821 году коллежский секретарь Николай Матвеевич Нахимов (Смоленская губерния) предлагал «очень хорошие» «выгоды»: 1000 рублей в год за обучение двоих сыновей и племянницы, с повышением на 200 рублей через два года. Однако, писал Саблин Вилламову, Аграфену Степанову «поместить […] на его выгоды не должно бы, ибо ея познания не соответствуют сему месту». В июне 1821 года эти «обстоятельства» были доведены через Вилламова до сведения императрицы[1014], а в августе Аграфена Степанова была назначена к коллежскому регистратору Якову Александровичу Подладчикову в Пензенскую губернию с платой 500 рублей в год для обучения восьмилетних дочери и воспитанницы. Другая кандидатка третьего «разбора», Фатима Иванова, была помещена решением начальства в Смоленскую губернию к коллежскому асессору Ивану Ивановичу Ваулину, предлагавшему за обучение двух дочерей 500 рублей в год без вознаграждения по окончании службы[1015]. В этих решениях видно, что начальство Дома стремилось связать познания наставниц и получаемые ими «выгоды». Несмотря на неважные стартовые условия, Аграфена Степанова смогла сделать очень успешную карьеру. В январе 1823 года в связи с тем, что дочь Подладчикова была отдана в Екатерининское училище, а воспитанница – к ее родителям, Степанова «с общаго согласия» перешла от Подладчикова в дом поручика князя Ивана Андреевича Енгалычева в том же уезде для обучения трех дочерей, с тем же жалованьем и прочими условиями. В апреле 1826 года в Совет поступили сведения о том, что она перешла в том же уезде к губернской секретарше Прасковье Норовой для обучения четверых детей на три года с неизменными условиями[1016]. Таким образом, хотя Степанова и сдала экзамены лишь по третьему «разбору», она оказалась востребованной в Чембарском уезде в течение пяти лет минимум у трех семей.

О высоком спросе на домашних учительниц свидетельствует тот факт, что дворяне были готовы ожидать по нескольку лет. Так, гвардии прапорщица Александра Денисьевна Грабленова (две дочери, 8 и 11 лет), проживавшая в Бельском уезде, прислала заявку еще в 1819 году[1017], но в связи с выходом замуж назначенной ей кандидатки Варвары Фоминой получила желаемую наставницу из следующего выпуска, 1821 года[1018]. К ней была отправлена Екатерина Николаева-Тимковская, и уже не на шесть лет, как просила Грабленова в 1819 году, а на четыре, с платой по 1200 рублей в год вместо первоначальных 1000. В другом случае коллежский секретарь Иван Александрович Полянский из Рыльского уезда Курской губернии, приславший заявку в 1821 году, получил наставницу для двоих сыновей и двух дочерей лишь в 1823 году, и только потому, что наставница Дарья Михайлова из первого, 1816/1818 года выпуска освободилась от службы у помещицы Михалковой[1019].

Мобильность наставниц

Перемещения некоторых (к сожалению, не всех) наставниц между дворянскими семьями возможно проследить благодаря тому, что Опекунский совет утверждал их назначения в первые шесть лет службы. Переходы наставниц были связаны в основном с изменением жизненных обстоятельств в семьях, где они служили, в то время как окончание «курса наук» детьми упомянуто как причина для перехода всего дважды. Несмотря на то что дворяне отказывались от услуг своих наставниц, последние находили новое место, причем некоторые и не возвращаясь в Москву (всего фиксируется четыре случая возвращения наставниц в Дом при смене семьи).

Большинство переходов наставниц между семьями происходило без участия Опекунского совета, а лишь утверждалось им. Такие переходы происходили если не внутри одного уезда (как описанные выше переходы Аграфены Степановой внутри Чембарского уезда), то внутри одной губернии между соседними уездами, а также между граничившими друг с другом уездами соседних губерний. Обращают на себя внимание переходы наставниц в Смоленской губернии между семьями, проживавшими в соседних Бельском, Сычевском и Вяземском уездах (от ротмистра Потемкина – к штык-юнкеру Баранову, от гвардии прапорщицы Грабленовой – к поручице Энгельгардт)[1020].

Переходы наставниц в пределах одной губернии говорят не только о высоком спросе на домашних наставниц среди дворян, но и о том, что внутри дворянских сетей родства и соседства шел обмен соответствующей информацией. В пределах Курской губернии между уездами переместилась Александра Иванова-Кантемирова (1821 года выпуска): от подпоручика Волжина из Дмитриевского уезда в апреле 1826 года «за окончанием наук детей» (один из немногих случаев завершения шестилетнего образовательного цикла) она перешла к губернскому секретарю Аполлону Васьянову для обучения пятерых детей в соседний Рыльский уезд. В этом уезде проживал и коллежский секретарь Полянский, к которому перешла наставница Дарья Михайлова в 1823 году. Между граничившими друг с другом Севским уездом Орловской губернии и Курской губернией (уезд неизвестен) произошел переход Матрены Яковлевой-Логиновской, обучавшей двух дочерей полковницы Болотниковой с 1821 года. В 1823 году ее отпустили «за отъездом г-жи Болотниковой в чужие краи», и наставница перешла в дом помещицы Курской губернии Клеопатры Логофетовой в июне 1823 года, причем с уменьшением жалованья (500 рублей в год против 700 у Болотниковой[1021]).

Лишь однажды в документах прямо указывается, что дворянин больше не в состоянии по экономическим причинам содержать наставницу (и даже собственных детей): Марфа Андреева-Сердобинская, определенная в 1821 году к ротмистру Дмитрию Алексеевичу Потемкину в Смоленскую губернию, «по разстроившимся его Потемкина обстоятельствам по чрезвычайному неурожаю хлеба и за раздачею порученных ей Сердобинской детей» перешла к его соседу – артиллерии штык-юнкеру Баранову, проживавшему в соседнем Сычевском уезде. (Здесь же, кстати, проживало и семейство коллежского секретаря Нахимова, у которого наставницей состояла выпускница Дома 1819 года Авдотья Павлова в 1821–1822 годах. Сама Павлова «по случаю помещения детей в пансион» взята обратно в Дом в ноябре 1822 года)[1022].

Только однажды дворяне высказали свои представления о том, что должна наставница донести до своих воспитанников. Коллежская советница Теплякова обозначила приоритеты так: французский и немецкий языки, рисование, музыка, арифметика и история[1023]. Все эти познания выпускницы демонстрировали на выпускных экзаменах. Отказ от наставницы по недостатку у нее необходимых знаний зафиксирован также лишь один раз: губернский секретарь Александр Яковлевич Рымшин сообщал в Совет: находившейся у него в поместье в Новохоперском уезде Воронежской губернии с июня 1821 года «кандидаткой Авдотьею Алексеевою, получавшей жалованья по 600 руб. в год, он остается довольным, но как она не умеет музыке, а он желает оной обучить детей своих, то и просит дозволить кандидатку сию и по ея согласию возвратить, а вместо оной отпустить к нему Авдотью Яковлеву-Тимковскую на три года с жалованьем по 1000 руб. в год»[1024]. У Рымшина было три дочери 10–12 лет[1025], и он не мог допустить, чтобы девушки не были обучены музыке. Уже в январе 1823 года Авдотья Тимковская отправилась к Рымшину в Воронежскую губернию, а возвращенная от него Алексеева назначалась в дом статского советника Потулова в Тамбовскую губернию с прежним жалованьем в 600 рублей[1026].

Три случая освобождения наставниц от должности связаны с определением детей в пансионы: Екатерининский институт благородных девиц (в Москве или Петербурге) и два частных. В случае помещицы Михалковой это произошло через четыре года службы наставницы, а в случае коллежского регистратора Подладчикова и коллежского секретаря Нахимова – через два года и через один год соответственно после приезда наставниц в их семьи[1027]. Поскольку обе семьи в своих заявках в 1821 году просили определить к ним наставниц на шесть лет[1028], решение об определении в пансион детей в этих двух случаях явно было принято в связи с неожиданно появившейся возможностью – экономической или какой-то другой. Очевидно, провинциальные дворяне все же предпочитали институционализированное образование домашнему, особенно учитывая его дешевизну по сравнению с наймом учителей[1029]. Однако не рассчитывая на доступность этой формы обучения, они в силу необходимости прибегали к услугам наставниц, выращенных под крылом императрицы Марии Федоровны.

* * *

Класс наставниц в Московском воспитательном доме создавался в эпоху, когда потребность в домашнем образовании у дворян была еще далеко не удовлетворена и спрос на домашних наставников оставался довольно высоким. Хотя круг идейно близких Шишкову государственных деятелей и публицистов постепенно насаждал идею о вреде домашнего образования, содержание которого неподконтрольно государству, последнее не имело достаточных ресурсов, чтобы полностью институционализировать дворянское образование. Создание класса наставниц под контролем Марии Федоровны было своего рода компромиссным вариантом. Оказавшиеся в провинции наставницы легко находили себе применение на обширном рынке, каковым было провинциальное дворянство. Своего рода «гарантией» профессионализма наставниц как педагогов могли служить и их столичный статус, и образование, полученное под контролем вдовствующей императрицы, и официальный путь их распределения (через Опекунский совет и публикации в Московских ведомостях). Ориентированная на определенную образовательную модель («[…] снабдить их познаниями и талантами, почитаемыми ныне необходимо нужными для благовоспитанной девицы»[1030]), их подготовка гарантировала им занятость. Выписывая выпускниц Московского воспитательного дома, дворяне стремились реализовать свой запрос на столичное воспитание и образование для своих детей, причем не только дочерей, но и сыновей. В связи с этим наставницы представляли ценность не столько как домашние учителя вообще, сколько как носительницы «правильных» и «полезных» столичных знаний и умений. Этот запрос оказался удачно включенным в националистический педагогический дискурс, поставивший на службу дворянству новый вид образования и «новую породу» домашних учителей.

При Николае I Министерство народного просвещения взяло деятельность домашних наставников под жесткий контроль, что привело к сокращению числа иностранных воспитателей, а домашнее образование со второй четверти XIX века утратило свои былые позиции[1031]. Связанная косвенно с этим процессом реформа Воспитательного дома 1837 года, приведшая к закрытию в нем всех профессионально ориентированных классов, положила конец и подготовке домашних наставниц для дворян из сирот и подкидышей, то есть детей, оказавшихся волею судьбы вне своего «звания».

Для императрицы Марии Федоровны создание класса наставниц было также и способом обеспечить будущее наиболее способных к обучению воспитанниц. В отличие от своих подопечных, получавших сравнительно глубокое, но ненужное им в роли «домашних хозяек» и «хороших жен» образование, выпускницы класса наставниц наряду с выпускницами Повивального института оказались, вероятно, первыми женщинами в Российской империи, имевшими профессиональную подготовку и поэтому способными самостоятельно себя прокормить.

Что говорят нам источники?

Жан-Люк Ле Кам

Надгробные биографии как отражение идеала воспитания немецкого лютеранского дворянства: граф Отто Магнус фон Денхофф (1665–1717)

Лютеранская реформация, провозгласив отказ от католической концепции спасения делами и от всех элементов литургии, связанных с представлением о чистилище, повлекла за собой и существенное изменение погребальных практик[1032]. Это выразилось в совмещении надгробной проповеди, основанной на толковании Священного Писания и отражающей надежду на спасение души верой, с надгробным словом в форме биографии, призванным воздать хвалу покойному и наставить собравшихся на путь истинный, указав им на его благочестивые дела как на пример для подражания[1033]. Представители элиты скоро привыкли к такому формату, усвоив обычай публиковать эти проповеди с приложением биографий, а частные лица и институции – обычай собирать их как образчики вероисповедальной литературы или же как элементы семейных архивов. Десятки тысяч таких брошюр, обычно переплетенные вместе в толстые тома, хранятся в немецких библиотеках и архивах, отражая зарождение, расцвет, а затем упадок этой практики на протяжении двух столетий (1550–1750)[1034]. В первую очередь, разумеется, эти социальные и религиозные практики затрагивали именно высший слой элиты, то есть дворянство.

Исходя из этого, вполне естественно было бы ожидать, что в таких текстах в какой-то степени будет отражен и тот образовательный идеал, который был выработан дворянством, постольку поскольку оно стремилось выступать как образец всевозможных добродетелей и, разумеется, представлять эти добродетели публично. При этом для понимания отраженных в них идеала и практик дворянского образования необходимо учитывать как характер этих источников, так и способы их бытования. Я не стремлюсь в данном случае представить статистический анализ описанных в погребальных биографиях дворянских образовательных траекторий: такая постановка задачи увела бы нас слишком далеко при крайне неопределенных шансах на успех. Вместо этого я ограничусь обсуждением в историко-критическом ключе самой уместности использования подобного источника для описания дворянского образовательного идеала. Чтобы рассмотрение этого вопроса не было чрезмерно абстрактным, я решил использовать в качестве конкретного примера в высшей степени познавательную надгробную биографию Отто Магнуса фон Денхоффа (von Dönhoff).

Я начну с рассмотрения характера данного типа источников, его преимуществ и ограничений с точки зрения изучения истории образования в целом и истории дворянского образовательного идеала в частности. Затем я проиллюстрирую эти положения примерами из выбранного мною надгробного слова и в конце предложу некоторые выводы.

Источники и их особенности

Хотя биографии, содержащиеся в погребальных орациях, давно известны историкам и периодически использовались ими, систематически и в хоть сколько-нибудь серьезных масштабах они до сих пор не изучались. По инициативе Рудольфа Ленца, основателя (в 1976 году) проекта Forschungsstelle für Personnalschriften в Марбургском университете и одного из первых историков, настаивавших на важности изучения надгробных проповедей («Leichenpredigten»), были проведены четыре научные конференции по вопросам использования этого типа источников[1035]. В ходе обсуждений рассматривалось множество потенциальных тем и исследовательских вопросов, от теологии до медицины и демографии, включая литературу, музыку и, разумеется, историю смерти. Однако что касается социальной истории и изучения собственно жизненных траекторий, результаты были скромными. Возможно, причина в том, что эти надгробные речи представляются некоторыми историками недостоверными. «De mortuis nihil nisi bonum [dicendum est]», гласит латинская пословица, «О мертвых или хорошо, или ничего»: исходя из этого, надежность изложенной в таких биографиях информации не может не быть сомнительной[1036].

Как следствие, хотя отдельные исследователи начинают обращать внимание на важность этих источников для изучения истории образования, в целом их использование остается пока на самой ранней стадии. Упомянутая выше конференция в Марбурге позволила лишь затронуть эту тему в самых общих чертах[1037]. Недавняя работа американского германиста Корнелии Н. Мур[1038], вопреки ее заглавию, в основном посвящена характеристикам биографий как литературного жанра, тогда как собственно образованию в ней внимания не уделяется. Говоря шире, некоторые исследователи используют этот источник для рассмотрения отдельных элементов образовательных практик или отдельных социальных групп или социальных ролей: Катрин Келлер описывает практики образовательных путешествий, Свен Тоде – подготовку пасторов и теологов[1039]. Что касается меня, то я пытался использовать эти источники для исследования образования патрициата и детей купеческого сословия в Брауншвейге, а также возможностей для самообразования[1040]. Наиболее широкой по размеру охваченной выборки (559) и набору образовательных практик является мой собственный доклад о муниципальных советниках, представленный на организованной нами конференции немецкой рабочей группы по истории образования в ранее Новое время (Arbeitskreis Vormoderne in der Erziehungsgeschichte), посвященной образовательным траекториям в этот период[1041]. Но так или иначе, все это лишь первые опыты, где мы смогли лишь в самом общем виде затронуть ключевые методологические аспекты, включая проблему фактологической надежности этих источников. Основное внимание уделялось идентификации самих образовательных практик. Поэтому новизна предлагаемого мною в этой статье подхода состоит в использовании данных источников как в качестве иллюстрации образовательного идеала, так и в качестве отражения реальных практик[1042].

Ил. 1. Примеры фронтисписов погребальных ораций в честь Иоахима Лудольфа фон Фельтхайма (Joachim Ludolph von Veltheim, 1707) и Адама Хайнриха фон Пфуля (Adam Heinrich von Pfuhl, 1714). Из собрания Библиотеки герцога Августа в Вольфенбюттеле (S: Alv.: Ni 234(4)2°; Lpr. Stolb. 17839)

Обращение к вопросу об образовании умершего было и в самом деле обязательным элементом надгробных биографий, поскольку проповедники и общественное мнение считали его, наряду с семейной историей и благочестием, одним из ключевых элементов жизненного пути покойного[1043]. Внимание, уделяемое образованию, и степень детализации его описаний в этих текстах зависит от возраста и пола умершего; от оригинальности его образовательной траектории; от наличия у него каких-то особых навыков; от того, сталкивался ли он с какими-либо знаменитостями или оказывался в необычных ситуациях; и, вероятно, от склонностей самого биографа. Но даже с учетом этих различий и неизбежных пробелов и искажений данные документы остаются единственным доступным нам массовым источником и, соответственно, дают редкую возможность для попыток сопоставлений или построения типологии на значимых группах населения.

Сопоставление с другими надежными источниками показывает, что цитируемые в биографиях факты надежны и сомнению не подлежат[1044]. Включение особенно точных деталей (таких, как имена или даты) в тех или иных отдельных эпизодах заставляет нас думать, что фрагменты этих жизнеописаний были приготовлены заранее самими усопшими или их окружением и были основаны на личных или семейных воспоминаниях. Некоторые формулировки, употребляемые проповедниками, также подтверждают эту гипотезу[1045].

Таблица 1. Частота упоминаний отдельных компонентов дворянского образования

Прежде чем приступить к рассмотрению собственно образовательного идеала на данном конкретном примере, необходимо выявить наиболее распространенные элементы дворянского образования. Анализ частоты упоминания различных форматов образования в имеющихся источниках позволяет выделить следующие практики: обучение частными наставниками или гувернерами; обучение родителями или патронами; учеба в латинских школах, университетах и/или рыцарских академиях; образовательные путешествия (Kavalierstour); воинские упражнения; значимые встречи с учеными, различными знаменитостями и монархами; начало службы монарху в качестве пажа и т. д. Мой анализ их распространенности основан на выборке, включающей данные об образовательных путешествиях 201 представителя аристократии и патрициата в различных германских лютеранских землях (таблица 1)[1046]. Я выделил высшее дворянство (или аристократию) на том основании, что, в отличие от низшего и среднего дворянства, оно располагало средствами для получения наиболее дорогостоящего, в частности домашнего, образования, но также потому, что это позволяло ему проявлять свою социальную обособленность, например игнорировать воспитательные учреждения, в которых смешивались разные слои дворян. Именно поэтому высшее дворянство училось в колледже и в университете меньше, чем две другие группы дворянства, и образовательная траектория наиболее часто представленная в этой группе совмещает домашнее образование на уровне академии или коллегиума, за которым следует служба у вельможи или владетельного князя. Патрициат также следует выделить в отдельную группу, поскольку это городское служилое псевдодворянство, вышедшее из древней торговой буржуазии, отличается своей склонностью к получению университетского образования, а услуги гувернера на дому в этой группе, как правило, не упоминаются. Это образовательная модель, близкая к модели буржуазии свободных и интеллектуальных профессий и буржуа, занимающих административные и политические должности. Впрочем, следует отметить, что все эти модели представлены в той или иной степени во всех трех выделенных группах и что наиболее часто встречающаяся в общем среди всех трех групп модель образования (составляющая более трети всех случаев) совмещает домашнее образование, колледж и университет, к которым нужно добавить, конечно, образовательное путешествие, или Kavalierreise. Катрин Келлер провела аналогичный анализ, охвативший 305 молодых дворян из Саксонии: половина из них совершили образовательное путешествие, и 60 % учились в университете[1047]. Судя по этим результатам, сочетание учебы в университете и образовательного путешествия соответствовало идеалу дворянского образования в Германии. Низшие слои дворянства, видимо, тоже разделяли этот идеал, даже если он и не всегда был для них доступен.

Однако отвечать на вопрос о том, что представлял собой идеал образования, лучше с помощью качественных, а не количественных методов анализа. В самом деле, погребальная биография – это прежде всего дискурс: дискурс о жизни, религии, воспитании, успехах, невзгодах и смерти. Помимо фактов, он содержит слова и интерпретации. И слова эти произносились в торжественный момент, когда слушателей приглашали задуматься о жизни и смерти. Вопрос состоял в том, что остается от человека в конце его жизни как напоминание о стадии становления личности. Поэтому, интерпретируя надгробные панегирики, мы должны принимать во внимание не только факты, предлагаемые в тексте, но и то, как автор преподносит их.

В целом надгробные панегирики отражают, конечно, специфически церковный взгляд на жизнь и на общество. Выбор ключевых тем и стилистическая обработка текста были прерогативой авторов, почти всегда представителей клира, которые стремились подчеркнуть христианские качества покойного и роль Провидения. Но в обществе раннего Нового времени и в особенности среди дворянства семейная и социальная принадлежность также рассматривалась как предначертанная Господом. Лютеранские проповедники, однако, по большей части придерживались относительно более оптимистичной доктрины христианского гуманизма, которая допускала способность человека сотрудничать с Господом в воплощении Его воли (доктрина синергии в протестантизме). Задачей оратора было поэтому подчеркнуть в своем выступлении это сотрудничество со стороны умершего, как мы это увидим в приводимых ниже примерах. С другой стороны, пасторы были также и ключевыми фигурами социального механизма и должны были обеспечивать его легитимацию. В контексте погребальных церемоний они также выполняли функцию социальной репрезентации соответствующих групп. Поэтому они должны были оправдывать ожидания и ценностные установки социальных групп, к которым принадлежали покойные, и их выступления должны были соответствовать запросам их высокородных слушателей, присутствовавших на церемонии. Поэтому дворянские надгробные панегирики не могли не отражать и идеал дворянского образования.

В частности, эти нормы и идеалы отражаются в текстах путем включения критических и хвалебных комментариев, которыми авторы сопровождают биографические факты. Анализ этих комментариев требует детального рассмотрения риторических приемов, используемых в исходных текстах: в этой статье мы иллюстрируем их с помощью разбираемого ниже примера. В других текстах мы видим также, как панегирики отражают посредством умолчаний, оправдания или объяснения некоторых отклонений от норм и идеалов, что же именно было нормой и идеалом для дворянства того времени.

Наконец, сам жанр, социальный контекст которого требовал хвалебного тона и выделения положительных элементов биографии, естественным образом выливался в описание идеала соответствующей группы, где конкретный индивид едва ли не оказывался лишь поводом для более общих рассуждений. В самом деле, несмотря даже на оживляющие их детали и анекдоты, эти биографии скорее являются олицетворением определенного класса, пола или профессии и формулируют правила поведения для членов данной социальной группы, подобно тому как это делали произведения в традиционном жанре «зерцала государей» (Fürstenspiegel). Способность и готовность индивида действовать в соответствии с установленными его социальной группой правилами могут быть описаны с помощью хорошо известных понятий, предложенных Пьером Бурдье: габитус, диспозиции и поля[1048]. Эти понятия помогают нам взглянуть на надгробные биографии как на дискурсивное отражение соответствующих социальных механизмов и стимулируют критическое прочтение подобных панегириков. Перейдем теперь к рассмотрению нашего главного примера.

Идеальное воспитание графа Отто Магнуса фон Денхоффа (1665–1717)

Пример графа Отто Магнуса фон Денхоффа (1665–1717) интересен для нас в целом ряде отношений[1049] (ил. 2). Во-первых, он удобен для сопоставления ситуации в Восточной и в Западной Европе и для выявления связей между ними. Хотя граф родился в Берлине, его образовательная траектория привела его сначала в Восточную Пруссию и Польшу, а затем в Нидерланды, Англию и Францию. Изначально Денхоффы были выходцами из Вестфалии, но в XIII веке семья обосновалась в прибалтийских землях Восточной Пруссии, а отдельные ее ветви даже влились в ряды польской аристократии. Лютеранская восточнопрусская ветвь семьи, к которой принадлежал Отто Магнус, в 1633 году получила от императора графский титул. Мать нашего героя, Элеонора Катарина Элизабет (1646–1696), также происходила из древнего баронского, а затем графского рода фон Шверин[1050]. Год спустя после рождения Отто Магнуса его отец, Фридрих фон Денхофф (1639–1696), генерал-майор и камергер на службе курфюрста Бранденбургского, купил имение и замок Фридрихштайн вблизи Кенигсберга (современный Калининград)[1051]. В 1709 году его сын перестроил замок в стиле барокко (ил. 3), и он оставался родовым гнездом вплоть до Второй мировой войны.

Ил. 2. Графы фон Денхофф, отец и сын: Фридрих (1639–1696) и Отто Магнус (1665–1717)

Ил. 3. Замок Фридрихштайн, Восточная Пруссия (Кенигсберг), сооружен в 1709 г. графом Отто Магнусом фон Денхоффом

Вторая причина, по которой Денхоффы хорошо подходят для наших целей, – это статус данной семьи. Хотя Денхоффы и не принадлежали к избранному кругу владетельной аристократии, к рассматриваемому времени они достигли того социального положения и богатства, которые предполагали и даже требовали от них в полной мере реализовать идеал дворянского образования для их сыновей. Представители этого рода отличились на службе сначала курфюрстов, а затем королей Пруссии и на военном, и на дипломатическом, и на административном поприщах. Сам Отто Магнус завершил свою карьеру в чине генерал-лейтенанта инфантерии, как видный министр и член военного совета, а затем, после периода опалы, принял участие в дипломатических переговорах, предшествовавших заключению Утрехтского мира. Кроме того, как и его отец, он был губернатором Мемеля и стал одним из первых кавалеров только что созданного ордена Черного орла.

Ил. 4. Надгробная проповедь и ее автор Даниэль Эрнст Яблонский (1660–1741). Экземпляр проповеди из собрания Библиотеки герцога Августа в Вольфенбюттеле (Lpr. Stolb. 8548)

Его биограф Даниэль Эрнст Яблонский (1660–1741) также был примечательной личностью (ил. 4). Он родился в 1660 году в окрестностях Данцига в семье, которая происходила из Богемии и принадлежала к «моравским братьям»: его отец был проповедником, а его дедом по матери был известный теолог и педагог Ян Амос Коменский (ум. 1670). После учебы во Франкфурте-на-Одере и Оксфорде и периода скитаний по Голландии Яблонский стал в 1683 году проповедником в Магдебурге и в 1685 году возглавил коллегиум «моравских братьев» в польском городке Лешно (Leszno, пол.; Lissa, нем.). В 1691 году курфюрст бранденбургский Фридрих III назначил Яблонского придворным проповедником в Кенигсберге; к 1693 году его влияние в придворных кругах выросло настолько, что он получил перевод в Берлин. Благодаря сохранившимся у него связям с «моравскими братьями» он представлял при дворе интересы польской реформатской церкви и с одобрения курфюрста с 1699 года носил титул епископа «моравских братьев» в Польше. При поддержке Фридриха-Вильгельма I, курфюрста бранденбургского и короля Пруссии, он даже пытался добиться признания за «моравскими братьями» права на апостольское преемство[1052]. Яблонский известен также своими попытками объединить разные ветви протестантизма. Вместе с философом Готфридом Лейбницем он работал над заключением общего союза немецких, английских и швейцарских протестантов. Правда, несмотря на длительные переговоры, преодолеть многочисленные разногласия между ними оказалось невозможно. Он пытался также реформировать прусскую лютеранскую церковь, включая учреждение епископств и заимствования из англиканской литургии, но и здесь не добился успеха.

Яблонский был не только успешным придворным проповедником, но и блестящим гебраистом; он подготовил новое издание Старого Завета на древнееврейском и с 1710 по 1731 год занимал кафедру филологии и восточных языков в Академии наук в Берлине. Вместе с Лейбницем, ее первым президентом, он внес некоторый вклад в основание этой академии в 1700 году под именем сначала Курфюршеского научного общества в Бранденбурге (Kurfürstliche Brandenburgische Societät der Wissenschaften), которое было вскоре переименовано в Прусскую королевскую академию наук. С ее основания и вплоть до своей смерти он занимал в ней различные посты: секретаря (1700–1731), вице-президента и, с 1733 по 1741 год, президента[1053]. Именно занимая должность секретаря академии, он произнес в 1717 году похвальную речь над гробом графа Отто Магнуса фон Денхоффа.

Надгробная проповедь и связанная с ней торжественная речь, произнесенные в рамках погребальной церемонии Отто Магнуса, содержат целый ряд элементов, отражающих идеал дворянского образования[1054]. Остановиться именно на этом тексте меня заставила не подробность и четкость излагаемых в нем деталей, тем более что в данном случае автор как раз скорее ограничивается общими фразами. Напротив, этот случай интересен тем, что образовательная траектория покойного используется здесь именно в дидактических целях. Подобный подход встречается в проповедях довольно часто, но в данном случае он используется с особенным искусством и живостью.

В составленном Яблонским панегирике образовательная траектория героя отражает напряжение между, с одной стороны, тем, что герою было предначертано Провидением и предписано его социальным статусом, а с другой – его способностью соответствовать своему предназначению. Приступая к повествованию о воспитании покойного, Яблонский отмечает:

Хотя нам и не дано решать, когда и от каких родителей нам быть рожденными, и хотя высокое рождение достается нам как случайный шанс или, скорее, как дар со стороны Божественного Провидения, именно от нас зависит, используем ли мы эти преимущества мудро и обратим ли мы на пользу себе все те милости, которые Провидение нам расточает.

И именно так поступил покойный господин граф[1055].

Последующий текст проповедника отражает идеальную картину образования высокородного дворянина. При этом Яблонский раз за разом подчеркивает образцовое поведение покойного и с самого начала дает понять, что идеальное воспитание требует, в известном смысле, и идеального ученика:

Господь щедро одарил его, включая наследственную склонность к благочестию и всему благому, но также и не меньшую живость и исключительную способность к усвоению наук, приличествующих его положению.

Столь щедрые дары не пропали втуне благодаря похвальным усилиям его родителей, их высокографских сиятельств, приставивших к нему усердных наставников, так что, ко всеобщей радости и полному удовольствию, он удовлетворил все их чаяния своими ежедневными успехами в усвоении как пристойных его положению манер, так и приличных его возрасту познаний[1056].

Здесь и далее по тексту биограф упоминает как само собой разумеющиеся несколько элементов образования: роль родителей и гувернеров, а затем частного наставника (имя которого не называется); обучение в компании своих братьев дома, а затем в Польше; вероятную учебу в коллегиуме или дворянской академии в Польше; затем выбор Лейденского университета и предметов, обычно изучаемых дворянами. Все эти этапы, очевидно, подразумевались как необходимые части дворянского образования, и разъяснять их аудитории сколько-нибудь подробно не было нужды:

Итак, когда он выучил достаточно хорошо французский язык, в котором упражнялся ежедневно с самого детства, и получил также в латыни основания, достаточные для того, чтобы практиковаться в ней с большой легкостью, [его родители] сподвиглись передать его в 1679 году [т. е. в возрасте 14 лет] вместе с господами двумя его младшими братьями под наблюдение искусного наставника; итак, он был отправлен сперва в Торн [Торунь], а два года спустя в Позен [Познань] с тем намерением, чтобы он выучил, среди прочего, и польский язык, который мог ему очень пригодиться впоследствии, учитывая наличие у него высокопоставленных родственников в Польше и связанные с этим возможности установить с ними отношения[1057].

Таким образом, биограф настаивает на важности владения иностранными языками, проливая свет на их иерархию и оптимальную последовательность лингвистических штудий в среде прусского дворянства. Сперва французский, изучаемый с самого детства, поскольку он превращается к этому времени в международный язык общения европейской аристократии; затем латынь, необходимая для обучения в коллегиуме и в университете и придающая также некоторый налет гуманитарной образованности, являющейся отличительным признаком элит в целом. Существенно, что, подводя итог первого этапа обучения, Яблонский подчеркивает именно языковые способности и социальные навыки:

Что его намерения увенчались успехом, в полном соответствии с ожиданиями, и что господин граф преуспел благодаря выказываемому им рвению и затраченному им времени, видно из того, что когда через два года он вернулся к родителям, по требованию последних он продемонстрировал похвальную способность изъясняться и писать не только на родном языке, но и, равно свободно, на трех вышеупомянутых языках, и более того, во всех прочих отношениях вел себя так, что [родители] не усомнились отпустить его в 1685 году в Лейден одного, без всякого присмотра со стороны наставника[1058].

Менее явно в этом пассаже отражены характерные элементы родовой идентичности, объясняющие пребывание в Польше как часть стратегии выстраивания семейных и аристократических связей, вероятно в связи с потенциальными возможностями получения должностей: одна из ветвей семьи уже находилась на службе королей Польши, и дед Отто Магнуса был воеводой в Пернау (Пярну) в Эстляндии[1059]. Однако нуждается в объяснении поразительное молчание автора касательно характера тех школ, которые покойный посещал в Торуни и Познани. В большинстве панегириков представителей элиты обучение в том или ином известном заведении или под руководством известных наставников и ученых обозначалось очень четко, как источник престижа и важного жизненного опыта (мы приведем соответствующий пример в заключении).

Возможно, биограф считал, что в случае дворянина столь высокого ранга именно ему должно быть посвящено все внимание, так что хвалебные ссылки на какие бы то ни было авторитеты, кроме королей и принцев, были в данном случае ненужными и бестактными. Этим могут объясняться последующие пассажи, касающиеся обучения в Лейдене, где автор упоминает только изучаемые предметы, но не конкретных профессоров. Но в случае с учебой в Польше автор, судя по всему, сознательно опустил некоторые элементы, наиболее неудобные для него как для протестантского проповедника[1060]. Дело в том, что большая часть польского дворянства вернулась в XVII веке к католицизму; польская ветвь Денхоффов также была католической. Однако дворяне-протестанты не стеснялись, к ужасу своих консисторий, помещать своих детей в католические учебные заведения, если они отличались высоким качеством образования и аристократическим составом учащихся. Торунь, конечно, была по большей части протестантским городом, и там была протестантская гимназия, которую начиная с 1677 года возглавлял довольно видный учитель и историк Кристоф Харткнох (Christoph Hartknoch, 1644–1687)[1061]; вместе с тем с началом Контрреформации ей приходилось конкурировать в городе с довольно нахрапистым иезуитским коллегиумом. Мы не знаем, таким образом, где именно учился Отто Магнус с 1679 по 1681 год. Но в Познани образовательный ландшафт был несомненно католическим. Хотя в городе был и иезуитский коллегиум, с 1681 по 1683 год юный граф, скорее всего, учился в Академии Любранского (Lubrański Academy), программа которой прекрасно подходила для аристократической аудитории и была менее конфессионально заостренной, чем у иезуитов. Дополнительным преимуществом было обучение на польском, что соответствовало пожеланиям родителей Отто Магнуса[1062]. В любом случае компенсировать наиболее проблемные элементы программы позволяло наличие частного наставника.

И действительно, обычай приставлять к отправляющемуся в университет молодому дворянину наставника был довольно распространен. Помимо помощи в учебе, такой наставник должен был также осуществлять и общий надзор и сообщать родителям о проблемах в поведении их сына[1063]. Поэтому готовность родителей отпустить молодого человека без такого присмотра означала очень высокую степень доверия и необычайную зрелость его поступков. Именно поэтому данное обстоятельство и заслужило особого упоминания в панегирике.

В знаменитом Лейденском университете он учился у знаменитых профессоров и с пользой посещал их лекции по географии, истории, политике, математике и праву, заслужив своим прилежанием всеобщее одобрение; но одновременно он не упускал и упражнения, соответствующие его [социальному] положению[1064].

Лейденский университет был бесспорным центром «Республики ученых»: он имел в XVII веке очень высокую репутацию и привлекал студентов со всей Европы[1065]. В годы Тридцатилетней войны он стал излюбленным зарубежным университетом для представителей немецкой элиты: его не затронули военные действия, здесь было немало известных преподавателей, а современная образовательная программа была привлекательной для дворянской аудитории. Перечисленные в панегирике предметы были типичными для молодых дворян: к моменту поступления в университет они уже получали достаточную подготовку в гуманитарных предметах и риторике в латинских школах и академиях и не интересовались изучением философии и теологии на профессиональном уровне.

Что же касается так называемых рыцарских упражнений, то в них молодые дворяне практиковались на протяжении всего времени обучения: высшей точкой здесь было посещение Парижа. В данном панегирике упражнения эти не удостоились специального перечисления, поскольку и так были всем известны: это были верховая езда, фехтование и танцы. Соответствующие учителя имелись в любом аристократическом коллегиуме, академии или университете или вблизи таких учебных заведений. В германских университетах имелись также специальные верховые манежи и фехтовальные залы[1066]. Для автора данного текста этот аспект образования служит скорее поводом для довольно общих рассуждений о том, как книжное знание и физическая подготовка дополняют друг друга и как они равно необходимы для поступления на службу монарху в одной из двух ролей, открытых для молодого дворянина, а именно в качестве советника или воина.

Науки взращивают самое благородное в человеке, они вручают его рассудку ключи к пониманию вещей и учат верно и мудро направлять свои мысли, слова и поступки. Рыцарские упражнения придают телу необходимую сноровку и учат, как использовать свою силу себе на пользу. Первые полезны в совете, вторые – в действии, и вместе взятые они составляют совершенное воспитание. Какую именно пользу может принести подобное благорасположенное сочетание различных частей [образования], впоследствии блестяще показал сам покойный господин граф[1067].

И действительно, после завершения своего путешествия Отто Магнус поступил на военную службу и в качестве капитана мушкетеров в прусской армии принял участие в войне 1688–1697 годов.

Однако наиболее пространно в биографии повествуется именно об образовательных путешествиях покойного и о его пребывании за границей.

Когда он начал взрослеть и опытом обогащать то, что было им изучено, и собственными наблюдениями укреплять знания, почерпнутые из книг, его похвальные желания побудили его в 1687 году покинуть Лейден, дабы посетить самые славные европейские королевства и страны[1068].

Здесь проповедник опять пользуется случаем, чтобы предаться восхвалению практики образовательных путешествий[1069]. Он подчеркивает, что опыт, основанный на личных наблюдениях, является незаменимым дополнением к теоретическим штудиям и что наблюдения – это не просто развлечение, но когнитивное действие (он пишет о «мысленном взоре» – «die Augen des Verstandes»), несущее большую пользу.

Голландия была первой страной, выбранной в качестве предмета наблюдений – не только с целью насладиться внешним ее видом, но и чтобы охватить ее, так сказать, мысленным взором, который проникает в самую суть вещей; он внимательно обозревал не только города и здания, но также людей и их поступки, их образ правления и религию, их пищу и ремесла, их наклонности и добродетели, их сильные и слабые стороны, короче говоря, все, что могло в будущем оказаться полезным для него самого и для его родины[1070].

Последующее обучение представлено как набор последовательно сменяющих друг друга этапов, соответствующих посещенным покойным географическим регионам и политическим единицам: Голландская республика (или Республика Соединенных Провинций), Испанские Нидерланды, Англия и Франция, плюс пропущенный им визит в Италию. Как и прежде, повествование Яблонского выглядит не слишком подробным по сравнению с другими аналогичными текстами: он не называет точно маршрут, за исключением указания на несколько городов (Кале, Париж), и не упоминает никого из встреченных покойным в поездке, за исключением королей Англии и Франции. Автор предлагает схематичные описания четырех посещенных стран так, как будто покойный посредством наблюдения и подражания сам усвоил отличительные качества каждой из них. Одновременно переходы от восхваления к слегка завуалированной критике и обратно в его описании показывают нам, как воспринимались те или иные страны среди немецких дворян – участников образовательных путешествий по крайней мере на момент произнесения данного панегирика.

Республика Соединенных Провинций, как и Испанские Нидерланды, представлены как наиболее современные страны с точки зрения политического устройства, технологий, военного дела и экономики.

Итак, он посетил наиболее видные города этого небольшого государства, небольшого, но заслуживающего восхищения благодаря его разумному устройству, достохвальному порядку, его внушительному могуществу и богатству; и далее он проследовал через города Брабанта и Фландрии, которые по своему внешнему виду, численности, размеру, богатству и мощи, по их почти неприступным укреплениям имеют мало равных во всем мире; и далее он проследовал через Кале в Англию[1071].

Английское королевство также описано во вполне стандартном ключе, с упором на его морское могущество и великолепный двор. Упоминаются и университеты, хотя их покойный, видимо, посетил лишь как турист. Главная его цель – произвести хорошее впечатление при дворе и быть представленным королю.

Здесь его взору предстал новый предмет для наблюдений: славные университеты; прекрасные гавани; запасы, более чем достаточные для вооружения грозной морской силы, занимали его внимание, пока не пришла пора познакомиться с королевским двором, с которым мало что может сравниться в блеске, роскоши и числе служителей; и благодаря своему похвальному умению держаться с достоинством он заслужил благосклонность короля и уважение знатнейших дворян высшей знати[1072].

Что касается Франции, то биограф рисует довольно неоднозначную картину, где смешались одновременно и восхищение, и осуждение. Заявление о могуществе короля уравновешивается намеком на злоупотребление этой силой и даже упоминанием «его хитроумия, источником которого были его общие заблуждения». Однако текст этот был написан в 1718 году, после почти полстолетия войн, которые коалиции различных европейских держав вели в попытках обуздать амбиции «короля-солнца». Поэтому подобные оценки не обязательно отражают настроения тех, кто подобно графу фон Денхоффу посещал версальский двор в 1685 году, на пике его великолепия.

Дальше в повествовании верх на время берет религиозно-моральная риторика. Париж и королевский двор представлены просто как какой-то вертеп и притон:

Это славное во всем мире место, которое считается столицей пристойности и высшей школой хороших манер, может также быть названо и садом погибели юношества, ловушкой для невинных и безрассудных; но, несмотря на все свои внешние соблазны, оно не смогло вскружить голову покойному господину графу настолько, чтобы он потерял из виду цель своего путешествия […][1073]

Оправдать посещение столь опасного места можно лишь, во-первых, указав, что герой повествования не поддался на его соблазны и не забыл о поставленных им перед собой целях, и использовать его как возможность подчеркнуть успехи героя в рыцарских искусствах[1074]:

[…] он продолжил, не поддаваясь на соблазны тщеславия и разврата, посвящать себя разумным и полезным занятиям; и он возобновил, помимо изучения языка, свои рыцарские упражнения, чтобы добиться в них большего совершенства, в них он отличился настолько, что заслужил особую похвалу от своих учителей перед лицом всех прочих, которым он был представлен как образец для подражания[1075].

Во-вторых, опыт «версальского вертепа» оправдывается указанием на ту пользу, которую граф извлек в смысле усвоения навыков придворного из пребывания при французском дворе, где он заслужил внимание и уважение со стороны знатных вельмож и даже самого короля:

Благодаря своему честному обхождению и усердным поступкам при дворе […] он произвел благоприятное впечатление своими манерами, заслужив любовь со стороны людей как высокого, так и низкого звания и добившись весьма выгодного впечатления в сравнении со многими другими. Даже Великий Король, в то время царствовавший […], не мог не отметить его умения держать себя, настолько, что он нашел его манеры приятными и в своих речах выразил заметную благосклонность к нему[1076].

Тем самым Яблонский признает также первенствующее положение французского двора как законодателя хорошего вкуса и светского обхождения, которые дворянин обязан усвоить, несмотря даже на некоторое сожаление о том, что граф должен был искать расположения того самого короля, который вскоре после того принес войну в германские земли. Несмотря на свое отвращение к королю и недоверие к французскому двору, проповедник напоминает в своем панегирике о ритуале взаимного признания, которым по сути и являлось представление иноземных аристократов королю Франции: этот этап образовательной траектории, хорошо освещенный в научной литературе, подводил ее итог и венчал ее[1077]. Социализация в самом изощренном и престижном аристократическом сообществе Европы того времени составляла необходимую часть идеального воспитания молодого дворянина.

Контрпримеры, исключения, компромиссы

Этот последний эпизод в рассматриваемом панегирике представляет нам другой способ выражения образовательного идеала, так сказать демонстрацию от противного. Действительно, в некоторых случаях биограф не может скрыть своего сожаления по поводу того или иного поворота сюжета и затем пытается объяснить или оправдать его. Подобные примеры мы встречаем даже в описании такого, казалось бы, безупречного образовательного путешествия, какое совершил Денхофф. В частности, и биографу, и его герою остается только сожалеть, что он пропустил традиционное посещение Италии:

Покойный граф, осмотрев и изучив все то, что показалось ему наиболее достойным интереса и внимания во Франции, намеревался продолжить свой путь в Италию, чтобы обозреть этот рай на земле, это вместилище столь многочисленных чудес природы и прекрасных и знаменитых памятников многовековой древности. Но вспыхнувшая война, которую Франция принесла в Германию, заставила его, по воле отца, отправиться домой, где, впрочем, его неудовольствие этим досадным обстоятельством вскоре рассеялось, поскольку Его Высочество правящий курфюрст подал ему первый знак признания его достоинств и назначил его капитаном вновь сформированного Корпуса мушкетеров[1078].

Этот эпизод дает повод для восхваления Италии как «рая на земле», как настоящей выставки чудес природы и легендарных древностей, подчеркивая одновременно обязательность ее посещения в рамках образовательного путешествия[1079]. Именно поэтому автор не может обойти молчанием эту сорвавшуюся поездку и прямо перейти к началу военной карьеры своего героя. Вместо этого он чувствует себя обязанным объяснить и оправдать такой досадный промах: Яблонский подчеркивает недовольство и раздражение молодого графа, но обосновывает отклонение от нормы высшими соображениями и чувством долга, ссылками на необходимость службы государю, защиты отечества и выполнения отцовской воли. В самом деле, если бы он вовсе обошел молчанием этот эпизод, он не смог бы объяснить такое отклонение от идеального маршрута. Но сам по себе тот факт, что даже десятилетия спустя, выступая перед лицом скорбящих слушателей, проповедник чувствует себя обязанным особо остановиться на этом, казалось бы, второстепенном эпизоде, подчеркивает его значимость и для усопшего, и для социальных практик высшей аристократии.

В текстах надгробных биографий мы находим множество других примеров такой риторической компенсации, призванных объяснить или оправдать отклонение от нормы и от идеала аристократического образования ссылками на те или иные ограничения или случайности или же, наоборот, подчеркнуть или приукрасить другие элементы образования, чтобы отвлечь внимание от постыдных пробелов. Ева Бендер рассматривает в этом ключе панегирик в честь Фридриха-Людвига (1681–1710), третьего сына принца Нассау-Дилленбургского, который, в отличие от своих братьев, так никогда и не совершил приличествующего его рангу образовательного путешествия из‐за преждевременной кончины обоих своих родителей; как-то восполнить этот пробел ему помешала его собственная ранняя гибель в ходе Войны за испанское наследство[1080]. На этом фоне проповедник всячески выпячивает обширное, приличествующее аристократу первоначальное образование, полученное принцем в Академии Херборна (Herborn): в 1700 году он получил (впрочем, как и другие представители его династии) титул почетного ректора (Rector magnificentissimus) этого учебного заведения по случаю начала обучения там своего младшего брата и показал себя достойным высокого звания, выступив с развернутой речью на латыни, которая произвела благоприятное впечатление на профессоров и студентов[1081]. Объясняя невозможность совершить образовательное путешествие, панегирик представляет в качестве альтернативы начало многообещающей военной карьеры: «Его брат еще и иным способом помог ему начать свой путь к славной цели», добившись для него командного поста сначала на прусской службе, а затем в армии пфальцграфов. Таким образом, оказывается, что, несмотря даже на пропущенное им образовательное путешествие, покойный все же соответствовал идеальному типу достойного принца, в равной степени искусного в области и arma, и litterae.

И действительно, в глазах современников военная практика вполне могла быть допустимой альтернативой образовательному путешествию, и Файт Людвиг фон Зекендорф (von Seckendorf), автор наиболее известного «зерцала» XVII века, описывал военную службу как сравнимый с Grand Tour способ обрести необходимые известность и репутацию[1082]. Погребальные биографии показывают, что подобные компромиссы были особенно распространены среди среднего и низшего дворянства, просто в силу ограниченности финансовых возможностей. Но в любом случае принципиально важна была необходимость для молодого человека совершить путешествие в чужие края. Подобная мобильность рассматривалась как составная часть дворянского ars vivendi еще в Средние века[1083].

Случай Адама Готфрида фон Шарта (von Schart), небогатого дворянина из города Глайны (Gleina) в Саксонии (ок. 1625–1673), может служить примером того, как проповедник оправдывает недостатки в образовании дворянина стесненными обстоятельствами, одновременно показывая, как усопший возместил эти пробелы какими-то иными способами. Он потерял отца в очень юном возрасте и получил самое простое образование: учитель местной немецкой школы учил его грамоте (и здесь проповедник пользуется случаем, чтобы похвалить его красивый почерк), а затем священник был нанят давать ему частные уроки арифметики и основ латыни. Но даже и это обучение было вскоре прервано с началом Тридцатилетней войны. Его мать, бедная вдова, «хотя и предпочла бы, чтобы он остался с ней», позволила ему вступить в армию, поскольку видела его «горячее желание» получить военный опыт. Погребальная биография описывает его последующую карьеру как службу различным офицерам-аристократам, что можно рассматривать как разновидность обучения, соответствующего его социальному статусу[1084].

В другом похожем случае проповедник также вынужден оправдывать пробелы в образовании тяготами военного времени и обязанностью молодого дворянина помогать своей матери. Курт Людвиг фон Векстерн (Weckstern, 1627–1677), сын мекленбургского дворянина, потерял отца в возрасте четырех лет. Его мать «дала ему хороших гувернеров и отправила в школу». Однако «тяжкие времена и непрестанные денежные неурядицы не позволили ему покинуть отчий дом в поисках фортуны». Он принужден был остаться с матерью и помогать ей, пока не достиг 27 лет, после чего она попросила его взять на себя управление отцовским поместьем[1085]. В данном случае столь подробный рассказ звучит как попытка оправдаться.

Иногда образовательные траектории не вполне соответствовали идеалу и обычным практикам дворянского образования, и в панегириках такие случаи могут представать как отражение индивидуальных особенностей и склонностей. Панегирик Георга фон Шуленбурга (von der Schulenburg, 1535–1619), представителя старинного рода из Брауншвейг-Люнебурга, упоминает, что покойный учился в университете Виттенберга, где ему довелось посещать лекции Филиппа Меланхтона; проведя там всего лишь пару лет, он вернулся на службу Генриха «Младшего» Брауншвейг-Вольфенбюттельского в качестве оруженосца[1086]. Изучение теологии было не слишком распространено среди дворян, но посещение лекций одного из отцов Реформации можно рассматривать как признак приверженности лютеранству. Не принято было ожидать от дворянина в XVI веке, особенно от посвятившего себя военной карьере, и особых познаний в латыни[1087]. Проповедник, впрочем, мог оправдать чуть более глубокое, чем принято, изучение латыни как отражение социальных амбиций: «Он не тратил свое время [в Виттенберге] на пьянки и застолья, как сегодняшние студенты, но вернулся домой с познаниями в латыни, достаточными, чтобы понимать ее и перемежать свой разговор латинскими изречениями и поговорками, что немало служит к украшению беседы в достойной компании или при дворе[1088]».

И наоборот, проповедник мог извинить некоторые милые странности молодого дворянина в том, что касается учебы, подчеркнув его страсть к тому или иному виду полезного времяпровождения, которое в дальнейшем станет его профессией. Например, Кристоф фон Шонберг (von Schoenberg) из Саксонии (1554–1608) с самого детства интересовался горным делом и не хотел следовать воле своего отца, который предпочел бы, чтобы сын изучал более традиционный набор предметов[1089]. Проповедник слышал от самого усопшего рассказ о том, как его отец думал, что сын сидит в своей комнате, изучая грамматику, в то время как он на самом деле находился в шахте, практикуясь в горном деле вместе с подмастерьями. Из этого было видно, объяснял проповедник, что он станет экспертом в данной сфере. До этого, однако, молодой человек должен был получить некоторый опыт в чужих землях, проведя несколько лет во Франции у своего кузена Каспара Шонберга (отца будущего маршала Шонберга), служившего там полковником. После своего возвращения он провел некоторое время при дворе саксонских курфюрстов и в итоге был назначен управляющим горной отраслью (Berghauptman); он занимал эту должность 20 лет и добился таких успехов, что другие государи обращались к нему за советами.

Наконец, образовательный идеал мог быть выражен в своей крайней форме, не как отражение усредненной нормы, но как случай такого гипертрофированного проявления тех или иных качеств или настолько необычного жизненного опыта, каких невозможно было ожидать даже от наиболее высокопоставленных дворян. Это могла быть наследственная традиция образовательных достижений, как это представлено в посмертной биографии Петруса фон Вайе (von Weihe, 1543–1613)[1090]. Его отец Фридрих якобы не жалел никаких расходов на обучение своих сыновей. Он приставил к ним ученого наставника (Йохана Гландорпа, который был или позднее стал известным ректором латинской школы в Брауншвейге), в результате чего три старших брата смогли продолжить учебу в университетах Германии, Италии и Франции, «что в те времена было не таким обычным делом, как ныне» (т. е. в 1613 году)[1091]. Среди прочего, двое старших братьев на протяжении четырех лет учились у Меланхтона в Виттенберге. В итоге четверо сыновей Фридриха фон Вайе стали советниками или канцлерами при дворах различных курфюрстов, князей и графов, и «подобных примеров мало найдется в Германии». Сам Петрус отправился в peregrinatio academica во Францию, где он слушал лекции юриста Жака Кюжаса (Cujas, 1522–1590) и ритора и логика Петруса Рамуса (Petrus Ramus, или Pierre de la Ramée, 1515–1572). В 1573 году он совершил путешествие в Базель, Лозанну, Женеву и Италию с эрцгерцогами Фердинандом и Максимилианом, герцогом Фердинандом Баварским, маркграфом Карлом Баденским, герцогом Генрихом Брауншвейгским и «множеством других графов и благородных господ». Он получил степень доктора, «но скрывал ее» (поскольку дворянину не пристало принимать участие в подобных академических испытаниях).

Но эти исключительные примеры обычно представляются как отражение личных качеств усопшего, его стремления к учебе и знакомству с миром, как, например, в случае Вильгельма фон дер Вензе (von der Wense, Целле, 1559 – Люнебург, 1626)[1092]. Его образовательная биография представляет собой поразительный пример учебы и связанных с ней путешествий:

Он получил наилучшее образование из рук превосходных учителей и затем отправился вместе со своим братом и частным учителем в университет Хельмштедта (Helmstedt), где и пробыл некоторое время; а затем отправился в другие университеты, такие как Лейден, Страсбург, Женева и другие, где он продолжил свои штудии. После этого ему пришла охота путешествовать и увидеть чужие владения и страны. Он побывал во Франции и в Италии и выучил языки обеих этих стран. Затем ему захотелось путешествовать еще дальше, по суше и по воде, даже пускаясь иногда в тяжкие и продолжительные путешествия под видом пилигрима. Он побывал в Адрианополе, Константинополе, Сицилии, на Мальте, на Кипре, в Алеппо, Триполи, Дамаске, Иерусалиме у Гроба Господня, в Каире, Египте, на горе Синай и пересек пустыни в далекой Аравии.

После благополучного возвращения он отправился ко двору Фридриха II, короля Дании и Норвегии, где завоевал всеобщее благорасположение, после чего король направил его с посольствами к королеве Испании и королеве Елизавете Английской. Он был также назначен в 1589 году наставником и королевским посланцем, чтобы доставить принцессу Анну Датскую и Норвежскую к ее жениху, Якову VI, королю Шотландии и Англии. В 1608 году он сопровождал Августа, епископа Рацебурга (Ratzeburg) и герцога Брауншвейг-Люнебургского, в английское королевство, где он снискал королевскую милость. Он провел почти двенадцать лет в утомительных путешествиях и стал знатоком этого мира, разумным и сведущим как в языках, так и в прочих отношениях. Наконец, он вернулся в свою родную страну и осел в своем поместье[1093].

* * *

Лютеранские надгробные проповеди в их биографической части отражали образовательный идеал дворянства целым рядом способов. Они или описывали образовательную траекторию усопшего как иллюстрацию этого идеала, представляя ее как своего рода «зерцало» для данной социальной группы в целом, или корректировали ее с помощью риторических приемов, объясняя, оправдывая или опуская те или иные отклонения от идеального стандарта. Комментарии автора, выбор им тех или иных подробностей и анекдотов в качестве иллюстраций к надгробному слову давали слушателям понять, что было более (или менее) похвальным в образовательном опыте данного дворянина. Объясняя те или иные аномалии в его образовании, проповедники также указывали, как непросто было в некоторых ситуациях реализовать этот идеал и как образовательные планы иногда подвергались коррекции под влиянием тех или иных ограничений или случайностей, например войн или потери родителей.

Разумеется, чем ниже в социальной иерархии стоял рассматриваемый нами дворянин, тем реже его биография в полной мере соответствовала этому образовательному идеалу в силу отсутствия необходимых финансовых возможностей. Однако в более общем смысле идея, сформулированная канцлером Зекендорфом, состояла в том, что любой опыт, позволяющий молодому дворянину познакомиться с миром за пределами родного дома, будь то образовательное путешествие, учеба в отдаленном университете, пребывание при чужеземных дворах или военная служба, мог рассматриваться как взаимозаменяемый элемент этого этапа инициации. По сути, именно этот опыт отличал дворянство от других социальных групп и вместе с кровью, доблестью и древностью рода составлял основу его претензий на превосходство в обществе.

Разумеется, эти практики менялись со временем: дворяне все чаще учились в университетах; появлялись специальные рыцарские академии; бродячее школярство трансформировалось в путешествия с целью развлечения и знакомства с окружающим миром; в путешествия эти все больше включались представители буржуазного патрициата, претендующие на роль городского дворянства. Все эти тенденции отражаются в самых различных источниках, не только тех, которые использовались нами в этой статье. Нашей задачей, однако, было проиллюстрировать потенциал именно данного типа источников, одновременно показав, что собой представлял идеал образовательной траектории высокопоставленного дворянства в эпоху расцвета «старого режима», когда образовательные формулы Нового времени только еще вырабатывались и уточнялись, и до того, как в эпоху Просвещения начался новый пересмотр социальных и культурных моделей образования.

Альбрехт Буркардт

Истоки возникновения Grand Tour: путешествие в сочинениях о воспитании дворян в XVI – начале XVII века[1094]

К концу XVII столетия модель Grand Tour – образовательного путешествия для молодого поколения европейской аристократии – кажется уже вполне сформировавшейся. Не случайно, что самый значимый «роман о воспитании» этого периода (по крайней мере во Франции) – «Приключения Телемака» Франсуа Фенелона – принимает форму описания путешествия. Конечно, похожие приемы прослеживаются и в предшествующие произведению Фенелона десятилетия; впрочем, бесспорным также является и то, что в этих более ранних сочинениях типичным героем является не столько Телемак, сколько его отец Улисс. К примеру, в 1699 году появляется на немецком языке описание путешествия, озаглавленное «Улисс из Бранденбурга» (Der Brandenburgische Ulysses)[1095], а за 25 лет до этого увидело свет аналогичное французское сочинение – «Французский Улисс» (L’Ulysse françois, ou Le voyage de France, de Flandre et de Savoye. Paris, 1643)[1096].

Не следует делать поспешных выводов о французском Улиссе, исходя лишь из того, что он отъехал недалеко от своего родного края: описание путешествия охватывает лишь Францию и две соседние страны – Савойю и Фландрию. Однако утверждения, сделанные во вступительном слове произведения, выявляют программный характер целей данного путешествия: «Нет более прямого пути к познанию чего-либо, чем увидеть вещи в их первозданности, и ни одна книга не сравнится с книгой природы»[1097]. А затем автор добавляет: «Именно так мудрейшие мужи Античности проходили обучение; именно там была точка приложения усилий великих государственных мужей […]. И именно в подражание их примеру наш юный Улисс отправляется в свое путешествие по миру, дабы обрести возможности стать кем-то значимым и быть полезным тем, кто последует за ним или прочитает его приключения»[1098].

Подобные заявления, хотя и вводящие читателя в содержание отдельно взятого сочинения о путешествии, были бы невозможны без некоего более общего понимания явления, по крайней мере похожего на Grand Tour и уже принятого за идеал образования для высшего общества. Но когда же возник этот образец? Очевидно, что Grand Tour начали практиковать прежде, чем изобрели это название, что произошло, видимо, в конце XVII века[1099]. Однако его истоки остаются неизвестными.

Конечно, можно свести все версии о его появлении в нечто похожее на гипотетическую генеалогию. Согласно этой теории, Grand Tour можно рассматривать как результат слияния двух изначально различных образовательных моделей, соотносящихся с двумя также различными «предназначениями» дворянства в социальной структуре. С одной стороны, это была военная стезя, с другой – новая «работа» в качестве придворного. В прежней традиции опыт путешествий подразумевался сам собой – и не только потому, что война сама по себе практически всегда означала неизбежные передвижения. Разве не предполагалось, что предшественник молодого аристократа – молодой рыцарь – однажды покинет свой дом в поисках приключений?[1100] В более позднюю эпоху ситуация поменяется, но и тогда от него ожидали переезда ко двору, где он был обязан приобрести обязательные для дворянина навыки, в первую очередь – научиться владеть оружием[1101].

Новая идентичность «придворного» предполагала иную модель образования и воспитания, главное место в которой занимали манеры и знания, в особенности знания в области гуманитарных наук. Такое образование могло предусматривать и путешествие, но не было никаких причин рассматривать путешествие как самозначимый идеал. Вот почему Grand Tour получил развитие лишь позднее, как слияние двух традиций: в «дань уважения» своему рыцарскому происхождению молодой дворянин по-прежнему продолжал поиски приключений вдали от дома – он реализовывал это по крайней мере в культивировании дворянских «экзерсисов» во время всего путешествия. Теперь же в первую очередь он отправлялся в путешествие, вдохновленный идеалами гуманистического образования. Отныне он будет осуществлять это также и с целью подготовки к своим вероятным будущим обязанностям государственного деятеля, что включало и выполнение задач на дипломатическом поприще.

Сегодня трудно установить, когда и каким образом произошло слияние двух традиций[1102]. Я постараюсь ответить на этот вопрос, проанализировав в настоящей статье три вероятных источника. Прежде всего, логично предположить, что новый образец должен был проявиться в трудах, посвященных дворянскому образованию. Эта же гипотеза должна быть верна применительно к литературе о новой «науке о государстве» (raison d’Etat), появляющейся в XVI веке: следует предположить, что выбранная авторами тематика в обязательном порядке включала в себя то образование, которое правители должны были ожидать от своих представителей[1103]. И, наконец, кажется небесполезным изучить также и ранние свидетельства о такой практике, тем более что Grand Tour вошел в обиход гораздо раньше, чем получил «прописку» в нормативной литературе.

Эта точка зрения находит многочисленные подтверждения в источниках. Насколько я могу судить на данном этапе своего исследования, которое еще не закончено и которое основано – за редкими исключениями – на французских и итальянских источниках, для обоих типов нормативной литературы, упомянутых выше, характерна поразительная эволюция. Несмотря на то что мы находим очень мало свидетельств XVI века по нашей теме, общие принципы Grand Tour (определяемого как некая форма аристократического образования, существование которого обосновывается необходимостью подтвердить посредством личного опыта путешественника то, что было до этого изучено в теории) четко вырисовываются в нескольких трудах начиная примерно с 1600 года (I). И наоборот: начиная со второй половины XVI столетия можно наблюдать появление многочисленных примеров описаний частных путешествий, основные элементы которых схожи с теми, что составят в XVII веке Grand Tour, включая заявления почти программного характера о целях путешествий (II). Практический опыт явно шел впереди теории, что заставляет задаться итоговым вопросом: почему теория появляется так поздно? (III).

I

Если выстроенная нами «генеалогия» Grand Tour верна, то логично начать наше исследование трудов об аристократическом воспитании с трактата Бальдассаре Кастильоне «О придворном», вышедшего в свет в 1528 году и традиционно принимаемого за итоговое сочинение итальянского Возрождения о новом типе идеального дворянина[1104]. В своих диалогах Кастильоне не обходит вниманием увлечение дворянства физическими и военными тренировками, но настаивает на необходимости углублять знания, которые требуются, в частности, в области искусств и гуманитарных дисциплин. Придворный – это не только знаток изысканных манер, не только отличный наездник, прекрасно владеющий шпагой и умеющий танцевать. Он также должен уметь хорошо рисовать, слагать стихи и играть на музыкальных инструментах. Он говорит на древних и современных языках, его образование охватывает основные отрасли знания, начиная с наставлений мыслителей античного периода[1105]. В несколько упрощенном представлении современного читателя еще одна характеристика естественным образом вписывается в это описание совершенного представителя высшего общества: обладание личным опытом познания мира, приобретенным посредством путешествия. Но в книге «О придворном» об этом не говорится ни слова. Все, что касается путешествий, практически полностью отсутствует в этом тексте, и единственное исключение, которое я смог отыскать в нем, носит отнюдь не комплиментарный характер. В этом отрывке Кастильоне восхваляет силу музыки, силу, доступную даже простым смертным: «Она [музыка] приносит успокоение всем паломникам в их трудных и долгих странствиях. А зачастую и узникам, закованным в цепи и оковы»[1106].

В этом отрывке путешествие представлено неким изначально неприятным предприятием, сравнимым с кандалами арестанта. Однако подобное отношение к путешествию не является исключительным ни для трактатов того времени вообще, ни для текстов, написанных на итальянском языке в частности. Действительно, существует старая традиция, уравнивающая путешествия с болью, что проявляется даже на уровне этимологии: «Англо-французский глагол travailler означает и „путешествовать“, и „пытать“»[1107]. Поэтому неудивительно, что негативная коннотация понятия путешествия может встречаться также и в других работах. На протяжении длительного периода она является единственным вариантом упоминания об этом виде деятельности в том смысле, в каком она интересует нас в данном случае. К примеру, в Трактате об истинном дворянине, впервые опубликованном в 1529 году, Йосс Клихтове в полной мере разделяет взгляды Кастильоне, осуждая повсеместное невежество дворянской среды и восхваляя достоинства гуманистического образования[1108]. Однако и на его страницах путешествия и все с ними связанное удостаиваются редких упоминаний, а если и появляются, то скорее как препятствие, которое необходимо преодолеть, чем как путь к получению образования. Приводя в пример Плиния Старшего, автор выдвигает предположение, что даже во время путешествия не исчезает возможность учиться, «поскольку и в дороге он [Плиний] постоянно находился в размышлениях и планировал что-нибудь полезное»[1109].

Примерно 40 лет спустя положение вещей оставалось приблизительно таким же, если судить по содержанию Наставлений дворянину во всех добродетелях и совершенствах, необходимых благородному человеку, выпущенных в Париже в 1578 году[1110]. И вновь автор является горячим сторонником гуманистического образования аристократа, не принижая при этом его призвания к военному делу. Как и многие другие трактаты той эпохи, текст построен в виде описания дворянских добродетелей, которые поочередно подвергаются анализу. При том что текст насыщен восторженным отношением к гуманистическому образованию и ценностям, путешествия в нем упоминаются лишь однажды, когда автор рассуждает о «прилежании и заботе». Это те добродетели, которые подводят автора к прославлению человеческой «жажды к познанию»: «Все люди естественным образом стремятся к познанию и пониманию вещей […]. И это естественное стремление приводит нас к тому, что мы достаточно легко переносим все виды тяжелого труда […] и совершаем длительные и значительные путешествия»[1111].

Это верно, что путешествие впервые здесь упомянуто как признанное средство обретения знаний, однако это еще далеко до чего-то похожего на восхваление Grand Tour. Еще более удивляет отсутствие этой темы на страницах итальянских трактатов, появившихся после труда Кастильоне: например, О дворянине Фаусто да Лонгиано (1542) или Трактат о дворянских принципах (Venetia, 1551). В них я не нашел ни одного упоминания об опыте путешествий[1112]. Автор Благородного человека (1575) без колебаний представил Улисса как выдающийся пример гуманистического знания, ни словом не обмолвясь о его похождениях[1113].

Поэтому неудивительно, что тема, которую мы исследуем, нечасто возникает и на страницах литературы, посвященной искусству управления странами, которая во второй половине XVI столетия испытала на себе сильное влияние нового понятия raison d’Etat[1114]. В многочисленных трактатах обсуждаются требования к будущим слугам государства, соблюдение которых необходимо для принятия на службу. В них, однако, описываются по большей части качества, которыми должны обладать такие личности, а последующие рассуждения исследуют способы их приобретения. Образование, которое они должны были получить, напротив, редко привлекает внимание авторов. Можно легко предположить, что это значит в плане частоты упоминания нашей темы в текстах такого рода. В самом знаменитом итальянском трактате – Государственном благе Джованни Ботеро – опыт путешествий вновь упомянут лишь в том же ключе, что и в Трактате об истинном дворянине Йосса Клихтове, – то есть как препятствие, которое надо преодолеть. Однако, как мы увидим далее, не случайно Ботеро подчеркивает важность такой особой отрасли знаний, как история, которая направляет некоторые личности к совершенству даже во время путешествий: «История является настолько полезной, что, не имея кроме нее никакого наставника, а лишь изучая события прошлого во время своего путешествия, Лукулл […] стал одним из ведущих полководцев своего времени»[1115].

Наконец рассмотрим еще один жанр сочинений, который сочетает в себе основные элементы двух других. Это трактаты, посвященные непосредственно образованию будущего правителя, образованию, которое не только прививает юному наследнику добродетель, но и посвящает его в искусство управления государством, что также находит отражение в тексте. Не этот ли жанр предвосхитил практику Grand Tour? Именно в этих сочинениях представлены довольно ранние упоминания о необходимости изучать иностранные языки и посылать при необходимости юного правителя в те страны, где говорят на этих языках. К примеру, автор Золотой буллы император Карл IV повелевает сыновьям курфюрстов изучать латинский, чешский и итальянский языки, поскольку именно они, наряду с немецким, широко использовались в различных областях Священной Римской империи даже во время политических переговоров. Следовательно, «они должны посылать своих сыновей […] в те регионы, где они могут выучить эти языки, или приставить к ним знающих языки домашних воспитателей, учителей и ровесников, чтобы они получали языковую практику через общение и обучение»[1116].

Однако кажется, что этот призыв не нашел отражения в учебниках по воспитанию высочайших особ. В этом корпусе источников, судя по всему, находим лишь подтверждения тому, что мы уже видели в двух других. Некоторые из уже ранее замеченных приемов здесь иногда более четко прописаны. В одном из самых знаменитых текстов, впервые изданном в начале XVI века (1516 год) и выдержавшем несколько переизданий на протяжении всего столетия, – «Воспитании христианского государя» – ценность опыта, основанного на путешествиях, упоминается не чаще, чем в рассмотренных выше трактатах[1117]. Однако его автор Эразм Роттердамский имел по крайней мере «мужество» дать разъяснения, которые включил в рассуждения о том, какие знания о соседних странах государю следует приобрести, чтобы сосуществовать с ними в мире. Тем не менее ничего не говорится о необходимости лично посетить эти страны: «Следовательно, это будет проявлением высочайшей мудрости суверена – знать нравы и обычаи всех народов, а знания эти он [государь] почерпнет частью из книг, а частью – из отчетов ученых и знатоков; ему нет нужды путешествовать по всем морям и странам наподобие Улисса»[1118].

Подобные взгляды, судя по всему, не входили в противоречие с другими подобными трактатами, по крайней мере в последующие десятилетия, о чем свидетельствуют Наставления принцу Гийома Бюде (1547 год) или Часы государевы Антонио де Гевары (1555 год)[1119]. Бюде, к примеру, подчеркнуто восхваляет гуманистическое образование («[…] гуманитарные науки – это превосходная и ценнейшая вещь, это практически вдохновение, дарованное Господом человечеству, с целью совершенствования нашего знания о человеческой природе»); однако опыт путешествий здесь не упомянут вовсе[1120].

Подводя итоги, отметим, что для всех трактатов XVI века, как посвященных аристократическому или королевскому воспитанию, так и анализирующих raison d’Etat, более или менее характерно отсутствие интереса к теме, которая интересует нас. Однако как это ни покажется странным, когда мы приближаемся к грани XVI–XVII веков и в начале XVII века, свидетельства, которые нам требуются, отыскиваются с легкостью: «приглашение к путешествию» в полной мере разработано, иногда этой теме посвящены целые главы. Самый известный пример – конечно, «Of Travaile» («О путешествиях») Фрэнсиса Бэкона, часть его «Опытов», впервые опубликованных в 1597 году[1121]. Однако это не тот тип сочинений, который мы рассматривали выше.

Если перейти к французским источникам, аналогичный сюжет встречается в книге Томаса Пеллетье Воспитание дворянина, впервые опубликованной в 1604 году[1122]. Будто бы ничего не изменилось с тех времен, когда Клихтове жаловался на невежество аристократов, поскольку автор жестко критикует тот же самый недостаток: «[…] сейчас большей части дворян кажется, что неотъемлемым признаком элегантного благородного человека должно являться полное отсутствие знаний. Читать хорошие книги, изучать латынь и греческий – это значит, по их мнению, что от тебя разит за версту иным происхождением – сыном врача или адвоката»[1123].

И, конечно, автор акцентирует ценность гуманистического знания: «Ибо невежество – это могила для живого человека»[1124]. Ничего нового на данном этапе. Однако Пеллетье вводит в свой трактат целую главу, посвященную путешествиям, в которой он разъясняет, что молодой дворянин, «наподобие второго Улисса», должен путешествовать, «чтобы в книге природы прочесть все мудрость и опыт, полезные не только ему, но и его стране, и его королю, которому он служит»[1125].

Лишь несколько лет спустя выходит трактат, на этот раз в Италии, посвященный raison d’Etat и демонстрирующий те же подходы, – «Введение в политику» (1621 год) Пьетро Андреа Каноньеро[1126]. Вся книга II посвящена тем двум темам, сочетание которых мы уже наблюдали в сочинении Ботеро: история и путешествие. Если, однако, «Государственное благо» лишь вскользь, более-менее случайно, упоминает о последнем, то Каноньеро разворачивает целый трактат о назначении и пользе «pelegrinaggio», в то время как история, хотя и является единственной «наукой», по своим полезным свойствам сравнимой с путешествием, занимает лишь второе место в градации автора (эта тема разбирается в последней из восьми глав книги). Кстати, автор очень хорошо осведомлен о том, что предмет его рассуждений довольно новый: по его словам, отсутствующее определение в сочинениях авторов, писавших о путешествии до этого, в его понимании соотносится с тем, что он называет «pelegrinaggio politico»[1127]. Автор мимоходом отдает должное Улиссу-путешественнику: Каноньеро считает, что его одиссеи должны рассматриваться не как наказание, но как символ необходимых усилий: их следует приложить, чтобы взамен приобрести огромный опыт, который можно получить только путешествуя[1128].

Разница между тем пристальным вниманием, которое уделяется путешествию с конца XVI века и далее, и практически его полным отсутствием в предыдущие десятилетия поражает и вызывает у историка подозрения. Не похоже, чтобы существовали какие-либо промежуточные этапы, «подготавливающие» Бэкона, Пеллетье или Каноньеро, в особенности в последние десятилетия XVI столетия. Я отнюдь не исключаю такой возможности, но хотелось бы надеяться, что в этих промежуточных сочинениях мы когда-нибудь обнаружим ключ к пониманию или даже некий поворот, который приведет нас от полного пренебрежения к абсолютному признанию ценности опыта путешествий для аристократического образования.

II

Вероятно, последующие исследования расскажут об этом. В любом случае представляется небесполезным рассмотреть и другие источники информации о Grand Tour, в том числе описания путешественников, – источники, которые берут свое начало в самой практике путешествий. Ограниченный объем данной статьи не позволяет подробно развить эту тему. Однако ясно, что со второй половины XVI века есть многочисленные примеры индивидуальных поездок, предпринятых молодыми дворянами и во многом совпадающих с тем, что в XVII веке оформится в «программу» Grand Tour. Об этой программе иногда вполне открыто объявляли (либо ее осуждали) не столько сами путешественники, сколько чаще всего их отцы.

Примеры такого рода встречаются уже в первой половине столетия, однако, видимо, они вписывались главным образом в контекст peregrinatio academica. Например, в 1515 году Виллибальд Пиркгеймер, патриций из Нюрнберга, посылает трех своих племянников в Италию, в первую очередь для прохождения обучения в Болонском университете. Хотя их mentor Иоанн Кохлеус, известный впоследствии своей полемикой с Лютером, рекомендовал учиться в родной стране, Пиркгеймер настоял на своем выборе, «поскольку Ваши ученики посланы в Италию не только на обучение, но также чтобы увидеть обычаи и богатства мира, [а] также выучить иностранные языки» (в то время как в Германии, добавляет он, учатся лишь «пьянству и обжорству»[1129]).

Перемены наступают во второй половине столетия. Самый знаменитый, наверное, пример являет собой лорд-канцлер Англии Уильям Сесил, который провел подготовку путешествия своего сына во Францию посредством длительной переписки с послом в Париже, в которой ясно высказал свои родительские пожелания. Во время поездки «целью должны быть не научные занятия наподобие великих ученых, а приобретение придворных манер и языковой практики – на французском или итальянском, – до того уровня, чтобы можно было поддержать разговор»[1130]. Путешествие продлится с июня 1561 по март 1563 года. Удивительно, что Италия не является страной назначения этого путешествия – это решение продиктовано, видимо, отчасти конфессиональными соображениями: лорд-канцлер не испытывал симпатии к папскому престолу и католической вере в целом[1131]. Неудивительно, что католические правители следовали противоположным тенденциям, как, к примеру, Вильгельм V, герцог Баварии и один из основных деятелей Контрреформации на территории Священной Римской империи: в 1590‐х годах он, конечно, не испытывал сомнений, организовав для сыновей «турне» в Рим[1132].

Предыдущие примеры основаны на частных случаях. Что касается Франции, то здесь мы тоже располагаем свидетельствами, в том числе теми, где приводятся «статистические данные», даже удостоенные публикации. В Рассуждениях о политических и военных делах, изданных в 1587 году, Франсуа де Лану подчеркивает, что «каждый год сотни молодых французских дворян путешествуют по разным странам с целью посмотреть и узнать, что проистекает от сердечной доброты и страстного стремления к знаниям»[1133]. Италия не единственно возможное направление, но, вероятно, самое главное. Тем не менее было бы ошибочным предполагать, что трактат де Лану является тем самым «связующим звеном», которое ведет к высокой оценке Grand Tour, появившейся ближе к 1600 году. Собственно говоря, де Лану был яростным противником того явления, о котором он упоминает, начиная с убежденности путешественников в том, что «товары, произведенные в иных местах, лучше произведенных на родине»[1134].

На частном уровне то же отношение встречается и в случае с Этьеном Паскье, чей сын Пьер совершил в 1584 году путешествие в Рим против воли своего отца. Очень быстро у Пьера кончились деньги, и Этьен, совершенно не желающий оставлять без помощи свое непослушное дитя, старается организовать как можно лучше поездку сына, которую он не одобряет. В своей переписке с послом в Риме Паскье высказывает свои соображения:

И раз уж судьба забросила его туда, то я бы очень хотел, чтобы он увидел не античные развалины Рима, которые, на мой взгляд, не представляют какой-либо особой поучительной ценности, кроме наглядной бренности человеческих предприятий, но чтобы он больше наблюдал живую реальность, из которой он мог бы перенять образцы для подражания своему хорошему поведению в будущем.

И заканчивает Паскье просьбой к послу принять Пьера к себе на службу[1135]. Увидеть античное наследие Рима, быть принятым на службу к посольскому двору, усвоить модели «хорошего поведения в будущем» – одобряет Паскье все это или нет, но он перечисляет все те классические черты, которые позднее составят Grand Tour. И нам остается лишь посмотреть на некоторые дополнительные примеры молодых французских дворян, отправляющихся в Италию в этот период, чтобы отыскать другие типичные элементы. В 1593 году, например, некий Алоиз Гроссетьер (Aloyse Grossetierre) пересек Апеннинский полуостров, проведя несколько недель в Падуе и около месяца в Риме[1136]. В Падуе он, видимо, прослушал некоторые курсы в университете, в обоих городах занимался дворянскими упражнениями, а в Риме нанял себе учителя иностранных языков (испанского и итальянского) – к своему несчастью, поскольку после нескольких ссор по догматическим вопросам веры его наставник донес на него римской инквизиции[1137].

На основе подобных примеров мы приходим к очевидным выводам. Все выглядит так, как если бы практическое воплощение Grand Tour совершенно явно предшествовало его теоретическому наполнению. В этой парадигме вполне вероятным представляется, что англичане, долгое время считавшиеся главными проводниками Grand Tour, действительно были первыми, кто сформулировал программу это вида путешествий. От частных высказываний лорд-канцлера Сесила к труду лорд-канцлера Бэкона ясно прослеживается преемственность, в то же время нельзя исключать того, что по крайней мере Пеллетье был знаком с текстом Бэкона[1138].

Как бы там ни было, ясно, что первые рекомендации по поводу Grand Tour в виде программы путешествий – с определением его целей и содержания как неотъемлемой части аристократического образования – берут свое начало в частной практике и в советах отцов сыновьям, как мы это видели в случае с лордом Сесилом, или профессоров (или наставников) своим ученикам, как в случае знаменитого письма Юста Липсия Филиппу де Лануа (1578 год)[1139]. Такой совет мог охватить более широкую аудиторию через публикацию для «ограниченного круга лиц» коллекций писем и таким образом проложить им дорогу в литературные очерки: мы уже упоминали Бэкона, но важность путешествия как метода образования подчеркивал также и Монтень[1140]. В то же время могли выйти в свет какие‐то первые путеводители, которые могли быть в той или иной мере специально предназначены для юных аристократов-путешественников[1141]. Как только эта тема приобрела определенную популярность в описанных источниках, она, наконец, начала проникать в литературу, специально посвященную моделям дворянского образования.

Это развитие шло параллельно с «ars apodemica», искусством «путешествия с пользой», с тем родом «изданий, которые давали советы, что посмотреть и как себя правильно вести в поездке, и которые содержали размышления о предмете также и с точки зрения истории, теории и методологии»[1142]. Эти книги, написанные с опорой на предыдущую литературу, начиная с классических античных текстов, множились во второй половине XVI века. Этот жанр, созданный гуманистами, был обращен к этой же аудитории[1143]. Тем не менее нельзя исключать того, что он имел некоторое влияние на учебники по воспитанию дворянских детей, в нем в систематизированном виде появляются рассуждения о смысле путешествий. Однако не похоже, что модель Grand Tour родилась именно здесь. Скорее наоборот: как только этот идеал воспитания появился на страницах учебников, Grand Tour стал затмевать собой «ars apodemica» (что происходит начиная с 1650‐х годов)[1144].

Как бы то ни было, все эти трансформации не объясняют, как у первых путешественников возникла мысль совершить такого рода поездку, и не помогают нам понять, почему теория появилась так поздно. В этой связи в первую очередь стоит заметить, что нет ничего необычного в том, что теория следует за практикой. В нашем случае это означает, что путешественникам не были нужны опубликованные предписания, чтобы отправиться за границу. Если мысль о путешествии приходила им в голову, то это потому, что референтная для них модель образования происходила из страны, в которой они не жили, – если только они жили не в Италии. Если в XVI веке такое число молодых дворян отправлялись в Италию, то это происходило, конечно, также по обычным причинам: паломничество, peregrinatio academica, желание увидеть столицу христианского мира и античные развалины – эти причины приводили путешественников в Италию, особенно в Рим, на протяжении всего периода Средних веков[1145]. Путешественники продолжали это делать и в эпоху Возрождения, некоторые из них, как известно, более, чем раньше[1146]. Однако в этот же период другой мощный стимул стал привлекать молодых дворян на Апеннины, поскольку Италия становится родиной – в теории (Кастильоне) и на практике (придворная жизнь) – всего передового, что в XVI веке появится в поведении аристократического класса. Не было никакой необходимости в письменных предписаниях для того, чтобы ехать туда, чтобы увидеть Италию и получать там знания, тем более что значительная часть европейской знати уже познакомилась как с чудесами Апеннинского полуострова во время Итальянских войн, так и с роскошью итальянских дворов, что и стало – наряду со стремлением обладать ими – одной из главных причин этих войн.

Когда появилось теоретическое обоснование, Италия уже перестала быть главным направлением в рекомендациях авторов: Бэкон, например, хотя и не уточняет маршрут, но ясно дает понять, что в его понимании Италия не является приоритетом, Пеллетье же явно предпочитает страны к северу от Франции[1147]. Однако оба автора – кальвинисты, а на дворе – конец XVI века, когда Италия теряет свой авторитет законодателя придворной жизни, когда центр европейского могущества начинает смещаться к северным странам, когда во Франции появляется интерес к собственным национальным традициям. Не стоит забывать также и о создании во Франции академий (высших учебных заведений) для дворянства. Неприятие де Лану привычки молодых дворян отправляться в Италию легко понять в этом контексте, поскольку автор был горячим сторонником создания таких высших учебных заведений в своей стране, а до этого они существовали только в Италии[1148]. Пеллетье, хотя и в большей степени настаивал на положительном эффекте путешествий, чем де Лану (которому они представлялись полезными только потому, что те учебные заведения, на создании которых он настаивал, не существовали во Франции), все же, как и де Лану, критиковал предпочтение итальянских образовательных моделей: «Нам надо воспитывать не итальянца. Мы хотим видеть французского дворянина – нравы, манеры и изящество истинного француза, а не иностранца»[1149].

Но почему же теория появляется так поздно? Следует подчеркнуть, что даже после 1600 года тема путешествий в том типе трактатов, которые мы рассматриваем, представлена не систематически и только детальное изучение поможет дать более точный анализ тех причин, которые могут объяснить наличие или отсутствие этой тематики в различных текстах. Как это ни парадоксально, она отсутствует в Дворянине Николя Паскье, впервые опубликованном в Париже в 1611 году[1150]. Николя – это брат Пьера Паскье, который, как мы видели, отправился в Италию против воли своего отца.

Нельзя исключать того, что это «приключение» оставило настолько неприятный след в семейной памяти, что Николя избегал любых советов по поводу путешествий, когда ему представилась возможность написать учебник по дворянскому воспитанию. На самом деле этому также есть более основательные причины. О Grand Tour всегда существовали критические мнения, ставившие под сомнение его пользу, и до первых десятилетий XVII века книги, посвященные ars apodemica, содержали в основном рассуждения о значении путешествия и заявления в его защиту[1151]. Легко догадаться, что во многих случаях учебники, игнорировавшие Grand Tour, будут написаны авторами, которые разделяли скептические мнения таких критиков.

Однако это не дает ответа на наш исходный вопрос: почему вообще теория появилась так поздно? Вероятно, объяснения этому связаны с рядом доводов, безусловно относящихся к эволюции литературных жанров, которым посвящено наше исследование, но при этом довольно далеко отстоят от целей образования и во многом смыкаются с вопросами политической этики и легитимности знания. Подробное рассмотрение этих аргументов в данной работе невозможно, но все же позволим себе некоторые замечания, только лишь чтобы еще раз вернуться к судьбе героя и сюжету, с которыми мы уже не раз встречались: Улисс и сосуществование истории и путешествия. Это также послужит поводом к встрече с enfant terrible политической философии эпохи Возрождения – Макиавелли. Мы покажем, что оценка опыта путешествий станет частью теории воспитания в тот момент, когда дискуссии об искусстве управления государством будут в меньшей степени концентрироваться на добродетелях правителя (и его должностных лиц) и когда одновременно опыт – как того и требовал Бэкон – станет основой научного исследования. Однако сначала подведем итоги.

III

Мы постарались проследить развитие модели образования, руководствуясь которой несколько поколений юных аристократов покидали свои страны в XVII и XVIII столетиях. Образование молодого дворянина не считалось законченным – это уже стало убеждением, – если он не совершил Grand Tour. Это не значит, что у каждого юноши была такая возможность. И отнюдь не все принимали эту модель – модель, которая даже еще не установилась. Исторические исследования в значительной степени пренебрегали вопросом о том, как и когда Grand Tour превратился в образовательный стандарт, а те немногие историки, которые им занимались, ограничивались общими рассуждениями, более скрывающими суть проблемы, чем вскрывающими ее. К примеру, Норберт Конрадс полностью разделяет мысль о том – и нам теперь это известно, – что Grand Tour развивался параллельно с новым аристократическим идеалом придворного как значительная составляющая образования, удовлетворявшего потребностям дворянина. Однако модель, по мнению автора, уже в полной мере оформилась с середины XV века, как и идеал придворного. В то же самое время Конрадс полностью отдает себе отчет в том, что дворянские учебные заведения («академии»), которые принимали аристократов, совершавших заграничное путешествие, появились только во второй половине XVI века. Кроме того, все приводимые им примеры сочинений, которые обращают внимание на ценность путешествия как такового, относятся к XVII веку[1152]. Та же ситуация и с Луиджи Монгой, который считает, что «для писателей эпохи Возрождения значение путешествия было основополагающим как в institutio principis, так и в воспитании honneste homme», однако создается впечатление, что он распространяет это утверждение на все Возрождение[1153]. И снова автор приводит примеры, относящиеся исключительно к концу XVI и XVII веку.

Это, безусловно, неудивительно. Как мы уже видели, первые прописанные «программы» Grand Tour, возникшие под пером частных лиц, начали появляться с 1550 года, как и более или менее систематизированные положительные оценки значения путешествия. Нет никаких сомнений, что Grand Tour не всегда непременно связывали с фигурой придворного после того, как она появилась; очевидно, что здесь произошли изменения. Возможно ли объяснить их только лишь трансформацией моделей путешествий? Этот довод отстаивает Норман Дуарон. По его мнению, идеал придворного полностью противостоит идеалу его предшественника – рыцаря, включая и манеру путешествовать: рыцарь был бесцельным странником, чьим прекрасным воплощением стал Улисс. Придворный противопоставляет этому организованное путешествие: «Рыцари, блуждая, перемещаются в пространствах загадочной природы, в то время как путешественники следуют четко намеченному маршруту. Методы […], которые предписывает искусство путешествовать, в первую очередь являются ответом на рыцарские поиски приключений»[1154]. В результате получился Grand Tour.

Представленное Дуароном объяснение заслуживает внимания. С нашей точки зрения, автор разрешил по крайней мере часть проблемы, поскольку он осведомлен о негативном восприятии путешествия в конце Средних веков, отождествлявших его, как мы видели, лишь с мучениями, которые соглашались принимать только паломники, либо с бессмысленным скитанием – синонимом безделья, которое начиная с позднего Средневековья подвергалось жесткой критике как главный порок бедняков, способных работать, но не желающих этого делать[1155]. Принимая во внимание подобные оценки, становится ясным, что старый рыцарский идеал путешествия уже не мог более существовать. И может показаться вполне убедительным, что придворным пришлось противопоставить этому идеалу хорошо организованную модель путешествия. Однако зачем придворному вообще путешествовать? Есть ли какая‐то причина полагать, что он должен был воспринять какую-либо модель путешествия? Как мы сейчас уже знаем, это не произошло до второй половины XVI столетия, а теория – опубликованные предписания по воспитанию аристократа – появилась еще позже. Очевидно также, что Дуарон ошибается, когда пишет, что «искусство путешествий» было изобретено для дворянства. Мы видели, что это совсем не соответствует действительности. Лишь начиная со второй половины XVII века, говоря об ars apodemica, мы имеем в виду дворянство и Grand Tour.

Определенно можно сказать, что Дуарон представляет нам подкупающее описание смены моделей путешествий, принятых рыцарем и придворным, но не объясняет, как последняя модель появилась на свет. В поисках объяснений давайте сначала обратимся к нормативной литературе, изученной в рамках данной работы. Трактаты XVI века – посвященные как аристократическому образованию, так и «науке о государстве» – главным образом рассматривали «добродетели» государя, его должностных лиц и дворянства в целом и гораздо меньше внимания уделяли вопросу о том, как в реальной жизни приобрести не только эти добродетели, но и навыки, необходимые для ответственного и эффективного выполнения их функций.

Это пристальное внимание к добродетелям можно рассматривать как своего рода шаг назад по сравнению с теми успехами, которые сделала политическая теория с появлением трудов Макиавелли. По сути, это реакция на те же самые авторские приемы. Главное достижение Макиавелли как раз состояло в освобождении политической науки от обсуждения этой навязчивой проблемы: как должны себя вести правители, чтобы быть добродетельными. На смену этому вопросу пришло стремление понять, как различные политические системы могут функционировать в реальности, то есть как они могут сохраняться при различных обстоятельствах. Согласно Макиавелли, политическая наука – это наука о сохранении власти. Вместо рассуждений о далеких от реальности добродетелях предполагалось, что новая наука будет основываться на эмпирических данных, иначе говоря – на опыте, рассматривая существующее положение вещей и их функционирование, а не то, каким оно должно быть.

Равнодушное отношение Макиавелли к традиционной политической этике, включавшее довольно прозаичный взгляд на роль религии, превратило его в самого презираемого политического мыслителя до появления Спинозы, однако его взгляды игнорировать было невозможно. Вся литература XVI века, посвященная raison d’Etat, стремится примирить принципы Макиавелли с христианской этикой[1156]. Вот почему эту литературу снова преследует вопрос о добродетелях правителя. По очевидным причинам эта тенденция усиливается в трактатах, посвященных образованию государей и дворян. Их авторы с готовностью погружаются в рассуждения о современных им этических проблемах, например как соотнести идеал придворного и воина с торговлей или различной конфессиональной принадлежностью. Тем не менее бесполезно искать здесь высокую оценку опыта. Это не значит, что в такого рода произведениях отсутствуют упоминания о Grand Tour из‐за подозрений в «макиавеллизме», но возможно, это побочный эффект антимакиавеллизма, подозрительного отношения к опыту как противоположности добродетели.

Опыт был также связан с тем, что можно назвать жаждой знаний. И здесь мы обнаруживаем еще одну, возможно, самую важную причину невнимания к путешествиям. Это связано с трудной историей отношения к любознательности[1157]. О том, насколько путешествие воспринималось как воплощение этой «антидобродетели», столетиями осуждаемой церковью, прекрасно свидетельствует известный отрывок из «Божественной комедии» (ее части Ад) Данте, где поэт встречает именно Улисса, приговоренного к вечным мукам не за свои предполагаемые странствия, а за свою чрезмерную жажду знаний, которая позволит ему даже проникнуть за границы изведанного мира – Геркулесовы столбы, – а вместе с тем – и границы допустимого знания[1158]. Ганс Блуменберг показал, насколько характерны для Ренессанса попытки разрушить эти границы, начиная с реального преодоления Геркулесовых столбов[1159]. Однако подобные попытки касаются и переосмысления прошлого. И некоторые современники очень хорошо осознавали, что оба вида приобретения знаний – через путешествия и через историю – были тесно взаимосвязаны.

Неудивительно, что и эта цель отлично прописана у Макиавелли. В предисловии к первой книге «Рассуждений» (Discorsi) автор демонстрирует намерение почерпнуть из «истинного разума Истории» – точнее говоря, из текста Тита Ливия – все, что следует знать о том, «как писать законы, удерживать Государства и править королевствами, создавать армии и вести войны, обходиться с подчиненными народами и расширять владения Государства»[1160]. Макиавелли прекрасно осознает тот факт, что, используя этот метод исследования, он вливается в ряды людей, ведомых жаждой знаний, которые были готовы проявить ту же отвагу, что и мореплаватели в их стремлении увидеть то, что никто еще не видел:

Хотя по причине завистливой природы человеческой открытие новых политических обычаев и порядков всегда было не менее опасно, чем поиски неведомых земель и морей, ибо люди склонны скорее хулить, нежели хвалить поступки других, я тем не менее, побуждаемый естественным и всегда мне присущим стремлением делать, невзирая на последствия, то, что, по моему убеждению, способствует общему благу, твердо решил идти непроторенной дорогой, каковая, доставя мне докуки и трудности, принесет мне также и награду от тех, кто благосклонно следил за этими моими трудами[1161].

Становится очевидным, что опасности, которые Макиавелли связывает со своей задачей, являются намеком на традиционное осуждение любознательности, а его отсылка к тем рискам, которые встречаются при «поисках неведомых земель и морей», смешанная с убеждением, что он идет «непроторенной дорогой», – явное указание на печальную долю Улисса в Аду Данте. И, разумеется, это также намек на недавние приключения Колумба и его последователей, однако некий скептический подтекст высказываний Макиавелли показывает, что по крайней мере в интеллектуальных вопросах осуждение любознательности было еще далеко не позади.

Дискуссия о природе и границах дозволенного познания, конечно, окажет важное влияние на развитие европейской истории идей по крайней мере до начала XVIII столетия (в других отношениях это вообще один из вечных вопросов)[1162]. В XVI веке пройдут десятилетия, прежде чем будет сделан решающий шаг: как раз во второй половине XVI – начале XVII столетия приобретение знания через опыт начнет постепенно терять свое негативное наполнение[1163]. Это уже самый конец Возрождения. Прохождение Геркулесовых столбов стало естественным и (почти) каждодневным делом, и в то же время произошло потрясение и столпов знания в Западной Европе. Начало глобализации, столкновение со множеством непонятных явлений пошатнули снаружи древние убеждения, как это сделало изнутри исчезновение единой христианской веры. В свете этих изменений опыт теперь кажется единственным способом познания реального мира. И хотя Монтень все так же настаивает на «неопределенности и изменчивости человеческого бытия»[1164], именно Бэкон положит начало систематическому продвижению идеи о приобретении знания посредством опыта. Будет излишним напоминать, что совершенно не случайно на фронтисписе одного из сочинений Бэкона, посвященного способам приобретения знаний, изображен корабль, проходящий сквозь Геркулесовы столбы. Надпись под рисунком гласит: Multi pertransibunt & augebitur scientia[1165].

В те же десятилетия общепризнанной станет связь мудрости Улисса с его путешествиями: «Знаменитый греческий Улисс получил признание как мудрец, потому что он много путешествовал и видел многие народы», – читаем мы у Сервантеса в Назидательных новеллах (1613 год, «El coloquio de los perros»)[1166]. Таким образом, путешествие само по себе может по-прежнему рассматриваться как трудное предприятие, но все же постепенно все в большей степени признаются его выгоды: «Путешествовать по миру – это одно из неудобств современной жизни» – так написано в одном из первых путеводителей, изданных во Франции в конце XVI века. «Однако любопытным с этим легко смириться», – продолжает автор[1167]. Поэтому удивительно ли, что теоретики аристократического воспитания начинают рекомендовать Grand Tour как средство обучения или непосредственного наблюдения за тем, что Макиавелли надеялся извлечь из изучения истории? Теперь, по крайней мере в этом контексте (и в противоположность Паскье), они согласились бы со строками Шекспира:

Ветры разносят молодежь по свету,

В поисках фортуны вдали от дома,

В котором трудно набраться опыта […][1168].

Владимир Берелович

Европейские образовательные путешествия русских аристократов

11 сентября 1772 года посол России в Вене князь Дмитрий Михайлович Голицын отправил в Париж письмо «племяннику» Николаю Алексеевичу, пытаясь его образумить. Этот двадцатилетний молодой человек бросил своего гувернера Конрада-Рене Коха и бежал из Бордо в Париж, чтобы соединиться с некоей мадемуазель Ренар. В оправдание своего поступка юный Николай ссылался, среди прочего, на чувство одиночества и усталости, которое он, сирота, потерявший и отца и мать, испытывал во время нескончаемого заграничного Grand Tour, куда его отправили в начале 1768 года. Вот что отвечал посол, принявший – может быть, напрасно – эти рассуждения всерьез:

Могу ли я безучастно видеть, как вы рискуете погубить здоровье и едва ли не все плоды ваших путешествий, слишком невоздержно предаваясь склонности к женскому полу […] Вернитесь, мой дорогой друг, к вашим принципам. […] Вы знаете, что человеку благородного происхождения всего более подобает стремиться к приобретению просвещения, расширению познаний, совершенствованию вкуса. Какие только предметы не явятся вашему взору во время путешествий, помогая исполнить это великое назначение, уготованное и вам! Под воздействием желания учиться и совершенствовать ваш ум вы захотите, я думаю, продолжить, а не сократить пребывание среди иноземных наций, чьи таланты и всякого рода искусства могут так привлекать внимание путешественника. К тому же чем более мы странствуем по земному шару, тем более становимся космополитами и приобретаем расположенность к жизни с самыми разными людьми, даже с теми, кого никогда не знали[1169].

Подобные воззрения образованного дипломата и убежденного европейца, успевшего к тому времени соткать развитую сеть личных контактов почти во всех странах Европы, ничуть не удивляют. Впрочем, и вне связи с данным конкретным случаем эта речь в защиту образовательных путешествий по Европе ясно показывает, какой высокий статус имели такие вояжи в глазах значительной части русской аристократии.

К середине XVIII века образовательные путешествия сравнительно обеспеченных молодых людей получили в ряде европейских стран столь широкое распространение, что в этой связи можно говорить о настоящей социальной практике, которая, пусть и затрагивая лишь очень состоятельные круги и светские элиты, все же стала достаточно массовым явлением[1170]. Напомним, что вначале, то есть в XVII веке, дело шло о путешествии, которое служило в основном культурному развитию молодых людей и ставило целью познакомить их с сокровищами античной Италии. Однако век Просвещения существенно расширил программу Grand Tour как в географическом, так и в тематическом плане. В Италии стали осматривать не только античное наследие, но и памятники других эпох: Ренессанса, барокко и классицизма (то есть Италии XVIII века); хотя Рим и Неаполь по-прежнему преобладают в программах путешествий, возрастает и роль Флоренции и Венеции[1171]. Местом притяжения оказывается Италия в целом: здесь считаются достойными посещения любые руины, любая церковь, любой дворец. Но географическое расширение программы этим не ограничилось. Хотя тур по Италии оставался главной целью, маршрут теперь непременно пролегал и через другие страны (Францию, Соединенные Провинции, Нидерланды, Рейнскую область, Швейцарию… и Англию!): их следовало по меньшей мере пересечь транзитом, но при этом они могли вызывать интерес и сами по себе. А поскольку в программу добавлялись некоторые периоды пребывания в одном или нескольких европейских университетах или школах, Grand Tour стал транснациональным и мультинациональным. Кроме того, в XVIII веке Grand Tour предполагал знакомство не только с архитектурой и живописью, но по возможности еще и с королевскими дворами, государственными учреждениями, социальной и интеллектуальной жизнью элит, торговлей и промышленностью, наукой и техникой, наконец, с иностранными языками: спектр интересов путешествующих расширился едва ли не безгранично, а целью поездок стало познание европейской цивилизации во всем ее многообразии.

Именно такие масштабные и амбициозные европейские путешествия, которые по-французски назывались «tour» или «tournée» (в Англии обычно их именовали Grands Tours, русские же в большинстве случаев довольствовались словом «вояжи»), начали предпринимать и молодые люди из России, и именно этот феномен мы хотели бы описать в настоящей статье, опираясь как на уже существующие работы (в последние 20 лет число исследований, посвященных образовательным путешествиям, заметно возросло)[1172], так и на собственные разыскания, в которых используются неопубликованные, а иногда и никем не изучавшиеся документы, в том числе материалы архива вице-канцлера Александра Михайловича Голицына[1173].

В какой степени, в какое время и в какой социальной среде Grand Tour распространился в России? Была ли эта практика настолько стандартизована, чтобы за отдельными случаями мы могли усмотреть элементы общности? Выделяются ли в путешествиях русских какие-то специфические черты, отличные от аналогичных практик, существовавших в то время в Англии, во Франции, в Германии и других странах? Какие представления об идеальном воспитании отражались в этих путешествиях?

Первые времена

Прежде всего заметим, что практика Grands Tours появилась в России позже, чем в других ведущих странах Европы. Судя по всему, она восходит ко времени Петра Великого: в 1696 году, то есть незадолго до отбытия Великого посольства, которое само было своеобразным «туром» по Европе, русский царь начал посылать молодых людей учиться за границу. Эта политика, впрочем, не подразумевала путешествий: предполагалось, что юноши едут изучать морское дело, позже к числу наук добавились медицина и правоведение. Лишь в редких случаях можно было говорить о некоем подобии образовательного путешествия в европейском вкусе. Такой была поездка Александра, старшего сына Ивана Михайловича Головина: осенью 1717 года отец отправил его в университет Галле, где он должен был учиться до весны 1719 года. Может быть, при этом были предусмотрены и путешествия; может быть, Александр Головин действительно путешествовал, – так или иначе, известно, что он просил у отца разрешения ехать в Париж, вероятно с намерением продолжить учебу, и эта просьба показывает, что идея путешествия с целью получения образования, подразумевающая не пребывание в одном и том же учебном заведении, но переезды с места на место, постепенно начала получать признание и в России[1174]. Более известны другие случаи: например, путешествия троих братьев Головкиных: Ивана, Александра и Михаила, сыновей канцлера Гаврилы Ивановича. Все трое, ставшие со временем дипломатами, были отправлены в Западную Европу, где находились либо при российских посольствах, либо в университетах (Галле, Лейпциг); их вояжи, еще ждущие точного научного описания, вполне могут быть сопоставлены с образовательными «турами». Или, скажем, путешествия Ивана Львовича и Александра Львовича Нарышкиных (по Франции и Италии), Федора Андреевича Апраксина (в Галле и Лейден), барона Якова Петровича Шафирова (Галле, Лейпциг), братьев Владимира Петровича и Сергея Петровича Долгоруковых (Лейпциг), барона Эпафродита Мусина-Пушкина, братьев Алексея Петровича и Михаила Петровича Бестужевых-Рюминых (дворянские академии в Копенгагене и Берлине), Ивана Андреевича Щербатова и позже, в царствование Анны Иоанновны, братьев Петра Кирилловича и Семена Кирилловича Нарышкиных (Тюбинген). Как видим, эти случаи, еще немногочисленные, относятся прежде всего к двум группам семей. Во-первых, это семьи, приближенные к Петру Великому и как бы следовавшие примеру просвещенного царя-путешественника; во-вторых, это семьи, насчитывающие к этому времени в своих рядах немало дипломатов.

В дальнейшем разные типы образовательных путешествий начинают все больше отличаться друг от друга. С одной стороны, царский престол, зачастую через посредство таких учреждений, как Академия наук, по-прежнему командирует молодых людей в западные университеты. Речь идет уже, однако, скорее о мелких и среднеобеспеченных дворянах, а то и разночинцах, которые содержатся за границей на казенный счет. С другой стороны, более состоятельные дворяне все чаще поддаются искушению послать своих сыновей учиться в какой-нибудь европейский город. Вплоть до конца 1740‐х годов такие поездки все же оставались довольно редким явлением и ограничивались, как правило, пребыванием в учебном заведении, не предполагая даже в зачаточной форме путешествий по образцу Grand Tour. Тем не менее эти случаи достойны упоминания. Известна история Ирины Петровны Долгоруковой, которая после длительного пребывания за границей и обращения в католичество решила дать образование двоим из своих четверых сыновей: Александру Сергеевичу и Владимиру Сергеевичу, отправив их в Париж и поручив руководству аббата Жюбе (он же Лакур)[1175]. Речи о Grand Tour в данном случае и близко не шло; однако стоит обратить внимание на некоторые места в написанном по-французски письме Долгоруковой от 6 июля (н. ст.) 1743 года к Антиоху Кантемиру, послу России во Франции, которого она просила заботиться о правильном воспитании этих юношей: «Я добивалась для них разрешения путешествовать лишь затем, чтобы они могли продолжить учебу […]» Чуть ниже Долгорукова замечала: «Они еще слишком молоды для самостоятельной жизни […]»[1176] Первая формулировка, как кажется, достаточно ясно указывает на идею – может быть, бессознательную – образовательного путешествия. Вторая повторяет почти дословно размышление об образовательных путешествиях (иначе говоря, о Grand Tour) Джона Локка, которое находим в его Мыслях о воспитании и к которому мы еще вернемся.

В конечном счете братья Долгоруковы были отправлены в Париж в качестве дворян посольства. Для России XVIII век был временем знакомства с дипломатической профессией, в которой молодым русским дворянам все чаще отводились две возможные роли. Первой, более скромной[1177], была роль курьера: перевозчик дипломатической почты получал возможность задержаться на некоторое время при том российском посольстве, куда он был командирован, – таким образом поездки служили начальному знакомству молодых русских с Европой. Второй была роль дворянина посольства. Она предполагала продолжение обучения молодого человека, обычно аристократа, дипломатической профессии. Отметим, что эти практики, возникшие при Петре, в 1750‐х годах стали вполне обычными, причем для аристократии особенно привлекательной была вторая. Семилетняя война осложнила ситуацию, но при Екатерине II обе практики в полной мере возродились. Такие путешествия и назначения часто осуществлялись по просьбе семьи или самого заинтересованного лица. Переписка между Михаилом Илларионовичем Воронцовым, вице-канцлером, а затем канцлером Империи, и дипломатами, служившими в иностранных столицах, содержит многочисленные ходатайства подобного рода. Например, в 1756 году Воронцов рекомендует своему протеже Федору Бехтееву, временно исполняющему обязанности посланника, двух курьеров: юного Андрея Николаевича Щербатова и юнкера посольства Плещеева[1178]. При Екатерине в курьеры отбирали главным образом молодых унтер-офицеров гвардейских полков, чаще других – из числа малоимущих[1179]. Что же касается дворян посольства, то в 1742–1746 годах в Париже мы находим среди них, наряду с упомянутыми братьями Долгоруковыми, братьев Ивана Сергеевича и Василия Сергеевича Головиных, Петра Васильевича Хованского и его брата Александра (всем им около 20 лет, некоторые и вовсе недоросли), а также графа Андрея Михайловича Ефимовского и совсем юного Сергея Павловича Ягужинского. Шесть молодых людей, перечисленных первыми, в 1746 году вернулись в Санкт-Петербург и держали в Кадетском корпусе серьезный экзамен, особенно по иностранным языкам, причем экзаменационную комиссию возглавлял сам канцлер[1180]. В этой связи представляет интерес письмо отца братьев Хованских, Василия Петровича, которое тот послал князю Кантемиру 14 января 1743 года, предоставляя ему «полную власть» направить сыновей «по высокой Вашей Светлости усмотрению, в обучение по их склонности […]»*[1181]. Задача посла, таким образом, не исчерпывалась тем, чтобы обучить подопечного профессии дипломата: он должен был позаботиться о его всестороннем развитии, необходимом для дворянина и способствующем полной самореализации. Действительно, родители молодых русских, не имевшие надежных ориентиров в плохо знакомом западном мире, но в то же время горячо желавшие помочь детям насладиться плодами его культуры, могли полагаться только на людей, внушавших им в этом отношении доверие. Такими людьми были либо иностранцы, либо дипломаты. В семье Голицыных, которая нас особенно интересует, в 1740‐х годах мы также находим двух братьев-путешественников: Александра Михайловича (1723–1807), будущего дипломата и вице-канцлера, и Сергея Михайловича (1727–1806), тоже дипломата: отец[1182] отправил обоих в качестве дворян посольства в Голландию, дабы «продолжить обучение наукам»* под покровительством посла графа А. Г. Головкина[1183], а оттуда – в другие европейские города[1184]. Позже, в 1757–1758 годах, Александр Михайлович предпринял долгое путешествие: совершил тур по Италии, посетил Португалию, Рейнскую область и при этом вел путевой журнал на русском языке[1185].

Таким образом, дипломатия была основным каналом, служившим укоренению в России практики аристократических образовательных путешествий. В 1750‐х годах эта практика получила заметное развитие. Для периода 1756–1760 годов можно указать целый ряд таких путешествий: графа Андрея Петровича Шувалова, начавшего свой маршрут с Парижа, куда он отправился в сопровождении Степана Федоровича Стрекалова вместе с российским послом Михаилом Петровичем Бестужевым-Рюминым[1186]; графа Павла Андреевича Ефимовского, сопровождаемого гувернером[1187]; Андрея Михайловича Белосельского, состоявшего в 1757 году в должности дворянина посольства при графе П. Г. Чернышеве в Лондоне[1188]; Алексея и Николая Долгоруковых, дворян посольства в 1759 году[1189]; Ивана Андреевича Остермана, также дворянина посольства, который после осуждения и ссылки в 1741 году его отца объездил всю Европу[1190]. Мы приводим лишь немногие примеры.

Наряду со служебными поездками, которые полностью или частично финансируются государством, но в то же время служат личным интересам той или иной семьи, в середине 1750‐х годов можно наблюдать увеличение числа выездов молодых людей за границу в частном качестве, хотя документы не позволяют надежно идентифицировать среди них путешествия с недвусмысленно обозначенной образовательной целью. В дипломатической переписке упоминаются соответствующие отбытия и прибытия: главу российской дипломатической миссии либо просто информируют о вояжерах; либо, чаще всего, просят присматривать за юными путешественниками, даже если тех кто-то сопровождает; либо, наконец, прямо просят взять под опеку и молодого человека, и его гувернера.

Итак, начиная с 1750‐х годов образовательные путешествия, не связанные с какой-либо миссией или государственной службой, становятся привычной практикой. Важно подчеркнуть, что этот обычай – впрочем, как и путешествия дворян более зрелого возраста – возникает до, а не после публикации манифеста «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», который уже во втором абзаце упоминал образовательные поездки за границу как один из важнейших аспектов политики Петра Великого. Можно сказать, что в этой специальной области, как и в ряде других, манифест узаконил и облегчил утверждавшуюся социальную практику.

В самом деле, нетрудно заметить, что в 1750–1760‐х годах возрастает число «цивильных» образовательных путешествий, не связанных напрямую с государственной службой. Некоторые из них к настоящему времени хорошо известны. Таково путешествие графа Александра Романовича Воронцова, чьи перемещения по Европе были от начала до конца организованы его дядей Михаилом Илларионовичем, а затем контролировались им на расстоянии. После обучения в «версальской легкоконной академии»* Александр Воронцов совершил своего рода Grand Tour, наполовину частный, наполовину дипломатический, причем происходило это в самый разгар Семилетней войны[1191]. Его младший брат Семен Романович, отчасти подражая старшему, путешествовал в 1764–1765 годах: сначала как советник посольства в Вене, потом как обычный «турист», протежируемый дядей[1192]. В письме к отцу Семен Воронцов оправдывал свое намерение задержаться на некоторое время в Пруссии тем, что в Европе установился мир, а сам он испытывает желание «видеть остаток Европы, который […] еще не видел»*[1193], поскольку-де его брату Александру удалось посетить европейские страны до начала Семилетней войны, – весьма показательная аргументация, в которой сквозит более или менее сознательное стремление изъездить Западную Европу вдоль и поперек.

Путешествие барона Александра Сергеевича Строганова длилось в общей сложности более пяти лет: с мая 1752 по июль 1757 года[1194]. После двух лет учебы в Женеве он совершил чрезвычайно длительный европейский Grand Tour. Отправившись в путь вместе с гувернером, подданным Пруссии, он все больше освобождался от опеки отца и наконец, после его смерти в сентябре 1756 года, стал определять маршрут по собственному разумению, так что план путешествия, составленный и посланный ему Герхардом Фридрихом Миллером в июле 1754 года[1195], в действительности не соблюдался.

Андрей Михайлович Голицын (1729–1770), двоюродный брат упомянутых выше А. М. и С. М. Голицыных, путешествовал по Европе начиная с июля 1752 года; он побывал в Голландии, в Женеве, совершил вместе с А. С. Строгановым тур по Италии, а оттуда направился в Австрию[1196]. В общей сложности его путешествие длилось три года и три месяца[1197]. Ограничимся этими примерами, которые можно было бы умножить.

Екатерининское время: пример семьи Голицыных

Практика образовательного Grand Tour становилась все более распространенной среди русских аристократов, и в двадцатилетие с конца 1760‐х по конец 1780‐х годов, по-видимому, достигла своего апогея. Ее популярности способствовал широкий ряд факторов: во-первых, распространяющееся представление о том, что молодые аристократы должны не только получать узкое военное образование, но и знать все, что необходимо воспитанному человеку; во-вторых, мода на обучение молодых людей в престижном университете или школе, что само по себе отличало их от менее обеспеченных сверстников, не имевших средств для такой поездки; в-третьих, подразумеваемое тем же кругом понятий практически обязательное изучение по меньшей мере двух живых иностранных языков, обычно французского и немецкого, чего можно было достигнуть как раз во время путешествий; в-четвертых, убежденность, что поездка за границу позволяет довести до высокого уровня начатое ранее образование, домашнее или школьное; в-пятых, практика, введенная новым уставом Кадетского корпуса, принятым в 1766 году, который поставил на регулярную основу командирование за границу лучших учеников; в-шестых, возрастающая привлекательность дипломатической карьеры; в-седьмых, эффект, вызванный сменой поколений: родители молодых людей 1780‐х годов имели более широкий опыт знакомства с Европой, чем их собственные отцы и деды; в-восьмых, широкое усвоение русским высшим обществом европейской культуры и навыков социального поведения.

При настоящем уровне наших знаний представляется невозможным даже приблизительно установить число таких образовательных путешествий, хотя подобная оценка с учетом обилия источников, находящихся в России и в Европе, может в дальнейшем оказаться чем-то реальным. Так или иначе, ощутимое присутствие этой практики в жизни высшего общества не подлежит сомнению. В период с середины 1760‐х по конец 1780‐х годов мы выявили следующие путешествия, список которых приведем здесь для общего сведения[1198]:

Петр Кириллович и Андрей Кириллович Разумовские, начиная с 1765 г.;

Александр Борисович Куракин, 1766–1773 гг.;

Николай Алексеевич Голицын, 1766–1773 гг.[1199];

Николай Петрович Шереметев, 1769–1773 гг.;

Василий Сергеевич Шереметев, 1772–1774 гг. (или дольше);

Алексей Борисович Куракин, 1773–1776 гг.;

Лев Кириллович и Григорий Кириллович Разумовские, конец 1760‐х – 1774 г.;

Илларион Иванович Воронцов, 1770–1774 гг. (или дольше);

Сергей Сергеевич Гагарин, с начала 1770‐х;

Василий Васильевич Долгоруков, около 1772 г.;

три сына Петра Александровича Румянцева: Михаил, Николай и Сергей; двое последних путешествовали в 1774–1777 гг.[1200];

Павел Михайлович Дашков, 1775–1782 гг.;

Николай Борисович Юсупов, 1774–1781 гг.;

Дмитрий Михайлович Голицын, 1778–1782 гг.;

Григорий Иванович Чернышев, около 1779 г.;

Михаил Андреевич Голицын, 1780–1787 гг.;

Борис Андреевич и Алексей Андреевич Голицыны, 1780–1788 гг.;

Алексей (возможно, Яковлевич) Шаховской, около 1780 г.;

Борис Владимирович и Дмитрий Владимирович Голицыны, 1782–1790 гг.[1201];

Александр Иванович Толстой, около 1783 г.;

Павел Михайлович Вяземский, около 1783–1784 гг.;

Иван Дмитриевич Трубецкой (двоюродный дед Льва Толстого), около 1783–1784 гг.;

Алексей Григорьевич Бобринский, 1783–1788 гг.[1202];

Михаил Петрович Голицын, 1784–1787 гг.;

Иван Кириллович Разумовский, начиная с 1785 г.[1203];

Павел Михайлович Волконский, около 1783–1785 гг.;

Павел Петрович Нарышкин, 1785–1788 гг. (или дольше);

Иван Алексеевич Гагарин, 1786–1788 гг. (или дольше);

Григорий Александрович Строганов, 1785–1789 гг.;

Павел Александрович Строганов, 1786–1790 гг.[1204];

братья Михаил Николаевич и Василий Николаевич Горчаковы, около 1787–1788 гг.;

Иван Иванович Барятинский, 1789–1791 гг.[1205]

Обратимся теперь к одной из ветвей семейства Голицыных, так называемым «Голицыным-Михайловичам». В целом членов этой семьи в XVIII веке отличает весьма успешное продвижение по службе, высокий уровень благосостояния и, в ряде случаев, тяготение к дипломатической карьере. За двадцать лет – с конца 1760‐х по конец 1780‐х годов – семь представителей рода Голицыных, принадлежащих к одному поколению, были отправлены за границу для учебы и путешествий по Европе.

Николай Алексеевич Голицын в 1766 году, в возрасте 14 лет, был отправлен в Стокгольм, где учился около года. Затем – надо думать, по желанию его отца Алексея Дмитриевича, – двоюродный брат последнего Дмитрий Михайлович Голицын, посол России в Вене, вступил в контакт с эльзасцем Конрадом-Рене Кохом, чей брат был его, Дмитрия Михайловича, секретарем. Кох составил для будущего воспитанника учебный план, начинавшийся с двухлетнего пребывания в каком-либо университете или школе – в Страсбурге или в Турине, но только не в немецком городе, где «слишком дикие» нравы не имеют ничего общего с «той учтивостью и той светскостью, какими надлежит отличаться человеку знатному». Три следующих года предполагалось посвятить поездкам по Италии, Англии, Голландии, Франции и Германии[1206].

Кох был тут же нанят гувернером, его план одобрен, а в качестве университетского города избрали Страсбург[1207]. Гувернер и его воспитанник пробыли там с декабря 1767 по июнь 1770 года, несмотря на то что в январе 1768 года отец юноши умер. Опеку над Николаем взяли на себя Дмитрий Михайлович и другой его двоюродный брат, Александр Михайлович. Grand Tour в собственном смысле слова начался в июне 1770 года с нескольких месяцев пребывания в Лозанне и других городах Швейцарии, посещения Спа и Западной Германии, продолжился туром по Италии, который длился целый год, а затем – поездкой в «южные провинции Франции». Маршрут пролегал через портовые города средиземноморского побережья, Монпелье, Тулузу, Бордо, откуда, как мы видели, молодой человек бежал в Париж. Из-за его грешков конец путешествия был несколько скомкан: после краткого пребывания в Англии молодой человек, проследовав через германские княжества и Австрию, в июне 1773 года вернулся в Петербург и тем завершил свое трехлетнее путешествие[1208].

Этот Grand Tour послужил образцом для организации дальнейших путешествий молодых Голицыных, которыми неизменно руководили посол Дмитрий Михайлович из Вены и вице-канцлер Александр Михайлович из Москвы или из своего имения Пехры. По схожей схеме была построена поездка Дмитрия Голицына (род. 1758), чей отец, Михаил Михайлович, попросил своего брата вице-канцлера организовать для молодого человека учебные занятия за границей (впрочем, довольно краткие)[1209]. Александр Михайлович убедил брата избрать начальной точкой путешествия Страсбург и написал о Дмитрии венскому кузену, а также профессору Кристофу-Вильгельму Коху, брату упомянутого выше Конрада[1210], возглавлявшему в Страсбургском университете так называемую «дипломатическую школу», куда и предполагалось направить юношу. Дмитрий Михайлович, со своей стороны, нашел для него гувернера по имени Бринкман. Дмитрий прибыл в Страсбург осенью 1778 года и учился там до лета 1780 года. Затем было сочтено нужным сменить гувернера: Кох нашел, что Бринкман слишком скован в обществе, слишком неискушен как путешественник и поэтому не годится на роль сопровождающего в Grand Tour. Его заменили неким Бернердом (эту фамилию корреспонденты пишут по-разному; возможно также написание Бернерт, Бернар), составившим детальный – от города к городу – план будущего путешествия, рассчитанный на 15–16 месяцев[1211]. Покинув Страсбург в сентябре 1780 года, путешественники совершили тур по Италии, посетили Францию, ненадолго заглянули в Англию и отправились оттуда на восток, через Нидерланды, Голландию, Западную Германию, Пруссию и Польшу, где их странствие было прервано в декабре 1782 года неожиданной смертью Дмитрия[1212]. Вплоть до своего трагического конца путешествие не было омрачено ничем, если не считать неосуществленного желания «дядей» любой ценой представить Дмитрия великому князю Павлу Петровичу, который в то время совершал собственный тур по Европе. Несмотря на это, представители старшего поколения были совершенно довольны племянником. Как писал его дядя Александр, явно возлагавший большие надежды на молодого человека, в котором он видел будущую славу семьи, «мой племянник […] извлек большую пользу из своего путешествия по Италии и […] приобрел изрядную склонность к изящным искусствам. […] В обществе он любезен и привлекает к себе интерес, а потому может не сомневаться в общей благорасположенности»[1213].

Еще один племянник, Михаил Петрович Голицын, родившийся в 1764 году, был единственным сыном Петра Михайловича, одного из троих младших братьев вице-канцлера[1214]. В октябре 1776 года, после смерти отца Михаила, Дмитрий Михайлович заключил в Вене контракт с гувернером Филиппом Геккелем[1215]. С сентября 1780 по август 1784 года Михаил учился в Страсбургском университете под руководством профессора Коха[1216]. Затем он отправился в путешествие, тщательно подготовленное в ходе переписки гувернера и его нанимателей, продолжавшейся с лета 1783 по весну 1784 года. Геккель разработал пять различных вариантов возможного маршрута, в основе которых лежал план путешествия, уже опробованный юным Дмитрием[1217]. Маршрут, одобренный наставниками, принявшими во внимание советы Кристофа Коха, выглядел так:

1) Швейцария и Италия: около 10 месяцев, начиная с июля 1784 г., чтобы в 1785 г. оказаться в Венеции на празднике Вознесения Господня.

2) Провинции Франции: 3 месяца, с июля по сентябрь 1785 г.

3) Париж: 4 месяца, с октября 1785 по январь 1786 г.

4) Англия: 4 месяца, февраль – май 1786 г.

5) Нидерланды и Голландия: 2 месяца, июнь – июль 1786 г.

6) Германия: 3 месяца, август – октябрь 1786 г.

7) Возвращение в Россию через Польшу: 2 месяца, ноябрь – декабрь 1786 г.

Во время путешествия Геккель вел дневник, которому придал вид писем, позволяющих проследить составленный маршрут этап за этапом. Эти письма интересны во многих отношениях. Приведем лишь два примера. Михаил и его спутник нанимают в качестве проводников (оплачивая их помощь – во всяком случае, услуги первого), с одной стороны, аббата-археолога, которого они не упоминают в письмах, но который появляется в записях путевых расходов под именем аббата Гваттани[1218], а с другой – Иоганна Фридриха Райфенштайна, которому они были рекомендованы Д. М. Голицыным и который был в Риме одной из главных фигур, обеспечивавших прием русских коллекционеров, молодых путешественников и художников[1219]. Немногим позже, чем юный Дмитрий, они были представлены папе Пию VI, с которым Д. М. Голицын познакомился в Риме, когда тот был еще кардиналом Браски. После поездки в Неаполь они вернулись в Рим и провели там еще какое-то время вместе с Александром Ивановичем Толстым, которого сопровождал его гувернер Лоран, а также с двумя князьями Трубецкими, Несвицким и Загряжским[1220]. В целом это продолжительное путешествие длилось два года и восемь месяцев.

Далее очередь путешествовать настала для троих сыновей Андрея Михайловича Голицына, которых мы упоминали выше: Михаила, Бориса и Алексея[1221]. Оставшись в 1770 году без отца и матери, они были взяты под крыло советом опекунов, который в 1780 году нанял для них русского гувернера – Якова Сокологорского, коллежского асессора Коллегии иностранных дел, поручив ему сопровождать молодых людей во время учебы и образовательного путешествия по Европе. В качестве университета на этот раз был выбран Лейденский, поскольку в России он вошел в моду, а также потому, что Николай Борисович Юсупов, их дядя с материнской стороны и один из опекунов, побывал в Лейдене и, по-видимому, высоко его оценил. Сокологорский был снабжен инструкцией, составленной А. М. Голицыным, который почти дословно воспроизвел упомянутое выше письмо Конрада Коха, написанное в декабре 1767 года. В октябре 1780 года три молодых человека отправились в Лейден. Пребывание там, однако, протекало не совсем гладко, и в январе 1784 года Юсупов велел всем им явиться в Турин, а затем по настоянию Александра Михайловича и своего венского кузена согласился отделить Михаила от двоих младших братьев. Старшему дали нового гувернера, Пьера-Жана Массне[1222], и он на несколько месяцев вернулся в Лейден. Двое младших под надзором Сокологорского провели какое-то время в Лозанне и завершили наконец свое обучение в Страсбургском университете, приступив там к занятиям в ноябре 1784 года. Сокологорский был в конечном счете заменен эльзасцем Блессигом.

Европейские туры три брата совершили раздельно. Первым уехал Михаил в сопровождении Массне. Их путешествие началось в апреле 1785 года и завершилось в мае 1787 года. Борис и Алексей должны были путешествовать вместе, но потребовали, чтобы их гувернер, непригодный, как они считали, для предстоявшего путешествия, был заменен немцем, который уже исполнял обязанности гувернера в России, – майором Карлом Фридрихом Тиманом (он, как и Массне, был франкмасоном)[1223]. Тиман, однако, согласился взять только Бориса: Алексей, по его мнению, был слишком незрел для поездки. Ему подыскали другого гувернера, Нелльнера. Борис и Тиман отправились в путь в сентябре 1786 года, а завершилось их путешествие в апреле 1788 года в Вене, где Тиман передал своего воспитанника Дмитрию Михайловичу. Что же касается Алексея и Нелльнера, то они выехали из Страсбурга в октябре 1786 года и начали свое путешествие с пребывания около восьми месяцев в университете Эрлангена, модного в то время в кругах европейской аристократии. Свой Grand Tour они начали в июне 1787 года и завершили поездкой по Италии в последних числах апреля 1788 года, после чего прибыли в Вену.

Менее заметные следы оставило путешествие Александра Николаевича Голицына (род. в 1769 году)[1224]. В 1785 году отец хотел отправить его учиться в Страсбург и попытался вновь нанять Бернерда, который ранее сопровождал безвременно умершего Дмитрия, но тот ответил отказом. В январе 1786 года отец скончался, и юношу поспешили отправить в университет Лейпцига, где он и оставался с июня 1786 до лета 1788 года. Мы вновь обнаруживаем его в 1790 году, когда он занимается в основном тем, что спускает свое довольно значительное наследство. Чтобы отвлечь Александра и не дать ему натворить еще больших глупостей, А. М. и Д. М. Голицыны пытаются отправить его в двухлетний тур по Европе: это «единственный способ помешать ему губить себя и разлучить с публичной женщиной», писал Д. М. Голицын, указывая, что нужно только подыскать приемлемого гувернера[1225]. Дальнейшая история путешествий Александра нам неизвестна.

В своей совокупности эти частные случаи обнаруживают немало черт сходства, объясняющихся, безусловно, особенностями истории семьи. Все говорит о том, что начиная с путешествия Николая различные распорядители, в том числе вице-канцлер Александр Михайлович и посол Дмитрий Михайлович, сконструировали эталонный образец такого вояжа, и в дальнейшем его длительность, маршрут, общая концепция повторялись от племянника к племяннику, при этом Страсбургский университет стал отправным пунктом для обучения, а затем и поездки по европейским странам.

Впрочем, эти черты в определенной степени повторяются также за пределами узкого семейного круга Голицыных и, как нам кажется, характеризуют бóльшую часть путешествий молодых русских аристократов того времени. Попытаемся их описать.

Русский Grand Tour

География путешествия варьируется, но эти изменения относятся скорее к порядку следования через различные страны, чем к их набору, который остается для всех путешественников примерно одним и тем же. Маршрут определяется несколькими географическими императивами. Что касается климата, то летом надо избегать Италии и юга Франции, зимой – Швейцарии. В качестве целей посещения предпочтительны большие и малые столичные города и, если получится, королевские дворы. Можно различить и своего рода «тематические» мотивации. Швейцария привлекает прежде всего альпийскими пейзажами, но в то же время институтами (историей ее конституции, Женевой), которые, впрочем, представляют для путешественников основной предмет интереса также в Англии и во Франции; экономические достопримечательности сосредоточены главным образом в Англии, однако их немало, например, и в Швейцарии, и во Франции (например, солеварни). Особое место занимают «морские порты»: им отдается предпочтение в любой стране, имеющей такие города; единственное исключение составляют германские государства, где посещают только Гамбург. Италии в конструкции путешествия неизменно принадлежит ключевое и ничем не заменимое место, ее отсутствие в маршруте может быть только случайным. Обычный тур по Италии требует не менее восьми месяцев, чаще – года и, таким образом, составляет от трети до половины всего путешествия. Пребывание в Риме, столице Древнего мира, религиозной столице и во все большей мере столице изобразительных искусств, признается важнейшим элементом итальянского тура. Вокруг Неаполя находятся вновь открываемые памятники Античности; к тому же это крупный город, столица одного из итальянских королевств. Венеция несколько отступает на задний план, но, судя по всему, не так далеко, как в поездках западных путешественников: приезд в этот город часто приурочивают ко дню Вознесения Господня, чтобы присутствовать на празднике «Бракосочетания с морем»; кроме того, Венеция – удобный транзитный пункт, если предполагается продолжить путешествие в Австрии. В целом Италия предстает страной прекрасного, страной искусств.

Вторым по значимости полюсом притяжения становится Франция, прежде всего благодаря морским портам на средиземноморском и на атлантическом побережье и, разумеется, Парижу, в котором нельзя не побывать, но в котором нельзя и надолго задерживаться (ограничиваясь порой несколькими неделями), поскольку молодые люди подвергаются в этом городе разного рода опасностям. Не говоря уже о необходимости изучения языка, которая служит принципиально важной мотивацией, Франция остается в первую очередь страной развитых форм социабельности и влиятельных интеллектуальных кружков и салонов: по этой причине даже случайная встреча путешественника с аббатом Рейналем, Мерсье или Вольтером делается в дальнейшем предметом частых многозначительных рассказов, почти так же, как если бы дело шло о каком-либо герцоге или кардинале; равным образом применительно к Италии предметом хвастовства может становиться интерес, который рассказчик вызвал у какого-нибудь римского художника вроде Геккерта или, например, у болонского кардинала Буонкомпаньо. Хотя эта итало-французская ось по-прежнему играет ведущую роль, она все чаще дополняется третьим полюсом, которым становится тур по Англии, – хотя пребывание в Лондоне, вообще говоря, сопряжено с такими же нежелательными обстоятельствами, что и жизнь в Париже. Возрастающая притягательность британского мира для русских аристократов обусловлена несколькими факторами, которые прямо упоминаются во многих тогдашних письмах: это тамошние правительственные учреждения, промышленность, жизнь дворянства в поместьях, его аграрные и экономические практики. Это дворянство привлекает русских своим повседневным бытом, будто бы доступным и простым в сравнении с французскими салонами и двором, который, судя по письменным свидетельствам, был гораздо более закрытым[1226] и где могли себя непринужденно чувствовать лишь немногие счастливцы, да и то благодаря рекомендательным письмам от влиятельных лиц (такими письмами Дмитрий Михайлович Голицын снабдил своих племянников, Наталия Петровна Голицына – своих сыновей…). К этим трем основным странам добавляются Швейцария, оцениваемая очень высоко, Голландия и, все чаще, Южные Нидерланды (Брюссель, крайне модный Спа): они перестают быть только пунктом транзита, превращаясь в самостоятельный туристический объект. Более скромно в этом отношении выглядят германские государства и Австрия (включая Венгрию, Прагу и т. д.). Впрочем, Берлин, не говоря уже о Вене, всегда заслуживает того, чтобы погостить у русского посла; кроме того, германские дворы ценят за то, что они более доступны, чем, например, Версаль. Испанию и Португалию, Данию и Швецию по-прежнему посещают лишь в исключительных случаях, но все же их появление в списке посещаемых стран – к примеру, после восстановления в начале 1760‐х годов дипломатических отношений между Россией и Испанией – не выглядит чем-то необычным, по крайней мере в теории.

Итак, в целом составляется очень большой тур по Европе, сравнимый, быть может, с аналогичными путешествиями немцев, пруссаков, австрийцев, шведов, но более протяженный, систематичный и амбициозный. Географическое положение России, без сомнения, побуждает путешественников к очень широкому охвату стран и городов: им ведь приходится пересекать всю Европу, а это само по себе увеличивает число самостоятельных целей посещения. Одновременно растет и тематическое разнообразие: молодые русские в конце XVIII века призваны открывать для себя такую Европу, которая, по-видимому, представлена – по меньшей мере потенциально – во всей ее мыслимой широте и богатстве. Можно сказать, что русские аристократы стремятся показать своим детям всю Европу, всю европейскую цивилизацию.

Длительность путешествия как такового могла составлять от полутора до трех лет, а иногда и больше; сложившаяся норма тяготеет к двум – двум с половиной годам. Почти всегда путешествие сочетали с пребыванием в престижном университете или школе, которое чаще всего продолжалось два-три года, в редких случаях дольше. Иногда гости из России учились в нескольких учебных заведениях, но смена университета обычно была обусловлена случайностями, подстерегавшими их уже на месте: русские за границей еще не чувствовали себя настолько свободно, чтобы заранее планировать образование в нескольких учебных заведениях. В то же время ничто не мешало молодым людям продолжать слушать учебные курсы или брать уроки в любом европейском городе, через который пролегал маршрут их путешествия; во всяком случае, это относилось к тем областям знания, которые носили практический характер и вместе с тем считались полезными для дворянина, – как, скажем, живые языки (в первую очередь французский и немецкий, иногда английский и итальянский: их часто учили и совершенствовали «на месте», в естественной среде), фехтование, верховая езда, геральдика… Такие остановки могли доводить общий срок пребывания за границей примерно до пяти лет, а иногда оно затягивалось еще больше.

Столь долгие путешествия требовали кропотливой и во многих случаях продолжительной организации. Иногда путешествия совершались под руководством родителей молодого человека. Такими были, например, образовательные путешествия двоих сыновей Н. П. Голицыной и П. М. Дашкова, отправившегося за границу вместе со своей матерью Екатериной Романовной. Иногда дело брали в свои руки сами молодые люди, уже достигшие взрослого возраста: так путешествовали А. С. Строганов, Н. Б. Юсупов, А. Б. Куракин. Однако в большинстве случаев готовить путешествие доверяли «профессионалам»: либо специально нанятым гувернерам, чья роль, впрочем, часто не совпадала с обязанностями обычного гувернера, о чем свидетельствовало само их название («руководитель», ментор»); либо другим квалифицированным педагогам; либо, наконец, действующим русским дипломатам. Даже вице-канцлер, хотя сам в прошлом был послом и путешественником, почти всегда присоединялся к мнению своего кузена Д. М. Голицына. Маршруты путешествий часто пролагались по наезженным дорогам; более того, их копировали из путеводителей или рассказов других путешественников. Проследить реальный генезис этих маршрутов в каждом отдельном случае – задача, по-видимому, неразрешимая для историка, однако иногда удается обнаружить прямые преемственные связи. Так, маршрут, вдохновивший А. Б. Куракина на путешествие по Италии, был найден в его бумагах: князь почти дословно извлек этот маршрут из вступления, которое французский астроном Жером Делаланд предпослал своей книге Путешествие француза в Италию, в то время пользовавшейся громкой известностью[1227].

Путешествия неизбежно оказывались очень дорогостоящими предприятиями, поскольку молодой человек, как правило, отправлялся в путь вместе с гувернером и одним-двумя слугами; кроме того, на месте ему приходилось дополнительно нанимать лакеев и прибегать к помощи других людей, чьи услуги требовали оплаты; к этим издержкам нужно было добавить также расходы на покупку или наем экипажей и лошадей, на стол и кров, иногда на частные уроки, на проводников по Италии, на приобретение книг и эстампов… Скажем, длившееся два с половиной года путешествие Михаила Петровича Голицына, о котором мы располагаем подробными финансовыми отчетами благодаря письмам Геккеля, обошлось примерно в 120 000 французских ливров, или 30 000 рублей по тогдашнему обменному курсу, иначе говоря – в 4000 ливров (1000 рублей) в месяц: таким в России был в то время средний доход, приносимый огромным имением в 3000 (!) душ мужского пола.

Возраст юных путешественников мог заметно различаться: чаще всего им было от 14–15 лет до 21 года. Джон Локк, чья философия воспитания была очень популярна в России, в своих Мыслях о воспитании горячо рекомендовал путешествия за границу в качестве средства образования детей. Впрочем, вопреки тогдашним европейским обычаям, он считал, что возрастной диапазон от 16 лет до 21 года – наихудший для путешествия, ибо такие юноши уже считают себя слишком взрослыми, чтобы подчиняться чужому руководству, и в то же время еще недостаточно благоразумны, чтобы управлять собой самостоятельно[1228]. Русские семьи, однако, отправляли своих отпрысков в дорогу именно в этом опасном возрасте, хотя по возможности обеспечивали присутствие рядом с молодыми людьми гувернера. Исключения были сравнительно редки: в качестве примера можно привести письмо Романа Илларионовича Воронцова (написанное, видимо, в 1758 году), где он напоминает своему сыну Александру, почему отпустил его «так молода вояжировать»: «Я не в состоянии дать тебе гувернера, а надеюсь, что сам себе гувернер будешь»*[1229].

Как и в других странах Европы, ожидалось, что молодой человек сумеет продемонстрировать плоды полученного воспитания. Во время путешествия он должен был вести дневник – либо в виде писем, как то делали А. Б. Куракин, Михаил Петрович и Михаил Андреевич Голицыны, либо в виде путевого журнала, как Алексей Андреевич Голицын. Часто такой дневник вели и гувернеры, адресуя свои записи нанимателям: так, представляет известный интерес дневник Массне, в котором тот обнаруживает достаточно высокий уровень культурного и интеллектуального развития. Адресаты, со своей стороны, считают необходимым отзываться об авторах таких записей с более или менее заслуженной похвалой: «Я в срок и с большим удовольствием получил письма, которые вы, мой дорогой племянник, любезно послали мне из Лондона», – пишет в 1785 году А. М. Голицын Михаилу Андреевичу. «Я с интересом прочитал разумные заметки, сделанные вами во время ваших путешествий, рассказ о которых мне очень понравился, особенно в той части, что касается Англии […]»[1230] Подобного рода заметки, как и рекомендации гувернерам и молодым людям, призывающие вести дневник, встречаются в переписке того времени столь часто, что можно говорить о практически стандартных формулах. Таким образом, дневник становится средством контроля, находящимся в распоряжении старших, и одновременно аттестатом зрелости, чем-то вроде дипломного сочинения бакалавра или так называемого «шедевра» подмастерья. Скажем, А. М. Голицын высоко оценивает своего племянника Дмитрия, чьи письма, особенно посланные из Италии, в самом деле отличаются легким и искусным слогом: «Он описывает весьма порядочно и подробно все что он примечания достойного видел в городах ими произжающих»*. Поскольку, однако, для бывшего вице-канцлера характерно несколько скептическое настроение ума, он тут же задается вопросом, не обязана ли эта легкость слога прямому вмешательству гувернера Бернерда…[1231] Иные юнцы, не столь добросовестные и искусные, как Дмитрий, составляют описания своих путешествий халтурно, поглядывая в заблаговременно приобретенные книжки. Например, Михаил Андреевич переписывает отрывок из Путешествия в Италию Делаланда, стараясь создать впечатление, будто он читал Итальянское путешествие Шарля-Никола Кошена, чье мнение о Корреджо обсуждает Делаланд[1232].

В путешествии видели обязательное дополнение к знаниям, полученным во время учебы, своеобразное практическое приложение этих знаний, – а значит, в идеальном случае оно должно было следовать за пребыванием в университете. Более того, оно не могло начаться раньше, чем объем полученных знаний станет достаточно большим. «Можно ли путешествовать с пользой, не имея всех предварительных знаний?» – писал Геккель о своем ученике, испрашивая для него разрешение остаться в Страсбурге для дополнительных занятий. «Думаю, что он еще не способен извлечь всю пользу из путешествий»[1233]. Д. М. Голицын пишет прямо противоположное о юном Дмитрии, который, как ему кажется, готов странствовать: «Он уезжает отсюда, хорошо развив свой ум, и способен извлечь из путешествий большую пользу»[1234]. Таким образом, существовал ряд областей знания – история, география, политические и камеральные (экономические) науки, геральдика, древности, владение языками и, кроме того, во все большей мере новые науки, в которых молодой человек должен был продемонстрировать, что не терял времени даром и что все изученное отложилось в его умении писать и говорить. Массне превратил этот подход в систему, отзвуки которой, впрочем, можно обнаружить и в практической деятельности других гувернеров, и в теоретических работах: «Мы читаем вместе прекрасное сочинение о конституции Англии и то, что написал об этом предмете Монтескье. […] Затем стараемся понять прочитанное и обсуждаем друг с другом то, что поняли, и то, что слышим в наиболее ученых беседах, – вот истинное средство образования!»[1235]

Испытание самых разных способностей, предполагаемое путешествием, становится также вступительным экзаменом, дающим пропуск в общество. Отправляясь в путь, молодой аристократ должен обладать искусством завязывать отношения в наиболее рафинированных социальных кругах, уметь достойно себя держать в присутствии коронованных особ и их приближенных, в английских замках, французских салонах, на приемах у князей католической церкви, в любом хорошем обществе. Это важнейшее требование светскости, на котором настаивали многие русские семейства и которое порой входило в противоречие с необходимостью умерять расходы и упорядочивать образ жизни, – не говоря уже о проблеме азартных игр, – отчетливо звучит в письмах того времени. В результате «незнание света», вызывавшее сожаление при обсуждении гувернеров без опыта путешествий, как Блессиг или Бринкман, или, напротив, «знание света», столь ценимое нанимателями в гувернерах типа Сокологорского, Массне или Тимана, очевидным образом подразумевали и в русском, и во французском языке двойной смысл: «свет», «le monde» в значении высшего (придворного или аристократического) общества смешивался с «целым светом», «le vaste monde». Как следствие, начало путешествия было для молодого человека вхождением в «свет» в обоих смыслах слова. В своем письме-инструкции Сокологорскому, написанном в сентябре 1780 года, А. М. Голицын недаром хвалит «[…] знания, которые вы имеете о свете»*: эти знания, как он считает, будут необходимыми для троих молодых людей, вверяемых попечению гувернера. Далее в том же письме читаем: «Наука света для наших молодых людей столь же нужна, как и учение»*[1236]. Его двоюродный брат Дмитрий Михайлович так описывает идеального ментора: «человек приличный, имеющий привычку к путешествиям и обладающий хорошими манерами, способными внушать уважение и доверие, соединяющий их со знанием света и людей […]»[1237] Несколько позже Геккель, объясняя, почему гувернер Блессиг не может быть хорошим наставником для Бориса и Алексея в их поездке, использует, в свою очередь, тот же язык: «Ему чуждо знание света»[1238].

Двойственность слова «свет», совмещающего значения «высшего общества» и «большого мира», позволяет нам лучше разглядеть скрытую философию европейского образовательного путешествия. Нацеленное на приобретение разносторонних знаний, оно в то же время было средством утверждения и самореализации аристократии в качестве социальной элиты: успех путешественника рассматривался как социальный успех в самом прямом смысле слова. Показательно, что в 1756 году Ф. А. Бехтеев, временно исполнявший обязанности посланника в Париже, писал о бароне Строганове: «Он […] вояжем своим сделал честь отечеству»*[1239]. Амбивалентность идеи, подразумевавшей формирование безукоризненно воспитанного человека и вместе с тем члена русской аристократической элиты, стремящегося быть достойным своего звания и общественного положения, – в сущности, классическая двойственная ситуация, возникающая из‐за слияния в одном лице человека вселенной и знатного дворянина, – отчасти отражалась в комплиментах и увещаниях, с помощью которых старшие родственники призывали молодых людей показывать себя во время путешествий с самой лучшей стороны или по меньшей мере использовать эти путешествия к собственной выгоде, насколько позволяли средства. «Путешествуйте […] с должным вниманием, столь необходимым для человека знатного рода», – писал А. М. Голицын своему племяннику Николаю[1240]. В 1780 году в письмах к Сокологорскому он упоминал «совершенное воспитание» и знания, какими должен обладать «дворянин, хорошо рожденный»*[1241].

* * *

«Надо признать, сударь, – писал посол Д. М. Голицын своему кузену А. М. Голицыну в декабре 1781 года, – что заботиться о воспитании молодых людей и, далее, управлять их путешествиями, – дело весьма затруднительное»[1242]. По мере того как эти двое вельмож отправляют в Европу племянника за племянником, а сами стареют, по мере того как в светских кругах складывается все более ироническое отношение к спесивому и капризному поведению вернувшихся на родину юных путешественников, оба наших корреспондента, – впрочем, не они одни – обнаруживают признаки усталости и разочарования. Формула, согласно которой год путешествия приносит больше знаний, чем десять лет учебы, стала в это время пустой банальностью. И вот уже Александр Михайлович, часто – и столь же банально – называвший путешествие по «большой книге мира» «важнейшей частью» воспитания юношества[1243], пародирует и переворачивает собственный стереотип, говоря о Борисе и Алексее, отправившихся в армию: «Таковое их при армии употребление принесет им больше пользы в два года, нежели в 10 лет в их безплодных вояжах […]. Их первое стремление в том состоит, чтобы искать себе праздности и забав и деньгами сорить, не щадя ни своего благосостояния, ни здоровья, ни кошелька»*[1244]. Действительно, жанр европейских путешествий, судя по всему, в конце 1780‐х годов начал претерпевать кризис. Французская революция и последовавшие за ней войны еще больше пошатнули привычную модель Grand Tour. И все же на протяжении трех-четырех десятилетий до начала этого периода – причем Россия в этом отношении выделяется в сравнении с любой другой европейской страной – многие семьи русских аристократов видели в таком путешествии венец процесса образования, итоговый «обряд перехода», необходимую и чрезвычайно благотворную практику. Эта практика была усвоена настолько глубоко, что вовлеченные в нее молодые люди также ощущали необходимость выражать свою готовность быть объектом педагогики странствий: либо, как А. Б. Куракин или Д. М. Голицын, подражая существующим образцам эпистолярного слога и стараясь играть роль любознательного путешественника; либо повторяя, иной раз неуклюже, какие-то устоявшиеся стереотипы[1245]; либо, наконец, превращая путешествие в повод для стилистических упражнений в чужом, обычно французском, языке. Во время экзамена, состоявшегося в декабре 1746 года, Александр Сергеевич Долгоруков сочинил в качестве упражнения по французскому языку «письмо к другу», где писал: «Может быть, сударь, краткое описание моих путешествий и увеселений, которые мы находим в иноземных странах, а также пользы, которую мы извлекаем из них для искусства обхождения с другими и для знания света, равно как и для учения, внушат вам сколько-нибудь желания эти страны увидеть»[1246]. А. С. Строганов также сочинил в качестве упражнений несколько настоящих рассуждений «о путешествиях», придав им форму «писем другу» или «писем русского дворянина»[1247]. Можно, таким образом, заключить, что образовательный тур по Европе не стал в России столь же массовым явлением, как в Англии или Германии, но зато эта практика прочно укоренилась в значительном числе аристократических семей, не жалевших для организации таких поездок ни денег, ни усилий. Сравнительная узость этой социальной среды, родовые («клановые») связи, определявшие структуру подобных семейств, которую можно оценить по нескольким примерам, приведенным нами выше, их теснейшая взаимозависимость в сочетании с чрезвычайно высоким представлением о Европе, России и о собственной миссии, вероятно, способствовали тому, что русский Grand Tour с его предельной стандартизованностью и повторяемостью занимает совершенно особое и, в конечном счете, довольно оригинальное место в европейском социальном ландшафте.

Приложение. Маршруты, составленные Филиппом Геккелем, гувернером Михаила Петровича Голицына, в 1783–1784 годах

Источник: письма Геккеля к А. М. Голицыну, датированные сентябрем 1783 года (планы 1-1а и 2) и июлем 1784 года (планы 3 и 4). См.: РГАДА. Ф. 1263. Д. 963. Л. 63–64 об., 65–65 об.; Д. 964. Л. 23–27 об.

В качестве основы мы избрали план 1, как наиболее полный и отвечающий идеальному проекту Геккеля. К нему добавлены города, которые в этом плане отсутствуют, но представлены в других планах (их номера следуют в скобках после названия города).

Страсбург

Манхейм

Гейдельберг

Брукзал

Карлсруэ

Раштатт

Ульм

Аугсбург

Мюнхен

Фрайзинг

Регенсбург

Пассау

Линц[1248]

Вена

экскурсия в Венгрию, в Пресбург (Братиславу) (2)

Линц

Зальцбург

Инсбрук

Бриксен (Брессаноне)

Боцен (Больцано)

Тренто

Брешиа (4)

Верона

Мантуя

Верона

Виченца

Падуя

Венеция

Феррара

Болонья

Лукка

Пиза

Ливорно

Флоренция

Сиена

Рим

Неаполь

Кьюзи (3)

Орвието (3)

Рим

Лорето

Анкона

Фано

Урбино

Римини

Равенна (3)

Болонья

Модена

Парма (2)

Пьяченца

Милан

Острова Борромео, озеро Комо

Милан

Павия (4)

Генуя

Кремона (1a)

Александрия (1a)

Турин

Суза

Новалеза

Мон-Сенис

Монмельян

Шамбери

Женева

Лозанна

экскурсия в Обонн для осмотра Синьяль-де-Бужи, в Веве и в округ Эгль для осмотра cолеварен

Ивердон

Невшатель

Бьен

Золотурн

Муртен

Аванш

Фрибур

Берн

экскурсия на ледники

Люцерн

Цюрих

экскурсия в Нотр-Дам-дез-Эрмит и в Швиц

Шаффхаузен

Базель

Монбельяр

Безансон

Дижон

Лион

Гренобль

Валанс

Авиньон

Экс

Марсель

Тулон

Авиньон

Ним

Монпелье

Тулуза

Монтобан

Ажен

Бордо

Сент

Рошфор

Ла-Рошель

Пуатье

Шательро

Тур

Блуа

Орлеан

Блуа

Анжер

Нант

Ренн

Пор-Луи

Лорьян

Брест

Сен-Мало

Авранш (3)

Кан

Гавр

Дьеп

Руан

Шартр

Париж

Амьен

Абвиль

Сент-Омер (2)

Кале

Дюнкерк (2)

Остенде, посадка на корабль (2)

(Англия)

Маргит (2)[1249]

Лондон (2)[1250]

Плимут (2)

Рочестер (3)

Портсмут (2)

Бристоль (3)

Оксфорд (2)

Кембридж (2)

Бат и окрестности (2)

Лондон

Гравлин

Дюнкерк

Маргит (2)

Остенде

Брюгге (2)

Менен [?] (2)

Лилль

Турне

Кортрейк (2)

Валансьен

Монс

Гент (2)

Алст (2)

Брюссель

Лёвен (2)

Мехелен (2)

Антверпен

Берген-оп-Зом

Виллемстад

Дордрехт

Роттердам

Делфт

Гаага

Лейден

Харлем

Алкмар

Тексел

Энкхёйзен

Хорн

Эдам

Саардам

Амстердам

Саардам

Тексел (2)

Амстердам (2)

Утрехт

Неймеген

Маастрихт

Льеж

Спа

Вервье (2)

Ахен

Юлих

Дюссельдорф

или из Касселя в Хальберштадт и в Магдебург, Берлин (2)

Кельн

Бонн

Кобленц

Майнц

Франкфурт-на-Майне

Кассель

Ганновер

Бремен (2)

Гамбург (2)

Целле

Люнебург

Гамбург

Брауншвейг

Магдебург

Берлин

Дрезден

я не включил Лейпциг, потому что князь провел там 4 дня, когда был в Страсбурге (2)

Прага

Вена

Вроцлав (2)

Краков (2)

Варшава

Смоленск

Москва

Перевод Марка Гринберга

Дмитрий Редин

Как воспитывали Ивана Васильевича

Повесть В. А. Соллогуба «Тарантас» и проблемы дворянского воспитания в русской художественной прозе первой половины XIX века

Русская художественная проза несет в себе огромный источниковедческий потенциал, который, как представляется, до сих пор недооценен историками. Профессиональную «подозрительность» к беллетристике можно понять: художественные тексты не просто субъективны (что в той или иной степени свойственно и любому другому историческому нарративу), но обременены специфической «поэтической» нагрузкой, творческим замыслом, гиперболизацией, метафорами и прочими вещами, свойственными словесности, относимой к категории fiction. Между тем русская художественная проза всегда была ощутимо погруженной в злободневный контекст, в какой-то мере соперничая или даже в определенные периоды замещая собой публицистику. Особенно это свойственно произведениям, вышедшим из-под пера так называемых «литераторов второго ряда», авторов разнообразных «физиологических очерков» и зарисовок «из жизни».

Разумеется, ранжирование писателей по табели о рангах – вещь весьма условная и зависящая от обстоятельств времени и места. В пору наивысшего творческого расцвета граф Владимир Александрович Соллогуб, чья повесть «Тарантас» послужила основой для написания этой статьи, ставился современниками (читателями и критиками) в один ряд с лучшими именами русской словесности: Пушкиным, Лермонтовым, Тургеневым, Гоголем. Примечательно, что высокую оценку Соллогуб-писатель получал из уст критиков, принадлежащих к разным общественно-политическим группам. В. Г. Белинский отмечал его «необыкновенный талант» и «мастерство живописать действительность»[1251]; как о «талантливом беллетристе», о котором «не должна забывать будущая история нашей литературы», отзывался о нем Н. А. Добролюбов[1252]; о Соллогубе, чье имя до середины XIX века «было самым блестящим именем тогдашней беллетристики», чьи произведения «знали и читали больше Тургенева»[1253], вспоминал П. Д. Боборыкин; о таланте Соллогуба как об общепризнанном факте писал Ю. Ф. Самарин[1254], и подобные отзывы можно было бы продолжать и далее. Вместе с тем современники отмечали и другие свойства писательства графа. Так, например, И. И. Панаев, размышляя о феномене шумного успеха и последующего забвения Соллогуба у читающей публики, пояснял, что, несмотря на свою очевидную одаренность, «несмотря на свои первые блестящие успехи в литературе», он «остался навсегда литературным дилетантом», не способным «ни к какой самостоятельной мысли», «с барской небрежностью» обращавшимся со своим талантом, не заботясь о его развитии[1255]. Еще более определенно, анализируя творчество автора на примере «Тарантаса», высказывался уже упоминавшийся Ю. Ф. Самарин. Воздавая должное острой наблюдательности Соллогуба в создании характеров своих героев, критик упрекал его (явно не сговариваясь с Панаевым) в отсутствии мысли, некоего основного убеждения, без которых не возникает стройного произведения. Очень важно продолжение этой самаринской идеи: «Она [мысль. – Д. Р.] есть в произведениях Гоголя […] она есть у Диккенса, и у обоих она не вредит художественности»[1256].

Таким образом, при всех своих талантах и успехе граф Соллогуб не Гоголь, он «не дотягивает» до него как мыслитель, и это – один из мотивов, делающих повесть Соллогуба интересной именно для исторического анализа. Соллогуб (пользуясь словами Н. М. Демуровой, написанными по отношению к другому писателю, но по схожим мотивациям) – «умный, тонкий наблюдатель», но «вместе с тем он недостаточно „поэт“ или „художник“ в высоком смысле этого слова», и именно это свойство позволяло ему «весьма точно передавать […] социальные реалии и особенности менталитета изображаемого им общества»[1257]. Эта оценка, сделанная современным исследователем и по другому поводу, удивительно тонко совпадает с наблюдением, сделанным без малого 170 лет назад Самариным уже по отношению к соллогубовскому «Тарантасу» и его главным героям. Огромный интерес читателей к новой повести определялся, по мнению критика, не столько бесспорными художественными качествами, сколько тем, что она вдруг оказалась явлением общественной мысли, а ее персонажи «взяты из современного нашего общества; они существуют […] не как случайные исключения, а как типы, под которые подходят целые массы лиц»[1258]. И это обстоятельство объясняет возможность анализа повести как исторического источника.

Вторая принципиальная причина, по которой я избрал повесть «Тарантас» основой для размышлений о дворянском воспитании в дореформенной России, определяется тем уникальным местом, которое она занимает в традиции раскрытия этой темы русской художественной прозой второй половины XVIII – первой половины XIX века. Известно, что русская беллетристика указанного периода (если касалась вопросов воспитания) сосредоточивала свое внимание прежде всего на проблеме домашнего (здесь и далее выделено мной. – Д. Р.) дворянского воспитания и образования[1259], доминировавшего над другими формами по крайней мере до 1830–1840‐х годов. Центральной фигурой этой воспитательной модели был гувернер, домашний учитель-наставник, преимущественно – иностранец-француз, иногда немец, образ которого в художественных произведениях был крайне негативен и гротескно-карикатурен. Любой современный россиянин, знакомый с отечественной литературой в рамках школьного курса, вспомнит в этой связи фонвизинского Адама Адамовича Вральмана и мосье Бопре из «Капитанской дочки» А. С. Пушкина. Оставлю в стороне вопрос о соответствии этого образа реальности, тем более что на сей счет существуют специальные исследования[1260]. Важно другое. По справедливому наблюдению И. Кулаковой, «несмотря на то что литература Просвещения наполнена филиппиками против невежественных и порочных учителей-гувернеров, в качестве персонажей они представлены в ней сравнительно редко»[1261]. Существенно дополнил и скорректировал процитированное заключение А. В. Чудинов, заметивший, «что, хотя фигура француза-гувернера часто присутствует в произведениях русских писателей, обычно это – второстепенный персонаж, лишенный яркой индивидуальности и нарисованный […] несколькими беглыми, стереотипными штрихами»[1262]. Иначе обстоит дело в повести В. А. Соллогуба. Не предваряя последующую аргументацию, замечу, что созданный им образ французского гувернера оказался едва ли не самым ярким, цельным и завершенным в ряду аналогичных персонажей (при всей его пародийности), а в связи с тем, что проблема воспитания в повести – без преувеличения – центральная, стал ключевым среди героев «второго ряда». Эти два признака, отличающие «Тарантас» от других сочинений, в которых фигурируют гувернеры-иностранцы, делают повесть, на мой взгляд, достойной особого внимания.

* * *

Обратимся собственно к произведению. Повесть «Тарантас» была частично опубликована в 1840 году и вышла полностью отдельным изданием в 1845 году[1263]. Композиционно решенная в своей основе как «воображаемое путешествие», повесть одновременно и сатира, и своеобразный «очерк нравов», и полемическое, даже провокационное произведение, содержащее в себе элемент утопии (последняя, ХХ глава «Сон»). Два ее главных героя – антиподы: пожилой, приземленный, лишенный образования и фантазий помещик Василий Иванович, само воплощение нехитрой житейской мудрости, и молодой дворянин Иван Васильевич, вернувшийся из‐за границы и преисполненный смутными мечтаниями изучить свою родину и принести ей некую пользу. Случай свел их в Москве, где Василий Иванович, собиравшийся в свое имение, расположенное по соседству с отцовским поместьем Ивана Васильевича, предложил последнему разделить с ним место в тарантасе и вместе добраться до родных краев. Их путешествие по российской провинции, а точнее, их поведение в путешествии, отношение к путешествию, реакция на различные житейские ситуации, случающиеся в пути, обмен мнениями по тем или иным поводам – все являет полную противоположность. Но именно в этой противоположности обнаруживается взаимосвязь и взаимозависимость персонажей: одного трудно до конца понять без другого. Суть этой бинарной оппозиции героев и суть самого произведения очень точно уловил в своей рецензии Ю. Ф. Самарин. «Противоположность этих двух воззрений на одни и те же явления, – писал критик, – условленная не столько разницею в летах и характерах, сколько различием полученного воспитания, образа жизни и вообще целой среды общественной, эта противоположность составляет главный интерес и как бы тему всей книги»[1264].

Исходя из задач статьи, я рискну разлучить наших визави и сосредоточить внимание на одном из них – Иване Васильевиче, ибо именно в его образе и судьбе автор воплотил свое отношение к системе дворянского воспитания, сложившегося и преобладавшего в России не менее сотни лет.

Итак, чему и как учили Ивана Васильевича?

Как выясняется из содержания XVI главы («Нечто об Иване Васильевиче»), наш молодой дворянин прошел классический для представителя его среды курс воспитания: француз-гувернер, чьему попечению мальчик был отдан лет до четырнадцати, – пансион – Гран Тур. Для удобства рассмотрения этих этапов проанализируем их в отдельности, попытавшись переструктурировать текст повести в соответствии с интересами исследования.

Домашнее воспитание

1. Гувернер. Примечательно, что первый этап воспитания Ивана Васильевича пришелся, судя по косвенным замечаниям автора, на 1810–1820‐е годы, на время, последовавшее за разгромом Наполеона. Отчасти это предопределило выбор его наставника. «Всем известно, – гласит авторский текст, – что французы долго мстили нам за свою неудачу, оставив за собой несметное количество фельдфебелей, фельдшеров, сапожников, которые под предлогом воспитания испортили на Руси едва ли не целое поколение». Впрочем, домашний воспитатель Ивана Васильевича, мосье Лепринс (monsieur Leprince), выдававший себя за «жертву важных переворотов» и намекавший на утрату в силу этого «значительного состояния», заключавшегося, по ироничному замечанию рассказчика, в «табачной лавочке», был «не совершенно без образования». Этот учитель-полузнайка, поверхностный и хвастливый, как все французы (по едкому определению Соллогуба) и не признававший ничего, что находилось «вне Франции», обладал навыками, помогавшими ему устроить жизнь в России. Он был любезен с дамами, умел писать «гладкие стишки с остротой или мадригалом при конце» и имел суждения по всем вопросам – поверхностные, но облеченные в красивую словесную форму. Разыгрывая роль политического изгнанника, он постоянно подчеркивал, что «сделался наставником только по необходимости, но что он вовсе не рожден для подобного назначения» (С. 233–234).

2. Программа обучения. Из хаотичного набора предметов, которыми мосье Лепринс потчевал своего ученика, можно реконструировать подобие программы. В нее входили: французский язык, латынь, классическая (римская) литература, французская литература, всемирная и французская история, начатки математики, географии и астрономии. Разумеется, что все это преподносилось бессистемно и крайне неравномерно. Из авторского текста можно узнать, что относительно обильно в голову маленького Ивана Васильевича вкладывали «французский компонент» этой квазипрограммы. Три или четыре года он постигал французский синтаксис, «изучая и забывая поочередно все своевольные обороты болтливого языка». Несколько лет мальчик осваивал французскую риторику: «Узнайте сперва хорошенько риторику, – говорил monsieur Leprince, – а там дойдем мы и до философии». Впрочем, язвительно комментировал автор, «риторика длилась до бесконечности, и по известным причинам до философии никогда не дошли». Из французской литературы ученик усвоил то, что она являлась лучшей в мире, что «Расин первый поэт в мире, а Вольтер такая тьма мудрости, что страшно подумать». Иван Васильевич выучил наизусть «генеалогию всех французских королей, названия многих африканских и американских мысов и городов» и «описывал довольно правильно на французском языке восхождение солнца». Об остальных предметах его представления были еще скуднее. Он «терялся в дробях, как в омуте», довольно неудачно учил латынь «по ломондоновской грамматике» и «кое что запомнил из „Всемирной истории“ аббата Милота» (С. 235).

3. Метод обучения. Мосье Лепринс, как поясняет автор, относился довольно легко к любым предметам. Давая понять, что он глубоко изучил все науки, гувернер о вещах, совсем ему незнакомых, отзывался как о не заслуживающих внимания. Скудные свои познания он выдавал порционно, «растягивал всякий вздор», придавая ему, если можно так сказать, пропедевтический смысл. Очень ясно такой «метод» раскрывается на примере изучения классической литературы. «„Поймите сперва хорошенько Корнелия Непота, – говорил он своему питомцу, – а там мы примемся за Горация“. Но, к сожалению, monsieur Leprince сам Горация-то не понимал, отчего и Иван Васильевич остался на всю жизнь свою при Корнелии Непоте» (С. 235). Как было показано выше, таким же образом обстояло дело с изучением французского языка и, надо думать, со всеми остальными дисциплинами.

4. Объект обучения. Маленький Иван Васильевич, как сообщает нам автор, в сущности, был вполне обучаем. Понятливый, с живым воображением, вероятно, с хорошей памятью, поскольку «скоро истощил ученый запас учителя», то есть сумел если не усвоить, то запомнить то, что подлежало запоминанию. В то же время мальчик был «совершенно славянской природы, то есть ленивый, но бойкий» (С. 235). Он тяготился занятиями, не мог концентрировать внимание, был чужд добросовестного труда. Все это, полагаю, можно было бы преодолеть, попади он в руки другого учителя.

5. Результат обучения. Нельзя сказать, что при всем своеобразии базового обучения и свойств своей натуры Иван Васильевич не усвоил совсем ничего. В «сухом остатке» оказался французский язык, позволявший подростку не только петь «беранжеровские песни», но, судя по дальнейшему, свободно на нем говорить и даже сочинять маменьке поздравления на праздники, «наполненные риторическими тропами», а иногда и «вколоченные в стихотворный размер». От своего учителя он приобрел умение судить «о многих книгах и о всех науках, руководствуясь одними названиями». Главная проблема состояла в том, что в результате мальчик не получил ни навыков к умственному труду, ни полезных знаний, в результате чего «русский ребенок вырос французиком в степной деревне» (С. 235–236).

Пансион

Лет с четырнадцати Ивана Васильевича определили на дальнейшее обучение в пансион. Автор повествует об этом этапе образования и воспитания героя гораздо лапидарнее. Тем не менее информация о пансионных годах тоже поддается структурированию.

1. Учителя, программа и методы обучения. Прежде всего, следует заметить, что это был «какой-то частный петербургский пансион». О его учителях из текста можно понять только то, что ученики называли их не иначе как «ослами», что, исходя из общего контекста сюжета о пансионе, едва ли можно считать объективной характеристикой. Вероятнее всего, этот частный пансион содержал какой-нибудь иностранец, и преподавали в нем все те же учителя, французы и немцы, которые при других обстоятельствах могли зарабатывать и частной практикой в дворянских семьях[1265]. В целом рассказчик не иронизирует над пансионом. Во-первых, он «отличался удивительной чистотой и порядком». Во-вторых, учеба в нем была поставлена несомненно лучше, чем у мосье Лепринса: «на лекциях преподавалось несметное множество различных наук», выпускной экзамен «заключался в тридцати или сорока предметах, не говоря об изящных искусствах и гимнастических упражнениях». И если в этих характеристиках и угадывается некоторая усмешка, то плоды пансионного обучения доказывали, что усердные его питомцы на выходе показывали такие высокие результаты, что становились «предметом невольного уважения не только наставников, но даже и самых буйных, самых отчаянных товарищей». В дальнейшем именно полученные в пансионе знания и навыки к труду позволили им сделать быструю служебную карьеру. Беда заключалась в том, что таких было крайне мало, не более двух или трех из выпуска (С. 236–237). Основную массу учеников составляли как раз «буйные и отчаянные». Из всего сказанного можно заключить, что учителя в пансионе, наверное, отличались высокой образованностью и достаточно умело владели методикой преподавания предметов, но едва ли оказывались хорошими воспитателями.

2. Объект(ы) обучения. Иван Васильевич в пансионе стал одним из первых буянов. Он начал курить и пить, предпочитал кондитерские учебным аудиториям, предавался чтению «мерзких романов и поэм, которых и назвать даже нельзя», учил на лекциях «грязные или вольнодумные стихи» и, подобно большинству своих сотоварищей по пансиону, бравировал невежеством и нерадением (С. 237).

3. Результат обучения оказался для Ивана Васильевича еще плачевнее, чем по окончании домашнего курса. Он стал «дрянным повесою, смешным и гадким невеждой, и даже тот скудный запас мелких познаний, который сообщил ему monsieur Leprince, исчез в тумане школьного молодечества» (С. 237). На выпускном экзамене его, естественно, ожидал полный провал. Вместе с тем пороки не полностью вытеснили добрые наклонности, присущие природе Ивана Васильевича. Несмотря на внешнюю испорченность, он вдруг понял, что одарен «понятливостью и памятью», что он мог бы при желании овладеть науками; он «почувствовал, что не рожден для бессмысленного разврата, а что в нем таится что-то живое, благородное… возвышающее душу» (С. 237).

В этих душевных терзаниях Иван Васильевич вступил в самостоятельную жизнь. С одной стороны, продолжать обучение показалось ему бессмысленным: пришлось бы начинать едва ли не с азбуки. С другой стороны, молодость требовала успеха. Он начал служить в каком-то министерстве, где, как и в детстве, отсутствие знаний он заменял «сметливостью, остроумием» и рвением; в службе в результате не преуспел, пережил неудачный роман, едва не окончившийся женитьбой, покуролесил в свете и разочаровался в нем и в конце концов, томимый скукой и побуждаемый мечтами о другой, осмысленной жизни, исполненной «благодетельной науки», отправился в большое заграничное путешествие (С. 238–239).

Гран Тур

Иван Васильевич отправился в заграничное путешествие, видя в нем выход из того психологического тупика, в котором оказался, будучи, в сущности, совсем еще молодым человеком[1266]. В том, что его поездка имела характер именно Большого Турне, сомневаться не приходится. Прежде всего, это доказывает цель путешествия. Оно предпринималось ради обучения и воспитания, расширения жизненного кругозора, гармонизации внутреннего состояния. Иван Васильевич «утешался […] отрадною надеждою отправиться за границу, воображая, что в чужих краях он легко приобретет познания, которые он не смог приобрести в отечестве». Он искренне верил, что сумеет преодолеть в себе все враждебные начала с помощью «благодетельной науки». Вера эта, конечно, была наивной, хотя и распространенной среди русских, особенно среди молодежи, иронизирует повествователь: так «больной спешит за границу, воображая, что у прусской заставы вдруг сделается здоровым» (С. 239). Тем не менее приобщение к наукам стояло в планах нашего героя на первом месте. Типичным для Гран Тур был и маршрут путешествия: Берлин и в первую очередь Берлинский университет как один из центров мировой науки (Иван Васильевич запасся рекомендательными письмами ко всем тамошним знаменитостям); Париж – законодатель мод и светскости; наконец, Италия, Рим – вершина цивилизации, храм искусства, где «лучшие произведения гениальных художников смиренно теснятся у алтарей» (С. 241). Как ни убога была вся предшествующая история воспитания Ивана Васильевича, заграничная поездка оказывалась завершающим этапом этого процесса и требовала длительного времени – признаки, также позволяющие видеть в ней не что иное, как Большое Турне. В пользу такой трактовки говорит, наконец, общественный статус путешественника. Если наш герой и не принадлежал к высшей аристократии (мать его была «московская княжна […] впрочем не древнего русского рода, а какого-то странного наименования», хотя «никто не оспаривал ее сиятельности», а отец – казанский помещик, провинциальный увалень (С. 232–233)), то все-таки был принят светом благодаря петербургской службе в некоем министерстве и, вероятно, высокому достатку семьи (если отец умел оплачивать его столичные кутежи и недешевый зарубежный вояж). Единственно, что делало европейское путешествие Ивана Васильевича не похожим на классический Гран Тур, так это то, что он отправился в Европу не подростком, успев побывать на «статской» службе, и то, что его не сопровождал компаньон-наставник.

Первые горькие разочарования ожидали путешественника уже в Берлине. И город, и люди, и университетские светила оказались необычайно скучны и обыденны. С ужасом Иван Васильевич обнаружил, что ему недоступна и «благодетельная наука»: он плохо знал немецкий язык, да и отсутствие элементарных знаний не позволяло понимать университетского курса; и хотя он «толковал о Гегеле и Шеллинге, но не понимал их вовсе». Растерянность и подавленность сменились в нем отчуждением и презрением к окружающим. Но именно в Германии «объяснилась ему тайна воспитания». Она, как сообщает нам рассказчик, заключалась в умении наметить цель жизни и трудолюбиво и твердо, «терпеливо и систематически» идти к ее достижению. «О, как проклял он тогда своего француза-наставника, который именно цели-то и не дал его бытию» (С. 240)!

В таком скверном расположении духа Иван Васильевич перебрался в Париж и окунулся в поток удовольствий «столицы мира», но, поясняет автор, Иван Васильевич не полюбил Парижа (хотя, надо заметить, по возвращении в Россию не без тоски вспоминал «гризеток, театры и балы Мюзара» – глава I «Отъезд»). Париж с его вечным движением, суетой, шумной толпой, звонкими речами и безмерным хвастовством напомнил ему его собственную жизнь «в огромном размере». На дне этой кипящей жизни лежали «тяжелая скука и холодный эгоизм». После полугода пребывания в Париже наш герой, душа которого просила «чего-нибудь повыше, поотраднее», уехал в Италию (С. 240–241).

Италия Ивана Васильевича потрясла и стала едва ли не «самой светлой точкой, самым лучшим воспоминанием его жизни», где развилось в нем «дотоле неизвестное ему чувство изящного». Между тем из всех своих странствий в рамках Гран Тур он неожиданно для себя вывез еще одно чувство – гордости за свою страну. Исподволь он стал замечать, что Россия невольно занимала все умы его европейских контактеров, что Европа наводнена «глупейшими книгами и брошюрами о России», что его собеседники часто обращались к нему с самыми «ребяческими вопросами» о том, «скоро ли Россия завладеет всем светом» и «правда ли, что в будущем году Цареград назначен русской столицей». Все это стало побуждать Ивана Васильевича к мыслям о России, «то, что на родине не было внушено ему при воспитании, мало-помалу вкралось в его душу на чужбине». Он обрел цель и смысл жизни, которые свелись к острому желанию основательно изучить свою родину, и это стало своеобразным итогом его воспитания (С. 241–242). С подобными намерениями Иван Васильевич вернулся в Москву, случайно встретился с Василием Ивановичем и начал новую жизнь, впрочем не менее нелепую, чем раньше.

* * *

Нетрудно заметить, что с точки зрения освещения проблемы дворянского воспитания повесть «Тарантас», пожалуй, не имеет аналогов в русской художественной литературе ни второй половины XVIII, ни первой половины XIX века. Во-первых, ни один из русских беллетристов не описывал так полно весь образовательный цикл юноши из благородной семьи, как это сделал В. А. Соллогуб. Во-вторых, ни в одном из произведений, в которых поднималась указанная тема, она не занимала столь структурообразующего места; вспомним тонкое замечание Ю. Ф. Самарина: все противоречия главных героев, через которые развивается сюжет, основаны на коренных различиях полученного ими воспитания.

Если проанализировать историю воспитания Ивана Васильевича, то без труда можно понять: главной фигурой, формировавшей героя, стал домашний наставник, француз-гувернер мосье Лепринс, которого с досадой и даже ненавистью питомец вспоминает много лет спустя, завершая свой воспитательный процесс в зарубежном турне[1267].

«Может ли художественная литература рассматриваться в данном отношении как „зеркало жизни“?» – задавался вопросом А. В. Чудинов в статье, посвященной истории формирования стереотипа о французских гувернерах в России и соответствию этого стереотипа реальности[1268]. Отчасти да, поскольку любой стереотип возникает не на пустом месте.

Низкое происхождение, невежественность, отсутствие квалификации – эти черты имели свое основание в реалиях, особенно во второй половине XVIII века, свидетельствует, например, О. Ю. Солодянкина, ссылаясь, в частности, на сообщение А. Шлецера[1269]. Не отрицает этого факта и В. С. Ржеуцкий, подводя итоги масштабного исследовательского проекта «Французы в России»[1270]. Эти же черты репродуцировал в своей повести и В. А. Соллогуб, характеризуя мосье Лепринса. В целом верно описан автором и набор учебных дисциплин, обычно преподаваемых в домашних «классах»[1271]. Вполне правдоподобно, пусть и с учетом сатирической направленности повести предстают перед нами эпизоды, связанные с обучением в пансионе, и сюжет о заграничном путешествии.

Но дело, по большому счету, не в этом. Гораздо интереснее, на мой взгляд, проанализировать эту историю с точки зрения развития литературной традиции изображения домашнего воспитания, ключевой фигурой которого был иностранец-гувернер. Ведь в конечном итоге эта традиция имела большее влияние на общественное мнение, нежели действительное положение дел; именно эта традиция вносила свой существенный вклад в формирование идеальных представлений об образовательных моделях и стратегиях[1272].

В этом смысле очень показательна фигура мосье Лепринса. С одной стороны, он «прямой потомок» аналогичных персонажей русской беллетристики эпохи Просвещения. «Беспородный» полузнайка, наглый и самоуверенный, он без малейшего стеснения берется за обучение дворянского мальчика, не имея ни малейшей к этому способности, исключительно в расчете на обеспечение своего безбедного существования на чужбине. Он без труда вошел в доверие к матери Ивана Васильевича, которая всецело распоряжалась в доме своего мужа-«сурка», «стал почти хозяином дома», держал свой выезд, со временем начал приторговывать «из-под руки хозяйским хлебом» и наконец, сколотив капитал, уехал на родину, устроившись там на литературном поприще в качестве «эксперта по России» (С. 235–236).

На этом, однако, сходство с «героями» сатир эпохи Просвещения, пожалуй, заканчивается. Мосье Лепринс не откровенный проходимец на ниве воспитания, которых знала не только русская, но и собственно французская традиция. Он не похож, например, на мнимых учителей мольеровского Журдена, откровенно издевавшихся над своим учеником, одновременно вытягивая из него деньги. Он не Вральман, не шевалье Какаду, не Пеликан, не шевалье де Мансонж из фонвизинских и новиковских сатир. Во-первых, он отличается от них тем, что не выставляется автором как воплощение порочности. Наверное, по большому счету его образ жизни не назовешь нравственным, но и аморальным тоже; скорее это аксиологически нейтральный персонаж. Во-вторых, как уже упоминалось, он не настаивал на роли прирожденного педагога, а, напротив, всегда подчеркивал, что взялся за это ремесло исключительно под давлением обстоятельств. Наконец, при всей нелепости своей воспитательной деятельности он все-таки дал Ивану Васильевичу пусть ничтожные, но небесполезные знания. Судя по всему, он обучил его французскому языку и светским манерам, а требовалось ли большее с точки зрения матушки Ивана Васильевича, которая в этом смысле едва ли отличалась от большинства русских дворян, нанимавших французских гувернеров[1273]?

Учитывая сказанное, соллогубовский гувернер в большей степени принадлежит другой литературной традиции, которая начала формироваться русской словесностью в лоне так называемой «натуральной школы» (раннего критического реализма) и к которой, без сомнения, принадлежал автор «Тарантаса». Обращаясь к анализу эволюции образа французского гувернера в русской беллетристике рубежа XVIII–XIX веков, И. Кулакова сделала вывод, что в XIX веке этот образ начинает служить другим целям: «не борьбе с пороком, а художественному воссозданию жизни»; из «осмеиваемого зловредного носителя порока» он превращается в «характерное явление русской дворянской жизни»[1274], теряя таким образом изрядную часть своей «картонности», наполняясь жизнью и обретая плоть. В самом деле, если посмотреть на мосье Лепринса с этой точки зрения, то он окажется ближе к пушкинскому мосье Бопре и особенно к герценовскому мосье Дрейяку из повести «Долг прежде всего». Дрейяк, как и Лепринс, «был не глупый человек, как все французы, и не умный человек – как все французы», он также «лгал, острил, был дерзок и не зол, высокомерен и добрый малый». Как и Лепринс, Дрейяк имел самое поверхностное образование, но судил обо всем и учил всему «весело и легко», знал наизусть литературные анекдоты, цитировал по памяти Корнеля и Расина и мог вставить фразу из древних классиков. Эти свойства Дрейяка со всеми их парадоксальными несоответствиями были ему столь же естественно присущи, как и Лепринсу, который «как истый француз никогда не понимал своего невежества». И мосье Бопре, и мосье Дрейяк, и мосье Лепринс – органичные явления провинциальной русской дворянской усадьбы, и это тоже отдаляет их от сатирических предшественников просвещенческой литературы.

Тем не менее мосье Лепринс – образ гораздо более сложный, еще дальше развивающий новую традицию в русле критической литературы. Обращает на себя внимание не только то, что в отличие от Бопре и Дрейяка он занимает больше места в объеме текста; он, как упоминалось выше, в отличие от своих литературных собратьев – ключевая фигура «второго плана» во всей повести. Колоритные, но мимолетные, «фоновые» персонажи Бопре и Дрейяк не оказали такого влияния на главных героев своих повестей, какое оказал Лепринс на Ивана Васильевича. В определенном смысле жизнь Ивана Васильевича оказалась сломана – конечно, невольно – «педагогикой» мосье Лепринса. И пребывание в пансионе, и попытки найти себя в Большом Турне оказываются тщетными, поскольку домашний наставник не сумел дать чего-то важного своему питомцу. А чего именно? Ответ на этот, казалось бы, очевидный вопрос крайне принципиален с точки зрения оценки соллогубовской повести как источника по истории эволюции идеала дворянского воспитания в дореформенной России.

Мосье Лепринс не взялся из небытия. Обитатели тихого и сытого казанского поместья были обязаны его появлением матушке Ивана Васильевича, чье воспитание восходило к стандартам и идеалам XVIII века. Вспомним, что при всей сомнительности своего княжеского происхождения род Ивана Васильевича по матери принадлежал к московскому свету как минимум с екатерининских времен. Старая княгиня, бабка Ивана Васильевича, «твердила наизусть французский лексикон» и радовалась успехам своей дочери, «воспитанной княжны». Воспитанность же последней сводилась к тому, что она «[…] носила до невероятия короткие талии, причесывалась по-гречески, читала Грандисона, аббата Прево, madame Riccoboni, madame Radcliff, madame Cottin, madame Souza, madame Stael, madame Genlis и объяснялась не иначе как на французском языке с нянькой Сидоровной и буфетчиком Карпом» (С. 232; ср. с пушкинским: «[…] Звала Полиною Прасковью / И говорила нараспев, / Корсет носила очень узкий, / И русский Н как N французский / Произносить умела в нос […]»). Очутившись после московского пожара 1812 года в Казани и выйдя замуж за здешнего помещика, она, естественно, организовала образование сына в том же духе. И надо заметить, мосье Лепринс надежд своей нанимательницы не обманул и дело свое сделал. «Согласно словарю Французской Академии (1694), – пишет В. С. Ржеуцкий, – honnête homme – приятный человек, соединяющий в себе качества, необходимые для жизни в обществе. В представлении людей XVIII века это – человек, заботящийся об общем благе, сведущий, пусть и поверхностно, в разных областях знания». В этих понятиях («честный, приятный человек и добрый гражданин») выражен идеал дворянского воспитания[1275]. Да разве мосье Лепринс не сделал из Ивана Васильевича приятного человека, научив его светскости (иначе его питомец не был бы принят петербургским обществом), «статусному» французскому языку, «беранжеровским песням», умению «судить о многих книгах и всех науках, руководствуясь одними названиями» и даже рассуждать о Гегеле и Шеллинге, едва понимая немецкий язык и ничего не понимая в Гегеле и Шеллинге? Разве не свойственна была Ивану Васильевичу забота об общем благе, когда он, задавшись целью «основательно изучить свою родину», принимался по дороге из Москвы в Мордасы (поместье Василия Ивановича) поучать встреченных купцов, как им следует вести дела ради развития «вещественного благоденствия края» (глава XIV «Купцы»), или сочинять трактат о том, как Россия «быстрым полетом стремится по стезе величия и славы – к недосягаемой на земле цели совершенства» (глава XIX «Восток»)?

Очевидно, что Иван Васильевич стал таким «приятным человеком» и в общих чертах воплотил в себе идеал дворянского воспитания… только уже ушедшей (или уходящей) эпохи. Его приятность сама по себе оказалась пустой, грошовой. Выяснилось, что кроме приятности надо было обладать способностью к действию, жизненной целью и основательными знаниями. Мне представляется, что в этой коллизии (несоответствие старого воспитательного идеала новым потребностям и представлениям времени) В. А. Соллогуб едва ли не первым в русской художественной литературе сумел уловить кризис воспитательной модели Просвещения. Глобальный смысл этого кризиса, по-моему, очень верно охарактеризовала О. С. Муравьева, назвав его «проблемой „формы“ в самом широком смысле этого слова». В сфере поиска новых стратегий и идеалов воспитания это стало проявляться в тенденции противопоставления образования и воспитания как действительной и мнимой ценностей[1276] – тенденции, не свойственной идеологии Просвещения. Исследовательница, правда, отнесла рождение этой тенденции на счет разночинской мысли, а разгар дебатов по поводу соотношения понятий образования и воспитания – к пореформенной поре; тем ценнее обнаружить ее присутствие в сочинении дворянского автора 1840‐х годов.

Впрочем, мне бы не хотелось, чтобы у читателей сложилось впечатление, что В. А. Соллогуб стал неким провозвестником разночинского взгляда на идеалы воспитания и образования. «Тарантас» вообще оказался на каком-то политическом распутье. Его не приняли за «своего» славянофилы, его упрекали из стана «охранителей», его превратно поняла разночинская демократическая критика в лице В. Г. Белинского, посчитавшего образ Ивана Васильевича (как и всю повесть) едкой сатирой на славянофилов[1277]. Если в повести можно усмотреть какую-то склонность к разведению понятий воспитания и образования, то она, скорее всего, основывалась не на близости идейных позиций автора с разночинцами, а на здравом смысле и новых представлениях о значении и роли образования в общественном развитии.

Проблема Ивана Васильевича (и всей сформировавшей его системы воспитания) по Соллогубу – это не просто отсутствие прочных знаний, трудолюбия и целеустремленности; все эти свойства герой повести наблюдал у немцев во время пребывания в Берлине, и они сами по себе не вызвали в нем (и в авторе, пожалуй) особых симпатий. Претензия к мосье Лепринсу – главному элементу критикуемой воспитательной модели – заключалась в том, что он не привил (и не мог привить) своему ученику тех знаний и тех навыков, которые были бы ему полезны в России и для России. Эта мысль, многократно и в разных вариациях повторяющаяся в повести, удивительным образом перекликается, например, с оценкой, данной наставникам-иностранцам в переписке генерала И. В. Сабанеева и гр. М. С. Воронцова, людей, которых едва ли можно отнести к славянофильскому лагерю и уж тем паче – к разночинцам. Смысл их рассуждений сводился к тому, что задача, а может быть, и миссия хорошего воспитателя заключается в умении внушить своему подопечному – молодому русскому дворянину – любовь к родине и понимание национальных интересов в разных областях жизни. Воспитатель-иностранец, как бы талантлив он ни был, сделать этого не может[1278]. Таким образом, для В. А. Соллогуба (и, очевидно, для критически мыслившей части русской аристократии рубежа XVIII–XIX веков) ценность воспитания уже не сводилась к простому обучению светской этикетности, а понятие «доброго гражданина» – результата воспитания – имело не абстрактно-универсальный, а национально ориентированный смысл. В такой парадигме понятия воспитания и образования хотя и осознавались как не тождественные, тем не менее не несли в себе разночинского антагонизма мнимой и подлинной ценности. Они воспринимались в системном взаимодействии: приобретаемые в процессе образования знания должны были служить «пониманию интересов отечества» (нравственно-воспитательная категория). Образование получало аксиологическую окраску (полезно/бесполезно) и тем самым воспитательный характер, а в задачи воспитания начинало входить формирование таких качеств, как трудолюбие, целеустремленность, системность в приобретении полезных знаний.

* * *

Впрочем, рассуждения над художественным произведением в самонадеянной попытке растолковать, «что в действительности хотел сказать автор», таят большой риск приписать автору мысли и идеи, вовсе ему не свойственные. Отказывая В. А. Соллогубу в гоголевской и диккенсовской глубине, Ю. Ф. Самарин тем не менее подчеркивал, что «он подметил лучше других и рассказал языком, для всех понятным, некоторые из странностей и вопиющих противоречий нашей действительности»[1279].

В самом деле, создав цельный критический образ старой воспитательной модели, разбросанный осколками в русской беллетристике, и придав ему тем самым вполне законченный облик антиидеала, Соллогуб сумел художественными средствами выразить кризис уходящей системы, ощущаемый так или иначе всеми русскими интеллектуалами своего времени, к каким бы общественно-политическим лагерям они ни принадлежали. Менялась среда, которая в свое время востребовала Лепринсов и Бопре, менялась вместе с ней и воспитательная модель, в которой гувернер-иностранец был ключевым элементом. Рубеж этих перемен удивительно точно зафиксировал В. А. Соллогуб. Появление в отечественной литературе Ивана Васильевича со всей очевидностью доказало, что в русском обществе «наступила пора зрелого размышления и строгого суда над собою», пора формирования нового идеала, поиска новых образовательных и воспитательных стратегий.

Сведения об авторах и их основные публикации по истории дворянства и истории воспитания

Владимир Берелович (Wladimir Berelowitch) – Высшая школа социальных наук (EHESS, Париж), Женевский университет.

Les gouverneurs des Golitsyne à l’étranger: les exigences d’une famille (années 1760–1780) // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le précepteur francophone en Europe, XVIIe—XIXe siècles. Paris, 2013. P. 139–151; Francophonie in Russia under Catherine II: General Reflections and Individual Cases // Argent G., Offord D., Rjéoutski V. (Eds.). Foreign-Language Use in Russia during the Long Eighteenth Century, The Russian Review. 74/1 (2015). P. 41–56; Морфология зачина: жанр предисловия к очерку русской истории (от Татищева к Багалею) // Савельева И. М., Дмитриев А. Н. (Ред.). Науки о человеке: история дисциплин. М., 2015. С. 187–206.

Андреа Бруски (Andrea Bruschi) – Университет Вероны.

Lire et traduire: le rôle de la page écrite dans l’apprentissage des langues étrangères pour les élites. France, XVIIe—XVIIIe siècles // Coltelloni-Trannoy M. (Dir.). La traduction, sa nécessité, ses ambiguïtés et ses pièges (édition électronique). 139e Congrès national des sociétés historiques et scientifiques. Nîmes, 2014. Paris, 2015. P. 57–67; Le accademie nobiliari francesi tra progetto e realtà. 1570–1750. Milano, 2015; Prudence, simulation et dissimulation dans l’«Accademie des esprits illustres» de René Menou de Charnizay: le tacitisme et la formation des élites dans la France du XVIIe siècle // Merle A., Oïffer-Bomsel A. (Dir.). Tacite et le tacitisme en Europe à l’époque moderne. Paris, 2017. P. 487–499.

Анни Брютер (Annie Bruter) – Национальный институт исследований в области педагогики (INRP, Париж).

L’histoire enseignée au Grand siècle: naissance d’une pédagogie. Paris, 1997; Le cours magistral dans l’enseignement secondaire. Histoire, nature, représentations (1802–1902) // Histoire@politique. Politique, culture, société, n° 21, septembre – décembre 2013, http://histoire-politique.fr/index.php?numero=21, последнее обращение: 02.03.2018.

Альбрехт Буркардт (Albrecht Burkardt) – Лиможский университет.

(Dir.). L’économie des dévotions. Commerce, croyances et objets de dévotion à l’époque moderne. Rennes, 2016; «Zu aller antiquitet lieb und naigung»: la maison Wittelsbach et les débuts du culte des saints des catacombes en Bavière // Bacciochi S., Duhamelle Ch. (Dir.). Reliques romaines. Invention et circulation des corps saints des catacombes à l’époque moderne. Rome, 2016. P. 629–659; L’image de l’école dans les autobiographies du XVIIIe siècle: l’exemple de Pierre-Jean Grosley // Actes du colloque «Images et scènes d’École dans le texte romanesque et autobiographique des XVIIIe et XIXe siècles», les 27 et 28 janvier 2016, ESPE Clermont-Auvergne de Chamalières (в печати).

Виктор Каради (Victor Karady) – Центральноевропейский университет (Будапешт).

Ethnic and Denominational Inequalities and Conflicts in Elites and Elite Training in Modern Central-Europe – Inégalités et conflits ethniques et religieux dans les élites et leur formation en Europe Centrale moderne. Budapest, 2012 (http://mek.oszk.hu/10900/10980/); Les inégalités ethniques et confessionnelles dans les performances scolaires des bacheliers en Hongrie (1851–1918) // Histoire et mesure. 2014/1. Vol. 29. P. 167–193; The Social Conversion of the Nobility in Modern Hungary as Exemplified in Distinctive Student Peregrinations Abroad // Kuiper Y., Bijleveld N., Dronkers J. (Eds.). Nobilities in Europe in the Twentieth Century. Reconversion Strategies, Memory Culture, and Elite Formation. Groningen, 2015. P. 27–52.

Михаил Александрович Киселев – Институт истории и археологии Уральского отделения РАН (Екатеринбург).

Вопросы образования в Уложенной комиссии 1754–1766 годов (два проекта 4-й главы «О должности родительской» третьей части Уложения) // Федюкин И. И., Лавринович М. Б. (Сост. и ред.). «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века. М., 2015. С. 317–345; «Отворить вход к благополучию дарованиям природным»? Сословная проблематика проектов образовательных реформ И. И. Шувалова и М. В. Ломоносова на рубеже 50‐х – 60‐х годов XVIII в. // Россия XXI. 2015. № 6. С. 40–63; (В соавт. с К. Д. Бугровым). Естественное право и добродетель: Интеграция европейского влияния в российскую политическую культуру ХVIII века. Екатеринбург, 2016.

Майя Борисовна Лавринович – Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики.

(В соавт. с И. И. Федюкиным). Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге (1730‐е) и его берлинский прообраз // Федюкин И. И., Лавринович М. Б. (Сост. и ред.). «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века. М., 2015. С. 264–316; (В соавт. с Г. И. Смагиной). Учился ли император Петр II и чему? «Расположение учений» императора Петра II в политическом и академическом контекстах эпохи // Федюкин И. И., Лавринович М. Б. (Cост. и ред.). «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века. М., 2015. С. 127–175; Как поссорились Николай Петрович с Алексеем Фёдоровичем: патрон-клиентские отношения в русском обществе рубежа XVIII–XIX вв. // Российская история. 2016. № 3. С. 91–110.

Жан-Люк Ле Кам (Jean-Luc Le Cam) – Университет Бреста (Франция).

(Совм. с Jacobi J. и Musolff H. U., Dir.). Vormoderne Bildungsgänge. Selbst- und Fremdbeschreibungen in der frühen Neuzeit. Köln/Weimar/Wien, 2010; Instruction privée et système scolaire public: une structure éducative emboîtée dans l’Allemagne luthérienne à l’époque moderne // Le Cam J.-L. (Dir.). Education privée et pratiques préceptorales du XVe au XIXe siècle, numéro spécial. Histoire de l’Education 143, 2015–1. P. 61–124; Fondations et circulations universitaires autour de la Méditerranée du Nord (XVe—XVIIe siècles): affirmation des pouvoirs et formation des élites // Revue d’Histoire nordique. № 22, 2017. P. 99–133.

Анастасия Сергеевна Лысцова – Уральский федеральный университет им. Б. Н. Ельцина (Екатеринбург).

(В соавт. с М. А. Киселевым). Проблема организации дворянского самоуправления и подготовка «Учреждений для управления губерний» // Вестник Пермского университета. Сер. «История». 2014. Вып. 3 (26). С. 113–122; Трактат Т. И. Черкасова «Благородство» (1788) // Документ. Архив. История. Современность: Сб. научных трудов. Вып. 16. Екатеринбург, 2016. С. 281–317; «Для суще постоянного, безопасного и благополучного… нашего Отечества пребывания»: поиск путей решения кризиса престолонаследия в России в 1741 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2017. № 1 (21). С. 64–81.

Людмила Юрьевна Посохова – Харьковский национальный университет имени В. Н. Каразина.

«Харьковский коллегиум» / «Харьковская академия»: воплощенный проект белгородского епископа Епифания Тихорского // Федюкин И. И., Лавринович М. Б. (Сост. и ред.). «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века. М., 2015. С. 99–126; Розширюючи обрії світу: Реальні та віртуальні подорожі студентів та викладачів православних колегіумів України XVIII ст. // Patrimonium. Студії з ранньомодерної історії Центрально-Східної Європи. Київ; Краків, 2015. Т. 1: Ранньомодерна людина: Простір – влада – право ХVІ—ХVІІІ століть. С. 376–390; Православные коллегиумы на пересечении культур, традиций, эпох (конец ХVІІ – начало ХІХ в.). М., 2016.

Дмитрий Алексеевич Редин – Институт истории и археологии Уральского отделения РАН / Уральский федеральный университет (Екатеринбург).

Учетная документация Герольдмейстерской конторы 1720‐х гг.: когнитивный потенциал источников // Актуальные проблемы источниковедения. Материалы III Международной научно-практической конференции. Витебск, 8–9 октября 2015 г. Витебск, 2015. С. 179–181; (В соавт. с М.-П. Рей). 1717–1814, deux tsars à Paris: Enjeux, signification et mémoire des visites de Pierre le Grand et d’Alexandre I-er // Annales Historiques de la Révolution française. 2016. № 4. Р. 99–124; (В соавт. с Д. О. Серовым). Второе путешествие Петра Первого в Европу в письмах барона П. П. Шафирова князю А. Д. Меншикову (1716–1717) // Quaestio Rossica. 2017. Т. 5. № 2. С. 471–502.

Владислав Станиславович Ржеуцкий – Германский исторический институт в Москве.

(Совм. с А. Чудиновым, ред.). Франкоязычные гувернеры в Европе. XVII–XIX вв. Французский ежегодник – 2011. М., 2011, http://annuaire-fr.narod.ru/fe2011-oglav.html (последнее обращение: 01.03.2018); (Совм. с D. Offord, L. Ryazanova-Clarke, G. Argent, Eds.). French and Russian in Imperial Russia. Edinburgh, 2015. 2 vol.; (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. L’éducation de la noblesse russe, 1750–1880. Paris, 2016.

Катерина Синдони (Caterina Sindoni) – Университет Мессины (Италия).

Scuole, Maestri e Metodi nella Sicilia borbonica (1817–1860). Vol. I/III. Lecce-Rovato, 2012; La scuola come bene comune nelle Pedagogie sommerse del Mezzogiorno tra Settecento ed Ottocento // MeTis Mondi educativi. Temi indagini suggestion. 2017. 7 (2). P. 107–126; Families, School and Society in Sicily in the «Long Century»: an overview // Quaderni di Intercultura. 2017. P. 138–150.

Игорь Игоревич Федюкин – Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики.

Nobility and Schooling in Russia, 1700s–1760s: Choices in Social Context // Journal of Social History. 49/3 (2016). P. 558–584; (В соавт. с С. Габдрахмановым). Cultural Capital in an Early Modern Elite School: The Noble Cadet Corps in St Petersburg, 1732–1762 // Journal of Interdisciplinary History. 46/4 (2016). P. 485–516; The Enterprisers: The Politics of School in Early Modern Russia. Oxford (в печати).

Виттория Фиорелли (Vittoria Fiorelli) – Университет Суор Орсолы Бенинказы Неаполя.

(Ed.). La nazione tra i banchi. Il contributo della scuola alla formazione degli italiani tra Otto e Novecento. Soveria Mannelli, 2012; Donne a Napoli dal matronage all’impresa della cultura // Chemotti S., La Rocca M. C. (Eds.). Il genere nella ricerca storica. Padova, 2015. Vol. 1. P. 598–605; Antiche nazioni e nuove patrie. Adelaide Pignatelli di Strongoli tra la Corte e la comunità didattica // Giammattei E., Bufacchi M. (Eds.). Potere, prestigio, servizio. Per una storia delle élites femminili a Napoli (1861–1943). Napoli, 2018. P. 325–340.

Виктория Фреде (Victoria Frede) – Калифорнийский университет в Беркли.

Friends: Gilbert Romme and the Stroganovs // Vivliofika: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. № 3 (2015). P. 70–100; Общественное мнение, его облик сверху: Негласный комитет Александра I // Новое Литературное Обозрение, № 151 (2018). С. 164–185; Верность, измена и предательство в дружеской среде: 1790 // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. Т. 9. История русского языка и культуры: Памяти В. М. Живова. Под ред. А. М. Молдован, отв. ред. А. А. Пичхадзе, Ю. В. Кагарлицкий. М., 2016. С. 323–339.

Ольга Владимировна Хаванова – Институт славяноведения РАН (Москва).

Königliche Stipendien als Instrument der Sozialpolitik im Ungarn des 18. Jahrhunderts // Bahlcke J., Winkelbauer Th. (Hrsg.). Schulstiftungen und Studienfinanzierung. Bildungsmäzenatentum im Spannungsfeld von Konfession, Landespatriotismus und frühmodernen Nationsgedanken in den böhmischen, österreichischen und ungarischen Ländern 1500–1800. Wien, 2011. S. 351–369; Поиск общего знаменателя заслуг в монархии Габсбургов в XVIII веке: орден св. Стефана // Славяноведение. 2014. № 3. С. 3–13; Joseph von Sonnenfels’s courses and the making of the Habsburg bureaucracy // Austrian History Yearbook. 2017. Vol. 48. P. 54–73.

Сокращения, принятые в примечаниях

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи (Москва)

ЕС – Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие.

ОР ГИМ – Отдел рукописей и старопечатных книг Государственного исторического музея (Москва)

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва)

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (С.-Петербург)

ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1830, 45 т.

РГАДА – Российский государственный архив древних актов (Москва)

РГВИО – Российский государственный военно-исторический архив (Москва)

РГИА – Российский государственный исторический архив (С.-Петербург)

ASNa – Archivio di Stato di Napoli (Государственный архив Неаполя)

ASPN – Archivio Storico per le Province Napoletane (Исторический архив провинции Неаполя)

BNE – Biblioteca Nacional de España (Испанская национальная библиотека, Мадрид)

FHKA – Allgemeines Verwaltungs-, Finanz- und Hofkammerarchiv (Вена)

MNL OL – Magyar Nemzeti Levéltár Országos Levéltára (Будапешт)

ÖStA – Österreichisches Staatsarchiv (Вена)

SOB – Istituto Suor Orsola Benincasa di Napoli, Archivio Storico (Исторический архив Института Сестры Орсолы Бенинказы в Неаполе)

SOB, Archivio – Istituto Suor Orsola Benincasa di Napoli, Archivio corrente (Институт Сестры Орсолы Бенинказы в Неаполе – архив современных документов)

Примечания

1

О возможности сравнения в истории вообще и сопоставительного изучения дворянства разных стран в частности см.: Leonhard J., Wieland Ch. (Eds.). What Makes the Nobility Noble? Comparative Perspectives from the Sixteenth to the Twentieth Century. Göttingen, 2011. P. 7–8; Confino M. Russia before the «radiant future». Essays in Modern History, Culture, and Society. New York, 2011. P. 119–122.

2

Приведем несколько примеров публикаций (в хронологическом порядке): Meyer J. Noblesse et pouvoirs dans l’Europe d’Ancien Régime. Paris, 1973; Labatut J. P. Les noblesses européennes de la fin du XVe à la fin du XVIIIe siècle. Paris, 1978; Lieven D. The aristocracy in Europe, 1815–1914. New York, 1992; Scott H. M. (Ed.). The European nobilities in the seventeenth and eighteenth centuries. T. 1: Western Europe. T. 2: Northern, Central and Eastern Europe. London; New York, 1995; Dewald J. The European nobility, 1400–1800. Cambridge, 1996; Werner K. F. Naissance de la noblesse. L’essor des élites politiques en Europe. Paris, 1998.

3

См., например: Schalk E. From valor to pedigree. Princeton, 1986.

4

Укажем в качестве примера некоторые работы (в хронологическом порядке): Романович-Славатинский А. В. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. СПб., 1870; Он же. Курс русской истории // Сочинения. Т. 5. М., 1958. С. 160–185; Ключевский В. О. Евгений Онегин и его предки // Сочинения. Т. 7. М., 1959. С. 408–422; Blum J. Lord and peasant in Russia from the 9th to the 19th century. Princeton, 1961; Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. The Eighteenth-century Nobility. New York, 1966; Confino M. Histoire et psychologie: à propos de la noblesse russe au XVIIIe siècle // Annales E. S. C. 1967. № 22 (6). P. 1163–1205; Becker S. Nobility and privileges in late imperial Russia. Dekalb, 1985. Ch. 1; Crummey R. O. Aristocrats and servitors. The Boyard elite in Russia, 1613–1689. Princeton, 1983. P. 168–174; Noblesse, État et société en Russie, XVIe – début du XIXe siècle. Cahiers du monde russe et soviétique 1993. № 34 (1–2), см., в частности, статьи: Confino M. À propos de la notion de service dans la noblesse russe aux XVIIIe et XIXe siècles. P. 47–57; Raeff M. En guise de conclusion. P. 277–283; Madariaga I. de. The Russian nobility in the seventeenth and eighteenth centuries // Scott H. M. (Ed.). The European nobilities in the seventeenth and eighteenth centuries. T. 2. 1995. P. 223–273; Berelowitch A. La hiérarchie des égaux. La noblesse russe d’Ancien Régime (XVIe—XVIIe siècles). Paris, 2001. Нужно добавить также исследования рано ушедшей Мишель Ламарш-Маррезе: Lamarche-Marrese М. A woman’s kingdom. Noblewomen and the control of property in Russia 1760–1861. Cornell, 2002, и «The poetics of everyday behavior» revisited. Lotman, gender, and the evolution of Russian noble identity // Kritika. 2010. № 11 (4). P. 701–739.

5

Bernis cardinal de. Mémoires et lettres. T. 1. Paris, 1878. P. 126.

6

Richet D. Elite et noblesse: la formation des grands serviteurs de l’Etat (fin XVIe – début XVIIe siècle) // Richet D. De la Réforme à la Révolution. Études sur la France moderne. Paris, 1991. P. 163.

7

Confino M. À propos de la notion de service. P. 57; Idem. Russia before the «radiant future». P. 119–140.

8

См.: Madariaga I. de. The Russian nobility in the seventeenth and eighteenth centuries. P. 249.

9

Crummey R. O. Aristocrats and servitors. P. 168–169.

10

Во всяком случае, никакого массового «бегства» дворянства со службы после 1762 года наблюдать не приходится. Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб., 1994. С. 41.

11

М. Конфино критикует редукционизм этого тезиса, сводящего этос и менталитет российского дворянства к службе монархии. См.: Confino M. Russia before the «radiant future». P. 122–123.

12

Как напоминает Конфино, потомственные дворяне могли передавать своим детям дворянское достоинство вне всякой связи со службой. Confino M. Russia before the «radiant future». P. 125–126.

13

Confino M. Russia before the «radiant future». P. 130–135.

14

Ю. М. Лотман, основываясь прежде всего на мемуарных источниках, утверждал наоборот, что в кругах поместного дворянства, зачастую родовитого, считалось хорошим тоном демонстрировать презрение к чину. Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. С. 38.

15

Madariaga I. de. The Russian nobility in the seventeenth and eighteenth centuries. P. 254.

16

Выражение, использованное Андре Береловичем в работе: Berelowitch A. Plaidoyer pour la noblesse moscovite. À propos des affaires d’honneur au XVIIe siècle // Noblesse, État et société en Russie XVIe – début du XIXe siècle. Cahiers du monde russe et soviétique 1993. P. 132.

17

Confino M. Russia before the «radiant future». P. 128.

18

См.: Meehan-Waters B. Autocracy and Aristocracy: The Russian Service Elite of 1730. New Brunswick NJ, 1986.

19

См. подробные данные в: Миронов Б. Н. Социальная история России. СПб., 2003. Т. 1. С. 89.

20

См. об этом: Confino M. Russia before the «radiant future». P. 129.

21

Leonhard J., Wieland Ch. (Eds.). What Makes the Nobility Noble? P. 13.

22

Confino M. Histoire et psychologie. P. 366.

23

См. статьи Ольги Кошелевой, Павла Седова, Андрея Павлова в издании: Berelowitch A., Berelowitch W., Joukovskaïa A. (Dir.). Famille et mobilité sociale en Russie, XVIe—XVIIIe siècles. Cahiers du monde russe. 2016. T. 57 (2–3).

24

Дж. Блум (Blum J. Lord and peasant) относит к этой зоне и российское дворянство.

25

«Именно это сочетание формы землевладения, семейной солидарности, принудительной государственной службы и ограниченности региональной власти и сословных прав придало российской аристократии XVII века уникальный характер». См.: Crummey R. O. Aristocrats and servitors. P. 174.

26

Исключение составляют работы Исабели де Мадариага (Madariaga I. de. The Russian nobility in the seventeenth and eighteenth centuries. P. 269) и Роберта Крамми (Crummey R. O. Aristocrats and servitors. P. 169–170).

27

Впрочем, не только и, возможно, не столько по отношению к другим социальным группам, сколько внутри самого дворянства, бывшего, как было сказано, весьма неоднородной социальной группой.

28

Leonhard J., Wieland Ch. (Eds.). What Makes the Nobility Noble? P. 9–10.

29

Ключевский В. О. Курс русской истории // Ключевский В. О. Сочинения. Т. 5. М., 1958. С. 160–185; Он же. Евгений Онегин и его предки // Он же. Сочинения. Т. 7. М., 1959. С. 408–422; Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. The Eighteenth-century Nobility. New York, 1966.

30

Alienation, как его называет Раев.

31

И Ключевский, и Раев обращают большое внимание на образование дворянства как ключевой для решения этой проблемы вопрос. Этому вопросу посвящена гл. 4 книги Раева (Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. P. 122–147).

32

Confino M. Sociétés et mentalités collectives en Russie. Paris, 1991. P. 345–387.

33

О цене «вестернизации» для российского дворянства см. также: Kahan A. The Costs of «Westernization» in Russia: The gentry and the economy in the eighteenth century // Slavic Review. Vol. 25, 1 (1966). P. 40–66.

34

Миронов Б. Н. Социальная история России. СПб., 2003. Т. 1. С. 89.

35

Показатели грамотности и образованности, разумеется, сильно колеблются в зависимости от того, о каком периоде и сегменте дворянства идет речь. Так, А. Захаров обнаружил, что 92,5 % «царедворцев» (группа численностью около 4 тысяч человек, включавшая служилые чины стольников, стряпчих, дворян московских и жильцов, но не включавшая армейских офицеров) были грамотны в 1720‐х годах. Захаров А. В. Грамотность царедворцев в эпоху Петра I // Вестник Пермского университета. 2016. Вып. 4 (35). С. 24–33. По данным А. Феофанова, из явившихся в 1732–1735 годах на смотр 436 дворянских недорослей старше 15 лет, 73 % которых были из семей беднейшего дворянства (не более 20 душ), около 40 % были неграмотными. Феофанов А. М. Социальная мобильность дворянства Российской империи XVIII века: на примере послепетровского поколения // Вестник ПСТГУ. II: История. История Русской Православной Церкви. 2015. Вып. 4 (65). С. 50–57. Причем (не)грамотность дворян напрямую коррелирует с материальным уровнем семьи: только 6 % неграмотных были из семей, владевших более 20 крепостных. В то же время бедность необязательно означала неграмотность: 25 % грамотных были из безземельных семей. Там же. С. 53. Доля неграмотных дворян в этом возрастном слое могла быть ниже, так как в этой группе, например, отсутствуют дети генералитета. И. И. Федюкин, основываясь на документации «разбора» недорослей 1736 года, показал, что из 714 явившихся (из них около 82 % в возрасте от 9 до 18 лет) доля самых бедных (не более 20 душ) составляла 56 %, еще 29 % владели от 21 до 100 душ; полностью грамотными (умели читать и писать) были признаны 60 %, полностью неграмотными – 23 %. И в этом случае имущественный фактор был ключевым: 84 % неграмотных были из семей, владевших не более чем 20 крепостными; так же как в исследовании Феофанова, бедность далеко не всегда имеет следствием неграмотность: 43 % всех полностью грамотных были из таких же бедных семей. В 1745 году при весьма схожей имущественной структуре из 658 заявившихся недорослей 47 % были полностью грамотны, 23,5 % полностью неграмотны и, так же как в 1736 году, неграмотность коррелирует с бедностью. Федюкин И. И. Грамотность и образованность дворянских недорослей, конец 1730‐х – 1740‐е гг. Тезисы к выступлению на конференции «Грамотность и образованность как явления и понятия в России XVIII века» 25 апреля 2015 г., НИУ ВШЭ.

36

Из 714 недорослей «разбора» 1736 года только 32 (4,5 %) заявили о наличии дополнительных знаний, помимо умения читать и писать по-русски. В 1745 году у 8 (из 658) заявивших о дополнительных знаниях медианное число душ было 354, что позволяет отнести эти семьи к среднему дворянству. Федюкин И. И. Грамотность и образованность дворянских недорослей.

37

На ограниченность этого подхода обращает внимание и Ян Кусбер: Kusber J. Eliten- und Volksbildung im Zarenreich während des 18. und in der ersten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Studien zu Diskurs, Gesetzgebung und Umsetzung. Stuttgart, 2004. S. 18 (сноска 57). Конечно, все сказанное не означает, что мы не встречаем в эту эпоху в дворянской среде резко критического отношения к властям, к российским обычаям и порядкам и т. д., о таких случаях хорошо известно, в том числе из материалов Тайной канцелярии и других следственных органов.

38

См. пример гр. Строгановых: Rjéoutski V., Somov V. Language Use among the Russian Aristocracy: The Case of the Counts Stroganov // Offord D. et al. (Eds.). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 61–83.

39

Lamarche-Marrese M. «The poetics of everyday behavior» revisited. Lotman, gender, and the evolution of Russian noble identity // Kritika. 2010. № 11 (4). P. 701–739.

40

Видеозаписи всех докладов, представленных на конференции, опубликованы на сайте: http://edunob.hypotheses.org.

41

Об этом см.: Rjéoutski V. Latin in the education of nobility in Russia: The history of a defeat // Rjéoutski V., Frijhoff W. (Eds.). Language Choice in Enlightenment Europe: Education, Sociability, and Governance. Amsterdam, 2018. P. 169–189.

42

О дальнейших попытках увязать карьерные перспективы дворян с получением образования, связанных с деятельностью Михаила Сперанского, уже в начале XIX в., см., в частности: Kusber J. Eliten- und Volksbildung im Zarenreich. S. 16.

43

Becker S. Nobility and privilege in late Imperial Russia. Northern Illinois, 1985. P. 108–109. Немного отличаются данные Б. Миронова: 58 % в 1755 г., 26 % в 1897 г. Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну. Т. 2. СПб., 2015. С. 491.

44

Данные статистического и просопографического анализа, представленные А. Феофановым на конференции «За границами традиционной историографии образования в России» (Германский исторический институт в Москве, 27–28 января 2017 г.).

45

Указ от 6 августа 1809 г. Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1830. Т. 30. № 23771. С. 1054–1055. Для производства в чин коллежского асессора отныне нужно было представить свидетельство одного из университетов о том, что соискатель «обучался в оном с успехом в науках».

46

Феофанов А. Студенчество Московского университета XVIII – первой четверти XIX в. М., 2011. С. 58–59.

47

Там же. С. 67.

48

Хотя в петровское время и в 1730‐х годах некоторое число дворян учились в Славяно-греко-латинской академии, эти случаи остаются исключительными. См.: Рогов А. И. Новые данные о составе учеников Славяно-греко-латинской академии // История СССР. Т. 3 (1959). С. 140–147.

49

См. об этом: Vochtchinskaïa N., Rjéoutski V. La Harpe éducateur des princes // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. Paris, 2016. P. 201–219.

50

Разумеется, некоторые из этих изменений придворное общество не могло игнорировать, например изменение взгляда на полезность тех или иных языков в дворянском воспитании: в конце XVIII века внуки Екатерины II, как и российское дворянство в целом, не учат латынь, а основной упор делают на французский и немецкий.

51

См., например: Succintz adversaires de Charles de La Ruelle, escuyer, sieur de Mavault, prévost d’hostel du Roy au voyage de Poloigne, contre l’histoire et professeurs d’icelle. Poictiers, 1574.

52

Франсуа де ла Ну в своих Политических и военных рассуждениях сетовал на недостаток учености у нижнего слоя дворян шпаги и рекомендовал королю принять меры для их обучения: Noue F. de la. Discours politiques et militaires. Bâle, 1587 (1-е изд.). Тома Пеллетье в 1604 году также отметил, что «большинству дворян сегодня кажется, что самая отличительная черта галантного дворянина – не знать ничего» («[…] il semble aujourd’hui à la plupart de la Noblesse que la marque essentielle d’un galant gentilhomme est de ne rien savoir»). См.: Pelletier T. La nourriture de la noblesse, où sont représentées, comme un tableau, toutes les plus belles vertus, qui peuvent accomplir un jeune gentilhomme. Paris, 1604. P. 18.

53

«Il est certain que le nombre n’est pas petit dans la Cour de ces esprits malfaits, qui par un sentiment de stupidité brutale ne peuvent se figurer qu’un Gentilhomme puisse être sçavant & soldat tout ensemble». См.: Faret N. L’Honnête homme ou l’art de plaire à la cour. Paris, 1630. P. 45.

54

Bourdieu Р. La noblesse d’État. Grandes écoles et esprit de corps. Paris, 1989; английский перевод: Bourdieu Р. The State Nobility. Elite Schools in the Field of Power. Stanford (Cal.), 1998. P. 378.

55

См. большую (хотя и не совсем полную) библиографию в работе: Haddad É. Introduction. La robe comme observatoire des évolutions de la noblesse // Descimon R., Haddad É. (Dir.). Épreuves de noblesse: les expériences nobiliaires de la haute robe parisienne, XVIe—XVIIIe siècle. Paris, 2010. P. 13–26.

56

Motley M. Becoming a French aristocrat: the education of the court nobility. 1580–1715. Princeton (N. J.), 1990.

57

Brockliss L. W. B. French Higher Education in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. A Cultural History. Oxford, 1987. P. 79.

58

Dewald J. Aristocratic Experience and the Origins of Modern Culture. France 1570–1715. Berkeley (Cal.), 1993. Зд. см. гл. III: Family, Education and Selfhood.

59

Адриан Байе, более известный как автор биографии Декарта, опубликованной в 1691 году, был священником из епархии Бове, небольшого города к северу от Парижа. См.: Baillet А. Abrégé de la vie de M. Baillet // Monnoye M. de La (Dir.). Jugemens des savans sur les principaux ouvrages des auteurs. Paris, 1722. T. I. S.p.

60

См. о семье Ламуаньон недавнее, хотя, к сожалению, выполненное не на самом высоком уровне исследование: Lemoine Y. La grande robe, le mariage et l’argent. Histoire d’une grande famille parlementaire, 1560–1660. Paris, 2000. См. также: Vie de M. le Premier Président de Lamoignon, écrite d’après les mémoires du temps et les papiers de la famille pour être mise à la tête d’une édition nouvelle des Arrêtés de Lamoignon. Paris, Nyon, 1781. Эта книга отсутствует в каталоге Французской национальной библиотеки, но ее содержание отражено в работе: Gaillard G.-H. Vie ou éloge historique de M. de Malesherbes, suivie de la vie du premier président de Lamoignon. Paris, 1805.

61

«Mortier» – черная шапочка с золотыми лентами, указывающая на высокий ранг магистрата, председательствовавшего на сессиях важнейших палат французских парламентов в раннее Новое время.

62

Adam A. Histoire de la littérature française au XVIIe siècle. Paris, 1956.

63

Baillet А. Abrégé de la vie de M. Baillet. S.p.

64

Baillet A. La Vie de Godefroy Hermant, docteur de la maison et société de Sorbonne, chanoine de l’Église de Beauvais. Amsterdam, 1717.

65

Baillet A. Jugemens des savans sur les principaux ouvrages des auteurs / Éd. par M. de La Monnoye: 4 tomes; 9 vols. in-12. Paris, 1685–1686.

66

Baillet А. Abrégé de la vie de M. Baillet. S.p.

67

Baillet A. Des enfans devenus celebres par leurs etudes ou par leurs ecrits. Paris, 1688. Воспроизведено в: Idem. Jugemens des savans sur les principaux ouvrages des auteurs. Paris, 1722. T. VI (доступен: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k113888h. Последнее обращение: 30.03.2016). Все библиографические ссылки в настоящей статье относятся к этому изданию, поскольку оно доступно в интернете; оно подверглось редактированию со стороны другого ученого, Ла Моннуа, который, не меняя содержания, добавил замечания, иногда корректировавшие Байе в некоторых вопросах. Впервые книга была напечатана в Париже у Дезалье (Paris, 1688). В 1725 году Jugemens des savans были переизданы в Амстердаме. Я сравнила три издания, убедившись, что в содержании текстов нет различий.

68

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 182–185.

69

Ibid. Р. 24.

70

Это была книга Карамуэля: [Caramuel J.] Joannis Caramuelis primus calamus ob oculos ponens metametricam quae variis currentium, recurrentium, adscendentium, descendentium necnon circumvolantium versuum ductibus… multiformes labyrinthos exornat. Rome, 1663 (Т. I); [Caramuel J.] Joannis Caramuelis primus calamus, tomus II, ob oculos exhibens rhytmicam, quae hispanicos, italicos, gallicos, germanicos, etc. versus metitur… Editio secunda. Campaniae, 1668 (изд. 2-е; Т. II).

71

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 170.

72

Ibid. Р. 85.

73

Во втором издании Ла Моннуа переместил его на место, соответствующее хронологии (Ibid. P. 15–16).

74

Baillet A. Des enfans devenus celebres. P. 180. Юный библиотекарь сдавал экзамен на знание Гомера. На экзамене присутствовали очень заметные люди, такие как сам министр Лувуа или епископ Боссюэ, наставник сына короля: Histoire de l’Académie royale des Inscriptions et Belles-Lettres. Т. V. Paris, 1729. P. 369. О назначении сына Лувуа см.: Delatour J., Sarmant T. La charge de bibliothécaire du roi aux XVIIe et XVIIIe siècles // Bibliothèque de l’École des Chartes. 1994. Vol. 152. № 2. P. 465–502.

75

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 194–195.

76

Garin E. L’Educazione in Europa, 1400–1600, problemi e programmi. Bari, 1957 (1-е изд.). Dainville F. de. Les Jésuites et l’éducation de la société française. La Naissance de l’humanisme moderne. Paris, 1940; Idem. L’éducation des Jésuites, XVIe—XVIIIe siècles. Paris, 1978; Grafton A., Jardine L. From humanism to the humanities. Cambridge (MA), 1986; Brockliss L. W. B. French Higher Education.

77

Преподавание идей Декарта было запрещено Людовиком XIV.

78

Bruter А. Collège jésuite // Compère M.-M. (Dir.). Les collèges français 16e–18e siècles. Répertoire 3 – Paris. Paris, 2002. P. 359–396, особенно p. 389–391.

79

Baillet A. Des enfans devenus celebres. P. 110.

80

Ibid. P. 170.

81

Baillet A. Des enfans devenus celebres. P. 77.

82

Ibid. P. 98–100.

83

Dupont-Ferrier G. Du collège de Clermont au lycée Louis-Le-Grand. T. III. Paris, 1925. Appendice I: Thèses et exercices publics au collège de Clermont et Louis-Le-Grand (1589–1754). P. 278, № 24. Lamoignon Ch.-F. de. Agones mathematici ad arcem copernicani systematis expugnatam in Collegio claromontano. Paris, 1663.

84

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 230–233.

85

Bourbon Louis-Auguste de, duc du Maine. Œuvres diverses d’un auteur de sept ans. S. l., s. n., s. d.

86

Aguesseau H.-F. d’. Discours sur la vie et la mort de mon père // Aguesseau H.-F. d’. Œuvres d’Aguesseau, précédées d’une étude biographique par M. E. Falconnet. T. I. Paris, 1865. P. 449.

87

Aguesseau H.-F. d’. Instructions sur les études propres à former un magistrat // Ibid. T. II. Paris, 1865. P. 51–208.

88

По поводу этого обычая в семье Ламуаньон см.: Vie de M. le Premier Président de Lamoignon écrite d’après les mémoires du temps et les papiers de la famille. Paris, 1781. P. viii.

89

Примеры такой практики можно найти в сборнике работ: Descimon R., Haddad É. (Eds.). Épreuves de noblesse. P. 101, 111, 137.

90

«De n’être pas bien à cheval & de ne sçavoir pas faire des armes, ce luy est non seulement un notable desadvantage, mais encore une ignorance honteuse, puisque c’est ignorer les principes essentiels de son mestier». См.: Faret N. L’Honnête homme. P. 26.

91

Loménie B. L.-H. de. Mémoires de Louis-Henri de Loménie, comte de Brienne, dit le Jeune Brienne, publiés d’après le manuscrit autographe pour la Société de l’histoire de France, par Paul Bonnefon. Paris, 1916–1919: Т. I–III. Здесь: T. I. Paris, 1916. P. 65.

92

Faret N. L’Honnête homme. Р. 27.

93

См.: Apostolidès J.-M. Le roi-machine. Spectacle et politique au temps de Louis XIV. Paris, 1981.

94

Bruter А. Collège jésuite. P. 391.

95

Motley M. Becoming a French aristocrat. Doucet C. Les académies équestres et l’éducation de la noblesse (XVIe—XVIIIe siècle) // Revue historique. 2003. Vol. 305. № 4 (628). P. 817–836.

96

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 111.

97

«[…] c’est assez qu’il ait une médiocre teinture des plus agréables questions qui s’agitent quelquefois dans les bonnes compagnies». См.: Faret N. L’Honnête homme. P. 49.

98

Флери был воспитателем принцев де Конти, а затем одного из побочных сыновей Людовика XIV. Впоследствии он будет участвовать в воспитании внуков Людовика XIV под началом Фенелона. Ему принадлежит сочинение Fleury С. Traité du choix et de la méthode des études. Paris, 1686.

99

Ibid. P. 209, 239.

100

Motley M. Becoming a French aristocrat. P. 79.

101

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 26, 81.

102

См.: Kelley D. R. Foundations of modern historical scholarship. Language, law and history in the French Renaissance. NY; London, 1970.

103

Fleury С. Traité du choix. P. 210.

104

Ibid. P. 282.

105

Motley M. Becoming a French aristocrat. P. 71–77.

106

Ibid. P. 93.

107

Motley M. Becoming a French aristocrat. P. 241.

108

Во Франции XVII века греческий язык преподавался все реже.

109

Motley M. Becoming a French aristocrat. P. 69.

110

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 78–79.

111

Ibid. P. 141.

112

Ibid. P. 142.

113

Fumaroli M. L’Âge de l’éloquence. Rhétorique et «res literaria» de la Renaissance au seuil de l’époque classique. Genève, 1980. P. 588.

114

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 224–225.

115

Ibid. P. 232.

116

См. выше, сн. 10.

117

См. выше, сн. 62.

118

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 141–142.

119

Descimon R., Geofrroy-Poisson S. La construction juridique d’un système patrimonial de l’office. Une affaire de patrilignage et de genre // Descimon R., Haddad É. (Eds.). Épreuves de noblesse. P. 47–59.

120

Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 141.

121

Ibid. P. 233–234.

122

Bennini M., Descimon R. Économie politique de l’office vénal anoblissant // Descimon R., Haddad É. (Eds.). Épreuves de noblesse. P. 31–45.

123

Гетманщина – административно-территориальная единица в составе Российского государства, включавшая центральную часть современной Украины, на которую распространялась власть гетмана и которая имела ряд отличий в системе управления. Слободская Украина – историко-географическая область в восточной части современной Украины, также имевшая в XVIII веке отличия в системе управления.

124

Процесс формирования «новой» украинской шляхты и ее интеграции в состав российского дворянства рассмотрен в ряде исследований: Kohut Z. Russian Сentralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorption of the Hetmanate, 1760s–1830s. Cambridge, MA, 1988. (укр. пер.: Когут З. Російський централізм і українська автономія: Ліквідація Гетьманщини, 1760–1830. Київ, 1996); Когут З. Коріння ідентичності. Студії з ранньомодерної і модерної історії України. Київ, 2004. С. 46–79; Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке. Киев, 2012. С. 177–203.

125

Тема становления групповой идентичности казацкой старшины пронизывает все исследование Сергея Плохия, посвященное «казацкому мифу», национальному вопросу и его отражению в «Истории русов». См.: Плохій С. М. Козацький міф: історія та національне питання в епоху імперій. Пер. з англ. Микола Климчук. Київ, 2013 (Plokhy S. The Cossack Myth. History and Nationhood in the Age of Empires. New York, 2012).

126

Когут З. Коріння ідентичності. С. 50–51.

127

Миллер Д. Очерки из истории и юридического быта старой Малороссии // Киевская старина. 1897. № 1. С. 1–31, здесь с. 25–27; Кабузан В. М., Троицкий С. М. Изменения в численности, удельном весе и размещении дворянства в России в 1782–1858 гг. // История СССР. 1971. № 4. С. 153–169, здесь с. 162–164; Когут З. Коріння ідентичності. С. 42–43, 49, 60, 62.

128

Когут З. Коріння ідентичності. С. 62.

129

Вопрос о воспитании и образовании дочерей казацкой старшины не менее важен, однако он требует специального исследования. В данной статье речь будет идти исключительно о стратегиях воспитания сыновей.

130

Дзюба О. М. Приватне життя козацької старшини XVIII ст. (на матеріалах епістолярної спадщини). Київ, 2012. С. 149–150; и др.

131

В иезуитских коллегиумах на украинских землях шляхетские дети составляли основной контингент (Яковенко Н. Дзеркала ідентичності. Дослідження з історії уявлень та ідей в Україні XVI – початку XVIII століття. Київ, 2012. С. 266–276).

132

Яковенко Н. Протестантські і католицькі школи. Замойська академія // Iсторiя української культури: В 5 т. Т. 2: Українська культура XIII – першої половини XVII століть. Київ, 2001. С. 575–591, здесь с. 575–577; Пилипюк Н. Київські поетики і ренесансні теорії мистецтва // Європейське Відродження та українська література XІV–XVIII ст. Київ, 1993. С. 75–109, здесь с. 75–76; Pylypiyk N. The Humanistic School and Ukrainian Literature of Seventeenth and Eighteenth Century: Unpublished PhD dissertation. Harvard University, 1989. Р. 241–301.

133

Петру Могиле посвящена обширная историография, в которой рассматриваются и вопросы, связанные с Киевским коллегиумом: Ševčenko I. The many worlds of Peter Mohyla // Harvard Ukrainian Studies. Vol. 8. 1984. Р. 9–44; Жуковський А. Петро Могила й питання єдности церков. Париж, 1969; Шарипова Л. Еще о «Человеке многих миров»: Петр Могила – традиционалист, реформатор, оппортунист // Ab Imperio. 2000. № 1. С. 53–73.

134

О специфике модели коллегиума и о процессе преподавания в православных коллегиумах см.: Посохова Л. Ю. На перехресті культур, традицій, епох: православні колегіуми України наприкінці ХVІІ – на початку ХІХ ст. Харків, 2011; Она же. Православные коллегиумы на пересечении культур, традиций, эпох (конец ХVІІ – начало ХІХ в.). М., 2016; Она же. Православные коллегиумы Российской империи (вторая половина XVIII – начало ХІХ вв.): между традициями и новациями // Ab Imperio. 2010. № 3. С. 85–112.

135

В ходе реализации международного проекта «Ubi universitas, ibi Europa» было решено называть векторы трансфера по тому же принципу, что и для направления ветра (см.: Посохова Л. Ю. Трансформация образовательной традиции в Восточной Европе XVII–XVIII вв. // Андреев А. Ю. (Сост.), Доронин А. В. (Отв. ред. серии). «Быть русским по духу и европейцем по образованию»: Университеты Российской империи в образовательном пространстве Центральной и Восточной Европы XVIII – начала ХХ в. М., 2009. С. 32–51, здесь с. 51; Андреев А. Ю., Посохов С. И. (Ред.). Университет в Российской империи ХVІІІ – первой половины ХІХ века. М., 2012. С. 13.

136

Каптерев П. Ф. История русской педагогики. СПб., 1909. С. 141.

137

Берелович В. Образовательные стратегии русских аристократов. Воспитание сирот Голицыных (1782–1790) // Карп С. Я., Мезин С. А. (Отв. ред.). Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 318–329, здесь с. 318.

138

Тимковский И. Ф. Мое определение в службу // Москвитянин. 1852. № 17. С. 27–48, здесь с. 4.

139

Багалей Д. И. Исторические повести и статьи Г. Ф. Квитки // Киевская старина. 1893. № 8. С. 213–230, здесь с. 227.

140

Знаменский П. Духовные школы в России до реформы 1808 года. Казань, 1881. С. 273.

141

Берелович В. Образовательные стратегии. С. 318.

142

Харлампович К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Казань, 1914. Т. 1. С. 780.

143

Толмачев Я. В. Автобиографическая записка // Русская старина. 1892. Т. 75. С. 699–724, здесь с. 706.

144

Бакай Н. Южно-русский дворянин XVIII века // Киевская старина. 1885. № 4. С. 717–742, здесь с. 726.

145

Гавриил Венецкий упоминался выше как студент Харьковского коллегиума, который был на «кондициях».

146

Об обучении студентом Харьковского коллегиума Момоновым детей помещика Венецкого (Центральний державний історичний архів України, м. Київ. Ф. 1973. Оп. 1. Спр. 1243. Арк. 1).

147

Сулимовский архив. Фамильные бумаги Сулим, Скоруп и Войцеховичей. Киев, 1884. С. 141.

148

Об обучении студентом Харьковского коллегиума Момоновым детей помещика Венецкого (Центральний державний історичний архів України, м. Київ. Ф. 1973. Оп. 1. Спр. 1243. Арк. 1).

149

Сулимовский архив. С. 140–141.

150

Именно так был сформулирован один из аргументов о необходимости основания Московского университета в указе от 24 января 1755 г. См.: Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. СПб., 1830. Т. XIV. № 10346. С. 286.

151

Чечулин Н. Д. Русское провинциальное общество во второй половине XVIII века. Исторический очерк. СПб., 1889. С. 52; Богословский М. Быт и нравы русского дворянства в первой половине XVIII века. М., 1906. С. 6–7.

152

Дзюба О. М. Приватне життя. С. 149–150.

153

Тимковский И. Ф. Мое определение. С. 10.

154

Лубяновский Ф. П. Воспоминания // Русский архив. 1872. Вып. 1. С. 98–185, здесь с. 100.

155

В этой связи очень интересен вывод Макса Окенфуса о том, что отношение к латинским классикам и к Цицерону является полезным инструментом для измерения степени и стиля вестернизации в начале Нового времени, которые были разными у казацкой старшины и духовенства украинских земель и русского дворянства и духовенства (Okenfuss M. J. The Rise and Fall of Latin Humanism in Early-Modern Russia: Pagan Authors, Ukrainians, and the Resiliency of Muscovy. Leiden; New York; Koln, 1995. Р. 239). Cледует отметить, что значительное украинское (малороссийское) культурное влияние на великорусское общество в XVIII веке неоднократно становилось объектом изучения исследователей, в том числе авторы затрагивали и образовательный, и церковный аспекты. Кроме названной работы Макса Окенфуса отметим еще несколько работ: Харлампович К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Казань, 1914; Saunders D. The Ukrainian impact on Russian culture, 1750–1850. Edmonton, 1985.

156

Частная переписка Григория Андреевича Полетики (1750–1784 г.) // Киевская старина. 1893. № 6. С. 491–506, здесь с. 496.

157

Каталог бібліотеки бунчукового товариша С. І. Лашкевича (Інститут рукопису Національної бібліотеки України імені В. І. Вернадського. Ф. ІІ. Спр. 6781. Арк. 1–6). Степан Лашкевич не обладал значительными земельными владениями, но имел родственные связи с влиятельной казацкой старшиной Гетманщины.

158

Квітка-Основ’яненко Г. Ф. Пан Халявський // Зібрання творів: У 7 т. Київ, 1979. Т. 4: Прозові твори. С. 7–197, здесь с. 88.

159

Квітка-Основ’яненко Г. Ф. Панна сотниковна // Зібрання творів: У 7 т. Київ, 1979. Т. 4: Прозові твори. С. 291–320, здесь c. 304.

160

Тимковский И. Ф. Мое определение. С. 15.

161

Интересно, что в конце XVIII века этот роман Фенелона на русский язык перевел юный Федор Лубяновский, будущий сенатор, который родился на Полтавщине (перевод был опубликован в Москве в 1797–1800 годах).

162

Каталог бібліотеки бунчукового товариша С. І. Лашкевича (Інститут рукопису Національної бібліотеки України імені В. І. Вернадського. Ф. ІІ. Спр. 6781. Арк. 2–5).

163

В реестре значатся, например, в переводах на русский язык «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо, «Железная маска» Шарля де Фие Муи, «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны» Алена Рене Лесажа, «Приключения Маркиза» Антуана Франсуа Прево д’Экзиля.

164

Например, такие книги: Ламбер Анн Терез де. Письма госпожи де Ламберт к ея сыну о праведной чести и к дочери о добродетелях приличных женскому полу. СПб., 1761; Семенов П. Товарищ разумной и замысловатой, или Собрание хороших слов, разумных замыслов, скорых ответов, учтивых насмешек и приятных приключений знатных мужей древняго и нынешняго веков. М., 1787; Бельгард Жан Батист Морван де. Совершенное воспитание детей. Содержащее в себе; молодым знатнаго рода, и шляхетнаго достоинства людям, благопристойные маниры, и приличныя поведении. Со многими к поспешествованию щастия их способными правилами, и нравоучительными разсуждениями. СПб., 1760.

165

Должности женскаго полу: По требованию знатнаго господина, написаны от некоторой женщины / Переведены с немецкаго на российской язык. М., 1760.

166

Некрасов М. Я. Краткое наставление к рисовальной науке в пользу российскаго юношества. [М.], 1760; Вевер Х. Л. Методической опыт. Каким образом можно выучить детей, читать музыку, столь же легко, как и обыкновенное письмо. М., 1773.

167

Например, анонимный роман «Житие и достопамятныя приключения Зелинтовы», «Нравоучительные сказки» Жана Франсуа Мармонтеля, «Капитана Самуилы Брунта путешествие в Каклогалинию или в Землю петухов, а от туда в Месяц» Джонатана Свифта.

168

В библиотеке Степана Лашкевича это переведенные на русский язык: книга Жана-Анри-Самюэля Формея «Краткое понятие о всех науках. Для употребления юношества», а также «Детская книга, или Общия мнения и изъяснение вещей, коим детей обучать должно: Весьма полезное дело для тех, коим воспитание детей вверено».

169

Плохій С. М. Козацький міф. С. 288. Разделяем мнение С. Плохия о том, что изучение среды, в которой возникла «История русов», пребывает в начальной стадии (С. 382).

170

Там же. С. 372.

171

Модзалевський В. З історії книги на Україні // Книгарь. 1918. Січень. Ч. 5. С. 235–238, здесь с. 237.

172

Сулимовский архив. С. 134–135.

173

Стороженки: Фамильный архив. Т. 1. Киев, 1902. С. 179.

174

Посохова Л. Ю. Православные коллегиумы на пересечении культур. С. 232–265.

175

Лубяновский Ф. П. Воспоминания. С. 113–114.

176

О процентном соотношении детей духовенства и других социальных слоев, а также о мотивах получения образования в этих школах подробнее см.: Яременко М. «Академіки» та Академія. Соціальна історія освіти й освіченості в Україні XVIII ст. Харків, 2014. С. 127–225; Посохова Л. Ю. Православные коллегиумы на пересечении культур. С. 266–298.

177

Посохова Л. Ю. Православные коллегиумы на пересечении культур. С. 272–274.

178

Тимковский Е. Ф. Воспоминания о моей жизни // Киевская старина. 1894. № 3. С. 364–381, здесь с. 377.

179

См. подробно об этом: Посохова Л. Ю. Харківський колегіум (ХVІІІ – перша половина ХІХ ст.). Харків, 1999. С. 25–28.

180

Посохова Л. Ю. Православные коллегиумы на пересечении культур. С. 65–66, 255, 304.

181

Письма и отношения по делам Харьковского коллегиума с 1796 по 1806 год (Відділ книжкових пам’яток, цінних видань і рукописів Центральної наукової бібліотеки Харківського національного університету імені В. Н. Каразіна. Зібр. Рукописів. Спр. 182/с 141. Арк. 64).

182

Письмо было опубликовано сначала в оригинале (Лебедев А. С. Харьковский коллегиум как просветительский центр Слободской Украины до учреждения в Харькове университета. М., 1886. С. 91–92), а затем А. Войтковым в переводе на русский язык.

183

Цит. по: Войтков А. Н. Иов Базилевич, епископ Переяславский, и участие его в церковно-политической жизни Польской Украйны (1771–1776) // Труды Киевской духовной академии. 1903. № 6. С. 320–332, здесь с. 324.

184

Д’Аламбер Ж. Записки Христины королевы шведской / С примечаниями г. Д’Аламберта; Переведено с французскаго языка [Михаилом Коваленским]. СПб., 1774.

185

Максимович Г. А. Деятельность Румянцева-Задунайского по управлению Малороссией. Т. 1. Нежин, 1913. С. 123.

186

Винский Г. С. Мое время. Записки. СПб., 1914. С. 14.

187

Это можно наблюдать, например, в воспоминаниях брата Ильи Тимковского, Егора, ставшего дипломатом и писателем: Тимковский Е. Ф. Воспоминания. С. 367.

188

Исследователи неоднократно предпринимали попытки установить количество и проанализировать состав выходцев из украинских земель, учившихся в европейских университетах в XVIII веке. Такие студенты были в Виттенбергском, Гейдельбергском, Кенигсбергском, Лейпцигском, Йенском, Кельнском, Ростокском и других университетах (см. подробнее об этом: Нічик В. М. Києво-Могилянська академія і німецька культура. Київ, 2001. С. 32–37, 136–149, 156). Наиболее полные данные о студентах из Российской империи в немецких университетах см.: Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах ХVІІІ – первой половины ХІХ века. М., 2005. Говоря о выходцах из украинских земель, мы имеем дело не только с представителями самых знатных и богатых семей, хотя, безусловно, это прежде всего были сыновья полковой и сотенной старшины.

189

Шафонский А. Ф. Четыре письма А. Ф. Шафонского к А. С. Сулиме о порядке обучения в Галльской «педагогии» (1794–1797 гг.) // Чтения в Историческом обществе Нестора-летописца. Киев, 1900. Кн. 14. Вып. 2. С. 71–83.

190

Лубяновский Ф. П. Воспоминания. С. 113.

191

Тимковский И. Ф. Мое определение. С. 30; Винский Г. С. Мое время. С. 13–15.

192

О ходе длительного процесса нобилитации и поисках идентичности см.: Плохій С. М. Козацький міф. С. 180–190.

193

Об основных направлениях просветительской критики «латинского» образования» см.: Роджеро М. Воспитание // Ферроне В., Рош Д. (Ред.). Мир Просвещения. Исторический словарь. М., 2003. С. 248–258.

194

Подробнее см.: Посохова Л. Ю. Харківський колегіум. С. 97–100; Маслiйчук В. «Новоприбавочные классы»: спроба світського навчального закладу у Харкові 1765–1775 років // Київська Академія. Київ, 2013. Вип. 11. С. 137–153. В этих классах, согласно инструкции Екатерины II губернатору Евдокиму Щербинину, должны были преподавать французский и немецкий языки, математику и геометрию, рисование, геодезию, инженерное и артиллерийское дело (ПСЗ. Т. XVII (1765–1766). № 12430). Ученики коллегиума могли параллельно посещать «прибавочные классы». Нам удалось отыскать несколько весьма примечательных рукописных переводов с немецкого и французского языков, которые сделали дворянские дети, занимавшиеся в «классах». Выбор произведений был явно обусловлен новыми воспитательными задачами. Например, были переведены «Житие графа Боневала» и «Краткое описание жизни Фридерика Августа, короля Польского та курфюрста Саксонского» (Житие графа Боневала (ОР ГИМ. Собр. Черткова, № 5–4°)); Краткое описание жизни Фридерика Августа, короля Польского и курфюрста Cаксонского (ОР ГИМ. Собр. Черткова, № 183 – 4°)). Особенно яркий пример – перевод с французского, сделанный в 1770 году и названный «Достойный дворянин» (Достойный дворянин (ОР ГИМ. Собр. Черткова, № 182 – 4°)). Этот текст является отрывком из произведения Эразма Роттердамского «Colloquiorum familiarium opus» (книга была переведена на французский и опубликована в Европе). Для перевода был выбран разговор между Гарпалом и Несторием о знатности, а вся работа была посвящена прокурору Слободско-Украинской губернии князю Григорию Ивановичу Вяземскому (среди учеников был его сын). Комментарий князя подтверждает, что переводы имели воспитательную цель, ибо он подчеркнул, что текст призывает задуматься над историей и современным пониманием дворянского достоинства, жизненных ценностей, избранием жизненного пути (Там же. Л. 11 об., 23 об.–24). В 1775 году «новоприбавочные классы» стали самостоятельным учебным заведением, Казенным училищем. Однако оно не получило дальнейшего развития как учебное заведение для дворян в силу ряда причин, в том числе и сохранявшегося высокого авторитета коллегиума. В 1798 году Казенное училище было присоединено к Главному народному училищу, ставшему гимназией в 1805 году. В ходе проведения реформы духовных учебных заведений в Российской империи, начало которой было положено в 1808 году, коллегиумы были преобразованы в духовные семинарии и, таким образом, эта образовательная модель прекратила свое существование (Посохова Л. Ю. Православные коллегиумы на пересечении культур. С. 426–434).

195

Миллер Д. Очерки. С. 26.

196

Подробно о количестве детей украинской шляхты, учившихся в Московском университете: Феофанов А. М. Студенчество Московского университета XVIII – первой четверти XIX века. М., 2011. С. 46–58; Феофанов А. Воспитанники Киево-Могилянской академии в Московском университете второй половины XVIII – первой четверти XIX века // Київська Академія. Київ, 2013. Вип. 11. С. 99–108.

197

Депутатские наказы и всеподданнейшие челобитья от шляхетства Малороссийской губернии // Сборник Русского исторического общества. СПб., 1889. Т. 68. С. 127–248; Депутатские наказы и всеподданнейшие челобитья от дворян Слободской Украинской губернии // Сборник Русского исторического общества. СПб., 1889. Т. 68. С. 249–324.

198

Різніченко В. Проект Українського університету в Батурині: сторінка з історії просвітніх заходів останнього Гетьмана України. Київ, 1916; Миловидов Л. Проекти університету у Києві у другій половині XVIIІ в. // Київські збірники історії й археології, побуту й мистецтва. Київ, 1930. Зб. 1. С. 295–306.

199

Депутатские наказы и всеподданнейшие челобитья от шляхетства Малороссийской губернии. С. 137.

200

Там же. С. 137, 151, 236–237.

201

Депутатские наказы и всеподданнейшие челобитья от дворян Слободской Украинской губернии. С. 276.

202

Когут З. Коріння ідентичності. С. 34–36.

203

ПСЗ РИ. І. Т. ХХІІ (1784–1788). № 16315.

204

Миловидов Л. Проекти вищої школи на Чернігівщині (1760–1803 рр.) // Записки Чернігівського наукового товариства. Т. 1. Праці історико-краєзнавчої секції. Чернігів, 1931. С. 65–89, здесь с. 84.

205

Записка господам депутатам, избранным от дворян Малороссийской губернии // Чтения в обществе истории и древностей российских. 1865. Кн. 1. С. 193–199, здесь с. 199; Записка 1801 г. о нуждах малороссийского дворянства // Киевская старина. 1890. № 8. С. 310–316, здесь с. 315–316.

206

О начальной стадии основания Харьковского университета существует обширная литература. См., например: Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 2. Становление системы университетского образования в России в первые десятилетия ХІХ века. М., 2002. С. 274–377.

207

О положении дворян в то время см.: Mérei G., Vörös K. (Eds.). Magyarország története 1790–1848 (История Венгрии, 1790–1848). Budapest, 1980. P. 485–507.

208

Magyarország története 1790–1848. P. 486, 491.

209

См.: Katus L. Multinational Hungary in the Light of Statistics // Glatz F. (Ed.). Ethnicity and Society in Hungary. Etudes historiques hongroises. Budapest, 1990. P. 111–130. По имеющимся оценкам, на 1773 год 39,3 процента жителей королевства были носителями венгерского языка. Соотношение оставалось таким же в 1840 году, но, при исключении Хорватии, вырастало до 42 процентов. В 1850 году носители венгерского языка составляли 42,3 процента гражданского населения.

210

См.: Varga J. A Nagyváradi Jogakadémia (1780–1848) (Юридическая академия в Надьвараде, 1780–1848 годы). Budapest, 2006. P. 6. См. также: Novák V. M. A Pozsonyi Jogakadémia hallgatósága, 1777–1849 (Студенты Пожшонской Юридической академии, 1777–1849 годы). Budapest, 2007. Р. 6–7.

211

Краткое изложение истории университета и вообще организации высшего образования в стране содержится в: Hét évszázad Magyar egyetemei és főiskolái (Семь веков венгерских университетов и академий высшего образования). Budapest, 1994. Р. 118–133.

212

Превратностям судьбы первого венгерского университета посвящен ряд публикаций. Новейшее исследование на эту тему см.: Az Eötvös Lóránd Tudományegyetem története 1635–2002 (История университета Лоранд Эётвёш, 1635–2002 годы). Budapest: Elte Eötvös Kiadó, 2003.

213

Novák V. M. A pozsonyi jogakadémia hallgatósága. Р. 40.

214

Varga J. A kolozsvári királyi líceum hallgatósága 1784–1848 (Студенты королевского лицея в Колошваре, 1784–1848 годы). Budapest, 2000. Р. 46.

215

Varga J. A nagyvárady jogakadémia (1780–1848) és a püspöki szeminárium (1741–1848) hallgatósága (Студенты Юридической академии в Надьвараде, 1780–1848 годы, и Епископальной семинарии, 1741–1848 годы). Budapest, 2006. Р. 27, 29.

216

Обзор образовательной системы XVIII века содержится в кн.: Kosáry D. Művelődés a XVIII. századi Magyarországon (Культура Венгрии XVIII века). Budapest, 1996. Р. 100–128.

217

В XVIII веке существовало лишь два православных коллегиума, и их число выросло до трех лишь к 1848 году. См.: Mészáros I. Középszintű iskoláink kronológiája és topográfiája 996–1948 (Хронология и топография наших средних школ с 996 по 1948 год). Budapest, 1988. Р. 291–292.

218

См.: Mészáros I. Középszintű iskoláink kronológiája és topográfiája. P. 73.

219

См.: Nagy P. T. Utak felfelé. Oktatás és társadalmi mobilitás a 19–20. századi Magyarországon (Дороги наверх. Образование и социальная мобильность в Венгрии XIX–XX веков). Budapest, 2010. Р. 133–134.

220

Все наши количественные данные, приводящиеся ниже в статистических таблицах, получены на основе публикаций Ласло Сеги и его команды. См. в особенности: Szögi L. Magyarországi diákok a Habsburg Birodalom egyetemein. Vol. I. 1790–1850 (Студенты из Венгрии в университетах Габсбургской империи. Т. I. 1790–1850 годы). Budapest; Szeged, 1994; Idem. Ungarländische Studenten an den Deutschen Universitäten und Hochschulen 1789–1919. Budapest, 2001. См. также: Tar A. Ungarländische Studenten an den Deutschen Universitäten und Hochschulen, 1694–1789. Budapest, 2004; Vajda J. Magyarországi diákok a Habsburg Birodalom kisebb egyetemein és akadémiáin 1560–1789 (Студенты из Венгрии в менее крупных университетах и академиях Габсбургской империи). Budapest, 2004.

221

Результаты просопографического исследования.

222

Данные исследования по личным делам студентов Пештского медицинского факультета, находящимся в Университетских архивах Будапешта.

223

Тот же источник.

224

На 1850 год доля немцев в населении королевства составляла 11,5 процента, доля евреев – 2,9 процента. См.: Katus L. Multinational Hungary. Р. 118.

225

Это видно и в более поздние периоды, хотя после политического компромисса 1867 года, когда страна вернула себе внутреннюю автономию, лингвистическая ассимиляция меньшинств ускорилась. В 1850–1919 годах школьники-евреи, а также школьники с немецкими фамилиями достигали намного больших успехов в немецком языке и литературе, чем в других школьных предметах. См. на этот счет мое недавнее исследование: Karady V. Les inégalités ethniques et confessionnelles dans les performances scolaires des bacheliers en Hongrie (1851–1918) // Histoire et mesure. 2014. Vol. 1. P. 167–193.

226

См.: Katus L. Multinational Hungary. В 1773 году немецкоговорящие поселения составляли всего 7,1 процента. В 1840 году немцы и евреи совокупно составляли 12 процентов населения во всем королевстве, 13,3 процента в собственно венгерских землях и в Трансильвании. В 1850 году доля этих групп среди населения венгерских земель (без Хорватии и Трансильвании) составляла 15,1 процента.

227

Второй Ratio educationis, изданный в 1806 году, даже не предусматривал включение в учебный план современных иностранных языков. См.: Mészáros I. Középszintű iskoláink kronológiája és topográfiája. Р. 59.

228

Это наблюдалось и позднее, вплоть до падения Двуединой монархии в 1919 году, и даже после этого, как я показал в других своих работах. См.: Karady V. La noblesse estudiantine de Hongrie pendant le long 19e siècle: pérégrinations à l’étranger et choix d’études // Gheorghiu M. D., Gruson P., Rocha D. (Dir.). Parcours d’une sociologue, figures d’un engagement. De la sociologie des élites à la transmission des savoirs. Hommage à Monique de Saint-Martin. Iaşi, 2009. P. 120–132; Idem. The failed educational conversion of the Hungarian nobility (as exemplified by studies abroad) // Ethnic and Denominational Inequalities and Conflicts in Elites and Elite Training in Modern Central Europe. Budapest, 2012. P. 252–276. http://mek.oszk.hu/10900/10980. Последнее посещение: 25.08.2017.

229

Polányi K. Origins of Our Time: The Great Transformation. London, 1945.

230

См.: Janos A. C. The Politics of Backwardness in Hungary, 1825–1945. Princeton, 1982. Р. 137–138.

231

Предварительно эти данные анализируются в моих обзорных работах по периоду до 1919 года, охватывающих базовые сведения об учащихся около 65 высших учебных заведений, действовавших в стране в это время: Karady V. Les Allemands dans l’intelligentsia moderne émergeante en Hongrie à l’époque de la Double Monarchie // Austriaca. 2012. № 1. Р. 193–221; Idem. Behind the facade of the Liberal State: ethnic and religious inequalities of elite education in Dualist Hungary // Homályzónák/Zones d’hombre, Mélanges offerts au 80e anniversaire de Charles Kecskeméti. Paris, 2013. Р. 212–219.

232

Интерес представляют следующие работы о поступательном создании итальянской идентичности и институтов: Galli della Loggia E. L’identità italiana. Bologna, 1998; Barberis W. Il bisogno di patria. Torino, 2010; Patriarca S. Italian Vices. Nation and Character from the Risorgimento to the Republic. Cambridge; New York, 2011; Macry P. Unità a Mezzogiorno. Come l’Italia ha messo assieme i pezzi. Bologna, 2012; Crolli borbonici. Roma, 2014 (=Meridiana: Rivista di Storia E Scienze Sociali. Vol. 81. 2014).

233

Обширный материал об этом см. в работе: Fiorelli V. (Еd.). La nazione tra i banchi. Il contributo della scuola alla formazione degli italiani tra Otto e Novecento. Soveria Mannelli, 2012.

234

См.: Imprenti F. Il municipalismo femminile in età liberale. Soveria Mannelli, 2012; Marmo M. Dalla carità di antico regime alla disciplina italiana e cristiana dei poveri // ASPN. Vol. 130. 2012. Р. 137–159.

235

Об итальянской аристократии см.: Soldani S. Élite nobiliari in cerca di futuro. A proposito de La rivolta del patriziato di Thomas Kroll // Passato e presente. Vol. 68. 2006. Р. 13–34; Casella L. Patriziati. Una categoria in disuso? // Fantoni M., Quondam A. (Еds.). Le parole che noi usiamo. Categorie storiografiche e interpretative dell’Europa moderna. Roma, 2008. Р. 133–148. О Неаполе см.: Montroni G. Gli uomini del re. La nobiltà napoletana nell’Ottocento. Catanzaro, 1996; Macry P. Ottocento. Famiglia, élites e patrimoni a Napoli. Bologna, 2002; Galasso G. Il Regno di Napoli. Il Mezzogiorno borbonico e risorgimentale (1815–1860). Torino, 2007 (Galasso G. (Ed.). Storia d’Italia. Vol. XV. T. V.)

236

Несмотря на то что здесь не совсем уместно приводить библиографию по вопросам общественной деятельности женщин в Новое время, а также истории благотворительности и бедности, следующие работы о Неаполе XIX века могут оказаться полезными: Valenzi L. Poveri, ospizi e potere a Napoli (XVIII–XIX sec.). Milano, 1995; Salvemini R. Tra necessità e quotidianità: la gestione della povertà a Napoli nell’Ottocento preunitario // Proposte e ricerche. Vol. 73. 2014. Р. 153–166.

237

См.: Scaglia E. Manuale per le amministrazioni di beneficenza ossia la legge 3 agosto 1862 ed il regolamento 27 successivo novembre sulle opere pie. Torino, 1863. Пересмотр законодательства в 1890 году изменил расстановку сил на периферии посредством назначения prefetti («префектов») для управления благотворительными обществами. См. документы: ASNa. Prefettura di Napoli. Opere pie. I e II serie. B. 41. По этой теме см.: Mommsen W. J., Mock W. (Еds.). The Emergence of the Welfare State in Britain and Germany, 1850–1950. London, 1981; Blais M. C. La solidarité. Histoire d’une idée. Paris, 2007.

238

В Specchietto di tutte le opere pie della provincia di Napoli указаны религиозные братства, приюты, monti (своего рода организационные светские фонды) и больницы.

239

Porciani I., Ginsborg P. (Еds.). Famiglia e nazione nel lungo Ottocento // Passato e presente. Vol. 57. 2002. P. 9–39.

240

Giornale officiale di Napoli. 31 декабря 1860 г. Р. 406.

241

См.: Ravaschieri Filangieri Fieschi Т. Storia della carità napoletana. Vols. 1–4. Napoli, 1875–1879; Eadem. Come nacque il mio ospedale. Napoli, 1903. О Терезе Филанджьери см.: Guidi L. Teresa Filangieri Ravaschieri Fieschi, filantropa // Il Risorgimento invisibile. Patriote del Mezzogiorno d’Italia. Napoli, 2011. P. 85–86. О приписке школ к религиозным орденам во времена Бурбонов речь пойдет ниже.

242

О Ферруччи см.: Chiari Allegretti G. L’educazione nazionale nella vita e negli scritti di Caterina Franceschi Ferrucci. Firenze, 1932.

243

Об этом см.: Mori M. T. Salotti. La sociabilità delle élites nell’Italia dell’Ottocento. Roma, 2000; Craveri B. La civiltà della conversazione. Milano, 2001.

244

Мемуарные источники: Dalbono C. T. Vizi e virtù d’illustri famiglie. Napoli, 1874; Ayala M. D’. Memorie di Mariano d’Ayala e del suo tempo (1808–1877) scritte dal figlio Michelangelo. Napoli, 1880; Cesare R. De. La fine di un Regno. Città di Castello, 1895; Diario di Louise Dentice. Napoli, aprile 1863 – agosto 1864 (Дневник Луизы Дентиче. Неаполь, апрель 1863 – август 1864 г.) // ASPN. 121. 2003. F. 462–576.

245

См.: Dawes B. British merchants in Naples 1820–1880. Napoli, 1991; Meriggi M. Genere e salotti nella Napoli preunitaria // Betri M. L., Brambilla E. (Еds.). Salotti e ruoli femminili in Italia tra fine Seicento e primo Novecento. Venezia, 2004. Р. 311–32; Caglioti D. L. Extraterritorialità, liberalismo e filantropia: i salotti delle straniere a Napoli nell’Ottocento // Ibid. P. 365–380; Rovinello M. Cittadini senza nazione. Migranti francesi a Napoli (1793–1860). Firenze, 2009. Иная концепция представлена в работе: Guidi L. Percorsi femminili e relazioni di genere nel Sud risorgimentale // Macry P. (Еd.). Quando crolla lo Stato. Napoli, 2003. Р. 259–301.

246

См.: Rao A. M. Il sapere velato. L’educazione delle donne nel dibattito italiano di fine Settecento // Milano A. (Еd.). Misoginia. La donna vista e malvista nella cultura occidentale. Roma, 1992. Р. 243–310. См. также об этом: Zazo A. L’istruzione pubblica e privata nel napoletano (1767–1860). Città di Castello, 1927; Corbi E. L’istruzione pubblica e privata nel Napoletano tra il 1830 e il 1860 // Scheria. Rivista del Circolo G. Sadoul di Ischia e dell’Istituto Italiano per gli Studi Filosofici. Vol. IV. 1994. № 9. Р. 5–31; Lupo S. Tra le provvide cure di Sua Maestà. Stato e scuola nel Mezzogiorno tra Settecento e Ottocento. Bologna, 2005; Tanturri A. Dal precettorato alle scuole private. Il caso del Mezzogiorno sette-ottocentesco // Annali di storia dell’educazione. Vol. 20. 2013. Р. 187–199.

247

Об интеллектуальной жизни в монастырях см.: Pomata G., Zarri G. (Еds.). I monasteri femminili come centri di cultura fra Rinascimento e Barocco. Roma, 2005.

248

См. свидетельства об этом: Gargano A. Numeri in dubbio. Scuola pubblica e scuola privata nell’Italia Meridionale attraverso l’inedita inchiesta del 1861 // Bianchi A. (Еd.). L’istruzione in Italia tra Sette e Ottocento: Lombardia, Veneto, Umbria. Brescia, 2007. Р. 761–800.

249

Описание кабинета см.: Les bonnes soeurs. Drame. Рукопись хранится в архиве: SOB. Pignatelli. B. 2. «Результаты по итогам учебного года» маркизы Бивонской от 7 июля 1853 года см.: Squarci di lettere dall’anno 1848 al 1867. B. 9. Fasc. 1.

250

Prévot J. La Première Institutrice de France: Madame de Maintenon. Paris, 1981; Jacquemin H. Livres et jeunes filles nobles à Saint-Cyr (1686–1793). Angers, 2007.

251

Так согласно уставу приюта Educandato Isabella di Borbone от 28 сентября 1829 года.

252

Casa d’Aversa, основанный в 1807 году, и Casa Carolina, управляемый мадам де Сулагр (M-me de Soulagre) и Джузеппе Капечелатро (Giuseppe Capecelatro), превратились в Royal Educandato dei Miracoli, где работали французы. См. документы: Archivio di Stato di Napoli, Ministero Pubblica Istruzione, busta 112–137 I e busta 689–701 I: Statuto; Statuto della Reale Casa di educazione delle Donzelle ben nate (Napoli, 1822) // Ibid. B. 689–701 I; Ceci G. I Reali Educandati napoletani. Trani, 1900; Lutzenberber M. de. I Reali Educandati di Napoli. Napoli, 2012. Ср.: Giuliacci L. I collegi femminili di fondazione napoleonica nel Regno Italico // Bianchi A. (Еd.). L’istruzione in Italia tra Sette e Ottocento. Р. 551–567.

253

Statuto della Casa d’Educazione delle donzelle eretta nel soppresso monastero di S. Francesco delle Monache della Città di Napoli. Napoli, 1818. Директором второго Educandato была Розалиа д’Арбюэ (Rosalia d’Arbuet), француженка из мелкого дворянства, вышедшая замуж за неаполитанского музыканта Габриэля Прота (Gabriele Prota). См. о ней: Adone P. Elogio della signora Rosalia Prota. Napoli, 1830.

254

Аделаида родилась 10 января 1843 года в Неаполе и скончалась там же в 1932 году. Свадьба состоялась в 1867 году. См. о ней: Fiorelli V. Una scuola per le italiane. Adelaide del Balzo Pignatelli e il progetto di educazione per le donne moderne // Bruni E. (Еd.). Le donne che hanno fatto l’Italia. Roma, 2011. Р. 87–91.

255

Тема одворянивания в Испанской империи хорошо разработана в современной историографии; исходя из этого, здесь приводится ссылка лишь на некоторые из исследований: Yun Casalilla B. (Еd.). Las redes del Imperio. Élites sociales en la articulación de la Monarquía hispánica, 1492–1714. Madrid, 2009; Johnson C. H. [et al.]. Transregional and transnational families in Europe and beyond. Experiences since the middle ages. Oxford, 2011.

256

Родословную семьи см.: Cadenas y Vicent V. de. Extracto de los expedientes de la Orden de Carlos 3°, 1771–1847. Madrid, 1983. V. Р. 10–13. О Бернардо, правителе Мексики в 1785 году, см.: Orozco Linares F. Gobernantes de México. Città del Messico, 1985; а также: Enciclopedia de México. Mexico City, 1987; Walton Caughey J. Bernardo de Gálvez in Louisiana, 1776–1783. Gretna, 1998. См. также: Herzog T. Conquista o integración. Los debates entorno a la inserción territorial (Madrid – México, siglo XVIII) // Bertrand M., Planas N. (Еds.). Les sociétés de frontière de la Méditerrannée à l’Atlantique (XVIe—XVIIIe siècle). Madrid, 2011. Р. 149–164.

257

Матильда Гальвес унаследовала титул маркизы де ля Сонора, который передала затем старшей дочери Паулине. Она скончалась в 1840 году в Малаге, где управляла семейным бизнесом. Документы о ней: SOB. Pignatelli. Cassetta Capece Minutolo. B. 2/1.

258

В историографии уже доказана важность семейных архивов как источников для изучения изменений в социальных связях элит в Европе Нового времени. Упомяну лишь некоторые работы: Chartier R. (Еd.). La correspondance. Les usages de la lettre au XIXe siècle. Paris, 1991; Zarri G. (Еd.). Per lettera. La scrittura epistolare femminile tra archivio e tipografia secoli XV–XVII. Roma, 1999; Angarano M. Sorelle, (non) madri, nipoti tra pietas cristiana e passione risorgimentale // Guidi L. (Еd.). Scritture femminili e storia. Napoli, 2004. Р. 191–237; Borello B. Il posto di ciascuno. Fratelli, sorelle e fratellanze (XVI–XIX secolo). Roma, 2016.

259

В этом семейном архиве хранится множество рукописных материалов, подготовленных тетушкой Аделаидой для своей племянницы, а также те, по которым сестры Капече Минутоло учились в 1830‐х годах. Об этом идет речь в письме от 1853 года: «Бедный учитель, который сломал голову над тем, как учить, […] провел Бог знает сколько бессонных ночей, составляя разнообразные задания по географии, истории, арифметике». См.: SOB. Pignatelli. B. 9. Fasc. 1.

260

Поскольку французский язык был лишен всякой функциональности, в более позднем проекте княгини Пиньятелли английскому был придан статус языка профессионального образования.

261

Письмо опубликовано в издании: L’Istituto Suor Orsola Benincasa nel primo anno di sua vita nova. Napoli, 1902. Р. XIX.

262

Капече Минутоло установили отношения со многими представителями дипломатического корпуса Неаполя. Паулина де ля Фероннэ (Paolina de la Feronnays), жена английского дипломата Августа Крэйвена (August Craven), описала это сообщество так: «Их вилла располагалась недалеко от Неаполя […] раз или два в неделю все общество Неаполя, которое в то время было самым блистательным во всей Италии, собиралось там». См.: Adélaïde Capece Minutolo. Paris, 1869. Р. 70; Filangieri Ravaschieri Fieschi T. Paolina Craven e la sua famiglia. Napoli, 1892; Guidi L. La «Passione governata dalla virtù»: benefattrici nella Napoli ottocentesca // Ferrante L., Palazzi M., Pomata G. (Еds.). Ragnatele di rapporti. Patronage e reti di relazione nella storia delle donne. Torino, 1988. Р. 148–165; Brambilla E., Arcangeli L., Levati S. (Еds.). Sociabilità e relazioni femminili nell’Europa moderna. Milano, 2013.

263

«Дорогой граф [дипломат из Пьемонта], я ничего не понимаю в политике, но я всегда знала, что Король Неаполя должен стать важной фигурой в Италии […], чтобы противостоять возрастающему влиянию Карла Альберта […]. Я знаю, что пьемонтцы не пойдут на завоевание нас, но нам было необходимо стать великими здесь в той же степени, в какой он способствовал своему возвеличиванию там». См. письмо Аделаиды к Паулине, написанное в 1849 году, а также ее письмо к крестнице: «Во времена каких потрясений мы живем! Все поставлено на кон: чувства и воображение, симпатии, долг […] и все это с обеих сторон». См.: SOB. Pignatelli. B. 9. Fasc. 2. F. 74–75. О двух тенденциях в историографических исследованиях см.: Banti A. M. Nel nome dell’Italia. Il Risorgimento nelle testimonianze, nei documenti e nelle immagini. Roma-Bari, 2010; Musi A. La nazione napoletana prima della nazione italiana // Benedictis A. De, Fosi I., Mannori L. (Еds.). Nazioni d’Italia. Identità politiche e appartenenze regionali fra Settecento e Ottocento. Roma, 2012. Р. 75–89.

264

L’Instituto Suor Orsola Benincasa. 1895–1995. Napoli, 1995; Trama L. Un’Opera Pia nell’Italia unita. Il Suor Orsola Benincasa dall’Unità alla nascita del Magistero. Napoli, 2000; Fiorelli V. Una santa della città. Suor Orsola Benincasa e la devozione napoletana tra Cinquecento e Seicento. Napoli, 2001; Musella L. Individui, amici, clienti. Relazioni personali e circuiti politici in Italia meridionale tra Otto e Novecento. Bologna, 1994.

265

Statuto organico del Ritiro di Suor Orsola Benincasa. Napoli, 1870. Учителя, многие из которых перешли из Royal Educandati, где княгиня в 1875 году стала инспектором (SOB. Arch. Riservato. B. a1/12), обучали 200 учениц основам итальянского языка и математики, священной истории и катехизису. См.: SOB. Archivio. Arch. Scol. B. 3. 1876. Пальяра, получившая воспитание в школе Джулии Салис-Швабе (Julia Salis-Schwabe) по системе Фридриха Фрёбеля, была единственной женщиной в Неаполе, носившей форму английских суфражисток. См.: Russo A. Nel desiderio delle tue care nuove: scritture private e relazioni di genere nell’Ottocento risorgimentale. Milano, 2006. Тема настоящей статьи не предполагает изучения участия в политике женщин, принадлежавших к Женской федерации Неаполя, основанной княгиней в 1908 году, однако интересно отметить ее элитарный феминизм и высокое социальное положение участниц: Calvano I. (Еd.). Documenti sulla Federazione Femminile Napoletana // Annali. Istituto Suor Orsola Benincasa. 1997–1998. Р. 109–142.

266

Registro delle ispettrici княгини – ее деловой журнал, в котором она фиксировала всю свою деятельность: от управления персоналом и контроля за качеством преподавания до черновиков важных писем, касавшихся изгнания монахинь. См.: SOB. Pignatelli. В. 15/b. Являясь почетной инспектрисой с 1891 года, она стала управляющей школой Suor Orsola в декабре 1895 года, а затем, в 1901 году, и ее директрисой. Мария Антоньетта Пальяра, назначенная 3 ноября 1890 года начальствовать над детским садом, год спустя стала директрисой пансиона. См.: Amministrazione del Ritiro di Suor Orsola Benincasa. Notamento dei visitatori // SOB. Archivio. Corr. Uff. B. 5. Fasc. 3. F. 89–90. В 1864 году при содействии королевы Институт был официально приравнен к государственной школе.

267

Aimo P. Stato e poteri locali in Italia. Dal 1848 a oggi. Roma, 2010. Документы, касающиеся князя Пиньятелли, см.: SOB. Arch. Riservato. B. A 1. F. 4–8.

268

О филантропической деятельности и масонском влиянии на салон королевы Маргариты см.: Roux O. La prima regina d’Italia nella vita privata, nella vita del paese, nelle lettere e nelle arti. Milano, 1901; Fiorentino C. M. La corte dei Savoia (1849–1900). Bologna, 2008. О масонстве в городах Италии XVIII века см.: Sessa D. La Massoneria durante il Risorgimento italiano nell’Italia meridionale. Napoli, 1950; Ferrone V. La massoneria settecentesca in Piemonte e nel Regno di Napoli. Vieusseux. Vol. 4. 1991. № 11. Р. 103–130. Об участии женщин см.: Scaraffia L., Isastia A. M. Donne ottimiste. Femminismo e associazioni borghesi nell’Otto e Novecento. Bologna, 2012.

269

В этой цитате в полной мере отразились размышления не только об отношении к обучению учеников в новой всесторонней системе образования, но также о необходимости учителям уметь применять эти новаторские педагогические методики. См. выдержку из письма госпожи Пиньятелли к министру народного просвещения (1899 год): SOB. Arch. Riservato. 60/5. Filangieri G. Il museo Artistico-Industriale di Napoli. Relazione di Gaetano Filangieri Principe di Satriano con una ministeriale e lo statuto. Napoli, 1879; Arbace L. Il Museo Artistico Industriale di Napoli. Napoli, 1998. В 1895 году существовали мастерские шитья (96 учениц), вышивания (46), кройки и пошива одежды (42), изготовления искусственных цветов (20). См.: Agenda 1895; SOB. Pignatelli. Cassetta metallica. Sc. d.

270

«На мой взгляд, женское предназначение состоит преимущественно в пробуждении и смягчении душевных порывов, и при этом женщина еще может и обучать. Однако ее дух, ее мышление надо старательно обрабатывать, точь-в-точь как плодородную почву […] все уголки ее духовного и интеллектуального сознания должны быть подвержены этой глубокой обработке, если от нее ожидают выполнения ее семейных и общественных обязанностей». См.: Balzo Pignatelli A. del. Per un istituto di magistero superiore // La Nuova Antologia. Vol. CXXXII. Serie V. 1907. Р. 664.

271

Курс обучения включал в себя год в детском саду по системе Фридриха Фрёбеля, пять лет начальной школы, два года в подготовительной школе и три года подготовки к педагогической деятельности. Институт получил государственное признание по королевскому указу от 15 мая 1901 года: Istituto Normale Pareggiato Suor Orsola Benincasa. Nuovo ordinamento. Napoli, 1895; Scuola di lavoro manuale educativo. Regolamento. Napoli, 1896.

272

Письма хранятся в фонде: SOB. Pignatelli. Fasc. 33. B. 1 (1890–1900). Craveri B. Adelaide del Balzo, Maria Antonietta Pagliara, Erminia Capocelli. Tre generazioni di donne al servizio di un ideale // Le savoir sur la falaise. Milano, 2013. Р. 20–29.

273

SOB. Carte Pignatelli; зд. цит. по: D’Alessandro L. L’educazione alla libertà e al Risorgimento nelle lettere di Adelaide del Balzo // L’Istituto Suor Orsola Benincasa, 1865–2005. Napoli, 2005. Р. 186.

274

См.: Musiani E. Faire une nation. Les Italiens et l’unité (XIXe—XXIe siècle). Paris, 2018.

275

См.: Fiorelli V. L’Università Suor Orsola Benincasa // De Seta C. (Ed.). La rete dei saperinelle università napoletane da Federico II al duemila. Napoli, 2018. Vol. 1. P. 137–151.

276

Я выражаю благодарность Иларии Карлини (Ilaria Carlini), прочитавшей мой текст и давшей мне ряд ценных советов.

277

См.: Bitton D. The French nobility in crisis, 1560–1640. Stanford, 1969, в частности p. 27–52; Schalk E. From Valor to Pedigree, Ideas of Nobility in France in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Princeton, 1986, особ. см. p. 145–146, 174–175; Motley M. E. Becoming a French Aristocrat, the Education of the Court Nobility, 1580–1715. Princeton, 1990, зд. см. p. 1–8. О представлении о дворянстве как социальной группе, которой чуждо образование, см., например: Huseman W. H. François de La Noue, la dignité de l’homme et l’institution des enfants nobles: contribution à l’étude de l’humanisme protestant // Bibliothèque d’Humanisme et Renaissance. 1980. № 42. P. 7–26, особ. см. p. 7, 11–12, 14; Schalk Е. From Valor to Pedigree. P. 174.

278

В учебных программах коллегиумов (collèges) середины XVIII века французский язык встречался по-прежнему редко; с другой стороны, национальным языкам (французскому и другим современным европейским языкам) уделялось особое внимание в военных школах. См.: Brockliss L. W. French Higher Education in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. A Cultural History. Oxford, 1987. P. 27, 31–32; Caravolas J. A. Histoire de la didactique des langues au siècle des Lumières. Montréal; Tübingen, 2001. P. 275–277; Chervel A. Histoire de l’enseignement du français du XVIIe au XXe siècle. Paris, 2008. P. 43–49, 239–245, 495.

279

О «монополии» латыни как основного предмета в школах и языка обучения в университетах см.: Waquet F. Le latin ou l’empire d’un signe, XVIe—XXe siècle. Paris, 1998, особ. p. 18–23; характеристику «ученой латыни» и уровня владения языком, которого достигали ученики, см.: Ibid. P. 151–157, 160–161. См. также: Brockliss L. W. B. French Higher Education. P. 120; Besse H. Les techniques de traduction dans l’étude des langues au XVIIIe siècle // Documents pour l’histoire du français langue étrangère ou seconde. 1991. № 8. P. 77–95, особ. см. p. 77–78; Chervel A. Histoire de l’enseignement. P. 33–40.

280

Brockliss L. W. French Higher Education. P. 26–32; Caravolas J. A. Histoire de la didactique. P. 90; Chervel A. Histoire de l’enseignement. P. 45–46, 180. О частных пансионах в России XVIII века и роли, которую играло в них изучение современных языков, см.: Rjéoutski V. Les écoles étrangères dans la société russe à l’époque des Lumières // Cahiers du monde russe. 2005. Vol. 46. № 3. P. 473–527; о других европейских странах (в частности, о Польше, Голландии и Швеции) см.: Ibid. P. 475–478. Об изучении и использовании современных языков в контексте торговли и военного дела см., например: Loonen P. L. M. For to Learne to Buye and Sell. Learning English in the Low Dutch Area between 1500 and 1800. A Critical Survey. Amsterdam; Maarssen, 1991; Glück H., Häberlein M. (Hrsg.). Militär und Mehrsprachigkeit im neuzeitlichen Europa. Wiesbaden, 2014.

281

Chervel А. Histoire de l’enseignement. P. 43–44. В Италии раннего Нового времени иностранные языки преподавались в seminaria nobilium, специальных школах-интернатах для дворян, существовавших при некоторых иезуитских коллегиумах. См.: Brizzi G. P. La formazione della classe dirigente nel Sei-Settecento: i seminaria nobilium nell’Italia centro-settentrionale. Bologna, 1976.

282

Berti M. L’arte d’insegnare la lingua francese per mezzo dell’italiana o vero la lingua italiana per mezzo della francese / L’art d’enseigner la langue françoise par le moyen de l’italienne ou la langue italienne par la françoise. Fiorenza, 1677. S.p.

283

Richany Ch.P. de. Grammatica francese-italiana, composta per uso degl’illustrissimi signori convittori del collegio de’ nobili di Parma […]. Parma, 1681. P. 18: «[…] comme un jeu qui Nous donne du plaisir, & non pas comme une Science qui demande toute notre aplication [sic]».

284

Antonini A. Grammaire italienne à l’usage des dames […]. Paris, 1728. S.p. См. также: Pellandra C. Enseigner le français en Emilie aux XVIIe et XVIIIe siècles // Eadem, Vineis E. (Eds.). Grammatiche, grammatici, grammatisti. Per una storia dell’insegnamento delle lingue in Italia dal Cinquecento al Settecento. Pisa, 1989. P. 11–34, особ. см. p. 18.

285

Hale J. R. The Military Education of the Officer Class in Early Modern Europe // Clough C. H. (Ed.). Cultural Aspects of the Italian Renaissance. Manchester; New York, 1976. P. 440–461, особ. см. p. 447–448; Dewald J. Aristocratic Experience and the Origins of Modern Culture. France, 1570–1715. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1993. P. 46, 53–58. О переводах военных книг c латыни на английский см.: Lawrence D. R. The Complete Soldier: Military Books and Military Culture in Early Stuart England, 1603–1645. Leiden, 2009. P. 44–45. Начиная с XVII века большинство работ, посвященных «фортификации» и другим благородным дисциплинам, писали и читали по-французски. См. об. этом, например: Pellandra С. Enseigner le français en Italie. P. 26.

286

См., например: Waquet F. Le latin. P. 250; Mandich A. M. Langue universelle ou langues nationales? Une étude des guides de voyages publiés entre 1600 et 1850 // Documents pour l’histoire du français langue étrangère ou seconde. 1996. № 18. P. 387–396, особ. см. p. 392.

287

Среди работ, полностью или частично посвященных истории и изучению национальных языков в Новое время во Франции и Европе, см., например: Lambley K. The Teaching and Cultivation of the French Language in England during Tudor and Stuart Times. Manchester, 1920; Brunot F. Histoire de la langue française, des origines à 1900. Paris, 1934, особ. см. т. III и т. IV; Howatt A. P. R. A History of English Language Teaching. Oxford, 1985; Caravolas J. A. Histoire de la didactique; Zuili M., Baddeley S. (Eds.). Les langues étrangères en Europe: apprentissages et pratiques, 1450–1720. Paris, 2012; Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Eds.). Le précepteur francophone en Europe: XVIIe—XIXe siècles. Paris, 2013; Glück H. Die Fremdsprache Deutsch im Zeitalter der Aufklärung, der Klassik und der Romantik. Grundzüge der deutschen Sprachgeschichte in Europa. Wiesbaden, 2013. О печатных грамматиках французского и итальянского языков см., например: Bingen N. (Ed.). Le maître italien (1510–1660). Bibliographie des ouvrages d’enseignement de la langue italienne destinés au public de langue française […]. Bruxelles, 1987; Minerva N., Pellandra C. (Eds.). Insegnare il francese in Italia. Repertorio analitico di manuali pubblicati dal 1625 al 1860. Bologna, 1997. См. также: Chervel А. Histoire de l’enseignement. P. 136–138.

288

См.: Waquet F. Le latin. P. 20, 160, 174–175.

289

См.: Bruschi A. Au-delà du collège: un nouveau rôle pour le vernaculaire dans les projets d’académies pour la noblesse (France, 1577–1640) // Paoli M. P. (Ed.). Saperi a confronto nell’Europa dei secoli XIII–XIX. Pisa, 2009. P. 137–148.

290

О дворянских академиях во Франции см.: Schalk Е. From Valor to Pedigree. Р. 174–201; Doucet C. Les académies d’art équestre dans la France d’Ancien Régime. Paris, 2007; Boutier J. L’académie de Lunéville-Nancy. Education nobiliaire et culture équestre dans la Lorraine ducale (1699–1737) // Franchet d’Espèrey P. (Ed.). Lunéville, la cité cavalière par excellence. Perspectives cavalières du siècle des Lumières au XXe siècle. Paris, 2007. P. 81–95; Idem. Institutions royales et références italiennes: l’académie pour l’éducation de la noblesse à Aix-en-Provence au début du XVIIe siècle // Provence historique. 2008. № 231. P. 3–17; Bruschi A. Un’educazione enciclopedica per la nobiltà? L’accademia di Pluvinel, René de Menou e la Harengue di Jacques Bourgoing // Studi Francesi. 2008. № 154. P. 3–18; Idem. Litterae et arma: l’aspiration à l’encyclopédisme des premières académies nobiliaires françaises (1598–1612) // Seventeenth-century French Studies. 2012. Vol. 34. № 2. P. 133–142. Об итальянских и английских академиях, а также академиях в пределах Священной Римской империи см.: Boutier J. Le Grand Tour des gentilshommes et les académies d’éducation pour la noblesse. France et Italie, XVIe—XVIIe siècle // Beihefte der Francia. 2005. № 60. P. 237–253; Hale J. R. The Military Education. P. 442–443; Lawrence D. R. The Complete Soldier. P. 21–23; Conrads N. Ritterakademien der frühen Neuzeit […]. Göttingen, 1982.

291

Более подробно о Рассуждениях см.: Hauser H. François de La Noue (1531–1591). Paris, 1892. – Репринт: Genève, 1970. P. 171–172; Huseman W. H. François de La Noue, особ. см. p. 17ff.

292

La Noue F. de. Discours politiques et militaires. Genève, 1967 (1-е изд.: Basle, 1587). De la bonne nourriture & institution qu’il est nécessaire de donner aux jeunes gentils-hommes françois [О хорошем образовании, которое должны получать юные французские дворяне]. P. 138–157.

293

Ibid. P. 154. Ла Ну не уточняет, на каком языке должно проходить обучение.

294

Сб. документов см.: Библиотека Арсенала (Париж). 4-Н-8289; биографию Ле Гра см.: Bataillon M. L’Académie de Richelieu, Indre-et-Loire // Pédagogues et juristes, Congrès du Centre d’Études Supérieures de la Renaissance de Tours. Paris, 1963. P. 255–270; Medina J. T. Historia del Tribunal de la Inquisicion de Lima (1569–1820). 2 vols. Santiago de Chile, 1956. Vol. II. P. 170–184. См. также: Waquet F. Le latin. P. 20.

295

Le Gras N. L’Académie Royale de Richelieu, a son Eminence. S.l., 1642. P. 107–108. (Bibliothèque nationale de France, Arsenal 4-H-8289).

296

Ibid. P. 26–27, 34–36, 39. В те же годы подобная критика чрезмерно книжного и интенсивного преподавания латыни была представлена французским педагогом Тертром, см.: Waquet F. Le latin. P. 174–175.

297

Le Gras N. L’Académie Royale. P. 46 («Il vaudroit bien mieux s’occuper à la culture de nostre langue, & à la recherche de la verité»).

298

Ibid. См. особ. p. 18, 62–63, 66, 87, 97–98, 121. Ле Гра заявил судившим его инквизиторам, что рукопись его французской грамматики была утеряна в результате кораблекрушения недалеко от Лиссабона. См.: Medina J. T. Historia del Tribunal de la Inquisicion. Vol. II. P. 179. Касательно грамматики Ле Гра см.: Bruschi A. Entre l’académie nobiliaire de Richelieu et l’Académie française: une nouvelle grammaire selon Nicolas Legras (vers 1640) // Colombat B., Fournier J.-M., Raby V. (Eds.). Vers une histoire générale de la grammaire française? Matériaux et perspectives. Paris, 2012. P. 313–324.

299

Le Gras N. L’Académie Royale. P. 23–30.

300

Ibid. P. 39. Statuts et Reglemens de l’Academie ou College Royal, estably par ordre du Roy en la Ville de Richelieu. P. 58–59 (разная пагинация).

301

Ibid. P. 103–104.

302

Le Gras N. L’Académie Royale. P. 103–104. Statuts et Reglemens de l’Academie ou College Royal. P. 59 (разная пагинация).

303

Ibid. P. 110–112: «Les étrangers attendoient aussi il y a fort long-temps cet établissement, & particulierement tous ces peuples du Nort qui sont tellement desireux de sçavoir le François […]. [Les nobles étrangers] s’assemblans tous les Jours, & faisant societé avec les Gentils-hommes François, en escoutant aussi continuellement les Professeurs des Sciences, & les Maistres des Exercices, […] prendront aisément l’accent du païs, & la prononciation […]. […] Si tost que la nouvelle de cet établissement sera publiée, il viendra une affluence de Noblesse de tout le Septentrion, & les plus grans seront ravis de trouver cette occasion de nourrir leurs enfans avec la plus belle jeunesse de France, pour contracter avec elle cette adresse, et cette civilité qui luy est si naturelle, en apprenant ensemble les Sciences, les Langues, & les Exercices […]».

304

Ibid. P. 119–120.

305

Howell J. Instructions for forreine travell. Shewing by what cours, and in what compass of time, one may take an exact Survey of the Kingdomes and States of Christiendome, and arrive to the practicall knowledge of the languages. London, 1642. P. 33.

306

Некоторые академии верховой езды были, однако, открыты и для преподавания теоретических дисциплин на французском языке. В герцогстве Седан до его окончательного присоединения к французской короне в 1642 году дворян – выпускников школы верховой езды принимали в местный протестантский университет, где давалось образование в области математики, физики, философии и права на французском языке (вместо латыни); по настоянию герцога Анри де Ла Тура учителя переводили наиболее сложные уроки на национальный язык. См.: Mellon P. L’académie de Sedan, centre d’influence française. A propos d’un manuscrit du XVIIe siècle. Paris, 1913. P. 57. После того как Ле Гра покинул Ришелье, в помещениях дворянской академии был размещен коллегиум, который, в свою очередь, был закрыт в конце XVIII века. См.: Bossebœuf L.-A. Richelieu et ses environs. Paris, 1990. P. 332.

307

Waquet F. Le latin. P. 250.

308

Motley M. E. Becoming a French aristocrat. P. 92–93.

309

О дебатах по поводу «тем» (thèmes) и их ценности как педагогического приема среди грамматистов в XVII и XVIII веках см.: Besse H. Les techniques de traduction. P. 80; Colombat B. La grammaire latine en France à la Renaissance et à l’Age classique. Théories et pédagogie. Grenoble, 1999. P. 112–119. 87n.

310

Конечно, это довольно распространенный метод, сфера применения которого не ограничивается обучением дворян и языковыми занятиями один на один с преподавателем. См., например: Rjéoutski V. Les écoles étrangères dans la société russe. P. 501–502.

311

Richany Ch. P. de. Grammatica francese-italiana. P. 10, 13–14; Buffier C. Grammaire françoise sur un plan nouveau […]. Paris, 1709. P. 39–43; Antonini A. Grammaire italienne. Maniere d’apprendre aisément la langue italienne. S. p. («on commencera aussi-tôt à expliquer en François quelque Auteur Italien, ensuite on prendra la même traduction Françoise pour la remettre en Italien, en y remarquant toûjours la difference de [sic] deux langues»). См. также: Berti М. L’arte d’insegnare la lingua francese. P. 255.

312

См., к примеру, о французском и итальянском языках: Berti М. L’arte d’insegnare la lingua francese. P. 255ff; Antonini А. Grammaire italienne. P. 241ff.; Idem. Grammaire italienne, pratique et raisonnée. Paris, 1746. P. 234ff.

313

Antonini A. Dictionaire [sic] italien, latin et François […]. Paris, 1735. P. IX–X: «presque tous ceux qui s’appliquent à l’étude d’une Langue étrangere, n’ont d’autre but que d’en entendre les Auteurs». Для французского книжного рынка Антонини опубликовал антологию сочинений Джованни делла Каза: L’Italia liberata dai Goti de Trissino et l’Orlando furioso d’Arioste: Prose et [sic] rime di messere Giovanni della Casa. Edizione nuova. Riveduta, & corretta per l’Abbate Annibale Antonini. Parigi, 1727; L’Italia liberata da’ Goti di Giangiorgio Trissino […], riveduta, e corretta per l’Abbate Antonini. Parigi, 1729; Orlando furioso […], di Ludovico Ariosto. Parigi, 1746.

314

Например, что касалось изучения английского языка, то во Франции в печатных грамматиках образцы деловых писем встречались редко; в то же время в руководствах, использовавшихся в Нидерландах, где английский часто изучали с целью его использования в торговле, они были стандартным элементом. См.: Loonen P. L. M. For to Learne to Buye and Sell. Р. 155–159.

315

Goldsmith E. C. «Exclusive Conversations». The Art of Interaction in Seventeenth-Century France. Philadelphia, 1988. P. 29; Motley М. Becoming a French Aristocrat. P. 89; Landy-Houillon I. Lettre et oralité // Bray B., Strosetzki Ch. (Eds.). Art de la lettre, art de la conversation à l’époque classique en France. Paris, 1995. P. 81–91; Duchêne R. Lettre et conversation // Ibid. P. 93–102; Chervel A. Histoire de l’enseignement. P. 692.

316

Goldsmith E. C. «Exclusive Conversations». P. 32; Motley M. Becoming a French Aristocrat. P. 89–90; Dierks K. The familiar letter and social refinement in America, 1750–1800 // Barton D., Hall N. (Eds.). Letter Writing as a Social Practice. Amsterdam; Philadelphia, 1999. P. 31–41, особ. см. p. 35–38; Schneider G. The Culture of Epistolarity. Vernacular Letters and Letter Writing in Early Modern England, 1500–1700. Newark, 2005. P. 69; Goodman D. Becoming a Woman in the Age of Letters. Ithaca; London, 2009. P. 100–104; Wilde C. Friendship, Love, and Letters. Ideals and Practices of Seraphic Friendship in Seventeenth-Century England. Heidelberg, 2012. P. 130–131, 134. О важности искусства писать письма как элемента образования для девочек см.: Chervel А. Histoire de l’enseignement. P. 693; Goodman D. Becoming a Woman.

317

См., например: Lépine L. de. Le maître italien […] par le sieur Veneroni. Reveu, corrigé & augmenté d’un Maître François […] Par Louis de Lepine, Docteur en sacrée theologie. Venise, 1690. P. 380ff. В Италии XVIII века одним из самых известных письмовников, написанных на французском языке, являлась работа Villecomte Denis de. Lettres modernes […]. Milan, 1745 (1-е изд.).

318

Bibliothèque nationale de France. MS allemand 147. Notes de cours et de voyage, réunies par Charles-Adéodat Ferber, de Dantzig. Passim. К сожалению, ничего не известно о биографии Фербера. О написании писем как методе обучения европейских элит современным языкам в начале XVIII века см.: Rjéoutski V., Offord D. Teaching and Learning French in the Early Eighteenth Century: Ivan Shcherbatov’s Letters to his French Teacher: Introduction // History of the French Language in Russia (University of Bristol Faculty of Arts Research). https://data.bris.ac.uk/datasets/3nmuogz0xzmpx21l2u1m5f3bjp/Ivan%20Shcherbatov%20introduction.pdf. Последнее обращение: 07.08.2018.

319

Bernardino P. (Ed.). Nuova scelta di lettere di diversi nobilissimi huomini. Venetia, 1574.

320

Bonnecase de Saint-Maurice A. Remarques sur les principales difficultez de la langue françoise […]. Paris, 1673. P. 5 («Il a esté fort bien receu de Madame la Princesse. J’ay receu une Lettre de Mademoiselle vostre Cousine»); Р. 8 («Un maistre de langues, d’Armes, de Guitarre […] Je vay [sic] volontiers à la Salle d’Armes, à la Salle de Danse […]»); Р. 17 («Il y a à remarquer que parlant des Exercices, avec ces Verbes, joüer & faire, on se sert de l’Article défini […]»). Курсив оригинала.

321

Lépine L. de. Il maestro francese in Italia. Venezia, 1683. P. 338.

322

Bibliothèque Interuniversitaire de la Sorbonne. MS 1183. Grammaire anglaise, résumée, avec des thèmes. Fol. 36 r. («Vous pouvés peut etre être choqué de la delicatesse qui doit être observée entre pouvoir par permission et pouvoir par capacité vous pouvés seulement la remarquer autant que vous pouvés commodément dans ma leçon et dans la suite de votre exercice avec moi, de votre conversation avec les autres ou de votre lecture [Вы можете быть крайне удивлены тонким различием в словоупотреблении между pouvoir в смысле разрешения что-то сделать [may] и pouvoir в смысле способности [can]; вы можете легко заметить эту разницу в моем уроке, а также в упражнениях со мной, в разговорах с другими и во время чтения»].

323

Ibid. Fol. 28 r. («Premier theme sur la 1ère leçon des verbs et des noms»).

324

Liste des avis du journal general de France, ou bureau de rencontre. Du Jeudy 30. Octobre 1681. Paris, 1681 (Bibliothèque nationale de France. 8-V PIECE-18599, pièce 4). P. 10 («Si quelqu’un a besoin d’un Homme [qui enseigne] les belles lettres, l’Histoire, le Blazon, la Géometrie, la Sphére, & autres Parties des Mathématiques, [et] la Philosophie [s’adresser au Bureau]»).

325

Liste des avis qui ont été envoïez au Bureau d’Adresse & de Rencontre depuis le 15. May […]. Paris, 1703. P. 11. («Le Sieur Didelet Ecrivain, & Arithmeticien, Ecolier de feu Monsieur Allais, donne Avis au Public, qu’il enseigne l’Ecriture par principes et par démonstrations […]. Il enseigne aussi l’Arithmetique, la Géometrie, les principes de la Langue Latine, & le Dessein, le tout en très peu de temps […]».) (Bibliothèque nationale de France. V-45066, pièce 3.) «Monsieur Allais» – это Denis Vairasse (или Veiras) d’Allais (около 1635 —?): проведя несколько лет в Англии, он вернулся во Францию и стал одним из самых известных учителей французского и английского в Париже конца XVII века. Он написал французскую грамматику Grammaire methodique […]. Paris, 1681, а также утопический роман Histoire des Sévarambes. Paris, 1677–1679.

326

Liste des avis […] depuis le 15 de Septembre jusqu’au 28. du même mois. Paris, 1703. P. 11 («On apprend le Latin, le Grec, l’Allemand, la Philosophie, le Droit, chacun en huit mois; & la Geographie, la Chronologie, l’Histoire, le Blason, la Geometrie, les Fortifications […] en un mois chacun. Ruë saint Loüis […]»). (Bibliothèque nationale de France. MS français 21741. Fol. 245, pièce 11). См.: Bruschi A. Dei pedagoghi a servizio delle élite europee: i maestri d’italiano e di francese nella Francia del Sei e Settecento // Annali di storia dell’educazione. 2013. Vol. 20. P. 123–132. См. подробную работу о печатных объявлениях, связанных с преподаванием современных языков в Париже в конце XVIII века: Krampl U. Bildungsgeschichte jenseits von Schule. Soziale Situationen von Sprachvermittlung im Paris des 18. Jahrhunderts // Frühneuzeit-Info. 2013. Bd. 24. S. 18–28.

327

De Lépine. Le maître italien. S.p.

328

Saint-Maurice Bonnecase de. Remarques. P. 2; Idem. Le guide fidelle des étrangers dans le voyage de France. Paris, 1672.

329

Antonini A. Mémorial de Paris et de ses environs […]. Paris, 1732.

330

Этот метод напоминает современное предметно-языковое интегрированное обучение см.: Coyle D., Hood Ph., Marsh D. CLIL. Content and Language Integrated Learning. Cambridge; New York, 2010.

331

Berti M. L’arte d’insegnare la lingua francese. P. 240.

332

Bibliothèque nationale de France. MS allemand 147. Notes de cours et de voyage, réunies par Charles-Adéodat Ferber, de Dantzig. Fol. 371 v, 374 r.

333

Подстрочный (междустрочный) перевод используется с XV века применительно к латыни и греческому с целью изучения древних или современных языков с помощью латыни. См.: Colombat B. La grammaire latine. P. 120–130; Besse H. Traduction interlinéaire et enseignement des langues (chez Locke, Du Marsais, Radonvilliers, Robertson et quelques autres) // Documents pour l’histoire du français langue étrangère ou seconde. 1996. № 18. P. 293–312.

334

Bibliothèque Interuniversitaire de la Sorbonne. MS 1183. Grammaire anglaise, résumée, avec des thèmes. Fol. 28 r–64 r.

335

Ibid. Fol. 36, 48r–64r.

336

Clarke J. An introduction to the making of Latin, comprising […] the substance of the Latin syntax […] to which is subjoin’d […] a succinct account of the affairs of ancient Greece and Rome; intended at once to bring boys acquainted with history and the idiom of the latin tongue […]. London, 1748. Согласно каталогу Британской библиотеки, первое издание вышло в 1721 году, а последнее – в 1831‐м; начиная с 1747 года было опубликовано по крайней мере четыре французских перевода этой работы. Кларк изложил свой метод обучения (на примере своих учеников) как латыни, так и специальным дисциплинам в своей работе: Clarke J. An essay upon the education of youth in Grammar-schools, in which […] a new [method is] proposed, for the […] training up of youth to the knowledge of the learned languages, together with history, chronology, geography, &c. London, 1740 (3-е изд.).

337

Dewald J. Aristocratic Experience. P. 83–84.

338

Waquet F. Le latin. P. 250.

339

Статья подготовлена при поддержке Российского научного фонда, проект № 14–18–01873 «Границы и маркеры социальной стратификации в России XVII – ХХ вв.». Введение и первый раздел написаны М. А. Киселевым и А. С. Лысцовой, второй и третий разделы – М. А. Киселевым.

340

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII века. Дворянская фронда в литературе 1750‐х – 1760‐х годов. М.; Л., 1936. С. 14. Безусловно, после работ Г. А. Гуковского, чья жизнь трагически оборвалась в 1950 году, вышел ряд значимых исследований о дворянской культуре России XVIII века, среди которых особым вниманием пользуются труды М. Раева и Ю. М. Лотмана. Однако, как справедливо отмечает О. Е. Глаголева, «мощное воздействие взглядов М. Раева и Ю. М. Лотмана на последующее развитие историографии русского дворянства XVIII века вызвало ощутимую в последнее время потребность в проверке, уточнении и даже, возможно, пересмотре выдвинутых ими положений» (Глаголева О. Е. Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века: Подходы и методы изучения // Глаголева О., Ширле И. (Ред.). Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века. М., 2012. С. 11). В связи с этим, как представляется, плодотворным будет вновь обратиться к классическим работам Г. А. Гуковского. При этом, конечно же, в них следует искать не столько готовые ответы, сколько отправные точки для исследований.

341

Киселев М. А. Развитие самосознания «дворянского сословия» в первой трети XVIII в. и междуцарствие 1730 г.: «шляхетство» или «фамильные и шляхетство»? // Петрухинцев Н. Н., Эррен Л. (Отв. сост.). Правящие элиты и дворянство России во время и после петровских реформ (1682–1750). М., 2013. С. 312–319.

342

Например, А. П. Сумароков в письмах к И. И. Шувалову заявлял, что он «дворянин и офицер» и что «я не граф, однако я дворянин» (Письма русских писателей XVIII века. Л., 1980. С. 73, 77). В то же время В. К. Тредиаковский в 1761 году в предисловие к переводу Римской истории аббата Шарля Роллена включил следующие размышления об авторе: «Был он впрочем Муж нискаго состояния по рождению: Сын ножеваго художника Парижанина; но имел свыше превысокия дарования Умственныя и Нравственныя. Толь сие праведно, что Разум и Добродетель, есть жребий всего человеческаго Рода, а не человеков токмо породных» ([Тредиаковский В. К.] Предуведомление от трудившагося в переводе // Роллен Ш. Римская история от создания Рима до битвы актийския, то есть по окончание республики. Т. I. СПб., 1761. С. [1]).

343

Для российского XVIII века понятия образование и воспитание были тесно взаимосвязаны, хотя и различались. Образование прежде всего подразумевало обучение определенным наукам и предметам. В то же время воспитание, помимо получения образования, подразумевало также и физическое и моральное совершенствование человека. См.: Kuxhausen A. From the Womb to the Body Politic: Raising the Nation in Enlightenment Russia. Madison, 2013. P. 4, 23.

344

Берков П. Н. История русской журналистики XVIII века. М.; Л., 1952. С. 86. Следует упомянуть, что в 1755 году, помимо русскоязычных Ежемесячных сочинений, в Петербурге выходил на французском языке журнал Le Caméléon littéraire, в котором также развивалась тема необходимости должного образования для дворянства. См.: Попова М. Н. Теодор Генрих Чуди и основанный им в 1755 г. журнал «Le Caméléon littéraire» // Известия АН СССР. VII сер. Отд. гуманитарных наук. 1929. № 1; Ржеуцкий В. С. В тени Шувалова. Французский культурный посредник в России барон де Чуди // Новое литературное обозрение. 2010. № 105.

345

Берков П. Н. История. С. 87, 89, 93, 104; Готовцева А. Г. Журнал «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие» в российском историко-культурном контексте середины XVIII века. Дисс. … канд. филол. наук. М., 2005. С. 181–183.

346

Шамрай Д. Д. Об издателях первого частного русского журнала (По материалам архива кадетского корпуса) // Орлов А. С. (Ред.). XVIII век: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1935. С. 378–379.

347

Берков П. Н. История. С. 124. См. также: Шамрай Д. Д. Об издателях.

348

Шамрай Д. Д. Об издателях. С. 383–384; Берков П. Н. История. С. 127.

349

Шамрай Д. Д., Берков П. Н. К цензурной истории «Трудолюбивой пчелы» А. П. Сумарокова // Берков П. Н. (Ред.). XVIII век. Сб. 5. М.; Л., 1962. С. 399, 401.

350

Берков П. Н. История. С. 121.

351

Баранов П.[И.] (Сост.). Опись высочайшим указам и повелениям, хранящимся в с. – петербургском сенатском архиве, за XVIII век. Т. III. 1740–1762. СПб., 1878. С. 439. № 11.660.

352

Там же. С. 453. № 11.757.

353

См.: Осповат К. Государственная словесность: Ломоносов, Сумароков и литературная политика И. И. Шувалова в конце 1750‐х гг. // Европа в России. М., 2010. С. 6–27.

354

Берков П. Н. Несколько справок для биографии А. П. Сумарокова // Берков П. Н. (Ред.). XVIII век. Сборник. Вып. 3. М.; Л., 1958. С. 372.

355

Кочеткова Н. Д. Херасков Михаил Матвеевич // Панченко А. М. (Ред.). Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 3 (Р – Я). СПб., 2010. С. 345.

356

Берков П. Н. История; Black J. L. Citizens for the Fatherland. Education, Educators, and Pedagogical Ideals in Eighteenth-Century Russia. N. Y., 1979. P. 57–60.

357

Ея императорскаго величества указ об учреждении в Москве Университета и двух Гимназий // Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие (далее – ЕС). 1755. Февраль. С. 98–104.

358

Правила воспитания детей из первой части Патриота // ЕС. 1755. Май. С. 414–420.

359

А. Г. Демидов вместе со своими братьями Павлом и Петром учился в Геттингенском университете в рамках так называемого большого путешествия, организованного их отцом Григорием Акинфиевичем (см.: Путешествие братьев Демидовых по Европе. Письма и подневные Журналы. 1750–1761 гг. М., 2006). При Петре I дворяне, как правило, направлялись в Европу для обучения государством. В образовательные большие путешествия дети русских дворян в основном стали ездить со второй половины XVIII века. В качестве одного из немногих примеров, относящихся к первой половине XVIII века, можно указать на путешествие Кирилла Григорьевича Разумовского во Францию и в Германию в 1743–1745 годах. Таким образом, в 1751 году Демидовы были для российского дворянства одними из зачинателей данной образовательной практики. В следующем, 1752 году в образовательный вояж по Европе отправился юный барон Александр Сергеевич Строганов. Ни Разумовские, потомки малороссийского казака, ни Демидовы, потомки тульского кузнеца, ни Строгановы, потомки солепромышленников, не могли похвастаться знатностью рода. Однако, обладая достаточными финансами, они могли подражать некоторым практикам европейского дворянства, восполняя таким образом нехватку «природного» благородства. (Подробнее об образовательных путешествиях см. статью В. Береловича в данном сборнике.)

360

Перевод речи в память всерадостнейшаго рождения Его императорского высочества благовернаго государя Великого князя Павла Петровича, говоренной на Немецком языке в Геттингенском Университете в большой Аудитории Александром Демидовым // ЕС. 1756. Январь. С. 23.

361

О пользе упражнения в благородных художествах и в науках, для приведения умныя силы в порядок // ЕС. 1756. Декабрь. С. 514.

362

См.: О воспитании детей у Лакедемонян // ЕС. 1757. Сентябрь; О избирании учителей к детям на дом // ЕС. 1758. Февраль; Исократово наставление к Демонику // ЕС. 1758. Апрель; О воспитании детей у Афинян // ЕС. 1758. Май; О воспитании детей у римлян // ЕС. 1758. Июль, август, сентябрь, октябрь.

363

С[умароков] А.[П.] Четыре ответа // Трудолюбивая пчела. 1759. Июнь. С. 368.

364

О презрении училищ // Праздное время в пользу употребленное. 1760. Августа 26 дня. № XIII. С. 128–135.

365

Берков П. Н. История. С. 129.

366

Там же. С. 132.

367

О чтении книг // Полезное увеселение. 1760. Январь. С. 3.

368

Учение лучше богатства // Полезное увеселение. 1761. Февраль. С. 67.

369

Домашнев С.[Г.] Разсуждение о пользе наук // Полезное увеселение. 1761. Ноябрь. С. 145–148.

370

Берков П. Н. История. С. 139–140.

371

Письмо о пользе наук // Свободные часы. 1763. Июль. С. 410–420.

372

Письмо о истинном пути к прославлению себя // Свободные часы. 1763. Август. С. 452.

373

Епистола // ЕС. 1755. Сентябрь. С. 262, 266, 269.

374

Увещание умирающего отца к сыну // ЕС. 1756. Апрель. С. 316–317, 321. В. Д. Рак указывает на анонимную дидактическую брошюру, которая могла быть одним из источников для этого сочинения. Исследователь отмечает, что текстуальные параллели были незначительными и «статья в ЕС была фактически самостоятельной, в ряде мест она имела смысл, противоположный немецкому сочинению» (Рак В. Д. Статьи о литературе XVIII века. СПб., 2008. С. 114).

375

По указу от 9 февраля 1736 г. дворянский недоросль с 16 до 20 лет должен был обучаться «географии, фортификации и при том истории», а по достижении 20 лет его следовало определить в службу (ПСЗ. Т. 10. № 7171. С. 44).

376

П[орошин] С.[А]. Письмо о порядках в обучении наук // ЕС. 1757. Февраль. С. 128, 127, 148, 150.

377

П[орошин] С.[А]. Письмо о порядках в обучении наук. С. 150.

378

Киселев М. А. Развитие самосознания «дворянского сословия». С. 311.

379

С[умароков] А.[П]. О несправедливых основаниях // Трудолюбивая пчела. 1759. Май. С. 278–279, 282.

380

С[умароков] А.[П]. Сон щастливое общество // Трудолюбивая пчела. 1759. Декабрь. С. 739–740.

381

Там же. С. 743–744. Еще одну зарисовку утопического общества А. П. Сумароков сделал в 1763 году в «Другом хоре ко превратному свету», написанном для маскарада «Торжествующая Минерва». Описывая идеальное общество, он подчеркивал, что «все дворянские дети там во школах», «их отцы и сами учились», а «лучшее достоинство там – наука» (Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе. Ч. VIII. М., 1787. С. 335–344).

382

Херасков М. М. Нума, или процветающий Рим. М., 1768. С. 156–160.

383

Письмо о высокомерии невеж // Свободные часы. 1763. Май.

384

Сатира на невежд // Невинное упражнение. 1763. Февраль. С. 57–61.

385

Степанов В. П. Прокудин-Горский Михаил Иванович // Панченко А. М. (Ред.). Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 2 (К – П). СПб., 1999. С. 496–497.

386

Письма, или уведомления в Москву, бывшаго в Константинополе в 1760 году Дворянином посольства лейбгвардии Преображенскаго полку сержанта М. П. // ЕС. 1764. Июль. С. 77–78.

387

Бартенев П. И. Биография И. И. Шувалова. М., 1857. С. 3–7.

388

Цит. по: Писаренко К. А. Елизавета Петровна. М., 2014. С. 350.

389

Бартенев П. И. Биография И. И. Шувалова. С. 9.

390

Письма И. И. Шувалова и графа М. Л. Воронцова // Русский архив. 1870. № 8–9. Стб. 1398.

391

ПСЗ. Т. 14. № 10.346.

392

ПСЗ. Т. 14. № 10.776.

393

ПСЗ. Т. 15. № 10.860.

394

См.: Кулябко Е. С. М. В. Ломоносов и учебная деятельность Петербургской Академии наук. М.; Л., 1962.

395

См.: Бенда В. Н. Причины учреждения, создание и начало деятельности Артиллерийского и инженерного шляхетного кадетского корпуса (АИШКК) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2012. № 6 (20). Ч. I.

396

См.: Милорадович [Г. А.] Материалы для истории Пажеского его императорскаго величества корпуса. 1711–1875. Киев, 1876. С. 23–30.

397

См.: Шефер А. Императрица Елизавета Петровна в 1760–1761 гг. // Русская старина. 1880. Т. 28. С. 771; Alexander J. T. Ivan Shuvalov and Russian Court Politics, 1749–63 // Cross A. G., Smith G. S. (Eds.). Literature, Lives and Legality in Catherine’s Russia. Nottingham, 1994. P. 8–11.

398

В Правительствующий Сенат Императорского Московского университета от куратора Шувалова доношение // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. Кн. III (июль – сентябрь). М., 1858. Ч. V. Смесь. С. 114.

399

Там же. С. 115.

400

Домашнее образование к этому времени частично контролировалось Московским университетом и Петербургской Академией наук (ПСЗ. Т. 14. № 10.724. С. 765).

401

В Правительствующий Сенат. С. 116.

402

Там же. С. 116–117.

403

ПСЗ. Т. 15. № 11.144. С. 564.

404

РГАДА. Ф. 248. Д. 2944. Л. 35.

405

Там же. Л. 36.

406

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Д. 63. Ч. 1. Л. 33 об.

407

См. подробнее: Киселев М. А. Проблема прав и обязанностей российского дворянства в Уложенной комиссии на рубеже 1750‐х и 1760‐х гг.: к истории Манифеста о вольности дворянской // Уральский исторический вестник. 2013. № 3 (40). С. 34–37.

408

РГАДА. Ф. 248. Д. 2944. Л. 46, 47.

409

РГАДА. Ф. 248. Д. 2944. Л. 46–48.

410

Там же. Л. 48–51.

411

Там же. Л. 51 об.

412

Писаренко К. А. «Петрова дщерь к наукам матерски снисходит!»: Опыт императрицы Елизаветы Петровны // Родина. 2014. № 3. С. 40.

413

Наумов В. П. Мемуары русских государственных и военных деятелей послепетровского времени // Империя после Петра. 1725–1765. М., 1998. С. 455.

414

Мурзанов Н. А. Словарь русских сенаторов. 1711–1917 гг.: Материалы для биографий. СПб., 2011. С. 494, 93, 119, 121–122, 321.

415

Писаренко К. А. Елизавета Петровна. С. 441.

416

ПСЗ. Т. 15. № 10.924. С. 320.

417

Письма и записки И. И. Шувалова к графу М. Л. Воронцову (1758–1761) // Архив князя Воронцова. Кн. VI. М., 1873. С. 298–299.

418

РГАДА. Ф. 248. Д. 3426. Л. 283.

419

При публикации этого недатированного документа в Русском архиве была допущена ошибка. Вместо упоминания монарха как «Его Императорскаго величества», содержащегося в оригинале записки, было напечатано «ея императорскаго величества». Как результат, эту записку ошибочно относили ко времени либо Елизаветы Петровны, либо Екатерины II. См.: Киселев М. А. И. И. Шувалов и Манифест о вольности дворянства 1762 г. // Вопросы истории. 2016. № 3. С. 131–143.

420

Бумаги И. И. Шувалова // Русский архив. 1867. № 1. Стб. 71.

421

ПСЗ. Т. 15. № 11.444. C. 912–915.

422

ПСЗ. Т. 15. № 11.515. С. 986–987.

423

ПСЗ. Т. 15. № 11.444. С. 914.

424

ПСЗ. Т. 15. № 11.515. С. 987.

425

Там же.

426

Петров П. Н. (Ред.). Материалы для истории Императорской С.-Петербургской академии художеств за сто лет ея существования. Ч. I. СПб., 1864. С. 713–714.

427

Там же. С. 715.

428

Татарников К. В., Юркевич Е. И. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. 1732–1762. Обмундирование и снаряжение. М., 2009. С. 6.

429

Федюкин И. И. «Честь к делу ум и охоту раждает»: реформа дворянской службы и теоретические основы сословной политики в 1730‐е гг. // Смилянская Е. Б. (Ред.). Гиштории российские, или Опыты и разыскания к юбилею Александра Борисовича Каменского. М., 2014. С. 139.

430

См., например, об инвестициях знатных семей в образование: Берелович В. Образовательные стратегии русских аристократов. Воспитание сирот Голицыных (1782–1790) // Карп С. Я., Мезин С. А. (Отв. ред.). Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 318–329; Лер С. Воспитание российского дворянства: от практики образовательных путешествий в Западную Европу к национальным корням культуры (семейства Голицыных и Апраксиных в 1780–1812 гг.) // Quaestio Rossica. 2015. № 2. С. 158–171.

431

Я благодарю Владислава Ржеуцкого за ценные замечания, сделанные в ходе работы над статьей.

432

О политике Екатерины II в области образования см.: Okenfuss M. J. Education and Empire: School Reform in Enlightened Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Bd. 27. 1979. № 1. S. 41–68. Подробный анализ екатерининского Наставления о воспитании детей см.: Андреев А. Ю. Воспитание великих князей Александра и Константина Павловичей глазами Ф.-С. Лагарпа // Филаретовский альманах. 2013. № 9. С. 90–122.

433

Marrese M. L. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited: Lotman, Gender, and the Evolution of Russian Noble Identity // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. Vol. 11. 2010. № 4. Р. 701–739, особ. см. p. 718, 723–724; Солодянкина О. Ю. Иностранные гувернантки в России (вторая половина XVIII – первая половина XIX веков). М., 2007. С. 267–268, 272. По поводу политической значимости выбора языка в середине XVIII века см.: Кузнецов С. О. Пусть Франция поучит нас «танцовать»: создание Строгановского дворца в Петербурге и своеобразие придворной культуры России. Т. I (1692–1770). СПб., 2003. С. 145–146.

434

О развитии языка внутренних переживаний см.: Марасинова Е. Н. Власть и личность: Очерки русской истории XVIII века. М., 2008. С. 390–392.

435

Grandière M. L’idéal pédagogique en France au dix-huitième siècle. Oxford, 1998. Гл. 5–7.

436

Ransel D. L. The Politics of Catherinian Russia: The Panin Party. New Haven, 1975. P. 207. См. также: McGrew R. E. Paul I of Russia, 1754–1801. Oxford, 1992 (согласно Мак-Гру, система Панина предполагала, что учителя будут советчиками, а не просто «ходячими книгами», причем он указывает на Семена Порошина как на пример такого учителя (см.: Р. 45–46). Действительно, образовательная программа, составленная Паниным в 1760 году для императрицы Елизаветы, предполагала, что гувернеру желательно быть отзывчивым (иметь «речь внятную и ласковую, душу прямую и бескорыстную»), однако Панин не использовал понятия «друг». См.: Панин Н. И. Всеподданнейшее предъявление […] о воспитании его императорского высочества, государя великого князя Павла Петровича. Записки графа Н. И. Панина. 1760 / Публ. Т. А. Сосновского // Русская старина. Т. 36. 1882. № 11. С. 313–320. С. 317.

437

См. об этом особ.: Rjéoutski V., Tchoudinov A. Introduction // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le précepteur francophone en Europe (XVIIe – XIXe siècle). Paris, 2013. Р. 8–11.

438

См., например: Berelowitch W. Les gouverneurs des Golitsyne à l’étranger: Les exigences d’une famille (années 1760–1780) // Ibid. P. 139–150.

439

Rjéoutski V. L’éducation d’une jeune fille noble. Lettres de la princesse Natalia Golitsyne et de l’éducatrice Cécile Olivier // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. L’éducation de la noblesse russe, 1750–1880. Paris, 2016. Р. 31–84. См. также: Berelowitch W. Les gouverneurs des Golitsyne à l’étranger. P. 146.

440

Vissac M. de. Romme le Montagnard: Un conventionnel du Puy-de-Dôme. Clermont-Ferrand, 1883; Бартенев П. И. Жильбер Ромм. К истории русской образованности нового времени // Русский архив. Т. 25. 1887. № 1. С. 5–38; Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов: В 3 т. СПб., 1903. Т. 1. С. 37–83; Далин В. М. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла в Париже И. М. Симолина // Литературное наследство. 1937. Т. 29–30. С. 343–538; Daline V. M. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la cour de St.-Pétersbourg (A propos du retour de Stroganov en Russie) // Gilbert Romme et son temps: Actes du colloque tenu à Riom et Clermont les 10 et 11 juin 1965. Paris, 1966. Р. 69–80; Galante-Garrone A. Gilbert Romme: Histoire d’un révolutionnaire, 1750–1795. Paris, 1971; Чудинов А. Жильбер Ромм и Павел Строганов: История необычного союза. М., 2010.

441

Julia D. Gilbert Romme gouverneur (1779–1790) // Ehrard J. (Dir.). Gilbert Romme (1750–1895): Actes du colloque de Riom (19 et 20 mai 1995). Paris, 1995. Р. 43–78; Чудинов А. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 149–165.

442

Среди этих трактатов следующие: Bonnet C. Essai de psychologie, ou considérations sur les opérations de l’âme, sur l’habitude et sur l’éducation. London, 1755; Boucher-d’Argis A.-J.-B. De l’éducation des souverains ou des Princes destinés à l’être. Genève, 1783; Epinay L. Tardieu d’Esclavelles. Les conversations d’Émilie. 2 vols. Paris, [1783]; Genlis S. F. de. Essais sur l’éducation des hommes, et particulièrement des princes par les femmes. Amsterdam, 1782; Grivel G. Théorie de l’éducation: ouvrage utile aux pères de famille et aux instituteurs. 3 vols. Paris, 1775; и др. Знакомство Ромма с этими трудами подтверждает «Список купленных книг» («Livres achetés»): РГАДА. Ф. 1278. Оп. 3. Д. 6. Л. 67–86, а также его подробные заметки о сочинении Бонне, хранящиеся в той же папке (Л. 7–9, 19 об.–20). Ниже я обратила внимание на педагогические теории, выдвигавшиеся в этих трудах.

443

Daline V. M. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la cour de St.-Pétersbourg. Р. 69–80; Péchoux P. Le Comte Stroganov, conseiller du tsar Alexandere Ier, était-il encore un disciple de Romme? // Gilbert Romme et son temps. Р. 81–91; Чудинов A. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 315–328.

444

Сходным образом выразился Андрей Зорин, заметивший, что письма и дневники «отразили процесс присвоения европейской культуры чувства образованной элитой России». Более того, Зорин считает, что тексты Михаила Муравьева, написанные в 1790‐х годах от первого лица, являются формой «шифрования», позволявшего ему создать точно отрегулированный шаблон, отражающий «его эмоциональную реакцию на сложившееся положение». См.: Zorin А. Leaving Your Family in 1797: Two Identities of Mikhail Murav’ev // Steinberg M. D., Sobol V. (Eds.). Interpreting Emotions in Russia and Eastern Europe. DeKalb, 2011. Р. 44–61, особ. см. p. 45, 53.

445

См.: Клейн И. Пути русского культурного импорта. Труды по русской литературе века. М., 2005.

446

Jaeger W. Paideia: The Ideals of Greek Culture. Tr. Gilbert Highet. NY, 1939–1944. Vol. 1. Р. 8–9; Marrou H.-I. Histoire de l’éducation dans l’antiquité. Paris, 1965. Р. 66–67, 103.

447

Jaeger W. Paideia. Vol. 1. Р. 8, 194–195. Йэгер, как и Марру, указывает на важность эроса в отношениях учителя с учеником. Педагоги-теоретики XVIII столетия не приняли этот элемент греческого образовательного идеала.

448

Jaeger W. Paideia. Vol. 2. Р. 380 (№ 142).

449

Cooper J. M. Friendship and the Good in Aristotle // Philosophical Review. Vol. 86. 1977. № 3. Р. 290–315, здесь p. 297–301, 309.

450

Баренбаум И. Е. Французская переводная книга в России в XVIII веке. М., 2006. С. 66–70, 164–168.

451

Fenélon F. Les Aventures de Télémaque, fils d’Ulysse // Idem. Œuvres: 2 vols. Paris, 1997. Vol. 2. Р. 31. Цит. по: Фенелон Ф. Похождение Телемаково, сына Улиссова / Перев. с франц. яз. А. Ф. Хрущева [1724]. 1-е изд.: СПб., 1747; зд. цит. по: 3-е изд.: СПб., 1782. С. 20. Ричард Уортман обратил внимание на то, что Телемак был важнейшим источником образовательной программы, разработанной Никитой Паниным для великого князя Павла Петровича (см. сн. 6): Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. 1. Princeton, 1995. Р. 151. Рус. пер.: Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I / Пер. с англ. С. Житомирской. М., 2002. C. 205.

452

Fenélon F. Les Aventures de Télémaque. Р. 152–153.

453

Ibid. Р. 51, 296.

454

Grandière M. L’Idéal pédagogique en France. Гл. 13, 14.

455

Ibid. Р. 200–201.

456

Sacy L. de. Traité de l’amitié. Paris, 1722. Р. 83–122; Lambert Madame de. Traité de l’amitié. La Haye, 1746. Р. 13–14, 37–38, 42.

457

Sacy L. de. Traité de l’amitié. Р. XIV, XV. («Таким образом, очевидно, что чем больше будет друзей, тем больше в государстве будет добродетельных людей; и, как следствие, тем больше будет Граждан, готовых всем пожертвовать ради интересов государства и ради славы». Р. XV.)

458

Lefebvre А. Gouverneur d’un jeune homme // Encyclopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers. Vol. 7. Paris, 1757. Р. 792, 794. См. также: Caraccioli L. A. Le véritable Mentor, ou l’éducation de la noblesse. Liège, 1765. Р. 81, 131; Locke J. Some Thoughts Concerning Education. Ed. John W. and Jean S. Yolton. Oxford, 1989. Р. 110.

459

Lefebvre A. Gouverneur d’un jeune homme. Р. 794. О гувернере как товарище см. также: Grivel G. Théorie de l’éducation. Vol. 1. Р. 237–238.

460

Rousseau J.-J. Émile ou De l’éducation. Paris, 1969. Р. 329. Р. 338–341, 346. Его взгляды противостояли мнению госпожы де Ламбер, считавшей дружбу выражением естественной и врожденной общительности человека. Lambert Madame de. Traité de l’amitié. Р. 5, 8. Подробное рассмотрение особенностей точки зрения Руссо см.: McLaughlin B. Diderot et l’amitié. Banbury, 1973. Р. 94–97. (Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. Vol. 100.)

461

Rousseau J.-J. Émile ou De l’éducation. Р. 255, 358. На с. 286 Эмиль называет Жан-Жака «мой друг».

462

Ibid. Р. 285–286 (положительный пример), 153–154 (отрицательный пример).

463

См.: Epinay L. Tardieu d’Esclavelles. Les conversations d’Émilie.

464

Locke J. Some Thoughts Concerning Education. Р. 148–152; Lefebvre A. Gouverneur d’un jeune homme. Р. 792–793; Caraccioli L. A. Le véritable mentor. Chapitre vi – vii, ix – xi. P. 72; Grivel G. Théorie de l’éducation. Vol. 1. P. 239nA.

465

Rousseau J.-J. Émile ou De l’éducation. P. 99 («Fais-toi donc un ami»); рус. пер.: Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании // Он же. Педагогические сочинения: В 2 т. / Под ред. Г. Н. Джибладзе; Сост. А. Н. Джуринский. М., 1981. Зд.: Т. 1. С. 19–592, цит. с. 41.

466

Rousseau J.-J. Émile ou De l’éducation. Р. 86, 99–100.

467

Stroganov A. Lettre à un Ami sur la manière de Voyager utilement // Кузнецов С. О. Пусть Франция поучит нас «танцовать». Т. 2: Приложения (далее – Приложения). С. 478. Пер. с франц.

468

Кузнецов интерпретирует эту часть картины как пророчество возрождения золотого века, предвестие возвращения Телемака, готового мудро править. См.: Кузнецов С. О. Пусть Франция поучит нас «танцовать». С. 190–196.

469

Кузнецов С. О. Приложения. С. 366–467. По поводу принятых правил см., например: Ransel D. L. Bureaucracy and Patronage: The View from an Eighteenth-Century Russian Letter-Writer // Jaher F. C. (Ed.). The Rich, the Well-Born, and the Powerful: Elites and Upper Classes in History. Urbana, 1973. Р. 172–177.

470

С точки зрения Караччоли, идеальный возраст ментора – 30–35 лет. См.: Caraccioli L. A. Le véritable Mentor. Р. 128. Лефевр считает, что ученик должен начинать учебу в возрасте семи лет. См.: Lefebvre А. Gouverneur d’un jeune homme. Р. 792. Лефевр признает, что только люди высокопоставленные могут оплатить наставника начиная с такого раннего возраста. По его словам, гувернер должен быть «зрелого возраста»: не настолько юным, чтобы ему самому нужен был Ментор, не настолько старым, чтобы у него пропало желание стать спутником мальчику. Руссо не стал задавать точный возраст ученика или наставника, но указал, что образование Эмиля началось в возрасте шести лет. Rousseau J.-J. Émile ou De l’éducation. P. 385.

471

Berelowitch W. Les gouverneurs des Golitsyne à l’étranger. P. 144–146, 148.

472

Для сравнения см.: Чудинов А. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 147–148; Berelowitch W. Les gouverneurs des Golitsyne à l’étranger. Р. 144.

473

Ромм – Габриелю Дюбрелю [8 августа 1779 года] // Anne-Marie Bourdin et al. (Dir.). Gilbert Romme. Correspondance. Vol. 2 (1777–1779). Clermont-Ferrand, 2006. P. 577.

474

Ромм – Александру Строганову [1779] // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 253–254. Теперь Тиссо известен куда меньше, чем Локк и Руссо. В то время он был знаменитым писателем, другом Руссо и знакомым Александра Головкина. См.: Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Р. 39.

475

См. об этом мою статью: Frede V. Friends: Gilbert Romme and the Stroganovs // Vivliofika: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. Vol. 3. 2015. Р. 80; Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Р. 81–82; Чудинов A. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 132.

476

Ромм – Павлу Строганову, 9 декабря 1790 года // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 317.

477

Александр Головкин – Александру Строганову, 10 февраля 1780 года. Цит. в: Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Р. 99 (№ 2).

478

Ромм – Дюбрелю, 20/10 мая (sic) 1780 года // Museo del Risorgimento à Milano (далее – MRM). 2649. Cartone 12. Lettera 1. Листы в деле не пронумерованы.

479

Понятие «Honnête homme» в XVIII веке на русский часто переводили как «честный человек», хотя речь идет скорее о культурном человеке, которого заботит общее благо.

480

Ромм – Александру Строганову, без даты: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 61. Л. 192.

481

Ромм – Александру Строганову, 17 мая 1780 года: Там же. Л. 191. См. также: Ромм – Александру Строганову, без даты: Там же. Л. 193 об. («дружба заставит уважение умолкнуть, но не задушит его»).

482

Ромм – Александру Строганову, без даты: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 61. Л. 194.

483

Александр Строганов – Ромму, 29 декабря 1785 года // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 243.

484

Ромм – Александру Строганову, без даты: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 61. Л. 194.

485

Ромм – Александру Строганову, без даты: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 61. Л. 194. Ромм подчеркивал, что письма графа оказывали на Павла положительное воздействие, и просил его писать почаще: «Делайте это настолько часто, как только сможете, я умоляю вас об этом, нам будет необходимо узнать […] что у нас остается еще надежда на прочную дружбу, что не может не быть полезным для Попо» (Ромм – Александру Строганову, 3/14 июня 1784 года: Там же. Д. 348. Л. 211).

486

«Господин граф, я заранее наслаждаюсь той откровенностью и той свободой, с которыми я могу выразить те свидетельства привязанности, которыми я обязан отцу моего ученика» (Ромм – Александру Строганову, 17 августа 1786 года: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 348. Л. 251). А двумя годами раньше Ромм активно участвовал в печалях и радостях Александра Строганова: «Я счастлив знать, что вас окружает общество, которое вам нравится. Возможно, возвращение князя Репнина развеет ту меланхолию, которая звучала в предыдущем вашем письме» (Ромм – Александру Строганову, 11/22 августа 1784 года: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 348. Л. 216 об.).

487

Vissac M. de. Romme le Montagnard. Р. 77–78; Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Р. 107–108.

488

Ромм – Екатерине Строгановой, без даты // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 286.

489

Вот, к примеру, особенно нежные строки: «Мадемуазель Доде спит, Попо занимается, а я отвечаю за нас троих нашему уважаемому графу, что мы его все любим. Я чувствую себя тем более расположенным говорить от их имени, что я нахожу, [нрзб.] что я почитаю вас, как Попо, люблю вас, как мадемуазель Доде и уважаю сам» (Ромм – Александру Строганову, 1 мая 1780 года: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 348. Л. 204 об.).

490

Галанте-Гарроне сообщает, что Доде «графа Строганова […] жалеет именно по причине его беспорядочной жизни и его расточительства, остроумно называя его „неимущим богачом“». Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Р. 124.

491

Ромм приводил и другие причины своего желания вернуться домой: он говорил графу, что скучает по матери и друзьям, а по своему характеру он плохо подходит на роль наставника Павла (см. ниже).

492

Chessex P. Grand Tour // Delon M. (Ed.). Encyclopedia of the Enlightenment. Vol. I: A – L. Chicago, 2001. Р. 622.

493

Ромм – Александру Строганову [лето 1786 года] // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 258–259. Датировка по: Чудинов А. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 169.

494

Ромм – Александру Строганову [1779 год] // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 254.

495

Ромм – Григорию Строганову, 1787 год // Там же. Т. 1. С. 334.

496

Locke J. Some Thoughts Concerning Education. Р. 134–136, 142, 160–161; ср.: Grivel G. Théorie de l’éducation. Vol. 2. Р. 277.

497

См. сн. 12.

498

Bonnet C. Essai de psychologie. P. 257–258.

499

Ibid. P. 231–232.

500

Rousseau J.-J. Émile ou De l’éducation. P. 234–235, 474–375, 397.

501

Grivel G. Théorie de l’éducation. Vol. 1. Р. 237.

502

Ромм – Павлу Строганову, без даты: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 61. Л. 202.

503

Ромм – Александру Строганову, 20/31 мая 1780 года: Там же. Д. 348. Л. 207 об.

504

Ромм – Александру Строганову, 20/31 мая 1780 года: Там же. Л. 207.

505

Ромм – Павлу Строганову, без даты // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 49.

506

Там же.

507

Ромм – Павлу Строганову, без даты // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 49.

508

Ромм – Павлу Строганову, без даты: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 61. Л. 201 об.

509

Пригодность наследника была как практической, так и моральной проблемой. Сын не только наследовал имение отца, но и должен был представлять интересы семьи и сети ее клиентов. Троюродный брат Павла Строганова, Григорий Строганов, потерял своего отца в 1789 году в возрасте 19 лет. Было решено, что Григорий пока не годится представлять свою семью, и его услали из Петербурга, чтобы он «созрел». См.: Ромм – Дюбрелю, 24 августа 1789 года // MRM. 2649. Cartonе 20. Letterа 20.

510

Ромм – Павлу Строганову, без даты // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 49.

511

Ромм – Павлу Строганову, без даты // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 52.

512

Ромм – Павлу Строганову, без даты // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 49, 52.

513

Ромм – Александру Строганову [1786] и 1786 год // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 256, 259, 268.

514

Ромм – Александру Строганову [1786] // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 259, 254. Можно привести пример другого совета, который Ромм дал Александру Строганову и который выдержан в том же самом духе: когда сестра Павла Софья Строганова еще маленьким ребенком училась писать, он советовал не диктовать ей письма, она должна была писать их сама. Ромм – Александру Строганову, 7 сентября 1785 года: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 348. Л. 231.

515

Ромм – Александру Строганову [1786] // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 256.

516

Чудинов А. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 169–170, 238.

517

Павел Строганов – Ромму, 16 апреля 1788 года // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 297–298. Павел не уточнял, в чем именно состояло его плохое поведение, описав его исключительно как поведение, которое «должно было огорчить папу», и отметив, что, согласившись на просьбу Павла, Ромм мог бы «сделать довольными всех, папу, вас и меня».

518

Павел Строганов – Ромму, 6 мая 1790 года // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 300–301.

519

Различия между французскими и русскими письмами Павла Строганова сами по себе достойны рассмотрения. Письма, написанные на русском языке, куда более почтительны, покорны и формальны, как можно видеть уже из обращения: «милостивый государь» и «почтенный отец мой» – по-русски, «cher papa» («дорогой папа») – по-французски (см.: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 348. Л. 5–170).

520

Павел Строганов – Александру Строганову, 10 октября 1786 года, 15 мая 1787 года, 8/19 марта 1788 года, 11/12 июля 1788 года, 16 ноября 1788 года: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 348. Л. 67 об., 82; цитаты приводятся в работе: Чудинов А. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 237, 250, 267.

521

«Несколько дней назад я восстановил господина Ромма против себя» (Павел Строганов – Александру Строганову: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 348. Л. 67 об.); не желая «[…] никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию». Цит. по: Чудинов А. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 250.

522

Павел Строганов и Ромм – Александру Строганову, 8/19 марта 1788 года. Цит. по: Чудинов А. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 237.

523

Павел Строганов – Жаку Демишелю, ноябрь 1790 года // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 303. Ромм более подробно выразил свои надежды на Павла в письме своему бывшему ученику, написанном в начале декабря 1790 года. В нем тоже важное место занимают «истина и справедливость», но дружба и чувство не менее важны. Он подчеркнул, какие добродетели Павел должен проявлять ежедневно, особо отметив скромность, а также «откровенность, приветливость, простое и не показное чистосердечие». Павел должен проявлять «заботу хорошего и умного человека, покорного законам и существующему порядку, уважающему религию и обычаи страны». Так он покажет, что он – «друг отечества» и заслуживает «общественного уважения и внимания со стороны старших». См.: Ромм – Павлу Строганову, 9 декабря 1790 года // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 312, 313, 316.

524

Rousseau J.-J. Émile ou De l’éducation. Р. 319.

525

Надпись, сочиненная 1791 года по случаю приезда из чужих краев в Санкт-Петербург графа Павла Александровича Строганова: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 348. Л. 173.

526

Александр Строганов – Павлу Строганову, 14 ноября 1794 года // Николай Михайлович, великий князь. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 363–364.

527

Я благодарю О. Е. Кошелеву, В. Береловича, Г. Маркера, С. В. Польского, И. И. Федюкина, А. В. Чудинова и А. Шенле за советы и замечания, высказанные во время подготовки статьи.

528

Здесь и далее мой перевод. Black J. L. Citizens for the Fartherland. Education, Educators, and Pedagogical Ideals in Eighteenth-Century Russia. New York, 1979. P. 3. Несколько иначе оценивает роль государства М. Раев, он пишет о важнейшей роли государства только в «формальном» образовании. Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. The Eighteenth-Century Nobility. New York, 1966. P. 130.

529

Относительно частных школ М. Раев делает безапелляционный вывод, позволяющий ему не рассматривать этот вопрос: «Что касается частных школ, они играли безусловно второстепенную роль, поскольку на протяжении XVIII в. было всего несколько частных школ (почти исключительно в столицах) с очень небольшим количеством учеников». Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. P. 131. Эти формы обучения обычно мало учитываются историками в силу того, что большинство частных учебных заведений не оставили после себя документации, а знаем мы о них главным образом благодаря объявлениям в прессе и инспекциям, организованным властями. Примерный (и далеко не полный) подсчет количества столичных частных школ во второй половине XVIII в. можно найти в моей статье: Rjéoutski V. Les écoles étrangères dans la société russe au siècle des Lumières // Cahiers du monde russe 46/3 (2005). P. 473–528.

530

См. его статью в данном сборнике.

531

Это данные статистического и просопографического анализа, представленные А. Феофановым на конференции «За границами традиционной историографии образования в России» (Германский исторический институт в Москве, 27–28 января 2017 г.).

532

Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. P. 131: «Education in Russia was therefore an intrinsic part of service». Ср. также p. 135.

533

Вероятно, не случайно некоторые из идеальных черт воспитания русского дворянина, о которых пишет О. С. Муравьева, основываясь на литературных и мемуарных источниках, не находят подтверждения в документах семей высшего дворянства. Муравьева О. С. Как воспитывали русского дворянина. Опыт знаменитых семей России – современным родителям. М., 2014.

534

Манифест 31 декабря 1736 г. ПСЗ. Т. IX. № 7142. С. 1022; Указ от 9 февраля 1737 г. ПСЗ. Т. X. № 7171. С. 43–45; Указ от 24 января 1755 г. ПСЗ. Т. XIV. № 10346. С. 284–294; Манифест от 18 февраля 1762 г. ПСЗ. Т. 15. № 11444.

535

Последний аспект анализирует в своей статье И. Федюкин.

536

Эти качества хорошо видны в подборках цитат из книг, которые кадеты читали на русском, французском и немецком языках в Кадетском корпусе в конце 1780‐х – начале 1790‐х гг. ОР РНБ. Ф. 1059. Фонд пока не описан, поэтому невозможно дать точную ссылку.

537

См. об этом в статьях И. Ширле, посвященных понятию «сын отечества», например: Schierle I. «For the Benefit and Glory of the Fatherland»: the Concept of Otechestvo // Bartlett R., Lehmann-Carli G. (Eds.). Eighteenth-Century Russia: Society, Culture and Economy. Berlin, 2007. P. 283–295; Eadem. «Syn Otečestva»: Der «wahre Patriot» // Thiergen P. Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. Beiträge zu einem Forschungsdesiderat. Köln; Weimar; Wien, 2006. S. 347–367. О создании властями образа идеального подданного см. также: Кошелева О. Е. Государство как наставник: воспитательные образцы для просвещенного россиянина XVIII в. // Вопросы воспитания. 2011. № 1 (6). С. 79–90.

538

[Бецкой И.] Устав императорского шляхетного сухопутного кадетского корпуса учрежденнаго в Санкт-Петербурге для воспитания и обучения благородного российского юношества (СПб.: Тип. Сухопутн. кадетского корпуса, 1766); [Он же.] Устав императорского Шляхетного сухопутного кадетского корпуса (СПб.: Сенатская тип., 1766); Устав воспитания двух сот благородных девиц учрежденнаго ее Величеством государынею императрицею Екатериною Второю саможержицею всероссийскою матерью отечества и протчая, и протчая, и протчая. СПб.: При Имп. Акад. Наук, 1768–1769.

539

Последний аспект получил развитие в следующей публикации: Краткое наставление выбранное из лучших авторов с некоторыми физическими примечаниями о воспитании детей от рождения их до юношества. СПб.: печ. при Сенате, 1766; при Имп. Акад. Наук, 1768.

540

Устав Смольного института был напечатан тиражом 1200 экз. Один из тиражей устава Сухопутного кадетского корпуса 1766 г. был 600 экз., в 1769 г., однако, оставались нераспроданными 1016 экз. Сведения из Электронного каталога РГБ.

541

Я не пишу об этом вопросе более подробно, потому что он стал предметом публикуемой в данном сборнике статьи М. Киселева и А. Лысцовой. О публикациях о воспитании дворянства во франкоязычном журнале Le Caméléon littéraire, издававшемся в Петербурге в 1755 г., см.: Rjéoutski V. Un journaliste français héraut de l’éducation publique en Russie: le baron Théodore-Henri de Tschudy // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie: l’éducation de la noblesse russe, 1750–1880. Paris, 2016. P. 233–246.

542

Юности честное зерцало или показания к житейскому обхождению. Собранное от разных авторов. Напечатася повелением Царскаго Величества. СПб., 1717 (многочисленные переизд.).

543

Историки пишут, в частности, о таких источниках «Зерцала» как сочинения Эразма Роттердамского и Фенелона. См.: Брагоне М. К. Традиционное воспитание и новый этикет для молодежи Петровской эпохи, читающей «Юности честное зерцало» // «В России надо жить по книге». Начальное обучение чтению и письму / Под ред. М. В. Тендряковой и В. Г. Безрогова. М., 2015. С. 68–75.

544

О чем особо сказано на с. 18–20.

545

Брагоне М. К. Традиционное воспитание и новый этикет… С. 13. Важность умения приятно вести разговор подчеркивается и для дворянских девушек. Юности честное зерцало. С. 57.

546

Тем, кто не был в «иностранных землях», советуют «себя унижать и смирять, желая от всякого научитися». Там же. С. 21.

547

Истинная политика знатных и благородных особ переведена с францусскаго чрез Василья Тредиаковского. СПб., 1737. Это перевод В. К. Тредиаковским книги «La véritable politique des personnes de qualité». Книга вышла анонимно, и имя автора с абсолютной точностью до сих пор не установлено.

548

Главы 3 и 4. С. 17–25.

549

Там же. С. 21–25.

550

Там же. С. 19.

551

Там же. Глава XII «Способ, как быть любиму». С. 45–48.

552

Там же. С. 25.

553

Там же. С. 5.

554

Там же. С. 49–52, 63–69.

555

Там же. С. 27–28.

556

Там же. С. 20.

557

Например, сочинения Б. Грациана «Придворный человек» (СПб., 1741) и аббата Ж.-Б. Морвана де Бельгарда «Совершенное воспитание детей […]» (1747, переизд. 1759 и 1760), оба в переводе С. Волчкова. Грациан не пишет о воспитании как таковом, а дает придворному советы по поведению в обществе. Также и книга Бельгарда не является воспитательным трактатом, а скорее набором советов придворному о том, как составить свое счастье при дворе, но многие качества могли служить ориентиром в процессе воспитания, например следование своим природным склонностям, поиск дружбы, полезность изучения наук и т. д. Находим и рукописные переводы сочинений, в которых затрагивалась тема воспитания дворянина, например: [Эберхард фон Вейе]. «Дворянин Добронравный» (ОР РНБ. Ф. 550. F. II.49. Сб. Л. 6–46 об.); И. Г. Бессель. «Политического счастия ковач» (ОР РНБ. Ф. 550. Q.II.35, НИОР РГБ. Ф. 178. № 2849). Я благодарю С. В. Польского за информацию.

558

Известен экземпляр «Совершенного воспитания детей» Бельгарда, подаренный в 1772 г. княжне Екатерине Семеновне Волконской иеромонахом Гавриилом в день ее именин (экз. в коллекции ГИПБ, информация О. Е. Кошелевой, которую я благодарю).

559

О педагогических идеях Руссо во Франции и других европейских странах см.: Bloch J. Rousseauism and education in eighteenth-century France. Oxford, 1995; Py G. Rousseau et les éducateurs. Etude sur la fortune des idées pédagogiques de Jean-Jacques Rousseau en France et en Europe au XVIIIe siècle. Oxford, 1997. Однако рецепции идей Руссо в России в последней книге уделено мало внимания. О рецепции идей Руссо и Локка в России см. работы А. Златопольской, в частности: Златопольская А. Образ гувернера и педагогическая теория Руссо в русской культуре // Чудинов А. В., Ржеуцкий В. С. (Ред.). Франкоязычные гувернеры в Европе, XVII–XIX вв.: Французский ежегодник 2011. М., 2011. P. 81–91.

560

О Воспитании детей господина Локка. Т. 1–2. М., 1759, 1760, 1788.

561

В частности: Краткое наставление выбранное из лучших авторов. Записка Екатерины о воспитании ее внуков основана в значительной степени на идеях Локка. См. об отсылках к Локку в этом сочинении: Vochtchinskaïa N., Rjéoutski V. La Harpe éducateur des princes // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 201–229, здесь p. 213–216.

562

Позже известен как Леклерк. Somov V. Education et propagande: Nicolas-Gabriel Le Clerc, directeur des sciences et des études au Corps des cadets nobles, et son traité pédagogique // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 143–178, здесь p. 148, 152, 166.

563

Например, в плане, написанном в 1784 г. Жаком Демишелем для баронов Строгановых: Rjéoutski V. L’idéal d’éducation du jeune aristocrate. Jacques Démichel et son élève, le baron Stroganov // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 113–142, здесь p. 121–122.

564

Как делают Жильбер Ромм и Жам. Tchoudinov A. Un adepte des théories pédagogiques de Rousseau au service d’une grande famille russe: le précepteur et utopiste Pierre Ignace Jaunez-Sponville, dit James // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 85–112, здесь p. 97, 106–107.

565

Произведения Руссо известны, например, наследнику, Павел говорит о них со своим воспитателем. Лотман Ю. М. Руссо и русская культура XVIII – начала XIX века // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969, эл. версия: http://rousseau.rhga.ru/upload/iblock/181/10.pdf. Французское издание «Эмиля» можно найти в XVIII в. в ряде дворянских библиотек (в собрании РНБ хранится экземпляр французского издания 1792 г., принадлежавший, по-видимому, двум поколениям семьи гр. Толстых: Степану Федоровичу (1756–1809) и его сыну Николаю Степановичу (1780/1789–1827)).

566

Среди них гр. Кирилл Разумовский, гр. Владимир Орлов, кн. Александр Белосельский. Кобеко Д. Ф. Екатерина и Жан-Жак Руссо // Екатерина II: pro et contra. Антология / Подгот. С. Н. Эскюлем. СПб., 2006. С. 633–634.

567

Charrière de Sévery W., Charrière de Sévery C. Le Comte et la comtesse Golowkin et le médecin Tissot. Lausanne, 1928; Romme G. Correspondance / А.-М. Bourdin, Ph. Bourdin, J. Ehrard, H. Rol-Tanguy, A. Tchoudinov (Dir.). Clermond-Ferrand, 2006. Vol. 1. T. 2. P. 670 (статья Э. Роль-Танги). Головкин сам пишет педагогический трактат: LCDG [A. Golovkine]. Mes idées sur l’éducation du sexe, ou Précis pour un plan d’éducation pour ma fille. Londres, 1778, в котором, однако, идеи Руссо не так сильно ощущаются, возможно потому, что речь шла о воспитании девочки, а теории Руссо касались прежде всего воспитания мальчиков.

568

См. о том, что дворяне начинают в это время воспринимать воспитание своих чад как сложную задачу: Кошелева О. Е. «Свое детство» в древней Руси и в России эпохи Просвещения (XVI–XVIII вв.). М., 2000. С. 54.

569

Сделанным в докладе «Воспитательные планы в частном воспитании в России во второй половине XVIII в.» на конференции «Идеал воспитания дворянства в Европе».

570

См., в частности, его статью в данном сборнике, а также: Berelowitch W. Les gouverneurs des Golitsyne à l’étranger: les exigences d’une famille (année 1760–1780) // Rjéoutski V., Tchoudinov A. (Dir.). Le précepteur francophone en Europe (XVIIe—XIXe siècles). Paris, 2013. P. 139–150.

571

Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов: История необычного союза. М., 2010. С. 54.

572

Tchoudinov A. Un adepte des théories pédagogiques de Rousseau. P. 86.

573

Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 2. P. 644 (статья А.-М. Бурден).

574

Doria J. L. Antonio Ribeiro Sanches. A Portuguese doctor in 18th-century Europe // Vesalius. 2001, VII (1). P. 27–35, здесь p. 27. См. о Санчесе также: Dulac G. Science et politique: les réseaux du Dr António Ribeiro Sanches (1699–1783) // Cahiers du monde russe. 2002, 43/2–3. URL: http://journals.openedition.org/monderusse/8492. Последнее обращение: 08.02.2018.

575

Мне ничего не известно об авторе еще одного плана, Анри Йохеле (Henri Johell), кроме того, что он, кажется, хорошо знал Россию и был вхож в придворные круги, что понятно из текста его плана.

576

Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 60. Хотя янсенисты были в числе противников «Эмиля» Руссо, они широко использовали многие идеи писателя, а апология патриархального общества и неприятие роскоши были им особенно близки. Чудинов А. А. Слух, который нашептала история: янсенизм и Французская революция (историографический аспект) // Французский ежегодник 2004: Формы религиозности в XV – начале XIX вв. C. 39–55, здесь с. 44.

577

Санчес был одно время придворным доктором при дворе Елизаветы Петровны и состоял в дружеских отношениях с Дидро.

578

Braga, Arquivo distrital. № 640–1. Fol. 66 v. Я благодарю Жоржа Дюлака, который дал мне возможность познакомиться с копией этой рукописи. Рукопись была опубликована: Head B. F. Plan pour l’éducation d’un jeune seigneur russe. Manuscrito de Ribeiro Sanches (1766). Leitura, transcrição, tradução e comentários filolόgicos. Coimbra, 2016. Я ссылаюсь на рукопись.

579

Оппозицию такому легкомысленному воспитанию мы видим, конечно, и в русской мемуарной литературе, особенно в царствование Екатерины II и позже. См., например: Кошелева О. Е. «Свое детство» в древней Руси и в России эпохи Просвещения. С. 52–53. О создании в России негативного образа французского гувернера как причины этого вредного воспитания см., в частности, мою статью: Rjéoutski V. Le Précepteur français comme ennemi: la construction de son image en Russie (deuxième moitié du XVIIIe – première moitié du XIXe siècle) // Krulic B. (Dir.). L’ennemi en regard(s). Images, usages et interprétations dans l’histoire et la littérature. Paris, 2012. P. 31–45.

580

Краткое наставление выбранное из лучших авторов; РГАДА. Ф. 1278. Оп. 3. Д. 1. Л. 187 об.–188. Демишель ничего не пишет о банях, которые рекомендуют Бецкой и Екатерина, зато пишет об обливаниях холодной водой и плавании. Этот план опубликован в: Rjéoutski V. L’idéal d’éducation du jeune aristocrate. P. 130–141.

581

Rjéoutski V. L’idéal d’éducation du jeune aristocrate. P. 122.

582

РНБ, ОР. Эрм. Fr. 10. «Essai sur l’éducation d’une jeune demoiselle noble». Л. 7 об.–8.

583

Испанская национальная библиотека, Мадрид (Biblioteca Nacional de España, далее – BNE), Archives, MA 18773. Fol. 15–21, здесь fol. 16. Я благодарю Жоржа Дюлака, познакомившего меня с этой рукописью.

584

Rjéoutski V. L’idéal d’éducation du jeune aristocrate. P. 126, 136.

585

Ibid. P. 136.

586

BNE. Archives, MA 18773. Fol. 17.

587

Rjéoutski V. L’idéal d’éducation du jeune aristocrate. P. 135.

588

РНБ, ОР. Эрм. Fr. 10. Л. 6 об.

589

Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 167.

590

Там же. С. 154–155.

591

См., например: Там же. С. 161–164.

592

Объясняя роль путешествия для своего ученика, Ромм настаивает на этом: «Россия и русский народ – вот что я прежде всего хочу сделать предметом его познания» (1785 г.). Там же. С. 163. Стремление воспитать патриота России не раз высказывалось Роммом в его переписке. Там же. С. 211 (1786 г.).

593

Об этом см. статью В. Береловича в данном сборнике.

594

Braga, Arquivo distrital. № 640–1. Fol. 84 v.

595

Braga, Arquivo distrital. № 640–1. Fol. 85.

596

Braga, Arquivo distrital. № 640–1. Fol. 63 v.

597

BNE. Archives, MA 18773. Fol. 18 v.

598

Письма из этого путешествия опубликованы в: Архив Князя Воронцова. Кн. 16. М., 1880.

599

РНБ, ОР. Эрм. Fr. 10. Л. 8 об.

600

Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 169.

601

См. об этом: Offord D., Rjéoutski V., Argent G. The French Language in Russia: a Social, Political, Cultural and Literary History (Amsterdam: AUP, 2018). Гл. 2.

602

Braga, Arquivo distrital. № 640–1. Fol. 67.

603

О необходимости изучения родного языка и о критике изучения латыни писал в конце XVII в. Дж. Локк в своем трактате «Мысли о воспитании», хорошо известном в России. Локк Дж. Сочинения: В 3 т. М., 1988. Т. 3. С. 566, 568–569, 583–584 и т. д. О взглядах энциклопедистов на латынь и необходимость изучения родного языка см., например: Bellot-Antony M., Hadjadj D. La querelle de l’enseignement des langues dans l’Encyclopédie // Ecléctisme et cohérence des Lumières. Mélanges offerts à Jean Ehrard. Nizet, 1992. P. 35–53; Alocco Bianco L. Latin et langues vivantes dans l’Encyclopédie // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1996. № 20. P. 141–147.

604

О том, что даже физические наказания были обычным делом в домашнем воспитании дворян и что они многими воспринимались как нечто нормальное в этой среде, см.: Кошелева О. Е. «Свое детство» в древней Руси и в России эпохи Просвещения. С. 43–45.

605

Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 208–209.

606

Tchoudinov A. Un adepte des théories pédagogiques de Rousseau. P. 97.

607

О дружбе как части идеала дворянского воспитания в России на примере семьи гр. Строгановых см. статью Виктории Фреде в данном сборнике.

608

РНБ, ОР. Эрм. Fr. 10. Л. 9–9 об.

609

Julia D. Gilbert Romme gouverneur (1779–1790) // Annales historiques de la Révolution française. № 304, 1996, P. 235 и ссылка 54.

610

РГАДА. Ф. 1278. Оп. 3. Д. 1. Л. 178 об.–189; Rjéoutski V. L’idéal d’éducation du jeune aristocrate. P. 126.

611

Rjéoutski. L’idéal d’éducation du jeune aristocrate. P. 122.

612

РГАДА. Ф. 1278. Оп. 4. Д. 76. Л. 52 («Lettre à un Ami sur les Voyages», 1753).

613

Tchoudinov A. Un adepte des théories pédagogiques de Rousseau. P. 98; Romme G. Correspondance. Vol. I. T. 1. P. 98.

614

О том, что обучение «людскости» становится в XVIII в. неотъемлемой стороной дворянского воспитания, см.: Кошелева О. Е. «Свое детство» в древней Руси и в России эпохи Просвещения. С. 49–51.

615

Julia D. Gilbert Romme gouverneur. P. 246.

616

См. Локк. Сочинения: В 3 т. Т. 3. С. 592–595.

617

BNE. Archives, MA 18773. Fol. 21. Задолго до царствования Екатерины II Василий Татищев предостерегал от преподавания дворянам «бесполезных наук», в число которых он включал музыку и поэзию. Kusber J. Eliten- und Volksbildung im Zarenreich während des 18. und in der ersten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Studien zu Diskurs, Gesetzgebung und Umsetzung. Stuttgart, 2004. S. 75.

618

О физическом труде и его противопоставлении интеллектуальным занятиям у Руссо см.: Parry G. Emile: Learning to Be Men, Women, and Citizens // Cambridge companion to Rousseau. Cambridge, 2006. P. 247–271, здесь p. 257.

619

Письмо Ж. Ромма Г. Дюбрелю, март 1779 г. Romme G. Correspondance. Vol. I. T. 1. P. 496.

620

Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. C. 165. Позже, во время пребывания в Женеве, Павел пишет о намерении заниматься музыкой (клавикордами), в то время как его двоюродный брат собирается заниматься скрипкою. Там же. С. 236.

621

Там же. С. 101–102.

622

Там же. С. 164. Исторические книги используются при изучении русского языка, которым занимался с Павлом русский учитель. Там же. С. 167–168.

623

Там же. С. 223.

624

Там же. С. 223, 227, 230, 236. Ромм отмечает, что он был против изучения астрономии, вероятно поскольку она почти никогда в то время в курсы наук молодого дворянина не входила, однако Павел настоял на этом. Там же. С. 230.

625

BNE. Archives, MA 18773. Fol. 20.

626

Braga, Arquivo distrital. № 640–1. Fol. 81 v.

627

См. выше о подобных советах в «Истинной политике знатных и благородных особ».

628

BNE. Archives, MA 18773. Fol. 16.

629

Там же. Fol. 17.

630

Braga, Arquivo distrital. № 640–1. Fol. 72.

631

Elias N. La Civilisation des mœurs. Paris, 1973.

632

Соответствующие указания есть в «Эмиле». См. об этом: Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 164.

633

Цитата из дневника Ромма, цит. по: Там же. С. 165.

634

См. об этом: Florent G. Devenir sociable, devenir citoyen Émile dans le monde // Archives de Philosophie. 2009/1. T. 72. P. 9–29. URL: https://www.cairn.info/revue-archives-de-philosophie-2009-1-page-9.htm. Последнее обращение: 13.01.2018.

635

Braga, Arquivo distrital. № 640–1. Fol. 68–68 v.

636

Там же. Fol. 70 v.–71.

637

РНБ, ОР. Эрм. Fr. 10. Л. 10 об.

638

Braga, Arquivo distrital. № 640–1. Fol. 71 v.

639

Там же.

640

Там же. Fol. 81 v.

641

Там же. Fol. 73.

642

См., например, описание двора как общества людей, чья основная цель состоит в том, чтобы извлечь пользу из несчастий друг друга. Bellegarde [J. B. M. de], abbé. L’éducation parfaite. Contenant les manières bienséantes aux jeunes gens de qualité […] Amsterdam, 1710. P. 43–44.

643

Негативный образ двора мы находим в отрывках из сочинений Ла Брюйера в рукописном сборнике русского происхождения, возможно принадлежащем дворянину: НИОР РГБ. Ф. 183. Оп. 1. Д. 1482. Л. 46 об.

644

О биографической канве кн. И. И. Барятинского см.: Schönle A. Self-Fashioning, Estate Design and Agricultural Improvement. I. I. Bariatinskii’s Enlightened Reforms of Country Living // Schönle A., Zorin A., Evstratov A. (Eds.). The Europeanized Elite in Russia, 1762–1825. Public Role and Subjective Self. Northern Illinois, 2016. P. 136–154, здесь p. 140, 153.

645

Кнг. Н. П. Голицына – кн. Б. В. Голицыну (1782). НИОР РГБ. Ф. 64. К. 83. Д. 4. Л. 1–4. Цит. по: Лер С. Воспитание российского дворянства: от практики образовательных путешествий в Западную Европу к национальным корням культуры (семейства Голицыных и Апраксиных в 1780–1812 гг.) // Quaestio Rossica. 2015. № 2. С. 158–171, здесь с. 161.

646

См. примеры в: Rjéoutski V. L’éducation d’une jeune fille dans une grande famille de la noblesse russe // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 31–84, здесь p. 37–41.

647

Ibid.

648

Rjéoutski V. L’éducation d’une jeune fille. P. 40–41.

649

Ibid. P. 45–48.

650

Краткое наставление выбранное из лучших авторов. С. 7.

651

Rjéoutski V. L’éducation d’une jeune fille. P. 47.

652

Хотя позже в образовании братьев Голицыных математика и фортификация займут важное место, поскольку они необходимы в карьере военного офицера.

653

Лер С. Воспитание российского дворянства. С. 163–164.

654

Rjéoutski V. L’éducation d’une jeune fille. P. 82–83.

655

Ibid. P. 43–45. Оливье, кстати, были знакомы с произведениями Руссо.

656

Лер С. Воспитание российского дворянства. С. 165.

657

Там же. Об этом Н. П. Голицыну спрашивает в письме бывший вице-канцлер кн. Александр Михайлович Голицын.

658

Лер С. Воспитание российского дворянства. С. 167.

659

Там же. С. 165.

660

НИОР РГБ. Ф. 19. Оп. V. Д. 70, [Ivan Ivanovitch Bariatinski], 1815, Mes idées sur l’éducation de mon fils. Л. 6 об.

661

Если мы обратимся к примеру Строгановых, то увидим, что ни отец, А. С. Строганов, ни его сын, П. А. Строганов, не владели латынью, что не позволяло им слушать лекции в женевской Академии. Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов. С. 219.

662

См., например: [Бецкой И.] Устав императорского шляхетного сухопутного кадетского корпуса. С. 41 (первая пагинация), 65 (вторая пагинация). Бецкой прямо пишет о пользе церковнославянского для овладения русским и для лучшего знания православия: учить кадет «славенскому языку, дабы российским писать правильно и красноречиво, и тем удобнее разуметь церьковныя наши книги». Там же. С. 50 (вторая пагинация).

663

Даже в этом кругу, в котором новые идеи получали распространение, предыдущее поколение писало такие дневники по-французски, примером чего может служить юношеский дневник путешествия А. С. Строганова, отца Павла, ученика Жильбера Ромма: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 4. Д. 77. Во время своей учебы в Женеве Строганов писал о важности французского во время образовательного путешествия: Rjéoutski V., Somov V. Language Use among the Russian Aristocracy: The Case of the Counts Stroganov // Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (Eds.). French and Russian in Imperial Russia. Vol. 1. Edinburgh, 2015. P. 61–83, здесь p. 68.

664

НИОР РГБ. Ф. 19. Оп. V. Д. 70. Л. 3 об.

665

НИОР РГБ. Ф. 19. Оп. V. Д. 70. Л. 2 об. Здесь и далее мой перевод с франц.

666

Там же. Л. 3.

667

Там же.

668

Мой перевод с франц. НИОР РГБ. Ф. 19. Карт. V. Д. 72. [И. И. Барятинский]. Conseils à mon fils ainé. 1821 fevrier. Л. 5 об.

669

О том, какие стратегии могли преследовать помещики, тратившие большие средства на улучшение своих поместий, см.: Schönle A., Zorin A., Evstratov A. (Eds.). The Europeanized Elite in Russia, 1762–1825. P. 114–115. Сельскохозяйственные улучшения в поместьях российских дворян связаны не только с экономической, но и с эстетической, моральной, психологической и даже религиозной сторонами и, в конечном счете, с идентичностью дворянина. Schönle A. Self-Fashioning, Estate Design and Agricultural Improvement. P. 138.

670

НИОР РГБ. Ф. 19. Карт. V. Д. 72. Л. 5.

671

Как отмечает А. Шенле, понятие службы становится ближе к началу XIX в. во многом размытым, в него может включаться служение народу, улучшение положения крепостных, облагораживание поместья и т. д. Schönle A. Self-Fashioning, Estate Design and Agricultural Improvement. P. 138.

672

НИОР РГБ. Ф. 19. Карт. V. Д. 72. Л. 5.

673

Там же. Д. 70. Л. 3 об.

674

Там же. Л. 4.

675

НИОР РГБ. Ф. 19. Карт. V. Д. 72. Л. 3 об.

676

Там же. Л. 6.

677

Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. P. 140.

678

Rjéoutski V., Somov V. Language Use among the Russian Aristocracy.

679

Однако если посмотреть на эволюцию воспитания в этой семье в более длинной перспективе, то мы увидим изменения: следующее поколение будет уже воспитываться в России, причем не без участия самой Н. П. Голицыной, которая накануне Отечественной войны ратовала за изучение русского и воспитание у детей привязанности к отечеству; а третье поколение будет учиться в университете в России. Лер С. Воспитание российского дворянства. С. 167–168.

680

Schönle A. Self-Fashioning, Estate Design and Agricultural Improvement. P. 139–141.

681

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2015 году. Автор благодарит редакторов сборника и рецензентов за крайне полезные замечания к ранней версии этой работы.

682

Ключевые обзорные работы по истории Корпуса: Висковатов А. В. Краткая история Первого Кадетского корпуса. СПб., 1832; Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус (ныне 1-й кадетский корпус) при графе Минихе (с 1732 по 1741 гг.). СПб., 1907. Отдельно в этом ряду стоит вышедшая недавно монография: Данченко В. Г., Калашников Г. В. Кадетский корпус: Школа русской военной элиты. М.; СПб., 2007, где пересказ без ссылок классических работ по истории корпуса перемежается не основанными ни на каких источниках фрагментами, как, например, рассказ о направлении Ягужинским Миниху «служебной записки» по вопросу организации корпуса (с. 14–15). Созданию корпуса посвящены недавние работы: Петрухинцев Н. Н. Становление Кадетского корпуса при Анне Иоанновне. 1731–1740 гг. // Первый Кадетский корпус во дворце Меншикова. Материалы конференции. Труды Государственного Эрмитажа. Т. XXXVII. СПб., 2007. С. 132–144; Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге (1730‐е) и его берлинский прообраз // «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века. М., 2014. С. 264–312. Также см.: Агеева О. Г. Христиан-Вильгельм Миних – обер-гофмейстер русского двора: К биографии второго директора Кадетского корпуса // Первый кадетский корпус во Дворце Меншикова / Труды Государственного Эрмитажа. Т. XXXVII. СПб., 2007. С. 14–19; Долгова С. Р. Борис Григорьевич Юсупов – реформатор Сухопутного шляхетного кадетского корпуса // Первый кадетский корпус во Дворце Меншикова / Труды Государственного Эрмитажа. Т. XXXVII. СПб., 2007. С. 68–81; Наумов В. П. Сухопутный шляхетный кадетский корпус под управлением И. И. Шувалова (1762–1763 гг.) // Первый кадетский корпус во Дворце Меншикова / Труды Государственного Эрмитажа. Т. XXXVII. СПб., 2007. С. 124–127; Любжин А. И. История русской школы. Т. 1. Русская школа XVIII столетия. Кн. 1. М., 2014. С. 666–705. Особую ценность имеет недавняя публикация документов, раскрывающая, вопреки названию, и многие аспекты внутренней жизни корпуса в целом: Татарников К. В., Юркевич Е. И. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. 1732–1762. Обмундирование и снаряжение. М., 2009.

683

Motley M. Becoming a French Aristocrat. The Education of the Court Nobility 1580–1715. Princeton (NJ), 1990. P. 10, 13.

684

См.: Fedyukin I. «An Infinite Variety of Inclinations and Appetites»: Génie and Governance in Post-Petrine Russia // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. Vol. 11. № 4. 2010. P. 741–762; Федюкин И. И. «Честь к делу ум и охоту раждает»: реформа дворянской службы и теоретические основы сословной политики в 1730‐е гг. // Смилянская Е. Б. (Ред.). Гиштории российские, или Опыты и разыскания к юбилею Александра Борисовича Каменского: Сборник статей. М., 2014. С. 83–142.

685

ПСЗ. Т. 10. № 7201.

686

РГАДА. Ф. 16. Оп. 1. Д. 76; Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге. С. 266–267, 281–286.

687

ПСЗ. Т. 8. № 5811.

688

Там же.

689

Петрухинцев Н. Н. Становление Кадетского корпуса при Анне Иоанновне. С. 132–135.

690

СИРИО. Т. 104. С. 6, 16, 17; Федюкин И. И. Граф А. И. Остерман и проект реформирования Морской академии // Федюкин И. И., Лавринович М. Б. (Ред.). «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века: Сборник статей. М., 2014. С. 176–318; см. также: Смагина Г. И., Лавринович М. Б. Учился ли император Петр II и чему? «Расположение учений императора Петра II» в политическом и академическом контекстах эпохи // «Регулярная академия учреждена будет…». С. 127–175.

691

Подробнее об этом см.: Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге (1730‐е) и его берлинский прообраз.

692

См., например: Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutchen Russlandkunde in 18. Jahrhundert. Berlin, 1953. S. 87–88; Idem. A. H. Francke und Rußland // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. Bd. 11. № 5. 1963. S. 958–964. Более широко см.: Смагина Г. И. Немецкие образовательные идеи и российская школа // Доронин А. (Сост.). «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе». К проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи: Сборник статей. М., 2008. С. 205–220. О влиянии пиетистов на деятельность Берлинского кадетского корпуса см.: Gawthrop R. L. Pietism and the Making of Eighteenth-Century Prussia. Cambridge, 2006. P. 231, 234–236; Dorwart R. A. The Prussian Welfare State Before 1740. Cambridge, 1971. P. 201–204.

693

Миних Э. Записки графа Эрнста Миниха // Перевороты и войны. М., 1997. С. 321; Ley F. Le Maréchal de Munnich et la Russie au XVIIIe siècle. Paris, 1959. P. 10–12. Стоит отметить, что «Приключения Телемака» уже в 1733 году упоминаются среди книг, которые брались для обучения кадет французскому языку (РГВИА. Ф. 314. Д. 1667. Л. 6). И именно на примере «Телемака» изучал в 1738 году французский язык «второй» класс (РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1629. Л. 22).

694

Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 8–9; Татарников К. В., Юркевич Е. И. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. 1732–1762. Обмундирование и снаряжение. М., 2009. С. 39–45.

695

Люберас или Любрас Фон-Потт, барон Иоганн-Людвиг // РБС. Т. 10: Лабзина-Ляшенко. СПб., 1914. С. 799–802; Агеева О. Г. Христиан-Вильгельм Миних. С. 14–19.

696

После переворота 1742 года Теттау обвинили в том, что «он плохое кадетам содержание имеет, и також фельдмаршала Миниха есть свойственник» (РГАДА. Ф. 20. Д. 50. Л. 30).

697

Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге. С. 268–269; РГАДА. Ф. 20. Оп. 1. Д. 198. Л. 22–24; Там же. Ф. 248. Кн. 1096. Л. 180–194 об.; Там же. Ф. 11. Оп. 1. Д. 405, часть 1. Л. 213–214 об.; РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 2115. Л. 10–12; Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 171–174. Наличие среди корпусных офицеров выпускников Берлинского кадетского корпуса специально отмечает шведский путешественник К. Р. Берк: Берк К. Р. Путевые заметки о России // Беспятых Ю. Н. (Сост. и пер.). Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. Введение. Тексты. Комментарии. СПб., 1997. С. 228.

698

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1640. Л. 11–12 об.; Висковатов А. В. Краткая история Первого Кадетского корпуса. С. 80.

699

Журнал за июнь – июль 1733 г. (РГВИА. Ф. 314. Д. 1677. Л. 2).

700

Некоторые из них опубликованы, см.: Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге. С. 294–311.

701

См., например: РГВИА. Ф. 314. Д. 1757.

702

Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге. С. 302.

703

Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 58.

704

РГВИА. Ф. 314. Д. 1632. Л. 64.

705

Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 53, 93.

706

Там же. С. 10, 54.

707

Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге. С. 313–314.

708

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1838. Л. 5.

709

Савельев А. И. Первые кадетские смотры. 1734–1737 гг. // Русская старина. 1890. Т. 66. № 5. С. 351–352.

710

РГАДА. Ф. 177. Оп. 1. Д. 1739. № 70. Л. 15–17.

711

Там же. № 10. Л. 19–21.

712

Там же. Л. 22–26.

713

Опубликовано в: Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге. С. 302–303.

714

Доношение директора корпуса А. Ф. фон Теттау в Сенат. 22 августа 1737 г. // Татарников К. В., Юркевич Е. И. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. 1732–1762. Обмундирование и снаряжение. М., 2009. С. 58; РГАДА. Ф. 248. Оп. 1. Кн. 1096. Л. 125–129; примеры подготовленных учителями аттестатов см.: РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1629.

715

Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 45–46, 83–91.

716

РГВИА. Ф. 314. Д. 2385. Л. 2–3 об.

717

Там же. Д. 2322. Л. 22 об.

718

Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 54.

719

РГАДА. Ф. 248. Кн. 3530. Л. 269–270, 375.

720

РГАДА. Ф. 248. Кн. 3530. Л. 94–94 об.

721

РГВИА. Ф. 314. Д. 2756. Л. 129.

722

Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 65–66.

723

См., например: РГАДА. Ф. 8. Оп. 1. Д. 129. Л. 23.

724

Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 47, 52.

725

Берк К. Р. Путевые заметки о России. С. 229.

726

Эти обобщения сделаны на основе: РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 337.

727

РГАДА. Ф. 177. Оп. 1. Д. 1739. № 70.

728

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 2322. Л. 10 об.

729

Шувалов И. И. Какие в воспитании юношества неудобства происходят // Андриайнен С. В. (Сост.). Шувалов П. И., Шувалов И. И. Избранные труды. М., 2010. С. 251.

730

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII века: Дворянская фронда в литературе 1750–1760‐х годов. М.; Л., 1936. С. 15.

731

Курукин И. В. Эпоха «дворских бурь»: Очерки политической истории послепетровской России, 1725–1762. Рязань, 2003. С. 186.

732

ПСЗ. Т. 8. № 5811.

733

См.: Fedyukin I. «An Infinite Variety of Inclinations and Appetites»; Федюкин И. И. «Честь к делу ум и охоту раждает».

734

Татищев В. Н. Василий Никитич Татищев. Записки. Письма. 1717–1750 гг. М., 1990. С. 147.

735

ПСЗ. Т. 8. № 5881.

736

Там же. № 5894.

737

Подсчитано на основании: Висковатов А. В. Краткая история Первого Кадетского корпуса. С. 83–84.

738

В основе этих подсчетов лежат погодные книги регистрации входящей документации корпуса, содержащие прошения о зачислении; списки кадет, составлявшиеся в самом корпусе; и документы Герольдии. Ключевые среди них: РГАДА. Ф. 286. Оп. 1. Д. 116, 178, 183, 305; РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 444, 1632, 1678, 1712, 1759, 1835, 1905, 1961, 1987, 2087, 2130, 2197, 2251, 2259, 2334, 2383, 2385, 2426, 2523, 2621, 2729, 2766, 2797, 2845, 2852, 2976, 3082, 3162, 3198, 3247. Нами учитывались только те недоросли, по которым у нас есть несомненные сведения об учебе в корпусе – как правило, даты и поступления, и выпуска.

739

Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге. С. 271.

740

См., в частности, обсуждение этой проблемы в Воинской морской комиссии в начале 1730‐х годов: РГАДА. Ф. 238. Кн. 1089. Л. 680 об.–681, 728.

741

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 32. Л. 70–71 об.

742

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1650. Л. 83–84.

743

Там же. Д. 1790. Л. 17 об.–18.

744

РГАДА. Ф. 248. Оп. 7. Кн. 396. Л. 46.

745

Петрухинцев Н. Н. Становление Кадетского корпуса при Анне Иоанновне. С. 138; ПСЗ. Т. 8. № 6050.

746

Доклад Теттау в Сенат 1737 г. // Татарников К. В., Юркевич Е. И. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 58.

747

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1632. Л. 87.

748

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1650. Л. 27.

749

ПСЗ. Т. 9. № 6395.

750

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 2197. Л. 168.

751

РГАДА. Ф. 286. Кн. 183. Л. 405–408.

752

См., например: Журналы Правительствующего Сената за 1737 год. Часть I. М., 1910. С. 40, 65.

753

Подсчитано на основании: РГАДА. Ф. 286. Д. 178.

754

Подсчитано на основании: РГАДА. Ф. 286. Д. 305.

755

Fedyukin I. Nobility and Schooling in Russia, 1700s–1760s: Choices in Social Context // Journal of Social History. Vol. 49. No. 3. 2016. P. 558–584.

756

ПСЗ. Т. 8. № 5894.

757

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1650. Л. 33.

758

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 2197. Л. 9.

759

Там же. Д. 1790. Л. 69.

760

Там же. Д. 2251. Л. 34.

761

Там же. Д. 2383. Л. 1, 35.

762

Там же. Д. 2197. Л. 191–192.

763

Петрухинцев Н. Н. Становление Кадетского корпуса при Анне Иоанновне. С. 137–138; РГАДА. Ф. 286. Д. 116.

764

РГАДА. Ф. 286. Оп. 1. Д. 178; РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1729, 1753.

765

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1678, 1712.

766

Там же. Д. 1905. Л. 110–110 об.

767

Там же. Д. 1835. Л. 10 об.

768

Там же. Д. 1811. Л. 21 об.

769

РГАДА. Ф. 286. Оп. 1. Д. 305. Л. 324.

770

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 1678; Татарников К. В., Юркевич Е. И. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 59–60; Лузанов П. Ф. Сухопутный шляхетный кадетский корпус. С. 50.

771

РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 3154.

772

Там же. Д. 2197. Л. 121–121 об., 124.

773

Там же. Д. 2729. Л. 108.

774

Там же. Д. 2976. Л. 91.

775

Там же. Д. 3162.

776

«Здесь, в питомнике, который Терезия увековечила своим сияющим именем». – Freudebezeigung der k. k. vereinigten theresianisch-savoyischen Ritterakademie, als sie mit einem Besuche der kaiserlichen russischen Hoheiten begnadet wurde. Wien, 1781 (пагинация отсутствует).

777

История Терезианума как учреждения (на латыни такие труды принято называть historia domus) была довольно подробно изучена во второй половине XIX века профессорами самой академии. См.: Cicalek Th. Beiträge zur Geschichte des Theresianums. Wien, 1872; Schwarz J. Geschichte der k. k. Theresianischen Akademie von ihrer Gründung bis zum Curatorium Sr Excellenz Anton Ritter von Schmerling, 1746–1865. Wien, 1890; Idem. Die niederen und höheren Studien an der k. k. Theresianischen Akademie in Wien. Teil I. // Jahresbericht über das Gymnasium an der k. k. Theresianischen Akademie. Wien, 1903. S. 1–28; Idem. Die niederen und höheren Studien an der k. k. Theresianischen Akademie in Wien. Teil II. // Jahresbericht über das Gymnasium an der k. k. Theresianischen Akademie. Wien, 1904. S. 1–16; Guglia E. Das Theresianum in Wien. Wien, 1912 (в 1996 г. Р. Ташнер (библиотекарь Терезианума) переиздал книгу Э. Гулии, внеся в нее дополнения: Guglia E., Taschner R. Das Theresianum in Wien: Vergangenheit und Gegenwart. Wien; Köln; Weimar, 1996).

778

Достаточно упомянуть так называемую Сословную академию в Вене (см.: Mayer A. Die ständische Akademie in Wien // Blätter des Vereins für Landeskunde von Nieder Österreich. Wien, 1888. Jg. 22. S. 317–352), рыцарскую академию в силезском Лигнице (совр. Легница в Польше), где совместно обучались католики и протестанты (см.: Pfudel E. Die Geschichte der Königl. Ritter-Akademie zu Liegnitz. Faks.-Nachdr. des Sonderh. 1908. Hofheim/Taunus, 1994), рыцарскую академию в верхнеавстрийском Кремсмюнстере (см.: Kail O. Ritterakademien im Rahmen adeliger Standeserziehung. Ein Aufriss ihrer Entwicklungs- und Bildungsgeschichte unter besonderer Berücksichtigung der benediktinischen Ritterakademie im Stift Kremsmünster. Dissertation zur Erlangung des Doktorgrades an der Geisteswissenschaftlichen Fakultät der Universität Salzburg. 1990 (рукопись, депонированная в Австрийской национальной библиотеке)), нереализованный план австрийско-венгерской дворянской академии в Хальбтурне (см.: Károlyi Á. Nemesi akadémia terve a múlt század első feléből // Századok. 1884. XVII. évf., 1. sz. P. 1–21).

779

Хаванова О. В. Заслуги отцов и таланты сыновей: венгерские дворяне в учебных заведениях монархии Габсбургов, 1746–1784. СПб., 2006.

780

Наиболее точное название для этого государственного образования – владения Австрийского дома, однако в современной историографии оно именуется империей Габсбургов, монархией Габсбургов, Австрийской монархией. Последнее, как показала Г. Клингенштайн, появляется и распространяется в литературе в XVIII веке, поэтому ему отдается предпочтение в данной статье. Ср.: Klingenstein G. The Meanings of «Austria» and «Austrian» in the Eighteenth Century // Oresko R., Gibbs G. C., Scott H. M. (Eds.). Royal and Republican Sovereignty in Early Modern Europe. Essays in Memory of Ragnhild Hatton. Cambridge, 1997. P. 423–478, здесь p. 452.

781

Stimmer G. Eliten in Österreich, 1848–1970. Wien; Köln; Graz, 1997. S. 66.

782

Asch R. G. Europäischer Adel in der Frühen Neuzeit. Cologne; Weimar; Wien, 2008. S. 156.

783

Engelbrecht H. Geschichte des österreichischen Bildungswesens. Erziehung und Unterricht auf dem Boden Österreichs. Bd. 3. Von der frühen Aufklärung bis zum Vormärz. Wien, 1984. S. 69.

784

Lukowski J. The European Nobility in the Eighteenth Century. Basingstoke, 2003. P. 57.

785

MacHardy K. J. Cultural Capital, Family Strategies and Noble Identity in Early Modern Habsburg Austria, 1579–1620 // Past and Present. 1999. № 163. Р. 38. См. также: MacHardy K. J. War, Religion and Court Patronage in Habsburg Austria. The Social and Cultural Dimensions of Political Interactions, 1521–1622. London, 2003.

786

Motley M. Becoming a French Aristocrat. The Education of the Court Nobility 1580–1715. Princeton (NJ), 1990. P. 10, 13.

787

MacHardy K. J. Cultural Capital. P. 67.

788

Klingenstein G. Der Aufstieg des Hauses Kaunitz. Studien zur Herkunft und Bildung des Staatskanzlers Wenzel Anton. Göttingen, 1975. S. 176 et passim.

789

Engelbrecht H. Geschichte des österreichischen Bildungswesens. S. 71.

790

Батасекский фонд (назван по аббатству св. архангела Михаила в Батасеке в Венгрии) был создан в 1751 году как часть большого учебного фонда, пополнявшегося из доходов ряда аббатств и приходов Нижней Австрии и Южной Венгрии и средств с капитала, размещенного в Городском банке Вены (Stadt Banco). Из него оплачивалось жалованье светских учителей, содержалась школа верховой езды и пр. Батасекский фонд спонсировал обучение десяти дворянских юношей, из которых (по уставу) минимум пятеро должны были быть венгерскими подданными. Подробнее см.: Cicalek Th. Beiträge. S. 34; Хаванова О. В. Заслуги отцов. С. 84–85.

791

Fundationales Literae queis mediantibus Abbatia Sancti-Michaelis Archangeli de Batta, per Mortem Cardinalis a Kollonics vacans Collegio Theresiano Viennae erecto addicitur Titulo perpetuo Fundationis usuanda et tenenda, Viennae, 13. Septembris 1751 (MNL OL, Magyar Királyi Kancellária, A 57, Libri Regii, Vol. 42, p. 205).

792

О дворцовом комплексе подробнее см.: Schlöss E. Baugeschichte des Theresianums in Wien. Wien, 1998.

793

В 1607 году испанский дворянин Джузеппе Калазанцио создал монашеский орден пиаристов, ставший главным конкурентом иезуитов на ниве народного просвещения. Его члены, которых по-русски в прошлом также именовали «пиары» или «отцы благочестивых школ» (patres scholarum piarum), принимали обет безвозмездного обучения юношества. Об истории ордена в Австрии см.: Brendler A. Das Wirken P. P. Piaristen seit Ansiedelung in Wien im Collegium in der Josefstadt, zu St. Thekla auf der Wienden und im Löwenburg’schen Convicte. Wien, 1896.

794

Фактически произошло слияние Терезианского коллегиума с частной рыцарской академией, находившейся под неформальным патронатом венского двора – Савойской академией, основанной в 1749 году герцогиней Марией Терезией Фелицитас Савойской (урожденной княгиней Лихтенштайн). Подробнее см.: Schwarz J. Geschichte der Savoy’schen Ritter-Akademie in Wien vom Jahre 1746 bis 1778. Wien, 1897.

795

Это обстоятельство нередко приводит к тому, что Терезиануму в историографии ошибочно приписывают функции школы дипломатов. См., например: Vocelka K. Glanz und Untergang der höfischen Welt. Repräsentation, Reform und Reaktion im Habsburgischen Vielvölkerstaat. Wien, 2001. S. 244. Это не так, даже если из его стен вышли воспитанники, впоследствии назначавшиеся послами и посланниками при разных европейских дворах.

796

Венгерский историк Вилмош Фракнои (1843–1924), автор биографии выпускника Терезианума графа Ференца Сечени, работал с оригинальными матрикулами и привел в своей книге фотографию страницы с записью о поступлении мальчика в коллегиум. См.: Fraknói V. Gróf Széchényi Ferenc, 1754–1820. Budapest, 2002. P. 74.

797

Gemmell-Flischbach M. Album der k. k. Theresianischen Akademie (1746–1913). Verzeichnis sämtlicher Angehörigen der k. k. Theresianischen Akademie (ehemals k. k. Theresianische Ritterakademie)… mit kurzen biographischen Daten. Wien, 1913.

798

До сих пор удалось обнаружить два таких буклета. Один (за 1755 год) хранится в семейном архиве венгерского графского рода Дежёффи, другой (за 1770 год) – в фондах Австрийской национальной библиотеки. – См.: Nomina nobilium Regii Theresiani Collegii Soc. Jesu Viennae Austriae Kalndis Januarii M.DCC.LV (MNL OL, P 86, Dessewffy család levéltára, A család által lajstromozott iratok, Dessewffy Sámuelhez intézett levelek, D. I. 101); Regium Theresianum Collegium nobilium anno 1770. Viennae, 1770.

799

Koncsek Bernát Batthyányi Lajosnak, sine dato et loco, MNL OL, Családi levéltárak, Batthányi család levéltára, Missiles, P 1314, no 82689.

800

Исламов Т. М. От «нацио хунгарика» к венгерской нации // Мыльников А. С. (Сост.). У истоков формирования наций в Центральной и Юго-Восточной Европе. Общественное развитие и генезис национального самосознания. М., 1984. С. 46.

801

Подробнее см.: Khavanova O. Der ungarische Adel am Wiener Theresianum im 18. Jahrhundert: die sozialen und kulturellen Grenzen einer politischen Nation (A magyar nemesség a 18. századi bécsi Theresianumban: egy politikai nemzet társadalmi és kulturális határai) // K. Lengyel Zs., Nagy J.Zs., Ujváry G. (Hrsg.). Österreichisch-ungarische Beziehungen auf dem Gebiet des Hochschulwesens – Osztrák-magyar felsőoktatási kapcsolatok. Székesfehérvár; Budapest, 2010. S. 107–122.

802

Cicakek Th. Beiträge. S. 58.

803

Sonnenfels J., von. Über die Liebe des Vaterlandes. Wien, 1771.

804

В оригинале: «Von Fürsten beherrscht wie Joseph zu sein / Sei mehr als die Freiheit ein Glück». См.: Retzer J. Josephs des Zweiten Reise nach Hungarn // Idem. Gedichte aus dem kaiserlichen königlichen Theresiano. Wien, 1774. S. 80.

805

См. классическое исследование о рыцарских академиях Франции, Германии, Италии – своеобразную генеалогию этого типа учебных заведений в Европе раннего Нового времени: Conrads N. Ritterakademien der frühen Neuzeit. Bildung als Standesprivileg im 16. und 17. Jahrhundert. Göttingen, 1982.

806

Kelle J. Die Jesuiten-Gymnasien in Österreich. Vom Anfange des vorigen Jahrhunderts bis auf die Gegenwart. Prag, 1873; Duhr B. Geschichte der Jesuiten in den Ländern Deutscher Zunge. Bd. 4. Im XVIII. Jahrhundert. Freiburg am Br., 1904; Hengst K. Jesuiten an Universitäten und Jesuitenuniversitäten. Zur Geschichte der Universitäten in der Oberdeutschen und Rheinischen Provinz der Gesellschaft Jesu im Zeitalter der konfessionellen Auseinandersetzung. Paderborn u. a., 1981.

807

Molindes F. Instructio privata seu Typus cursus anni, pro sex humanioribus classibus in usum magistrorum societatis Jesu editus. Tyrnavie, 1735.

808

Kökényesi Zs. «A nemesi ifjak minden szükséges tudományra és exercitiumra neveltessenek» – Mária Terézia uralkodói imázsa a bécsi nemesi iskolák tükrében // László G., Toronyi A. (Szerk.). Helytállás. Tanulmányok az Eötvös Konferencia XII. történeti üléséről. Budapest, 2012. P. 291–320.

809

Schwarz J. Die niederen und höheren Studien. Teil I. S. 18–19.

810

Jugend-früchte des k. k. Theresianum. Zweite Sammlung. Wien, 1772. S. 11–13.

811

Justi J. H. G. Staatswirtschaft, oder systematische Abhandlung aller Öconomischen und Cameral-Wissenschaften die zur Regierung eines Landes erfordert werden. Leipzig, 1755.

812

Zinke G. H. Leipziger Sammlungen von Wirtschaftlichen-, Polizey-, Cammer- und Finantz-Sachen. Leipzig, 1745–1761.

813

Karstens S. Lehrer – Schriftsteller – Staatsreformer. Die Karriere des Josef von Sonnenfels (1733–1817). Wien; Köln; Weimar, 2011.

814

Klingenstein G. Despotismus und Wissenschaft. Zur Kritik norddeutscher Aufklärer an der österreichischen Universität 1750–1790 // Engel-Janosi F., Klingenstein G., Lutz H. (Hrsg.). Formen der europäischen Aufklärung. Untersuchungen zur Situation von Christentum, Bildung und Wissenschaft im 18. Jahrhundert. Wien, 1976. S. 141. См. также: Eadem. Bildungskrise: Gymnasien und Universitäten im Spannungsfeld theresianischer Aufklärung // Koschatzki W. (Hrsg.). Maria Theresia und Ihre Zeit. Zur 200. Wiederkehr des Todestages. Wien, 1980. S. 213–221.

815

О педагогической деятельности Зонненфельса, прежде всего его вкладе в преподавание политико-камеральных наук, см.: Хаванова О. В. Йозеф Зонненфельс и «генеалогия» его студентов: к вопросу о формировании бюрократии в монархии Габсбургов XVIII века // Никифоров К. В. (Сост.). Славянство, растворенное в крови… В честь 80-летия со дня рождения Владимира Константиновича Волкова (1930–2005): Сборник статей. М., 2010. С. 79–98.

816

Wienerisches Diarium, 1. Januar 1747. № 3.

817

Ср.: Wienerisches Diarium. 5. September 1753. № 71 («у высокородных и ученых слушателей» / «unter hoch-adelichen und gelehrten Zuhöreren»); Ibid. 19. September 1759. № 75 («перед многочисленным благородным и ученым собранием» / «vor einer sowol zahlreich- als adelichen und gelehrten Versammlung»); Ibid. 8. September 1762. № 72 («многолюдное собрание как дворян, так и ученых» / «eine zahl-reiche Versammlung von Adel und Gelehrten»).

818

Подробнее см.: Хаванова О. В. Патриотизм под знаком верности династии: венгерские воспитанники Терезианума и венский двор // Стыкалин А. С. (Сост.). Средняя Европа: Проблемы международных и межнациональных отношений XI – ХХ вв. Памяти Т. М. Исламова. CПб., 2009. С. 83–100.

819

Ср.: Kökényesi Zs. A tudomány és nyilvánosság kapcsolata egy nemesi akadémia példáján. A bécsi Theresianum reprezentációja a 18. században // Világtörténelem. 2012. 1–2. sz. P. 35–68.

820

Klemun M. Exotik, Nutzen, Wissenschaft. Praktiken und Pflanzenaneigung im «Ökonomisch-Botanischen Garten» der Theresianischen Akademie // Eybl F. (Hrsg.). Strukturwandel kultureller Praxis. Beiträge zu einer kulturwissenschaftlichen Sicht des theresianischen Zeitalters. Münster, 2002. S. 303–333.

821

Ср.: «До сведения публики доводится, что после пасхальных празднеств в физико-математическом музее академического коллегиума Общества Иисуса начинаются традиционные занятия по экспериментальной физике, которые будут проходить до конца весны по понедельникам, средам и пятницам, кроме праздничных дней; начало, как обычно, в 5 часов вечера». – Wienerisches Diarium. 28. Februar. 1750. № 17.

822

J. N. Mednyánszky – Kaiserin Maria Theresia, o.O. u.J (ÖStA, FHKA, Ungarisches Kamerale, Fasz. 2. Kt. 67, Subd. 2: Ratsgremium, no. 8 ex Febr. 1775, fol. 193 v–194 r).

823

Mittrowsky J. N. Phisicalische Briefe über den Vesuv und die Gegend von Neapel. Leipzig, 1785.

824

Granasztói O. Franciás műveltségű magyar arisztokrácia három különleges figurájának portréja könyvgyűjtő tevékenységük tükrében // Magyar Könyvszemle. 2000. 116. köt., 1. sz. P. 44–68.

825

Иво Церман не считает, что Терезианум заслуживает право именоваться учебным заведением, где на практике реализовывались идеалы и принципы Просвещения. См.: Cerman I. Habsburgischer Adel und Aufklärung. Bildungsverhalten des Wiener Hofadels im 18. Jahrhundert. Stuttgart, 2010. S. 241.

826

Кобеко Д. Ф. Императорский Царскосельский лицей. Наставники и питомцы, 1811–1843. СПб., 1911. С. 12–13.

827

Nachricht von der kaiserl. königl. theresianisch-savoyschen Ritterakademie in Wien. Wien, 1783.

828

См.: Wienerisches Diarium. 14. April 1759. № 30.

829

Brendler А. Das Wirken P. P. Piaristen. S. 241.

830

Wangermann E. Aufklärung und staatsbürgerliche Erziehung. Gottfried van Swieten als Reformator des österreichischen Unterrichtswesens. Wien, 1978.

831

Ср.: Mairbäurl G. Die Familie als Werkstatt der Erziehung. Rollenbilder des Kindertheaters und soziale Realität im späten 18. Jahrhundert. München, 1983.

832

Wallner J. Geschichte des Convictes in Olmütz.

833

Josephs Gesetze-Handbuch […] enthält die Verordnungen und Gesetze vom Jahr 1780 bis 1784. Wien, 1785. Bd. I. S. 377 et passim.

834

J. Festetics – C. Festetics Pálné, Edinborough, 4. December 1797 (MNL OL, Festetics család levéltára, P. 259, Festetics Pálné, 1. d.).

835

Brizzi G. P. La formazione della classe dirigente nel Sei-Settecento. I seminaria nobilium nell’Italia centro-settentrionale. Bologna, 1976.

836

Bianchini P. L’educazione delle élite nell’età moderna // Chiosso G. (Ed.). L’educazione nell’Europa moderna. Teorie e istituzioni dall’Umanesimo al primo Ottocento. Milano, 2007. P. 1–31; Ferrari M. (Ed.). Costumi educativi nelle corti europee, XIV–XVIII secolo. Pavia, 2010.

837

Annali di Storia dell’educazione e delle istituzioni scolastiche. № 20. 2013; Cagnolati A. (Ed.). La formazione delle élites in Europa dal Rinascimento alla restaurazione. Roma, 2011.

838

По мнению Марчелло Верги, этот пробел может быть связан с тем, что некоторые историки преувеличили различия между сицилийской и европейской аристократией, что снизило интерес ученых к данному предмету и завело соответствующие исследования в тупик. См.: Verga M. Il Settecento del Baronaggio // Benigno F., Torrisi C. (Eds.). Élites e potere in Sicilia dal medioevo ad oggi. Catanzaro, 1995. Р. 99–100.

839

Benigno F. Introduzione // Benigno F., Torrisi C. (Eds.). Élites e potere in Sicilia dal medioevo ad oggi. P. IX.

840

Archivio di Stato di Catania (далее – ASCT). Intendenza Borbonica (далее – IB). B. 637, 638, 639, 687, 693, 666, 690, 691.

841

Archivio di Stato di Palermo (далее – ASPA). Commissione di Pubblica istruzione ed Educazione (далее CPIE). Busta (далее – В.) 1, 117, 297, 440, 447; Ministero e Real Segreteria di Stato presso il Luogotenente generale – Interno. B. 43, 1784; Ministero e Segreteria di Stato per gli Affari generali di Sicilia presso sua Maestà in Napoli. B. 616, 619, 628, 629, 638, 639, 642; Real Segreteria – Incartamenti. B. 5499, 5573, 5249; Direzione Centrale di Statistica, Pubblica Istruzione, Catania. B. 130.

842

Более подробно о Марио Кутелли и дворянском колледже см.: Celani M. Pel Collegio de’ nobili nella fedelissima città di Catania sotto la real protezione erigendo in esecuzione della pia disposizione dell’illustre conte Mario Cutelli. Napoli, 1764; Idem. Dimostrazione per lo regio patronato del collegio Cutelliano da doversi fondare nella città di Catania in esecuzione del testamento dell’illustre Conte don Mario Cutelli. Napoli, 1766; Ardizzone Nicotra G. Elogio di Mario Cutelli. Prolusione. Anno Scolastico 1834–35. Catania, 1836; Corvaja L. Allocuzione ai nobili convittori del Collegio Cutelliano. Catania, 1840; Cultrera P. Informazione riguardante il nobile Collegio Cutelli in Catania. Catania, 1844; Cavallaro R. De Mario Cutellio: oratio doctoris Rosarii Cavallarii. Catinae, 1858; De Vincolis L. Notizie storiche sul Collegio Cutelli // Annuario del Collegio Cutelli. Catania, 1926; Denti M. Cenno storico dell’origine e progresso del Collegio Cutelli in Catania. Catania, 1861; Nerone Longo V. O. Notizie cronostoriche sul Collegio M. Cutelli // Annuario del R. Liceo-Ginnasio «Mario Cutelli» di Catania – Anno Scolastico 1923–1924. Catania, 1925; Libertini G. Il Collegio Cutelli // Rivista del Comune. Catania, 1933; M. Cutelli: Un giurista eminente della Sicilia Spagnola. Caltanissetta, 2006; Convitto nazionale «Mario Cutelli» (Ed.). 230 anni di Storia, Arte e Cultura. Reggio Calabria, 2009.

843

Более подробные сведения об Обществе Иисуса и его педагогике см. в следующих трудах: Butel F. L’éducation des Jésuites autrefois et aujourd’hui. Paris, 1890; Rosa E. I gesuiti dalle origini ai giorni nostri. Roma, 1914; Hughes T. S. Loyola and the educational system of the Jesuites. New York, 1917; Leturia P. S. J. Perché la Compagnia divenne un ordine insegnante // Gregorianum. XII. Roma, 1940. P. 350–382; Barbera M. La Ratio studiorum e la parte quarta delle Costituzioni della Compagnia di Gesù. Padova, 1942; Tacchi Venturi P. Storia della Compagnia di Gesù in Italia. Roma, 1950; Giampietro G., Trossarolli F. La pedagogia nella tradizione culturale dei Gesuiti // Nuove questioni di storia della pedagogia. Vol. 1. Brescia, 1977; Brizzi G. P. (Ed.). La «Ratio Studiorum». Modelli culturali e pratiche educative dei Gesuiti in Italia tra Cinque e Seicento. Roma, 1981; Roggero M. L’educazione delle classi dirigenti: il modello gesuitico // Tranfaglia N., Firpo M. (Eds.). La Storia. IV. Torino, 1986. P. 359–378; Zanardi M. La Ratio atque institutio studiorum Societatis Iesu: tappe e vicende della sua progressiva formazione (1541–1616) // Annali di storia dell’educazione e delle istituzioni scolastiche. 1998. № 5. P. 135–164.

844

Gallo F. F. L’alba dei Gattopardi. La formazione della classe dirigente nella Sicilia austriaca, 1719–1734. Catanzaro, 1996. Р. 176.

845

Познакомиться с биографией Марио Кутелли можно в работе Витторио Шути Росси: Rossi V. S. Mario Cutelli una utopia di governo. Acireale, 1994. Кутелли был автором нескольких юридических трудов, в том числе: Cutelli M. Tractationum de donationibus contemplatione matrimonii, aliisque de causis inter parentes et filios factis tomus primus. Panormi, 1630; Idem. Decisiones supremorum huius Regni Siciliae Tribunalium iuxta orationes editas. Messanae, 1632; Idem. Patrocinium pro regia iurisdictione inquisitoribus siculis concessa. Madrid, 1633; [Idem.] Vindiciae siculae nobilitatis. 1640; Idem. Supplicem libellum satis prolixum ad Regem Philippum IV. Panormi, 1653.

846

Кутелли назначался на эту должность дважды, оба раза на два года: с 1630 по 1632 и с 1635 по 1637 год.

847

Cutelli M. Codicis Lugum Sicularum libri IV. A totidem Siciliae, & Aragoniae regibus latarum cum gossis, siue notis iuridico-politicis d. Marij Cutellij Catinensis. Messanae, 1636.

848

Sciuti Rossi V. Mario Cutelli una utopia di governo. Р. 22.

849

Более подробно об испанских colegios mayores см.: Sala Balust L. Reales reformas de los antiguos Colegios de Salamanca anteriores a los del Reinado de Carlos III (1623–1770). Valladolid, 1956; Kagan R. L. Universities in Castille 1500–1700 // Past and Present. 1970. Vol. 49. Р. 44–71; Álvarez Morales A. La Illustración y la reforma de la Universidad en la España del siglo XVIII. Madrid, 1971; Pelorson J. M. Les Letrados, juristes castillans sous Philippe III. Le Puy en Velay, 1980; Fayard J. Los miembros del Consejo de Castilla (1621–1746). Madrid, 1981. Р. 151–201; Fuertes Herreros J. L. Estatutos de la Universidad de Salamanca, 1529. Salamanca, 1984; Enciso Recio L. M. La reforma de la Universidad española en la época de Carlos III // Pinto M. di (Ed.). I Borbone di Napoli e i Borbone di Spagna. Un bilancio storiografico. Vol. 1. Napoli, 1985. P. 191–240; Molas Ribalta P. Colegiales mayores de Castilla en la Italia española // Studia historica. Historia moderna. 1990. Vol. 8. P. 163–182; Brizzi G. P., Verger J. (Eds.). L’università in Europa dall’Umanesimo ai Lumi. Cinisello Balsamo (Milano), 2002.

850

Signorelli A. L’Accademia Gioenia e i percorsi di formazione delle élites catanesi nell’età della Restaurazione // Novarese D. (Ed.). Accademie e scuole. Istituzioni, luoghi, personaggi, immagini della cultura e del potere. Milano, 2011. Р. 472–473.

851

Giarrizzo G. Les élites // Aymard M., Giarrizzo G. (Eds.). Catania. La città, la sua storia. Catania, 2007. Р. 301.

852

ASPA. CPIE. Patenti. B. 117. Завещание также цитируется в работе Шути Росси, см.: Sciuti Rossi V. Mario Cutelli una utopia di governo. P. 71–130.

853

ASCT. IB. Pubblica Istruzione, Catania. Collegio Cutelli. B. 638.

854

Среди прямых наследников тоже существовала иерархия: потомки сыновей Джузеппе Кутелли, Фердинандо и Алессандро; потомки Франческо, племянника Марио Кутелли; потомки сестер его отца, Паолы и Диньи Сисмондо; потомки сестры его отца Эумилии Бонайюто; потомки князя Бискари и его брата Антонио; потомки Джакомо и Карло Гравина. Только «в их отсутствие» могли «молодые дворяне» Катании быть допущены в колледж, за вычетом молодых людей «из дворянства, восходящего к более позднему времени, чем 1600 год, которые никогда не могут быть приняты в колледж, кроме тех случаев, когда отсутствуют прямые наследники старейших фамилий». Ibid.

855

Fernández Álvarez M., Robles L., Rodríguez-San Pedro Bezares L. E. (Eds.). La Universidad de Salamanca. Vol. I. Trayectoria histórica y proyecciones. Salamanca, 1989. Р. 141–142.

856

20 апреля 1640 года, стремясь ограничить чрезмерные и привлекающие к себе внимание траты сицилийской аристократии, Франсиско де Мело де Браганса, граф де Ассумар, доверенное лицо графа Оливареса, издал указ Об уничтожении пышности и роскоши (De pompa, et luxu reparando). См.: Blasi G. E. di. Storia del Regno di Sicilia dall’epoca oscura e favolosa sino al 1774. Palermo, 1847. Vol. III. P. 153. Вопрос так и оставался нерешенным, и, как следствие, в 1717 году король Виктор Амадей был вынужден издать новый указ, нацеленный на борьбу с «роскошью» и «играми», см.: Il Regno di Vittorio Amedeo II di Savoia nell’isola di Sicilia dall’anno MDCCXIII al MDCCXIX: Documenti raccolti e stampati per ordine della Maestà del Re d’Italia Vittorio Emanuele II. Torino, 1862. P. 213–218.

857

Oб изгнании иезуитов с Сицилии см.: Renda F. L’espulsione dei Gesuiti dalle Due Sicilie. Palermo, 1993.

858

В 1728 году театинцы основали в Палермо дворянский коллегиум, ставивший целью образование «молодых членов среднего класса, то есть юристов, купцов и других честных граждан». В свою очередь, пиаристы (Орден бедных регулярных христианских школ во имя Божией Матери, основанный в 1617 году Джузеппе Калазанцио) получили в 1731 году от папы Клемента XII разрешение учреждать коллегиумы для среднего образования молодых дворян и горожан. В их управлении находились Collegio Carolino Calasanzio (Каролинский колледж Калазанцио) в Палермо, Collegio della SS. Madonna della Lettera (Колледж святейшей мадонны с письмом) в Мессине и дворянский колледж в Джирдженти. Более подробно о них см.: Scinà D. Prospetto della Storia letteraria di Sicilia nel Secolo decimottavo. Palermo, 1859.

859

ASPA. CPIE. Registri di ordini reali e viceregi (1778). B. 1.

860

Кроме того, новый образовательный проект предполагал основание колледжей в Сиракузах, Пьяцце, Катании, Кальтаджироне, Трапани и Ачиреале. А вот большинство бывших колледжей, расположенных в других городах, всего лишь возобновили преподавание чтения, письма, арифметики и латинской грамматики.

861

По поводу инициатив Вентимильи см.: Vescovi riformatori e cristianesimo nella Sicilia del Settecento // Synaxis. 1984. Vol. II. Р. 452–453; Longhitano A. Le relazioni «ad limina» della diocesi di Catania (1762) // Synaxis. 1992. Vol. X. Р. 315–418; Sciuti Russi V. Riformismo settecentesco e inquisizione siciliana: l’abolizione del «terrible monstre» negli scritti di Friedrich Münter // Rivista Storica Italiana. 2003. Vol. CXV. Р. 112–148.

862

Sciuti Rossi V. Mario Cutelli una utopia di governo. Р. 6–7.

863

Grillo M. (Ed.). Lezioni di economia civile. Catania, 1990.

864

Gallo F. La nascita della nazione siciliana // Benigno F., Giarrizzo G. (Eds.). Storia della Sicilia. Roma; Bari, 1999. Vol. 4. P. 14.

865

ASPA. CPIE. Ordini reali e viceregi. B. 1. Reale Deputazione degli Studi (Королевская учебная комиссия) пришла в 1788 году на смену Giunta di educazione (Образовательной управе), также известной под названием Giunta gesuitica (Иезуитской управы) или Giunta degli abusi (Управы по борьбе со злоупотреблениями): это было специальное ведомство, созданное в годы правительства Тануччи для надзора за управлением владениями иезуитов (Azienda gesuitica). См.: Renda F. Bernardo Tanucci e i beni dei gesuiti in Sicilia. Roma, 1974. Р. 7.

866

ASPA. CPIE. Ordini reali e viceregi. B. 1.

867

ASCT. IB. Pubblica Istruzione, Catania. Collegio Cutelli. B. 638.

868

ASPA. Real Segreteria – Incartamenti. B. 5573.

869

Dato G. La città di Catania. Forma e struttura 1693–1833. Roma, 1983. Р. 65–68.

870

Cancila O. Storia dell’Università di Palermo dalle origini al 1860. Roma, 2006. Р. 45–46.

871

ASPA. Real Segreteria – Incartamenti. B. 5499.

872

ASPA. CPIE. Patenti. B. 117.

873

Ibid.

874

Комиссия по народному просвещению была основана королевским указом № 632 от 31 января 1817 года. См.: Collezioni delle Leggi e de’ Decreti reali del Regno delle Due Sicilie. Napoli, 1817. Vol. I. P. 173–174. Комиссия получила от Бурбонов указание распространить все нормы, существующие в Неаполитанском королевстве, на территорию Сицилии, не нарушая вместе с тем «местные условия». Действия комиссии рассматриваются в кн.: Agresta S. Istruzione e scolarità nella Sicilia del primo Ottocento. Fonti documentarie. Messina, 2004.

875

ASPA. CPIE. Stabilimenti pubblici – Isole. B. 440.

876

Иезуиты получили разрешение вернуться на Сицилию в 1806 году, а затем были изгнаны снова вместе с отцами-редемптористами (также известными как лигуорины) в ходе национально-освободительных восстаний 1848 года. После поражения сицилийских сепаратистов король Фердинанд II разрешил иезуитам вновь вернуться на остров, однако 17 июня 1860 года правительство Гарибальди вновь изгнало их. См.: Giammusso S. I Redentoristi in Sicilia. Palermo, 1960. Р. 63–65.

877

«Инструкции» включают в себя описание всех должностей в колледже, в том числе декана (избираемого бенефициариями колледжа), администратора (назначаемого епископом, сенатом Катании и аббатом Сан-Николо-л’Арена) и других (вице-декан, казначей, стряпчий, главы палат, официанты, помощники и т. д.). В числе других профессионалов, служащих в колледже, называются также повар и брадобрей, имеющие каждый по два ассистента.

878

Более подробную информацию см. в печатном Avviso, содержащем в том числе правила приема в колледж в 1791 году. ASPA. Real Segreteria – Incartamenti. B. 5499.

879

Ibid.

880

Santoni Rugiu A. La lunga storia della scuola secondaria. Roma, 2007. Р. 30.

881

ASPA. CPIE. Patenti. B. 117.

882

ASCT. IB. Pubblica Istruzione, Catania. Collegio Cutelli. 639.

883

Более того, в колледже был и наставник в нравственности, чьи занятия проходили во время завтрака. В его задачи входило вручать различные награды тем, кто хорошо учился и отлично себя вел, а также наказывать; при этом считалось, что главным должно быть не само наказание, а «причиненное им бесчестие». Все воспитанники были обязаны упражняться в благочестии, молиться утром и вечером, посещать мессу и уроки Закона Божьего, причащаться в праздничные дни и предаваться духовным экзерсисам в Страстную неделю перед Пасхой. Ученикам были запрещены какие-либо игры; кроме того, они не имели права держать у себя оружие или принимать в своих спальнях женщин. Ibid.

884

ASCT. IB. Pubblica Istruzione, Catania. Collegio Cutelli. Affari diversi inerenti. 637.

885

Учитель читал басни Эзопа как на итальянском, так и на латинском, чтобы посеять в учениках «семя морали». Чтение должно было лишь продемонстрировать воспитанникам сходство, существующее между двумя языками. Ibid.

886

Cultrera P. Informazione riguardante il nobile Collegio Cutelli in Catania. Р. 3–4.

887

Ibid.

888

Ibid. Р. 6–7.

889

Ibid. Р. 8.

890

ASPA. Ministero e Affari generali per Sicilia. Istruzione pubblica. B. 628.

891

ASPA. CPIE. Stabilimenti pubblici. Isole, provincia di Catania. B. 447.

892

Ibid.

893

Те, кто обучался в колледже на платной основе, вносили 108 дукатов в год; кроме того, они должны были оплачивать свою униформу, книги, бумагу для письма и уроки, не входившие в основную программу, – музыку и английский язык. Cultrera Р. Informazione riguardante il nobile Collegio Cutelli in Catania. Р. 10–14.

894

Cultrera Р. Informazione riguardante il nobile Collegio Cutelli in Catania. Р. 12–13.

895

De Cosmi G. A. Alle riflessioni su’ l’economia ed estrazione de’ frumenti della Sicilia. Comentario. Catania, 1786. Р. 67–68.

896

ASPA. Ministero per gli Affari della Sicilia – Interno. B. 629.

897

Ibid.

898

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2015 году.

899

Краткий обзор «французского класса» Петербургского воспитательного дома по архивным материалам Ведомства учреждений императрицы Марии содержится в работе: Фруменкова Т. Г. Французский класс Петербургского воспитательного дома (первая половина XIX века) // Образование в пространстве культуры: Сб. науч. ст. / Вып. 2. М., 2005. С. 173–177.

900

Центральный городской архив города Москвы. ОХД до 1917 года. Ф. 127. Московский опекунский совет. Оп. 2. Т. 1; Оп. 3. Поскольку в работе использованы материалы только указанного фонда, название архива и номер фонда далее опускаются, а указываются номера описи, дела и листов.

901

См. библиографию в работе: Солодянкина О. Ю. Французские гувернеры и гувернантки в Московском и Петербургском учебном округах (1820‐е – 1850‐е гг.) // Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв. / Французский ежегодник 2011. Под ред. А. В. Чудинова и В. С. Ржеуцкого. М., 2011 (далее – Франкоязычные гувернеры в Европе). С. 127–149 (зд. см. прим. 12–16, с. 129).

902

См., например: Солодянкина О. Ю. Иностранные гувернантки в России (вторая половина XVIII – первая половина XIX веков). М., 2007.

903

См., например: Пушкарева Н. Л. Домашнее образование российских дворянок (по мемуарной литературе конца XVIII – начала XIX в.) // Вестник Университета Российской академии образования. 1999. № 2 (8). С. 54–74.

904

Критическому разбору стереотип о проходимце-гувернере из Франции подвергнут в работах: Чудинов А. В. Французские гувернеры в России конца XVIII в.: стереотипы и реальность // Карп С. Я., Мезин С. А. (Ред.). Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004; Ржеуцкий В. С. Французские гувернеры в России XVIII в. // Франкоязычные гувернеры в Европе. С. 58–80.

905

Кусбер Я. Какие знания нужны дворянину для жизни? // Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века. М., 2012. С. 269–291, здесь с. 289.

906

Чудинов А. В. Французские гувернеры. С. 330–340, здесь с. 333.

907

Чечулин Н. Д. Воспитание и домашнее обучение в России в XVIII в. // Дела и дни. Исторический журнал. 1920. Кн. 1. С. 98–112, здесь с. 112.

908

См.: Фролова С. А. От частных уроков – к собственной школе: участие гувернеров в создании частных учебных заведений в России (конец XVIII – первая половина XIX в.) // Франкоязычные гувернеры в Европе. С. 92–109, здесь с. 105–106.

909

Кусбер Я. Какие знания нужны дворянину для жизни? С. 287.

910

Флит Н. В. Народное образование в России в начале XIX в. Автореф. … канд. дисс. Л., 1988. С. 7, 11.

911

Воронов А. Историко-статистическое обозрение учебных заведений С. Петербургского учебного округа с 1715 по 1828 год включительно. СПб., 1849. С. 164.

912

Флит Н. В. Народное образование в России. С. 7; см. также: Воронов А. Историко-статистическое обозрение. С. 168 и далее; С. 179–180.

913

Цит. по: Койтен А. А., Земскова Е. Е. Филантропист и «Фелица» (Историческое пояснение к неизвестному немецкому переводу державинской оды в учебной книге К. Г. Вольке, 1785) // XVIII век: Сб. Вып. 27: Пути развития русской литературы XVIII века. СПб., 2013. С. 220–261, здесь с. 238.

914

См., например: Московские ведомости. 1812. № 20. 9 марта. С. 587; Там же. 1812. № 20. 9 марта. С. 592; Там же. 1817. № 71. 5 сентября. С. 1994; Там же. № 19. 7 марта. С. 546 и др.

915

См. об этом: Зорин А. Л. Народная война: События Смутного времени в русской литературе 1806–1807 годов // Он же. Кормя двуглавого орла… Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001. С. 157–186.

916

Зорин А. Л. Народная война. С. 224, 269.

917

Шильдер Н. К. Император Александр I, его жизнь и царствование. Т. II. СПб., 1897. С. 210.

918

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997. P. 51.

919

ПСЗ. Т. 24. № 17952. О принятии главного начальства над Воспитательными домами в обеих столицах империи императрице Марии Федоровне (2 мая 1797 г.).

920

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла. С. 167–169.

921

Златопольская А. А. Образ гувернера и педагогическая теория Руссо в русской культуре // Франкоязычные гувернеры в Европе. С. 81–91, здесь с. 88–89.

922

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 112.

923

Ibid.; Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла. С. 170.

924

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла. С. 165.

925

См., например: «Зло, проистекающее от воспитания детей под руководством чужестранцев или в чужих землях, весьма ощутительно… Лучшие иностранные воспитатели, не зная духа русского народа, не имея сыновнего усердия и преданности к России, и при добрых своих желаниях не могут дать русскому юношеству хорошего воспитания, не могут приготовить полезных сынов Отечеству» (Мордвинов Н. С. Народное просвещение в России // Архив графов Мордвиновых. Т. 4. СПб., 1902. С. 399–400); по мнению М. М. Сперанского (1808 г.), домашнее обучение «не оставляет Правительству средств наблюдать за духом воспитания и приводить юношество к некоторому единообразию общественных правил» (Сперанский М. М. О усовершении общего народного воспитания // Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX веках / Сост. С. В. Рождественский и др. СПб., 1910. С. 374–379, цитата – с. 375). Что может быть хуже, писал А. С. Шишков в письме императрице Марии Федоровне, «как недостаток в воспитании детей? Однако еще хуже заменять оный иностранными воспитателями». Результатом этого является «нравственное рабство» народа. (Письмо вице-адмирала Шишкова к императрице Марии Федоровне. 25 мая 1816 года // Русская старина. 1870. Т. 1. С. 510–511).

926

См.: Альтшуллер М. Беседа любителей русского слова: У истоков русского славянофильства. Изд. 2-е. М., 2007. С. 338.

927

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла. С. 168.

928

Ржеуцкий В. С. Французские гувернеры в России. С. 60.

929

Письмо вице-адмирала Шишкова к императрице Марии Федоровне. С. 511.

930

Солодянкина О. Ю. Французские гувернеры и гувернантки. С. 133.

931

Учреждение Воспитательного общества благородных девиц было следствием издания Генерального учреждения о воспитании обоего пола юношества в 1764 г. Последовавшим затем именным указом от 5 мая 1764 г. (ПСЗ. Т. 16. № 12154) при Смольном монастыре учреждалось учебно-воспитательное заведение для 200 благородных девиц, имевшее, особенно на первых порах, характер благотворительного учреждения, поскольку принимали в него детей из недостаточно обеспеченных дворянских семей. См.: Черепнин Н. П. Императорское воспитательное общество благородных девиц. Т. 1. С. 77. В 1765 г. Воспитательное общество расширилось в силу учреждения училища для «малолетних девушек» недворянского происхождения, то есть создания Мещанского отделения Института благородных девиц. См.: Там же. С. 83.

932

Лихачева Е. О. Материалы для истории женского образования в России (1086–1856). СПб., 1890–1901. Кн. 2. (1796–1828). С. 241.

933

Оп. 2. Т. 1. Д. 282. Л. 1а.

934

Там же. Л. 2 об.–3.

935

См. рапорт главного надзирателя Воспитательного дома в Опекунский совет о первом переводном («трехлетнем») экзамене из младшего класса в старший в мае 1812 года: Оп. 3. Д. 5. Л. 42.

936

Оп. 2. Т. 1. Д. 282. Л. 4.

937

Там же. Л. 4 об.

938

Под названием «классических воспитанников» в Воспитательном доме объединяли привилегированные классы: класс наставниц и мужской «латинский». Он был открыт в 1807 году для обучения 50 воспитанников с целью подготовки к поступлению в Московский университет и Медико-хирургическую академию. В них детям преподавался полный курс наук, в отличие от «ремесленных» классов, где изучали только чистописание, арифметику и Закон Божий.

939

Оп. 2. Т. 1. Д. 282. Л. 5. См. об открытии «латинских классов»: Там же. Д. 260. Л. 1.

940

Там же. Д. 362. Л. 43, 48; Д. 418. Л. 17–17 об.; Оп. 3. Д. 5. Л. 10–10 об.

941

Оп. 2. Т. 1. Д. 216. Л. 33 об. Защитив в 1812 году диссертацию, Ф. И. Чумаков (1782–1837) в 1813 году получил адъюнктуру по кафедре прикладной математики Московского университета. В 1817 году он упомянут как преподаватель физики и геометрии у воспитанниц старшего класса. В начале следующего года, получив звание ординарного профессора, он оставил должность инспектора и преподавание в Воспитательном доме. См.: Чумаков Федор Иванович // Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Московского университета за истекающее столетие, со дня учреждения января 12-го 1755 года, по день столетнего юбилея. Т. 2. М., 1855. С. 557. См. о нем также: Петров Ф. А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 2. Становление системы университетского образования в России в первые десятилетия XIX века. М., 2002. С. 159. В ведомости об экзаменах классических воспитанниц старшего возраста в 1818 году у всех учениц против геометрии и физики стоит пробел, поскольку он фактически уже оставил преподавание этих предметов, перейдя в Университет (Оп. 3. Д. 5. Л. 92 об.–93). Однако в том же году по просьбе Опекунского совета Чумаков готовил учениц старшего класса к экзамену по физике и геометрии, состоявшемуся в присутствии императрицы Марии Федоровны (Там же. Л. 89).

942

Оп. 3. Д. 5. Л. 37. Ульрихс требовал для себя финансовых условий, которые бы покрыли потери, вызванные отказом от частных уроков после принятия должности, а именно: жалованья 600 рублей в год с отапливаемой квартирой при Доме или же 1200 рублей сверх жалованья для оплаты квартиры вне Дома, «[…] дабы уменшением его выгод за уроки в частных домах получаемых […] не разстроить домашняго его с семейством содержания». Для Дома это была чрезмерная сумма: жалованье рядовых учителей составляло 300–350 рублей в год, а в Петербургском доме учитель в той же должности получал в год жалованья 1000 рублей без квартиры, сообщал Вилламов Шредеру (Там же. Л. 38).

943

Там же. Л. 104; Д. 21. Л. 1.

944

См.: Петров Ф. А. Ульрихс Юлий Петрович (Ulrichs Julius) // Иностранные профессора российских университетов (вторая половина XVIII – первая треть XIX в.): Биографический словарь / Под общ. ред. А. Ю. Андреева; сост. А. М. Феофанов. М., 2011. С. 153–154.

945

Петров Ф. А. Ульрихс Юлий Петрович; Д. 21. Л. 1а–2.

946

Там же. Л. 4 («[…] обращать внимание на способности и нрав каждой ученицы, дабы чрез то приучились находить приличный способ к обучению детей более или менее способных, более или менее склонных к трудам, более или менее упрямых или благонравных»).

947

Там же. Л. 3 об.

948

Там же. Л. 5.

949

Там же. Л. 7 об.–8 (Росписание учебных часов и предметов для класса кандидаток Московскаго Воспитательнаго Дома).

950

Ульрихс Ю. П. Опыт энциклопедического обозрения словесных, исторических, естественных, математических и философских наук, для императорскаго Воспитательнаго дома классических воспитанниц, к званию наставниц приуготовляющихся. М., 1820.

951

Там же. С. III.

952

Там же. С. IV.

953

Оп. 2. Т. 1. Д. 282. Л. 6–7 об.

954

Лихачева Е. О. Материалы для истории. Кн. 2. С. 186–187, 189.

955

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла. С. 224.

956

ПСЗ. Т. 21. № 15523 (Именной, данный Комиссии о учреждении народных училищ). О языках, кои следует преподавать в народных училищах.

957

Оп. 3. Д. 5. Л. 44 об.–45, Л. 92 об.–93, Л. 95 об.–96; Д. 21. Л. 14 об.

958

Согласно составленному императрицей Марией Федоровной в 1797 году новому учебному плану для Смольного института, в младшем и среднем возрастах изучали Закон Божий (катехизис), русскую, немецкую и французскую грамматику, географию, историю и арифметику. Девиц также обучали рисованию, танцам, музыке и «рукоделиям, женскому полу свойственным». В неделю у смолянок было 42 учебных часа. В старшем возрасте прибавлялись логика, геометрия, натуральная история и физика. См.: Черепнин Н. П. Императорское воспитательное общество благородных девиц. Исторический очерк. 1764–1914. Т. 1. СПб., 1914. С. 326–327. В отличие от Е. О. Лихачевой Черепнин не упоминает о преподавании риторики в старшем возрасте благородного отделения, а также об изучении французского и немецкого языков в мещанском отделении.

959

Оп. 2. Т. 1. Д. 282. Л. 1а.

960

Солодянкина О. Ю. Иностранные гувернантки в России (вторая половина XVIII – первая половина XIX веков). М., 2007. С. 69–70.

961

Лихачева Е. О. Материалы для истории. Кн. 2. С. 233–234.

962

Кампе И. Г. Отеческие советы моей дочери / Пер. с нем. Г. М. Яценкова: В 2 ч. СПб., 1801–1804.

963

Лихачева Е. О. Материалы для истории. Кн. 2. С. 173; Черепнин Н. П. Императорское Воспитательное общество благородных девиц. Т. 1. С. 331. В своей повседневной жизни, особенно в Павловске, Мария Федоровна культивировала «буколическую» эстетику в «немецком вкусе»: сентиментальность, порядок, естественность, свежесть, веру в Провидение, культ трудолюбия, радушие, строгую нравственность. Сама она репрезентировала себя как «царственную молочницу», опираясь на мощную античную традицию. См.: Винницкий И. Дом толкователя: Поэтическая семантика и историческое воображение В. А. Жуковского. М., 2006. С. 52–54.

964

Там же. С. 176–177.

965

Там же. С. 183; Воскресенский И. Нравоучение для благородных воспитанниц Общества благородных девиц и института ордена св. Екатерины. Т. 1–4. СПб., 1813.

966

Ульрихс Ю. П. Опыт энциклопедического обозрения наук. С. 4–5 (§ 7); Ульрихс указывает это издание в оригинале: Rath an meine Tochter.

967

Там же. С. 138.

968

Черепнин Н. П. Императорское воспитательное общество благородных девиц. С. 331.

969

Nash C. S. Educating New Mothers: Women and the Enlightenment in Russia // History of Education Quarterly. Vol. 21. № 3 (Autumn, 1981). Р. 301–316, здесь p. 304–305.

970

Оп. 2. Т. 1. Д. 216. Л. 33–34 об.

971

Оп. 3. Д. 5. Л. 42, 43.

972

Оп. 2. Т. 1. Д. 538. Л. 12; Оп. 3. Д. 5. Л. 22 (приглашения начальнице и инспектрисе училищ).

973

Там же. Л. 12 об.

974

Оп. 2. Т. 1. Д. 687. Л. 6–7.

975

Там же. Л. 19 (Доношение главного надзирателя П. Б. Шредера в Опекунский совет от 10 июля 1819 г.); Оп. 3. Д. 21. Л. 14–15 об. (Письмо почетного опекуна Саблина к секретарю императрицы Вилламову от 16 июня 1821 г.).

976

Оп. 2. Т. 1. Д. 687. Л. 19; Оп. 3. Д. 21. Л. 14–15 об.

977

Оп. 3. Д. 21. Л. 14 об.

978

Там же. Л. 15.

979

Оп. 2. Т. 1. Д. 687. Л. 19, 21.

980

Там же. Д. 282. 4 об.–5.

981

Там же. Д. 635. Л. 1, 1 об., 5, 12.

982

Там же. Л. 12, 17.

983

Московские ведомости. 1817. 24 марта. № 24. С. 633–634.

984

Оп. 2. Т. 1. Д. 687. Л. 16 об.–17.

985

Там же. Л. 5. Письмо С. М. Голицына к Г. И. Вилламову от 26 марта 1817 года.

986

Там же. Д. 538. Л. 40.

987

Московские ведомости. 1819. 9 апреля. № 29. С. 748.

988

Московские ведомости. 1821. 9 марта. № 20. С. 599–600.

989

Оп. 2. Т. 1. Д. 282. Л. 4 об.

990

Оп. 3. Д. 21. Л. 16, 17. Об этом прямо пишет Саблин в письме к Вилламову в июне 1821 года: «Просьбы сии по большей части поступили по рекомендации кандидаток выпущенных в прошлом 1819 году».

991

Оп. 2. Т. 1. Д. 538. Л. 40, 41.

992

Там же. Д. 635. По представлениям Главного надзирателя Шредера о выпуске кандидаток в звании наставниц, о выдаче им вечноувольнительных свидетельств и денежнаго награждения (1818).

993

Оп. 2. Т. 1. Л. 114 (Д. 936 не сохранилось, цит. по описи).

994

Оп. 3. Д. 21. Л. 17 об.

995

Оп. 2. Д. 687. Л. 23.

996

Там же. Л. 6–7.

997

Оп. 3. Д. 21. Л. 31.

998

Там же. Л. 9–12 об.

999

Оп. 2. Т. 1. Д. 687. Л. 6–7.

1000

Оп. 3. Д. 21. Л. 9. (Поручик Николай Михайлович Исленьев предлагал эту сумму Прасковье Спиридоновой Тимковской за обучение двух дочерей-близнецов.)

1001

2000 рублей в год получала гувернантка в семье П. А. Вяземского в 1833 году, 1500 рублей – французская гувернантка в семье князя Урусова в 1822 году. Сведения взяты из: Солодянкина О. Ю. Иностранные гувернантки. С. 123. Любопытно, что определенная в дом генерал-майорши княгини Анны Урусовой наставница Анна Алексеева Тимковская из выпуска 1816/1818 года получала весьма серьезную сумму 1200 рублей (Оп. 2. Т. 1. Д. 635. Л. 22). Вероятно, речь идет о семье князя Ивана Юрьевича Урусова, ярославского вице-губернатора в 1802–1819 годах. Его чин действительного статского советника соответствовал генерал-майорскому. Учителя уездных и губернских училищ по штатному расписанию 1804 года получали жалованье в размере от 275 до 750 рублей в год, в Санкт-Петербургской губернии к 1828 году – от 750 до 1200 рублей в год. См.: Флит Н. В. Народное образование. С. 11–12.

1002

См.: Солодянкина О. Ю. Иностранные гувернантки. С. 124.

1003

Оп. 2. Т. 1. Д. 635. Л. 7 об.–11.

1004

Там же. Д. 687. Л. 6–7; Оп. 3. Д. 21. Л. 9–12 об.

1005

Оп. 2. Т. 1. Д. 687. Л. 6.

1006

Согласно последним расчетам, в первой четверти XIX века 1117 рублей среднего годового дохода (что почти равняется максимальному жалованью, предложенному наставницам) помещикам обеспечивали в среднем 51 д. м. п. Если дворяне вели себя рационально, то есть не занимали денег на обучение детей, для того чтобы иметь возможность нанять наставницу, они должны были получать средний годовой доход хотя бы в два раза больше (2234 руб.), то есть располагать по крайней мере 100 д. м.п. При этом, согласно расчетам, 3876 руб. годового дохода обеспечивали в среднем уже 210 д. м. п. См.: Воскобойников И. Б., Корчмина Е. С. Могло ли измельчание помещичьих хозяйств в конце XVIII – начале XIX вв. сделать их более производительными? // Русь, Россия: Средневековье и Новое время. Вып. 4. Четвертые чтения памяти академика РАН Л. В. Милова. Материалы международной научной конференции. Москва, 26 октября – 1 ноября 2015 г. М., 2015. С. 458–464.

1007

Оп. 2. Т. 1. Д. 282. Л. 1а.

1008

Там же. Д. 687. Л. 7; Оп. 3. Д. 21. Л. 9 об., 10 об., 11 об., 12, 12 об.

1009

Оп. 2. Т. 1. Д. 687. Л. 6 об.

1010

Оп. 3. Д. 21. Л. 19 об.

1011

Оп. 2. Т. 1. Д. 635. Л. 22.

1012

Оп. 3. Д. 21. Л. 9, 26; Оп. 2. Т. 1. Д. 783. Л. 25, 28 об.–29, 31–31 об.

1013

Вместе с Марьей Андреевой-Сердобинской они принадлежали ко второму набору в младший класс наставниц: обе были зачислены весной 1812 года. В 1817 году они числились уже в старшем классе (Оп. 3. Д. 5. Л. 42).

1014

Оп. 3. Д. 21. Л. 11 об., 18.

1015

Там же. Л. 11 об., 12 об.

1016

Оп. 2. Т. 1. Д. 783. Л. 35, 57.

1017

Там же. Д. 687. Л. 7.

1018

Оп. 3. Д. 21. Л. 17 об. Письмо А. Н. Саблина к Вилламову от июня 1821 года.

1019

Там же. Л. 12 об., 46.

1020

Екатерина Николаева в связи с «окончанием курса наук» в 1825 году перешла от гвардии прапорщицы Грабленовой напрямую в другую семью – к поручице Анне Энгельгардт в соседний Вяземский уезд. Оп. 2. Т. 1. Д. 783. Л. 52.

1021

Там же. Л. 39, 56.

1022

Там же. Д. 866. Л. 10; Д. 687. Л. 6 об.; Оп. 3. Д. 21. Л. 11 об.

1023

Оп. 2. Т. 1. Д. 687. Л. 7, 25.

1024

Там же. Д. 866. Л. 12.

1025

Оп. 3. Д. 21. Л. 11.

1026

Оп. 2. Т. 1. Д. 783. Л. 32.

1027

Там же. Л. 35, 57.

1028

Оп. 3. Д. 21. Л. 11 об., 19 об.

1029

См.: Фролова С. А. От частных уроков – к собственной школе. С. 108.

1030

Оп. 2. Т. 1. Д. 282. Л. 1а об.

1031

Солодянкина О. Ю. Французские гувернеры и гувернантки. С. 135, 148–149.

1032

Mohr R. Protestantische Theologie und Frömmigkeit im Angesicht des Todes während des Barockzeitalters. Marburg, 1964; Koslofsky Craig M. The Reformation of the Dead: Dead and Ritual in Early Modern Germany, 1450–1700. Basingstoke; New York, 2000; Fischer N. Geschichte des Todes in der Neuzeit. Erfurt, 2001. P. 11–26. Примеры региональных особенностей см.: Düselder H. Der Tod in Oldenburg. Sozial- und kulturgeschichtliche Untersuchungen zu Lebenswelten im 17. und 18. Jahrhundert. Hannover, 1999.

1033

Winckler E. Die Leichenpredigt im deutschen Luthertum bis Spener. München, 1967; Fürstenwald M. Andreas Gryphius «Dissertationes funebres»: Studien zur Didaktik der Leichabdankungen. Bonn, 1967; Moore C. N. Patterned Lives. The Lutheran Funeral Biography in Early Modern Germany. Wiesbaden, 2006.

1034

Существует несколько опубликованных каталогов коллекций таких биографий. Первым был Arnswaldt W. Katalog der fürstlich Stolberg-Stolberg’schen Leichenpredigten-Sammlung. 4 Bde. Leipzig, 1927–1935 (30 000 единиц); Roth F. Restlose Auswertungen von Leichenpredigten und Personalschriften für genealogische und kulturhistorische Zwecke. 10 Bde. Boppard am Rhein, 1959–1980 (10 000 единиц) является единственным каталогом, содержащим также краткое изложение содержания этих биографий. В последние десятилетия некоторые организации работали над созданием цифровых каталогов, как, например, каталог библиотеки Вольфенбюттеля: Arnold M. Katalog der Leichenpredigten der Herzog August Bibliothek. 2d. ed. Wolfenbüttel, 2008 (http://diglib.hab.de/edoc/ed000010/startx.htm). «Forschungsstelle für Personalschriften» в Марбурге составлен общий онлайн-каталог, известный как GESA (Gesamtkatalog deutschsprachiger Leichenpredigten), где содержится 223 355 записей (по состоянию на июнь 2016 года) (http://www.personalschriften.de/datenbanken/gesa.html).

1035

Lenz R. (Hrsg.). Leichenpredigten als Quelle historischer Wissenschaften. Bd. 1. Köln; Wien, 1975; Bd. 2. Marburg, 1979; Bd. 3. Marburg, 1984; Bd. 4. Stuttgart, 2004. См. также следующую сноску.

1036

Эта проблема вынесена Ленцем в заглавие его работы: Lenz R. De mortuis nil nisi bene? Leichenpredigten als multidisziplinäre Quelle. Sigmaringen, 1990.

1037

Организованная в рамках конференции 1983 года панель «Bildungsgeschichte» включала только трех участников, из которых лишь один, Райнер Мюллер, отчасти затронул тему воспитания юношества, но и то скорее в части постановки вопроса: Gymnasial- und Hochschulwesen der Frühen Neuzeit in personalgeschichtlicher Sicht. Forschungsstand – Methodische Probleme – Quellen // Lenz R. (Hrsg.). Leichenpredigten als Quelle. Vol. 3. S. 125–138. См. также: Berg R. Leichenpredigten und Bildungsverhalten. Einige Aspekte des Bildungsverhaltens ausgewählter sozialer Gruppen // Ibid. S. 139–162. См. аналогичное наблюдение у: Lenz R. De mortuis nil nisi bene? S. 116–118.

1038

Moore Cornelia N. Patterned Lives.

1039

Moore C. N. Patterned Lives.; Keller K. Von der Nützlichkeit des Reisens. Bemerkungen zu Erscheinungsbild und Konsequenzen der Kavalierstour am Beispiel kursächsischer Befunde // Babel R., Paravicini W. (Hrsg.). Grand Tour. Adeliges Reisen und europäische Kultur vom 14. bis zum 18. Jahrhundert. Ostfildern, 2005. S. 429–454; Tode S. Verkannte Quellen: Leichenpredigten als Analysegrundlage der Bildungs- und Sozialgeschichte // Selderhuis H. J., Wriedt M. (Hrsg.). Konfession, Migration und Elitenbildung. Studien zur Theologenausbildung des 16. Jahrhunderts. Leiden, 2007. S. 209–230.

1040

Le Cam J.-L. Les élites du Brunswick face à l’humanisme // Malettke K., Voss J. (Hrsg.). Humanismus und höfisch-städtische Eliten im 16. Jahrhundert. Bonn, 1989. S. 91–129; Idem. A la recherche de l’autodidaxie dans les sermons funèbres allemands (1550–1750) // Histoire de l’éducation. Vol. 70. 1996. P. 29–47.

1041

Idem. Reproduktion, Ausdifferenzierung, Seitenwege. Bildungsgänge in ratsverwandten Familien im Spiegel von Leichenpredigten (1520–1720) // Jacobi J., Le Cam J.-L., Musolff H.-U. (Hrsg.). Vormoderne Bildungsgänge. Selbst- und Fremdbeschreibungen in der frühen Neuzeit. Köln; Weimar; Wien, 2010. S. 149–168.

1042

Единственный пример аналогичного подхода – это работа Евы Бендер (см. сноску 49), но это короткий текст, посвященный разбору одного-единственного примера и не содержащий никакого методологического обоснования.

1043

См. мои работы, посвященные потенциалу данного типа источников для изучения истории образования, с некоторыми примерами его использования, сноски 9 и 10.

1044

Я мог проверить это, например, проведя на основании дополнительных источников реконструкцию биографии Кристофа Шрадера (Schrader), см.: Le Cam J.-L. La politique scolaire d’Auguste le Jeune de Brunswick-Wolfenbüttel et l’inspecteur Christoph Schrader 1635–1666/1680. 2 Bde. Wiesbaden, 1996, зд. Bd. 1. S. 125–234.

1045

Roth F. Restlose Auswertungen. R1078: Wilhelm von der Wense (1559); Moore C. N. Patterned lives. P. 153.

1046

Эти сведения извлечены из базы данных, созданной Ронаном Таллеком (Ronan Tallec) в рамках руководимого мною проекта по изучению образовательных путешествий в Германии. Это исследование охватывает 344 индивида, упомянутых в каталоге Рота, в большинстве своем (201 человек, или 58 %) дворян и представителей городского патрициата. Рассматриваемый период – с 1550 по 1770 год, но большая часть данных относится к периоду после Тридцатилетней войны, что соответствует общим представлениям о распространенности «Leichenpredigten», сформулированным Ленцем. Tallec R. Le Kavalierstour dans les biographies de sermons funèbres: un marqueur social des élites protestantes allemandes au XVIIe siècle. Магистерская работа. 2 т. [неопубл. рукопись]. Brest, 1999.

1047

Keller K. Von der Nützlichkeit des Reisens. S. 429–454.

1048

«Поскольку история индивида – это всегда всего лишь конкретное проявление коллективного габитуса его группы или класса, система диспозиций каждого индивида может рассматриваться как структурный вариант габитуса всех остальных представителей этого класса или группы, отражающий различия между траекториями и положением внутри класса или за его пределами» (пер. с англ. яз. И. Федюкина по изданию: Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice. Cambridge, 1992. P. 86. Ориг. издание: Bourdieu P. Esquisse d’une théorie de la pratique. Paris, 1972). Похожую мысль можно найти в другой работе П. Бурдье, переведенной на русский язык: «[…] отношение гомологии, т. е. разнообразия в сходстве, отражает разнообразие в сходстве их социальных условий формирования, что объединяет единичные габитусы различных членов одного класса: любая индивидуальная система диспозиций есть один из структурных вариантов других, где выражается единичность позиции внутри класса и единичность траектории» (Бурдье П. Практический смысл / Пер. с фр. Н. А. Шматко. М., 2001. С. 118). Об этих аспектах погребальных биографий см.: Moore C. N. Patterned Lives. P. 44–46.

1049

Bußmann W. Dönhoff, Grafen von // Neue Deutsche Biographie (далее – NDB). Bd. 4. Berlin, 1959. S. 26; Krollmann С. (Hrsg.). Altpreußische Biographie. Vol. 1. Königsberg, 1941; Oelsnitz A. C. von der. Geschichte des königlich preussischen ersten Infanterie-Regiments. Berlin, 1855. S. 117–353. Priesdorff K. von (Hrsg.). Soldatisches Führertum. Hamburg, 1937. Bd. 1. S. 74. См. также их надгробную биографию: Ibid. S. 74 (Fn. 22).

1050

Если быть точным, она родилась баронессой, но в 1701 году эта ветвь семьи была возведена в графское достоинство Священной Римской империи. Померанский род Шверинов не следует путать с одноименным старинным графским родом Шверинов из Мекленбурга, вымершим еще в Cредние века.

1051

Heck K., Thielemann C. (Hrsg.). Friedrichstein. Das Schloß der Grafen von Dönhoff in Ostpreußen. München; Berlin, 2006.

1052

Schwarze R. Jablonski, Daniel Ernst // Allgemeine Deutsche Biographie. Vol. 13. Leipzig, 1881. S. 523–526; Hohlwein H. Jablonski, Daniel Ernst // NDB. Vol. 10. Berlin, 1974. S. 212; Heubach J. Jablonski, Daniel Ernst // Biographisch-Bibliographisches Kirchenlexikon. B. 2. Hamm, 1990. Sp. 1395–1396. Особого внимания заслуживают материалы конференции: Bahlcke J., Korthaase W. (Hrsg.). Daniel Ernst Jablonski: Religion, Wissenschaft und Politik um 1700. Wiesbaden, 2008.

1053

Stroux L. Die Gründung der Brandenburgischen Sozietät der Wissenschaften durch Gottfried Wilhelm Leibniz und Daniel Ernst Jablonski // Bahlcke J., Korthaase W. (Hrsg.). Daniel Ernst Jablonski. S. 409–434. О его инициативах в области образования см.: Brock P., Jablonski D. E. Daniel Ernst Jablonski and Education in Lower Lusatia // Slavonic and East European Review. Vol. 44. 1966. P. 444–453.

1054

[Jablonski D. E.] Die Hoffnung auf Gott als die stärckeste Vestung und unbeweglicher Grund der Gläubigen Da der Hochgebohrne Graf und Herr Herr Otto Magnus Reichs-Graf von Dönhoff Seiner Königl. Majestät in Preussen Hochbestelter… Staats- und Kriegs-Raht General-Lieutenant… Am 14. Decemb. 1717 Seligst im Herrn entschlaffen war in einer Christlichen Leich-Predigt Bey Hoher und Volckreicher Versammlung in hiesiger Dohm- und Ober-Parochial-Kirche. Berlin, 1718. Доступно онлайн по адресу: http://diglib.hab.de/drucke/lpr-stolb-8548/start.htm.

1055

[Jablonski D. E.] Lebenslauf // Idem. Die Hoffnung auf Gott als die stärckeste Vestung. S. 6 (втор. паг.).

1056

Ibid. S. 6–7.

1057

[Jablonski D. E.] Lebenslauf. S. 7.

1058

Ibid. S. 7–8.

1059

См. выше сн. 18 и [Jablonski D. E.] Lebenslauf. S. 4–5.

1060

Tomsen M. Das betrübte Thorn // Bahlcke J., Korthaase W. (Hrsg.). Daniel Ernst Jablonski. S. 223–248.

1061

Кристоф Харткнох (Christoph Hartknoch, 1644–1687), педагог и историк, автор масштабной работы по истории Речи Посполитой. В 1677 году он бы приглашен возглавить гимназию в городе Торуни (Торн), где и скончался в 1687 году в возрасте 43 лет.

1062

Академия Любранского (Collegium Lubranscianum) – коллегиум, основанный в 1518 году в Познани епископом Яном Любранским. Она включала шесть классов: грамматики (латинский язык и гуманитарные предметы); риторики и поэтики; диалектики, математики, геометрии и астрономии; права; философии. Академия присуждала степени под эгидой Краковского университета. Программа обучения описана в статуте академии, утвержденном в 1619 г. См.: Nowicki M. M. Działalność oświatowa i naukowa Akademii Lubrańskiego w XVII i XVIII wieku: Ph.D thesis. Posnan, 2011. S. 290–301. http://repozytorium.amu.edu.pl/jspui/handle/10593/1031.

1063

Garms-Cornides E. Hofmeister auf Grand Tour // Babel R., Paravicini W. (Hrsg.). Grand Tour. S. 255–274.

1064

[Jablonski D. E.] Lebenslauf. S. 8.

1065

Schneppe H. Niederländische Universitäten und deutsches Geistesleben. Münster, 1960; Clotz K. L. Hochschule für Holland. Die Universität Leiden im Spannungsfeld zwischen Provinz, Stadt und Kirche, 1575–1619. Stuttgart, 1998; Frijhoff W. Education, savoir, compétence: les transformations du Grand Tour dans les Provinces Unies à l’époque modern // Babel R., Paravicini W. (Hrsg.). Grand Tour. S. 609–636.

1066

Например, в Хельмштедте фехтовальный зал при академии упоминается начиная с 1652 года, а к 1707 году был построен крытый манеж (Reithaus) со стойлами; затем была построена еще одна, открытая арена около городской стены. См.: Sterly M. Die Universität im Helmstedter Stadtbild. Collegiengebäude, Universitätseinrichtungen und Professorenhäuser // Bruning J., Gleixner U. (Hrsg.). Das Athen der Welfen: die Reformuniversität Helmstedt 1576–1810. Wolfenbüttel, 2010. S. 147–148.

1067

[Jablonski D. E.] Lebenslauf. S. 8.

1068

Ibid.

1069

Обзор этой практики в Европе в целом см.: Boutier J. Le Grand Tour: une pratique d’éducation des noblesses européennes (XVIe – XVIIIe siècles) // Le voyage à l’époque moderne: Bulletin de l’Association des Historiens modernistes des Universités françaises. № 27. Paris, 2004. P. 7–21. Также см. материалы чрезвычайно интересной конференции: Babel R., Paravicini W. (Hrsg.). Grand Tour. О ситуации в германских землях см.: Leibetseder M. Die Kavalierstour: Adlige Erziehungsreisen im 17. und 18. Jahrhundert. Köln, 2004; Idem. Across Europe: Educational Travelling of German Noblemen in a Comparative Perspective // Journal of Early Modern History. Vol. 14. 2010. P. 417–449. О воспитании германских владетельных принцев см.: Bender E. Die Prinzenreise. Bildungsaufenthalt und Kavalierstour im höfischen Kontext gegen Ende des 17. Jahrhunderts. Berlin, 2011.

1070

[Jablonski D. E.] Lebenslauf. S. 8–9.

1071

[Jablonski D. E.] Lebenslauf. S. 9.

1072

Ibid.

1073

Ibid. S. 10.

1074

О рыцарских академиях как форме образования см.: Boutier J. Le Grand Tour des gentilshommes et les académies d’éducation pour la noblesse: France et Italie, XVIe-XVIIIe siècles // Babel R., Paravicini W. (Hrsg.). Grand Tour. S. 237–254.

1075

[Jablonski D. E.] Lebenslauf. S. 10.

1076

Ibid. S. 10–11.

1077

Leibetseder M. Across Europe. P. 442–446; Grosser T. Reiseziel Frankreich: deutsche Reiseliteratur vom Barock bis zur Französischen Revolution. Opladen, 1989.

1078

[Jablonski D. E.] Lebenslauf. S. 11.

1079

О причинах популярности Италии (и Франции) как культурных моделей см.: Leibetseder M. Across Europe. Р. 430–433; а также: Walther G. Antike als Reiseziel? Klassische Orte und Objekte auf dem Grand Tour zwischen Humanismus und Aufklärung // Babel R., Paravicini W. (Hrsg.). Grand Tour. S. 129–141.

1080

Панегирик Людвигу-Генриху Нассау-Дилленбургскому: Arndorff J. H. Sichere Friedens-Wohnung der Kinder Gottes. Herborn, 1710; его истолкование см.: Bender E. Ludwig Heinrich von Nassau-Dillenburg (1681–1710). Karrierestrategien für nachgeborene Prinzen // Leben in Leichenpredigten. 2010. № 6: http://www.personalschriften.de/leichenpredigten/artikelserien/artikelansicht/details/ludwig-heinrich-von-nassau-dillenburg-1681-1710.html (Forschungsstelle für Personalschriften: Akademie der Wissenschaften und der Literatur Mainz).

1081

Для младших сыновей, лишенных перспектив стать владетельными государями, идея снискать известность и славу благодаря культурным и образовательным достижениям могла быть особенно привлекательной. См.: Bepler J. Für den Notfall ausgebildet: zum Spannungsverhältnis von Unterwerfung und eigener Größe – Bildungsgänge nachgeborener Fürstensöhne im 17. Jahrhundert // Jacobi J., Le Cam J.-L., Musolff H.-U. (Hrsg.). Vormoderne Bildungsgänge. S. 225–241.

1082

Seckendorff V. L. von. Teutscher Fürstenstaat. Frankfurt/M; Hanau, 1656. S. 77–78, online: http://nbn-resolving.de/urn: nbn: de:gbv:3:1-469021.

1083

Leibetseder M. Across Europe. P. 425.

1084

Roth F. Restlose Auswertungen. R 8122.

1085

Ibid. R 1076.

1086

Roth F. Restlose Auswertungen. R 8127.

1087

Существуют и широко известные примеры обратного – например, Мориц «Ученый» Гессен-Кассельский (1572–1632); Генрих-Юлиус Брауншвейг-Люнебургский (1564–1613); Август «Младший» Брауншвейг-Вольфенбюттельский (1579–1666), – но они остаются достаточно редкими, особенно в XVI веке. Последние два примера, разбираемые в конце данной статьи, также относятся к этой категории.

1088

Курсив автора статьи.

1089

Roth F. Restlose Auswertungen. R 8124.

1090

Ibid. R 1075.

1091

Эта ремарка указывает на эволюцию воспитания немецкого дворянства в сторону получения университетского образования в XVII веке.

1092

Roth F. Restlose Auswertungen. R1078.

1093

Ibid. По сути, это очень близкий к тексту перевод краткого изложения текста Фритца Рота.

1094

Автор выражает благодарность Жану Бутье и двум анонимным рецензентам за их предложения и полезные советы, высказанные в процессе обсуждения данной статьи, а также за дополнение библиографии.

1095

Birken S. von. Hochfürstlicher Brandenburgischer Ulysses: oder Verlauf der LänderReise, welche […] Herr Christian Ernst Marggraf zu Brandenburg […] durch Teutschland, Frankreich, Italien und die Niederlande höchstlöbl. Bayreuth: Gebhard, 1676.

1096

L’Ulysse françois, ou Le voyage de France, de Flandre et de Savoye: contenant les plus rares curiosités des pays, la situation des villes, les moeurs & les façons de faire des habitants, dédié à Monseigneur le Comte d’Olonne par le sieur Coulon. Paris: G. Clouzier, 1643. См. краткий социокультурный обзор появления данной книги в контексте первых изданных путеводителей: Liaroutzos C. Les premiers guides français imprimés // In Situ. Revue des patrimoines. 15. 2011. (URL: http://insitu.revues.org/486; DOI: 10.4000/insitu.486. Последнее обращение: 07.08.2018.

1097

Ibid. Avis au lecteur.

1098

Ibid.

1099

Boutier J. Le Grand Tour: une pratique d’éducation des noblesses européennes (XVIe—XVIIIe siècles) // Association des historiens modernistes des universités (Еd.). Le voyage à l’époque moderne. Paris, 2004. Р. 7–21, в особенности р. 8–9.

1100

См., к примеру, начало романа Кретьена де Труа Ивэйн, или Рыцарь со львом (Yvain, ou le Chevalier au Lion); Auerbach E. Mimesis. Dargestellte Wirklichkeit in der abendländischen Literatur. Bern; Munich, 7 ed., 1982. Сhap. VI (Der Auszug des höfischen Ritters). S. 120–138. См. также: Doiron N. L’être et l’espace // Dix-septième siècle. 252 (2011–3). Р. 489–500, в особенности р. 492–493: характеристика того, что он называет la quête и l’errance chevaleresque.

1101

Ср.: Boehm L. Konservatismus und Modernität in der Regentenerziehung an deutschen Höfen im 15. und 16. Jahrhundert // Reinhard W. (Hrsg.). Humanismus im Bildungswesen des 15. und 16. Jahrhundert. Weinheim: Acta humaniora, 1984. S. 61–93; Müsegades B. Fürstliche Erziehung und Ausbildung im spätmittelalterlichen Reichs // Mittelalter-Forschungen. Vol. 47. Ostfildern, 2014. S. 71–118. Автор подчеркивает недостаточность информации, которую предоставляют источники о путешествии из отчего дома ко двору – конечному пункту назначения (S. 89–99). Эти цели также популярны и в середине XVI века, как свидетельствует, например, немецкий трактат Beschreibung vom Ursprung anfang und herkhomen des Adels […] durch den wolgebornen Herrn Reinhart den Eltern. Frankfurt/Main, 1564. Fol. XVIIIr.

1102

Наличие различных упомянутых элементов в действительности не гарантирует «однозначного» восхваления путешествия как идеальной модели образования. Beschreibung vom Ursprung anfang und herkhomen des Adels, например, содержит не только хвалебные замечания о необходимости военных навыков и аристократических манер при дворе (см. предыдущую ссылку) – там также подчеркивается необходимость университетского образования. Ibid., fol. XIX r. Однако здесь не находим похвал путешествию как модели образования.

1103

По этому вопросу существует обширная литература, начиная с новаторского исследования Фридриха Мейнеке: Meinecke F. Die Idee der Staatsraison in der neueren Geschichte. 1957. См., в частности: Thuau E. Raison d’État et pensée politique à l’époque de Richelieu. Paris, 1966; Schnur R. (Hrsg.). Staatsräson: Studien zur Geschichte eines politischen Begriffs. Berlin, 1975; Stolleis M. Staat und Staatsraison in der frühen Neuzeit. Studien zur Geschichte des öffentlichen Rechts. Frankfurt / Main, 1990; Viroli M. From politics to reason of state: the acquisition and transformation of the language of politics 1250–1600. Cambridge, 1992; Zarka Y.-C. (Dir.). Raison et déraison d’Etat. Théoriciens et théories de la raison d’Etat aux XVIe et XVIIe siècles. Paris, 1994.

1104

Burke P. The fortunes of the «Courtier». The European reception of Castiglione’s «Cortegiano». Cambridge, 1995.

1105

Ricci M. T. Du cortegiano au discreto: L’homme accompli chez Castiglione et Graciàn. Pour une contribution à l’histoire de l’honnête homme. Paris, 2009. См., в частности, р. 177–195.

1106

Castiglione B. The Book of the Courtier (1561) / Raleigh W. (Еd.). London / D. Nutt, 1900. Мы использовали электронную версию сочинения: http://www.luminarium.org/renascence-editions/courtier/courtier1.html (Castiglione B. Il libro del corteggiano. Giulio Preti (Еd.). Torino: Einaudi, 1961. Р. 79).

1107

Monga L. Travel and travel writing: an historical overview of Hodoeporics // Annali d’Italianistica. XIV (1996). Р. 6–54. Цит.: Р. 11.

1108

Le Traicté de la vraye noblesse, par J. Clicthove, translaté nouvellement de latin en francoys […]. Paris, J. Longis, 1529. Р. 34.

1109

Ibid. Р. 33.

1110

Le Bréviaire des nobles contenant toutes les vertus et perfections qui sont requises en un gentilhomme. Paris, 1578.

1111

Le Bréviaire des nobles contenant toutes… Р. 29.

1112

Il Gentil’huomo, del Fausto da Longiano. Venegia, 1542; Discorsi de prencipii della nobiltà […] composti per M. Marco de la Frata, & Mont’albano. Venetia, 1551.

1113

Il gentilhuomo del Mutio Justinopolitano […] volume distinto in tre dialoghi [dove] si tratta la materia della nobiltà: & si mostra quante ne siano le maniere. Venise, 1575.

1114

См. сноску 10.

1115

Botero G. Della ragion di stato libri dieci (1589), libro secondo, «Della istoria». См. электронную версию сочинения: http://www.bibliotecaitaliana.it/indice/visualizza_testo_html/bibit000589. Последнее обращение: 07.08.2018.

1116

Die Goldene Bulle Kaiser Karls IV. Vom Jahre 1356 / Fritz W. D. (Hrsg.). Weimar, 1972. Р. 90, § 31 (filios […] ad loca dirigant, in quibus de huiusmodi possint linguagiis edoceri, vel in propriis domibus pedagogos instructores et pueros consocios in hiis peritos eis adiungant, quorum conversatione pariter et doctrina in linguis ipsis valeant erudiri). Отрывок процитирован в: Israel U. Mit fremder Zunge sprechen: Deutsche im spätmittelalterlichen Italien // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 48. 2000. S. 677–696 (цит.: S. 684).

1117

Согласно подсчетам Дитмара Фрике, в XVI веке сочинение Эразма Роттердамского было 29 раз переиздано на латинском языке и 21 раз – на вульгарных языках. Fricke D. Die französischen Fassungen der Institutio Principis Christiani des Erasmus von Rotterdam. Genève; Paris, 1967. S. 31.

1118

Erasmus’ Institutio Principis Christiani. Chapters III–XI, translated, with an introduction by Percy Ellwood Corbett. London, 1921. Р. 48. Утверждение Эразма Роттердамского прекрасно соответствует другим отрывкам из сочинения, также не выказывающим большого уважения к путешествиям, в особенности из‐за расходуемых на них средств. См., например, главу 4.

1119

Обобщающий обзор этой литературы см. в недавно вышедшем исследовании: Edouard S. Les Devoirs du prince. L’éducation princière à la Renaissance. Paris, 2014. Не удивляет тот факт, что автор ничего не пишет о важности опыта путешествий.

1120

De l’institution du Prince, fait & composé par Guillaume Budé…; reveu, enrichy d’arguments, divisé par chapitre, & augmenté de scholies, & annotations par hault et puissant seigneur, Missire Jean de Luxembourg… 1547. Р. 16.

1121

Bacon. Essais / Castelain M. (Еd.). Paris, 1948. Р. 90–95.

1122

Pelletier T. La Nourriture de la noblesse, où sont représentées, comme un tableau, toutes les plus belles vertus, qui peuvent accomplir un jeune gentilhomme. Paris: Par la veufve Mamert Patisson, 1604. О Пеллетье см.: Doiron N. L’être et l’espace. Р. 496–500; Bruschi A. Un’educazione enciclopedica per la nobiltà? L’accademia di Pluvinel, René de Menou e la «Harengue» di Jacques Bourgoing // Studi Francesi. 154. 2008. Р. 3–18.

1123

Pelletier T. La Nourriture de la noblesse. Р. 20v.

1124

Ibid.

1125

Ibid. Р. 96.

1126

Canonhiero P. A. Dell’ Introduzione alla politica, alla ragion di stato et alla pratica del buon governo, libri dieci. Anvers: I. Trognesio, 1614. О Каноньеро см.: Castronovo V. Pietro Andrea Canonieri // Dizionario Biografico degli Italiani. Vol. 18. Roma, 1975. Р. 175–177; Gambino G. C. Pietro Andrea Canoniero: fragments about Spanish Flanders // Bulletin de l’Institut Historique Belge de Rome. 48. 1978. Р. 261–271; Alessio S. d’. «Che i rimedi non dovrebbono esser più aspri dei mali». La medicina dopo Machiavelli // Laboratoire italien. № 6. 2005. Р. 179–200.

1127

Canonhiero P. A. Dell’ Introduzione alla politica. Р. 103.

1128

Ibid. Р. 102.

1129

Pirckheimer W. Briefwechsel / Reicke E. (Hrsg.). 4 Bde. Munich, 1940–1997. Здесь: B. 3, № 511. Конец 1517 года / начало 1518 года. Отрывок процитирован в: Israel U. Mit fremder Zunge sprechen. S. 694.

1130

Guilleminot G. Heurs et malheurs des jeunes voyageurs en France au XVIe siècle // Céard J., Margolin J.-C. (Dir.). Voyager en France à la Renaissance. Paris, 1987. В частности, см.: Р. 180, 183–184.

1131

Ibid. Желание «обойти» Италию, насколько можно судить, часто еще будет встречаться в программе Grand Tour протестантской аристократии XVII столетия, по крайней мере в Англии и Нидерландах. См.: Verhoeven G. Calvinist pilgrimages and popish encounters: religious identity and sacred space on the Dutch Grand Tour (1598–1685) // Journal of Social History. Spring 2010. Р. 615–634, в частности p. 618, 630 (n. 21).

1132

Об этом путешествии см.: Stieve F. (Hrsg.). Wittelsbacher Briefe aus den Jahren 1590 bis 1610. Munich, 1886. Section 1. S. 403–418. А также недавнее исследование: Kolck S. Bayerische und pfalz-neuburgische Prinzen auf Reisen. Kavalierstouren weltlicher und geistlicher katholischer Prinzen vom Ende des 16. bis zur Mitte des 18. Jahrhunderts im Vergleich. Münster. PhD. 2009.

1133

Noue F. de la. Discours politiques et militaires. Bâle, 1587. Р. 137–138. Отрывок также приводится в: Boutier J. Le Grand Tour. Р. 5.

1134

Noue F. de la. Discours politiques et militaires. Р. 131. Вред от заграничных путешествий не так уж незначителен и не сводится только к деньгам. Все гораздо хуже: «[…] возвращается после них лишь половина – большая часть погибает от болезней или руки убийцы», а те, кто возвращается, «часто привозят с собой дурные обычаи» (Ibid.). О критических замечаниях де Лану см.: Balsamo J. Le voyage d’Italie et la formation des élites françaises // Renaissance and Réformation / Renaissance et Réformes. 27. 2003. Р. 9–21, в особенности p. 16–19.

1135

Pasquier E. Lettres familières, publiées et annotées par D. Thickett. Paris; Genève, 1974. Р. 91.

1136

О других подобных примерах см.: Ridder-Symoens H. de. Die Kavaliestour im 16. und 17. Jahrhundert // Der Reiserbericht. Die Entwicklung einer Gattung in der deutschen Literatur / Brenner P. J. (Hrsg.). Frankfurt: Suhrkamp. 1989. S. 197–223, в частности S. 205–208; а также недавно опубликованные статьи: Matschinegg I. Das Studium in Italien und die Kavalierstour oberösterreichischer Adeliger: Adelige als Reisende im 16. Jahrhundert // Renaissance und Reformation. Katalog zur Oberösterreichischen Landesausstellung. 2010; Parz S. Grieskirchen / Vocelka R. (Hrsg.). Linz, 2010. S. 161–171.

1137

См. об этом: Burkardt A. Grand Tour et Inquisition romaine: deux gentilshommes devant le Saint Office à la fin du XVIe siècle (готовится к печати).

1138

См., к примеру, ниже о сходстве маршрутов, рекомендованных обоими авторами молодому путешественнику. О нескольких английских примерах Grand Tour XVI века, во время которого путешественники жили и учились «в Италии не для того, чтобы овладеть какой-либо определенной отраслью знаний, но чтобы приобрести тот налет культуры, образования и хороших манер, которые теперь ожидали от молодого придворного», см.: Bartlett K. R. The English in Italy, 1525–1558. A Study in Culture and Politics. Genève, 1991, в частности p. 59–78, цит.: P. 74.

1139

Письмо Юста Липсия см.: Stagl J. Eine Geschichte der Neugier: die Kunst des Reisens 1550–1800. Wien, 2002. S. 80–81; другой пример – рекомендации к путешествию ко двору Генриха III сыну Жана де Сен-Сюльписа (Jean de Saint-Sulpice) от Жака Амио (Jacques Amyot), см.: Balsamo J. Le voyage d’Italie. Р. 10.

1140

См., в частности: Montaigne. Essais. I, 26 (De l’institution des enfants); III, 9 (De la vanité). О развитии этих различных видов литературы, относящейся к теме путешествий, см.: Stagl J. Eine Geschichte der Neugier. S. 74–83; Idem. Ars apodemica: voyages d’étude et art du voyage // L’Epoque de la Renaissance, 1400–1600. Vol. IV. Crises et essors nouveaux: 1560–1610 / Klaniczay T., Kushner E., Chavy P. (Еds.). Amsterdam; Philadelphia, 2000. Р. 285–306.

1141

Можно вспомнить, к примеру, History of Italy Уильяма Томаса (William Thomas), уже вышедшую в свет в 1540‐х годах, «предназначенную для благородных путешественников в период после Реформации […] и предлагающую молодому, образованному англичанину-протестанту всеобъемлющие рекомендации по посещению Италии и пониманию того, что там было хорошего и ценного, а чего стоило опасаться, в первую очередь – Римской Католической Церкви». Кеннет Бартлет, которому мы обязаны этим определением, без колебаний предполагает, что «книгу Томаса вместе с его Грамматикой (Grammar) – первым английским учебником итальянского языка – можно рассматривать как сочинение, которое породило идею Grand Tour. Италия перестала принадлежать паломникам: теперь это была страна молодых дворян, воспитанных в гуманистических идеалах и ищущих плоды просвещения посреди памятников Древнего Рима и учений Возрождения, обладателем которых можно было стать только во время пребывания в Италии, не отягощенного формальным обучением в университете» (Bartlett K. R. The English in Italy. Р. 61). В противовес этим скоропалительным заключениям надо отметить, что немногочисленные первые французские путеводители были предназначены более широкому кругу читателей; целевой аудиторией этих изданий дворяне станут лишь с 1630‐х годов (см. об этом: Liaroutzos C. Les premiers guides français).

1142

Stagl J. Apodemiken. Eine räsonnierte Bibliographie der reisetheoretischen Literatur des 16., 17. und 18. Jahrhunderts. Paderborn, 1983. S. 7, 9.

1143

См.: Stagl J. Eine Geschichte der Neugier. S. 74–83; Idem. Die Methodisierung des Reisens im 16. Jahrhundert // Der Reisebericht. Die Entwicklung einer Gattung. S. 140–177; Idem. Die Apodemik oder «Reisekunst» als Methodik der Sozialforschung vom Humanismus bis zur Aufklärung // Mitteilungen zur Kultursoziologie. 1980. S. 131–203.

1144

См.: Stagl J. Eine Geschichte der Neugier. S. 95–97.

1145

См., например: Reichert F. Erfahrung der Welt. Reisen und Kulturbegegnung im späten Mittelalter. Stuttgart, 2001. Конкретный пример средневекового путешественника в Риме см.: Il fascino di Roma nel Medioevo. Le «Meraviglie di Roma» di maestro Gregorio / Nardella C. (Еd.). Roma, 2007.

1146

Конечно, главная причина визита – древние руины (об этом см.: Esch A. Antiken-Wahrnehmung in Reiseberichten des 15. und frühen 16. Jahrhunderts // Babel R., Paravicini W. (Hrsg.). Grand Tour. S. 115–127).

1147

«Et quant à scavoir quel pays il doit voir le premier, […], ie luy conseillerois de voir plustost les nations du Septentrion parce que les delices ny autres allechements de desbauche n’y sont pas si ordinaires pour en corrompre les mœurs d’un jeune homme» (Pelletier. La nourriture de la noblesse. Р. 100 sq.).

1148

О проектах создания академий во Франции см. работы Жана Бутье (Jean Boutier), в частности: Le Grand Tour des gentilshommes. Р. 237–253 и Bruschi A. Des projets pédagogiques trans-confessionnels au temps des guerres de religion: les gentilshommes huguenots et les premiers desseins d’académies nobiliaires // Bulletin de la Société de l’Histoire du protestantisme français. 158–3. 2012. Р. 531–542; Litterae et arma: l’aspiration à l’encyclopédisme des premières académies nobiliaires françaises (1598–1612) // Seventeenth-Century French Studies. 34–2. 2012. Р. 133–142. О значительном числе французских дворян в академических заведениях Италии во второй половине XVI века см. многочисленные примеры в: Balsamo J. Le voyage d’Italie. Р. 15–16.

1149

Pelletier. La Nourriture de la noblesse. P. 96v.

1150

См.: Pasquier N. Le Gentilhomme / Carabin D. (Dir.). Paris, 2003. Об этом сочинении см. предисловие издателя, а также: Carabin D. Deux institutions de gentilshommes sous Louis XIII: Le Gentilhomme de Pasquier et L’Instruction du Roy de Pluvinel // Dix-Septième Siècle. № 218. 2003. Р. 27–38.

1151

См.: Stagl J. Eine Geschichte der Neugier. S. 96–97.

1152

О дворянских учебных заведениях («академиях») см. указанную выше литературу (ссылка 55), а также обстоятельное исследование: Conrads N. Ritterakademien der frühen Neuzeit. Bildung als Standesprivileg im 16. und 17 Jahrhundert. Göttingen, 1982.

1153

Monga L. Travel and travel writing. Р. 19.

1154

Doiron N. L’être et l’espace. Р. 493; об Улиссе: p. 494–495.

1155

Об отрицательных коннотациях понятия странствия см.: Monga L. Travel and travel writing. Р. 13–18; Stagl J. Eine Geschichte der Neugier. S. 97; об изменениях в отношениях к беднякам см., к примеру: Hunecke V. Überlegungen zur Geschichte der Armut im vorindustriellen Zeitalter // Geschichte und Gesellschaft. 9. 1983. S. 480–512; Schubert E. Fahrendes Volk im Mittelalter. Bielefeld, 1995. S. 112–130, 351–371.

1156

См.: Viroli M. From politics to reason of State. The acquisition and transformation of the language of politics, 1250–1600. Cambridge; New York, 1992.

1157

О негативных коннотациях опыта см.: Monga L. Travel and travel writing. Р. 24.

1158

См.: Dante Alighieri. La Divina Commedia. Inferno. Canto XXVI.

1159

Blumenberg H. Der Prozess der theoretischen Neugierde, erweiterte und überarbeitete Neuausgabe von De Legitimität der Neuzeit, dritter Teil. Frankfurt a. Main, 1980.

1160

Machiavelli N. Discourses on the First Decade of Titus Livius, tr. by Ninian Hill Thomson. London, 1883. Автор статьи использовал электронную версию сочинения, с которой и осуществлен перевод: http://www.gutenberg.org/cache/epub/10827/pg10827-images.html (нумерация страниц отсутствует).

1161

Ibid. Перевод данного отрывка приведен по электронной версии сочинения: Макиавелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия (прим. переводчика): http://www.lib.ru/POLITOLOG/MAKIAWELLI/livij.txt_with-big-pictures.html.

1162

См.: Ginzburg C. High and low. The theme of forbidden knowledge in the 16th and 17th centuries // Past and Present. 73. 1976. Р. 28–41.

1163

См. общие замечания: Münch P. «Erfahrung» als Kategorie der Frühneuzeitgeschichte. Beiheft 31 der Historischen Zeitschrift. München, 2001. S. 11–27. См. также другие статьи этого издания.

1164

Montaigne. Essais, I, 18; мы использовали электронную версию издания на английском языке: Essays of Michel de Montaigne, Charles Cotton (Transl.), William Carew Hazlitt (Ed.). 1877: https://www.gutenberg.org/files/3600/3600-h/3600-h.htm#link2HCH0018 (нумерация страниц отсутствует).

1165

Francisci De Verulamio, Summi Angliae Cancelarii, Instauratio Magna. London, 1620. Об использовании этого изображения в XVI веке см.: Brendecke A. Imperium und Empirie. Funktionen des Wissens in der spanischen Kolonialherrschaft. Köln, 2009. S. 9–14.

1166

The Exemplary Novels of Cervantes. S. I. 2014 (1881). Р. 192.

1167

Sommaire description de la France, Allemagne, Italie et Espagne, avec la guide des chemins et postes […] à quoy est adjousté un recueil des foires… et un traité des monnoyes […]. Rouen: Le Villain, 1615, Préface; Первое издание появилось в 1591 году. Цитата приведена по: Liaroutzos C. Les premiers guides français. Р. 7.

1168

Shakespeare W. The Taming of the Screw, I, i, 8–9, цит. в: Monga L. Travel and travel writing. Р. 19, n. 53. Пер. по: Шекспир В. Укрощение строптивой (пер. П. Гнедича). СПб., 2001 (http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/shks_taming3.txt. Последнее обращение: 02.01.2018).

1169

См. копию письма: РГАДА. Ф. 1263 (Голицыны). Оп. 1. Д. 1141. Л. 105–106.

1170

Библиография работ, посвященных Grand Tour, весьма обширна. Ограничимся указанием на три обобщающих исследования: Burgess A., Haskell F. The Age of the Grand Tour. London, 1967; Hibbert C. The Grand Tour. London, 1969; Black J. The British and the Grand Tour. London, 1985. Более недавняя монография, непосредственно относящаяся к предмету настоящей статьи, посвящена молодым германским «туристам»: Leibetseder M. Die Kavalierstour. Adlige Erziehungsreisen im 17. und 18. Jahrhundert. Köln; Weimar; Wien, 2004. Нельзя не назвать и еще одно прекрасное обобщающее исследование: Boutier J. Le grand tour: une pratique d’éducation des noblesses européennes (XVIe—XVIIe siècles) // Le voyage à l’époque moderne, Bulletin de l’Association des Historiens modernistes des Universités. 2004. № 27. P. 7–21.

1171

См. об этом: Wilton A., Bignamini I. (Eds.). Grand Tour. The lure of Italy in the Eighteenth century. London, 1996.

1172

В течение последних 20–30 лет появилось немало публикаций, посвященных пребыванию молодых русских в иностранных университетах и школах. Укажем одно из наиболее полных, освещающее все университеты Германии, включая Страсбургский и Лейденский: Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах ХVIII – первой половины XIX века. М., 2005. Исследования, посвященные европейскому «туру» в собственном смысле слова, не столь многочисленны. Назовем прежде всего: Cross A. G. By the Banks of the Thames. Russians in the Eighteenth-Century Britain. Cambridge, 1980 (см. также русский перевод, представляющий собой расширенную версию оригинала: Кросс Э. Г. У темзских берегов. Россияне в Британии в ХVIII веке. СПб., 1996). См. также: Bekasova A. V. Die Formierung eines kulturellen Milieus. Russische Studenten und ihre Reisen im späten 18. Jahrhundert // Bauerkämper A., Bödeker H. E., Struck B. (Hrsg.). Die Welt erfahren. Reisen als kulturelle Begegnung von 1780 bis heute. Frankfurt; New York, 2004. P. 239–264; Бекасова А. В. Фарос младых вельмож: И. И. Шувалов и образовательные путешествия российских дворян // Артемьева Т. В., Микешин М. И. (Ред.). Философский век. СПб., 1998. С. 24–34; Козлов С. А. Русский путешественник эпохи Просвещения. СПб., 2003, и опубликованную совсем недавно статью Владислава Ржеуцкого: Rjéoutski V. Un Vade-mecum du jeune voyageur: Fritz-Charles Maréchaux des Entelles, éducateur chez les barons Meyendorf // Rjéoutski V. (Dir.). Quand le Français gouvernait la Russie. L’éducation de la noblesse russe 1750–1880. Paris, 2016. P. 179–195. Мы уже посвящали этому феномену несколько работ: Berelowitch W. La France dans le «Grand Tour» des nobles russes au cours de la seconde moitié du XVIIIe siècle // Cahiers du Monde russe et soviétique. 1993. № 34. P. 193–210. Вопрос о Grand Tour затронут также в публикациях, рассматривающих то или иное конкретное образовательное путешествие или такие путешествия в их совокупности. У нас будет случай упомянуть эти работы ниже.

1173

РГАДА. Ф. 1263. Мы уже писали – и по-русски, и по-французски – о хранящихся в этом фонде богатейших материалах, среди которых особенный интерес представляют те, что имеют отношение к вопросам воспитания. В наших статьях (см. ниже) анализируются программы учебных занятий и выбор гувернеров. Настоящая статья представляет собой попытку обобщить результаты исследований образовательных путешествий молодых русских.

1174

См. об этом нашу статью: Берелович В. Письмо русского студента отцу в петровское время // Сословия, институты и государственная власть в России. Средние века и Новое время: Сборник статей памяти академика Л. В. Черепнина. М., 2010. С. 821–836.

1175

О совместном плане И. П. Долгоруковой и аббата Жюбе см.: Успенский Б. А., Шишкин А. Б. Тредиаковский и янсенисты // Символ. 1990. № 23. С. 105–264, а также вступительную статью Мишеля Мерво (Michel Mervaud) в книге: Jubé J. La Religion, les mœurs et les usages des Moscovites. Oxford, 1992.

1176

РГИА. Ф. 931. Оп. 2. Д. 6. Л. 1–2.

1177

Это ясно показывает список курьеров в 1763–1796 годах. См.: АВПРИ. Ф. 2 (Внутренние Коллежские дела). Оп. 6. Д. 81.

1178

Бартенев П. И. (Ред.). Архив князя Воронцова. Т. 33. М., 1887. C. 117, 145, 184.

1179

Примеры из 1775 и 1777 годов соответственно: графы Степан Толстой (по-видимому, Степан Федорович, род. 1756) и Илья Толстой (по-видимому, Илья Андреевич, род. 1757, дед Льва Толстого), оба сержанты Преображенского полка. АВПРИ. Ф. 2. Оп. 2/6. Д. 81. Л. 1 об.

1180

См. постановления Коллегии иностранных дел за январь и май 1746 года: Бартенев П. И. (Ред.). Архив князя Воронцова. Т. 7. M., 1875. C. 15, 81; материалы экзамена хранятся в одном из дел той же Коллегии: АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 1676. Л. 1–40.

1181

АВПРИ. Ф. 94 (Парижская миссия). Год 1743. № 9. Л. 33. Письма русских аристократов, цитируемые в настоящей статье, в основном написаны по-французски, реже по-русски. Здесь и ниже астериск после цитаты означает, что оригинал написан по-русски, отсутствие астериска – что оригинал написан по-французски.

1182

Письмо М. М. Голицына от 10 октября 1742 года. РГАДА. Ф. 1263 (Голицыны). Оп. 1. Д. 91. Л. 1.

1183

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 3550. Год 1742. Л. 175 об. См. также: АВПРИ. Ф. 93 (Сношения России с Францией). Оп. 1. Год 1750. № 2 и 1751. № 2, где речь идет об их назначении дворянами посольства.

1184

См. об этом вступительную статью к публикации писем Татьяны Кирилловны Голицыной-Нарышкиной к ее сыну Александру Михайловичу Голицыну: Писаренко К. А. Из семейной хроники Голицыных // Российский архив. 2007. № 15. C. 9.

1185

Фрагмент этого дневника см.: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 7650. Л. 2 об.–24.

1186

Письмо Т. К. Голицыной к ее сыну А. М. Голицыну от 18 октября 1756 года. РГАДА. Ф. 1263 (Голицыны). Оп. 1. Д. 7329. Л. 42–42 об. Опубликовано в: Писаренко К. А. Из семейной хроники. C. 42. См. также переписку Шувалова с его отцом (июль 1757 – август 1759): ИРЛИ (Пушкинский Дом). Ф. 344. Д. 1.

1187

Письма М. П. Бестужева-Рюмина к М. И. Воронцову в марте, мае и ноябре 1758 года // Бартенев П. И. (Ред.). Архив князя Воронцова. Т. 2. М., 1871. C. 320–321, 326, 327, 334.

1188

Бартенев П. И. (Ред.). Архив князя Воронцова. Т. 7. C. 81, прим. 110; также АВПРИ. Ф. 93. Оп. 1. Год 1759. № 12. Л. 38. Петр Григорьевич Чернышев также упоминает его как дворянина посольства, но уже при других обстоятельствах: в Париже в 1761 году. См.: ОР РГБ. Ф. 70 (Вяземы). Д. 1. Л. 27.

1189

Вероятно, это были Алексей Сергеевич (дата рождения нам неизвестна) и Николай Сергеевич (род. в 1738 году).

1190

Бантыш-Каменский Н. Н. Обзор внешних сношений с Россией. Ч. 4. М., 1902. С. 112.

1191

См. об этом его автобиографию: Notice sur ma vie // Бартенев П. И. (Ред.). Архив князя Воронцова. Т. 5. М., 1872. С. 35–78; переписку посла Бестужева-Рюмина и Михаила Илларионовича Воронцова: Там же. Т. 2. C. 317, 330 и 375; а также письма Александра к отцу Роману Илларионовичу и особенно к дяде: Там же. Т. 31.

1192

См. его биографию: Там же. Т. 32, С. 73–85, а также переписку с дядей и с отцом Романом Илларионовичем: Там же. Т. 8. C. 1–8 и соответственно: Там же. Т. 16. С. 51–72.

1193

Там же. Т. 16. C. 72.

1194

О путешествии А. С. Строганова см.: Jaeger S. Alexander S. Stroganov (1733–1811). Kunstsammler und Mäzen im Russland der Aufklärung. Köln, 2007. Главы 2, 3; а также статью: Кузнецов С. О. Путешествие в Европу 1752–1757 гг. Ж. Антуана и барона А. С. Строганова // Чудинов А. В., Ржеуцкий В. С. (Ред.). Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв. Французский ежегодник 2011. М., 2011. С. 164–177. Источники: РГАДА. Ф. 1278 (Строгановы). Оп. 4. Д. 77. Л. 1–16. Journal de mon voyage. Переписка А. С. Строганова с отцом во время пребывания его за границей: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 4. Д. 97; Оп. 1. Д. 4. См. также публикацию К. А. Писаренко: Писаренко К. А. Из семейной хроники рода Строгановых. Письма барона А. С. Строганова отцу из‐за границы, 1752–1756 // Российский архив. 2005. Т. 14. С. 9–70.

1195

«Reyse Route für den Baron Alexander Stroganow». РГАДА. Ф. 199. Оп. 2. П. 412. Ч. 1. Л. 1–13 об.; Ф. 1278. Оп. 4. Д. 97. Л. 28.

1196

См. письмо Андрея Михайловича к Александру Михайловичу Голицыну (будущему вице-канцлеру) от 21 января 1755 года, в котором автор рассказывает о своих путешествиях по Италии: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 7122. Л. 1–2 об.

1197

См. письма А. С. Строганова к отцу, в частности: РГАДА. Ф. 1278. Оп. 4. Д. 97. Л. 24–24 об. (письмо из Женевы от 29 марта 1754 года), а также в публикации: Писаренко К. А. Из семейной хроники рода Строгановых. C. 9–70. Об Андрее Михайловиче см.: Писаренко К. А. Письма А. М. Голицына вице-канцлеру М. Л. Воронцову, 1756–1758 // Российский архив. 2010. Т. 19. С. 93–119, в частности с. 115, прим. 2.

1198

Чтобы не перегружать без необходимости текст настоящей статьи, опускаем указания на известные нам прямые или косвенные источники сведений о перечисляемых нами путешествиях, ограничиваясь упоминанием недавних работ, посвященных какому-либо одному из этих путешественников.

1199

Парушева В. Г. Я вдруг переношусь во дни Екатерины… Николай Алексеевич Голицын и его усадьбы. М., 2015. С. 19–304.

1200

См.: Бекасова А. В. Сочетание наук: образовательное путешествие графов Николая и Сергея Румянцевых за границу в 1774–1776 гг. // Екатерина Великая: эпоха российской истории. Тезисы докладов. СПб., 1996. С. 288–289, и автобиографию С. П. Румянцева: Русский архив. 1869. № 5. Стб. 839–854.

1201

См.: Ржеуцкий В. С., Чудинов А. В. Источники по истории Французской революции XVIII в. и эпохи Наполеона // Французский ежегодник, 2010. М., 2010. С. 99–191.

1202

См. об этом: Козлов С. А. Русский путешественник эпохи Просвещения. Глава 3 и приложения.

1203

Васильчиков A. A. Семейство Разумовских. Т. 1–5. СПб., 1880.

1204

Ограничимся указанием на недавнюю публикацию: Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов: История необычного союза. М., 2010.

1205

См.: Schoenle A. Aristocratic subjectivity in revolutionary turmoil: I. I. Bariatnskii’s «Coup d’œil sur Genève» (1791) // Cahiers du monde russe. 2016. № 57/4. P. 711–742.

1206

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 306. Л. 1–4 об.

1207

Контракт между послом и Кохом был подписан 12 декабря 1767 года. См.: Там же. Л. 10–11 об.

1208

Некоторые конкретные подробности этого путешествия проглядывают в переписке между послом Д. М. Голицыным, его двоюродным братом Александром Михайловичем, Кохом и Николаем. См.: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1135, 1138, 1140, 1141, 1142, 1151, 1164, 1713, 1741, 1742, 1743, 1744, 2995, 4330, 5640, 5615, 7293, 7294, 7295, 7335, 7342, 7343, 7344, 7414, 7777.

1209

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1719. Л. 8.

1210

Там же. Л. 1–1 об.

1211

См. письмо посла Дмитрия Михайловича его кузену вице-канцлеру от 12 июля 1780 года: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1151. Л. 52–58.

1212

Составить представление об этом путешествии мы смогли по переписке кузенов Александра, Дмитрия и Михаила, их сына и племянника Дмитрия, Кристофа Коха и гувернера Бернерда, хранящейся в том же фонде Голицыных. См.: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 584, 645, 1150–1153, 1162, 4136, 4308–4312, 7201, 7209.

1213

Письмо от 15 сентября 1781 года. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4309. Л. 38 об.–39.

1214

Это путешествие мы изучали по следующим делам фонда 1263: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 958–970, 1155–1156, 1723, 4309, 4311, 4328–4330, 4651, 6227, 7271–7273.

1215

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 958. Л. 1–1 об.; Д. 603. Л. 1.

1216

Письма Геккеля к А. М. Голицыну: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 960. Л. 1–27 об.

1217

См. письма Геккеля к А. М. Голицыну, написанные в сентябре 1783 и в июле 1784 года: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 963. Л. 63–65 об.; Д. 964. Л. 23–27.

1218

Речь может идти о Джузеппе Антонио Гваттани (1748–1830), археологе, создателе ежегодника Monumenti antichi inediti ovvero Notizie sulle antichità e belle arti di Roma [Неизвестные древние памятники, или Заметки о римских древностях и изящных искусствах], который тот начал публиковать в Риме, в типографии Пальярини, в 1784 году. Если это он, непонятно, почему Геккель называет его аббатом. Его курс о памятниках старины обошелся юным путешественникам в 250 французских ливров. См.: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 965. Л. 13.

1219

См.: Medvedkova О. Shuvalov à Rome (1765–1774). Histoire d’une dédicace // Cahiers du Monde russe. 2011/1. № 52; специально о Райфенштайне: p. 66–76.

1220

Письмо из Рима от 19 марта 1785 года. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 964. Л. 8–11.

1221

О воспитании этих троих молодых людей см. наши статьи: Берелович В. Образовательные стратегии русских аристократов. Воспитание сирот Голицыных // Карп С. Я., Мезин С. А. (Ред.). Европейское просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 318–330; Berelowitch W. Modèles éducatifs des Lumières dans la noblesse russe: le cas des Golitsyne // Dix-huitième siècle. 2005. № 37. P. 179–194. Также: Berelowitch W. Les gouverneurs des Golitsyne à l’étranger: les exigences d’une famille (années 1760–1780) // Le précepteur francophone en Europe. XVIIe—XIXe siècles. Paris, 2013. P. 139–150 (русский перевод: Берелович В. Гувернеры в семье Голицыных. 1760–1780 гг. // Чудинов А. В., Ржеуцкий В. С. (Ред.), Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв. Французский ежегодник, 2011. М., 2011. С. 190–199). Документы, в которых описываются эти путешествия, а именно переписку Александра Михайловича Голицына, Дмитрия Михайловича, Н. Б. Юсупова, гувернеров Сокологорского, Блессига, Массне, Тимана, Нелльнера, Кристофа Коха, мы изучали в РГАДА: Ф. 1263. Оп. 1. Д. 593a, 1155–1159, 2056, 3247–3251, 3916, 4311–4314, 4326, 4743, 5377–5379, 5445, 5377–5379, 7149–7150, 7161–7162, 7217–7221. См. также путевой дневник Алексея вплоть до его пребывания в Париже (зима 1787/88), хранящийся в отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге: ОР РНБ. Franc. IV. 198.2. № 549–550.

1222

Пьер-Жан Массне преподавал в Кадетском корпусе и сопровождал в 1775–1778 годах молодого ливонского дворянина Отто фон Фитингофа во время его Grand Tour. См. об этом: Pouliquen M. La vie de Pierre Jean Massenet (1748–1824), grand-père du compositeur. Chantilly, 2013. Юсупов в письмах называл Массне своим другом.

1223

О Тимане и его путешествиях см. работу: Faivre A. De Londres à Saint-Petersbourg: Carl Friedrich Tieman (1743–1802) aux carrefours des courants illuministes et maçonniques. Paris, 2018.

1224

См. переписку Александра Михайловича и Дмитрия Михайловича, хранящуюся в фонде Голицыных: РГАДА. Ф. 1263. Д. 1159–1160, 4312, 4317 и 7219.

1225

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1160. Л. 76 об.

1226

См. предостережение со стороны Д. М. Голицына в письме к Массне от 13 февраля 1786 года: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1157. Л. 10–10 об.

1227

Смольянинов В. Н. (Ред.). Архив князя Ф. А. Куракина. Т. 7. СПб., 1898. С. 131–134. Ср.: [Lalande Joseph Jérôme François de.] Voyage d’un François en Italie, fait dans les années 1765 et 1766. Vol. 1. Paris, 1769. P. XLIII–L. О важном значении для знакомства с Италией, которое это сочинение имело в Европе, см.: Cecere I. Il voyage en Italie di Joseph-Jérôme de Lalande. Napoli, 2013.

1228

Locke J. Some thoughts concerning Education. London, 1693. § 199. P. 253–256.

1229

Бартенев П. И. (Ред.). Архив князя Воронцова. Т. 31. С. 21.

1230

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 7218. Л. 8.

1231

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4309. Л. 40.

1232

Письмо к Александру Михайловичу (1786): РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 7219. Л. 6 об. Цитируемый отрывок см.: [de Lalande.] Voyage d’un François en Italie, fait dans les années 1765 et 1766. V. 1. P. 431.

1233

Письмо к А. М. Голицыну от 22 июня 1783 года. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 963. Л. 41 об.

1234

Письмо от 17 августа 1778 года. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1164. Л. 188.

1235

Копия письма Массне к Д. М. Голицыну. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1156. Л. 130. Представление о путешествии как форме приложения знаний было в то время общим местом. См. главу «О путешествии» из Плана воспитания, составленного Жаком Демишелем для Григория Строганова; публикация Владислава Ржеуцкого: Rjéoutski V. (Dir.). Quand le français gouvernait la Russie. P. 140–141.

1236

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 180. Л. 2 и 5 об.

1237

Письмо к А. М. Голицыну от 6 мая 1785 года. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1156. Л. 61.

1238

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 965. Л. 35 об.

1239

Бартенев П. И. (Ред.). Архив князя Воронцова. Т. 3. М., 1871. С. 216–217.

1240

Письмо от 3 ноября 1770 года. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 4330. Л. 8.

1241

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 180. Л. 1; Д. 3247. Л. 9 об.

1242

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1155. Л. 124.

1243

См. письмо к Конраду Коху (1784). РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 7295. Л. 13.

1244

Отпуск письма Д. М. Голицыну 2 марта 1788 года. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1159. Л. 4.

1245

«Буду путешествовать более для примечания нежели для веселия»* (Михаил Андреевич Голицын в письме к А. М. Голицыну от 4 января 1785 года из Лейдена. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 7217. Л. 7–7 об.). «Разумеется, мы не намереваемся и даже не желаем путешествовать по иноземным странам с единственной целью говорить потом, что побывали в такой-то или такой-то стране, ибо предметом наших вояжей станет изучение людей, познание их нравов, их образа жизни, равно как и созерцание достопримечательностей […]» (Борис и Алексей Андреевич Голицын в письме к Д. М. Голицыну от 4 августа 1785 года из Страсбурга. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Д. 1156. Л. 88 об.).

1246

АВПРИ. Ф. 2 (Внутренние коллежские дела). Оп. 6. Д. 1676. Л. 9–9 об.

1247

РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Д. 3. Л. 1–17; Оп. 4. Д. 76. Л. 51–58.

1248

Вариант в плане 4: Мюнхен, Регенсбург, Нюрнберг, Бамберг, Фульда [?], затем Кассель и т. д.

1249

Вариант в плане 3: Дувр, равным образом и при возвращении во Францию.

1250

Добавление в плане 3: и загородные замки.

1251

Белинский В. Г. Тарантас. Путевые впечатления. Сочинение графа В. А. Соллогуба. СПб., 1845. – Рец. // Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. IX. С. 76.

1252

Добролюбов Н. А. Полн. собр. соч.: В 6 т. М., 1934. Т. 1. С. 602.

1253

Боборыкин П. Д. Воспоминания: В 2 т. М., 1965. Т. 1. С. 66.

1254

М…З…К. [Самарин Ю. Ф.] Тарантас. Путевые впечатления. Сочинение графа В. А. Соллогуба. – Рец. // Московский литературный и научный сборник. М., 1846. Электронный ресурс. Код доступа: http://dugward.ru/library/sollogub/samarin_tarantas.html. Последнее обращение: 07.08.2018.

1255

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1950. С. 270.

1256

[Самарин Ю. Ф.] Тарантас.

1257

Написанное Н. М. Демуровой относится к характеристике творчества С. Моэма. См.: Демурова Н. М. Английский джентльмен между двумя мировыми войнами // Бессмертный Ю. Л. (Ред.). Одиссей. Человек в истории. 1994. М., 1994. С. 220.

1258

[Самарин Ю. Ф.] Тарантас.

1259

Чтобы в дальнейшем не усложнять синтаксис повествования, отмечу, что в контексте статьи я буду использовать понятия «образование» и «воспитание» как тождественные, ибо под влиянием идей европейского Просвещения для представлений российского дворянства изучаемой эпохи было характерно «исключительное единство содержания воспитания и образования» (Барашев М. А. Домашнее воспитание в русской дворянской семье второй половины XVIII – начала XIX в. // Вопросы образования. 2010. № 1. С. 225).

1260

Из новейших см., например: Чудинов А. В. Французские гувернеры в России конца XVIII в. // Карп С. Я., Мезин С. А. (Ред.). Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 330–339; Ржеуцкий В. С. Французские гувернеры в России XVIII в.: Результаты международного исследовательского проекта «Французы в России» // Чудинов А. В., Ржеуцкий В. С. (Ред.). Французский ежегодник 2011 г.: Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв. М., 2011. С. 58–80.

1261

Кулакова И. Тип француза-гувернера XVIII века в русской литературе // Literatüra. 2006. № 48. С. 15.

1262

Чудинов А. В. Французские гувернеры в России конца XVIII в. С. 330. Необходимо заметить, что, с моей точки зрения, между «редким» у Кулаковой и «частым», но второстепенным у Чудинова нет противоречия. Француз-гувернер – редкий образ в литературе Просвещения в целом, но он часто встречается в тех произведениях, которые затрагивают тему домашнего воспитания. В любом случае справедливо замечание о второстепенности и стереотипности этого персонажа.

1263

Семь глав опубликованы в октябрьском выпуске «Отечественных записок». Отдельное издание: Тарантас. Путевые впечатления. Сочинение графа В. А. Соллогуба. СПб., 1845. См.: Соллогуб В. А. Повести и рассказы. М., 1988. С. 341–342. Все цитаты из повести в настоящей статье даны по указ. изд.

1264

[Самарин Ю. Ф.] Тарантас.

1265

См. на этот счет: Ржеуцкий В. С. Французские гувернеры в России XVIII в. С. 61.

1266

Если считать, что Иван Васильевич поступил в пансион в 14 лет и провел там три года (минимальный курс обучения в учебных заведениях такого рода), и добавить к этому года три (тоже по минимуму), проведенных на службе и в светских развлечениях, то накануне отправления в заграничный вояж ему было лет двадцать, максимум – 23 года (если предположить, что в пансионе он провел 6 лет – предельный срок обучения, возможный в подобных учреждениях).

1267

В конце главы XVI «Нечто об Иване Васильевиче» В. А. Соллогуб поместил пространный пассаж, в котором попытался типизировать историю Ивана Васильевича («И он не один; много у нас молодых людей, которые страдают одинаковой с ним болезнию […]»). Рассуждения автора очень созвучны лермонтовской «Думе», написанной всего несколькими годами раньше, и порой удивительно совпадают с ней почти текстуально: «Жалкое поколение! Бедная молодость! Плод, испорченный еще во цвете!» (ср.: «Так тощий плод, до времени созрелый, / Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз, / Висит между цветов, пришлец осиротелый…»). Но важно другое; в отличие от Лермонтова Соллогуб не просто ставит диагноз поколению, но объясняет причину проблемы: «[…] жизнь их навек испорчена от порочного, недостаточного, половинного образования» (С. 243).

1268

Чудинов А. В. Французские гувернеры в России конца XVIII в. С. 330.

1269

Солодянкина О. Ю. Французские гувернеры и гувернантки в Московском и Петербургском учебных округах (1820‐е – 1850‐е гг.) // Чудинов А. В., Ржеуцкий В. С. (Ред.). Французский ежегодник 2011 г.: Франкоязычные гувернеры в Европе XVII–XIX вв. М., 2011. С. 131.

1270

Ржеуцкий В. С. Французские гувернеры в России XVIII в. С. 63.

1271

Ср.: Барашев М. А. Домашнее воспитание в русской дворянской семье. С. 230–231. В описании обучения Ивана Васильевича правда напрочь и очень красноречиво отсутствуют предметы, связанные с русской историей и словесностью, что, несомненно, сделано автором с целью усиления сатирического эффекта.

1272

Критическое, почти сатирическое отношение к иностранцам-гувернерам, свойственное русской беллетристике, было, по наблюдению В. С. Ржеуцкого, свойственно и мемуаристам. Примечательно, что «это мнение было распространено не только среди русских аристократов […] оно было почти общепринято среди самих гувернеров». См.: Ржеуцкий В. С. Французские гувернеры в России XVIII в. С. 59, 67.

1273

Уступая немцам в спектре преподаваемых дисциплин и фундаментальности подготовки, французские гувернеры выполняли вполне определенный социальный заказ: «Они учили статусному французскому языку». Солодянкина О. Ю. Французские гувернеры и гувернантки в Московском и Петербургском учебных округах. С. 147–148.

1274

Кулакова И. Тип француза-гувернера XVIII века. С. 15, 17.

1275

Ржеуцкий В. С. Французские гувернеры в России XVIII в. С. 70.

1276

Муравьева О. С. «Во всем блеске своего безумия» (Утопия дворянского воспитания) // Русские утопии (Альманах «Канун»). СПб., 1995. Вып. 1. С. 171–172.

1277

Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. IX. C. 116.

1278

Ржеуцкий В. С. Французские гувернеры в России XVIII в. С. 79.

1279

[Самарин Ю. Ф.] Тарантас.

Content

Идеал воспитания дворянства в Европе: XVII–XIX века

Владимир Берелович, Владислав Ржеуцкий, Игорь Федюкин Европейское дворянство и эволюция его идеала воспитания

Идеал воспитания и социальное дисциплинирование

Модернизация дворянского образования и дворянская идентичность

Образование, привилегии и социальный лифт

Новые тенденции: от Grand Tour и идей Руссо к критике дворянского воспитания

Воспитательные стратегии: какое воспитание и для какого дворянства?

Анни Брютер Дворянство шпаги и дворянство мантии во Франции XVII века: два идеала образования?

Семейство Ламуаньон де Бавиль

Почему полезно начинать обучение в раннем возрасте

Противоречие двух идеалов образования?

Людмила Посохова Нобилитация казацкой старшины Гетманщины и Слободской Украины и эволюция стратегий воспитания в ее среде в XVIII веке

«Новая шляхта»: полковая и сотенная старшина Гетманщины и Слободской Украины

Стратегии воспитания казацкой старшины: реперные точки

Казацкая старшина в поисках новых воспитательных «стандартов»

Виктор Каради Образовательные стратегии венгерского дворянства в эпоху Просвещения и государственного строительства в Венгерском королевстве (1760–1848)

Дворянство и образовательная инфраструктура

Доля дворян среди студентов и их этническая принадлежность

Образовательные предпочтения и стратегии

Виттория Фиорелли Неаполитанские женщины: от аристократии к либеральному высшему классу

«Малая родина» и объединение Италии

Образование, общественное взаимодействие и благотворительные общества

Сохранение семейных традиций

Роль общественной деятельности и образования в создании нации. Институт di Suor Orsola Benincasa (Сестры Орсолы Бенинказы)

Модели, трансферы, тенденции, критика и сопротивление

Андреа Бруски Национальные языки в дворянском образовании во Франции в конце XVI – XVIII веке

Дворянство и изучение современных языков

Роль современных языков в проектах создания дворянских школ

Изучение языков, обучение с помощью языков

Михаил Киселев, Анастасия Лысцова Проблема дворянского образования в публицистике и в правительственной политике Российской империи на рубеже 1750‐х и 1760‐х годов

Вопросы дворянского воспитания и образования на страницах российских журналов (1755–1764)

И. И. Шувалов и неудавшаяся реформа дворянского образования (1760–1762)

Виктория Фреде Как в Россию пришла идея, что гувернер может быть другом: Строгановы и Жильбер Ромм, 1779–1790 годы

Учитель как друг: идеал воспитания в Западной Европе

Воспитание чувств: Александр Строганов и Ромм

Ромм и Павел: чувство как залог успеха

Владислав Ржеуцкий Pro et contra: идеал воспитания высшего дворянства в России (вторая половина XVIII – начало XIX века)

Источники информации о воспитании дворянина

Гувернеры против

Рецепция новых идей для дворянского воспитания

Воспитательные учреждения и воспитательные модели

Игорь Федюкин «От обоих истинное шляхетство»: Сухопутный шляхетный кадетский корпус и конструирование послепетровской элиты, 1731–1762

Педагогика «учтивого обхождения»

«Становой хребет» империи

Ольга Хаванова Врожденное благородство и ученое превосходство: венский Терезианум как сословный образовательный идеал второй половины XVIII века

Дворянство и образование

Страницы институциональной истории

Количественное измерение образовательного идеала

Осмысляя этнонациональное разнообразие…

Образовательный идеал

1784 год: смена парадигмы

Катерина Синдони Образовательные модели сицилийских дворян в XVIII–XIX веках: колледж Кутелли в Катании

Воспитание и образование элиты на Сицилии в XVI–XVII веках и образовательный проект Марио Кутелли

Колледж Кутелли в XVIII–XIX веках

Учебные программы: традиция и новации

Майя Лавринович Соединяя «благосостояние с общею пользою» Классы подготовки домашних наставниц для дворянских детей в Московском воспитательном доме в 1810‐х – начале 1820‐х годов

Общественный и педагогический контекст создания класса наставниц

Учебная подготовка наставниц

Информирование провинциального дворянства о наставницах и процедура распределения наставниц

Назначения наставниц в дворянские семьи и переходы между ними

Что говорят нам источники?

Жан-Люк Ле Кам Надгробные биографии как отражение идеала воспитания немецкого лютеранского дворянства: граф Отто Магнус фон Денхофф (1665–1717)

Источники и их особенности

Идеальное воспитание графа Отто Магнуса фон Денхоффа (1665–1717)

Контрпримеры, исключения, компромиссы

Альбрехт Буркардт Истоки возникновения Grand Tour: путешествие в сочинениях о воспитании дворян в XVI – начале XVII века

I

II

III

Владимир Берелович Европейские образовательные путешествия русских аристократов

Первые времена

Екатерининское время: пример семьи Голицыных

Русский Grand Tour

Приложение. Маршруты, составленные Филиппом Геккелем, гувернером Михаила Петровича Голицына, в 1783–1784 годах

Дмитрий Редин Как воспитывали Ивана Васильевича Повесть В. А. Соллогуба «Тарантас» и проблемы дворянского воспитания в русской художественной прозе первой половины XIX века

Домашнее воспитание

Пансион

Гран Тур

Сведения об авторах и их основные публикации по истории дворянства и истории воспитания

Сокращения, принятые в примечаниях

Примечания