Юлия Яковлева

Волчье небо. 1944 год

Но Самсон сказал им:

теперь я буду прав пред Филистимлянами, если сделаю им зло.

Суд. 15:3

Итак, она звалась Татьяной.

А. Пушкин. Евгений Онегин

© Ю. Яковлева, текст, 2019

© ООО «Издательский дом “Самокат”», 2020

Глава 1

– Ты осознал? – блеснула очками директор школы.

– Скажи, осознал? – повторила завуч, но более настырно.

На столе лежали папки – личные дела учеников. Завуч была молодой, коротко остриженные волосы торчали углами у щек. Волосы директрисы напоминали цветом смесь перца и соли. Два портрета взирали со стены: справа – портрет Сталина, слева – портрет Ленина. Все четверо смотрели на Шурку. Вожди сверху – добро, особенно Ленин. Женщины – строго. Шурка стал глядеть на свои ботинки, чтобы не сказать лишнего.

– Значит, осознал, – сказала за него директриса. Завуч раскрыла рот, чтобы возразить. Но директриса ее опередила. – Дадим тебе испытательный срок. Не подведешь?

Он пожал плечами. Брови завуча сложились в ехидную галочку, а рот директрисы превратился в букву «О».

– Он же тупой! – в голосе завуча зазвенело ликующее «Что я говорила!». Директриса положила свою руку на ее: мол, погоди.

Шурка равнодушно, но громко объявил:

– Я осознал.

– Хорошо, – вздохнула директриса. – Иди. Что у вас сейчас?

– История.

– И больше никаких прогулов! – крикнула вслед. Шурка пробормотал: «я осознал». А когда дверь за ним закрылась, завуч хлопнула обеими ладонями по столу:

– Ведь врет же!

Но директриса закрыла папку:

– Наша задача… Как советских педагогов, – прихлопнула возражения она. – …Наша задача – подтягивать таких вот шурок. А не давать им скатиться еще ниже.

– Но… – запнулась завуч. А потом голос ее гулко завибрировал – как будто кто-то лил струю в пустое цинковое ведро. – Как советский педагог! Я возмущена… Что с ними всеми такое? В наши дни такого не было. Я считаю! Где не помогает семья, там должна вмешаться школа. Органы! Наказать! Принять меры! Проявить принципиальность! Я считаю! Взять, наконец, в железные рукавицы.

– Елена Петровна, – устало перебила директриса.

Она хотела добавить: «дефективный класс давно переполнен». Она хотела добавить: «война с ними всеми, вот что такое». Она хотела добавить: «полшколы таких шурок». И еще: «тут бы впору не три обычных класса и один дефективный, а три дефективных – и один обычный». Но посмотрела на портреты.

Выполненные без таланта и размноженные типографией, они обладали таинственной особенностью портретов из Эрмитажа: всегда глядеть посетителю в глаза, как бы тот ни ходил вокруг картины. «Может, поэтому в них было что-то жутковатое?» – подумала директриса. Оба, и лысый, и усатый, глядели так, что было ясно: их добренький прищур мог в один миг стать безжалостным.

– Правильно говорить «в ежовые», – поправила она.

Завуч обиженно захлопнула рот. Директриса с трудом отцепила свой взгляд от портретов, посмотрела завучу в глаза:

– В наши дни такого ни с кем не было.

– Это же волчата, – растерялась завуч. Голос ее уже не был цинковым, он дрожал. Директриса выронила папку. Завуч ее опередила: торопливо и гибко наклонилась, подняла. Вернула на стол. Опять заговорила:

– Я в класс вхожу и не знаю – может, меня сегодня ножиком пырнут. Мальчишки эти. Я спиной к ним поворачиваться боюсь.

Глаза ее глядели наивно и кругло. «Девочка – подумала вдруг директриса, – горластая, наивная. Сразу после института – и вот: сразу завуч в мужской школе. А что делать? Людей сейчас везде не хватает».

Похлопала ее по руке:

– А вот бояться не надо. Дети есть дети. Прежде всего, они дети. А не волчата. Им нужны ласка, доброта, внимание.

– Ему? Этому!?

Слово «ласка» ее потрясло:

– Ласка? Да это же…

Она хотела повторить «волчонок», но опять вспомнила гадкое, бесхребетное и близорукое слово «ласка», скривилась. Уверенно закончила:

– Будущий бандит! Сегодня – прогулы. Завтра – кража. Послезавтра – тюрьма.

– А это! – подняла палец директриса. – Уже зависит от нас с вами и коллектива. Кем эти мальчики станут в будущем.

– Да, но… Как выковать из них советских детей? Как привить им знания и воспитание? Как выполнить задачу, которую возложила на нас партия? Может, их поздно воспитывать? Их изолировать надо! Может, пора подать соответствующий тревожный сигнал… – завуч воздела глаза. Столкнулась с колючими прищуренными глазками, нанесенными типографской краской. Испугалась собственной дерзости. Перевела взгляд ниже – в воображаемые области городских и районных отделов народного образования, и только тогда вымолвила:

– …наверх?

«Горластая, наивная, опасная», – подумала директриса.

Улыбнулась. Опять похлопала ее по руке:

– Еленочка Петровна. Справимся.

Она покосилась на портреты, как будто те могли ее видеть и слышать, и громко добавила:

– Мы же советские люди. Партия и страна поставили перед нами задачу.

Она была старше, она была опытным педагогом, то есть давно знала, как легко обмануть молодых. Строго сказала:

– Если чувствуете, что не справляетесь, переводитесь в женскую школу. Никто вас за это не осудит.

И с удовольствием убедилась: ровно на такой результат она и рассчитывала. Рот завуча захлопнулся. На щеках расцвели два розовых пятна. Та замотала головой, смутилась, встала:

– Партия поставила задачу, я справлюсь!

– Уверены?

– Я справлюсь!

Директриса внутренне усмехнулась. «Просто горластая наивная девочка. Ничего в молодости хорошего, кроме здоровых суставов», – подумала она. Победно стукнула о стол папки с личными делами «дефективных», выравнивая корешки. Отложила. Подвинула к себе стопку тетрадей. Она рада была, что ее собственная молодость прошла навсегда:

– Вот и славно!

К двери завуч Елена Петровна пошла на цыпочках. Недоумевающий взгляд директрисы проследовал за ней. А потом снова окунулся в тетради.

Директриса повидала много детей, разбиралась в людях. Не ошиблась и на сей раз. Елена Петровна была и горластой, и наивной. Ошиблась директриса лишь в порядке слов. Елена Петровна была прежде всего опасной. Потому что никогда не сомневалась в своей правоте.

Она не собиралась сдаваться.

Затаила дыхание у самой двери. Быстро распахнула. Не поверила. Выглянула в коридор. Покрутила головой туда, сюда. Пусто. Шурка под дверью не подслушивал.

«Значит, затеял что похуже». Тихой охотничьей походкой индейца племени сиу Елена Петровна направилась к туалетам, издалека втягивая носом воздух. Готовая пуститься вскачь, как только почует первые молекулы папиросного дымка.

У двери класса Шурка замер. Тишина была такая необычная, что поднялись дыбом волоски на руках. «Драпануть?» – промелькнуло.

Он поднял взгляд. Убедился. Нет, дверь правильная.

Тишина – неправильная.

Обычно в классе хлопали партами, грохали стульями. Гоготали. Шептались. Шуршали. Завывали. Вскрикивали. Постукивали. Скрипели. Когда этот разнообразный шум умолкал… А умолкал он обычно после того, как в дверь просовывалась все еще бритая на военный лад голова физрука Окунева или военрука Дыбина. Окунев (или Дыбин) гаркал: «Ма-а-ал! – чать!» И: «Сми-и-ир! – на!»

И шел в следующий класс. Усмирять следующую бурю.

Иногда, правда, шум умолкал вдруг, сам по себе. Такое тоже бывало.

В эти внезапные мгновения абсолютной тишины доносился голос учителя истории Матвея Ивановича:

– …тогда сказал Александр Невский…

Но прореха тут же смыкалась. Грюк, стук, грохот, вскрики навеки покрывали тайной, что же сказал Александр Невский.

Вот что было правильно.

Шурка осторожно подошел к двери. Осторожно опустил вниз ручку. Осторожно толкнул. И удивился.

Все остальное было как обычно.

Матвей Иванович, тоненький и сухой, как будто составленный из щепок и лучин, расхаживал перед доской. В руке его была указка. На доске висела карта. Лица были обращены на нее. Матвей Иванович заметил Шурку, махнул нетерпеливо: входи же. Тем же нетерпением дохнуло от класса: от всех этих бритых голов, от всех этих вытянувшихся спин, от всех этих распахнутых ушей.

Шурка проскользнул. Тихо сел. Стул скрипнул. Но никто даже не скосил глаза.

– Дыбин пролетел? – прошептал Шурка.

В ответ никто даже не моргнул. Взгляды порхали за указкой. Матвей Иванович разрумянился от собственного рассказа:

– И вот здесь немцам пришлось закрывать брешь. Они подтягивают двенадцать… Двенадцать! – с каким-то восторгом повторил Матвей Иванович, – …дивизий с других участков советско-германского фронта. Девять пехотных дивизий! Одну танковую дивизию! Одну моторизованную бригаду из первой танковой и одну из восьмой армии под командованием генерал-фельдмаршала Манштейна. Немцы пытаются закрыть брешь. Понимаете, ребята?

Класс ответил напряженным молчанием болельщиков, замерших на стадионе перед решающим голом. Матвей Иванович, сухой и маленький, как старый воробей, прыгал и порхал у карты.

Только сейчас Шурка заметил, что на ней были не Римская империя, не русские княжества, не какое-нибудь татаро-монгольское иго под пятой Наполеона. На ней было большое розовое пятно, похожее на растянутую шкуру неизвестного зверя. Современное, родное, с надписью «СССР».

Только сейчас Шурка понял, в чем дело и почему тихо: урок истории шел без глаголов в прошедшем времени.

– Вот здесь выдвинулась армия генерала Ватутина. А вот отсюда – армия генерала Конева.

Указка замерла. Шурка, все они – увидели, что советская граница совсем рядом с ней: край большого темно-розового пятна, за которым пестрели все остальные, маленькие, иностранные.

– Вот здесь.

Матвей Иванович зажал указку под мышкой. Зажал локтем тяжело бухающий от волнения левый бок. Ткнул в карту пальцем:

– Вот здесь, – ткнул еще раз Матвей Иванович. – Помните, ребята, мы с вами проходили битву князя Владимира при Корсуни?

Никто не помнил. Но все кивнули вразнобой.

– Ватутин и Конев идут навстречу друг другу…

Шурке представилось: снег, генерал Ватутин, у него на каждой ноге обут – танк. Он не идет. Он – наступает. Блям! Блям! И генерал Конев тоже – навстречу. Своими танками. Блям! Блям!

– …сюда! – торжественно выговорил учитель истории. Взгляды устремились туда, где стоял палец. – К Корсуни.

Матвей Иванович умолк. Почувствовал, как тяжко бухало сердце, но ему было скорее приятно, хорошо – казалось, сейчас все удары всех сердец в этой комнате слились в одно общее, радостно-тревожное: бум, бум, бум. Даже немного потемнело в глазах. На какие-то полсекунды. Потемнело и прояснилось. Он обвел глазами класс, снова обернулся к карте:

– Вот здесь армии генерала Ватутина и генерала Конева охватывают гитлеровцев в котел. Понимаете, ребята? По значению своему для исхода войны, для нашей победы. Для конца войны. Битва при Корсуни, ребята… почти как… – с трепетом выговорил, – …как Сталинград. Корсунь, ребята… Корсунь…

Взгляд его засасывала черная точечка, обозначавшая на карте город:

– …Корсунь…

Взгляд пролетел сквозь нее, как сквозь игольное ушко. Помчался дальше, приближаясь с чудовищной высоты. Вот уже видны были на белом снегу темные жучки танков. Вот уже темная масса, покрывающая землю, стала распадаться на зернышки – фигурки людей. Вот уже можно было различить лицо генерала в машине. Оставалось сделать только последнее усилие, чтобы разглядеть, Конев это или Ватутин.

Матвей Иванович, охваченный любопытством, сделал последнее усилие.

Звякнула указка. Он мягко повалился на пол.

Сначала все оцепенели. Тишина в классе стояла по-прежнему, но из внимательной она стала ватной. А потом раскололась и обрушилась, как лед сквозь водосточную трубу. Все заорали. Захлопали парты. Застучали стулья. Шурка поднялся.

Не вскочил только Матвей Иванович.

Толкаясь, пихаясь, шепчась, его обступили. Глядели на его раскинутые врозь ноги. На задравшийся пиджак. На неловко повернутую голову, щекой на нечистом полу. Тишина стала звенящей. Глаза – круглыми, отчего бритые головы мальчишек стали похожими друг на друга, как каштаны, которые трешь об асфальт, пока не сточишь все колючки, зеленую кожицу, до твердого замшевого мячика.

– Может, медсестру позвать? – пробормотал кто-то.

Шурка подошел к Матвею Ивановичу. Сел на корточки.

– Ты чего? – завопил кто-то. – Не трогай его!

Шурка поднес ладонь к носу Матвея Ивановича. Не ощутил теплого воздуха. Вообще никакого движения. Матвей Иванович только что был здесь. И вот уже между ним и живыми – звездная дыра «навсегда».

«Неужели и Таня – так?», – думал он.

– Он чё там? Он чё там? – подскакивал кто-то на задах. – Ничё ж не видно!

Шурка оправил учителю завернувшуюся полу. Просунул руку под его щеку, все еще мягкую, все еще теплую, но уже совсем, совсем не… «Неужели и Таня?..» Приподнял голову с грязного пола, вглядываясь в остановившиеся черты.

Кто-то скривился от ужаса и отвращения.

Шурка бережно положил под щеку учителя портфель.

– Ы-ых, – прянули, попятились первые ряды. Шурка обернулся – и сказал то, что все боялись понять:

– Он же просто мертвый. Чего его бояться?

Все заверещали, стали пихаться к двери, колотить. Не сразу сообразили, что ее надо открыть. Она вдруг распахнулась сама. Топочущая человеческая каша чуть не смела военрука Дыбина. Это он открыл дверь. Едва успел отскочить.

Потом прибежала медсестра. Потом завуч. Потом директор. Потом прошли с брезентовыми носилками две женщины, обе в ватных куртках и теплых шапках. За пояс были заткнуты рукавицы. У одной в руках докторский саквояж.

Но он не понадобился.

Она присела, ощупала Матвею Ивановичу шею. Подняла веко – Шурка успел заметить белую лунку, похожую на вареное яйцо больше, чем на глаз.

Врач посмотрела на свое запястье, потом приложила к колену бумажку, облизнула химический карандаш, записала что-то.

– Понесли, – сказала она.

Завуч всхлипнула:

– А такой бодрый был.

– Не может быть, – засуетилась, возразила не понятно кому директриса. – Он же всю блокаду здесь продержался.

Врач покачала головой:

– Вот-вот: блокада… Истощение организма.

– Но он же выжил, – настаивала директриса, как будто все еще можно было обернуть вспять, оживить Матвея Ивановича – главное, спорить с врачом твердо: – Выжил. Сколько всего перенес. Выжил.

Но та была неумолима:

– Выжить-то выжил. А сердце истощено.

Заметила в углу класса Шурку. Нахмурилась:

– Посторонним не место.

Все обернулись на него. Дыбин выкатил глаза, гаркнул, так что жилы на шее вздулись:

– Отсюда – МАРШ!

Шурка выскочил в дверь. Отпрянул к стене, снова заглянул в класс. Дыбин и женщины принялись, мешая друг другу, укладывать, накрывать, поднимать. Шурка отбежал за угол. Увидел, как понесли вниз, по лестнице, через вестибюль, на крыльцо, с крыльца. У окон уже висели гроздья. Шурка глядел поверх голов. Движение внизу на крыльце. «Гляди, гляди», – заверещали мелкие.

Под грубым покрывалом угадывались торчащие вверх ступни. «Таня, а ты – неужели, ты тоже так сделала?» – думал Шурка. Мальчишка перед ним передернул тощими лопатками.

Носилки вплыли в заднюю дверь машины с красными крестами. Директриса и завуч вернулись в школу. Сверху Шурка видел лысину Дыбина. Уши и нос у того стали красными от морозца. Дыбин – из деликатности перед мертвым в его пиджачке – не стал надевать шинель. Изо рта его вырывался парок.

Школа глядела на них всеми своими окнами. В темных прямоугольниках окон отражались голые веки деревьев. За отражениями видны были прижатые к стеклу лица. Они то дружно пропадали, то возвращались. По движению этой осыпи можно было угадать, какими коридорами там внутри шел физрук Окунев со своими «Атс-тавить!», «Нечего смотреть!» и «Марш!». И осыпались совсем, когда от машины остался только след в две черные полосы на сыром снегу.

Но Шурки там уже не было.

Он прошел мимо железной сетки, за которой топорщились пальто и куртки. От них пахло мокрой собакой. Дремала на табуретке гардеробщица. В ее мире Матвей Иванович был еще жив. Подбородок ее лежал на груди, а закрытые глаза видели выпуск Мариинской женской гимназии тысяча восемьсот девяносто четвертого года.

Шурка осторожно просунул руку в ячейку. Нащупал кепку. Чью? Неважно. В любой кепке есть отворот. А за отворотом… Есть! Пальцы выудили картонную гильзу, обсыпанную табачными крошками, осторожно вернули безымянную кепку на место. Папироса переместилась Шурке в рукав.

Он не видел, что по следу его уже шла Елена Петровна.

Она нацелилась подловить «шкета» на какой-нибудь пакости. На проступке. Он ошибется. Оступится. Рано или поздно. Во что бы то ни стало. И тогда – вон: в «дефективный» класс. А лучше – из школы.

Вспомнив слово «ласка», Елена Петровна раздула ноздри. Директриса – просто устарела, политически отстала: «ласка». Тюрьма! Вот что таким поможет. А не ласка.

Как Зарема мимо спящего Гирея из пушкинской поэмы, Елена Петровна проскользнула мимо гардеробщицы.

Шурка зашел в туалет. Кабинки без всякого стыда и без дверей показывали обложенные кафелем дырки в полу. Пахло мочой и хлоркой. Подоконник был исписан ругательствами. Окно было закрашено белой краской. Шурка подошел, прислонился лбом. Оно было холодное. Глаза застилала корявая неровная белизна. Плотная. Окончательная. Но откуда тогда это чувство по утрам, что Таня есть, что вот-вот найдется?

Острое и твердое, оно тихонько таяло весь день, к вечеру исчезало совсем. Казалось, навсегда. Но утром объявлялось вновь. Как лезвие в животе. И начинало пытать заново.

«Уйди уж тогда совсем», – попросил в белизну стекла Шурка.

«Полундра! Капуста!» – заорал кто-то в коридоре. Труба тревоги: замечен враг! Шурка очнулся. В пальцах торчала папироса. Шурка переломил ее, кинул в кафельное срамное око.

– Ты что? Куришь? – настырно ощупал его сзади голос.

Шурка повернулся. Капуста, то есть Елена Петровна поводила носом. Глазки ее побегали по кафельному полу, проскакали по кабинкам, лизнули подоконник, уставились на Шурку.

«Глядит как. Волчонок и есть», – с дрожью в животе думала она. Но в голове будто сверкнул прожектор. «Подвести советский народ и партию?» – сказал в голове голос директрисы. Нет, голос товарища Сталина, голос самого Ленина. Как будто портреты их висели не в кабинете директора школы, а внутри самой Елены Петровны: «Подведете партию?» Она задрожала. С непривычки голос зазвучал не ласково, а скомкано:

– Ты это… не на уроке… почему?

Дефективный угрюмо глядел в пол. Показывал ежик на голове. Хотелось заорать. Схватить за плечи и трясти. Очень хотелось. Но она вспомнила слова товарища Ленина, они были написаны на стене школьного вестибюля: «учиться, учиться и учиться». Она научится! Не подведет советский народ.

Елена Петровна попробовала опять:

– Какой у тебя урок?

Тот пожал плечом:

– История.

Та смутилась.

– Да, точно. Вот ведь… как вышло… Был человек – и нет его. Фельдшер сказала: истощение.

– Да.

Тишина воняла мочой и хлоркой. В кафельных глазках плавали окурки. А теперь что? Поднять руку и погладить? Плечи сами собой выдали дрожь. Елена Петровна сцепила зубы, собралась с мыслями, вздохнула.

Протянула было руку, но тут же убрала. И впервые увидела, какого цвета у этого дефективного были глаза. Они оказались серыми.

– Ладно. Ты это… – махнула она рукой, – иди все-таки на урок. – И ушла.

Шурка постоял еще. А потом вышел из школы.

Шурка задрал голову. Дом был тот же. Четыре этажа, и на каждом человек, который его строил, менял свои намерения. Первый сделал простым, скромным, как будто сложил из прямоугольных глыб. На втором робко, как из кондитерского шприца, выдавил завитушки – понемногу у каждого окна. На третьем из взбесившихся гипсовых локонов окна уже еле проглядывали. На четвертом строго стояли белые колонны. А венчал все огромный портал, как у театра. Пышный с огромной каменной вазой на самом верху. Шурка помнил вазу. Вазы больше не было. Вазу дом еще той зимой скинул им с Таней на голову. Промахнулся. Или просто решил попугать. Может, вообще, шутил. Сейчас Шурка уже ни в чем не был уверен.

Тогда почти все окна в доме были заклеены бумагой или закрыты фанерой: стекла вынесло, когда Ленинград бомбили и обстреливали. Сейчас в голых стеклах дрожало небо – серое, зимнее, низкое.

Даже снег был не такой. Тогда он, казалось, лег навсегда. Улицы превратились в муравьиные тропинки среди арктических сугробов. Теперь – был вялым, липким, следы на тротуаре сразу темнели и наливались водой.

Из арки вышла женщина. Глянула на Шурку мельком. Не узнала, свернула, чавкая по снежной жиже, пошла по тротуару туда, где попирали постамент гигантские черные ступни, а еще дальше угадывалось зияние площади. Шурка ее тоже не узнал. Он никого не узнавал. Все их прежние соседи умерли зимой.

Последний адрес, который Таня еще могла знать.

Вот их бывшие окна. Два справа – комната большая. Над одним подпалина: там была выведена труба железной печки. Печки, в которой сгорел мишка.

Комната по-прежнему была мертва. Окна заделаны фанерой.

Он вспомнил восковое лицо Матвея Ивановича, глаз, похожий на вареное яйцо… Но Таня так сделать не могла. Только не Таня.

Она просто сегодня не пришла. Не сегодня.

Главное, Таня знает этот адрес.

Он обходил их каждый день – все. Дом, из которого их забрали в госпиталь, а потом – в эвакуацию. Дом, который разбомбило. Дом, в котором они жили с тетей и дядей до войны. Дом, в котором они жили с мамой и папой – до всего.

Шурка сунул покрасневшие руки в карманы.

Ну и что. Он и завтра сюда придет.

Внезапно догадка осенила его.

«Я профессор», – самодовольно похвалил себя Шурка.

Вынул коробок спичек. Чиркнул. Дал прогореть. Задул. Стал выводить обуглившейся палочкой на стене:

«Таня…» Уголек обломился, поцарапал стену. Шурка опять чиркнул. Прожег еще одну.

«…мы…»

Хрустнула, измазав пальцы. «Черт!» Пришлось сжечь еще одну. И еще.

Наконец надпись была готова:

«Таня, мы на Садовой. Д. 14. Шурка».

Глава 2

– Ну, Шурка, ну черт… Где тебя носит? – пробормотал дядя Яша, прищурился от дыма, смахнул прочь от лица его сизое щупальце (оно послушно поплыло в лестничный пролет). Привычное раздражение охватило его. «Спокойно», – одернул себя дядя Яша, тоже привычно. Не для очередной ссоры он это затеял, всю эту поездку, выпросил для Шурки место в машине. «Нам просто нужно больше времени вместе. Что-нибудь делать – вместе. Совместный труд на свежем воздухе и так далее». Папироса догорела, обожгла пальцы. Дядя Яша выругался, выронил окурок, притопнул его ногой. Схватился за ручку входной двери. Квартира тут же показала темный коридор с просветом, где был вход на общую кухню. Тускло поблескивали висящие на стене тазы. И никакого Шурки! – вот жулик, в ванной наверное до сих пор чешется. Да плевать девчонкам там на… Дядя Яша набрал полную грудь воздуха. «Ну где ты там, ну?» – хотел гаркнуть, когда в самом низу, в подъезде, хлопнула дверь – звук получился пушечный, как в колодце. Эхо заметалось вверх: по плиткам, которыми были выложены лестничные площадки, отскакивало от крашеных стен, от каменных ступеней, до самого люка на чердак. И следом с лестницы донесся басок:

– Я с-а-а-а-ам…

Дядя Яша прислушался, тихо выдохнул. Топали вверх шаги. По два на каждую ступень: одной ногой, потом другой. За ними еле слышно шелестели другие, взрослые.

– Мам-м-м-ма-а-а-а… – гудел в лестничном колодце басок. – Не-е-е-е-ет! Не-е-е-ет! Я са-а-а-ам!!!

Дядя Яша тихо разжал пальцы, выпустил дверную ручку. Тихо, стараясь не стукнуть протезом, скользнул к перилам, заглянул в лестничный пролет, похожий сверху на морскую раковину.

По перилам поднималась белая рука – взлетала и опускалась. Две маленькие, пухлые, переступали, цепляясь за прутья.

– Максимка, давай на ручки? – робко предложил женский голос.

– Не-е-е-ет. Я с-а-а-ам…

Дядя Яша обмахнул рукавом ватник: вдруг туда осыпался пепел. Быстро стащил шапку, сунул под мышку, пригладил волосы. Одно ухо у него жгло огнем. Стало стыдно за себя. От этого заалело и второе ухо.

Соседка с Максимкой жили в квартире напротив. Такая же высокая деревянная дверь с мозаикой табличек с фамилиями жильцов и инструкциями, в чью комнату сколько и как жать на звонок.

– А, – сказала она, заметив дядю Яшу с площадки ниже. – Здравствуйте.

И тут же отвернулась. Дяде Яше показалось, что она прикуривает. Но когда она повернулась, оранжевого огонька у рта не было. Одна рука снова на перилах. С локтя другой съехала и врезалась в ладонь хозяйственная сумка.

– Доброе утро.

Она повернулась к ребенку. Дядя Яша глядел на нее сверху вниз. Видел пробор, сходивший к узлу каштановых волос, заметил седые ниточки.

– Максимка, идешь?

– Са-а-а-ам.

Дядя Яша кивнул:

– Генерал.

– Да уж, – отозвалась мать.

Щекастый малыш остановился. Вязаная шапка была завязана под подбородком, и от нее лицо казалось еще круглее. Глядел исподлобья.

– Извини, Максим, – сказал дядя Яша. – Я это в хорошем смысле.

Максим бросил еще один неодобрительный взгляд. Пухлые руки задвигались снова, им в такт переступали ноги, похожие на маленькие кегли.

– Где это ты был с утра пораньше в воскресенье? – спросил он у сопящего генерала.

– Забрали картошку, – ответила его мама. – Не хотите ли?

– Нет-нет, что вы!

– Мне только приятно. Нам двоим все равно слишком много. Более чем.

– Спасибо, – не стал ломаться дядя Яша. – Но только я заплачу…

– Не вздумайте… У родителей огород.

– Тогда придумаю, чем отдарить.

Оба безнадежно увязали в трясине взаимной неловкости.

– Ну что вы…

– Неудобно же…

– А вы куда это так рано? – выпрыгнула соседка на твердую почву банального разговора ни о чем. Дядя Яша с облегчением прыгнул за ней:

– В Петергоф.

– Вы и по воскресеньям работаете? – удивилась соседка.

– Нет. Как счетовод, я… То есть да. Но не как счетовод. Это воскресник. На добровольных началах. Работа на свежем воздухе. В парке. А чего дома сидеть? Дома делать все равно нечего… Одному в кино идти как-то глупо. В театр тем более.

Дядя Яша понял, что это прозвучало, как намек – бедный, мол, одинокий. Хуже: именно это он и имел в виду. Увидел, что соседка покраснела, отвела глаза. Значит, тоже поняла. От этого щеки у дяди Яши раскалились.

– А, Шурка, здравствуй, – с облегчением сказала соседка. – Ты тоже на воскресник?

Дядя Яша обернулся. Шурка стоял в двери. Глядел мимо обоих. Не удостоил ответом. Промахнул по лестнице мимо, хлестнув презрением, как холодной мокрой полой.

– Не очень-то это вежливо, – заметил дядя Яша вслед.

«Интересно, давно он вот так? Сколько слышал? – панически подумал, и тут же. – А чего – того? Ничего ведь нет». Но знал: неправда.

– Привет, Максимка, – бросил на ходу Шурка.

– Здравствуйте, – важно ответил снизу тот.

Шуркины шаги стучали внизу. «Значит, отменяется совместный труд на свежем воздухе, – мрачно подумал дядя Яша. – «Пошел шляться по дворам с дружками». Привычное бессилие.

– Ничего, – сказала соседка, сумела улыбнуться. – Дети есть дети.

В тусклое окошко ворвался гудок грузовика.

– Пора. Ждут, – поднял голову дядя Яша, нахлобучил шапку.

– Ну, до свидания.

Крепко ухватился за перила. К протезу уже привык. Но мало ли. Не хотелось выставлять себя калекой. Не спешил делать шаг. Обернулся. Соседка шла вверх, на ходу выпрастывая из-за ворота ключ на шнурке. Спохватился, крикнул:

– До свидания!

Почувствовал себя кромешным дураком.

«Идиот».

Спустил ногу вниз. Поставил рядом протез. Вниз идти по лестнице было всегда сложней, чем вверх. Шаг, поставить. Шаг, поставить. Грузовик больше не гудел. «Вдруг уехали без меня?» Прибавил шаг. Пот катил по спине, покусывал брови, щипал под коленом. Но все кончается, даже лестница.

Дядя Яша навалился на дверь. С наслаждением выкатился во влажную зимнюю хмарь, подставил потный лоб ледяному ветру с примесью бензинового дыма.

Грузовик, забравшись одним колесом на тротуар, урчал и трясся. Дяде Яше замахали.

– Доброе утро, товарищи!

– Доброе… И вам не болеть… Здравствуйте…

Кузов был полон. Женщины в беретах и платках. Мужчины в шапках. Все – в сапогах.

Упал, стукнул откинутый борт. Протянули руки. Он уперся ногой в ступеньку. Втащили. Дядя Яша ухнул на лавку, крякнул, огляделся довольный («не упал!») и – запнулся, как о камень, о Шуркино лицо напротив.

– Хорошо… что ты тоже поехал, – начал было дядя Яша. Но Шурка отвернулся. Дядя Яша протянул руку, чтобы похлопать его по колену, но Шурка тут же переставил ногу. Рука повисла в воздухе. Дядя Яша сделал вид, что отер что-то с собственного голенища. Машина, переваливаясь, стала выбираться на проезжую часть.

– Ну, с ветерком! – крикнул веселый женский голос. Всех качнуло, подбросило, затрясло, мимо понеслись назад дома. Прервались: потянулся исчерченный черными ветками сквер. Шурка глядел на него, повернувшись всем телом. Как будто видел впервые. Дяде Яше – затылок.

«Ничего, приедем, может, помиримся», – подумал дядя Яша.

Всю дорогу в кузове, как вода в рыбном садке, переливался разноголосый плеск разговоров. Грузовик встряхивало – все хватались за борта, за лавки, друг за друга, разговор умолкал на миг – и снова плескал.

Дядя Яша наклонился, прикрывая лицо от встречного ветра, вставил в рот папиросу. Кузов трясло, руки прыгали – никак не удавалось ни попасть концом папиросы в огонек, ни огоньком – в конец папиросы. Плюнул, убрал и то и другое. И его тотчас втащили обратно в общий разговор:

– А у вас какой?

– Что какой? – прослушал начало дядя Яша.

– Да фонтан! Какой ваш любимый?

Дядя Яша растерялся. Он мог назвать любимый сорт мороженого – из тех, что продавались в парке на гуляньях в Петергофе. Он мог вспомнить краснофлотские корабли, которые стояли на рейде в Петергофе. И его тоже обливал один из фонтанов-шутих в Петергофе. И он объяснялся в любви в Петергофе. Но любимый – фонтан?

Фонтанов в Петергофе было слишком много.

Он припомнил бесчисленные голые мраморные тела за водяными плетями и завесами. Ярче всех в памяти блеснуло золото: кудрявый силач со львом, голый зад – как два сортовых яблока сорта «золотой налив». Он так Вере и сказал: глянь, мечта садовода, яблоки – победители всесоюзной выставки.

Лев у Самсона был тоже нестрашным, золотым. Казалось, силач не раздирает ему пасть в смертельной битве, как положено по легенде, а пытается выхватить из зубов украденное куриное крыло.

Вера так сказала: наверное, лев стащил у него жареное куриное крыло.

Дяде Яше стало грустно. Он стал хлопать себя по карманам, искать папиросы. Вспомнил, что закурить все равно не получится.

Исподтишка глянул на Шурку: тот что-то говорил соседу по лавке, слова раскалывало грохотом мотора и тут же развеивало по дороге. Шурка улыбался.

«Приедем и – конечно же! – помиримся», – отлегло у дяди Яши. Он снова был рад, что выпросил место, что… Его ткнули локтем в бок:

– Так какой?

– Что?

– Любимый фонтан в Петергофе.

– Не знаю… Затрудняюсь… Самсон?

– Ну кто ж не любит Самсона? – насмешливо поддел его мужчина с лавки напротив, он был в армейской шинели без погон и вязаной лыжной шапке. – Все равно что сказать, что ваш любимый поэт – Пушкин!

– Пушкина тоже люблю, – дядя Яша растерялся. Но обоих уже накрыло общим плеском:

– А мой – Есенин!

– Симонов лучший.

– Симонов?!

– «Жди меня – и я вернусь. Только очень жди…» Вот это про жизнь. Вот это про нас. За душу берет.

Шурка повернулся, но ничего не сказал, просто смотрел на спорящих, как будто те играли в теннис, вместо мячика – слова: вертел головой – то на одного, то на другого.

– А что не так с Пушкиным?

– Все вот это «буря мглою небо кроет», «туча по небу идет, бочка по небу плывет». Все это больше никому не интересно.

– По морю! А не по небу. Бочка.

– Сами вы – бочка!

Шурка опять отвернулся.

– А от Самсона море видно? Что-то не помню уже.

– Что Пушкин писал про Петергоф?

Все умолкли. В стороне от дороги стоял трамвай. Он был мертв. Давно. Убит на ходу. Когда немцы еще только заняли Петергоф. Из деревянных боков осколками снарядов были вырваны куски.

– Маршрут, который бегал в Стрельну, – сказал кто-то. И сразу поправился. – Скоро будет опять бегать.

Но разговор не возобновился. Головы как одна поворачивались то на одинокую обгорелую печную трубу, то на рытвину из-под снаряда, то на дом, легший по диагонали. «Взрывная волна», – хотел было заметить тот, в шинели. Но промолчал: зачем, если и так всем ясно. Деревья были голыми и черными. Уже не понятно было: голые по-зимнему? Или голые – по-военному: мертвые, обугленные и больше никогда не покроются листьями. Остаток пути все молчали.

Грузовик остановился рядом с другими. Со стуком падали задние борта. Люди спрыгивали, чавкали по снежной жиже – сапогами, ботинками, галошами. Людей было много.

Все прятали лица, держали их как-то вниз и в сторону, словно стараясь не увидеть лишнего. Дядя Яша подумал: как будто перед ними голый престарелый отец.

Голый и мертвый. И им предстояло то, что по смерти должны родителям сыновья и дочери: обмыть, убрать, похоронить.

Только они приехали не хоронить. Люди умирают. Деревья умирают. Города, парки, статуи и фонтаны – нет.

– Берите лопаты, тачки, – негромко командовал мужчина в шинели с погонами. – Вот здесь всё.

Чавкали шаги. Звенели голоса. Сновали бригадиры.

– Группа на уборку Большого каскада – сюда! Кто копать тоннель? Сюда!

Женщины закинули на плечи щетки, лопаты.

Рядом спорили двое:

– Нам бы мужиков подсыпать на тоннель! – вопил бригадир. – Товарищ командир! Где равенство полов? Где равенство возрастов?

От него пахло сладким спиртовым духом.

Военный поморщился, когда до него долетело дыхание. Он не был расположен к шуткам:

– Зачем вам мужики? Там наоборот. Там надо действовать деликатно. Там же статуи зарыты!

– Ну а так, пока до статуй дойдем, кто копать будет?

– Выпили – так ведите себя прилично, – отрезал военный.

– Я не выпимши, – обиделся бригадир. – Я только согрелся… На холоде же работать!

Люди разбредались группами. Слушали объяснения военных:

– Саперы поставили отметки, где проверено. О полном разминировании парка речи пока нет. Только обеспечены проходы. Повнимательнее!

– За работу, товарищи.

Дядя Яша схватился за деревянные ручки, приподнял тачку. Петергоф оживет. «А я?», – на миг сжалось сердце. Подошел Шурка. В руках у него была лопата.

– Идем, – кивнул дядя Яша. Как и все, он старался не смотреть по сторонам. – У Большого каскада сегодня работаем.

И все-таки не удержался. Обернулся. Посмотрел. Ну а вдруг? Могли ведь Самсона вместе с его львом перед приходом немцев как-то закопать, спрятать? А теперь – вырыть?

Самсона не было. Был виден пустой обгорелый пьедестал.

«Оживет ли?» Города тоже умирают. И парки. И статуи. Всё, что, казалось, будет всегда. Дядя Яша не мог отвести глаз от пустого пьедестала.

– Она. Накрасила. Губы, – прошипел в спину Шурка.

Дядя Яша обернулся:

– Что? Что ты сказал?

«Разве?», – растерялся. Вспомнил: в сумраке подъезда – лицо соседки. Ее движение – как будто закурила. Но папиросы не было. Было лицо. Голубое в утреннем зимнем полумраке. А губы – синие. «А ведь правда. Накрасила… А я, дурак, не заметил». Почувствовал, как загорелось одно ухо.

– С каких пор это запрещено? – пробормотал.

– У нее муж на фронте погиб, – процедил Шурка. – А она. Уже. Красит. Губы.

Дядя Яша почувствовал, как загорелось и второе ухо.

Города умирают, и парки, и статуи. Но я-то пока еще живой.

«Что же нам теперь – не жить?!» – хотелось крикнуть вслед.

Шурка, не взглянув, прошел мимо и стал догонять группу женщин, что шагали с лопатами на плече. Торчали знаки, расставленные саперами: «Проверено. Мин нет».

– Давай сюда, – показала Шурке женщина в ватнике. Потом потянула из его рук лопату. Сунула кирку. – Будешь долбить. А вы, – обратилась к двум худеньким женщинам в ватных куртках, – выбрасывайте землю сюда.

Показала на деревянные носилки другим:

– А вы – землю носите. Высыпать – там.

Руины дворца были похожи на обгорелые каменные вафли. Серые в черных подпалинах. В прямоугольных дырах, оставшихся от окон, сквозило серенькое низкое небо, черные ветки парка.

Шурка молча замахнулся киркой.

«Ненавижу его». Ударил, всадил железный рог в землю.

– Мальчик. Ты куда понесся? Всё понял? Слышал, куда я показала? Вон колышки стоят.

Кивнул.

«Гад».

Земля под киркой звенела.

Вздымались и опускались лопаты, сгибались и разгибались спины.

Из носа вырывался пар. Летела и осыпалась комьями земля. Руки быстро стали красными: от холода, от работы.

На носилках быстро вырастала очередная горка. Женщины бегали, как муравьи. Со звоном бросали на землю пустые носилки. Горка земли начинала расти опять.

Они уже сняли ватные куртки: от работы стало жарко. Шурка бросил свою в общую кучу. Каждый удар кирки отзывался в спине. Но Шурка не жалел сил. Бам!

Предатель.

Бам!

Жди меня – и я вернусь. Ха!

Только очень жди. Ха-ха! Как же.

Бам!

Только в стишках.

Гад. Бам!

Гад!

Гад!

Гад!

– Остановись! Стой! – женщина схватила Шурку за плечо. И только тогда он услышал: – Всем в сторону!.. Всё. Дальше надо осторожно.

Шурка отошел, бросил кирку к остальным.

Предатель. Вот – факт.

Сердце, разгоряченное работой, стало замедлять удары. Под свитером по спине и животу тек пот. Ладони горели, пульсируя. Шурка посмотрел на них: они расплывались двумя розовыми пятнами.

«Их больше нет», – клацнул в голове голос: нет Тани, нет тети Веры. «Чего ждать? Кого?» Это – факт. «Какая же тогда разница – через год, через десять лет или сегодня, – убеждал тот же голос, – если это навсегда».

– Больно? – спросил кто-то над самым ухом. – Рукам?

Шурка помотал головой. Хлюпнул носом. Женщина наклонилась, зачерпнула мокрый снег. Вложила Шурке в ладони.

– Сожми.

Деликатно отошла. Он сжал, впиваясь ногтями в собственные ладони. От боли казалось, что в ладони не снег, а горящие угли. Сжимал, сжимал, сжимал, пока сквозь пальцы не вытекла вся вода. Вытер о штаны. Ладони горели. Посмотрел: мозоли.

…Но тогда почему каждое утро он точно знает, что Таня – есть? Знает так же точно, как то, что жив – он сам. Знает, как собственное имя. За день это знание бледнело, выцветало. Вечером от него не оставалось ни тени, ни шрама, просто ровное гладкое место. А утром – оно снова было тут как тут. Точное, чистое и твердое, как лезвие внутри, – готовое пытать: как ни повернешься – больно.

Ведь их нет. Это – факт.

Женщины стояли на краю вырытой ими длинной ямы. Тянули шеи. Заглядывали. Мужчина в ватной куртке повис всем телом, навалился на край железного лома.

– Еп-п… онский городовой!

Захрустела доска. По женщинам как будто побежала волна. Пробежала. Все замолчали.

Шурка подошел.

Руки, ноги, спины, рты. Голые тела переплелись, как будто хотели защитить друг друга в свой последний час. Мужчины, женщины, дети. Земля еще не отпустила их. Земля в волосах, земля в ушах, земля в открытых глазах.

Шурка сел на корточки. Маленькая грязная пухлая рука на запястье была словно перетянута ниточкой. Обнимала мощную грязную спину: вероятно, папину. Ноготки были крошечные. Видны были ямочки на тех местах, где у взрослых выпирают круглые костяшки. У Бобки были такие руки. Давно-давно. Когда еще были все: и мама, и папа, и Таня. Шурка не выдержал. Протянул саднящие пальцы, погладил пухленькую руку.

Удивился. Почему-то думал, она будет теплой.

Мрамор был холодным, как лед.

Шурка встал и пошел искать свою куртку.

К вечеру, как обычно, чувство, что Таня жива, что он вот-вот ее встретит, полностью исчезло.

* * *

Снег был только на тех домах, что пока еще стояли мертвы. С живых, а также с мостовой, мостов, тротуаров, проводов его согнало тепло машин, трамваев, магазинов, пешеходов. Хорошо. Таня ненавидела городской снег: мокрый, липкий, висит потом на шубе ледяными бомбочками.

Остановилась, задрала голову. Буквой «А» стояла деревянная лестница. На ней – сапоги. В сапогах – женщина. Женщина с железным грохотом сбросила вниз указатель. Таня отпрыгнула всеми четырьмя лапами. Бам! Бам! Бам! – неслось ей вслед: женщина добивала молотком новый, только что подвешенный. Таня обернулась и дальнозоркими глазами прочла на нем: Невский проспект.

«Хорошенькие дела», – подумала она. Ладно. «Мне-то писем не писать». Улица все равно та же самая, никуда не делась, как ее ни назови. Таня остановилась, прикусила на плече блоху. Потрусила дальше.

Старалась держаться стен. Если что – сразу в подвал.

Воздух пах бензином, а тот, что врывался через боковые улицы с реки, – не пах рыбой. Реки еще стояли подо льдом. Ветер ворошил Тане мех.

Бежать по асфальту было тяжело. Твердо.

Мимо шли ноги. В сапогах. В ботах. В ботинках. Прошли шелковые, в лакированных туфельках. Таня даже остановилась: шикарно – подумала. Вот бы… Быстрый блеск – справа! Таня сжалась для прыжка. Ложная тревога. Задрала голову. Девушка руками в ватных рукавицах – как будто это был кусок льда и голыми руками можно было нечаянно его растопить – устанавливала в слепое окно прямоугольник стекла. Блеск перестал шататься. Другая девушка уже обкладывала стекло по краям коричневыми колбасками замазки. Дом тотчас прозрел. Изумленно глядел своим новеньким – единственным окном-глазом. Как будто пил небо и не мог напиться. А ловкие щекочущие руки уже возились в других его слепых глазницах – забранных картоном, досками, обугленных. В сыром воздухе Таня ощутила, как дунуло сухое тепло, как от печки. Оно шло от дома. «Ишь ты, радуется», – подумала Таня.

И вдруг целый мир дал ей под дых. Глаза померкли.

В первый миг Таня подумала: грузовик?

Потом: обстрел?

Но она была жива. Небо – тихим и низким. Шли мимо ноги. Сердце летело кувырком.

Впереди шел Шурка.

Таня понеслась скачками, свивая и распрямляя тело. Удары асфальта отдавались в лопатках, в крестце. А родная фигурка – куцее пальто, тощая шея, нелепая шапка – удалялась, как в дурном сне. Хорошо хоть прохожих немного. Таня налегла, умирая от нежности и одышки. Теряя силы. Кошки – городские гепарды – сложены для быстрых коротких бросков, эх! Не для погонь. «Шурка! Стой!» – отчаянно завопила она:

– Шурка!!!

Он вздрогнул, отскочил – и оказался незнакомым мальчишкой:

– Тьфу, холера полосатая. Пшла! – лягнул ногой воздух, метя Тане в бок. Таню обдало едким запахом его страха. Полоснуть его, что ли? Да лень мараться.

Она потрусила дальше. Во рту кислый вкус досады. «Маленький говнюк». Хотел ударить ногой – ее! Потом поняла: досадно – на саму себя.

«Конечно, – соображала на ходу Таня, – вот ведь я дура какая. Я искала – мальчика. А Шурке… сколько ему уже? Здоровенный, наверное, вымахал».

Чувство было одновременно приятным и жутким.

Один раз, лежа на чердаке, глядя, как в пробоинах в крыше вьется снежок, Таня задумалась: а сколько лет ей самой? Кошки сколько вообще живут? Кошек у них дома никогда не было. Девять лет? Пятнадцать? По спине продрало холодом. Таня зарылась носом поглубже в собственный хвост и больше про это старалась не думать.

«Юноша, значит, а? Шурка?! Юноша?!» – она усмехнулась. Не может быть! Еще как может. Беспокойство охватило ее: а вдруг я его несколько раз видела – и попросту не узнала? Люди ведь меняются. Мог он измениться настолько? Не только рост. А вообще всё. Что там бывает с мальчиками. Прыщи. Мерзкие тощие усики. Руки-грабли. Ломающийся голос. Шурка?! Фу-у-у-у. Она прыснула.

– Стой! Назовись! – окликнул ее воинственный голос.

Таня хмыкнула. Не остановилась.

– Пароль!

Таня закатила глаза. Еще одна туда же. Все сейчас понабрались этих выражений.

– Входишь в зону моей оккупации.

– Пошла в жопу, – лениво бросила Таня.

– Вызываю на бой! – провыло сзади. Таня не обернулась.

Таня слышала мягкие скачки по асфальту. «Вот дура. Кто ж так делает?» – дернула усом Таня. Кошек в Ленинград наловили бог весть откуда. Деревенским труднее всего было привыкнуть к большим улицам: справа дома, слева дома, внизу асфальт, вверху небо, а между домом и домом не просунуть и листка бумаги; бежишь по улице – всё равно что в трубе: ни свернуть, ни шмыгнуть, только прямо. Опасно? Опасно. Улиц надо избегать.

– Моя зона-а-а-а!

Кошка летела в лобовую. «Деревенская, наверное», – смягчилась Таня. Подпустила поближе. На!

Никто из прохожих и не заметил, что две кошки шипя сцепились и расцепились. Видели только две мохнатые фигуры. Одна на тротуаре, хвост трубой. Другая облизала разодранный бок. Завывая, потрусила прочь, нырнула в арку.

– Пароль ей скажи, – фыркнула Таня угрюмо. Победа за ней, а настроение – почему-то поганое.

Таня растопырила перед глазами пальцы: почистить оружие, прежде чем убрать.

Когти были великолепны. Пять острых серпов. Но привычной гордости при виде них не ощутила.

Это Шурка-то изменился? Да что вы говорите! «…и хвост в придачу. Высший класс, – мрачно думала Таня. – А так, вообще, узнать меня довольно легко».

Стряхнула с когтей сизые клочья чужого меха. Крикнула в арку:

– Из дворов не высовывайся! Чучело гороховое!..

«…Не все такие добренькие, как я», – проворчала и потрусила дальше.

Глава 3

Сара схватилась руками за трубу. Прижалась. В желудке защекотало. Крыша покато убегала вниз.

Новости. По таким она раньше не ходила. Как же у них дома-то, у людей на последнем этаже? И потолок косой?

В этом городе все не так.

Сколько Сара могла видеть: крыши, крыши, крыши. Зеленые, красные. Иногда – почерневшие. Или просто провал: прямое попадание бомбы. Выпукло блестели вдали шлемы-купола. Темнела стальная лента реки. Небо, низкое и тяжелое, держал лишь тоненький золотой шпиль – того и гляди хрустнет под тяжестью ноши. Хотелось пригнуть голову, втянуть в плечи. Чтобы не набить об это небо шишку.

Она подняла руку с куклой. Кукла лупилась своими угольными глазами. Но ничем не смогла помочь. В этом городе не было ни права, ни лева, ни центра, ни края. Слишком большой, чтобы увидеть, где у него края, – и соответственно сообразить, где центр.

Или она просто плохо смотрит? Сара высунулась.

Ветер заметил ее, тут же кинулся отрывать от трубы. Чтобы укатить, чтобы сбросить. Подол платья хлопнул по лицу. Было страшно отпускать трубу. Сара схватилась покрепче одной рукой. Другой цапнула подол. Заткнула в рейтузы. Ветер принялся таскать ее за косу. Развязал бант. Снять не смог. Длинные ленты вились и трещали в воздухе, как вымпелы.

Не только ветер заметил.

– Убьется же! – донеслось снизу. Зазвенел колокольчик. Шустро полз красный жук пожарной машины.

Сара осторожно вытянула шею.

Зернышки лиц, задранных вверх.

– Ребенок! Девочка! Где? Вон там!

Сара сунула руку в рейтузы. Опять нащупала куклу: твердый узелок. Замусоленные уголки платка обвились вокруг ее пальцев. Как будто кукла пожала ей руку: мол, смелей, мы вместе, я с тобой.

Прямо вот так – взять и прыгнуть? Или просто шагнуть, и…

Ладно. Сначала надо добраться до этого самого края.

Сара осторожно отлепила себя от трубы.

Внизу ахнули.

Теперь она балансировала на остром гребне крыши, переступая то на одну сторону, то на другую. Гремело под ногами железо.

– Девочка! – гаркнуло совсем рядом. Усатая рожа в слуховом окошке. Сара отпрянула, оступилась. Загрохотало все: небо, крыша, улица внизу. «Зато не надо выбирать», – успела подумать: не пришлось ломать голову, надо ли прыгать или можно просто переступить ногами за край. Она сама к нему катилась. Ехала на животе. Сейчас только перевалиться через край, и…

«Черт». Остановилась.

Ноги уперлись в желоб. Сара заработала, толкаясь, руками, загребла ногами. Тело разворачивалось, как неповоротливая морская звезда. Сердце бухало, как сапоги по железу.

Одна нога уже повисла в воздухе. Улица ответила громко: «Ах!» Тело само потянуло вниз. Сейчас только толкнуться, и…

Но голову вдруг дернуло вверх. Потащило, волосы превратились в тысячи иголок, вонзившихся в кожу. Но остановить это движение было уже нельзя. Оно теперь шло от шкирки. Перехватило Сару под мышки. Вскинуло.

Небо снова было сверху, а улица – внизу.

– Ты что?! – заорал рот ей в лицо. – Сдурела?

Это были не усы, как ей там показалось с перепугу. А брови. Лохматые и черные. Девушка в медной каске с твердым гребнем сомкнула их от гнева:

– Жить надоело?! Где твоя мама?

– Как это дома никого нет? – сердилась девушка в пухлом сером комбинезоне и медной пожарной каске. Она всё норовила цапнуть Сару снова за руку.

– Ребенка надо доставить в милицию. До выяснения обстоятельств. И матери поставить на вид!

Тетя Дуся двигалась задом, оттирая Сару вглубь квартиры.

– Почему это нет? А я кто? Я – дома.

Сара пряталась за ее юбкой.

– А это чей? – не сдавалась девушка.

Бобка прикрыл дверь, оставил совсем маленькую щель, но оставил: каска заинтересовала его. Она была точь-в-точь как шлем у Ахиллеса, героя античной войны. Гребень на шлеме придавал ей нечто воинственное: девушка казалась более сердитой, чем была. Бобка задумался: а девушке он зачем? Ахиллесу – понятно: гасить удары чужих мечей. Потом сообразил: а вдруг ей на голову в горящем доме свалится кирпич? Или балка?

Тетя Дуся обернулась на него, вскинула брови. Мол, а ты почему не в школе? Но тут же отвела лицо. Не хотелось давать слабину перед нахалкой в каске.

– Тоже наш.

– А вы кто? Бабушка?

– Я соседка, – сказала тетя Дуся почему-то обиженно. Добавила, на взгляд Бобки, загадочно. – На себя лучше посмотри.

И пригладила растрепанные волосы, чуть тронутые сединой.

– Отец их на службе.

– Хорош отец! – возмущалась девушка в каске. – Ребенок по крышам шастает, чуть не убился! Где его номер? Всё ему сейчас выскажу.

Тетя Дуся прикинула свои силы. Будь это просто девушка, она бы ее, конечно, поставила на место. Но девушка была в каске. Пожарная. Почти милиционер. Тетя Дуся вздохнула, махнула на черную коробку телефона, висевшую в коридоре:

– Сюда.

Потом пальцем на бумажку, испещренную цифрами и буквами:

– Вот номер.

И встала, сложив на груди руки.

Девушка сдвинула каску чуть на бок, открывая ухо, приложила к нему трубку, покосилась на тетю Дусю:

– Можете идти.

– Да постою, – угрюмо посмотрела ей в глаза тетя Дуся. Она придумала, как уесть врага без опаски для себя самой. – А то шастают разные, а тут калоши стоят.

Под вешалкой и в самом деле блестели резиновые рыла.

Девушка возмутилась:

– Вы что, думаете, я…

Но в трубке, наверное, ответили, она скосила глаза на телефон и деловым тоном стала вызывать дядю Яшу.

* * *

Военный вышагивал по кабинету, выдыхал то морозный пар, то папиросный дым. То слова:

– Нева… Волхов…

Дядя Яша сидел за столом в шинели. Печатал под диктовку. Из машинки торчал листок. Он начинался словами «Докладная записка». Рядом лежал список парковых скульптур: чуть пожелтевший, довоенный, мирный. Дядю Яшу подташнивало – то ли от едкого дыма, который клубился в тесном холодном кабинете, то ли от отвращения к себе: «Чем я занят?» А руки стучали по клавишам. С треском сыпались буквы: «Нева, Волхов».

– Тритоны, – продолжал военный. – Маскароны… Нимфы…

Дядя Яша уныло подумал, что получил эту службу только потому, что не так много калек способны без ошибок написать это слово. Не макароны, не маска Роны. «Маскароны», – выстукивали пальцы. «Нимфы».

Вот у военного служба была настоящей: он был следователем по возвращению культурных ценностей, пропавших с некогда оккупированных советских территорий.

– Тритон…

– Тритоны уже были, – подал голос дядя Яша.

– Это другой. Из Оранжерейного садика. А те – это четыре мальчика, с Марлинского участка, – военный опять затянулся папиросой, помотал головой, разгоняя дым и непрошенные воспоминания: жена в летнем платье, журчащий хрусталь, морской ветер – у всех воспоминания о Петергофе были похожими. Как у всех, их больше не с чем было сравнивать.

– Черт знает что. Твари. Дикари, – опять стал распаляться он. – Ну как так можно? Сволочи… А ведь про них раньше думали: культурная нация. Мол, Гёте, Моцарт, Бах. Вот вам и Гёте, Моцарт, Бах. Тьфу!

Он раздавил окурок в жестяной банке из-под американской тушенки.

– Может, спаслись, – пробормотал дядя Яша. – Может, музейщики успели их спрятать.

– Не знаю, – покачал головой военный. – Ты ж видел, что энкавэдэшники принесли.

Дядя Яша покосился на потрепанную фотографию, она была скрепкой пришпилена к листам бумаги, усеянным фиолетовыми буквами, крупно выделялось «Протокол допроса». На черно-белой фотографии золото сверкало, будто лед. Дворец был серым: уже разрушен. Самсон странно и празднично блестел на фоне шершавых руин, лев его казался котенком. Двое позировали, как будто приехали отдыхать сюда в воскресный день. А может, не как будто. Юноша в серой форме с паучками свастик обнимал девушку в шелковом платье, оба улыбались. Дядя Яша сам снимал копию с этого допроса. Он помнил всё, что печатал.

– Она говорила, это сорок третий год.

– Она что угодно теперь скажет, – безотрадно махнул рукой военный. – А кто-то видел, как Самсона грузили на корабль. И тоже божится – с подписью и печатью.

Закурил следующую папиросу:

– Ладно. Поехали дальше.

Но дальше не поехали. В дверь просунулась коротко стриженная голова:

– Вас к телефону.

Военный шагнул к двери.

– Не вас. А вас. Говорит, дочка ваша с крыши сигала.

Дядя Яша побледнел. От волнения он забыл, какая нога настоящая, уперся в пол сперва протезом, плюхнулся обратно на сиденье. С досадой исправил ошибку. Вскочил, и уже на бегу:

– Разрешите?

Военный кивнул.

– Спасибо, что побыли с ней, – искренне поблагодарил соседку дядя Яша. Та только махнула рукой: мол, ничего.

– На то соседи и есть!

Сара стояла и спокойно смотрела перед собой. Из-за пояса рейтуз торчала кукла: грязный узелок с угольными точками-глазами.

– Сара.

Черные глаза спокойно встретились с его. В них не было ни страха, ни раскаяния, ни вины. Только обычное безмолвное спокойствие. «Да ну, конечно же, она не собиралась прыгать с крыши, бред», – торопливо подумал он.

Тетя Дуся снова высунулась:

– Да вы уж не ругайте ее. Дети шастают, такая их порода.

«Когда некому присмотреть», – закончил за нее дядя Яша. Привычно уколола вина. Ну а что он-то может сделать? Целый день на службе. Дядя Яша почувствовал, как натягиваются нервы. «Ну и урод», – вдруг подумал о кукле. Кашлянул.

– Сара. Лазить по крышам нельзя.

Ну а что он еще мог сказать? Он же целый день на службе.

Кивок в ответ.

Тетя Дуся всплеснула руками:

– Ой. Совсем забыла! У вас в комнате ждет!

– Ждет до сих пор?

Дядя Яша удивился. На попутке в кабине он добрался до Ленинграда. Потом телепался в трамвае. Сумерки стали синими. А пожарная, выходит, всё сидела ждала? В их комнате?! «Делать ей, что ли, больше нечего?» – разозлился он.

– Ладно. Поговорим.

Дядя Яша сердито толкнул дверь.

– Здравия желаю, – встретило его.

– Здравствуйте, – уставился дядя Яша.

Девушки в каске не было. За столом, заложив ногу в сапоге на другую, его ждал участковый милиционер Пархоменко. Сара бесшумно вытянула свою руку из дяди Яшиной и скользнула за ширму.

Напротив милиционера за столом сидел Бобка.

Пархоменко приподнял со стула зад, кивнул, сел обратно, скрипнула портупея, скрипнули друг о друга начищенные голенища. Фуражка Пархоменко лежала на столе. Бобка рассматривал круглые подпалины на столешнице и свои собственные руки, соединенные замком: пошевеливал пальцами.

– А я насчет ножичка, – обогнал вопросы Пархоменко. Бросил на Бобку взгляд, но сколько ни пучил глаза, не смог поднять на себя Бобкиного.

– Какого? – промямлил дядя Яша.

Пархоменко приподнял зад, сунул руку в карман брюк, выловил, бросил на стол железную лодочку. Бобкины пальцы замерли.

– Вот этого.

Теперь Пархоменко уставился на дядю Яшу. Но и его взгляда не поймал. Дядя Яша разглядывал нож. Рукоятка была плотно обмотана проволокой в три цвета. Работа была по-своему артистичной, со вкусом, – некстати оценил дядя Яша.

– Ну, – пригласил Пархоменко Бобку, – рассказывай.

Дядя Яша стоял и видел Бобкину шею, торчавшую из воротничка. Маковку на коротко стриженной голове. Бобка не покраснел, не заплакал. Он сказал:

– Выменял.

– У кого? – демонстративно глядел на дядю Яшу Пархоменко. Похоже, он уже знал ответ. И это был такой ответ, который дяде Яше не понравится.

Дядя Яша тут же вспомнил школу: серое унылое здание (а есть не унылые школы вообще, в мире, в природе?), гвалт мальчишек. Мальчики и девочки учились раздельно. Многие говорили, что дисциплине у мальчишек это не помогало, и дядя Яша был согласен. Но двое против Бобки? Даже если Бобка кругом не прав?

– Послушайте, – обернулся дядя Яша к Пархоменко.

– У кого?! – приподнял рыжие усы тот. «Вот таракан. Расселся. И командует», – с неприязнью подумал дядя Яша. Да, нож – не игрушка. Но в самом деле: не украл же. Просто выменял. Дядя Яша поспешил Бобке на помощь.

– Послушайте, товарищ Пархоменко, это же всего лишь…

Но Бобка склонился еще ниже.

– Не слышу! – перегнулся к нему через стол Пархоменко. Выпрямился. – Слышали?

Снова к Бобке:

– У кого – еще раз?

– У немца, – подтвердил Бобка.

– У кого?! – изумился дядя Яша. Он ухватился за соломинку: в смысле – у учителя немецкого языка. Мысли заметались. Кто сейчас – сейчас! – учит детей немецкому? Ну предположим! Говорят же про учительницу английского: «англичанка».

– У пленного. Немца, – развеял все сомнения Пархоменко.

Дядя Яша сел, как подкошенный. Оба не сводили с Бобки глаз. Пархоменко – негодующих, праведных. Дядя Яша – изумленных. Он даже прикрыл ладонью рот. Спросил из-под пальцев:

– На что ты его поменял?

– Вы что, не слышали? У пленного немца! – попытался вернуть разговор в нужное русло милиционер Пархоменко.

– На хлеб.

– Пленного врага прикармливает, – перевел Пархоменко.

– А где ты его взял? – дядя Яша был так ошеломлен, что ни рассердиться не смог, ни встревожиться. А тревожиться стоило: все-таки немец, все-таки враг, а Бобка, можно повернуть, содействует врагу. Но голос дяди Яши звучал мягко.

– Ножик? – с надеждой поднял лицо Бобка.

– Немца.

Бобка опять потупился.

– На бывшем ипподроме бараки стоят, – ответил за него Пархоменко. – Ну, сам дальше расскажешь?

Бобка помотал головой.

«А что я-то могу сделать? Я целый день на службе», – думал дядя Яша.

Он проводил Пархоменко до дверей. Тот говорил и говорил:

– Я таких каждый день от заборов гоняю… По чердакам гоняю. По подвалам. Всё патроны ищут. Неразорвавшиеся снаряды.

Коридор, казалось дяде Яше, не кончится никогда.

– Я таких знаете сколько с улиц вылавливаю? Каждый день!

Дядя Яша промычал что-то невнятное. С облегчением распахнул перед милиционером дверь.

Пархоменко вдруг развернулся, и дядя Яша почти испугался, что он сейчас скажет: «А знаете что? Останусь у вас, поужинаю у вас, жить буду теперь у вас, никогда отсюда не уйду». Но Пархоменко сказал:

– Для таких знаете уже какое словцо есть?

– Какое?

– Безотцовщина.

Дяде Яше остро захотелось дать ему по морде – нарушить симметрию усов. Даже то, что дядя Яша знал, что такое маскароны, не мешало. Помешало другое. Если арестуют и его, с кем останутся дети?

– М-да, – промычал он, сжимая бесполезные кулаки. – Война.

Он пошел, напирая так, что милиционеру пришлось отступить на лестничную площадку. Совсем чуть-чуть, и можно будет захлопнуть дверь.

– Подумайте, товарищ, – не отлипал Пархоменко. – Может, пришла пора обмозговать это дело хорошенько и передать заботу государству.

– Что?

Но Пархоменко глядел на него такими васильковыми, участливыми глазами:

– Я ведь тоже без отца, – сказал милиционер. – Государство вырастило. Воспитало. Научило. Показало дорогу в жизни.

Он умолк. Оба его родителя умерли в один год, тогда многие умерли; говорить сердечно он не умел – не успел в детстве наполниться любовью. Когда ему хотелось сказать что-то от души, от чистого сердца, изо рта сыпались какие-то ошметки лозунгов, трескучая официальная дрянь. И Пархоменко надеялся, что взгляд его лучше всяких слов растолкует этому усталому исковерканному войной человеку, что… Но не успел.

– Здравствуйте! А я как раз к вам.

Оба обернулись.

Шумно топала по лестнице к ним молодая женщина. Из-под берета топорщились коротко стриженные волосы. Юбка казалась бетонной, пальто гранитным, а вся она была бескомпромиссно нацелена вперед. Ладонь выдвинулась, как ледокол. Оба невольно попятились. Протянули для приветствия руки. Их по очереди стиснула десница. Дядя Яша поморщился, Пархоменко ойкнул.

– В общем, так вот, – заспешил Пархоменко. Он уже опомнился, застеснялся себя, прятал глаза. – Тут надо действовать аккуратно. Без горячки. По уму. По-человечески. Заходите в отделение. Побеседуем.

Козырнул.

Сапоги его затопотали вниз.

– Милиция тоже уже приходила? – встряла незнакомка, глядя ему вслед. Голос у нее был гулкий, как цинковое ведро. – Не удивляюсь! Сначала систематические прогулы. Потом банда хулиганов. Потом кража. Потом тюрьма.

– Что? – попятился дядя Яша от ее напора. – Что он украл? У кого?

– Не украл. Пока что! Он пока только начал свой путь по кривой дорожке. С прогулов! Систематически прогуливает. Каждый день! Поэтому я и пришла к вам на дом сама. Как педагогический работник, как завуч, я…

Дядя Яша почувствовал, как голову сжимает железный обруч. Как давно он сегодня на ногах: культя пульсировала, от нее боль огненными вихрями разлеталась по всему телу.

– Бобка прогуливает школу? – отступал он. – Вы кто?

Незнакомка надвигалась как плита:

– Вы меня слушаете? Вы меня не слушали! Теперь понимаю, откуда эта безответственная тенденция. Из дома, из семьи! Все идет от семейной обстановки! – воздела палец она. – А где пасует семья! Там должны вмешаться школа. Партия. Государство. Я пришла спасать от тюрьмы Шурку. Я – Елена Петровна Капустина. Завуч.

Но выпроводили и ее.

Наконец, собрались все, сели ужинать. Стучали ложки. По очереди посмотрел на каждого. Рядом с тарелкой Сары лежал грязный лоскуток – кукла. Дядю Яшу передернуло.

– Игрушкам на столе не место, – отрезал он. Сара накрыла куклу рукой. Убрала руку под стол. Кукла исчезла.

– Встань и убери ее!

Сара съехала со стула. Ушла за ширму. Вернулась. Села.

– Поздравляю, – сказал дядя Яша. – Все трое молодцы. Большое спасибо.

– Капуста – психбольная, – буркнул Шурка. – Это все знают.

– Не Капуста. А Капустина Елена Петровна, – перебил дядя Яша, презирая себя, злясь на то, что вот сейчас ведет себя, как все те взрослые, на которых он клялся не быть похожим («а еще быть всегда мудрым, выдержанным, доброжелательным, спокойным, ха»). – Она завуч.

– Она все равно психбольная. Нормальные дома сидят. А не нос везде суют.

– И сядь прилично! Ешь как полагается. Что ты хлюпаешь!

Шурка демонстративно положил ложку. Сложил на груди руки:

– Ну?

Дядя Яша чувствовал, что закипает. Что осадить себя уже не сможет.

– Ты прогуливал школу?

– Ну.

– Отвечай по-человечески.

Шурка пожал плечами:

– Зачем? Капуста же прискакала, уже накапала.

– Говори по-человечески! – взвился дядя Яша. – Откуда этот жаргон?

«Откуда, откуда», – подумал: от тех, с кем он прогуливает школу. Бешенство подступало. Привычное, как и бессилие. «Надо держаться фактов», – попробовал дядя Яша. Не чувств, они все равно сейчас мутные, дрянные. Школа стоит денег. Это факт.

Говорить о деньгах при маленьких – Саре и Бобке – ему не хотелось. Неправильно.

– Идем. Поможешь поставить чайник.

Шурка хмуро поднялся.

Кухня, к счастью, была пуста. Только булькала кастрюля, испуская мыльный запах: кто-то из соседей оставил кипятить белье.

Шурка пустил из крана струю в чайник.

– Если ты хочешь бросить школу – хорошо, – дядя Яша стал разжигать примус. – Я не против.

Он увидел, что в глазах у Шурки блеснуло удивление: не ожидал отката назад. Линия обороны сразу прогнулась.

– Я не против, – закрепил позицию дядя Яша. – Это взрослое решение. Ты имеешь на него право.

Линия обороны зашаталась:

– Там все равно одна чушь, – пробормотал Шурка.

– Только давай и всё делать по-взрослому, – пошел в наступление дядя Яша. – Школа стоит денег. Немалых денег. Твоя школа за год – это моя зарплата за месяц.

– Я…

Шурка нахмурился. Смотрел на него. Знакомое презрение. С таким лицом он говорил: «Она. Красит. Губы».

– А что такое? Ты же честно хотел поговорить? По-взрослому? Ну я тебе и объясняю. По-взрослому. Как есть.

«Боже, что я делаю, – услышал себя со стороны дядя Яша. – Я ору». Но остановиться уже не мог. Боль шипящими огненными зигзагами убегала от культи по телу вверх. Мешала думать.

– Я за школу плачу. А ты вот как? Прогуливаешь?

– Мое дело.

И Шурка пошел к двери. Дядя Яша прихрамывая – следом:

– Стой, когда с тобой разговаривают!

– Я все это уже слышал. Ну?

В коридоре их тут же обволок сложный уютный шум: стуко-шорохо-брякание, поверх которого иногда можно было различить чей-нибудь голос. Соседи были дома. Деликатно делали вид, что ничего не случилось, пока дядя Яша сам об этом не заговорит.

– Нет, не только твое! Бобка и Сара – за их школу тоже надо будет платить. И я, между прочим, не знаю, смогу ли. Так, может, честно и по-взрослому будет не красть у них эти деньги сейчас? Не хочешь учиться в школе – отлично! Иди в ФЗУ. Зачем платить зря?

Шуркино лицо захлопнулось.

«Не надо было про деньги», – слишком поздно понял дядя Яша. Шурка крутанулся на пятках.

– А я и не просил.

– Стой!

Хлопнула входная дверь. Дядя Яша, споткнувшись, взмахнул руками, но успел уцепиться за пальто, висевшие на общей вешалке. Вешалка пискнула. Пальто пыхнули разными запахами, как будто это соседи дружно ахнули. У каждого пальто был свой запах, как у соседа – голос. Тетя Даша – мазутом, Людочка – одеколоном, тетя Дуся – дымом и горелым, Иван Валентинович – шариками от моли. В коридоре было темно. Дядя Яша сел на полку, расплющил задом галоши. Упал спиной в уютную шерстяную копну пальто.

«Я не могу… – думал он. – Я просто не справлюсь».

Лоб его взмок, под мышками горело. «Что я сделал не так? Когда? В какой момент ошибся? Когда взял на себя – слишком много?» Ответов не было. Он боялся их, этих ответов.

Отмахнул от лица шерстяной рукав. Кожу, шрамы в том месте, где их обнимало войлочное гнездо протеза, казалось, натерли жгучим перцем. Боль стреляла выше, чуть ли не до самой груди.

Дядя Яша всхлипнул. Отстегнуть бы проклятую штуковину.

А остальное – как отстегнуть?

Чей-то палец ударил по выключателю. В коридоре повис желтый свет маленькой близорукой лампочки.

– Кто тут? – голос тети Даши.

Хотя бы не открывать глаза. Не смотреть никому в лицо.

– Яша, ты?

– Я не могу, – выдавил он. – Не справляюсь.

– Худо?

Помотал головой:

– Длинный был день.

– Да уж, гости к вам сегодня косяком, – попробовала пошутить тетя Даша. – Ну ничего. Мальчишки. Бывает.

Дядя Яша помотал головой:

– …Протез, – соврал. – Просто надо привыкнуть.

А к остальному привыкнуть – как?

– Молодец, – похваливала тетя Даша. – Правильно! Неча сдаваться. Немца радовать. Вон наши летчики: без ног опять в строй встают, летают, я читала. Читал, небось?

Дядя Яша неопределенно промычал.

– Во! Правильно делают. И ты – молодец.

Может, и привыкать – не надо? А что такого? Если разобраться. Вон, вырос же Пархоменко человеком. Справилось государство. Когда не может семья. Когда семьи – нет. «Заткнись!» – ужаснулся. Но уже изреченная мысль осталась, как камень на берегу после отлива.

– Справишься!

Хотелось провалиться обратно в груду пальто. Остаться в ней. Навсегда.

– Просто устал.

«Страшно устал».

– Помочь встать?

Не дожидаясь ответа, тетя Даша наклонилась, закинула его руку себе на плечо и, крякнув, заставила встать. У дяди Яши перед глазами лопнули огненные шары. Крепче ухватился за соседку. На лице ее заметил тревогу. Стало за себя стыдно: «Боится, что упаду». Промямлил:

– Извините.

Но тетя Даша боялась не этого: «Еще решит, я того-этого, мол, из жалости. Мужикам гордость важна. Калекам особенно». И поэтому, пыхтя под тяжестью, преувеличенно весело балаболила:

– Ничо! Мне после трамвайных рельс и шпал всё – как перышко! Во жить-то стали! Видал? Роскошь! Трамвайные пути новые кладем! Уж и не вспомнить, как трамваев вовсе не было. Вмерзлые да побитые стояли. А теперь – во! Новые пускаем. Видал? Значит, конец войне скоро. То-то.

Когда дядя Яша вернулся в комнату, за столом сидел один Бобка.

Дядя Яша молча стал убирать со стола. Бобка бросился помогать. Поволок грязную посуду мыть.

Дядя Яша выдвигал ящики буфета. Выдвинул. Грязный сверток: кукла Сары. Дядя Яша осторожно провел по ней пальцем. Отдернул. Как будто она могла вскочить, тяпнуть.

Грязная. Никакая не кукла. Носовой платок завязали узлом, получилась голова. На ней были грубо намалеваны глаза. Рот не поместился. Дядю Яшу передернуло. Так ясно он все это снова увидел.

…Дорога была похожа на желоб, наполненный грязью. Грязь норовила стащить с него сапоги. Чмокая, с досадой отпускала…

«Тогда еще ноги было две», – криво усмехнулся дядя Яша воспоминанию.

…Он подошел озадаченный: что это? Ведь могли и проехать мимо. Кожа была серой, волосы были серыми. Засохшая грязь покрывала лицо, голову, тело плотной растрескавшейся коркой. Ужаснулся: ребенок! Выдернул, как репку. Лицо ребенка казалось глиняным. Оно пугало больше, чем если бы было мертвым. (А ведь вроде бы столько уже видел; только что видел такое, что… что… хватит! В вещмешке фляга со спиртом, скорей бы добраться, спирт смывает все воспоминания – хотя бы на время, пусть.) Дядя Яша понес ребенка к борту. Прокофьев сверху выпростал руки. Принял. Втянул наверх. Дядя Яша полез в кузов. Прокофьев, поплевывая себе на пальцы, оттирал на глиняном лице глаза. Не вышло: глаза у ребенка были склеены грязью.

– Это ж сколько он тут простоял, – спросил свою ладонь Прокофьев. На ней остались бурые разводы.

– Привезем в часть, расспросим – расскажет, – дядя Яша постучал по крыше водителю: поехали. Мотор завыл, зазвенели цепи на колесах, зачавкало.

– Приедем – первым делом его вымоем, – поднял палец Прокофьев.

Всю дорогу ребенок молчал. Руки были прижаты к телу, покрытые грязью кулаки казались наростами. Дядя Яша глядел в сторону, жалость выворачивала нутро.

После пятого или шестого ведра, вынесенного санитаркой, разобрались: девочка. Глаза у нее карие, волосы черные. Пальцы розовые. Девочка так и стояла, как ее нашли на дороге: пеньком. Как будто не могла поверить, что корки больше нет. Руки прижаты к телу, сжаты в кулаки. Палец за пальцем дядя Яша стал разворачивать ей кулак. И нашел эту куклу…

Тогда он и решил, что возьмет девочку в семью.

Он думал, что станет лучше.

А стало – вот так.

Профессор Петухов сказал, что поражений голосовых связок и речевого аппарата нет.

Профессор Лещенко сказал, что причины неврологические. «Это, значит, когда она снова заговорит?» – хрипло спросил дядя Яша, чувствуя, как из-под ноги уходит пол. «Это значит: может, никогда», – блеснули в ответ очки. Профессору всё – «клинический случай». А для них «может» – это день за днем. Дни, часы, минуты вместе.

«Я так устал, – подумал дядя Яша. Я больше не могу». Только жаловаться было некому. Кукла таращилась.

Дядя Яша услышал, как стукнула дверь. Бобка насвистывал. Дядя Яша задвинул ящик буфета.

– Бобка, ты бы с Сарой это… подобрее, – сказал дядя Яша.

Он уже не пытался сказать: «сестра».

– А что? – перебил Бобка. – Я же ее не бью!.. А мильтон что сказал: отдаст он мой ножик или не отдаст?.. Что?

«Всё, – решился дядя Яша. – Больше так нельзя».

Глава 4

– Двадцать один! – провозгласил Бобка в оконное стекло.

Коленями он стоял на лавке. Руки вцепились в спинку. Грязные подошвы смотрели на всякого, кто пожелает. Раньше бы уже давно нашелся пассажир, который одернул бы: «Мальчик, сядь прилично!» Или: «Мальчик, не вертись!» Или: «Мальчик, ты можешь испачкать других!»

Но сейчас трамвай был почти пуст.

Будто ленинградцы отвыкли ездить на трамваях за ту зиму, когда привыкли ходить пешком: через улицу, через реку, на другой край города.

– Двадцать два! – радостно брыкнул ногами он.

Мимо проехал черный «виллис». Дядя Яша успел заметить только звезды на погонах. Майор. С водителем. То ли Бобка считал все черные машины. То ли те, в которых ехали военные. То ли с четными номерами. То ли с нечетными.

– Двадцать три!

Система у Бобки явно была. Только дядя Яша ее не понимал. Сара сидела напротив. Сжимала свою замурзанную куклу. Шурка старательно избегал смотреть в глаза. Лавки стояли напротив, поэтому давалось это непросто. Шурка выворачивал шею. Дядя Яша видел только профиль.

«Жестоко? Жестоко», – всё думал дядя Яша. Он думал всю ночь, пока не забылся сном. И утром. И даже перед тем, как они сели в трамвай: может, не надо – так?

Но так – надо.

Лучше острая короткая боль. И выздоровление.

Чем медленная гангрена. Гниет, гниет, пока не убьет.

Он вспомнил хирурга в полевом госпитале. Веселого, сильного и румяного, как мясник. С мощными руками в веснушках и рыжих волосах. «Чик – и всё», – убеждал он дядю Яшу, показывая пальцем на его перебинтованную, отмирающую ногу. Хотелось схватить его за горло и сжимать, пока не вылезут глаза, язык, жизнь. А оказалось, что рыжий весельчак был прав. Лучше – стало.

Жизнь – всегда лучше.

«Я всё правильно решил, – в который раз повторил себе дядя Яша. Пусть знают».

Трамвай остановился.

– Двадцать четыре!

Стукнули деревянные двери-гармошки. Впустили сырой холодный воздух и запах пудры.

– Мальчик, сядь прилично! Не вертись! Ты же так испачкаешь кого-нибудь.

Вошла только одна женщина, за собой она тащила девочку. Одна, но зато выдала сразу весь набор. Дядя Яша хмыкнул. Женщина плюхнулась рядом.

– Сядь, – приказала дочери. Та усадила на колени свою куклу. Женщина вытянула шелковые ноги в меховых сапожках. Запах пудры встал густым облаком. Шею ее обвивала черно-бурая лисица, в пасти держала собственный хвост. От трамвайной тряски хвост покачивался.

– Двадцать пять! – объявил Бобка.

– Мальчик, слышал, что я сказала?

– Вам что, лавок мало? – срезал Шурка. – Отсядьте, если мешает.

– Бобка, сядь, – мягко попросил дядя Яша. Тот обернулся. Посмотрел на одного, на другого, на третью. Снова на дядю Яшу. Выпростал ноги, перекатился на зад. Шурка фыркнул и закатил глаза. Было видно, что мог много чего добавить. Но не стал. К женщине прижималась девочка. Худенькая, испуганная, в бархатном пальто. На коленях она держала большую розовощекую куклу. Сара крепче стиснула свою чумазую. Глядела на куклу напротив огромными глазами. Дядя Яша тут же возненавидел фарфоровую красавицу всей душой. С длинными ресницами. С шелковыми локонами. «Трофейная».

– Что вы так смотрите? – тут же вскинулась дама.

– Я на вас не смотрю.

И перед тем, как прикрыл глаза, заметил, что Шурка улыбнулся уголком рта.

На миг дядю Яшу кольнуло сомнение. Может, не надо – так? Может, еще получится наладить все, что называется, эволюционным путем. Не чик – и сразу. «Не получится, – оборвал сам себя. – Именно что чик – и сразу. Это гангрена. Если не отрезать – смерть».

– Наша остановка – следующая, – предупредил он.

– Слава богу, – выдохнула дама.

– Бога нет, – безмятежно сообщил Бобка.

Дама метнула на него убийственный взгляд. Напрасно.

– Двадцать шесть! – весело завопил Бобка, глядя в окно за спиной дяди Яши. Дядя Яша представил, как скоро сотрет улыбку с этого лица. Стало тошно. Розовая нарядная кукла стеклянно пялилась на него, приоткрыв пухлые губы.

«Так надо. Будет лучше», – повторил себе он.

Вышли.

Дядя Яша обернулся. Розовая физиономия со стеклянными глазами проплыла мимо. Девочка выставила куклу в окно: показывала иностранке незнакомый город. Сара проводила ее взглядом.

Дядя Яша вспыхнул. Цапнул у Сары из рук ее грязный узелок с намалеванными глазами.

– Хватит!

Размахнулся. Швырнул. Кукла ударилась о столб, неслышно упала в висевший на столбе мусорный ящик. Три пары глаз вытаращились на него. Глаза Сары быстро налились влагой.

«Жестоко? Жестоко. Резать нужно решительно и быстро».

– Сегодня же купим тебе новую, – объявил он. – Самую лучшую. Какую захочешь. Закончим дела. И сразу купим.

– Какие еще дела? – подозрительно спросил Шурка. – Зачем нас всех тащить?

– Так надо, – твердо ответил дядя Яша.

Теперь он был уверен. Так – надо.

Очередь какая-то неправильная, решил Бобка.

Чесалась шея, чесалось под шапкой. По попе, казалось, бегали муравьи, хотя он на ней сидел. Хотелось одновременно пить и писать. Бобка ненадолго задумался: как это может быть одновременно? Либо воды в организме не хватает, либо ее в нем слишком много, нет?

– Шурка, ты в туалет случайно не хочешь? – намекнул он.

– Не хочу, – брат даже не повернулся. А больше просить было некого. Сара говорить не умела. Дядя Яша привалился к стене, закрыв глаза. Женщина рядом стучала деревянными спицами, беззвучно шевелила губами, и глаза у нее были такими сосредоточенно-стеклянными, как будто от выползавшего из-под спиц чулка зависела жизнь.

У всех в очереди было какое-то занятие: кто-то читал газету, кто-то книгу, кто-то дремал. От слабой лампочки лица казались желтовато-серыми.

«Несправедливая очередь, – думал Бобка. – Вот что». Неправильная.

Ведь смысл очереди в чем? В справедливости. Сначала ты, потом я (сначала я, потом ты – мысленно поправился Бобка). А какая справедливость здесь? Вот дядя Яша, например. Ему на одной ноге стоять труднее, чем тому деду с палкой. А деду с палкой – труднее, чем той тетке в берете.

«Правильно надо бы так, – прикинул Бобка. – Первым должен стоять дядя Яша, потом дед с палкой, потом тетка». Кому легче стоять, тот пусть дольше стоит. Справедливо? Справедливо.

Или вот эта со спицами. Да она же так может сидеть хоть весь день! Ей-то что? Она и в очереди, можно сказать, не сидит, а развлекается. Вяжет. Тому дядьке с книжкой тоже не трудно: он все равно читает. Почему же тогда он, Бобка, – позади них обоих?

Справедливо? Несправедливо!

Тем более не один, а с дядей Яшей. Бобка поднял глаза. На губе и над бровями у дяди Яши были капельки пота.

– Ты чего? – спросил тот.

– Ничего.

Бобка просунул палец под завязки шапки, чтобы не так чесались. От вида стен цвета овсянки во рту уже стоял вкус этой каши, причем в самом худшем виде: холодной, без масла и сахара… Несправедливо!

«Зато я сижу, – продолжал рассуждать Бобка. – А дядька с книгой стоит». И наверное, завидует: вот, мол, расселся этот мальчик, как барин. Бобка задумался: справедливо ли это?

Но тут дверь, к которой змеилась плотная квёлая очередь, приоткрылась. Высунулась женщина в вязаной кофте. Столкнула с носа очки – они послушно упали ей в руку. Все, кто сидел, привстали, а кто стоял – подались вперед.

– Вы, вы, – кивнула женщина.

Дядя Яша странно поглядел на Шурку, на Бобку, на Сару. Решительно подался навстречу.

Женщина махнула рукой:

– Проходите. Готово.

Дядя Яша бросил им:

– Стойте здесь.

Перекатывающейся подскакивающей походкой направился к приоткрытой двери. Очередь зароптала: «Сама стою уже не знаю сколько», «Мне тоже тяжело», «Я тоже имею право».

«Значит, нам повезло», – понял Бобка. Засучил ногами, сползая со стула:

– Ой, как хорошо! Ура!

Женщина перестала стучать спицами, глянула странно. Бобка улыбнулся в ответ. Стены уже не казались ему овсяными, а лица тусклыми – оттого что смотреть на них осталось совсем чуть-чуть, скоро он отсюда уйдет. Писать и пить при этой мысли захотелось с утроенной силой.

Дядя Яша вышел.

В руках у него были две бумажки.

Бобка почувствовал, что вся очередь на него смотрит. И смотрит – странно. Не так, как смотрела до того, как дядя Яша туда вошел. «Пустяки, – успокоил себя Бобка. – Просто тут такая тусклая лампочка».

Дядя Яша смотрел на бумажки так, будто только что обнаружил, что они написаны по-китайски. Потом протянул их Шурке. И тот тоже вылупился. Оба они молчали.

– Дать вам валерьянки? – предложила женщина со спицами.

– Что там? Что там? – засуетился Бобка, вставая на цыпочки, вытягивая шею, наклоняя к себе Шуркины руки.

Он успел прочесть то, что было печатными буквами. В самом низу: «Делопроизводитель». Выше стояло: «Место смерти», «Возраст и причина смерти». Остальное оплели чернильные каракули, они скорее запутывали, чем проясняли суть.

– Умерли? – деловито забеспокоился Бобка. – И тетя Вера? Точно? Таня точно умерла?

Шурка все глазел в бумажки. Дядя Яша ответил полоумным взглядом.

Бобка не выдержал. Улыбка поползла сама.

Каменная, овсяная тишина встретила его улыбку.

– Ерунда, – успокоил Бобка сразу всех. – Война. С кем не бывает.

Женщина в очереди издала какой-то ослиный звук: и-а.

А другая сказала наставительно:

– Не видите, что ли, у ребенка ступор.

Дядя Яша цапнул за руку его, Сару, потащил обоих за собой. При этом таращился в коридор так, будто тот мог поменять направление и форму, если за ним не следить хорошенько. Бобка хихикал и подскакивал на ходу. Настроение было отличным. Он оказался прав! Более того, дальновиден. «Поумнее некоторых», – распирала Бобку гордость за себя. У него-то давно был готов план. Нет: ПЛАН.

«Сказать им? Не сказать? – никак не мог решить Бобка. – Сейчас обрадовать? Или пусть сюрприз?»

Выкатились на крыльцо, как будто сквозь мокрый занавес. Пошли к трамвайной остановке. Валил снег. Ветер метал его горстями. Сырые тяжелые хлопья били по голове, плечам, в лицо, и тут же таяли.

– Ты что? Ты что? Что тут смешного? – наклонял мокрое лицо к Бобке дядя Яша.

– Я не могу… Не могу… – прыснул и уже и не мог остановиться Бобка, будто его щекотали. Аж слезы набежали.

– Не могу…

Не получалось выговорить дальше: «…не могу пока рассказать». Но ведь и так ясно: план – конфетка!

– Конфетка, – выдавил Бобка.

– Прекрати! – взвизгнул дядя Яша. Встряхнул Бобку, так что тот поперхнулся смехом.

– Ты – прекрати! – налетел Шурка, оттолкнул дядю Яшу. Тот попятился, чуть не оступился. Удержался. Лицо у него стало каким-то плоским. Шурка пихнул ему бумажки:

– На, – отчеканил презрительно. – Теперь бумажка есть. Можешь снова жениться. Для этого ты все это устроил?

У дяди Яши перехватило дух. Дрожащей рукой он комкал оба свидетельства о смерти, Танино и Верино, не попадал в карман.

* * *

Снег валил прямо, косо, вис на лапах и хвосте, залеплял глаза, уши. Усы и брови, всегда такие точные, мокро обвисли и только мешали. Таня еле разбирала дорогу.

Шипело и скрежетало совсем рядом. Сыпались с мокрых проводов синие искры.

Опасно? Опасно. Можно попасть под колеса.

«Стоп». Таня отряхнулась, как бы вращая отяжелевшую шкуру по спирали – от самого носа до кончика хвоста. «Так-то лучше». И вытаращила глаза. Она крутила мордой, уворачиваясь от снежных хлопьев.

Высокий. Нет: высоченный! Конечно, он! Таня вобрала весь его новый облик одним глотком.

– Шурка!!! – заорала она. Понеслась, распарывая мокрый снежный ветер.

Подошел и встал трамвай. Деревянные двери стукнули. Лег прямоугольник трамвайного тепла. Мокро заблестели плечи, шапки тех, кто ждал на остановке.

Их было четверо. Нет, уже трое.

Шурка ткнул что-то в руки одноногому.

– Поздравляю, – как будто сплюнул. Или не Шурка?

Таня осадила скок.

Пассажиры сходили со ступеней, втягивая головы в плечи. То заслоняли, то открывали ей обзор. Таня топорщила уши, таращилась сквозь снежные плети. Мысли ее кувыркались. Уверенность таяла.

Одноногий небритый мужик в ватнике, хоть и пьяница по виду, еще мог быть дядей Яшей. Хотя дядя Яша, всегда щеголеватый и подтянутый, в таком виде на улицу не вышел бы. Никогда. Но допустим. А мальчишка рядом, совершенный бандит по виду, допустим, был Бобкой. Хотя бы по возрасту. Нет, конечно. Бобка не такой. Бобка – нежный. Но тоже допустим.

Но…

Таня ошеломленно ткнулась задом в снежную слякоть. Но…

Но с ними была девочка.

– Возьми сестру за руку, – процедил одноногий, пихая в карман какие-то бумажки.

Мальчик сунул руку, не глядя. Все трое залезли в трамвай. Дверцы стукнули. Снег опять сомкнулся. Высокий мальчик шел прочь, подняв плечи. Он не оглядывался.

Таня не стала его догонять.

Повернула прочь. Снег снова облепил ее. С бровей и усов капало.

«Конечно, обозналась, – думала она. – Яснее ясного». Бобка и Шурка могли измениться по-всякому. Вытянуться, потолстеть, начать сутулиться, у них могли вырасти взрослые брови и даже усики. Одно измениться не могло и было самой надежной приметой. «Их сестра – это я».

Таня сперва шла. Потом потрусила.

Потом понеслась скачками. С нее так и летели бомбочки снега.

Хотелось плакать. Тело ломало и крутило. Должно быть, с досады. «Выдаю желаемое за действительное. Дура!» – одернула себя она.

Метнулась в арку. Приятно было чувствовать, что сверху ничего не падает. Села. Ломота в теле не прошла. «Может, простудилась. Поганый снег», – мрачно думала Таня. Некоторое время она просто смотрела на снег, который косо штриховал в проеме арки. Пунктир становился все реже, все тоньше. Наконец, проем арки очистился совсем. Шуршали по проспекту шины. Звенели трамваи. Шуршали шаги. Гулили голуби. Желудок завыл в ответ: еда! Где? Таня стала выкручивать ухо, точно радиоприемник: голубь был бы кстати. И ломота пройдет. «Поем, высплюсь, и всё к черту». Уловила. На другой стороне проспекта. Опасно. Хватит с нее сегодня улиц.

Таня встала и пошла во двор.

Если у тебя есть мозги, ты за едой не бегаешь. Ты сидишь и ждешь. Рано или поздно еда пробежит мимо тебя сама. Ждать пришлось недолго.

Ухо снова развернулось. Таня посмотрела туда.

У самой стены от серых обломков асфальта отделился один. Засеменил, волнисто изгибаясь. Неся на весу розово-серый шнур хвоста. Крыса.

Таня не думала о ней лишнего. Еда. Цель.

Толкнулась от асфальта, распрямляя пружину тела. Направила полет хвостом. Крыса спиной почуяла смерть: рванула к ржавой трубе. Таня ударила асфальт задними лапами. Изогнутые ножи – по пять на каждой лапе.

Вдруг асфальт мелькнул вверху, небо внизу. Тело – всегда такое легкое, быстрое, точное – умело извернулось вокруг себя, чтобы привычно найти опору всеми четырьмя лапами. И не нашло. Таня плашмя рухнула вниз в снежную жижу.

Удар по ребрам отозвался в голове. Крысиный хвост исчез в темном глазке трубы. Но Тане было не до крысы. Хотела вскочить, голова закружилась. Труба вдруг сделалась маленькой, асфальт – далеким, окна – близкими. Лапы ворочались, как железные балки, – огромные, тяжкие. Во рту был вкус крови от прикушенного языка.

Таня с трудом, шатко поднялась – земля ухнула далеко вниз, и Таня с изумлением подняла к глазам две руки: грязные, красноватые от холода, со свежей ссадиной и обломанными ногтями – человеческие вне всяких сомнений.

Жизнь продолжалась своим чередом. В проеме арки мелькали машины, шли пешеходы, тренькая, пронесся трамвай.

– Ну дела, – только и смогла выдавить Таня. Собственный голос изумил ее. А потом задрожала. Было на ней только платье, в котором она ушла из Бухары. Ботинки правда теплые: в которых уехала из Ленинграда и мучилась по жарким узбекским улицам. Мокрые от слякоти. Таня обхватила себя за плечи, сунула ладони под мышки.

– Черт возьми, – пробормотала, клацая зубами. – Прежде всего, это очень некстати.

Глава 5

Шурка пошел прочь. Пошел. Потом побежал. Снег хлестал по лицу, смешивался со слезами. Прохожие шарахались, отскакивали, косились. Кто-то бдительный, с глазками-буравчиками, попытался цапнуть за рукав, дохнул в лицо: «…Украл? Милиция!» Шурка отпихнул его. «Кретин», – проскрипел. Но теперь уже выходило бы, что он правда убегает.

Пришлось замедлить шаг. Прохожие перестали втягивать головы в плечи. Сжимали и отряхивали черные зонты. Снег перестал. Уже таял на мокрых тротуарах и мостовой. В воздухе запахло свежестью, как будто на город высыпался не снег, а корюшка. На перекрестке мокро шипели шинами по асфальту и весенними голосами перекликались автомобили. Постовая регулировщица на своей тумбе в центре перекрестка дирижировала дубинкой, как будто пыталась добыть из уличного движения вальс – в исполнении трамваев, машин, телег и пешеходов. Беретик с красной звездой был весело сдвинут на бок. Проглянуло солнце. Ветер торопливо рвал последние клочья туч. Окна из серых снова стали голубыми.

Кепка тотчас начала кусать лоб. Шурка сдвинул ее на затылок.

И вот тогда вылетел, как голубь, крик:

– Фрицы идут!!!

Шурка обернулся. Но шел всего-навсего солдат. Наш, самый обычный.

На плече – ремень автомата. Руки лежали на дуле и рукояти. На дуле автомата тускло блестел солнечный блик. Белобрысые брови хмурились под пилоткой. Взгляд усердно таращился вперед.

Шурка не понял. Все было, как только что… Сновали прохожие. Переходили перекресток как ни в чем не бывало.

…Но изменилось. Уж слишком как ни в чем не бывало шли. Каждый старательно не смотрел в сторону. Старательно смотрел на небо, себе под ноги. Напрягались плечи, цепенела шея, а взгляд делался пустым. Перекресток оставался позади – и плечи, шея, взгляд снова оживали.

Солдат махнул регулировщице. Та насупилась, крутанула дубинкой. Выдвинула ладонь в перчатке. Машины встали.

Шурка кинулся к бровке тротуара.

– Фрицы идут!!! – казалось, завопили дома, мостовая, тротуар, трубы, голуби. Теперь уже неслись, бежали, катились кубарем, валили со всех сторон сразу.

– Граждане. Разойдись, – беспомощным тенорком воззвал солдат. Качнул дулом. Куда там!

Толпа собралась в мгновение ока. Теперь уже Шурке приходилось грести локтями. Выдираться, ввинчиваться. Сердце бухало. Его толкали, он толкался. Съездил по физиономии чей-то локоть. Чьи-то сапоги лягнул он сам. Пробрался в первый ряд.

Отсюда он видел забор – там вдали, свежий, занозистый. И железные ворота.

Все тянули шеи. Было тесно дышать – стискивали с боков. Но никто не ругался, не шипел, не вскрикивал.

Все молчали.

Ворота взвизгнули, поехали створки.

У Шурки заколотилось сердце.

Колонна была серая. Шершавая. От нее несло страхом. Немцы тщательно смотрели перед собой. Чтобы взгляд не попался взгляду. «Соображают», – жадно разглядывал Шурка. Они живые, а Таня нет – разве так может быть? Понял, что надо поймать этот взгляд. Во что бы то ни стало. Может, тогда уйдет навсегда это чувство-лезвие, которое впивается по утрам?

Потому что… Потому что… Потому что хватит уже. «Я больше не могу», – понял он.

Толпа медленно, неуловимо сжимала пространство. И вот уже колонне пришлось остановиться.

Солдаты озирались, беспомощно качали автоматами. Шурка им даже посочувствовал. На фронте им было понятно: тут свои, там враги, стрелять – туда. Здесь – они не знали, что делать.

– Граждане, – рявкали, просили, взывали они ломающимися мальчишескими голосами. – Отойди! Назад!

Толпа не отвечала.

Один, придерживая на груди автомат, стал лупить кулаками в ворота:

– Открой!

Шурка знал, что это наверняка не те немцы. Среди них точно нет, просто не может быть того, который… это сделал. И вообще… Но думать было поздно.

Шурка пихнул клетчатое пальто рядом, саданул в бок какую-то куртку, толкнул шинель.

– Назад!!! – беспомощно вопили солдатики.

Шурка пролетел сквозь кордон. Врезался в самую глубину. Схватил за грудки. Успел заметить полуоторванный карман. И мысли выскочили из головы. Осталась одна. Самая глупая: «Нет, в самом деле?»

…Разумеется, он вовсе не ждал, что немцы будут с клыками и рогами, как на карикатурах в газете «Правда». Что взгляд у них волчий, желтый. Что изо рта у них будут змеиться раздвоенные языки и капать яд, как на плакатах, где немцев пронзает штыком русский воин-герой.

Он ничего не ждал.

Но чтобы… Мерзкие такие, багровые, вулканические. «Прыщи», – только и подумал Шурка. «Нет, в самом деле?» Пры-щи?!

А потом кулак обрушился ему на голову. Выбил и эту последнюю мысль.

На миг все покрылось тьмой, исчезли звук, свет, запах, немец с прыщами. Шурку дернуло за воротник. Швырнуло. По ребрам больно даже через куртку ударил асфальт.

Звук и свет вспыхнули вновь. Шурка услышал «Назад!!!», уловил краем глаза – толпа рванула, смыкаясь, со всех сторон сразу. Увидел сапоги: высокие, черные и круглые, как два ствола, уходили ввысь. Продолжались штанами, похожими на два оттопыренных уха. Взгляд Шурки поскакал дальше вверх: пустая кобура – колючий блеск медалей – матовый блеск погон – вскинутая рука. Бах! – воздух треснул пополам и запах порохом. Толпа взвизгнула, ахнула.

– Наз-зад, бараны! – голос Шурка вдруг узнал.

Толпа затопотала, теснясь назад. Будто все разом поняли одно и то же: автоматы – тоже настоящие. Солдаты ловко оттеснили всех на тротуары, раздвинули проход. Немцы пугливо косились то на автоматы, то на толпу, окаменевшую по обе стороны, точно мифические скалы Сцилла и Харибда. Тишина стала оглушительной. Наконец, ее нарушил шорох: колонна снова двинулась к проспекту.

Человек в сапогах наклонился. Подал Шурке руку, потянул вверх. Другой рукой он застегивал себе кобуру. Козырек фуражки скрывал глаза. Совсем так, как раньше это делала серая шляпа с обвисшими полями.

Только теперь Шурка был почти одного с ним роста.

– А ты вырос, – заметил он. Тот, кого называл Королем игрушек Бобка, пока не стал делать вид, что все забыл. Кого Таня ошибочно считала смертью.

– А я уж думал, куда это вы запропастились, – Шурка вытер руку об штаны.

Тот весело захохотал:

– Я так и знал, что ты будешь рад меня видеть.

* * *

Шум в классе был такой, что Елена Петровна слышала его даже ступнями. Пол в коридоре вибрировал.

«Не хватает нам мужпедсостава, не хватает», – с горечью думала она. Но и собственные мысли слышала плохо.

Казалось, за дверью разрезают железными щипцами отслуживший свое крейсер. Папа Елены Петровны работал на ленинградской верфи – тогда ей подумалось, что от шума лопнут глаза и что ничего громче она никогда в жизни не услышит. Она ошиблась. За дверью шел урок труда.

…А ведь предупреждали Нелли Львовну на педсовете, предупреждали: сомнительная это идея – учить мальчишек шить. «Не шить! Освоить пару швов. Тамбурный и «козлик», – отбивалась Нелли Львовна. «Для развития моторики рук», – вспомнила ее слова Елена Петровна и поморщилась: какая чушь. Ты им моторику разовьешь – а они потом этими руками по карманам воровать начнут?

Или что Нелли Львовна думает – на пианино играть будут?

От шума дребезжали стекла, покачивалась лампочка.

Жди теперь, когда сюда дойдет дозором военрук или физрук. Представитель мужпедсостава. Рявкнет, гаркнет, наведет тишину.

В дверь ударил девятый вал. С потолка облачком опала штукатурка.

Ждать? …Еще чего! В войну женщины должны уметь всё! А завучи тем более.

Елена Петровна решительно дернула ручку. Звуковая волна хлестнула ее по всему телу сразу, накрыла с головой.

Мальчишки бегали. Мальчишки орали. Мальчишки скакали. Мальчишки сдвигали друг на друга парты. Тяжело полз шкаф – кто его толкал сзади, было не видно.

Да Бобке было и все равно.

Дело шло о жизни и смерти.

Он вытянул губы трубочкой. Хмурил брови. В руке мок от пота сложенный лоскуток. В голове сновали три мысли. Все три говорили голосом Нелли Львовны: «Иголку сюда, иголку туда, потянуть… иголку сюда (уколол палец), иголку туда (не туда – а ту-да, вот так), потянуть… иголку сюда, иголку туда, потянуть…» На миг ему показалось, что он видел фигуру, и, кажется, это была Капуста, она открывала рот – звука не было. Да и не важно. Он снова упер взгляд туда, где проклевывалось сквозь ткань острие.

Иголку сюда, иголку туда, потянуть.

Иголку сюда, иголку туда, потянуть.

Он был как камень среди бушующего моря.

И вдруг оно опало. А Бобка подпрыгнул на месте, с легчайшим звоном упала на парту его иголка.

Елена Петровна покосилась на нее. Такая настала тишина.

– Смир-р-р-р-НА! – еще раз рявкнул физрук. Гулко, как будто его грудь и горло были свернуты из листового железа, которое обычно шло на водопроводные трубы.

– Эт-та шта?!

Класс молчал. «Иголка сюда, иголка туда, потянуть», – мысленно водил рукой Бобка. Боялся забыть.

Кто-то все же осмелился, пискнул:

– Мы не девчонки!

– Ш-та?! Встать!

Стукнул партой, грохнул стулом, храбрец поднялся.

– Смир-на! – в самое лицо рявкнул физрук. Тот вытянул спину, задрал подбородок. Но бунт не угас.

– Пусть девчонки шьют, – пискнул кто-то позади. – Мы воевать будем.

– А ну-у-у-у… Все!!! Р-р-р-р-равняйсь!

Многоногий грохот. Вскочил («иголка сюда»), вытянулся («иголка туда»), сомкнул пятки, руки по швам («потянуть»), и Бобка.

Физрук заложил руки за спину. Шагал между рядами.

…Иголка сюда, иголка туда, потянуть…

– Воевать, а? – голос его гулко заполнил класс. Нелли Львовна и Елена Петровна маячили у доски бумажными фигурами.

…Иголка сюда, иголка туда, потянуть…

Было тихо так, будто кроме физрука никого в классе и не было и разговаривал он сам с собой. Каждое слово падало, как камень в цинковую трубу:

– Солдат! Должен! Уметь! Зашить! Гимнастерку!

Тишина.

…Иголка сюда, иголка туда, потянуть…

– Всем яс-сно?

Тишина.

…Иголка сюда, иголка туда, потянуть…

– Ра-а-а-а-в! Няйс!!! Воль! На! – гаркнул он, затопотал вон: укрощать следующий класс.

Елена Петровна позавидовала.

Грохнуло, все сели.

– Смотрите, ребята, – снова взяла лоскутки Нелли Львовна. Голосок у нее был овечий. – Берете иголку с ниткой вот так. Кладете перед собой… Теперь смотрите.

Глаза перед ней были презрительные. Нелли Львовна поймала общий взгляд, внутри позвоночника у нее пробежал холодок. Но шеи вытянулись – взгляды сошлись на лоскутке в ее руках. И Нелли Львовна, дрожа, продолжила:

– Иголку сюда, иголку туда, потянуть.

Елена Петровна на цыпочках отошла к двери. Обернулась. Стриженные затылки, оттопыренные старательные уши. Досада хватала ее за горло… А она не смогла справиться с одним таким мальчишкой. С одним! Она была задета. Пообещала себе, что справится. Без милиции. Сама!

* * *

Таня тряслась. Втягивала носом воздух. Еще. Еще. Запахов не было. Вышла из арки. Может, на проспекте лучше тяга.

Потянула носом в одну сторону. В другую. Кто-то на нее покосился. Кто-то хмыкнул. Кто-то нахмурился: выскочила в одном платье – непорядок, не лето ведь. Тане было не до них.

Нос, тупой, грубый и жалкий человеческий нос лишь беспомощно сипел и хлюпал.

Им нельзя было найти ни еду, ни ночлег.

И еще до смерти хотелось в туалет.

Таня приоткрыла когда-то нарядную, теперь скрипучую и щербатую дверь.

– Прости, пожалуйста, – шепнула в темноту парадной. – Тебе и так досталось, а тут еще я. Но мне совсем никак. Лопаюсь.

Он поймет. Теперь, когда мы столько вынесли вместе.

Оглядываться было стыдно. Выйдя, Таня быстро пошла по проспекту и вскоре ее уже не видно было среди пешеходов.

«Такое ощущение, – саркастически подумала Таня, – что моча собирается в голове, а не в мочевом пузыре». Мысли прояснились.

Пальто она украла быстро.

«Все-таки не зря я была кошкой». Город успел рассказать ей все о дымоходах, пазухах, трубах, форточках, пожарных люках, лазах. Таня удовлетворенно закатала слишком длинные рукава, подняла воротник – с таким и шапка не нужна. Зашагала веселее.

Выглянуло солнце. Снег уже подтаял.

На ходу думалось превосходно. Она уже и забыла, как это! «Хорошо снова идти двумя ногами», – глядела Таня по сторонам. Мысли выстраивались в ритм шагов.

Что случилось – как раз было более или менее понятно. Тане случалось об этом читать. Она сделала то, что в русских сказках туманно называлось «перекинулась». Хлопнулся о землю, перекинулся – и полетел ясным соколом. «Побежала блохастой кошкой», – переиначила Таня.

Менее понятно – что теперь со всем этим делать.

«Допустим, это система. Если это система, то так даже лучше», – рассудила Таня.

Кошкой удобнее: ходить в туалет, спать, есть, прыгать, идти куда хочешь и чтобы тебя не видели.

Человеком удобнее: мыться, искать Шурку и Бобку.

Вывод: быть кошкой в целом практичнее, чем человеком. Надо только припрятывать пальто в надежном месте, пока ешь, спишь и ходишь в туалет.

Вот и всё.

Порядок в мыслях Таню обрадовал.

Оставалось понять, как именно «перекидываться», чтобы это можно было делать, когда надо. А не когда жутко хочется в туалет.

– Один раз сделала – смогу еще, – подбодрила себя Таня.

Как перекидываются, в сказках не уточнялось. Пере – и кинуть себя: воображение подсказало некий акробатический элемент. Память – как мелькнуло внизу небо, а вверху – асфальт. С этого, по крайней мере, можно было начать.

Найти безлюдное место было нетрудно. Людей во всем Ленинграде было немного, как во сне.

Вышла на набережную Фонтанки. Ни души. Под ногами месиво из мягких сгнивших листьев и талого снега. Тяжело лежала за оградой вода.

Таня сняла пальто. Повесила на ограду. Ветер пошевелил ему рукава. «Спасибо за подсказку», – тут же поблагодарила Таня, городу явно нравилось, когда его знаки внимания замечали. Связала рукава вместе. Проверила: теперь пальто не свалится в воду.

Села на корточки. Вспомнила крики учителя физкультуры: «На живот себе смотри, на живот!» Подогнула голову, чтобы первый удар земли пришелся на плечи, а не шею. Ноги мелькнули в воздухе. Кувырок. Ничего не случилось.

Таня отряхнула со спины мокрые, расползающиеся листья. Значит, кувырок не годится.

Таня расставила ноги. Поправила: чуть ближе – «на ширину плеч». Задрала руки, приготовив ладони для опоры. Листья очутились у самого носа, ноги сверкнули в воздухе, утаскивая за собой тело в колесо. Таня выпрямилась. Звонко отряхнула с ладоней сырой сор. Ничего. «…Ничего страшного!» – поспешно успокоила себя она. Каждый неверный ответ приближает к нужному – единственно верному. Можно еще сделать сальто.

Но на самом дне сердца уже заскреблась тревога.

…сальто вперед или назад.

Таня даже встала в стойку. Вытянула вперед руки, как делали комсомолки-разрядницы в ЦПКиО имени Кирова.

Но тревога поднималась, как вода в Неве во время наводнения.

Делать сальто Таня не умела. Ни вперед, ни назад. Хуже: это, кажется, не имело значения.

Таня развязала неуклюжий узел рукавов. Пальцы дрожали не от холода. Она застегнула пуговицы, подняла воротник – мех его лежал на лице, как теплый кошачий хвост. И стояла, раздумывая, куда бы пойти. …Стояла, стояла.

Она обходила их все. Каждый день. Под завывания из подвальных окошек, подворотен, арок: «Нау-завись, входишь на оккупированную мной территорию!»

Дом, из которого их забрали в госпиталь, а потом – в эвакуацию. Дом, который разбомбило. Дом, в котором они жили с тетей и дядей до войны. Дом, в котором они жили с мамой и папой – до всего.

Чужие люди, мертвые запахи, незнакомые окна.

Каждый день.

«Сегодня – не обходила, – упрямо возразила себе Таня. – Выше нос! Зато теперь не надо драться с каждой блохастой дурой».

Она прикинула, который отсюда ближе, повернулась и зашагала к дому на улице Халтурина.

Дом был тот же. Четыре этажа, и на каждом человек, который его строил, менял свои намерения. Первый сделал простым, скромным, как будто сложил из прямоугольных глыб. На втором робко, как из кондитерского шприца, выдавил завитушки – понемногу у каждого окна. На третьем из взбесившихся гипсовых локонов окна уже еле проглядывали. На четвертом строго стояли белые облезлые колонны. А венчал все огромный портал, как у театра. Пышный, с огромной каменной вазой на самом верху. Таня помнила вазу. Вазы больше не было. Вазу дом еще той зимой скинул им с Шуркой на голову. Промахнулся. Или просто решил попугать. Может, вообще, шутил. Сейчас Таня уже ни в чем не была уверена.

У стены стояла дворничиха в фартуке поверх пальто. Она макала в ведро серую тряпку. На старой штукатурке расплывалось влажное пятно. Прежняя дворничиха погибла при обстреле. Сперва украла хлебные карточки у умерших жильцов, потом вещи, потом вселилась в пустую комнату получше. А потом тоже умерла.

Женщина ожесточенно терла стену. Большое тело громоздилось над коротенькими ножками, меленько переступали короткие сапожки. «На голубя похожа», – подумала про нее Таня. Усмехнулась: «Мне сейчас все на голубей похожи. На голубей и мышей. Некоторые на крыс».

Новая дворничиха будто почуяла Танины мысли. Подозрительно покосилась на нее. От тряпки валил пар.

– Тебе кого?

– Просто смотрю.

Таня задрала подбородок, разглядывая дом.

Тогда почти все окна в доме были заклеены бумагой или закрыты фанерой: стекла вынесло, когда Ленинград бомбили и обстреливали. Сейчас в голых стеклах дрожало небо – серое, зимнее, низкое.

Даже снег был не такой. Тогда он, казалось, лег навсегда. Улицы превратились в муравьиные тропинки среди арктических сугробов. Теперь – был вялым, липким, следы на тротуаре сразу темнели и наливались водой.

Из арки вышла женщина. Глянула на Таню мельком. Не узнала, свернула, чавкая по снежной жиже, пошла по тротуару туда, где попирали постамент гигантские черные ступни, а еще дальше угадывалось зияние площади. Таня ее тоже не узнала. Она никого не узнавала. Все их прежние соседи умерли зимой.

Последний адрес, который Шурка и Бобка еще могли знать.

Вот их бывшие окна. Два справа – комната большая. Над одним подпалина: там была выведена труба железной печки.

А стекла вставлены новые. В них блестело небо. В комнате теперь кто-то жил.

Женщина все терла стену. «Дворничиха! – сообразила Таня. – Она знает всех жильцов».

Таня подошла. От тряпки, от влажного пятна на стене, от красных рук женщины валил пар.

«Срут и срут, – бормотала она под нос. – Гадят и гадят. А я мой».

Она тоже любила этот город, всей душой. Только душа у нее была слепая, немая, скрюченная – и не умела выразиться иначе.

– Извините, – сказала Таня.

– Ой! – подскочила на месте женщина-голубь. Лягнула ногой ведро. Оно опрокинулось. В снегу вмиг появилось большое дымящееся черное пятно – как будто асфальт лизнуло горячим языком.

«Черт. Я все еще хожу, как кошка», – поняла Таня.

– Простите! – подняла ведро. – Я не хотела напугать!

Женщина сердито вырвала дужку у нее из рук:

– А я и не боюсь! Шастают тут…

Тане показалось, что она встречала эту женщину раньше. Давно. Еще до всего. Но может, просто много таких ходило по городу. Это был и их город тоже.

– Простите, а кто сейчас живет вон там? – Таня показала на окна.

Лицо у женщины стало свинцовым. А глазки – опасными. «Не голубь, – поправилась Таня. – Крыса». Такой взгляд она видела только у крыс, загнанных в угол.

– А что?

Таня подавила желание полоснуть когтями.

– Ничего, – пробормотала. Она хотела быть вежливой.

– Ну ничего, так и вали отсюда.

Таня проглотила и желание перекусить ей артерию на горле.

– Просто думала, раз вы дворничиха, то всех жильцов знаете…

– Я – дворничиха?!! – заорала женщина-голубь. – Я?!! Да я знаешь кто?! Да я таких, как ты, знаешь сколько?..

Женщина потрясла красным кулаком.

Таня проглотила желание прокусить ей темя. Она ведь пришла сюда не за любовью.

– Какая я тебе дворничиха?! Моя это комната! Ясно?!

Таня вежливо кивнула. Она ведь пришла сюда не драться. Она пришла за сведениями.

– Я просто подумала: может, вы знаете, кто там жил в блокаду? Где они?

– Моя она! И всегда была моя! А что кто-то обманом ее захватил, пока я родственников навещала, так с этим органы еще разберутся. Таких сама знаешь сколько…

Таня вспомнила: «Точно. Встречала. Тетя Вера брала у нее ключ».

Таня мысленно перерезала ей горло одним ударом когтей.

– Спасибо, – сказала. – Вы мне очень помогли.

Таня сунула покрасневшие руки в карманы.

Она больше не слушала, что там еще орала женщина-голубь.

Ну и что.

Таня шла по улице вперед. Шла, шла. Навстречу огромным каменным ступням, попиравшим пьедестал. В просвете, за которым расстилался асфальтовый простор площади, она остановилась.

Она поняла, что идти ей, собственно, некуда.

Глава 6

– О, это частая ошибка! – перебил Король игрушек. – Почти все думают, что можно бояться бесконечно. Бесконечно страдать. Бесконечно любить. Что, впрочем, одно и то же. …Вот маленькие дети, например. Чем они меньше, тем больше любят. А уж как они боятся! Пугать маленьких, я тебе скажу, пара пустяков: затрат на копейку – удовольствия на рубль…

«Ой как ему нравилось нас тогда пугать», – с неприязнью вспомнил Шурка их «гонки на первенство Ленинграда» на безлюдных стылых улицах, среди сугробов-домов.

– Но всё кончается, – почти грустно заметил тот. – Больше скажу…

Пришлось умолкнуть. К столику подошел белый крахмальный передничек.

Официантка обдала их запахом сладких духов. Шурка угрюмо глядел на скатерть. Рука с красными ногтями брала с подноса и ставила на стол тарелки. Запах духов заслонило густым духом мясной подливы. Шурка невольно скосил глаза: кусочки мяса в тарелке тоже были! Не только соус.

– Точно ли за бефстроганов карточки мясные вырезать не надо? – с наигранной тревогой уточнил Король игрушек.

– Нет, товарищ гвардии майор, – улыбнулась официантка. Слишком задержала взгляд. Товарищ Гвардии Майор явно знал правила этой игры – подмигнул ей, потом посмотрел вслед: окинул одобрительно талию, туго натянутую юбку, ноги. Пока официантка шла, взгляды к ней так и липли со всех сторон.

Майор повернулся обратно к тарелкам. Заметил Шуркин неодобрительный взгляд.

– Новая. Никогда ее раньше здесь не видел, – пояснил.

– Да глядите на кого хотите. Мне какое дело.

Тот взял вилку и нож. Шурка старался не втягивать носом глубоко – желудок и так уже урчал.

– Не стесняйся, – пригласил Майор. – Не буду же я один наворачивать. Тем более повезло, карточки не вырезали.

Сам он держал вилку и нож на весу – ждал. Официантка прошла мимо – стукнула на их стол корзиночку: в салфетке был нарезанный хлеб. Белый.

– …а то на нас уже косятся.

Шурка окинул взглядом зал. Висел ровный гул, когда сразу много людей обедает разом. Пахло едой и гуталином – запах военных. За столиками были все в погонах – теперь так. Новые звания Шурка выучил, но еще никогда не видел столько полковников, подполковников, майоров сразу. У одного звезды на погонах были особенно крупными и золотыми: генерал. Словно почуяв взгляд, тот жуя обернулся. Глаза у него были пустые, как две капли олова.

Шурка взял вилку, взял нож. Когда он последний раз ел вилкой и ножом? В войну все всё ели ложками.

– То есть вы теперь Майор? Очередная липа.

– Вовсе нет. С этим я не шучу.

Шурка недоверчиво фыркнул. Зацепил вилкой пюре с коричневым соусом, принялся за еду.

– Медали, между прочим, тоже настоящие, – якобы обиделся Король игрушек. – Вот эта – Сталинград. Вот эта – за Курск. Написано «за отвагу», мелочь, а все-таки приятно, когда и другие…

– Ладно, – прервал Шурка. Как это работает, он знал еще по Репейску. В Репейске Король игрушек работал врачом. В Архангельске в то же самое время был простым артельщиком. Одновременно в Саратове его знали как Железнова Петра Ильича, бухгалтера. А во Владивостоке – как товарища Тутышкина, он плавал коком на корабле, изредка приставая к берегу. В Ленинграде был продавцом игрушек в Доме ленинградской торговли – до войны, конечно. В скольких своих обличьях отправился вместе с многими на фронт, можно только гадать. Что ж…

– …товарищ Майор.

– Товарищ Гвардии Майор, – самодовольно поправил тот и сунул в рот вилку с пюре. – Да что мы все обо мне да обо мне. Давай и о тебе поговорим.

Шурка пожал плечом. В душе накрапывал мелкий дождик.

– А что, плохо разве? – рассуждал Майор. – Есть и хорошие стороны.

Шурка поднял взгляд от тарелки:

– Какие, например?

– Например, ничего уже не страшно.

– Ну, не знаю…

– Да точно! – отмахнулся Майор. – Страх… Если б ты знал, сколько пакостей люди делают исключительно от страха… Ой, ты меня спроси, я такое порассказать могу.

– А вы всё про всех знаете, да?

– Да, – совершенно серьезно ответил Майор.

Обед заканчивался. Над столиками стал подниматься сизый дымок от папирос.

– Глянь хоть вот на того, – он бесцеремонно ткнул вилкой в сторону. Шурка посмотрел: генерал с оловянными глазами уплетал котлеты. Промокал салфеткой жир на губах.

– Все про него сейчас тебе расскажу. Были у него родители. В Одессе. Своя семья тоже была. В Минске. Теперь нет никого. Как, что – он ничего не знает. Будто их тряпкой стерли. Одни справки остались. Знакомо, да? Все думают, поправился от горя. Глянь, как котлеты лопает, – Майор азартно ткнул вилкой воздух. – Аж за ушами трещит. А смельчак какой – ух! Людей в бой так и кидает, так и кидает… Не щадит! Медалей – вон. Целый забор. Машина с шофером. В будущем году получит звание Героя Советского Союза. И шепну даже: снова женится.

– А на самом деле ему как раз всё хуже и хуже, – покачал головой Шурка.

Майор кивнул:

– При этом на вид – совершенно здоровый. Ничем не проймешь. Ничего ему не страшно. Ничего не боится.

– Это же неплохо, – вставил Шурка. – Вы же сами говорили: от страха люди…

– Я не это говорил, – быстро перебил Майор. Опять ткнул вилкой в сторону генерала.

– …Не радует его, правда, тоже больше ничего.

Шурка задумался.

– Истощение сердца.

– Точно! – воздел на вилке кусочек мяса Майор. – Хорошее выражение, – потом сунул в рот.

– А вы, конечно, знаете, где его семья?

– Конечно. Я знаю всё. Родителей его немцы расстреляли, общий ров. Жена и дети погибли под обстрелом, не сразу, правда. Они…

Шурка быстро перебил:

– Может, лучше и не знать.

– Может. Ты это у него спроси: лучше или хуже.

Звякали о фарфор вилки и ножи. Шурка глядел в сторону, чувствовал, как внутри моросит холодный дождик.

– Странно, – через силу заговорил он. Умолк. Майор деликатно ждал, даже перестал жевать. Шурка вытолкнул слова из горла:

– Никогда не думал, что самым близким мне в итоге окажетесь именно вы.

– Ну, мы многое пережили вместе, да, – подтолкнул тот ножом кусочек мяса, загнал на вилку, сунул в рот. – Это сближает. Я видел тебя, ты видел меня. В разных ситуациях. Кто сам не пережил, тот нас не поймет.

«Попробовать поговорить с ним?» – подумал Шурка.

– Попробуй, – кивнул Майор, утирая губы салфеткой. – Может, я что-то умное скажу.

Шурка напомнил себе: стоп, он – не человек. Подобрался, задвинул все засовы.

– Компот? – раздалось сверху.

Оба подняли головы. Та поставила один стакан, второй. Наклоняя светлые локоны, стала набирать на поднос грязные тарелки, звякнула сверху ножи, вилки. Цапнула комочек салфетки.

– Ваш сын? – улыбнулась, но как-то кисловато.

– Да! – ответил Майор.

– Нет! – одновременно ответил Шурка. Оба уставились друг на друга, а официантка – с равным недоумением на обоих.

– Приемный, – разъяснил Майор. – Нашли друг друга на дорогах войны.

Та не хотела больше знать о чужих драмах – их вокруг и так хватало. Кивнула, поднимая нагруженный поднос, отошла.

– Что вам от меня надо? – не выдержал Шурка.

– Глаз!

– Зачем?

Одной рукой Майор взял стакан с компотом, поднес ко рту.

– Затем.

Другой – приподнял себе правое веко. Вылущил на ладонь – протянул Шурке:

– Вот. Пришлось временно вставить. Фарфор, стекло. Произведение клиники профессора-офтальмолога Филатова.

Глаз был как настоящий. С черным зрачком. С лучиками вокруг. Отвратительный именно потому, что почти как настоящий. Совершенно холодный и неживой.

– От этого я всегда кажусь каким-то двуличным. Неискренним каким-то, – Майор глядел в стакан, вытягивал губами размягченные ягоды.

«Врет или правда?» – теперь уже не знал Шурка. Охота пить компот пропала: плававшие в нем мягкие круглые ягодки-глазки теперь вызывали тошноту.

– Если хочешь искренности, в левый глаз мне смотри, – пальцем показал Майор. – Левый у меня – настоящий. Что?

В левом его глазу – живом, желтоватом, карамельном – Шурка и правда уловил сходство с мишкиным глазом.

– Мне тоже иногда хочется поговорить по душам, – скромно пояснил донышку Майор.

Поставил пустой стакан. Завернул глаз-протез в носовой платок, убрал в карман. Объяснил:

– Промыть физраствором придется. Прежде, чем снова вставить.

Заметил, что Шурка к компоту не притронулся.

– Не нравится? Тогда я выпью.

– На здоровье, – хмуро разрешил Шурка.

Решение не давалось. «Врет или нет?»

– Вам что, его выбили? Глаз.

– Сам отдал.

– Зачем?!

– Хотел кое-что узнать.

– Что?

– Тебе ни к чему. Давняя история.

Заметил в Шуркиных глазах недоверие.

– Хорошо. Глаз… у меня его выманили. Достаточно? Обманом.

– Обманули – вас?! Свистите.

– Я уже и так висел на дереве вниз головой несколько дней, – видно было, что вспоминать Майору неприятно. – За одну, заметь, ногу. Видимо поэтому мыслил не вполне ясно. Кровь к голове прилила и так далее.

В то, что кто-то обдурил самого Майора, да еще и подвесил его за ногу на дерево, верилось с трудом. То есть не верилось совсем. Шурка хмыкнул:

– Это вы-то?

– Я.

Официантка снова подошла. Не глядя поставила между ними пепельницу: отцы-одиночки ее не интересовали даже в звании гвардии майора и с литерными карточками. Майор пояснил:

– Говорю же, я хотел знать.

Шурка глядел в его единственный глаз. «Может, и не врет. На этот раз». Решился:

– Хорошо. В обмен на Таню.

Майор перегнулся через весь стол, так что звякнули медали на груди. Наклонился Шурке к самому уху. От него пахло табаком, гуталином, потом, портупеей.

– Я – не смерть, – прошептал он, откинулся назад. – Сколько раз вам всем повторять!

«Значит, Таня… не живая», – обмер Шурка.

– Там, где ты думаешь, ее нет, – быстро возразил Майор.

Шурка поглядел в левый глаз. В лицо. Отвернулся.

– Ладно. Допустим. Вы не смерть. Где она тогда?

– Смерть?

– Таня.

Майор приподнял погоны.

– Сказать не могу. Могу отвести к тому, у кого узнаешь сам… По лицу вижу, что согласен.

Выудил папиросу, зажигалку, щелкнул колесиком, наклонил лицо. Выдохнул дым:

– Тогда встречаемся классически. У Зимней канавки. И сразу в путь.

– Сейчас!

– Скоро только кошки родятся, – бросил майор, но тут же приосанился, вскинул ладонь к виску – отдал честь, кого-то поприветствовал, и тихо – Шурке. – В пятницу. В полночь. …Смотри не опоздай.

«Не сходится», – нахмурился Шурка.

– Что? – бросил Майор.

– То есть вы – не знаете?

Майор глядел сквозь дым.

– Чего?

– Где Таня.

Майор сунул папиросу в рот, втянул щеки. Загорелся оранжевый кончик. Майор кивнул, щурясь от горячего дыма.

– Разумеется, нет. Она туда еще не пришла.

– Вы же вроде знаете всё.

– Не вроде, а знаю. Вопрос в другом. Как можно сказать наверняка, где кто-то, если этот кто-то движется? Я пока еще говорю «знаю», а она уже переместилась. Она уже совсем в другом месте.

«Значит… жива» – затрепетал Шурка.

– Где же?

– Вы как-то странно себе представляете, что такое время. Или судьба, – ворчал Майор.

– Да-да, слыхал, мы дети вообще глупые, нас легко пугать, легко дурить. Только думаю, на этот раз дурить…

– «Вы» – это люди, – перебил тот.

Шурка поглядел ему в глаз… Или не врет?

– Если вы всё про всех знаете… Скажите. Не в пятницу. Сейчас! Не можете наверняка – пусть. Скажите приблизительно! Где Таня?

От папиросы поднимался нитью дым:

– …Концы с концами, конечно, не сходятся. Но вы тут же вводите понятие парки, или норны, или мойры, или другой какой-нибудь тетки с иголкой и ниткой. И думаете, что теперь все ясно…

– Просто скажите! – взмолился Шурка.

Папироса прыгнула в угол рта.

– Хочешь знать?

– Хочу знать.

Майор усмехнулся. Покачал головой. Выпрямился. Пыхнул. Выпустил дым. Шурка тщетно пытался прочесть его лицо за сизой завесой: лжет? Насмехается? Сожалеет? Ждет? Торжествует? Что?

– Заплати – тогда узнаешь.

«Где-то я это уже слышал. Ага, дядя Яша. Тоже всё про деньги».

Дымок улетел.

Шурка встал:

– Понял.

– В самом деле?

– Ничего вы не знаете.

Дымовая завеса слов. За которой ничего нет. Шурка схватился за спинку стула… Или есть?

Майор услышал смятение в его мыслях. Ухмыльнулся:

– Узнаешь – тогда и проверишь: вру я сейчас или нет.

Шурка шарахнул стулом, задвигая.

– Спасибо. Не интересно. Приятного аппетита!

Сдернул со стола свою кепку.

– …только не поздно ли будет?

Шурка даже оборачиваться не стал. Все ведь ясно. Куда ясней.

У двери Шурка невольно замедлил шаг. Генерал поодаль уже расправился с котлетами: вставал, нахлобучивал фуражку. Глаза у него были тусклые, пуговицы на мундире и то блестели ярче. Долгие-долгие годы жизни: через мутное равнодушное стекло, морось, бесчувствие. Пуговки смотрели на Шурку. Они ничего не видели. Шурка бросился вон.

– А десерт? – напрасно крикнула вслед официантка.

* * *

Есть хотелось невыносимо.

– Добровольцем, значит?

Теперь Таня уже сомневалась, что идея была такая уж блестящая. Женщина за столом на нее совсем не смотрела – водила носом по своим бумажкам. А потом посмотрела – угрюмо:

– Тебе лет-то сколько?

«Вредная старая карга». Тощая, носатая, с большой костяной головой и тощей гривкой-мочалкой – похожая на игрушечную лошадь-палку.

– Девятнадцать, – щедро соврала Таня.

Женщина нахмурилась. Таня испугалась: может, надо было врать, что восемнадцать?

– Девятнадцать, – повторила женщина недоверчиво. – Мелковата – для девятнадцати-то.

– Да вот еды что-то не хватило, а то бы выросла, – нашлась Таня. Лоб у женщины разгладился, она снова опустила глаза – но теперь уже смущенно.

– Это верно. Извини.

Теперь она уже не казалась Тане угрюмой – просто усталой.

Вынула бланк. Макнула в чернильницу ручку. Тон ее был уже почти дружелюбный:

– Ну давай.

– Что?

– Документы твои.

– Какие?

– Ну паспорт? Метрика? Студбилет? Карточки?

«Дурой притвориться», – пронеслось в голове. Таня постаралась говорить спокойно:

– А что – надо было документы с собой взять? Я не знала…

– Ну ты даешь, – покачала головой женщина, но сочувственно. – Эх, ты. Детский сад. Добровольцем записываться пришла, а документы не взяла. С мамой сиди лучше.

Таню объял ужас. Может, не такая уж и блестящая, но это была ее последняя идея: кроме военкомата, кроме надежды, что записав в армию, ее сразу отправят в теплую казарму, дадут одежду, накормят, ничего у Тани не было. Ни документов, ни идей получше. Женщина по-своему прочла ее лицо.

– Извини, – опять пробормотала она. – Моя тоже… померла. В самую первую зиму.

– Извините, – посочувствовала Таня, подумала: женщина сама уже старая, а вот ведь – и ей плохо «без мамы».

Та покачала головой:

– …Что война проклятущая делает… В девятнадцать на танцы надо бегать, а не на фронт. Мне ведь самой… Мне самой – двадцать два…

Выдвинула ящик стола.

– На вот.

Изумление все еще стояло у Тани на лице: как двадцать два?! Этой старухе?

Женщина заметила взгляд, но поняла иначе:

– А, – взвесила плитку в руке она. – Да. Настоящий. Английский шоколад. Помощь союзников. Угощайся.

– Спасибо…

«…Не надо», – хотела сказать Таня. «Да!!» – завизжал желудок. Таня взяла шоколадку.

Девушка улыбнулась:

– Ладно. Выше нос. Расколотим фрицев, парни наши вернутся – еще потанцуем! Ты приходи завтра. Только документы не забудь.

Шоколадка растаяла во рту мгновенно. Вкус какао жирно обволакивал язык, зубы, десны. А потом стал таким далеким, будто Таня не ела шоколад никогда в жизни.

Проехал, толкая впереди себя и качая конусы света, автомобиль, после чего стало еще темней. Еще вчера в этот час она чувствовала радость предвкушения: хорошая охотничья погода, самое время для первого ужина.

А сейчас… Лучше не думать.

Ночной холодок пробрался под полы – в чужом пальто было слишком просторно, шелковая подкладка холодила, от меха противно пахло чужими духами. Мандариновые огоньки в окнах казались углями гаснущего костра. Слезы полились из ее глаз без всяких усилий. Не надо было ни шмыгать носом, ни жмуриться.

– Девочка, ты чего?

С непривычки Таня отпрянула. Странно было слышать это слово применительно к себе. На лице женщины была заботливая тревога.

– Что случилось?

«Странно», – как будто со стороны подумала Таня: когда она уезжала из Ленинграда, даже мертвые люди не вызывали ни в ком ни ужаса, ни интереса. А теперь вот – сочувствуют плаксам? «Может, пальто хочет купить», – спохватилась она.

– Девочка, что с тобой?

«Заткнись, – приказала себе Таня. – Ну! Хватит скулить». Но слезы лились сами по себе – как вода в фонтане «Девушка с разбитым кувшином», который Таня до войны видела в Пушкине.

– Ох ты, боже мой… Ну иди сюда.

От стыда Таня зажмурилась. К запаху чужих духов на лице примешался запах каких-то лекарств. Таня поняла, что женщина платком промокнула ей лицо.

– Карточки потеряла, – машинально буркнула она, отвела чужую руку, чужое сочувствие.

– Ну слушай, карточки! – женщина потрепала ее по плечу. – Нашла, о чем реветь. Завтра сделаешь новые. От голода уже никто не умирает.

Презирая себя, Таня выдавила:

– Я сейчас есть хочу.

Вышло грубо. Но просить вообще трудно.

Женщина глянула на нее. Потом спохватилась, засуетилась, зашуршала. Таня почувствовала, как в руку ткнулся камень. Женщина потрепала ее по плечу:

– Иди домой. Все-таки комендантский час скоро.

Потопала своей дорогой.

Таня посмотрела – в руке у нее была хлебная горбушка.

Как только желудок опять умолк, вернулись мысли.

«Черт подери», – вспомнила Таня. Точно! Комендантский час. Раньше ее это не касалось. Военные по улицам ходили по двое или трое. Проверяли. До кошек им дела не было.

Хорошее настроение, впрочем, после еды вернулось тоже. «Ну и ладно».

Подходящий дом Таня знала. Она его давно приметила – вокруг него до сих пор стоял забор с надписью «Тихий ход». Зачем тихий ход, Таня тогда не задумывалась: у кошек ход всегда тихий. В домах за такими заборами людей обычно не было.

Военных тем более: ни по двое, ни по трое.

Лаз под забором оказался меньше, чем она запомнила. «Это я стала больше», – но унывать не стала. «Вообще, поразительно, как всё меняет еда», – благодушно отметила она. Быстро скинула пальто, комком пропихнула в дыру. Плюхнулась на живот, не обращая внимания на грязь. «Главное, чтобы пролезла голова». Голова пролезла. Извиваясь, брыкая ногами, оббивая колени, обдирая локти, Таня протиснулась следом. Платье впереди стало влажным. Ерунда. Там обсохнет. Таня подобрала, отряхнула и надела пальто. Дом стоял гигантским утюгом. Таня прислушалась. Тихо. «Людям всегда все тихо», – недовольно отметила она. Усы и брови рассказали бы ей куда больше. Эх!..

Полагаясь на ненадежные человеческие уши, прокралась к стене. Искать парадный вход не стала – люди любят двери. С людьми лучше не встречаться. Нырнула в подвальное окно. Вопреки ожиданиям, в подвале было сухо. Верно, это ей тогда и понравилось – в доме давно не жили; когда говорят «кошки привязываются к дому», совершенно забывают додумать эту мысль до конца: …и лучше, если людей в этом доме нет.

Таня на всякий случай затаила дыхание, осмотрелась. Льдинками блестело в лунном свете битое стекло. Валялись какие-то тряпки. Не двигались ни тени, ни блики. Пусто, выдохнула она. Подошла к тряпкам. Потянула, пятясь. Тряпка выпростала позади себя рукав, мелькнул обрывок воротника. Из рукава выехала, с сухим стуком выпала длинная желтоватая кость.

Таня присела над ней. Она не боялась мертвых. Живых надо бояться. А кость – что тебе сделает? Рассмотрела. Кость была от руки. Примерно такого размера, как ее собственная. На полу маленькие косточки, когда-то составлявшие ладонь и пальцы, напоминали рассыпанные фишки к настольной игре. Наверное, в этот дом когда-то попала большая бомба. Или снаряд. Интересно, это мальчик или девочка? Таня подтащила к себе кусок пальто. Хрустя по льдинкам-осколкам, поднесла к лунному прямоугольнику на полу. Не понять. Проверила карманы. Маленькая книжечка. Таня развернула. Это была метрика. Руку звали Мира Вайсблюм. «Хорошее имя», – с грустью подумала Таня. Похоже на «мир». И возраст подходящий.

Таня сняла ботинок. Разгребла им, чтобы не порезаться, битое стекло. В щебне вырыла небольшую ямку. Осторожно уложила туда большую кость, сгребла рядом маленькие. Загладила щебнем. Потом надвинула сверху осколки, получился холмик.

Что в таких случаях говорится, Таня не знала. Наверное, ничего.

Таня села в углу, подтянула колени к груди, а руки втянула из рукавов, обхватила колени. Подняла ласковый воротник. Пальто стояло вокруг нее, как палатка. Таня чувствовала тепло. И только теперь вспомнила, что не сказала той женщине на улице спасибо за хлеб.

«Большое спасибо за хлеб, – исправилась Таня. – Вам, наверное, его самой хотелось. Наверное, с работы топали. Голодная и злая как собака… Я бы, конечно, без него не откинула копыта, но голодной намного труднее сообразить, что делать».

«Спасибо тебе тоже», – привычно поблагодарила она и город. За приют. «И вообще». Теперь всякий раз, когда она думала о городе, чувствовала, что они заодно. Он больше не хотел ее убить, не радовался ее горю. Они все теперь старались выжить.

Под веками у Тани стало наливаться тяжестью.

«Спасибо, Мира», – подумала она напоследок. Уже засыпая. Да, им всем в какой-то момент стало лень по тревоге спускаться в бомбоубежище – оставались в кроватях. Среди ночи не набегаешься – всё равно выбор у всех одинаковый: либо помрешь, либо пронесет. Но Мира все-таки спустилась вниз и захватила с собой метрику. «Спасибо, – повторила Таня, – спасибо, Мира».

Теперь это буду я.

* * *

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, – монотонно читал Бобка в книжке. Книжка стояла стоймя на столе. Лампа уютно держала стол в круге света. Бобка мотал ногами в такт:

– То как зверь она завоет, то заплачет, как дитя.

Сара сидела на углу кровати. Смотрела на Бобку. В другом углу сидела кукла. Большой новый целлулоидный пупс. Таращил пластмассовые глаза. Сара старалась до него не дотрагиваться.

Бобка вставил палец между страниц, закрыл книжку. Закатил глаза к потолку:

– Буря мглою небо крутит.

Подглядел, исправился:

– …кроет.

Опять возвел глаза, точно на потолке была написана подсказка:

– Вихри снежные шутя. Черт.

Посмотрел в книжку.

– Так и знал. Сами пишут непонятно, а ты мучайся.

Выучить стихотворение Пушкина задали сегодня. Завтра – будут спрашивать. «Всех. Каждого. По алфавиту», – пригрозила учительница.

Бобка опять принялся читать в книжке, колотя носком по ножке стола. Точно вколачивал стихи себе в голову:

– Буря – мглою! Небо – кроет! Вихри снеж! Ные шутя!

Через несколько мгновений уже весело пел, поглядывая на строчки. Смотрела на него Сара. Таращилась кукла.

– Буря мгло! Ю не! Бо кроет! – радостно орал он.

А потом вдруг понял, что делать это ему уже не надо.

Бобка захлопнул книжку. Больше не надо! Он швырнул книжку о стену.

Она ударилась, плоско упала на кровать, не просыпав ни буковки.

И Бобка захохотал.

Дядя Яша стоял в темном коридоре, слушал, как поет Бобка. Потом залп хохота. Закрыл глаза. «Вот и получили свидетельство о смерти. Документ с печатью». Один поет и ржет. Другой – шляется неизвестно где. Вот и всё, чего он этим добился? А что дальше? Дальше – только хуже. Когда они все утратили эту естественную связь, когда горе – это слезы, а любовь – это доброта? Все четверо. Исковерканные, изломанные, каждый на свой лад.

«Я не справляюсь. Я думал, что я – лучше, – терзал себя дядя Яша. – Я не смог».

Дядя Яша снял трубку. Расправил в пальцах бумажку, полученную в справочной. Набрал номер.

Долго не отвечали.

Потом в трубке стукнуло, рявкнуло:

– Детприёмник!

И было в этом голосе, в самом слове, куцем, уродливом – сразу всё: серые казенные одеяла, серые миски, клацающие ложки, клацающие пасти, серая форма, серенькие слепые души. У дяди Яши приподнялись на голове волосы.

– Говорите! – стукнуло, как дубинкой.

Дядя Яша повесил трубку.

Он прислонился лбом к стене. За стеной была уже другая квартира и оттуда слышалось отдаленное: «Я са-а-а-а-ам… Не-е-е-ет… Я саа-а-а-ам…».

Дядя Яша закрыл глаза.

– Яша. Яша, – шепнуло из темноты. – Ты только это… Не пугайся.

Дядя Яша испуганно открыл глаза.

Глава 7

– Иван Валентинович, – позвал Шурка. Со стены над диваном глядели женщины с пушистыми волосами и мужчины в лакированных усиках – фотографии были приклеены веером. В середине его был засохший венок из голых веток, обвитых лентой. На изгибах можно было прочесть золотое «к …летию ….ской… деятель…». Венок когда-то был лавровый. Листки его Иван Валентинович оборвал во время блокады: с ними суп из клейстера получался вкуснее.

– Я вас? – крутанулся Иван Валентинович со своей обычной присказкой. Мол, слушаю. В одной руке конец полотенца. Другим концом Иван Валентинович держал кофейник. Что заваривал он на самом деле, неизвестно: обычные ленинградцы кофе давно уже не видели. Но привычка пить кофе у Ивана Валентиновича была сильнее обстоятельств.

– Присаживайся, будь любезен.

– Нет-нет, я на минутку. Поздно уже.

На столе лежали стопкой книги в мягких скромных обложках. Шурка машинально протянул руку. Приподнял. Городские виды, черным по белому, совершенно безлюдные. Лебедем скользнула фамилия: Остроумова. Шурка опустил обложку.

– Уф, редкие альбомы, – смущенно признался Иван Валентинович, как будто проиграл деньги в орлянку. – Шел купить хлеба. Не смог пройти мимо букиниста. Так что к кофе, извини, сегодня ничего. Кроме духовной пищи.

Наклонил кофейник, полилась коричневая струя. Она не пахла кофе. Иван Валентинович работал в оперетте. Всю блокаду. Ходил на работу, но его не убило снарядом. Он не умер в очереди за хлебом. За время блокады у него сама собой рассосалась опухоль за ухом, которая, предупреждал еще до войны врач-онколог Нестеров, убьет его в течение полугода. Сам Нестеров этому не удивился – умер в блокаду. «Судьба», – разводил руками Иван Валентинович.

В комнате у него висел костюм пингвина: фрак, пояснял Иван Валентинович. И еще: «Джентльмена, Шурка, – наставлял, – ничего не может удивить». Поэтому Шурка спросил прямо:

– Вы как понимаете, что такое судьба?

Сосед задумался на несколько мгновений, склонил голову, плотно обтянутую кожей. «Совсем как у Матвея Ивановича», – вдруг подумал Шурка. Иван Валентинович разомкнул узкие губы:

– Парка.

Еще призадумался. Уточнил:

– Которая прядет свою нить. Ничего не поделаешь.

«Я, наверное, не джентльмен», – признал Шурка. Он удивился. Вернее, был разочарован. Как Майор и предупреждал: от бессилия вводят тетку с ниткой.

Неужели не наврал и про остальное?

«Сейчас спросит: а что? Тебе зачем?», – опасался Шурка и, бросив «Спасибо, до свидания», двинулся поскорее к двери. Но Иван Валентинович был джентльменом. Замурлыкал только «Сильва, люблю тебя… Ты жизнь моя, мечта моя», махнул на прощание рукой, сел за стол, взял чашку за ушко, придвинул к себе альбомы.

«Оперетта», – снисходительно хмыкнул Шурка.

В коридоре он недолго выбирал следующую дверь.

– Дома! – крикнула на стук Людочка.

Шурка открыл дверь – и увидел самого себя. Зеркало у Людочки стояло прямо напротив входа. Оно состояло из трех частей: одна показывала левый профиль Людочки, другая правый, а средняя – Шурку. Ну и саму Людочку анфас. Та проворно выбирала из волос бумажные трубочки. Вынет – а на ее месте упругий завиток.

– Ну, говори быстро! А то я в гости иду.

Людочка оттопырила нижнюю губу, дунула, локон надо лбом взлетел и снова упал. Перед Людочкой стояли какие-то коробочки, бутылочки, флакончики, шкатулка. Шурка много чего знал про Людочку. В шкатулке были две медали и орден в виде красной звезды. Знал даже модель самолета, в котором Людочку во время ночного вылета сбили немцы: У-2.

Самолет был фанерный, он развалился, куски сгорели на лету.

А Людочка не умерла.

«Не судьба!» – любила приговаривать.

Людочка придвинула граненый флакон, наклонилась к нему, сдавила рукой резиновую грушу. На всю комнату запахло одеколоном. Принялась рукой поправлять локончики. Слева, справа. Слева, справа.

Другой руки у Людочки не было. Шелковый рукавчик был заполнен только наполовину.

Сперва Шурка бросался: «Я помогу!» Но Людочка в ответ глядела злобно. Только потом Шурка понял, как надо. И дружба наладилась.

Душистая пыль долетела до него. Почему-то продрал озноб. Сообразил: от официантки пахло так же. Когда обедал с Майором.

– Вкусно пахнет, – заметил он. – Это «Красная Москва»?

Людочка засмеялась. Подмигнула в зеркало. Оно показывало тощую шею, руки-грабли соседа. «Какие они страшненькие в этом возрасте, – подумала Людочка. – Ну вырастет еще. Будет нравиться девчонкам». И с грустью: «А мои-то парни – где? А я встречу еще! Вот всем назло!»

– Иди-ка сюда, раз зашел. Очень кстати.

Шурка приблизился к алтарю Людочкиной красоты. Флакончик целиком утонул в ее ладони. Людочка несколько раз его встряхнула. Поставила. Флакончик был наполовину заполнен алым лаком.

– Накрась-ка.

– Я? – отшатнулся Шурка. Он почувствовал, что уши у него стали ровно такого же цвета, как этот лак.

– Нет, Пушкин, – не совсем шутливым тоном перебила Людочка. «Противно же вот так просить каждый раз», – понял Шурка. Поспешно скрутил флакончику блестящую головку, выпустил пронзительный запах. Людочка распластала пятерню на столике.

Шурка ухватил кисточку. Остро пах лак. Оба глядели во все глаза. Оба затаили дыхание. Людочка прислушивалась внутри себя к сложной смеси тоски, волнения и – все-таки – радости: «Каждый ноготь – как вишня», – залюбовалась она. «Не испортить бы», – думал Шурка, водя мягкой кисточкой.

…Так старался, что совсем забыл спросить: что такое судьба, на ее взгляд?

– Яша, прости ради бога… Ты только не пугайся.

Тетя Даша нашарила выключатель.

– Ну говорите уже. А то я поседеть успел от испуга, – попробовал улыбнуться дядя Яша. Вышло кисло. Предположил: – Опять мои?

От тусклой лампочки в глазах у соседки отражались две желтые искры.

– Ты уж меня сто раз извини… Вот. Мне и фартука не то чтобы жалко. Просто я ж… Я же ему ничего такого не сделала.

Тетя Даша распялила на пальцах какие-то лоскуты:

– Бобка ваш его как-то… некоторым образом… я даже не знаю, как сказать…

– Что это?

– …порезал мой фартук.

– Откуда вы знаете, что это именно Бобка? – все-таки ухватился дядя Яша за соломинку. Понял. Отбросил. – Как – порезал?

Фартук в этих обрезках было не узнать. Дяде Яше стало жутко. Он вспомнил Бобкину странную улыбочку там, в конторе. У всех горе, тревога, тоска. А у Бобки – улыбочка. Вспомнил «бурю мглою», залп хохота.

– Ножницами. Видимо. Сказал, что одолжил – и вот… Может, он на меня за что-то обиделся? Вот и нашкодил. А за что? Я же ему не сделала ничего. Может, я его обидела, а сама не заметила?

Дядя Яша обмер: «А потом он обидится больше, и что? Ткнет ножницами саму Дашу?» – в желудке застыл ледяной ком.

Дядя Яша взял из ее рук тряпки:

– Не знаю, как и просить прощения, Даша. Вы позвольте… Я придумаю… Возмещу. Конечно. Возмещу.

– Да вы его не ругайте сильно. Я ж не обиделась. Мне просто фартук жалко. Не жалко. Просто у меня другого-то нет. А так я не обиделась. Знать бы только, за что он на меня обиду затаил. А то мало ли чего… Я с полным сочувствием… Без матери ребенок. Я ж понимаю тоже. Не надо мне возмещать, я ж так…

– Я возмещу. Я выясню.

Дядя Яша полетел по коридору. «Ножницы, нож. Ножницы, нож», – вертелось в голове каруселью. «А что завтра? Топор? Обрез?» Столкнулся с Шуркой.

– Где ты шлялся? – прошипел. Но не до этого.

Влетел в комнату.

– Бобка!

Заглянул за ширму. За шторы.

– Бобка, а ну вылезай сейчас же! Знаешь, что виноват!

– А что он сделал? – не понял Шурка. Сара безмолвно сидела на кровати. На другом краю – лупоглазый пупс. Дядя Яша рыскал и кружил по комнате:

– Умей отвечать за свои поступки!

Распахнул дверцы шкафа. Качнулись вешалки, махнули рукава. Шурка заглянул под кровать, под диван. И там нет.

– Бобка, ладно, кончай, – стал уговаривать Шурка. – Ну порезал, ну что теперь.

Дядя Яша бросил на него уничижительный взгляд, беспомощно и сердито закричал:

– Бобка!!! Вылезай, я сказал!

Но оба знали: больше в комнате спрятаться негде.

– Я не буду ругать! Я просто хочу услышать, зачем ты это сделал!

Значит, выскочил из комнаты.

Боль в культе начала пульсировать. Хотелось все прекратить разом.

– Сара. Где Бобка?

Тот же неморгающий взгляд. Конечно, она не скажет. Даже если знает. Сквозь пульсирующий огонь дядя Яша вспомнил: задавать вопросы так, чтобы можно было либо кивнуть, либо мотнуть головой. Либо да, либо нет.

– Бобка вышел в коридор?

Сара даже не моргнула.

– Бобка вышел?

Тот же застывший взгляд.

«Как будто я чудовище какое-то. Беспомощное жалкое чудовище», – разозлился дядя Яша. И в этот раз не только на себя. «Как же надоело…» Он понимал, что делает не так, но не мог иначе… Лишь бы перестало – сразу вот всё.

Он услышал, что кричит:

– Ты – видела? Куда вышел! Бобка?!

Шурка дернул его за плечо:

– Она немая. А не глухая.

Дядя Яша зло отмахнулся. Бросил о пол изрезанной тряпкой. Похромал в коридор, крича:

– Бобка! Бо-о-о-обка!!!

Шурка сел на кровать. Рядом с Сарой. Та чуть подвинулась. В комнате было очень тихо. Тишина даже чуть-чуть поскрипывала. Как будто комнату, от пола до потолка в подпалинах, заполнили ватой.

– Симпатичный пупс, – сказал Шурка.

Та опустила голову.

– Слушай, Сара. Я…

«Мы могли бы с ней и подобрее», – со стыдом спохватился он.

– Ты не думай, что мы тебя не полюбили. Ты хорошая. Даже лучше. Мы просто какие-то сами пока не такие. У нас ведь была Таня, и это как-то еще слишком… Ну как-то так всё, – свернул он. – Понимаешь?

Глаза изучали его.

«Разве она поймет? Разве это – можно понять, когда не пережил сам?»

Шурка вспомнил трамвай. Корку инея вместо окон. И такую же тишину. Нет, не совсем такую. Сейчас что-то мягко постукивало.

…Тук …тук …тук.

Как ночная бабочка об абажур.

…Тук …тук …тук.

– Бобка ушел, Сара?

Кивок.

– Ты видела куда? Сара?

…Тук …тук. Тук! Сара смотрела в окно, полное непроницаемых ночных чернил.

…Тук …тук …тук.

Звук доносился от окна. Как будто кто-то постукивал пальцем по стеклу. «Мы же на шестом этаже», – галопом промчалась мысль. Шурка обернулся.

Разумеется, никто не стучался к ним в окно пальцем. Все-таки шестой, в самом деле, этаж старинного ленинградского дома с высокими потолками.

Кукла Сары стучала о стекло своей мягкой головой.

Сердце у Шурки ухнуло, взлетело вверх, в самое горло. «Ее выбросил. Дядя Яша. Тогда. На проспекте». Крошечное тельце упало в мусорный ящик. Он сам видел… Тук. Тук. Тук.

Кукла остановилась. Прижала лицо к стеклу. Посмотрела на обоих угольными глазами. Мол, ну? Шуркины мысли прянули во все стороны. Сара соскользнула с кровати, метнулась к окну.

– Стой! – закричал Шурка.

Но Сара уже повернула щеколду, сырой ветерок ворвался в распахнутую створку.

Глава 8

– Так, – обвел глазами комнату, дернул себя за ус участковый милиционер Пархоменко. – Значит, мальчик. Семь полных лет. Глаза серые. Волосы русые. Без особых примет. Теперь давайте по порядку.

– Какой тут порядок! – возмутился дядя Яша.

– Рассказывайте.

– Я все рассказал.

Дверь была распахнута. Соседи встревоженно заглядывали. Ничего не говорили. Но и не расходились, объединенные сочувствием. Каждый хотел помочь, но не знал как.

– Теперь вы мне расскажите, где он!

– Скорее всего, мальчишка выскочил из квартиры.

– Да не мог он выскочить. Не мог! Я же в коридоре стоял.

Дядя Яша, как все обычные граждане, верил, что милиционерам понятно такое, что не понятно остальным. Старался помочь. Припомнить детали. Было ли что-нибудь странное? Необычное?

– Что такое? – заметил паузу Пархоменко.

– Я говорил по телефону.

– Вот! – победно поднялись усы. – А он у вас за спиной проскочил. И – прыск!

– Куда?

Пархоменко расправил плечи: дело стало ясным. Вынул блокнот, карандаш.

– К другу. Кто его дружки? – карандаш завис в воздухе.

– Не в этом дело, – нахмурился дядя Яша.

– Девяносто девять процентов сбегает из дома и отсиживается у друзей. Пока мамаша с папашей бегают ногами по потолку и зовут милицию.

– Он не мог.

– Все мамаши и папаши так обычно думают. А потом выясняется, что очень даже и мог. Если не у друзей, то в подвал или на чердак. Но это мы все обыщем. Найдем.

Пархоменко молодцевато поднялся.

– Может, он из-за фартука моего в бега пустился? – тревожно подала голос тетя Даша. – Да его ведь и не драли, прости господи, никогда. Пальцем ни разу не тронули. Чего ж он так?

– Какого фартука? – обернулся Пархоменко.

– Фартук соседке разрезал, – хмуро пояснил дядя Яша. Кивнул подбородком на пол.

– Конфликт с соседями? – приподнял усы Пархоменко.

– Нет-нет! – завопили тетя Даша и дядя Яша, умолкли тоже одновременно. И заговорили – опять разом:

– Ничего я не обиделась, – тетя Даша.

– Я фартук возмещу, – дядя Яша.

– Так! – махнул чистой страницей в блокноте милиционер Пархоменко. – Теперь по порядку.

Пока тетя Даша и дядя Яша излагали милиционеру, кто не обиделся и что возместит, пока тот посасывал карандаш и записывал ничтожные подробности, Шурка подошел, поднял тряпку. Развернул в протянутых руках.

Как верно говорят, что за деревьями не видишь леса, так можно сказать, в данном случае сквозь дырки дядя Яша не видел ничего, кроме собственных рук.

Зато видел Шурка.

Испорченный фартук был похож на карту неведомого мира.

Дыры были похожи на континенты. И все они были парными. Две большие дыры в форме груши. И маленькие дырки – тоже две. Две дырки-сосиски подлиннее. Две такие же, но покороче.

Бобка не разрезал фартук.

Бобка из него – вырезал.

Два маленьких кружочка были ушами.

Сердце у Шурки билось в полной тишине, раскачивая комнату, стул с милиционером, дверной проем, растрепанную тетю Дашу.

Никто не обращал на Шурку внимания.

Шурка отошел в угол. На потолке чернело пятно – в блокаду стояла железная печка. Плинтус был отодран. Очевидно, и его тоже скормили печке. Осталась щель. Шуркин палец нырнул в нее без труда. Слепо ощупал. Уперся в стену.

Глаза в тайнике больше не было.

…А из двух стручков получился, стало быть, куцый хвостик.

– Где этот фартук? – зычно воззвал милиционер Пархоменко. – Это теперь вещественное доказательство.

– Чего – доказательство? – не понял дядя Яша.

– Улика! – поднял палец Пархоменко.

Шурка поспешно скомкал. Никто не должен увидеть ничего, кроме дырок. Подал.

Милиционер взял. Покачал головой. Положил на стол. Встал, одернул куртку. Надел фуражку.

– Где ключ от чердака?

Соседи засуетились.

– Я белье вешала, – вспомнила тетя Дуся.

«Все просто!» – сказал в голове у Шурки голос. Бобка сшил нового мишку.

Ни на чердаке, ни в подвале Бобку не нашли.

Пархоменко снял черную трубку в коридоре. Снял фуражку. Торжественно-гробовым голосом объявил:

– Вызываю угрозыск.

И в трубку: «С уголовным розыском соедините». Соседи слушали разговор, замерев. Уголовный! Розыск! Куда уж серьезнее. Трудно было поверить, что такой сыр-бор из-за одного Бобки.

Сыщики, настоящие сыщики, приехали через двадцать минут.

– Капитан милиции Зайцев, – представился их главный. Дядя Яша не глядя пожал руку.

Собака зевнула, так что уши сошлись позади, вывалила язык.

– Работаем, – коротко бросил вожатый. Собака деловито села. Макнула нос в Бобкину шапку.

– Без шапки мальчик ушел, – тихо заметил агент Зайцев. Все тотчас нашли это странным. Одновременно обернулись на вешалку. Точно: Бобкина куртка тоже висела, и Бобкин шарф.

– На дворе не лето, – сказал капитан Зайцев, глядя на дядю Яшу.

На лице участкового Пархоменко проступили смущение и досада: сам проворонил такой факт, вот сел в лужу – на глазах у всего, можно сказать, угрозыска, на глазах у всему Ленинграду известного агента Зайцева.

– Чего-нибудь из одежды мальчика на месте нет? Осмотритесь, не спешите.

Вещей в комнате было немного.

– Ботинок нет, – кашлянул дядя Яша.

Собака царапнула лапой по двери, махнула хвостом. Перед ней раскрыли дверь, она тут же натянула поводок.

– Всем оставаться на местах, – приказал в комнату капитан Зайцев. – Нефедов, составь здесь компанию.

Невысокий мужчина остался стоять в дверях. «Нас сторожит», – с неприязнью понял Шурка. Из коридора донесся то ли лай, то ли взвизг.

«А вдруг пес найдет, – думал Шурка. – Кто их знает».

– А вдруг не найдет? – положила руку слева на грудь тетя Даша.

– Это же знаменитый Туз Треф, – сказал Иван Валентинович. – Пес-то. Я в газете читал. Товарищ, – обратился он к часовому в дверях, – это же сам Туз Треф?

Агент замялся.

– Тот Туз Треф погиб. Это другой Туз Треф.

Соседи переглянулись. Невысокий агент разъяснил. Собак сыскной бригады звали, как английских королей или русских царей: династически. Туз Треф Первый, Туз Треф Второй, Туз Треф Третий. Он это рассказывал, но Шурка заметил: глазами тот обыскал и комнату, и каждого в ней – дядю Яшу, Ивана Валентиновича, тетю Дусю, тетю Дашу, Людочку, Пархоменко, Шурку, Сару. Глаза были на вид мутноватые, сонные. На самом деле – притворяющиеся, цепкие. Всё они подмечали.

«А если Бобку найдут?» – Шурка сам не знал, хочет он этого или нет.

Было тихо так, что он услышал, как в комнате у Людочки захрипели, потом стали бить часы. Раз, другой, третий, Шурка сбился со счета… Может, собака вообще увела агентов из квартиры, из дома…

– Комната…

Все подскочили от неожиданности. Обернулись на дверь. «И чего это он подкрадывается, – с неприязнью подумал Шурка. – Как будто мы преступники». Товарищ Зайцев невозмутимо продолжал:

– …напротив уборной – чья?

Тетя Дуся подняла руку, как ученица в классе.

– Не могли бы вы нам помочь?

Шурка заметил, что тетя Даша выдохнула с облегчением: видимо, опасалась, что изрезанным фартуком все не закончилось и товарищ Зайцев нашел именно в ее комнате еще что-нибудь, еще более подозрительное. Людочка, успевшая подкраситься перед приездом сыщиков, промокнула заплаканные глаза пальцем, осторожно, чтобы не размазать тушь.

– Сейчас, сейчас, – засуетилась, поднялась, поспешила в коридор тетя Дуся.

Видимо, в ее комнате что-то нашли. Что? Даже если и нашли, вряд ли поняли, что именно. Истинный смысл находки мог понять только Шурка. Все нужно было увидеть самому. Шурка чуть выждал. Поднялся.

– Можно? – двинул плечом.

Агент с сонными наблюдательными глазами, стоявший в дверях, не споря посторонился.

Главное, не привлекать к себе внимания сыщиков. «Если спросит куда, скажу – иду в уборную. Или воды попить на кухне». Но агент не спросил. Даже голову не повернул.

Шурка медленно пошел по коридору. Дверь в комнату тети Дуси была нараспашку. Шурка одним взглядом вобрал комнату. Сыщика Зайцева, тетю Дусю, вожатого собаки, Туза Треф. Пес, единственный из всех, сидел: хвост, как полено. Все четверо, задрав головы, смотрели на стену.

Туз Треф выглядел озадаченным. «Не мог же мальчишка просто улететь с того самого места?» – как будто хотел, но не мог сказать пес.

На стене была картина.

У Шурки застучало сердце. Быстро, как будто стук могли услышать сыщики, Шурка свернул в уборную, закрыл дверь. «Всё ясно». Задвинул щеколду. С непонятной самому осторожностью поднял крышку унитаза. «Картина». Подождал правдоподобно. Опустил крышку унитаза. Толкнул вниз рычаг: с ревом рванула вниз вода, рев сошел в журчание, оно смолкло. Шурка вымыл под краном руки. Вытер влажноватым полотенцем. Дотер об штаны.

Уверенно, как человек с чистой совестью, дернул щеколду. Распахнул дверь.

Перед ним стоял товарищ Зайцев.

Глаза у него были очень светлые. Чистые, прозрачные, нараспашку. Они выражали кристальную честность. «Вот небось умеет врать», – с неприязнью подумал Шурка. Зрачки казались шляпками гвоздей.

– Ну давай, – дружелюбно пригласил товарищ Зайцев. На миг Шурка понадеялся, что агенту просто приспичило в туалет. Увы. – Выкладывай.

За его спиной Шурка увидел того, с сонными глазами. Он тоже теперь стоял в комнате тети Дуси и, заложив руки за спину, будто дело было в Эрмитаже, разглядывал картину. Наклонился к раме.

«Через которую перелез и ушел Бобка».

Вожатый выводил собаку.

– Я ничего об этом не знаю, – сказал Шурка.

– Да ну? – нарочно плохо изобразил удивление сыщик.

Шурка почти чувствовал рентгеновский луч, в котором держал его агент Зайцев. Но отводить глаза от черных зрачков-гвоздиков было нельзя: дуэль. Сыщик имел дело с разными людьми, умел читать малейшие оттенки чувств. Но, к счастью, не мысли. А даже если бы и мысли? «Конечно, знаю, – думал Шурка, глядя в прозрачные глаза сыщика. – Дело в том, товарищ капитан милиции Зайцев, что мой брат ушел в картину. Вместе с игрушечным мишкой. Мишка знает дорогу в страну Младенческих снов. Попросту говоря, где неживые. Но и не обязательно мертвые. Там есть лес. Есть река. Город похож на Ленинград. Там ходит трамвай, например. Возможно, Таня там. В смысле, не в трамвае. А в той стране. Таня – это наша сестра. Только она умерла. Но не обязательно. Что это вы на ножках качаетесь, товарищ капитан милиции? Думаете, вру?»

– Простите. Какой сегодня день? – спросил Шурка.

– Четверг, – удивился вопросу сыщик. – А что?

– Так.

Зайцев прищурился, точно гася рентгеновский луч. Отвел свои неприятные глаза. Крикнул в комнату тети Дуси:

– Ладно, Нефедов. Пошли. По этажам с соседями побеседуем.

И Шурке:

– Найдется братец твой.

Шаги сыщиков застучали по лестнице вниз.

«Если только его еще можно догнать», – подумал им вслед Шурка.

Сел под вешалку, расплющив галоши.

«Сначала надо рассмотреть эту картину как следует. Город на ней. Лес или вообще какие-нибудь груши».

Послушал звуки квартиры. В этот вечерний час все собрались на кухне: обсуждали пережитое. Успокаивали дядю Яшу. Равномерно стучал нож, шипели примусы, позвякивала посуда, шуршали шаги, переплетались голоса, булькала вода, бормотало радио. Точно все на кухне? – прислушался Шурка. «Накапайте Яше валерьянки», – Иван Валентинович. Возразил что-то дядя Яша. И тут же звонкое Людочки: «Раз… два… три… восемь…» «Вы половник мой не видели?» – вопрошала тетя Дуся. Шурка встал. Пошел на цыпочках. Мимо тазов, висевших на стене в ряд, как боевые щиты на воротах средневекового города. Мимо велосипеда, поднятого на крюки теперь уже до самой весны.

У двери тети Дуси остановился.

Тихо положил ладонь на ручку. Мягко надавил. Бесшумно проскользнул, обернулся в комнату. И замер.

Он не верил своим глазам. Даже подошел к стене поближе.

На розовых выцветших обоях можно было разглядеть бордовый квадрат – здесь узор не выцвел, был темнее. Торчал ненужный гвоздик. «А вы мой половник не видели? Куда подевался? Не пойму… Уж обыскалась» – все летал по квартире голос тети Дуси. Стукался о стены коридора. Выкатился из кухни, потом затих в уборной.

Не может быть.

Шурка кинулся к двери. Прислушался. Приоткрыл щель, убедился. Выскочил, тяжело дыша, как будто взбежал на шестой этаж.

Этого не может быть.

Она же только что была здесь.

Картина. Та самая, у которой сел и завыл Туз Треф. Та самая, раму которой так пристально изучал сыщик, прямо носом по ней водил, будто надеялся унюхать то, что не смогла собака. Какой-нибудь час назад!

Картины больше не было.

– Фух, – тетя Дуся выкатилась из уборной. Заметила его. – Слушай, Шурка, а ты мой половник не видел?

– Нет.

– Никто не видел! Вот зараза. Прямо как сквозь землю провалился, проклятый. У меня щи дошли. Мне щи мешать, а половника – нет. Прямо везде уже посмотрела. И в логичных местах. И в нелогичных. Прямо будто его агенты тоже уволокли.

– Агентам-то половник зачем?

– А кто их разберет. Картину же с собой утащили.

– Какую? – машинально пробормотал Шурка.

– Ну, что у меня висела.

– Ее забрали милиционеры? Зачем?!

Та пожала мощными плечами.

– Отпечаток, сказали. След. Ну, пусть ищут, раз след. Сыщики-пинкертоны. Им видней… Ах, да вот же он! – завопила вдруг.

Половник за ушко висел на руле велосипеда, пришпиленного к стене коридора, как гигантское железное насекомое.

– Точно! – ликовала тетя Дуся. – Я ж варить как раз начала. Ну а тут все: Бобки нет! Я и рванула с кухни. Все мечутся, ну и я заметалась. А его, значит, сюда сама, видать, и повесила.

Она неправильно истолковала его сведенные брови.

– Выше нос, Шурка! Рано хмуриться. Видал? Угрозыск подключили. Сам Зайцев прикатил. С собаками рыщут. Вот-вот Бобку найдут, – назидательно воздела половник. И пошла обратно на кухню, трубя: «Нашла! Угадайте где!»

Но «вот-вот» Бобку не нашли.

Квартира спала.

Шурка перевернулся на другой бок. Мысли посыпались, как колючие стеклышки в калейдоскопе. Сложились в новый узор: «А что если это – сегодня?»

Полночь – такое заковыристое время. В зависимости от того, с какой стороны на нее смотреть, получаются два разных дня. Вернее, ночи. Ночи пятницы. Только Майор с его гнусным чувством юмора мог назначить встречу «в пятницу» и «в полночь» одновременно. «То есть?» – только сейчас понял подвох Шурка.

В половине двенадцатого – еще ночь четверга. В одну минуту первого – уже ночь пятницы. Но между «еще» и «уже» – огромная разница. Завтра и сегодня.

Шурка не выдержал, откинул одеяло.

Встал босыми ступнями на холодный пол. В тишине ступни отдирались от пола со звуком пластыря. Всхрапнул в темноте дядя Яша. Шурка натянул носки, чтобы ступать тихо.

Шмыгнул к столу. Нащупал часы. Циферблат светился зеленоватым. «Почти одиннадцать».

«Сегодня», – решился Шурка.

Потому что если это не сегодня, то еще можно прийти завтра. А вот завтра ошибку будет уже не исправить.

Застегнул брюки. Проскользнул в свитер. Бесшумно ступая в носках, нащупал ботинки. Кепку сунул в зубы. Звякнула вешалка. Опять всхрапнул дядя Яша. Но валериановый сон опять засосал его. Шурка прижал к груди куртку. Оденется в коридоре.

Выскользнул. Сердце билось ровно. Только его и было слышно. Его – и легкие раскаты разноголосого храпа за дверями соседей. Казалось, кто-то вдали скатывает с крыши картофелины: то маленькие, то большие, то средние. Тр-р-р-р-р. Др-р-р-р-р. Гр-р-р-р-р. Тр-р-р-р. Др-р-р-р. Гр-р-р-р-р. «Разворот с крыла …Огонь! Стреляй! Он на хвосте. Катя! Огонь! Катя?» – тревожно вскрикивала Людочка, всё летела. Шурка прошел мимо ее двери не останавливаясь. Квартира спала. От оконца в дальнем конце коридора лежал на полу прямоугольник лунного света. Тазы, велосипед были намечены бликами.

«Здорово было бы сейчас впечататься в таз. Или велик». Та-ра-рам! Всем подъем.

Но не впечатался, даже не задел.

С зубовным скрежетом повернулся замок. Шурка подождал. Рот наполнялся слюной, ботинок грозил выскользнуть. Сжал челюсти, сжал пальцы. Послушал еще. Картофелины катились равномерно. Через правильные промежутки. Сон соседей был глубок.

Шурка выскользнул на площадку. Осторожно бухнул ботинки. Вынул изо рта кепку. Сглотнул наконец. Сунул руки в рукава, завязал шнурки.

Во мраке ступеньки напоминали клавиши: черные и серые. На улице было светлее от луны. Шурка глянул вверх. Горело окно там и еще поодаль. В каждом доме есть хотя бы один человек, который не спит. Шурка понадеялся, что этот человек не таращится сейчас вниз. А впрочем, что он там сверху разглядит? Кепку.

В проеме арки видна была Садовая.

Полчаса – самое большое, и он – у Зимней канавки. Успеет еще и полюбоваться на Неву, и поскучать, и замерзнуть.

Шурка пошел из арки.

И прыгнул обратно в ее темноту.

Печатая шаг, прошли трое в шинелях. Так близко, что Шурка слышал, как скрипят их кожаные ремни, портупеи. Чувствовал запах сапог. Успел заметить на поясе у командира носатую морду кобуры. Торчавшие вверх блики винтовок. Они спешили, они его не заметили. Их интересовали другие шаги – удаляющиеся. «Стоять», – рявкнуло в темноту. Шурка знал, что не ему, но влип в стену.

«Ваши документы», – услышал. Остановленный что-то пробормотал. «После десяти находиться на улицах запрещено, – последовал чеканный ответ. – Пройдемте с нами».

«Елки-палки, – выругался про себя Шурка. – Как я не подумал!..» Комендантский час. Патрули ходили повсюду.

Расстояние от арки на Садовой до Зимней канавки вмиг раскинулось. Стало коварным и непреодолимым, как антарктическая пустыня.

Значит, остается только тот, второй путь.

Шурка скачками взбежал обратно по лестнице. Сердце быстро билось. Еще можно успеть.

…Если только она тоже умеет…

Вернулся в квартиру.

…Вдруг она просто странная, и больше ничего…

Призраком пронесся по коридору. На пороге комнаты подождал. Глаза привыкли к зашторенной темноте. Различили черную стену ширмы. Ступая на пальцы, Шурка зашел за нее. Замер.

…Умеет или нет, проверять некогда…

Прислушался. Сара дышала ровно. Шурка зашел за угол. Здесь от окна лежал прямоугольником лунный свет. Сомкнутые веки Сары были скованы ресницами. Одеяло натянуто до самого подбородка.

…Только надеяться…

Сердце его ухнуло: куклы было не видно.

Шурка неслышно приподнял край одеяла, заглянул. Руки Сары были сложены и прижаты к груди.

Вот она: узелок головы торчал из кулака.

Шурка протянул руку. Обхватил узелок пальцами. Задержал дыхание перед тем, как потянуть куклу на себя.

Сара распахнула глаза. От неожиданности Шурка отпрянул. Сара приложила палец к его губам: тс-с-с-с. Откинула одеяло. Она была полностью одета.

«Она что, знала?» – неприятно удивился Шурка.

Сара наклонила кудри, бесшумно выдвинула из-под кровати ботинки. Посадила в один куклу, оба прижала к груди. Показала подбородком на дверь: пошли.

В коридоре Сара просунула ступни в ботинки. Присела на колено, завязала шнурки. Выпрямилась. Глаза ее глядели вопросительно. Шурка выдохнул:

– Некогда объяснять.

Сара протянула куклу.

– Спасибо.

Шурка взял куклу.

– Но ты, – велел шепотом, – остаешься дома.

Оба пошли по коридору. Бесшумно. «Как воры… А мы воры и есть. В смысле я».

У дверей в комнату Ивана Валентиновича остановился.

– Ты за мной не идешь. Стой здесь, – приказал. Сара, не споря, отступила в темноту. За дверью как будто пытались завести мопед: гр-р-р-р, гр-р-р-р. Даже джентльмены храпят.

Шурка тихо толкнул дверь. Храп колебался в воздухе, как звуковая завеса. В лунном свете блестели на столике флакончики. Темным холмом лежал спящий. Чернели веером окошки фотографий над его кроватью. Лысый венок казался скелетом какого-то круглого животного.

Шурка подошел к столу. Различил мутные буквы. Он тихо поднимал обложки, пока не разобрал: ПЕТЕРБУРГ.

«Простите меня, Иван Валентинович», – подумал. Потянул за корешок.

– Гр-хм!

Шурка замер. Сердце ударило четыре раза. А потом снова начали заводить мопед: гр-р-р-р, гр-р-р-р. Сжимая альбом обеими руками, Шурка вылетел, как сквозняк. Притворил дверь.

Сара уставилась на книгу, которую он прижимал к груди. Потом в его лицо. Во взгляде замешательство.

Шурку объял ужас: «Сара не знает». Нет, в сто раз хуже: «Ее кукла этого не умеет». Сглотнул. «Все равно. Попробую. Хуже не будет. Хуже – некуда». Зашипел:

– Дальше я сам.

Но Сара двинулась за ним к входной двери. Повернул замок. Дохнуло холодом. Шурка обернулся в проеме. Она отпрянула.

– Иди… Туда! В комнату! Спать!

И чтобы она не сомневалась, ринулся по лестнице. Но на площадке услышал: лопочут следом шаги.

Вот черт.

Он наддал ходу. Шаги тоже заспешили. Сухой треск шагов – пауза – опять треск по черно-серой клавиатуре ступенек. Как будто два пианиста состязались, кто быстрей. Некоторое время они не совпадали: когда Шурка бежал по лестнице, Сара пересекала площадку. Когда Шурка перепрыгивал через площадку, сильно хватаясь за перила рукой, Сарины шаги пересчитывали ступени. Споткнулись. Шурке показалось, потолок рухнул: загрохотало. Он замер. Сейчас очнутся в своих кроватях жильцы, захлопают все двери. Сара шлепнулась ему прямо под ноги. Шурке показалось, что ладони и колени ее зазвенели о пол.

Получив фору, он мог бы вылететь наружу. И ищи свищи.

Не выдержал. Поволок за руку вверх, помог подняться.

– Ну ты даешь. Раззява. Весь дом перебудила.

Отряхнул ей колени. Потом ладони. Они так и застыли, как приняли в падении тело, – сведенные болью. В глазах влага. Губы сжаты. Чтобы не вскрикнуть.

– Больно?

Мотнула головой: нет.

Шурка вздохнул.

– Ладно. Ничего ж не будет, если ты немного посмотришь. Только потом – сразу домой! Поняла? И спать! Поняла?

Раскрыл книжку.

Мелкие буковки сливались в полумраке с серыми страницами, да и не важно.

Картинки – вот что важно.

– Так, – сказал себе под нос Шурка, листая. – Теперь маршрут.

Сара тянула шею, заглядывала через плечо, она меленько тряслась на холоде. Шурка не выдержал:

– И дома сразу под одеяло. Поняла?

Слепо глядели темно-серые квадраты страниц. Здесь, внизу, стояла чернильная тишина. Луна уже не доставала до окон: они выходили во двор-колодец, на самое дно. Тратить спички не хотелось. Но что еще делать?

– Зайдем в подъезд. Тут задует.

Вернулись в темноту.

Шурка наощупь чиркнул. Передал Саре:

– Держи. Повыше.

Она подняла на спичке шарик света.

Шурка торопливо листал. Закладывал нужные страницы пальцами. В уме держал порядок: сперва средний, потом безымянный, потом указательный, потом мизинец. Нет, мизинец можно вынуть. Сперва безымянный, потом – средний. Так короче. Учитывая патрули.

– Но первая остановка в любом случае – здесь, – пробормотал он. Засомневался, разглядывая картинку. Круглого здания на другом берегу он не помнил. Может, это не канал? Тут же отмахнулся: конечно, канал! – я просто забыл. А черный край колоннады у правого края картинки был Казанским собором. Значит, канал… Уф, но пробежать придется изрядно. Только если… Но спичка погасла.

Зажгли новую.

Шурка перебросил страницу, что заложил безымянным пальцем. Лежат на брюхе каменные сфинксы. На другом берегу – Эрмитаж. Оттуда – до канавки, где ждет Майор. Но перебежать мост?

Он вспомнил патрули.

Патруль точно попадется – и не один. Вспомнилась кобура.

Не пристрелят, конечно. Но и не отпустят.

Или сделать несколько переходов? С Мойки на Фонтанку, потом к Неве. Надежнее, но время… время… время… Почему только эта Остроумова не нарисовала Зимнюю канавку? Ну что ей стоило? А Майор, наверное, уже там. Он никогда не опаздывает. Оперся спиной на парапет, закуривает. Прикрывает огонек от ветра, влетающего в арку с Невы. Полы шинели хлопают Майора по ногам. В перерыве между затяжками мурлычет под нос: «Уж полночь близится, а Германна все нет…» – а интонация глумливая. Ждать не будет.

Может, войти сюда?

Раздумывая над картинками в оранжевом дрожащем свете, Шурка не обратил внимания на шорох под лестницей. Там, где темнота была такая, что ее можно было резать ножом. Глядел одновременно на картинку – а внутренним зрением видел другое… Косой клин шинели. Плещет в арке черная вода, серебрится на срезах. Мокро шипят шаги. Патруль. «Предъявите документы…» Возвращает, козырнув: «Спасибо, товарищ майор» – «Товарищ гвардии майор». Патруль ушел. Майор снова стал глядеть на воду… Еще можно успеть. Кожа горела от муравьиного бега секунд.

– Погоди, не тормоши меня, – отмахнулся он от Сары. – Держи лучше свет… Да подними ты его! Ну?

Он посмотрел, наконец. Поздно.

– А ты куда это на ночь глядя?

Из-под лестницы, с трудом двигая застоявшееся в неудобном беспокойном сне тело, лезла Елена Петровна. Завуч сдержала обещание – не покинула пост. Только уснула. Теперь вот проснулась. Глазки мигали. В волосах серым туманом сквозила паутина.

– …Дети?

Сара бросила спичку, притопнула свет ногой. Поздно.

Куколка в его руке завертела безротой головой.

Шурка задним краем сознания видел, как Майор глядит себе на запястье последний раз. Мечет прочь недокуренную папиросу. Оранжевый огонек канул за парапет. Пшикнула? Не слышно – стучат волны – звонко бьется о низкую арку их эхо. В арке – воздушный проем и Нева. А потом Майор поворачивается, уходит…

Нет-нет. Еще не полночь! Еще не поздно!

Какой только палец сначала? Средний? Указательный? Мизинец? Господи, сколько ж пальцев. Сколько страниц! Что он решил? Мойка? Канал? Фонтанка? Нева?

Куколка уже толкалась в его кулаке. Таращила начерченные углем глаза. Страницы начали зыбиться и сквозить. Шурка вырвал пятерню из книжки. Выдрал страницу не глядя, бросил на пол. Отпихнул Сару:

– Домой!!! – заорал ей в лицо.

Куколка, перебирая уголками платка, как лапками, сбежала по его штанине. Внизу квадратно серел листок. Булькнуло, как будто на полу была не бумага.

«А если я не пролезу в рамку?» – было последним, что подумал Шурка, отрывая ноги в прыжке.

Последним, что ощутил, была рука, вцепившаяся в хлястик его куртки. А потом его до бесчувствия стиснул холод.

Глава 9

Потом сдавило голову. Шурка понял, что лезет в узкую нору, точнее, его прет туда какая-то сила. «Треснет», – успел подумать про свою голову Шурка, и мысли прекратились. Он лишь чувствовал, как сила тянет его, вытягивает, как голова стала похожа на дыню-торпеду. Потом – на кабачок. Потом отпустило. Ударило по всему боку от щеки до бедра. Мысли снова вспыхнули. И первой была: «На меня упал мешок картошки». Вторая: «И сверху – рюкзак». Тяжесть не давала вздохнуть.

Под щекой был асфальт. Шурка колотил ногами и руками, силясь выползти из-под придавившего его груза.

Мешок картошки кряхтел.

– Да слезьте вы уже с меня! – заорал Шурка. И Елена Петровна неуклюже скатилась вслед за Сарой. Все трое поднялись.

Елена Петровна озиралась, соображая, где они. Шурка же знал это наверняка: на набережной. Если припустить отсюда прямо сейчас, еще можно успеть.

– Что за хулиганство? – медной трубой заревела завуч.

– Елена Петровна, пожалуйста, – взмолился Шурка. – Я знаю, вы меня ненавидите. Но только сегодня – помогите. Отведите Сару домой. Мне… Мне очень нужно.

Сара, запрокидывая голову, разглядывала набережную, на которой раньше не бывала. Сонной громадой высилось здание Академии художеств. Линию гранитной набережной пересекали два остроголовых силуэта: сфинксы на своих постаментах. А за ними – ничего. Чернота. Гранитный парапет, казалось, был краем света. Ветерок зря старался сдуть намертво приколоченные звезды. Гладил против шерсти Неву. Какой-то добавочный плеск оттуда говорил, что в темноте стоят военные корабли. Но Елена Петровна не залюбовалась. Она поправила юбку. Потом щипнула невидимую под плащом и свитером розовую лямку. Сдула со лба прядь – и наконец, посмотрела на Шурку. – Помочь? Антиобщественное поведение, дурная успеваемость, курение. И вдобавок нарушение комендантского часа. Поздравляю. Дефективный класс тебя ждет. Обещаю.

И решительно затопотала прочь. Туда, где, по ее предположениям, был мост на другой берег. Шурка различил мягкие скачки. Они приближались.

Он не знал, что это было. Знал только, что по ту сторону города это не могло быть хорошим.

– Ласка! – громко возмущалась Елена Петровна. – Ему не ласка! Ему тюрьма поможет.

– Погодите!

– Я как дура…

– Назад!

Времени на вежливость не было:

– Капуста! – заорал Шурка. – Стой!!!

Елена Петровна гневно обернулась всем телом:

– Что!?

И тут же мягкая кошачья тяжесть бесшумно навалилась ей на спину и плечи. Хищник с добычей покатился, хлеща хвостом. Шурка и Сара замерли, как вкопанные.

– Гражданка, – хрипела Елена Петровна. Глаза напавшей красавицы смотрели в ее, они были желтые и бешеные, изящные губы перекошены, из оскаленного рта воняло мясом, как у льва в зоопарке. – Вы что?

Смутная мысль – вернувшаяся с донесением от тела – подсказывала Елене Петровне, что с навалившейся на нее гражданкой что-то не так. Совсем. Но что именно с ней не так – в тесном объятии боя было не разобрать.

Елена Петровна еще до войны сдала нормы ГТО. И теперь была равно Г (готова) к Т (труду) и О (обороне). Обхватив гибкое тело соперницы мощной ногой, Елена Петровна закинула себя сверху. Руки, привыкшие поднимать гирю, махать с лопатой на расчистке города, носить ведра с водой или углем, придавили напавшую к асфальту.

– А ну! Уймись! Милицию зову! – в ее голосе зазвенела победа. Рано! Львиный хвост ожег спину Елены Петровны, как кнут. Потом захлестнул ей горло, начал душить. Елена Петровна почувствовала, как кончается воздух, как темнеет в глазах, но не разжала хватку:

– Дети! Бегите… – прохрипела.

Хвост стягивал петлю. Глаза завуча начали закатываться, губы теперь казались синими на белом лице.

И Шурка побежал. Отчаянно работая локтями, коленями. Но не прочь. Он кинулся к борющимся. Вскочил чудовищу на грудь. Увидел у самых своих глаз вздутые жилы на шее Елены Петровны. Перехватил обеими руками хвост, как пожарный шланг, мелькнуло «надеюсь, он не гранитный» – и впился зубами.

Хвост оказался не гранитный. Визг распорол ночное небо. Елена Петровна отлетела, ударилась спиной о гранит. Чудовище зашипело, вывернулось, унеслось скачками в темноту.

«Стой! Кто там? Стрелять буду!» – отозвались вдали человеческие голоса. Брякнул металл. Затопотала сапогами подмога. Двое или трое, прикинул Шурка. Патруль в его планы тоже не входил.

Шурка упал на четвереньки, принялся искать в темноте выпавшую книгу. И куклу.

Рыхлый, набухший от влаги альбом нашел почти сразу. Куклы не было. Попадались под руку обломки асфальта. Вырванные, как коренные зубы, булыжники. Куски битого кирпича. Шурка стиснул зубы, порезавшись о стекло. Ползал кругами.

– Да помоги же, Сара! Где она?

Та поспешно подломила колени, тоже стала ползать и шарить.

Шаги воинственно топотали, приближаясь. Елена Петровна хромала им навстречу, вскинув подбородок. Вид у нее был, как у человека честного, которому не терпится этим насладиться:

– Сюда, товарищи! Сюда! Здесь!

Темнота выпустила их. Трое. Черные фигуры. Несомненно двуногие. Передернули затворы, посылая патрон на изготовку. Луна заглянула в прореху на облаке. Шурка невольно посмотрел, куда она показывала. Блеснули пуговицы в два ряда: бушлаты. Патруль был морским. Луна глухо щелкнула ногтем по ножнам офицерского кортика: дзынь. Провела пальцем вдоль дула всем троим сразу. Потом вниз – по горбатеньким булыжникам. Дальше – по пустому постаменту у ступеней, сходящих к самой воде. Одному. Другому. Другой постамент теперь тоже был пуст.

– Сара, – прошептал Шурка. – Сара… Беги.

Но теперь, вдвоем, они приблизились бесшумно, как только умеют все представители семейства кошачьих. Горячий запах обдал матросам затылок, колыхнул ленточки на их бескозырках: запах тухлого мяса.

– А, твою ж мать, – успел сказать один матрос, обернувшись.

Вряд ли, правда, она была мамой его напарника. Но лицо у этого существа было женское, это так. Оно было перекошено от злобы. Блеснули когти. Треснул выстрел. Взвизгнула, отскочила пуля. Затопотали шаги.

Сара схватила Шурку за рукав. Показала: есть. Узелок был зажат в ее руке. Шурка рванул страницу – бумага расползлась мягко, намокла.

Елена Петровна стояла, как кариатида. Луной светилась дырка на коленке.

– Что это за хулиганство такое? Товарищи? – сипела она в урчащую темноту. Оставлять ее здесь было нельзя. Шурка рванул, поволок ее за руку.

Холодом обдало голову. Потом стиснуло. Сперва как дыню. Потом как баклажан.

А потом он больно стукнулся телом о гранитные плиты. Голова звонко сказала: бом! В глазах вспыхнули красные мушки.

Шурка ощупал металлические пруты. Потер лоб, там уже вздувалась шишка. В глазах постепенно прояснилось. Тихо плескалась вода. За прутьями, на другом берегу выглядывал впереди нагих деревьев крошечный двухэтажный домик, в лунном свете он казался зеленоватым, светился.

Шурка подобрал и сунул за пазуху истрепанную книжку, запихал поглубже в карман куколку. Поднялся, опираясь на ограду набережной. Домик был летним дворцом Петра Первого, а деревья – Летним садом. Веером торчали пики ограды на углу: здесь Фонтанка впадала в Неву.

Отсюда рукой было подать до Зимней канавки. Но Сара! Сара нагнала его, взяла за руку. Шурка хотел было выдернуть свою, сказать «домой иди!», но… Бросать ее здесь было нельзя. С собой – нельзя брать тоже. Что же делать?

Там впереди сливались речки. Потом только свернуть налево, еще пройти, и он на месте. Успеть.

Шурка ускорил шаг. Сара вприпрыжку, не отставала.

– Мы должны немедленно обратиться в милицию!

Шурка обернулся. Елена Петровна уже поднялась. Отряхивалась. Топотала следом.

– Ты посмотри. Она мне пальто изодрала, – возмущалась. – Я потребую материального возмещения ущерба! И выговор по партийной линии!

– Это сфинкс, – на ходу бросил Шурка. Рука Елены Петровны замерла. Но ненадолго.

– Сфинксы – это выдумка, – возразила завуч. Однако пошла за ними следом. – Их, бога и все остальное выдумали жрецы. Чтобы держать рабочий класс во тьме и повиновении.

Шурка фыркнул. Неплохо ее отделала эта выдумка.

– Возле Академии художеств? Сфинксы.

– Сразу видно, что ты двоечник, – парировала завуч. – Сфинксы там гранитные. И у них есть борода. А на меня напала женщина. Скажешь, на меня напала женщина с бородой?

Она поднаторела в комсомольских диспутах, умела класть противника на лопатки не только силой физкультуры.

– Не с бородой. С львиным хвостом, – поправил Шурка. – И львиными лапами.

Показал пальцем на ее лохмотья. Елена Петровна скосила глаза себе на плечо. Просунула палец в дыру.

– Хм… Просто у нее был нож, а я не заметила.

– Ладно. Пусть нож, – отмахнулся Шурка. Болтовня отвлекала. Шурка таращился в темноту, крутил головой, ловил ушами любой шорох. Шумели и поскрипывали нагие деревья. Только плескалась вода. Шурка напряженно слушал плеск. Кто знает, что там может подкрадываться сейчас к ним под водой? Шурка дернул Сару за руку, увел от ограды. На всякий случай.

– По мостовой пойдем.

– Мостовая – для автомобилей! – тут же раздалось позади. – Нельзя нарушать правила дорожного движения! Тем более в комендантский час!

– Идите вы!.. – напустился Шурка. – Своей дорогой.

Но шаги ее топали за ними.

– Отстаньте! – огрызнулся Шурка и поперхнулся словами. На бережку – к счастью, на другом бережку, в Летнем саду – переступал копытцами по вялому весеннему снегу мальчик. Он был совершенно голым, если не считать, что мех на ногах, до самых бедер, был ему вроде брюк. Луна лизала его плечи, его лоб, его круглые рожки. Он что-то высматривал среди деревьев. Он людей не видел.

– Бога нет, – машинально повторила Елена Петровна. – Его священники и жрецы выдумали… Чтобы поработить рабочий класс.

«У всех свои способы не сойти с ума, – простил ее Шурка, и тут же. – К черту ее». Времени спорить не было.

– Стой-ка, Сара, – снял с себя куртку. Надел на нее. – Вот так.

Выпрямился.

– Погоди. Не высовывайся.

Набережная, залитая лунным светом, казалась сделанной изо льда. Здесь они будут как на столе. «Кушать подано», – Шурка с неприязнью вспомнил сфинксов. Тень Летнего сада укрывала их. Пока еще укрывала. Шурка осторожно выдвинулся. Поглядел. Послушал. Тихо? Задувал над Невой ветер. От этого казалось, что кто-то идет. Или не казалось?

Елена Петровна хохотнула. «Если она спятит прямо сейчас… – нахмурился Шурка. – Завоет, захохочет… Прибежит патруль. Или еще хуже: не патруль».

– Теперь мне все ясно, – объявила она.

«А мне пока не очень», – хмыкнул Шурка.

– Это – провокация, – возвестила Елена Петровна. – Вражеская.

Теперь она говорила уверенно. Теперь уже Шурке было все равно, сошла она с ума или нет. Она – шумела. «Нас услышали, как пить дать, – не сомневался Шурка. – Сейчас подтянутся». Он не хотел знать, кто.

– Массированный залп немецкой пропаганды, – в голосе Елены Петровны звенело возмущение. – Вылазка врага в советском тылу. С целью запутать и запугать население… Враг терпит от нас поражение на фронте, поэтому…

Шурка присел перед Сарой на корточки.

– Слушай меня очень внимательно, Сара. Сейчас мы побежим. Ты и я. Понимаешь?

Кивок.

– Очень быстро побежим. Поняла?

Кивок.

– Я буду держать тебя за руку. А ты меня. Ясно?

Кивок.

– Что бы ни случилось. Что бы ты ни увидела. Что бы ты ни услышала.

Сара слушала, не мигая.

– Не выпускай мою руку. Поняла?

Черные глаза смотрели в его лицо.

– Потому что я – не остановлюсь. Поняла?

Она в ответ взяла его руку и сжала так крепко, что у Шурки заломило пальцы.

– Молодец.

Он выпрямился. На луну наползало облако. «Отлично». Шурка не сводил с него глаз. Неровный край тени как бы перешептывался сам с собой. Шурка подвел к нему Сару как можно ближе.

– Вот что еще, – все-таки добавил он, поглядывая то на облако, то на опасно пустую набережную. – Может показаться, что это кто-то хороший. Кого ты знаешь. Или, – он вспомнил заснеженный ленинградский двор, слишком румяную женщину, «Меня твоя мама за тобой прислала» и детские косточки, наваленные в углу, – …скажет, что пришел от твоей мамы, Сара. Они это умеют. Но это будет неправда. Ясно?

Пальцы пожали его пальцы. Шурка пропустил удар сердца, стиснул до боли ладонь Сары и, как только облако проглотило луну и тень накрыла всё, вылетел за угол и помчался так быстро, как только могли молотить по камням ноги. Сара прыгала за ним, как поплавок.

– Стойте! – полетело было вслед, но ветер подхватил крик и перебросил через гранитный парапет.

– Ну и бегите. Патруль вас всё равно остановит. А меня, между прочим, попросят быть свидетелем. Что я им тогда скажу?

Впервые она об этом задумалась.

– Партия ждет от меня сейчас решительных мер, – бормотала Елена Петровна, бредя по пустой набережной. – Тьфу, – споткнулась она, чуть не потеряла ботинок, запрыгала на одной ноге. Выправилась. – Хоть бы луна вылезла, ну что ж такое… Я советский педагог. С высшим образованием. Я должна показывать пример учащимся. Как педагог. Как завуч. Как атеистка. Как комсомолка. Как…

Луна и в самом деле выглянула. Словно хотела услышать, что еще постановил комсомольский актив. Не только она. Вода начала вздуваться, закипела пузырями, зашипела, скатываясь потоками с чешуйчатого горба. Елена Петровна прислушалась. Подошла к ограде, положив ладони на холодный влажный гранит, посмотрела. И мыслей в ней осталось не больше, чем в антилопе.

Учитывая комплекцию Елены Петровны, речь, конечно, об антилопе гну, похожей на корову, которую поставили на длинные костлявые ноги.

Бежала она отлично. Технично. Вспарывая воздух грудью. Рассекая ребром ладоней, локтями. Вдувая и выдувая круглыми ноздрями. Он так и свистел, обтекая ее массивное тело. Если бы только на набережной стоял инструктор в трусах и с секундомером, он бы подтвердил: это был ее лучший забег.

Вот только бежала Елена Петровна не ради медали. В душе ее дыбом стоял ужас.

Но Шурка… Ему казалось, что еще никогда в жизни он не бежал так медленно.

Ноги, казалось, лупили вхолостую. Сара оттягивала назад руку, выкручивала ему плечо.

Когда набережная круто взбиралась на мостик, Шурка ее ненавидел всей душой.

Когда с мостика летела вниз – Шурка летел вместе с ней, почти радуясь: «Еще можно успеть».

Что-то шорохнуло, шлепнулось с шершавым звуком, осталось позади, – некогда выяснять.

Он не слышал ничего, кроме собственного топота. Мышцы медленно заполнялись жидкой тяжелой глиной. Ладони вспотели. В боку кололо. В груди резало. Под языком был вкус металла.

Долго еще бежать? Недолго? Сколько? Он не знал, не думал, только работал ногами, и глазам своим не поверил, когда справа вдруг открылся широкий полукруглый просвет.

Успел? Шурка топоча влетел под арку к Зимней канавке.

Перешел на шаг. Разжал пальцы – ладонь Сары выскользнула, как рыбка. Со свистом вылетало дыхание.

Шурка остановился.

Ни на тротуаре. Ни на мостовой. Ни у ограды. Ни в тени стены. Ни под сводами арки, на которых даже в темноте серебрились блики воды. Ни даже в воде. В ней лишь белел, качался брошенный окурок.

Майора у Зимней канавки не было.

Шурка опоздал.

С трудом передвинул ноги. Глина в мышцах затвердела. Не хотелось больше ни бежать, ни идти. Шурка сел на поребрик. Ничего не хотелось. Сара опустилась, села рядом.

Шурке хотелось привалиться к литой ограде. Хотелось уснуть. Чтобы черная тяжелая вода внутри него слилась с той, что плещется в Мойке, тоже черной и тяжкой. Перестать быть.

Сара положила руку ему на колено. Шурка стряхнул. Но Сара вовсе не утешить его хотела. Ткнула настойчивее, в бок, показала: смотри! По набережной вдоль Мойки маячила черная нескладная фигура. Светились дыры на чулках.

– Я, между прочим, так и думала!

И эхо заметалось под аркой: ала… ала… ала…

– Нет, – сказал Шурка, уронил затылок на чугунную ограду. – А я надеялся, что вас кто-нибудь сожрал.

Елена Петровна шумно плюхнулась рядом. Обдала запахом пота.

– У Конюшенной оно не пролезло под мостом, – провозгласила она победно. – Застряло! – захохотала она.

Сара посмотрела на Шурку. Он на Елену Петровну.

А та хохотала и хохотала. Эхо металось под сводами. Глаза у нее были совершенно сумасшедшие. Она хохотала уже с всхлипами. Шурка встал, спустился по ступенькам к воде. Зачерпнул кепкой. Принес. Елена Петровна хохотала, икая и повизгивая. Ноги ее были вытянуты, носки тупо смотрели друг на друга. Шурка опрокинул кепку над головой Елены Петровны.

Она умолкла. Икнула последний раз. С волос плетьми лилась вода. Она затряслась в мокром пальто.

Шурка бросился помогать – вытягивать руки из липнущих рукавов.

– Оно все равно было все дырявое, – попробовал утешить.

Пальто хлюпнуло на мостовую. Елена Петровна обхватила себя за плечи, зубы ее выстукивали дробь.

– Перейдем на канал, там, где Казанский собор, – сказал Шурка, шаря за поясом, куда заткнул книжку. – Оттуда еще куда-нибудь. Вообще, будем перемещаться всю ночь. Так нас труднее будет поймать.

– А утром? – глухо спросила Елена Петровна.

– А утром я не знаю, – признался Шурка.

И руки его остановились. Он вдруг вспомнил, как что-то шорохнулось, шлепнулось там на набережной. Теперь он знал, что это было. Книжка.

Дома ответили спящим взглядом.

Сара посмотрела на его руку, беспомощную пустую клешню. На Елену Петровну. Шурке в глаза. Поняла. Пошла вдоль подвальных окошек. Стекла из них вылетели еще в блокаду, их заколотили досками. Сара останавливалась, стучала носком ботинка. Шла дальше, к следующему. Стучала. Нашла. Поманила.

– Что? – не понял Шурка.

Сара присела, стала тянуть, толкать доску, приколоченную слабее других. Шурка сообразил. Подскочил. Тоже стал тянуть, толкать. Доска шаталась, но сидела.

– Эй, вы! Ну что стоите?

Елена Петровна потрусила к ним. Понаблюдала, склонив голову. Отстранила обоих. Повернулась к окошку спиной. И жахнула ногой, как лягающаяся лошадь. Пушечный треск взорвал тишину. Загрохотала, падая внутрь доска.

– Погляди сперва, что там! Вдруг… – но Сара уже нырнула в окошко. Шурка пролез следом. Потом протиснулась Елена Петровна. Широкие бедра пропихнулись с трудом. Наконец, извиваясь так и сяк, и она упала внутрь.

– Вы тут? – тут же осведомилась. Шурке не хотелось отвечать. Но он отозвался:

– Тут.

Нащупал на полу выбитую доску. Поднял, пристроил на окно. Не преграда, конечно. Одним щелчком выбить можно. Но хотя бы их убежище не будет заметно снаружи.

Он сел у стены. Тут же тихо привалилась рядом Сара. Шурка погладил ее по голове, обнял.

Вздохнула невидимая Елена Петровна. Она уже не тряслась. Энергично вытирала, сушила волосы шарфом.

– Тут хотя бы теплей. Между прочим, я готова признать чужую точку зрения, если аргументы убедительны. И не противоречат моральным правилам комсомольца.

– Дело ваше, – оборвал разговор Шурка. – Дайте поспать.

Сунул ладони себе под мышки, сжимаясь поплотнее. Но Елена Петровна только передернула толстой шкурой, как слон, которого пытались поразить щепочкой.

– Хорошо. Тогда что это такое было? Не говори мне, что это были наши сфинксы. Наши совсем не такие. У них бородки. И они, если хочешь знать, вовсе не женщины.

– А кто?

– А фараон Небмаатра.

Шурка хмыкнул. Но смущенно: он этого не знал.

– Он же известный как фараон Аменхотеп Третий, – продолжала Елена Петровна. – Кстати, довольно миролюбивый правитель. Всем фараонам тогда полагалось зваться Аменхотепами.

– Как ищейкам из угрозыска прямо. Все собаки – Туз Треф, и так уже много лет.

– Вроде. Этим сфинксам больше трех тысяч лет.

– Не может быть. Ленинграду же не три тысячи.

«Потому что ты двоечник», – хотела одернуть Елена Петровна. Но почему-то не стала. А мягко сказала:

– Нет, конечно. В этом ты прав. Но и противоречия здесь нет. Их отыскали в Египте, раскопали, привезли в наш город на корабле и установили только в девятнадцатом веке.

Она увидела, что мальчик расплел руки на груди, слушает с интересом. «Неужели это… ласка?» – задумалась Елена Петровна, потому что «ласка» раньше ей казалась чем-то сопливым и слащавым, а оказалось, что это просто внимание и серьезность: так всё просто?

Она умолкла, размышляя об этом. Молчал и Шурка. Только думал о другом. Припомнил гранитных сфинксов у Невы. По ту сторону города. Бородки в самом деле были. Крепкие и твердые, похожие на привязанную под подбородком морковку.

– Не знаю, – сказал он.

– Чего? – не поняла Елена Петровна.

– Ничего, – буркнул Шурка. – Давайте отдохнем.

– Ладно… Утром сразу пойдем в милицию, – прошелестела, закрывая глаза, она.

– В милицию…

Выяснять, какая по эту сторону в Ленинграде милиция, Шурке не хотелось. Он теперь уже не уверен был даже на счет тех матросов, что выбежали к ним на набережной. Лица их он разглядеть не успел. Были ли у них вообще лица? Пробормотал:

– Кто его знает, от кого нам придется бегать утром.

Елена Петровна распахнула глаза:

– Утром это не кончится?!

Шурка закрыл глаза, сделал вид, что спит. А та всё донимала:

– Как это понимать? Кто все это вообще устроил?

Шурка смежил веки крепче. Изобразил, что сопит. Засопел в самом деле. Но тут же взбежал опять наверх, будто по ступенькам: стук, стук.

Кто-то стучал по доске. В окно. Шурка смотрел на его подрагивающую тьму. «Доска упадет внутрь… схватить… врезать», – работала голова. Кто бы ни влез.

– Ы-ы-ы-ы, – тихонько подвыла Елена Петровна.

Доска упала внутрь. Шурка ринулся к ней. Схватил, замахнулся.

Различил в окне чугунные штрихи набережной. Встали сапоги.

Сапоги были начищенные, тугие. На каждом жирно блестела лунная дорожка. Скрипнула в талии портупея. От наклона качнулись, звякнули медали. А потом весь мир заслонила физиономия с рыжим огоньком в углу рта:

– В прятки играем?

Майор оглядел темный подвал. Вынул изо рта папиросу:

– А доска зачем?

Шурка отбросил ее. Подошел к окну, схватился за пустую раму.

– Ты же вроде мне не веришь, – насмешливо заметил Майор. Не спешил протягивать ему руку. – Что тебе надо?

Показал сверху запястье, на котором светились зеленоватые точки в круг и два штриха стрелок: короткий и длинный.

– Скоро полночь. Так что отвечай быстро и коротко. Может, соглашусь. Может, нет.

И Шурка выдохнул:

– Бобка… Он взял глаз и пошел искать Таню. Я должен его догнать.

Глава 10

«Странно, – поразился Бобка. – У дятла нет глаза».

Вместо черной бусинки справа у дятла было пустое розовое устьице. Но птице это будто бы не мешало. Сверху сыпанула звонкая дробь.

«Ерунда, – успокоил себя Бобка. – Это не зоопарк. А дикая природа. Все едят всех. Бывает».

Но мысль уже проскочила: «И у оленя ведь глаза тоже не было».

Когда они спускались в ложбину, олень поднял изящную голову-лодочку, повел ноздрями, и тут же перемахнул в кусты, показав пятнистый бок. Но Бобка успел заметить: глаз был карий, внимательный, влажный. Только один. И пустая глазница справа. «Конечно, просто совпадение». Это вам не зоопарк.

– Мишка, послушай, – все же позвал Бобка.

Мишка уверенно топал вперед. Работал ситцевыми ножками. Крутил головой. Вид у него был здоровый, энергичный, целеустремленный. Нельзя желать лучше. Или можно? «Верхние лапы», – вдруг забеспокоился Бобка. Мишка прижимал их к туловищу. Не мотал взад-вперед, как мотают руками при ходьбе.

«Может, я их как-то туговато пришил», – засомневался Бобка. Но тут же бросил это. Гордость опять заполнила его. «Хорош!» – залюбовался он.

Я его сделал. Мой мишка.

Бобку восхищало в нем всё. Как он ловко топает. Как подпрыгивают в такт узорчатые цветочки на спине, голове, лапах. Как он смешно наклоняется, оттопыривая круглый зад: что там? – подобрал какую-то палочку. И давай ею ковырять в коре дерева. Вид серьезный. «Такой потешный», – умилялся Бобка. Пролетела бабочка – мишка внимательно проводил ее качающийся полет. Выронил палочку, потопал дальше. Мишка шел то быстро, целеустремленно. То останавливался, разглядывал что-то на земле, на стволе дерева, просто в воздухе перед собой. Вдруг сворачивал. Вдруг топтался на месте. Снова топал.

– Мишка, ты ничего случайно не заметил… такого?

Мишка не ответил.

«Значит, ерунда», – тут же успокоился Бобка. Он шел за ним, тая одновременно от нежности и страха. Дорогу он не знал. Он ее даже не видел.

На мишку была вся надежда.

Мишка посоветует. Укажет. Предупредит. Выручит. Покажет, что можно есть. А что нельзя. С кем можно говорить. А от кого – убегать. Мишка знает всё! Научит. Отведет к Тане. А потом выведет их обоих отсюда. Живыми. Мишка знает, что делать. Всегда!

Бобка бодро шагал следом.

Еловый лес, в который они вошли через картину, постепенно посветлел. Теперь в нем проглядывали растрепанные кроны с листьями. Теперь за стволами сквозило.

И вот тогда Бобка увидел… Нет, не еще одно несчастное животное. Он увидел ноги.

Ноги были большие. С булыжниками мозолей, каменными плитками ногтей, с волосками, напоминающими сухую траву.

Бобка смотрел на ногти, на мозоли, на волоски. И понимал, что вверх смотреть не будет. Не будет и все. Лучше не надо.

Он решил смотреть вниз. Внизу был мишка. Мишка выглядел безмятежным. Вид его порадовал Бобку. Сердце Бобки прыгало где-то в горле.

– А вы куда? – спросил сверху голос. Волосы на макушке у Бобки поднялись и легли.

Мишка отвечать не спешил. Задрал мордочку, изучал собеседника.

«Раз он не волнуется, то все в порядке, – успокоил себя Бобка. – Мишка знает всё». Бобка поднял подбородок. Он увидел лодыжки, края штанов. И ложечку в опущенной руке. Ложечка была покрыта чем-то коричневым. Засохшим. Когда-то оно было красным. «Варенье, наверное. Конечно, варенье».

– Давайте играть? – предложило существо.

Бобка цапнул мишку, рванул под еловые лапы. Они тут же сомкнулись над ним. Прижался к шершавому стволу. Сердце билось, в глазах прыгало. Затрещали, приближаясь, шаги.

– Вы где?

Бобка понял, что сейчас оно приподнимет еловую лапу, и… Ложечкой. Наверное, оно это делало ложечкой. Конечно, оно это делало ложечкой.

Бобка сжал мишку покрепче. Другой рукой попробовал раздвинуть ветки у ствола. Нет. Одной рукой не управишься.

– Ай! – заверещал мишка, молотя лапами воздух. – Не-е-е-ет! Пусти-и-и-и!

Бобка только крепче сжал его ухо зубами. Обеими руками раздвинул колючий тяжелый полог. Поставил ногу на отмершую, давно обломанную ветку. Другой уперся в ствол. Подтянулся. Проскользнул между ветвей. Дерево было высоким и старым. Но главное, высоким.

Существо тоже было высоким. Такие ноги просто не могли вверху заканчиваться быстро и безобидно.

Но дерево было выше. И Бобка надеялся на свое проворство.

Маленькие проворнее больших – этот простой закон не раз выручал в ленинградских драках. Ему можно было довериться и теперь.

– Хочу играть, – неслось уже снизу.

Кора драла Бобку, как наждачная бумага. Сучки прочерчивали по телу царапины. Мишка вопил и лупил по лицу: не больно, но неприятно. Один раз сучок надломился, Бобка съехал, продолжая обнимать ствол. Но нижняя ветка дала колючего пинка под зад. Падение остановилось. Бобка опять заработал руками и ногами. Наконец, он увидел шишки. Значит, добрался до верхнего – подставленного солнцу – этажа. Дерево, словно ставшее с ним одним телом, качалось теперь намного сильнее: ствол здесь был тоньше, чем внизу. Бобка сел на ветку. Покрепче обнял ствол. Перехватил мишку рукой – чтобы удобнее было держать военный совет. И только теперь посмотрел вниз.

Оно смотрело вверх. Без злобы. «Никто не злится на сыр. Или на колбасу, – предостерег себя Бобка от этого обманчивого впечатления. – Их просто едят».

Мишка молча разглядывал существо.

– Ну, что ты думаешь? – шепотом спросил Бобка. Тугие лапки крепче сжались на его шее. «Так», – ужаснулся Бобка. Это нельзя было показать врагу. Грозно прикрикнул:

– Что еще надо?

Получился какой-то писк. А снизу:

– Идите играть!

Бобка успел опять цапнуть мишку зубами, опять обхватить ствол руками и ногами, и только потом понял, зачем: дерево моталось. Существо теперь пыталось стряхнуть их вниз. Сыпались шишки.

Правило ленинградской драки: сперва постарайся кончить дело миром. Не вышло – сразу беги. Он его нарушил. Уже побежал, уже показал, что он – еда. Но бежать прямо отсюда было некуда. Нечего было и думать о том, чтобы как-то перескочить на другое дерево. Потом на другое. Потом… Не было отсюда никакого потом. И Бобка решил в обход правил пойти на мир. Попытаться.

– Во что поиграть? – крикнул вниз.

– В ложечку и глазик.

У Бобки ухнуло вниз сердце. Руки стали ледяными. Ель моталась. Ноги у Бобки оторвались от ствола.

– Слезайте! – хныкало существо.

– В прятки хочу играть! – выкрикнул Бобка.

Ель перестала трястись и мотаться. Бобка тут же приник к стволу. Слушал. Существо задумалось.

– А как это?

Бобка затрепетал. «Во дурак», – обрадовался. Но тут же взял себя в руки: немало мальчишек подвела в драках самонадеянность.

– Я считаю, а пока считаю, – ты прячься. Я досчитаю, и пойду тебя искать. Если найду…

– Заберешь мой глазик?

Мишка трепыхнулся. Бобка успел зажать ему рот. Сам сглотнул комок ужаса. Мишка скулил под его ладонью. Бобка кашлянул.

– Да!

Существо топталось внизу.

– Какие-то чудные правила… – в голосе было сомнение. Очень большое сомнение.

«Сейчас полезет вверх», – обмер Бобка. Он прикидывал: выдержат ветки или нет. Скорее нет, чем да. Существо большое. Так высоко оно не заберется. Здесь наверху ветки тонкие. Но как долго они выдержат самого Бобку? А что если существо заберется повыше – и оттуда потрясет получше? Что если именно это оно сейчас и обдумывает? Бобка окаменел. Сами мысли его окаменели. Но снизу донеслось:

– А что ты будешь считать? Шишки?

– Я буду считать считалку.

– А где она? Там же только шишки.

– Считалка – это стишок, – терпеливо пояснил. «Надо какую-то подлиннее», – метались мысли. Существо доверчиво уточнило:

– Ладно. А потом считаю я – и иду искать тебя. Когда найду – заберу ваши глаза. Всё по-честному?

«Ы-ы-ы-ы», – дрожал мишка. Бобка крикнул вниз:

– Всё по-честному. Только хорошо прячься! Чтобы я сразу не нашел. А то не интересно.

– Мы будем играть интересно! – заверило существо. Заверило радостно. Бобка зажмурился. Есть люди, которые радуются при виде сыра. Такие, которые очень, очень, очень любят есть сыр.

– Ура, – просипел Бобка.

– Что?

– Прячься получше! Я считаю!

Но Бобка не мог не вспомнить ни длинную считалку, ни короткую. Никакую. В пустой голове заметался сквознячок ужаса. А потом вдруг встала страница учебника:

– Буря мглою небо кроет!

Затрещали внизу шаги.

– Вихри снежные! Крутя!

Шаги удалялись.

– То как зверь! Она завоет!

То заплачет! Как дитя!

Бобка видел, как качаются верхушки деревьев, словно размечая путь, которым убегало существо. Оно старалось.

– То по кровле! Обветшалой!

Вдруг соломой! Зашумит!

То, как путник…

Бобка поразился, как много он, оказывается, запомнил. Он был всем сердцем признателен поэту за то, как много тот написал. Не отделался от благодарных школьников парой четверостиший.

– Где же кружка! – вопил Бобка на весь лес, трясясь от усталости, отчаяния и ужаса. – Сердцу будет веселей!

Стихотворение кончилось.

Бобка посидел еще. Ни щелка. Ни стука. Только тихий шелест тяжелых ветвей. Пискнула птица. Не вспугнутая. Мирно занятая своими делами.

Бобка стал слезать. Слезать с любого дерева всегда намного труднее, чем залезать.

Бобка спрыгнул на землю. Руки липли, все в смоле. Колени дрожали от напряжения. Челюсть свело. Катился пот. Подхватив мишку, Бобка ринулся в чащу – прочь. В сторону, противоположную той, куда скрылось существо вместе со своей чудовищной ложечкой. Что на ложечке была кровь, Бобка уже не сомневался.

Наконец, бежать он уже больше не мог. Привалился к дереву.

– Мишка, ну ты даешь… Ты… Ты… – мишка безмятежно смотрел на него. И Бобка осекся. – Ты в следующий раз быстрее соображай, что ли. Или хоть намекни заранее.

Бобка чувствовал, как гудит в ногах – будто в проводах под напряжением. Хотелось сесть. Хотелось пить. Хотелось есть. А лучше все сразу: присесть и хорошенько пообедать.

Спинка мишки маячила впереди, укоряя: «Отдыхать? – а ведь нам пора».

И Бобка поплелся следом.

– Мишка, я есть хочу, – позвал Бобка. Ситцевая спинка так и топала впереди. Увлекся, не слышит.

– Мишка!!!

Бобка догнал его. Мишка остановился. Уставился вниз.

– Найди что-нибудь поесть!

Мишка разглядывал жука. Бобка ждал. Мишка перевернул листок, жука уже не было. Зато была шишка. Мишка подобрал ее, подошел к дереву, стал ковырять – как недавно ковырял палочкой. Но Бобка уже не умилился. Вместе с голодом росло нетерпение.

– Мишка!

Нетерпение переплавилось в злость.

– Мишка! Ты меня слышал?

Мишка и ухом не повел. Бобка выхватил у него шишку, закинул в кусты, усыпанные красными ягодами – они были предательски похожи на малину. «Нарочно похожи на малину», – но Бобка-то помнил: здесь ничего есть нельзя.

Мишка посмотрел на него – своим единственным карим глазом, второй был пуговкой, которую Бобка срезал с наволочки. Посмотрел туда, куда улетела шишка. Потом нижняя губа у него выдвинулась, закрутилась трубочкой вниз. И мишка загудел:

– Отда-а-а-а-ай!

– Давай сперва поедим, – предложил Бобка. – Потом отдам.

– Она моя-а-а-а-а!

– Нам надо немного отдохнуть. Попить и поесть.

– Моя-а-а-а-а!..

– Хватит! – рявкнул Бобка. Мишка умолк.

– Найди мне еду.

Но тот не двинулся. Смотрел исподлобья. «Как на фашиста», – ужаснулся Бобка. Потом разозлился. Дернул его за лапу:

– Пошли.

– Не хочу-у-у-у.

«Может, правда не хочет. Ему не надо есть. Он же мишка», – попробовал понять Бобка. Принялся терпеливо объяснять:

– Я проголодался. Мне надо поесть. Отдохнуть. И пойдем дальше.

Мишка все смотрел набычившись. Было видно: соображал. «Может, здесь не так, как было там, – предположил Бобка. – Может, здесь малина – это просто малина?»

– Стой здесь. Сейчас покажу. Проверишь.

Он выпустил мишкину лапу, треща ветками, пробрался к малиновым кустам. Принялся рвать ягоды. Они легко снимались, оставляя на веточке белый стерженек. Спелые, сглотнул слюну Бобка. «Заманивают», – предупредил себя. Быстро набрал горсть. Выбрался на тропинку. Присел на корточки и протянул ладонь с малиной:

– Глянь. Что думаешь? Ловушка?

Мишка наклонил морду. В выпуклом глазу отразилась малиновая горка. Мишка осторожно взял Бобку за ребро ладони. «Бдит», – затаил дыхание Бобка. А мишка опрокинул Бобкину руку, как ложку, и высыпал все разом себе в пасть: ам!

И принялся чавкать.

Бобка онемел.

Из пасти пахло ягодным соком. Вид у мишки был довольный. Он прожевал, проглотил. А потом заявил:

– Еще. Дай.

Бобка опешил.

– Ну ты…

– Дай! – схватил его за штанину мишка, затопал ножками. – Дай! Дай! Хочу-у-у-у-у!

Бобка не мог себе поверить. Где-то он это уже слышал.

– Хочу-у-у-у-у!!! – хныкал мишка. – Да-а-а-а-ай.

Где-то он это уже видел. Не где-то. А в их подъезде. И во дворе. Много раз. Каждый раз, когда соседка выводила гулять Максима.

Мишка опрокинулся на спину, стал сучить и колотить лапами.

– Да-а-а-ай!

Догадка впилась в Бобку, как ядовитая индейская стрела. Яд стал растекаться по телу. «Да-а-а-а-ай! Да-а-а-а-ай!» – било по ушам.

«Конечно, – с ясностью ужаса осознал Бобка. – Ведь я его только что сделал».

Сердце оторвалось. Забилось в горле. Бобка сглотнул.

Так. Думать о хорошем – велел он себе. Мишка ходит. Мишка говорит… Отдельные слова. На этом хорошие мысли кончились.

Осталась одна:

– Что я натворил… – прошептал Бобка.

Новый мишка не мог посоветовать, указать, предупредить, выручить, научить, найти дорогу. Не мог отвести к Тане, а потом вывести их обоих отсюда. Живыми. Мишка не знал, что делать.

Мишка был маленьким.

В переводе на человеческий возраст мишке было года два. Самое большое – три.

Онемели руки, подкосились ноги. Бобка сел, где стоял. Воздух вышел. Спина опала. Бобка закрыл лицо руками.

«Да-а-а-ай» тут же оборвалось. Теперь тишину расчерчивали только гудящие пунктиры насекомых.

Щипало глаза. Вдохнуть не получалось. Хотелось остаться в темноте рук навсегда.

Кто-то потрогал его за колено.

– Отстань, – выдавил Бобка.

Кругло постучал по тыльной стороне ладони. Злость закипела вмиг. Хотелось пнуть, чтобы мишка улетел в малиновые кусты. Бобка мазнул по глазам рукавом, подбирая влагу. Отдернул руки.

– Что тебе?

Глаз и пуговица таращились ему в лицо:

– На ручки.

Мишка протягивал лапы.

Которые Бобка сам вырезал из ситцевого фартука. Которые Бобка сам тщательно прошил стежком «козлик». Которые Бобка сам набил вынутой из матраса ватой.

Жалость и вина сдавили Бобке сердце. «Он же не просил, чтобы его делали».

Бобка протянул свои. Мишка подтянулся, припал, ткнул морду Бобке в шею и затих.

Бобка поднял руку и погладил туго набитую спинку.

Все, что он теперь мог, он должен был – думать, решать, делать – сам.

* * *

Сару Майор вытащил из окошка за шиворот, как котенка. Поставил на ноги. Она одернула платье, тут же схватила Шурку за руку, спряталась за нее, показывала лишь краешек лица – наблюдала за незнакомцем в форме.

– Ну ты и компанию с собой приволок, – недовольно заметил Майор.

Елена Петровна стояла, скрестив ноги: стыдливо прикрывала одной дырку на колене другой.

– Виноват, вы в туалет хотите? – безжалостно поинтересовался Майор. Елена Петровна стала цвета знамени гвардейского полка.

– Да и вы, гляжу, не один, – парировал Шурка. У парапета поблескивал черный автомобиль. Капли тряслись на его лакированных крыльях. В окошке водителя маячила рожа: будто пенек с сучком-носом.

– А, считай один. Это же Ложкин.

Увидев, что на него смотрят, водитель заглушил мотор. Тут же, словно сняли покров, стало слышно сдавленное рычание. Рычали двое. В арке. Так, как это делают кошки: подвывая животом. Шурка различил в свежем речном воздухе запах тухлятины. Елена Петровна вытаращилась, попятилась, пока не уперлась задом в ограду.

– Вижу, прошлая встреча прошла в теплой дружественной обстановке, – прокомментировал Майор. – Ну вы даете. Сразу драться.

– Вы, я погляжу… – настырно начала Елена Петровна.

Майор вынул из-за отворота шинели бумажку. Смял, скатал. Пульнул в темноту.

Из арки ответило шипением.

– Это же совсем котята.

– Котята? – не поверил Шурка. Прислушался к темноте в арке. Мягкая возня. Шуршал бумажный шарик.

Бах! – вздрогнули все трое. Водитель молодцевато выпрыгнул, хлопнул дверцей – в тишине ночи звук этот грянул, как выстрел.

Водитель вытянулся во фрунт:

– Гвардии ефрейтор Ложкин.

Выкатил грудь, показал медали. Под погоном торчала свернутая пилотка.

– Молодец, Ложкин, – Майор оглядел его, будто видел впервые (Ложкин смотрел вперед, не мигая). Похвалил. – Как говаривал один царь, не помню, какой по номеру, – царей этих больше, чем собак в ленинградском уголовном розыске… Солдат должен иметь вид лихой и придурковатый. Чтобы своим разумением не смущать начальство. А вообще, горячо рекомендую: жулик, каких поискать.

– На себя посмотрите, – пробурчал Ложкин.

– Дисциплинка… А ну! Смир-на!

Ложкин хлопнул себя руками по бокам. Еще больше выкатил грудь. Глаза сделал стеклянные. Очевидно оба ломали какую-то свою давнюю комедию.

Елена Петровна глядела круглыми глазами. Губы были сжаты в нитку, она подвывала, не размыкая рта: «Ы-ы-ы-ы-ы». «Сейчас опять захохочет. Еще не хватало», – подумал Шурка. Сара так и показывала из-за Шурки лишь висок и черный глаз.

– Извините, – вмешался Шурка. – Скоро полночь.

Майор отмахнулся:

– Полночь настанет, когда я скажу. Головной убор, – прицепился он к Ложкину. Тот засуетился, вынул пилотку, развернул, пристроил на голову, подернутую рыжеватой, как задок у шмеля, щетиной.

– Вот так, – успокоился Майор. – А то что подумают гражданские.

Шурка закатил глаза. Майор его передразнил. Шурка хотел было надуться, но решил сделать вид, что не заметил.

Ложкин подскочил к автомобилю. Распахнул дверцу на заднее сиденье.

– Прошу, – пригласил Майор. И тут же придержал Шурку за плечо. – Женщины и дети вперед.

Шурку обожгла досада. «Умеет же он задеть». Елена Петровна торопливо полезла внутрь. Она бы и в канализационный люк полезла. И в водопроводную трубу. Хоть куда. Только бы подальше от рычания, от запаха тухлого мяса, от «котят». Опасливо перебралась к ней Сара.

Шурка захлопнул за ней дверцу. Сейчас он ему докажет.

– А я на подножку прицеплюсь. С ветерком.

Майор обогнул его, повернул хромовую ручку, раззявил квадратную дверцу и очень серьезно сказал только:

– Сядь. Внутрь.

Шурка понял, что он не шутит. Сел. Дверца захлопнулась. Сиденье рядом поскрипывало. Шурка обернулся. Понял, что это трясется Елена Петровна. Зубы у нее постукивали. Сара прижимала к себе куколку.

Майор плюхнулся рядом с водителем, вытянул из-под себя полу шинели. Ложкин повернул ключ. Машина затрясла их всех. Зажглись, встали впереди, показав булыжную мостовую, два конуса света. От них метнулись глубже под арку две тени. Шурка успел заметить круглые огоньки глаз. Ложкин крутанул руль, зашлепал, перехватывая ладонями по дуге. Одноглазый Майор успел схватиться за кожаную петлю, что болталась у самого его виска. Все повалились налево, стукнулись плечами. Ложкин заложил другой поворот. Все повалились направо, стукнулись еще раз. Потом опрокинулись назад, вдавив кожаную спинку. Машина полетела вперед. Выскочила на простор Дворцовой площади.

Здесь было светлее – от простора, от неба, от луны. Длинная тень колонны пересекала ее из центра, как стрелка часов.

«Полночь уже или нет?» – прижимался лбом к самому стеклу Шурка. И вскинулся. Тихо, как будто брел вброд через серебряное озеро, площадь пересекал бычок. Повернул человеческое – щекастое, детское, с носом кнопкой – лицо вслед автомобилю. В пухлой руке он держал небольшую пику. Шурка упал обратно на сиденье. Елена Петровна сидела в профиль, веки сжала, губы беззвучно бормотали. Сара вперилась вперед: у нее был свой способ не увидеть лишнего. Шурка обернулся всем телом. Человек-бык все еще виднелся в заднее оконце. Все еще глядел машине вслед. Копнул копытом. Качнул хвостом. Не опустил пику.

– Не дразни его зря, – бросил, не оборачиваясь одноглазый Майор. – Просто теленок.

– Так точно, – ответил Ложкин. То ли майору, то ли Шурке. Насмешливо поймал его взгляд в зеркальце на ветровом стекле. Кивнул, подмигнув рыжей бровью:

– Барышню не укачало?

Шурка обернулся на Елену Петровну. Она была бела, как сахар. Бормотала беззвучно с закрытыми глазами. Может, шпарила наизусть «Памятку атеиста».

Шурка опять обернулся в заднее окошко. Теленок брел своей дорогой. Тень его напоминала стол с вазой на краю.

– К Адмиралтейству идет. Там гнездо, – спина Майора терлась, поскрипывала о сиденье.

Шурка стал смотреть вперед. Между Ложкиным и Майором.

Лунное озеро Дворцовой площади осталось позади. Машина нырнула во мрак Арки Красной Армии.

– А где Бобка? – не выдержал Шурка.

– Идет к Тане.

– А Таня?

Майор приподнял и опустил погон.

– Опять, скажете, не знаете?!

«Не верю», – не успел сказать Шурка, вскинул глаза – вверху проплывал циферблат. Смутно белел диск.

– Опять скажу: она туда еще не пришла, – ответил Майор.

Стрелки смыкались, как лезвия ножниц, отрезая еще один день: щелк. Почти, но не совсем. Было без одной минуты двенадцать.

– А… – «мы успеем?», не успел спросить Шурка. Все повалились направо, стукнулись плечами, выпрямились. Ложкин втопил педаль, машина заревела – и понеслась, качая конусы света впереди себя, по Невскому проспекту. Отбрасывая назад дома, ограды, дома, фанерные щиты с изображениями домов, разбитых бомбами, ограды, дома, мосты, дома, дома.

Глава 11

Проснулся Шурка от того, что стекло с размаху треснуло его по лбу, откинуло, так что перекувыркнулся желудок. Опять подпрыгнули за окном сосны, темя боднуло потолок, ноги на миг потеряли опору. Машина билась, как норовистый конь.

– Ложкин… – подскочил на своем сиденье Майор. – Не дрова везешь! – и их опять подкинуло так, что зубы лязгнули. Шурка почувствовал вкус крови: прикусил себе язык.

– Дорога – зверь, – извиняющимся тоном вставил между ухабами Ложкин. – Скорость не набрать.

Прыгающий за окном пейзаж был пригородным: гигантские гранитные валуны, на которые карабкались трава, мох, деревца, объятые осенним пламенем – рыжим, багряным, желтым. Шурка загляделся на пухлый мох, на лес. На мощные прямые сосны, которым все равно было: зима, лето или осень. Здесь Бобка? Или уже ушел так далеко вперед, что… «А мы еле тащимся», – беспокойство грызло в желудке. Потом Шурка понял: это не беспокойство – это голод. Оживленно и фальшиво, как на экскурсии, трещала Елена Петровна:

– Миллионы лет назад эти камни придвинул сюда лед.

«Спросить его о еде?» – подумал Майору в спину Шурка. Но тот сделал вид, что не слышит.

– Вообразите нашу планету миллионы лет назад! Когда великое оледенение…

– Вы были здесь миллион лет назад? – холодно и быстро осведомился Майор.

– Педагог общего профиля обязан знать все. Преподавание в младших и средних классах современной…

Все одновременно треснулись о потолок, машина ухнула с ухаба. Ложкин рванул рычаг – убрал скорость до самой малой. Елена Петровна смотрела в окно, рот закрыть забыла. Сара уставилась в пол.

– Так что преподавание в младших классах? – поддел Майор. Без ответа.

Ложкин вскинул ладонь к виску, отдавая честь. Держал ладонь у виска и Майор.

Шурка глядел во все глаза. Машина теперь еле плелась. По обе стороны ее обтекали люди. Солдаты. «Наши». Они едва держали строй. Отступали вне сомнений. На грязных усталых лицах застыло ошеломленное выражение. Другие от изнеможения потеряли даже и способность удивляться: глаза их были пусты. «Или увидели такое… – больше не чувствуют ничего». Шурка обернулся: лица, лица, лица… Шурка встрепенулся. Такого не спутаешь. Длинный нос, длинные толстые губы, маленькие глазки, оттопыренные уши – лось, только рогов не хватает. Это был Танин знакомый с дурацким именем Лютик. Руки-грабли висели на винтовке, как неживые. Шурка вытаращился. Но теперь видна была только тощая спина, на которой висел пустой солдатский мешок да маячили оттопыренные уши, а потом фигуру заслонили другие. Шурка откинулся на кожаную спинку. «Чушь. Ошибка». Вряд ли. «Ерунда. Быть такого не может! И даже шрама не осталось?» В последний раз, когда Шурка его видел, у Лютика не было половины лица. «Конечно, не может, – успокоил себя Шурка. – Потому что это не он. Просто я о нем недавно думал. Вспоминал. Вот он мне и почудился». Он глянул на соседок. Сара прилежно глазела в пол. Голова ее качалась, как у фарфоровой кисы. Елена Петровна тянула шею к окну, лицо ее подергивалось из стороны в сторону, взгляд настойчиво прыгал, но не попадал ни в чей. Солдаты всё брели, брели. «Солдаты на нас не смотрят», – сквознячком потянула мысль, Шурке стало неуютно.

Елена Петровна решительно постучала костяшками пальцев Майору по спине.

– Товарищ! Товарищ!

«Ой зря, – подумал Шурка. Не любит он такое». Не ошибся. Майор брезгливо передернул плечами. Провел перчаткой там, где она коснулась. Нехотя показал хмурый профиль. Мол, ну?

– Разъясните мне такой момент.

– Военная тайна, – вякнул Ложкин.

Лица всё плыли и плыли мимо, по обе стороны, во всех окнах. Шурке стало не по себе. Захотелось сделать, как Сара: уставиться в пол.

Только Елене Петровне было все нипочем.

– А я, товарищ, обращаюсь не к вам, а к старшему по званию.

– О, Ложкин, – весело поднял палец Майор. Ему замечание понравилось. – Понял? Вот это правильно, товарищ учитель. Дисциплина и субординация. Нет. Субординация – и дисциплина.

Он обернулся к Елене Петровне – теперь уже дружелюбно:

– Да, товарищ? Что вас интересует?

– По последним сводкам Информбюро, линия фронта давно отодвинута от Ленинграда.

– Верно.

– Наши войска давно откинули врага за…

– Верно! – не дал ей договорить Майор. – Совершенно верно! Давно. А это, – он махнул рукой на окна, за окна, дальше, – всегда.

«Значит, это был он», – понял Шурка. Все-таки Лютик.

Елена Петровна сдвинула брови:

– Вы увиливаете от ответа.

Брови Майора подпрыгнули к фуражке:

– Я? Никогда! На какой вопрос?

– На мой вопрос.

– Вы же ничего не спросили.

– Я спросила…

– Ложкин, она спросила?

Ложкин крутил руль.

– Нет.

Елена Петровна покраснела.

«Да, это ей не шкетов в кабинете директора цукать», – подумал Шурка. Стало приятно.

– Ну-ну, краснеть нечего, – продолжал терзать ее Майор. – Не смущайтесь. Задавать вопросы не стыдно. Стыдно – не знать, не учиться. Учиться, учиться и учиться, писал Ленин. Ложкин, он так писал?

– Так точно, товарищ майор. Я сам видел.

Елена Петровна пыхнула.

– Вы, товарищ, мне провокацию предлагаете.

– Я всего лишь предложил задать вопрос.

Шурка слышал, что Майор начал терять терпение.

– Как же задать вопрос, если это военная тайна?

– Ай-яй-яй, – вдруг расстроился Майор. – Кто это вам так кофточку порвал? Провокация?

Елена Петровна скосилась на прорехи. Отвлеклась. Воспоминание не было приятным… Но спохватилась:

– Вы опять увиливаете от ответа!

– Я? Ни за что. Я просто показал вам пример: вопрос – и никакой военной тайны. «Кто вам разодрал кофточку?» Это не тайна.

«Что он все ерзает?» – нахмурился Шурка. Елена Петровна продолжала напирать:

– Хорошо. Кто же? – скрестила руки на груди. В окне мимо прыгали сосны.

– Кто – что? – рявкнул Майор.

«Чего это он?» – не нравилось Шурке. Дорога впереди длинная, ссориться было нельзя. Он бросился разнимать:

– Сфинксы, которые на нас напали, – спокойно уточнил. – Они не похожи на тех, гранитных, почему? Я имею в виду, у тех, настоящих…

– Те тоже настоящие, – нервно бросил Майор.

– А эти?

– И эти, и те.

«Та-а-ак», – очень не нравилось, но говорил Шурка как ни в чем не бывало:

– Это да. Я имею в виду, взять гранитных: у них есть бородки, и они вообще мужчины. А те, которые…

– Я понял, что ты имеешь в виду, – раздраженно перебил Майор.

«Да что это с ним?» – отодвинулся Шурка.

– Милая дама, – всем телом обернулся Майор к Елене Петровне. – Военной тайны здесь нет. Никакой тайны. Настоящие и те и другие. Между ними такие же отношения, как между произведением искусства и хаосом, которому оно придает форму.

Елена Петровна возмутилась:

– Я вам не…

«…Милая дама», – понял Шурка. Тут же встрял между ними:

– Как это?

Ложкин хмыкнул. Но тут же сделал вид, что закашлялся.

Веко над стеклянным глазом у Майора задергалось.

– Как вам не стыдно, – поспешила на помощь Шурке Елена Петровна. – Ваше замечание невежественно, бессмысленно. И хуже того – политически неграмотно и вредно.

Лучше бы не спешила.

– Бессмысленно?! – упал к себе обратно на сиденье Майор.

– Конечно. Оно противоречит тому, что писал об искусстве Ленин.

Майор фыркнул. Челюсти лязгнули.

– Послушайте. Я вовсе не…

«…это имел в виду», – сдал назад Шурка. Но не Елена Петровна:

– Ленин – гений, великий вождь советской страны, – победно скрестила она руки на груди. – А вам должно быть стыдно развивать ваши порочные идейки перед подрастающими советскими детьми.

Майор резко перегнулся к Ложкину – схватился за резиновую грушу на рычаге скорости. Рванул назад. Ложкин ударил по педали. Все дружно кивнули, упали назад. Машина встала. Ложкин затрясся, как заяц, вжал голову в плечи. По лбу его катил пот.

– Вон отсюда, – просипел Майор.

– Послушайте, – начал Шурка. – Она вовсе не…

– Все!!! Вон!!!

Лицо у него побелело. Шурка опешил. Таким он его еще не видел. Видел всяким. Лживым – да. Холодным – да. Усталым даже – да. Насмешливым – всегда. Сердитым – да. Таким – ни разу.

– Пошли!!! Вон!!! – брызгал он слюной.

– Вы что…

«…всерьез?»

Губы у Майора тряслись. Глаз настоящий уже было не отличить от вставного:

– Ну! Отсюда! Вон!!!

Елена Петровна рванула на себя хромированную ручку. То же сделал Шурка. Потащил за собой Сару. Выпали по разные стороны от машины.

– Двери!!! – бушевал Майор.

Хлопнули дверцами почти одновременно. Шурка не верил сам себе. Это же шутка, да? «Сейчас он скажет: ладно уж, залезайте». Но машина тронулась, запрыгала по ухабам, плюхаясь, кренясь.

«Сейчас она остановится. Приедет задом. Он скажет: саечка за испуг, ладно уж, залезайте». Но машина все показывала круглое колесо, привинченное на дверце сзади. Потом оно стало не больше игольного ушка.

Пропало.

…Майор выпустил кожаную петлю. Вынул платок, приподнял другой рукой фуражку, вытер лоб, шею, снова надвинул козырек.

– Фух. Ну зараза.

Ложкин бросил короткий взгляд.

– Вы еще долго продержались, – сказал Ложкин ветровому стеклу. Провел ладонью по лицу, как будто снимая невидимую паутину. – Фу-ух.

Поморгал. Снова держал руль обеими руками.

– Да, – кивнул Майор. Бледность уже сошла, веко перестало дергаться. – Мы довольно долго это выдержали. Что ж, неплохо, считаю.

Ложкин польщенно ухмыльнулся: «мы». Бросил на Майора обожающий и одновременно плутоватый взгляд. Снова повернулся к ветровому стеклу. По нему пробегали назад сизые отражения сосен. Похвала ободрила. Захотелось поделиться:

– Пакостная какая кукла, – покачал головой Ложкин. – Ничего подобного раньше не видал. Был, знаете, момент такой, товарищ гвардии майор. Признаюсь, подумал: всё, хана. Руль еле держу, из последних сил вцепился. Всё, думаю, к чертям: не могу, выскочу. Думал: еще чуть-чуть, эта кукла…

Машина тряхнула, как конь, почуявший волнение седока.

– На дорогу смотри, – коротко велел Майор.

Запах бензина растаял. Воздух снова пах мхом и хвоей. Елена Петровна, Сара и Шурка так и стояли на дороге. Сара прижимала куклу. Три пары человеческих глаз и одна пара намалеванных углем смотрели вдаль. Глаза ничем помочь не могли. Машину было только слышно. Еле-еле.

Елена Петровна, Сара и Шурка вслушивались: втайне надеясь, что шум мотора начнет приближаться.

Но он лишь становился тише, тише. А потом остался только шум сосен, да цыкала где-то синица.

– Вот они, твои дружки, – пробурчала Елена Петровна. – А я ведь предупреждала.

Шурка всплеснул руками:

– Ну почему вам всегда надо, чтобы последнее слово было за вами?

– Промыть бы его на партийном собрании. Уж больно много в нем чванства. Если не хуже. Жалею, что не пресекла этот антисоветский разговор, – не сразу разобралась.

– Да? Мы поэтому сейчас стоим посреди леса?

– Не посреди леса, а на дороге.

– Которая неизвестно куда ведет.

– А все потому, что водишься с кем попало, – нимало не смутилась Елена Петровна. – Вот и завело. По кривой дорожке. А я предупреждала. Сначала ножик, потом…

Шурка опешил.

– Верно, – саркастически согласился он. – Вот именно. Извините. Больше не буду. Больше я не свяжусь, с кем попало. Идем, Сара.

Он взял за руку. Потопали по дороге. Вперед, туда, где скрылся автомобиль. Елена Петровна нагнала их рысью. Поравнялась, пыхтя:

– Я понимаю… тебе трудно… признать…

Шурка не остановился:

– Вы – ничего не понимаете.

Она опять догнала:

– Типично. Не желаешь признать факт.

– Какой факт? Что вы его разозлили? Что довели своими замечаниями? Что из-за вас он нас высадил посреди дороги? Что теперь мы сами по себе?

– Ты сам виноват.

– Я? – Шурка увидел ее честный дубовый взгляд, спохватился – спорить с ней было бессмысленно. – Да, конечно. Я. Хорошо. Я признал факт. Спасибо, что указали. До свидания.

Но топот позади опять нагнал их. Елена Петровна пошла рядом. Шурка делал вид, что не видит ее.

– Пусть знает. Я не поступлюсь принципами ради бытовых удобств!

Она, очевидно, все продолжала спор с Майором. Шурка закатил глаза, но ничего не сказал.

Дорога здесь была твердой и пыльной. Колеи напоминали гребни доисторических змеев, давно окаменевших. Смотреть приходилось во все глаза, чтобы не споткнуться об очередную колдобину. Сара прыгала с края на край. Шумели сосны. В их шуме было что-то безбрежное. Как будто ты в открытом море. И берега не видать. «Свернуть им отсюда было некуда», – успокаивал себя Шурка. Ему уже казалось, что они здесь проходили: те же сосны, те же гранитные валуны, отделанные лишайниками и мхом. Та же трава на обочине. Сосны, сосны, сосны. Зацыкала синица. Та же самая? «А что если мы ходим по кругу?».

С Елены Петровны стала слетать уверенность.

– Ерунда, – сказала она. – Это же дорога. По ней всегда кто-то едет или идет. Мы уже видели отряд. Скоро встретим еще. Объясним товарищам военным. Нам помогут. Подбросят до города.

Шурка не ответил.

– Стой! – схватила она его за плечо. – Точно! В город – туда.

Ноги становились все тяжелее. Руку, которую сжимала Сара, ломило в плече. Голосок синицы бил по голове, как серебряный молоточек. Пип, пип, пип. Сосны, сосны, сосны.

– Идите, – устало предложил Шурка. – Куда хотите.

«Хорошо хоть Сара не ноет», – мелькнуло. Нет, это как раз нехорошо, спохватился. Сколько они уже так идут? Остановился. Присел перед Сарой:

– Устала? Посидим, может? Может, поесть себе что-нибудь найдем и…

Она смотрела на него, ждала.

– …и дальше пойдем.

Она кивнула.

Отлегло от сердца. Шурка похлопал ее по плечу:

– Молодец. Герой. Теперь – привал.

Сошли на обочину. Покачивала гусарскими султанчиками тимофеевка. Шурка вынул травинку, пососал, откусил сочный стебелек. Есть хотелось невыносимо. Пить – еще больше.

Было бы здорово найти ручей.

Он поднял голову: громоздились вверх отороченные мхом валуны. По ним поднимались сосенки, вбегали во взрослый лес. Не заблудиться бы. «Далеко отходить не станем. И сразу обратно на дорогу», – успокоил себя.

– Сара. Смотри, – принялся объяснять. – Я тебя подсажу. Потом влезу сам. Ты, главное, цепляйся, но проверяй, чтобы эти все оборки не оторвались. А то, конечно, мне тогда уже никакая еда не понадобится.

Сара смотрела серьезно: то ли не поняла шутку, то ли она ей не понравилась.

– Ладно. Короче, только не брякнись на меня.

Кивнула. Шурка сложил ладони в замок, присел:

– Ступай.

Но Сара вдруг взмыла вверх, как стояла. Елена Петровна ухнула, крякнула. Для последнего усилия встала на цыпочки, треснули в подмышках рукава.

Сара выглянула сверху.

– Давай тебя тоже подсажу, – предложила Елена Петровна.

Шурка смутился:

– Обойдусь.

Полез, осторожно дергал пучки травы, уступы – крепко ли, – потом подтягивался. Обернулся вниз:

– Идете?

Елена Петровна занесла ногу, схватилась рукой за выступ.

Наверху солнце нагрело пухлые кочки мха. Но дальше, под соснами, полумрак казался прохладным. Земля была рыжей от опавших иголок.

– Гриб, – вскоре возгласила Елена Петровна. Шурке стало досадно, что не он нашел первым. Сара присела на корточки: еще один. Стала снимать иголки с липкой маслянистой шляпки. Шурка нашел еще три, прижатые друг к другу. Первые грибы съели сырыми.

– Маслята, – сказала Елена Петровна, снимая с коричневой шляпки липкую кожицу.

Потом все трое долго сидели на корточках среди низких кустиков – отмахивались от комаров и обирали горьковато-кислую бруснику. Сперва совали в рот все ягоды подряд. Потом только крупные и красные. Потом Шурку ужалило в спину. Отскочила ягода. Обернулся. Сара улыбалась.

Все трое повеселели.

Елена Петровна разглядывала изнанку папоротника, усеянную коричневыми пузырьками.

Шурка вспомнил, что у него есть спички. Можно было развести костер. Нанизать грибы на палочку. Зажарить. Можно бы. Но есть уже не хотелось. Думать тоже. Темно-зеленые кочки казались такими пухлыми, но не болотными, влажными, а сухими.

Шурка мягко опрокинулся назад, выпростал усталые ноги. Не казались. Они были лучше всякого дивана.

Мягко сполз, завалился на бок. «Только минутку». Отсюда Сара казалась великаншей. Вблизи мох был поразительно сложным и полным жизни: настоящие джунгли. Шурка глядел, как одолевает заросли муравей. Долетал голос Елены Петровны: «флора Ленинградской области», слова спутались, как будто язык был иностранным.

Шурка моргнул. Прикрыл глаза. А потом увидел Таню на изнанке собственных век.

…Так отчетливо, до волоска в тоненьких черных бровях, до ресниц над серыми глазами, до бледных веснушек на носу.

Он был одновременно с ней – и ею самой. Чувствовал спиной жесткий стул, а плечами – тяжелое, слишком просторное и жаркое пальто. Глядел перед собой на тощую немолодую женщину в военной форме. Наклонив желтоватое треугольное лицо, женщина заполняла бланк.

Таня наблюдала, как перо клюет в чернильнице, как выводит петли. Наблюдал и Шурка.

Женщина то и дело сверялась с формуляром-образцом.

Вошел мужчина. Брюки у него были заправлены в высокие сапоги, а выше сапог – оттопырены, как уши. На плечах погоны. «Красные», – отметила Таня. Это, впрочем, не говорило ей ничего. «Капитан», – определил Шурка, перелетев разом к мужчине. От его стриженой головы тянуло одеколоном, сквозь ежик волос просвечивала кожа.

– А, пополнение, – поздоровался капитан. – Родину защищать. Похвально.

Поравнялся с женщиной и ей шепнул совсем другим тоном: «Осточертели как уже пигалицы эти. Дома не сидится, не пойму?»

А Тане оскалился в улыбке:

– Любовь к родине огнем горит в твоем сердце! Так?

Таня осторожно улыбнулась в ответ.

Шурка немедленно двинул капитану в морду. Но кулак прошел насквозь, не потревожив даже занавеску позади.

Женщина шепнула ему, наклонив лицо к бумагам: «Я вчера ее уже пыталась отшить. Так она сегодня опять». «Ничего», – едва качнул головой военный, глядел он на Таню приветливо, а прошелестел – зло. «Я ее сейчас так отошью, что забудет сюда дорогу», – услышал Шурка, а Таня сидела слишком далеко.

Капитан опять придал физиономии дружелюбный вид:

– Не рановато только, на фронт-то?

Таня бросила взгляд на женщину: а как же вчера?.. Как же шоколад? Как же… Но та опустила взгляд в бумаги. Таня надменно скрестила под стулом ноги. Выражение ее лица Шурка узнал, усмехнулся про себя: «Ох, не знает он, на кого напал».

– Не думаю, – ответила.

– А я вот – думаю, – отбросил улыбку капитан. – В тылу работы тоже хватает. Родина в ней тоже нуждается. Или завалы разбирать, улицы расчищать, у станка стоять – не романтично?

У Тани стали наливаться краской уши. Не от стыда – от злости. А капитан все продолжал:

– Чего молчишь? А? Или тебе на фронт надо, потому что мальчики там? Это тебе что, танцы? Лучше б ты… как там тебя звать…

Женщина тихонько придвинула ему метрику.

Тот посмотрел.

– Мира, значит? – пробормотал капитан. – Хм.

«Почему – Мира? – встрепенулся Шурка. – Это же Таня!»

Военный и женщина посмотрели друг на друга. Потом оба на Таню.

Он запнулся на полном скаку. И Таня это заметила.

– Ну и что, – не поняла. – Есть много разных советских имен. Революция, например. Или Владилена.

– Это да, – не стал спорить капитан. Сверился с метрикой. – Родственники что, в Киеве остались?

Таня решила промолчать. Капитан, хмурясь, завозился в карманах. Шурка тоже нахмурился: что это значит?

Капитан несколько раз щелкнул кремнем вхолостую. Наконец, придержал сам себе руку, закурил.

– Я к чему… Видишь ли, Мира… – потер брови, потом глаза. Наконец, поднял взгляд. – Мира, ты комсомолка?

Шурка увидел, как у Тани появилась на виске жилка. Беседа вдруг вступила на тонкий лед, тропинки по которому Таня не знала.

«Трудновато притворяться человеком, о котором знаешь только одно: как выглядит его кость», – заметила сама себе.

– А что? – обтекаемо ответила.

Мужчина хмыкнул, закашлялся дымом. Женщина недоуменно повернулась к нему.

– Извините, – рукой разогнал дым.

– Люся, отнеси ее метрику и вот это в политотдел.

Наклонился над бланком. Шлепнул печать, что-то написал химическим карандашом. Женщина прочла, заглянула ему в лицо, в Танино – но ничего не сказала.

Взяла бумаги и вышла.

«С чего бы вдруг подобрели?» – насторожилась Таня.

– Слушай, Мира…

Капитан умолк. Все тер лоб, брови, переносицу, глаза. Можно было подумать, что он расчувствовался, старается не расплакаться. Но он и не собирался. В голове его как будто проносились молнии, а вместо грома затем – голову разрывала боль. После контузии под Киевом такие приступы накатывали каждый день. Наконец, он смог заговорить:

– Я ведь тебя понимаю.

«То есть?» – подобралась Таня. Но вид на себя напустила надменный:

– Не думаю.

– Нет. Ты права. Не понимаю. Что я знаю… Кроме статьи товарища Гроссмана про Треблинку. Ты ведь тоже читала…

В конце фразы повис вопрос.

Правдивый ответ: «Нет, еще вчера я была кошкой».

Правильный ответ:

– Да. Читала.

– М-да… Очень многие сейчас хотят добровольцами. После статьи товарища Гроссмана.

Поднималась струйка дыма. Таня пожала плечами. Смотрела в пол. «Схожу в библиотеку», – пообещала себе.

– Понимаешь, Мира… Я сам как раньше думал: враг, агрессор, то, сё. Но враг, так подразумевается – это какой-никакой человек. С руками, ногами, головой, ушами. Врага можно победить, переубедить, заключить мир. Так вот. Мира. Это не правда. Это – не люди. Товарищ Гроссман правильно изложил. Это ад. Победить его нельзя. Только уничтожить. Помни об этом, если тебе вдруг ошибочно покажется, что перед тобой – люди.

Таня осторожно кивнула.

Женщина вернулась.

– Ладно, Мира, – обычным голосом распорядился капитан. – Иди в кабинет номер четыре. По коридору и направо. Потом тебя накормят. Выдадут обмундирование.

Таня в своем большом пальто поднялась со стула.

– Спасибо, – впервые сказала она совершенно искренне. Радостно. Улыбка осветила лицо. – Спасибо, товарищ капитан!

А лицо капитана померкло.

«Таня! На Садовую! На Садовую иди! Дом четырнадцать!» – кинулся за ней, закричал Шурка. Таня закрыла за собой дверь – Шурка едва успел отпрянуть: навстречу уже шла женщина.

– Бедный ребенок, – промычал капитан. Шурка резко обернулся. И женщина с папками в руках прошла – и прошла Шурку насквозь, даже не оцарапав форменными пуговицами. Губы у нее были недовольно сжаты.

Капитан опять тер брови, переносицу. Безуспешно разгонял молнии. «Он о Таньке… Ишь ты. А я о нем как неправильно думал», – удивился Шурка.

– Вот именно. Товарищ капитан. Ребенок! Девочка. Нечего таким на фронте делать.

– Ты же сама знаешь. Она должна. Иначе не сможет с этим жить дальше. Она же сама еврейка.

«Кто?» – не понял Шурка. Женщина, наверное, тоже. Потому что сердито засопела.

– Есть инструкции. Добровольцев – в тыловые соединения направлять. А не на фронт.

– Ну катись в политотдел, – быстро согласился капитан. – Валяй. Донеси.

Женщина отшатнулась. Смутилась. Помотала головой.

– Месть – не выход. Не ответ.

Лицо у капитана как-то набрякло.

– На Треблинку? А что – ответ на Треблинку? На Киев? На всё вот это, что мы видели на освобожденных территориях?

– Жизнь.

Капитан помолчал.

– Люсь, а ты бы на ее месте что чувствовала? Как поступила? Засела в тылу? Наверчивала себе кудри? Танцевала под патефон? Жила? Как ни в чем не бывало?

Та сжала губы. Потом ответила каким-то чужим голосом:

– Сбежала бы на фронт.

Но Шурка их уже не слушал. «Ее теперь зовут Мира Вайсблюм. Мира. Вайсблюм», – еще раз повторил он себе непривычное имя. Он ничему не удивлялся. Во сне почему-то никогда ничему не удивляешься. «Надо искать не Таню. А Миру Вайсблюм», – он видел это имя с обеими заглавными и всеми строчными буквами. Ровно так, как женщина записала. Видел все их петельки, хвостики, перемычки. Запомнил, успокоился. Приближался слой темных облаков.

Шурка провалился в них, прижимая новое Танино имя к себе сомкнутыми веками. Он летел сквозь облака, когда огромная легкая черная ладонь одним движением стерла имя. Стерла Таню. Стерла и женщину, и мужчину в ушастых штанах. Осталась одна чернота.

Потом она стала темно-серой. Потом темно-красной. Потом Шурка увидел шершавые колонны, просторно разбегающиеся во все стороны. Елена Петровна стояла на том же месте, держала в руке лист папоротника.

– Интересен метод размножения папоротникообразных, – вещала она Саре.

«Уф», – облегченно выдохнул Шурка: на минуту сморило. А казалось, спал несколько часов. Голова была как будто набитая сырой глиной.

Поднялся, отряхивая приставшие иголки. «Странно, – голова со сна была еще тяжелой, мысли в ней еле ворочались. – Тани точно нет. А я знаю, что есть». Это не радовало. Неужели, это лезвие – навсегда? Неужели, к этой мысли нельзя привыкнуть: что Тани – нет?

– Пора.

Обе обернулись.

– Обратно. К дороге.

Он удивился: Елена Петровна не стала спорить, бросила лист, пошла. Сара подняла, нагнала. Обогнала ее, обогнала Шурку.

– Под ноги смотри! – крикнул он вслед. Камни, по которым они влезли сюда, круто обрывались вниз – не убьешься, конечно, но руку сломать можно.

Сара послушно замедлила шаг. Вертела листком. В другой руке кукла. Сосны казались одинаковыми, как мачты. Шурке стало не по себе.

Елена Петровна тоже замедлила шаг.

– Мох растет на той стороне ствола, где север, – странным голосом произнесла. Все остановились, посмотрели на стволы. Сухие, в слоящихся коричневых чешуйках. Не было на них никакого мха.

Прошли еще. Все так же стройно высились сосны. Просвета было не видно.

– Обычно дорога назад всегда кажется длиннее, – успокоил всех Шурка. Но тут же вспомнил: наоборот, когда возвращаешься, путь кажется короче.

– Странно, – выдавил. – Мы же от дороги недалеко отошли…

Сглотнул:

– …вроде бы.

– Вроде бы, – согласилась Елена Петровна.

– Грибницу нашли быстро.

– А потом сразу кустики.

Елена Петровна вертела головой. Сара теребила куклу. Короче или длиннее, теперь уже это им не казалось: они шли и шли, а дороги все не было.

– Еще сторону света можно определить по солнцу, – выдавила Елена Петровна. Все трое задрали головы. Серенькое небо.

– Какая разница. Все равно мы забыли посмотреть, с какой стороны пришли. Вот дураки, – Шурку взяла досада.

– Мы не дураки, – вздохнула Елена Петровна. – Просто городские жители.

– Да уж. А ели-то мы – это точно была брусника?

Теперь уже Шурке казалось, что желудок екнул, заскрипел.

– Бруснику я знаю, я…

И вдруг она завопила:

– Ой!

Замахала руками:

– Товарищи! Товарищи! Здесь!!! Сюда!!!

Шурка обернулся, вмиг разглядел красные звездочки на касках. На фуражке командира. Сквозь сосновый бор шли красноармейцы.

– Товарищи!!!

Солдаты не остановились.

– Наверное, ветром отнесло, – нашлась Елена Петровна. – Акустический эффект.

Шурка поднял голову: ветки сосен были неподвижны. Вдруг командир поднял руку, солдаты остановились…

– Услышали, – обрадовалась Елена Петровна, замахала руками, как мельница. – Ура!!! Товарищи! Ура!!!

…Поспешно передернули автоматы.

– Товарищи, мы свои, – промямлила Елена Петровна. – Они, наверное, думают: а вдруг мы немецкие диверсанты, – поспешно объяснила Шурке. И захихикала. – Товарищи, мы не они.

Командир резко махнул рукой. Солдаты пошли неслышным кошачьим шагом. Пристально глядя перед собой. Лица были словно сделаны из того же самого гранита, что и валуны. Пошли, пошли, неслышно побежали.

«Будут брать в плен», – понял Шурка. Мысли летали как молнии: мгновенная вспышка – потом темнота. Хорошо: стрелять, значит, не будут. Плохо: приняли нас за кого-то. За кого? А разница? За кого бы они нас ни приняли, они… Шурка схватил Сару за руку, пихнул Елену Петровну в широкую спину, так что зазвенело:

– Бежим!!!

Теперь мох не радовал. Ноги проваливались. Увязали. Скользили. Как будто бежишь по перине. Солдаты быстро их нагнали. Шурка услышал тяжелое топотание, сипение за спиной. Скрип ремней. Запах пота, гуталина, металла. И врезался в Елену Петровну. Все трое повалились. Шурка почувствовал, как выскользнула рука Сары. Ударился коленом, подбородком, так что клацнули зубы и посыпались искры из глаз. Перекатился на живот. И не вскочил. Тело было как каменное. Шурка глядел во все глаза.

Солдаты всё бежали впереди. Показывали спины, перехваченные ремнем.

– Ура-а-а-а-а, – понеслось лавиной. Затарахтели автоматы.

И все оборвалось.

Только слышно было, как где-то вверху, в ветвях сосны синица наверчивает невидимую гайку: вжик, вжик, вжик, вжик, вжик.

К Шурке подползла Сара. Он помог ей подняться. Елена Петровна стояла на четвереньках и мотала головой, как корова, отгоняющая мух: то вправо, то влево. То туда, где исчезли солдаты, то…

– Вы это… – начал Шурка. И умолк. Он смотрел туда, куда уставился ее коровий взгляд. Красные звездочки на касках. Командир поднял руку. Строй перешел на неслышный кошачий шаг. Теперь Шурка видел, как они все напряжены. Теперь различал: у одного страх, у другого отчаяние, у еще одного – безумную надежду: «Может, в этот раз не я… я не в этот раз». Командир резко махнул. Строй побежал.

Шурка отпрянул, дернув за собой Сару.

Елена Петровна замычала:

– А-а-а-а-а.

Оно слилось с их:

– Ура-а-а-а-а-а.

Только теперь Шурка и в нем различал и страх, и отчаяние, и надежду, и смертный ужас. Призрачный строй пронесся сквозь Елену Петровну. Все стихло.

Вжик, вжик, вжик – наверчивала где-то в сосне синица свою гаечку.

Шурка посмотрел наверх. Но птицу не увидел.

Вжик, вжик, вжик.

– Ы-ы-ы-ы-ы, – задрожала Елена Петровна. Из-за стволов показался строй. Командир поднял руку. Снова приближалась их последняя атака. Шурку охватила грусть. Он вспомнил солдат на дороге. Майор там сказал что-то важное. Но что? «Всегда? Нет, не это».

– Ой, мамочки… Ой, мамочки… Они опять, – причитала Елена Петровна.

Шурка потянул ее за чугунный от ужаса локоть. Получил чугунный взгляд.

– Мы стоим у них на пути, – объяснил.

Та не выдержала, опять обернулась на солдат. Шурка не стал, отвел глаза. В машине, Майор говорил об этом в столовой. «Ура-а-а-а» опять оборвалось.

Шурка думал о другом: они как раз спорили, да, и Майор сказал… Майор сказал, что… Нет, опять упустил.

– Там никого… – вяло выговорила Елена Петровна. Но не сказала «нет». Шатко поднялась. Пощупала ушибленное колено. Вытерла испачканный зеленым соком локоть. – Одни деревья.

…Нет, вспомнил!

Майор сказал: дерево.

Шурка поднял ладони. Накрыл ими глаза.

«Но девять дней! Девять, он сказал? Разве это возможно?»

Или когда очень надо узнать, возможно все?

А у кого спрашивать? Не у дерева же?

Открыл сперва правый. Потом только левый. Обоими он видел одинаково хорошо. Наверное, это к лучшему? Какой глаз ни выбери, будет не так обидно?

А кто будет ждать у дерева?

– Ты чего? Плачешь?

Он убрал ладони.

Елена Петровна стояла перед ним: нелепая, чулки в дырках, одежда перепачкана, волосы растрепаны, на лице – комариные укусы, царапины, ссадины. За руку она держала Сару, из другой руки у Сары свисала узелком кукла. Таращились угольные глаза.

– Идемте.

– Куда?

Вжик, вжик, вжик – наяривала где-то высоко синица.

– К дереву, – ответил Шурка.

– Ты что, смеешься? – устало спросила Елена Петровна. – Это лес. Здесь везде – деревья.

– К дереву, – повторил Шурка. – Мы как-то поймем, что это – то дерево. Когда его увидим.

Глава 12

Таня стояла навытяжку. Подбородок вверх, руки по швам, ступни вместе. Как научили.

Женщина за столом писала и делал вид, что не видит ее. Таня скосила глаза. Белые стены, белые шкафчики. Пахло хлоркой.

Лоб под пилоткой чесался.

На женщине была гимнастерка. Белый халат накинут на плечи. Пробор в сероватых волосах был как будто прихвачен инеем: седина. Женщина встала, переложила бумаги. Взгляд скользнул мимо Тани. «Ну и ладно», – надменно подумала Таня. Дверь за ней лязгнула, заскользила в сторону. От чужого взгляда зачесалось между лопатками. Тане мучительно хотелось обернуться.

– Это еще что такое? – голос был женский, недовольный.

– Пополнение тебе. От капитана Печкина, – ответила из-за стола другая и наконец повернула к ней голову. Радости в ее лице Таня не увидела.

Радости в голосе другой – не услышала:

– Печкин что, совсем уже?!

Вторая женщина выступила из-за Таниной спины. Она была красная, плотная и низенькая. Как гидра в последней стадии раздражения на школьном плакате по биологии, подумала Таня. Лицо красное, руки красные, особенно красные из-за белой шапочки, надвинутой на самый лоб, из-за белого халата, закатанного на локтях.

– У него и спрашивай, – женщина за столом отложила ручку. Начала сворачивать папиросу.

Вторая женщина обошла Таню, осматривая, как козу, которую собиралась купить. Вернее, не купить.

– Печкину в дурдом пора, – возмущалась она. – Контуженный на всю бошку. Она как раненых таскать и ворочать будет?

Женщина с папиросой приподняла и опустила погоны: мол, мне откуда знать. Женщина в шапочке уперла руки в боки, еще раз оглядела Танины стати. Медленно провела взглядом сверху вниз. Бросила сердито:

– Это что ж получается, я…

Но женщина с папиросой вставила между затяжками, прикрывая глаза от едкого дыма:

– Ленинградское пополнение.

И краснолицая осадила на полном скаку. Закрыла рот. Руки ее обмякли.

– Ладно. Найдем, чем занять. Пока откормим.

«…а потом съедим», – с неприязнью подумала Таня. Краснолицая заметила.

– Ты мне тут не зыркай, – погрозила паль-цем.

Женщина за столом разогнала дым рукой, подошла к Тане:

– Поступаешь в распоряжение лейтенанта Соколовой.

«Лейтенант, значит, а?» – на гидру Таня старалась не смотреть.

– Есть, – отозвалась, как учили.

– Койку тебе уже определили?

– Так точно, – как учили.

– Кругом… – негромко скомандовала женщина с папиросой, – марш!

Таня задвинула за собой скользящую дверь. Коридор был пуст. Неподвижно висели занавески. Поезд стоял. Таня задержала шаг, затаила дыхание. За дверью зарокотали голоса.

«Приспичило ж Варьке рожать в Ленинграде!» – возмущалась краснолицая Гидра. «Безответственно с ее стороны! Так подвести коллектив. Не могла она родить в Свердловске? Или в Молотове?» Что отвечала та, с папиросой, Таня не слышала. Женщина с папиросой была выше Гидры по званию: чем выше звание, тем тише голос. Громче всех орут сержанты, это Таня уже заметила. «Вот там девки – это да… Уралочки, одно слово». Лязгнуло в конце коридора. Таня вскинулась, отпрянула от двери. Посторонилась, пропуская в узком коридоре румяную женщину с мешком. Таню обдало запахом пота, йода и угля. Посмотрела вслед: удалявшаяся спина была широкой, как шифоньер. Мечта Гидры. Таня не могла отвести глаз от могучих икр. От плеч, круглых, как футбольные мячи. «Руки толщиной с мою ногу», – мрачно признала она.

– Новенькая? – обернулась девушка, спуская мешок. «Тот же взгляд», – отметила Таня: как на козу, которую никто не стал бы покупать. А пришлось. «Ну извините». Таня кивнула.

– Ты не в ту сторону идешь, – мотнула головой. – Иди за мной.

– Вам помочь? – пискнула Таня.

Великанша хмыкнула и одним плавным движением взвалила мешок обратно.

К вечеру Таня знала главное.

Длина коридора в вагоне – пятьдесят восемь тряпкошагов.

Площадь вагона-аптеки – сто пятьдесят шесть тряпкошагов.

Площадь вагона-перевязочной – триста семьдесят тряпкошагов.

Тряпкошаг был ее личным изобретением. Единицей измерения времени.

Площадь вагона-операционной… Триста одиннадцать… триста двенадцать… А вода, что льется с тряпки в ведро, все еще похожа на сильно разведенный клюквенный морс. Ломило спину. Гудело в голове. В коленях торчали железные штыри – каждый раз, когда Таня опускалась на пол, они врезались еще глубже, так что темнело в глазах. Руки напоминали ту же гидру с плаката, тоже в последней стадии раздражения. Красные, опухшие, с пятью щупальцами. Таня выжала тряпку в воду: «холодную!», как приказала Гидра. Вода уже была похожа на воду. Счет тряпкошагов Таня потеряла. Много. Сунула тряпку в мешок.

Фамилия главного хирурга была Емельянов. Товарищ полковник. Это Таня теперь тоже знала. «Отдохни… – сказала Гидра, то есть товарищ Соколова. Покосилась на шаркающую и хлюпающую тряпкой Таню, добавила. – …те, товарищ Емельянов».

Полковник мыл руки. По самые локти. Кивнул серым, набрякшим лицом. Показал Гидре два пальца. Стал комкать в руках полотенце.

– Я девчонкам скажу. Через два часа вас разбудят.

Емельянов уронил полотенце на пол. Таня подняла. Переложила в мешок. Встряхнула его, на боку развернулась надпись трафаретом: ОПЕРАЦИОНАЯ. Спина блаженно заныла: наконец, выпрямилась! Таня поволокла мешок с орфографической ошибкой, а также простынями, салфетками, полотенцами, шапочками, халатами в вагон-прачечную (сто пятьдесят два тряпкошага, кстати): кипятить. Дезинфицировать.

– Вынести не забудь! – рявкнула вслед Гидра. Стукнула носком по ведру. Оно не загудело. Полное.

– Помню, – огрызнулась Таня, поправилась. – Есть.

Отволокла мешок. Сбросила девочкам. Пошла к себе – повалиться на кровать. Забыться до утра. Пока не разбудят. Вспомнила: ведро. Повернула. Сквозь вагоны, сквозь тамбуры: в операционную.

Если бы поезд шел, она бы упала – не одолела бы вагонную качку. Но поезд стоял.

Таня взяла ведро. Съехала и легла обратно крышка. Пришлось схватить обеими руками. Потащила к выходу.

Дверь была открыта. Вечер был светлым, как будто в банке с водой первый раз вымыли кисточку с синей краской. В эту синеву красиво вплетался сизый табачный дымок. Таня узнала женщину, которая сидела утром за столом. Та увидела ведро, посторонилась. Зажала папиросу зубами, нагнулась куда-то, протянула Тане:

– Держи.

Лопата.

– Отойди туда, – махнула рукой. – Там увидишь, где траншея. Потом засыпь.

Таня тупо выдохнула:

– Есть.

«Разберемся», – схватила лопату за черенок. Ведро в другой руке сразу стало тяжелее – казалось, сейчас дужка рассечет ладонь и полопаются жилы. Таню мотнуло.

– Осторожнее, – отшатнулась женщина, роняя пепел.

– Есть.

«Интересно, может одна рука стать длиннее другой?» – тупо прикинула Таня. Интересно на самом деле не было.

Таня скинула вниз лопату. Обеими руками поставила ведро на ступеньку вниз. Спустилась следом сама. Переставила ведро еще. Спустилась сама. Спрыгнула на землю. Увидела, что дверь на другом конце вагона тоже открыта. В сумерках двигались два оранжевых светляка: поднимется вверх, вспыхнет, опустится вниз – и всё по новой. На ступеньках сидел Емельянов. Рядом Гидра. Оба курили. Нет. Наблюдали. За ней. «Бдят», – нарочно не глядела на них Таня. Мысли были какие-то войлочные. По-своему уютно: мягкая тупость. Таня сняла ведро. Подобрала лопату.

Траншею заметила сразу. «Мусор надо закопать, чтобы не оставить след. Врагу. Например». Здесь. Воткнула лопату в отваленную землю.

Поставила ведро. Сняла крышку.

Там лежала нога. И нога. Две ноги. «Обе левые», – отметила Таня. И следом: «Раньше я бы завизжала». Таня обернулась на поезд. Три оранжевых светляка неподвижно висели в воздухе. «Проверка, – поняла. – Гады. Думают, я к ним от мамочки с папочкой пришла». Отвернулась, усмехнулась: «А плевать». Не нужна мне ваша любовь. Не ваша и ничья. Только койка, одежда и еда каждый день. А это есть. «Глазейте, сколько влезет».

Подтащила ведро к краю траншеи. Опрокинула. Чавкающий резиновый звук. «М-да, – спокойно смотрела вниз Таня. – Раньше я визжала от любой ерунды, как дура. Раньше меня можно было впечатлить». Выдернула лопату. Демонстративно повернулась к вагонам, к светлякам спиной. Вонзила черенок, наступила ногой и принялась метать в траншею землю.

– Молодец, – неслышно для Тани похвалила ее Соколова. – Боец.

Полковник Емельянов выпустил из носа вниз два сизых клыка дыма. Соколова повернулась к нему: «Сердится», – поняла. Если все было как обычно, дым выходил изо рта и вверх. А если все хорошо – кольцами.

– Ну а что? – возразила Соколова. – Когда к линии фронта вернемся, и не такое увидит. Надо узнать, тянет она или нет. Прежде всего, ей самой – узнать. Если не тянет, отправим в тыл. Пока не поздно.

Емельянов недовольно крякнул.

– Считаешь, не потянет? – удивилась Соколова.

Емельянов закусил папиросу, мотнул головой.

– А что тебе? – начала и сама сердиться Соколова. – Надо было такую, чтобы хлопалась в обморок при виде мыши? Такую?

Емельянов покачал головой.

– Ну и? – удивилась Соколова.

– Надо такой мир. В котором девочки хлопаются в обморок при виде мыши. А не закапывают отрезанные ноги.

Отшвырнул недокуренную папиросу. Схватился за перила. Втянул себя в вагон, крикнул уже оттуда:

– Через час с половиной разбуди!

– Хорошо, – ответила Соколова. Она глядела на Таню. «Может, он прав. Конечно, он прав, – думала она. – А толку-то, что прав».

Таня стояла у взъерошенной земли. Мыслей не было. Она вспомнила руку – кость, которую нашла в подвале разбомбленного в Ленинграде дома. А в таких случаях – что говорится? Спите спокойно? Солдаты, которых оперировал Емельянов, живы. Хоть и без ноги. Всё, можно сказать, хорошо. Она взяла лопату и побрела к вагонам.

– О пуле надо знать главное – что?

Командир поезда Мирзоев ходил вдоль строя, только строй был короткий: санитарок было немного, да и сам поезд – небольшой: поезд-челнок. Туда и обратно. Перехватил самых тяжелых раненных и – шмыг! Обгоняя снаряды, бомбы, смерть. Большим – длинным и тяжелым – поездам, поездам-госпиталям, туда нельзя. Это был поезд «скорой помощи», говоря забытым мирным языком. Разгрузил раненных в тылу – и обратно на фронт.

Останавливаясь только для неотложных операций.

Строй кончился сразу после «что?», Мирзоев крутанулся на каблуках.

– Рядовая Иванова?

– Пуля – дура! – молодцевато выкрикнула румяная санитарка.

– Что-о-о?

– Это не я, – пробасила Иванова. – Это великий полководец Суворов сказал. Пуля – дура. А штык – молодец.

Девицы захихикали.

– Разговорчики в строю!

Пристукнули сапоги, вздернулись подбородки. Одна не выдержала, опять прыснула. Мирзоев метнул убийственный взгляд.

– Товарищ Суворов воевал на устаревшем вооружении, суждения его сегодня уже не годятся, – проворчал он. – Пуля – не дура. Пуля… – назидательно поднял палец он, – всегда попадает в эпицентр. Вот перед вами враг.

Он простер руку. Перед строем, на строго отмеренным Мирзоевым расстоянии в сто шагов, торчали пугала: старые мешки на палках.

– Ваша задача – сделать ее эпицентр наиболее поразительным для врага.

– Поражающим, – машинально поправила Таня. Хотя, в принципе, Мирзоев был хорошим человеком, цепляться к нему не особо и хотелось.

– Рядовая Вайсблюм…

Поздно. По строю понеслось:

– Впечатляющим… Потрясающим… Удивительным… Ошеломляющим…

– Смир-на! – рявкнул Мирзоев. Но без веры в себя. Он знал, что его никто не боится.

Он и не хотел быть командиром, которого все боятся. Слушаются – этого достаточно. «Дети», – сжималось у него сердце, и он одергивал себя – иначе никакое сердце не выдержит. Не дети, а «личный состав военно-санитарной единицы».

– Рядовая Вайсблюм. Шаг вперед.

Таня двинула вперед сапогом, другим.

Мирзоев кивнул на выложенные вперед винтовки. Деревянные приклады темнели, отполированные множеством рук. Винтовки были старые. Таня взяла ближайшую. Передернула затвор, как учили. Вскинула к плечу, как учили. Склонилась щекой, как учили.

– Эй, – донесся крик Соколовой.

Девушки обернулись.

Таня – нет.

«Главное, спокойно». Но этому ее учить не требовалось. Бам, бам, бам, бам, бам – пять раз ударил в плечо приклад, пока рука молниеносно переводила механизм, досылая патрон, – …щелк. «Да, точно», – вспомнила Таня: винтовка Мосина – пять патронов. Этому тоже учили. Опустила дуло. «В Петергоф?» – не верила она своим ушам. Может, ослышалась?

По строю метался ропоток. Куда это? Как? Дворец? Что? А в кино тоже пойдем? Эх, раньше что ж не сказали – хоть бы волосы завить…

– А ну… Смир-на, – восстановил порядок Мирзоев. – Выделен грузовой автомобиль для поездки личного состава в освобожденный нашими войсками Петергоф.

«В Петергоф?!» – положила винтовку Таня. Поразительно… ошеломительно… Потрясающе! Фонтаны, стриженные кусты, сияющие золотые скульптуры, солнце, на которое пошел остаток золота, мороженое, белые статуи, будто вылепленные из того же мороженого, мама, папа, Шурка, Бобка, туго завернутый и размером не больше батона, – это было так давно, что Тане казалось: Петергоф с тех пор тоже исчез.

– Вайсблюм, не лови ворон. В строй.

Таня встала. В Петергоф?!

– Кру-у-у-гом.

Сапоги нестройно топнули. Соколова помахала рукой. Придержала полу шинели. Спрыгнула на насыпь, пошла к ним. Сапоги ее сразу стали мокрыми, блестящими. На одном голенище сиял золотой березовый листок.

– Погуляем в парке, – обычным, не командирским голосом сказала она. – Я слышала, знаменитый!

– Никаких гулянок! Не развлекаться едете. Мешки с картошкой заберете! – строго поправил Мирзоев. – К машине. Марш!

Девушки затопотали. Волнение сплотило их. Соколова обернулась на ходу и подмигнула начальнику поезда. Тот в ответ сдвинул брови и погрозил пальцем.

Потом вернулся к пугалам. Рассмотрел, заложив руки за спину.

– Ишь, – хмыкнул. – Эпицентр.

Пять выстрелов – пятеро пугал были сражены наповал. Сквозь дыры в мешковине виднелись тоненькие березки, серенькое небо.

– Как это золотые? – в полумраке выражения лица Ивановой было не видно, но и не нужно было видеть: недоверия и в голосе было предостаточно.

Толстенькая Шелехова тоже не поверила:

– В человеческий рост? Из чистого золота?

– А что, в Саратове парка нет?

Рядовая Иванова не обиделась за свой Саратов:

– Есть. Но золотом он не уставлен. Все скульптуры гипсовые.

Таня упиралась в кузов руками и ногами, но все равно мотало. Желудок летал вверх и вниз.

– Ну не из чистого золота, конечно, – пояснила (бум! – ноги взлетели и стукнулись обратно в кузов). – Позолоченные.

Толстенькая Шелехова фыркнула.

– Не все, конечно, позолоченные, – признала Таня. – Другие – белые.

– Гипсовые? С этого бы и начала. Как у всех. А то золотые…

– Мраморные!

– Ой, Вайсблюм, ну свистишь, – усмехнулась рядовая Колонок.

– У нас в Орске парк тоже есть. Но золота там…

Машину подкинуло. И никто не узнал, как там в Орске.

– Сами увидите, – не стала спорить Таня. – А фонтаны…

Бум! – все подпрыгнули, хватаясь за лавку.

– У нас в Липецке тоже есть фонтан, – встряла рядовая Кокорина.

– Таких – нет, – с жаром заступилась за Петергоф Таня.

– Каких это таких?

– Вот идете вы по дорожке. Гуляете. Ничего не подозреваете. И вдруг – откуда ни возьмись! – вырывается фонтан! И ты вся мокрая!

– Не смешно, – сказала Демина. – И кто это так хулиганит?

– Никто, – сказала Таня. – В этом все и дело. Он сам. Ты наступаешь на какой-то камешек, сама не знаешь, на какой. И вдруг – фонтан.

– Свистишь ты все, Вайсблюм, – опять сказала Колонок, но уже с любопытством. – Меня этот фонтан не обдурит.

– Может, и не свистит, – отозвалась Демина. – Она ж здешняя. Ленинградская. Я вот про свой Владивосток тоже могу столько порассказать – варежки пораскрываете.

Все задумались. Многое можно было рассказать и про Липецк, и про Орск, и про Саратов, и про Свердловск, и про деревню Малые Ручьи.

Соколова сидела в кабине с шофером, а то бы подтвердила, что и про Козельск можно рассказать немало.

– Интересно, – первой подала голос Кокорина. – Может, там и ребята будут.

– Парни точно будут, – заявила Демина. – Какие-нибудь найдутся. Это же парк.

Все взвесили эту мысль.

– Где парк, там танцы.

Эту мысль взвесили тоже.

Молчание стало напряженным. Уехали внезапно. Никто не успел завить волосы.

– Слушайте, – встрепенулась Иванова. – Есть выход.

Молчание преисполнилось надежды.

– Только если я отпущу руки, меня на очередной колдобине прямо отсюда и выкинет. Так и улечу.

– Да мы тебя подержим! Не выкинет! Подержим! Не улетишь! – пообещали все сразу. Вцепились каждая одной рукой в Кокорину. А кто не дотянулся рукой, уперся ногой. Кокорина опасливо отпустила подпрыгивающий борт кузова. Убедилась, что держат крепко.

– Мирка, наклони голову сюда.

Таня покорилась.

Кокорина принялась теребить ей волосы, выпростала из-за уха прядь.

– Глядите. Сперва крутишь их так.

Глядели во все глаза, как Кокорина свивает из сереньких нечистых волос тугой жгут.

– Потом находишь внизу волосок.

– Один?

– Ну я так. Два-три. Тоненько чтобы.

Машину тряхнуло. Таня взвизгнула, Кокорина удержала в руке скользкий жгут ее волос. Опять схватилась за тоненький кончик.

– Вот так. Тяните его вниз…

– Ты не вырви смотри! – запротестовала Таня.

– …а всю колбаску – вверх.

– Ух ты.

– Ой, а у меня волос может не взять. У меня волос – тяжелый, – забеспокоилась Шелехова.

– Вайсблюм, ты прямо как артистка Серова стала.

На плече у Тани лежал локон. Грузовик тряхнуло. Локон подпрыгнул, все напряглись, впились глазами – и откинулись назад расслабленно: не рассыпался.

– Вещь.

– Пять минут, – заверила Кокорина. – И ты в красоте.

– На пять минут Соколова отпустит.

– Если водой смочить, то и тяжелый волос возьмется.

– Скажем, в уборную надо. Растрясло мочевой пузырь.

Все повеселели. Кокорина теперь держалась за борта сама. Мимо трясся лесок – невысокие кривые деревца, болотистые волнистые поляны. Иногда мелькал искореженный металлический остов – может, грузовик, может, танк. Низкое серое небо отражалось в глазах, глядевших куда-то еще дальше, мечтательно.

«И я увижу Самсона». Золотого силача, который в струях фонтана раздирает пасть золотому льву. И мраморных пухлых мальчиков с рыбьими хвостами, и бородатых стариков с плавниками, и Нептуна с трезубцем, оглядывающего свой фонтан.

Таня сама себе не верила. Сердце билось гулко.

– Ночь коротка-а-а-а-а, – вдруг затянула могучим басом Иванова, в песне угадывался трехмерный шаг вальса. – Спят об…

– …лака-а-а-а-а, – подхватила Демина.

– И лежит у меня на ладо-о-о-они, – подхватили все.

Все, кроме Тани.

– Незнакомая ваша рука-а-а-а-а.

– Ты что, от радости слова забыла?

Таня помотала головой. Она никогда не слышала эту песню. «Новая, наверное, – мрачно подумала. – Вышла, должно быть, пока я кошкой бегала».

Шелехова хитро глянула на нее, ткнула локтем:

– Подтягивай, кудрявая, – и стала нарочно широко открывать рот. – По-о-о-осле трево-о-о-ог…

Все закивали с улыбками, приглашая Таню присоединиться:

– …спи-и-ит городо-о-о-о-ок.

– У меня слуха нет, – отрезала Таня.

Те выводили вместе:

– Я услышал мелодию вальса. И сюда заглянул на часок.

– Бом-бом-бом, – изобразила инструмент Иванова.

Мимо тянулись горелые каменные развалины. Серые, в черных подпалинах. Они напоминали челюсть давно умершего великана. Скрюченные колючки когда-то были деревьями, кустами. Но и это не испортило настроения:

– Хоть я с вами совсем не знаком! – звенели голоса.

Из кабины ответило: бум-бум-бум. Кто-то бухал кулаком в железную крышу.

– Соколова подтягивает, – весело догадалась Колонок. – Проняло!

Все обрадовались, запели еще громче:

– И далёко отсюда мой дом…

– Я как будто бы сно-о-о-ова…

– Возле дома родно-о-о-ого…

Бум! Бум! Бум! – грохотало из кабины. Все пели, раскачиваясь в ритме вальса наперекор дорожной тряске:

– В этом зале пустом…

– Мы танцуем вдвоем…

Распахнулась дверца. Хор развалился, как будто съехал с горки один голос за другим:

– Так скажите хоть слово-о-о-о…

– Вы что, не слышите? – возмутилась Соколова. – Стучу вам, стучу. Устроили кошачий концерт.

Одиноко дотянула Иванова:

– Сам не знаю о чё-о-о-о-ом.

Соколова вперила в нее суровый взгляд. Обвела им остальных:

– Приехали.

«Этого не может быть», – подумала Таня, вставая. Но видела спускающиеся террасы. Видела море вдали. Серой плоскости земли соответствовала серая плоскость неба.

Обе были пустынны. Необитаемы. Ни мальчиков с рыбьими хвостами, ни бородатых стариков с плавниками, ни Нептуна с трезубцем, ни Самсона с золотым львом.

Соколова отодвинула щеколды, удерживающие задний борт кузова, откинула его. Девочки одна за другой стали спрыгивать.

Иванова стояла в кузове во весь рост. Огляделась сверху:

– Ну и где тут золотые статуи? Фонтаны?

Обгорелые серые зубья были Петергофом.

Танин взгляд долетел до самого моря. Облетел серый опаленный пейзаж, усеянный разбитыми камнями и черными колючками. Вернулся.

«Все верно, – думала Таня. – Все верно».

Она стояла на краю огромной рытвины. А парка не было.

Того парка, с фонтанами, с игрушечными дворцами, с золотыми статуями под хрустальными плетями воды, с кудрявыми каменными головами, с каменными попами, коленками, плечами, которые прорезают трепетную солнечную зелень и сверкают, будто не мраморные, а сахарные… С мамой, с папой, с Шуркой, с Бобкой… С ней самой… Этого парка больше нет.

«Всё верно».

Таня опустила глаза. Блеснуло что-то голубое. Она подняла. Оттерла грязь. Фарфоровый осколок показал голубую ногу в голубом башмаке на голубом каблуке. И больше ничего.

Нет больше мамы, папы, Шурки, Бобки. «Меня самой – больше нет». Были только воспоминания, но Таня чувствовала, что и они утекали: им не за что было зацепиться среди обгорелых развалин, осколков, обломков. Утекали и тут же рассеивались в мокреньком воздухе.

Ее охватила не печаль. Чувство было прозрачным, холодным и твердым. Привычным. Таня знала, как с ним жить.

Не печаль. Одиночество.

Не было и слез. Когда она вообще плакала последний раз? Слез не бывает там, где лед.

– Насвистела ты нам все, Вайсблюм, – весело хлопнула ее по спине Кокорина. – Про золото-брильянты. А мы и уши развесили.

– Да, напутала я что-то, – пробормотала Таня, размахнулась, зашвырнула фарфоровый уголок подальше. Повернулась, зашагала прочь. Кокорина заглянула ей в лицо. Переглянулась с остальными. Больше ничего не сказала.

Мешки закинули в кузов. Соколова ушла курить с начальником тыловой службы.

Таня пошла к грузовику. Хотелось скорее уехать. Не видеть.

Ее обогнала Демина:

– Вайсблюм, ты чего? Мы ж не обиделись. Не обиделись, девочки?

– Машка, – дернула ее за хлястик Кокорина. Сделала большие глаза.

– Зря только кудри навивали.

– Вот тебе и танцы, – перекрыла всех басом Иванова. – Ни парка, ни парней.

– Лучше б в кино отпросились.

– А не зря! – выскочила перед ними Кокорина. – Есть парк. Значит, есть и танцы. Верно, Вайсблюм?

Таня ответила угрюмым взглядом мимо нее.

– А ты-то что веселая такая? – поинтересовалась Колонок.

– А я все заранее знаю!

Кокорина сорвала с головы пилотку, запихала в карман.

– Судьба мне такая! Кудрявый жених.

Схватила высокую плечистую Иванову: одной рукой за талию, другой – за отведенную грязную руку. Закружила:

– Ночь ко-ротка-а-а-а!

– Давай, Вайсблюм! – кивнула в повороте Иванова.

– Мне это не интересно, – отрезала Таня.

– А мой жених будет брюнет с усиками, – шагнула вперед Колонок.

– Спят об-ла-ка-а-а-а-а, – схватились, тут же наступили друг другу на ноги, наладили шаг Демина и Колонок.

– Шатен, и на гармони будет играть, – пробасила Иванова.

Толстенькой Шелеховой не хватило пары. Она робко топталась.

– Вайсблюм, это не по-товарищески! – обернулась на них, захохотала Колонок.

Шелехова и Таня исполнили балет взаимной неловкости: рука туда, не туда, на талию, не на талию, на плечо, не на плечо. Наконец, приладились. Схватили друг друга. Отдавили ноги. Потом еще раз. Таня танцевала впервые. Первый раз она обнимала кого-то в танце. Мимо ехали, вращались серые обгорелые руины, черные занозы деревьев. Хрустела под сапогами каменная крошка.

– Вайсблюм, ты это… подтягивай, – толстенькая Шелехова запыхалась, пела ей в лицо.

– И лежит у меня на ладо-о-о-они…

– О-о-о-о-о, – мычала, не разжимая губ Таня.

– А у Вайсблюм будет рыжий!

– Рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой.

– Незнакомая ваша рука-а-а-а.

– А-а-а-а-а, – мычала Таня.

– После трево-о-о-о-ог…

– Спит горо…

Вальс остановился, как завалившаяся на бок юла.

– Ногу отдавила? – отступила, заглянула Тане в лицо.

– Больно? – обступили ее.

Таня помотала головой:

– Ерунда, – Таня шмыгнула носом. – Нет.

А слезы уже лились. Они вытекали без всяких усилий. Шелехова шагнула, обняла. Демина принялась гладить Таню по волосам.

– Не больно, – опять помотала Таня головой. Закрыла лицо руками.

– Ну елки-палки, – прогудела Иванова. Ее пихнула Кокорина.

Разбойничий свист прорезал осенний воздух. Все обернулись. Соколова вынула изо рта два пальца:

– Кончен бал. Полезайте в машину.

Тем же вечером поезд выехал на фронт.

* * *

– Сара, не души меня, – проскрипел Шурка. Руки потно отлепились от его шеи, поерзали, ослабив хватку. Шурка брыкнул задом. Перехватил ее потуже под коленями. Сара казалась тяжелой, как бегемот.

Елена Петровна тоже устала. Ноги и руки ее были исцарапаны, на лице – красные волдыри.

– Надо только вспомнить… – бормотала. – Ну, сейчас я вспомню, как оно называется… Сорвешь, разотрешь в руке, смажешь им, и всех комаров отпугивает… Как же называется оно… Растение это… Вот-вот вспомню! – все грозила она. Но вспомнить никак не могла.

Сначала Елена Петровна перестала негодовать: «Какое еще дерево? Мы в лесу, тут кругом – деревья. Одни деревья!»

Потом спрашивать: «А дорогу к этому дереву ты знаешь? Как это – не знаешь? В каком смысле – раз идем, значит, придем? Ты хоть как оно выглядит знаешь? Как – нет? Что это за дерево? Сосна? Ель? Дуб? Осина? Береза?»

Потом и бормотать перестала.

Теперь она уже только обмахивалась на ходу веткой, как корова хвостом. Молча.

Всем троим хотелось есть.

– Сара, не души меня, – опять прошипел Шурка.

Потом заныли ноги.

«Топай, топай».

Шурка остановился. Ручей шепотком прокладывал себе дорогу среди отороченных мхом и усыпанных маслянистыми лютиками бережков.

– Привал.

Присел, спустил Сару с закорок. Та съехала, встала ногами в мох. Шурка разогнул усталую спину, расправил ноющие плечи.

Все трое долго и жадно пили холодную воду. Зубы от нее ломило. Живот у Шурки стал твердым.

Елена Петровна утерла губы и тут же плюхнулась задом, привалилась спиной к стволу. Закрыла глаза.

– Не волнуйтесь. Мы сразу поймем, что это оно. Дерево. Когда его увидим, – попробовал подбодрить ее Шурка.

Но и волноваться она перестала тоже. Только бросила на него тупой взгляд, не долетевший и до середины, и принялась скрести и чесать ноги там, где сквозь чулки искусали комары. Сара уже играла в траве: хлопала по ней руками ковшиком. «Кузнечика ловит. Или жука… А жуков вообще едят?» – тут же подсказал желудок. Шурку разобрало раздражение. «Конечно, доехала верхом, как барыня». Ему самому хотелось только лечь, вытянуть ноги и уснуть.

Он поднял голову. Небо было низкое, серое.

Шурка передернул плечами. «Еще только дождя не хватало». Представил себе этот лес – ночью. А их самих – промокшими насквозь.

– Надо поискать еду, – нарочно громко сказал он.

Тишина.

– А потом место, где переночуем.

Но Елена Петровна не открыла глаза, а Сара рванулась, прихлопнула ладонями лютики над невидимым насекомым: занята. Шурка буркнул:

– Ладно.

Ноги взвыли, но Шурка заставил их сложиться, упереться ступнями в землю, распрямиться, снова поднять тело. Поковылять от ручья.

И был вознагражден.

Кустики были полны. Как будто кто-то набирал полную малярную кисть и махал наотмашь: крупные круглые брызги покрывали всё. Повезло. Шурка сглотнул. Не красные, – от кислой горечи брусники у него уже была оскомина. Сизые! Шурка присел. «Надо их позвать», – вяло подумал. Не успел. Черника была сладкая. Шурка работал обеими руками сразу, как узбекская хлопкороб-ударница Мамлакат, про которую давным-давно писала газета «Правда». Протягивал, рвал, совал, протягивал, рвал, совал. Ягоды поднимались в рот, как по конвейеру. Лопались, пачкали пальцы, губы, язык. Стало лучше.

– Эй! – крикнул, наконец. – Долго вас ждать? Обед на столе.

Убедился, что обе недоверчиво, но поспешно двинулись к нему. И опять стал работать обеими руками сразу.

Спать устроились в корнях поваленной сосны. Наломали и натаскали еловых веток. Легли, как ложки в ящике буфета, вложенные одна в одну. Шурка обнимал Сару, его спину облекала мягкая теплота Елены Петровны. Хвоинки мягко покалывали его в такт дыханию. А потом перестали.

– Вжик. Вжик. Вжик, – разбудило утром вместо будильника. Шурка высунулся из-под колючих лап. Голова была тяжелой.

Было чувство, что случилось что-то плохое. Но неизвестно – что.

Он огляделся. «Ну, хорошего-то тоже немного», – успокоил себя. Что случилось? Да вот это вот всё.

Как медведица из берлоги, уже лезла лохматая, мигающая Елена Петровна.

Позавтракали той же ягодной поляной. Шурка стал набивать карманы впрок. Может, если будем есть на ходу, то не так устанем?

Елена Петровна и Сара сидели на корточках, кругло работая локтями. Лица у обеих посветлели, взгляд снова стал ясным. К Елене Петровне вернулась речь:

– Ты чего такой мрачный?

– Просто занят. Пока некоторые эгоистически набивают собственный живот, – не удержался Шурка.

– Только зря подавишь, – жуя полным ртом заметила Елена Петровна. Кивнула подбородком: – В карманах-то.

Язык у нее стал синий, как у китайской собаки породы чау-чау.

– Все – не раздавлю.

Елена Петровна упала назад. Стащила ботинки.

– Отвернись.

Шурка не понял, но отвернулся.

– На, – снова позвала Елена Петровна. Она протягивала ему чулки.

– Они вверху рваные. Но до колен можно набрать прилично.

Белые ноги у нее сразу покрылись пупырышками. Елена Петровна прибила на голени первого жадного комара.

– Сара!

Сара уже прыгала в траве, ловила кого-то ковшиком из ладоней.

– По коням.

Шурка повесил через плечо две тугие колбаски в расплывающихся чернильно-розовых пятнах. Сара кралась, высоко поднимая ноги. Цапнула что-то внизу. «Детский сад!» – возмутился Шурка.

– Сара!

Схватил ее за руку.

– Не отходи от нас далеко, – стала выговаривать Елена Петровна. – Ты же видела, как мы потерялись? Только на минутку отвлеклись и…

– Мы не потерялись, – упрямо повторил Шурка. Тяжесть в голове не ушла. Ничего не болело, но было плохо. Как будто подташнивало везде сразу: в ногах, руках, в затылке. Как будто вот-вот случится что-то плохое.

– Идем и придем!

Елена Петровна покачала головой.

«Просто ягод переел, – убедил себя. – Вот и тошно».

Пошли дальше. Было чувство, что надо что-то сделать. Только неизвестно что. Важное.

Деревьев становилось меньше. А те, что попадались, были тощими и скрюченными: маломерки, недоростки. Ноги все глубже уходили в мох. Продавленный след тотчас наполнялся жижей.

Шаги стали тяжелыми.

Елена Петровна рванула ногу. Ботинок чмокнул. И остался в кочке. Она вырвала его руками. Надела. Он был покрыт грязью, как лакированный.

– У меня такое ощущение, – Елена Петровна задумчиво созерцала ботинки, теперь такие разные, – что мы приближаемся к болоту.

«Это болото приближается к нам», – подумал Шурка. И вдруг: «Ягоды». Мысль была верная. Но тут же ушла. Шурке стало досадно на себя: «Ягоды – что?» Шурка замедлил шаг. Как будто это помогало думать. Он смотрел на расстилавшееся перед ним поле. Намного больше футбольного. Поле футбольных мячей, накрытых зеленым пухлым пледом. Пахло гнильцой. Елена Петровна и Сара ушли вперед. Шурка смотрел, как они вытягивали шаги, перескакивали с кочки на кочку. Мысль опять зазвенела, как комар: «Ягоды». Что? «…С ними, должно быть, что-то не так», – стал рассуждать Шурка. А раз не так, то к черту их. Вот и всё. Шурка сдернул с плеча тугие колбаски. Зачерпнул, выпачкав руки соком. Метнул в сторону, в кусты. Со звуком капель дождя ягоды ударили по листьям, исчезли.

«Вот».

Он взял обе колбаски за то место, где был носок. Опрокинул. Встряхнул, выкатились последние.

«Найдем другие». Ему вдруг полегчало. Как будто угадал верный ответ.

– Эй!

Елена Петровна обернулась, стоя на кочке, качнулась, чуть не потеряла равновесие, но выправилась.

– Мы идем не туда, – мрачно сказала она. – Всё ошибка.

– Мы всё делаем правильно! – крикнул Шурка. Он сам не знал почему. Не мог бы даже сказать, что именно он сделал. Он просто это знал. Он все сделал правильно.

– Я знаю!

И тоже стал прыгать, растягивать шаги. С кочки на кочку. Поглядывал на бурые лужицы между кочками. Хватался за тощие кустики. Иногда раздавалось громкое «буль», и на рыжей поверхности лопался пузырь.

Глава 13

Колонок припала ухом к фанерной двери. Дверь подрагивала, вагон мотало. Колонок просунула под висок ладонь – чтобы не выдать себя, стукнув о дверь головой. Показала Тане в конец коридора: «Тс-с».

Таня тихо опустила полное ведро. Тряпка качалась и билась о его борта, как в шторм. Теперь каждое число тряпкошагов приходилось умножать вдвое. Если не втрое: поезд был полон раненых. Он несся прочь от фронта, в тыл, туда, где солдат переведут в большой поезд-госпиталь. Или просто – в госпиталь.

На ходу перевязывали, делали уколы, промывали, ставили дренаж, вытягивали гной.

Но оперировать на ходу – резать, накладывать зажимы, сшивать края раны – Емельянов не мог.

Колеса стучали, их стук дробил голоса за дверью. «У него начался отек, дренаж черепа необходим», – настаивал врач Емельянов. Что-то возражал командир поезда Мирзоев. «…Линия фронта давно позади». «Не давно». Потом Колонок разобрала «иначе не довезем» и «жизнь человека зависит». Командир поезда рявкнул. Ручка двери дернулась в сторону. Колонок отпрянула от двери, ринулась в конец коридора, Таня поспешно утопила руки в мыльной воде. Емельянов выглянул. Одна из санитарок мыла коридор, другая шла ему навстречу.

– Бегите к Соколовой, – распорядился он. – Будет срочная стоянка. Готовьте операционную.

Колонок подхватилась, помчалась по шаткому коридору, толкаясь руками то от стены с окнами, то от стены с дверями.

Емельянов торопливо ушел следом.

Высунулся командир поезда Мирзоев. Усы топорщились. Повел головой направо, налево. Спорить было не с кем. Только возила тряпкой по полу одна из санитарок.

– Вайсблюм!

Таня вытянулась.

– Ты хоть, что такое линия фронта, знаешь?

– Линия фронта есть…

Мирзоев любил научные определения. Например, «эпицентр». Таня припомнила, что говорилось про линии в школе на уроках геометрии.

– …есть кратчайшее расстояние между двумя точками.

Мирзоев ошеломленно посмотрел на нее. Таня моргала, изображая прилежание.

– Ну ты и дура, Вайсблюм.

– Почему? – удивилась Таня.

– Линия фронта есть явление гибкое! Изогнутое. А самое главное, подвижное. Сегодня она вот такая. А через час – другая. Через минуту – другая. Ясно?

– Ясно, товарищ командир, – Таня заморгала быстрее.

– А Емельянову не ясно, – буркнул тот и задвинулся обратно в свое купе. Таня взялась за тряпку. И чуть не полетела вперед – через ведро, через собственный нос. Плеснула вода. Поезд ткнулся. Отбросил всех назад. Вода плеснула в другую сторону. Заходила в ведре ходуном. Поезд встал.

Таня приподняла занавеску. Лес за окном… Таких она еще не видела. Он был пустой. Таня отпрянула от занавески, ногой задвинула ведро в угол, на ходу содрала фартук, пронеслась мимо часового. Мимо другого.

Рванула дверь. Сунулась к своим. Только толстенькая Шелехова сидела на койке. Одной рукой держала, оттянув, прядь надо лбом, другой яростно работала расческой.

– А где все?

– Колонок в операционной. Иваша пошла поменяться книжкой. Завалится, будет читать.

– А Дёма?

– Дёма и Коко унеслись щипцы греть. Будут кудри на горячее вить. Раз уж стоим. Такой шанс!

– А ты?

Прядь надо лбом под взмахами расчески превращалась в пушистое облако.

– Я пока кок взбиваю. Сядь. Тебя тоже навьем.

Шелехова сунула в рот шпильки. А пальцами стала скатывать надо лбом валик.

– Не, я погулять хочу.

– М-м-м-м, – ответила с полным ртом.

– Пошли со мной?

– М-м.

– Не надоело в четырех стенах?

– М-м.

Таня махнула на нее рукой и сорвалась дальше. Заметила белый халат. Соколова теребила замок, толкала дверь. В углу рта закушена папироса – последняя, потом она уйдет в операционную.

– Товарищ Соколова! Товарищ Соколова! – не выдержала, закричала на бегу Таня. – Разрешите обратиться!

Та склонила голову: ну?

– Пройтись. Посмотреть. Подышать, – выпалила Таня. – Разрешите? Пока стоим.

Соколова обдумала, пока закуривала. Затянулась, так что ввалились щеки.

– Ну сходи, пройдись, подыши, – выплыло вместе с голубым дымком. – Только от поезда не отходи. Как закончим, сразу мой операционную. Ясно?

– Есть! – и Таня, в чем была, спрыгнула со ступенек. Шаги хрустнули по гравию насыпи. Потом затрещали по опавшим листьям. Как будто она перешла невидимую границу.

Поразилась, глядя в лес: пустой.

Обернулась на поезд. Соколова, стоя в дверях, быстро глотала дым, быстро затягивалась, озабоченно глядела себе под ноги. Таня знала: мысленно проходит сейчас будущую операцию.

Таня сунула два пальца в рот. Соколова подняла голову на свист. Усмехнулась, погрозила пальцем:

– Научила ж я тебя на свою голову.

Таня ответила сияющей улыбкой счастья. Соколова смяла о железный косяк, отбросила щелчком на насыпь. Помахала Тане рукой.

– Далеко не уходи, – напомнила.

Дверь осталась открытой: пустой удивленный рот.

Таня хрупала по сухим листьям.

Вокруг Ленинграда такого не было. Таня задрала голову: что за деревья? Не только вокруг Ленинграда, нигде она такого раньше не видела.

Таня вертела головой. Не видела даже птиц. Главное, даже не слышала! Лес и без птиц? Именно: пустой. Как дворцовый зал. Вверху клубилась и мерцала зеленая крыша. Вниз уходили мощные колонны. Воздух был сумрачным, коричневато-зеленым. Тане казалось, что она под водой. Только солнечные стрелы насквозь. А на земле – ничего. Ни травы, ни цветов, ни кустов, одни жухлые листья. Таня уловила мерцающее движение на краю глаза. Успела: черная птица уже скрылась в мощном зеленом этаже. Дрозд? Или ворон.

В звонком хрусте сухих листьев, в шорохе, шелесте тонули все остальные звуки.

Как будто Таня шла с подушкой на голове, а подушка была набита новогодней фольгой.

Иногда попадались молодые деревца. Иногда – лопухи, огромные, как зонты. «Счастливчики, которым удалось поймать себе немного солнца», – поняла Таня.

В лесу было не утро, не день, не вечер. Сумрак. И пустота. Было не по себе.

Таня обернулась. Зеленые вагоны еще виднелись за колоннами-стволами.

«Я далеко не отойду», – успокоилась она. Земля, усыпанная листьями, стала забирать вверх. Небольшой холм. Можно взобраться. Посмотреть, что там. А потом назад.

Она стала взбираться, почти касаясь руками земли, вернее, листьев – свернутых в трубочки, похожих на старые коричневые перчатки. Они с хрустом лопались под ее ногами.

Таня одолела последний подъем, упираясь руками в гудящие колени. Наконец, распрямилась. И чуть не захохотала. Ягоды!

Казалось, кто-то хватил оземь полную горсть – брызги во все стороны. Черника? Таня сорвала сизую, как будто припудренную ягоду. Раздавила языком. Черника! После картошки, картошки, картошки. Вкус был… Ну какой вкус может быть у спелой черники, когда все последнее время ел одну картошку? Дивный!

«С вариациями», – поправилась Таня: картошку печеную и картошку вареную. Иногда пюре. Она плюхнулась на колени и, шурша ими по листьям, принялась рвать, горстями пихать в рот ягоды.

Обернулась. Поезд еще виднелся за колоннадами стволов. Ну или ей показалось, что еще виден.

«Девочки… Девочки-то обрадуются!», – с нежностью спохватилась она. На кустиках ничего не было. Таня провела по ним рукой, пригибая, осматривая.

«Вот правда дура», – обругала себя. Всё сожрала. Да нет. Не может такого быть. Это же лес. Нельзя сожрать все ягоды в лесу.

Надо просто посмотреть вокруг.

Где одни кустики, там найдутся и другие.

Таня захрупала по листьям дальше.

И не ошиблась!

Здесь уже не казалось, что кто-то с размаху кинул горсть ягод. Здесь казалось, что кто-то набрал корзину ягод. А потом опрокинул на землю. Нет, две корзины!

Ягоды были сплошь, как два больших чернильных пятна. Достаточно и для девочек, и для товарища Соколовой. Да вообще, на компот всему поезду!

Таня бросилась к ним. И тут же потеряла опору под ногами.

С хрустом посыпались за ней вниз листья. Треснула по заду земля, так что клацнули зубы.

«Вот черт», – выругалась Таня. Перевернулась на четвереньки. Пахло сладковато и душно. Вверху шуршал зеленый полог. Наверное, какой-то зверь вырыл себе здесь ночлег. «Поближе к еде. Не дурак», – Таня выпрямилась. Края ямы доходили до груди. Она задрала ногу. Ей показалось, вдали треснули, залопотали… «Выстрелы?» Или хозяин лежбища возвращается обратно, трещит лапами по сухим листьям? Прислушалась. Тихо. Подтянулась, выбросила себя через край. Крутанулась на животе. Встала, отряхивая листья. «Хорошо, ничего себе не вывихнула». Теперь ягоды были ее и только ее.

Таня принялась быстро расстегивать гимнастерку. Стащила через голову майку. Опять сунула руки в гимнастерку, неприятно поежившись: под мышками мокро.

Завязала на майке узлы. Получилась сумка. Таня положила ее на землю. Принялась работать обеими руками. Лопались листья, в ушах стоял треск, руки рвали ягоды, а ошалелые глаза уже примечали следующие. Только раз Тане показалось, что она опять услышала отдаленное лопотание выстрелов. Подняла голову. Глухое эхо металось между стволов-колонн, как ослепшая в дневном свете сова. Может быть, близко. Может, далеко. Может, очень далеко. В конце концов, линия фронта осталась где-то там. Опять стало тихо. Стучало только ее сердце. В глазах прыгали ягоды, ягоды, ягоды. Руки дрожали. Майка была почти полна. На ткани проступили фиолетовые и розовые пятна от ягод, раздавленных собственной тяжестью.

Очень тяжелая. Мышцы напряглись. «Хорошо, что я насобачилась тягать ведра».

Радость добытчицы охватила Таню. Она стояла на гребне холма, как на постаменте.

За стволами проглядывали зеленые бока поезда. Таня чуть присела, для устойчивости. Пощупала носком землю. Спускалась осторожно. Не дай бог оступлюсь на этих поганых листьях: покачусь мордой вниз. Точно все ягоды передавлю.

Главное было – не ускорять шаг, а холм так и подгонял.

Но удержалась. Двигала ступнями медленно, как чугунными утюгами. Холм кончился.

Выпрямилась. Выдохнула. Уши горели. В груди стучало. В сумраке леса, казалось, не хватало кислорода. Руки взмокли. Таня поудобнее перехватила узел. Закинуть бы на спину. А нельзя: передавятся ягоды. Но все же по плоской земле идти было легче, чем спускаться вниз.

Теперь уже вагоны были видны отчетливо. Зеленые стены. Красные кресты. Занавески.

Открытая дверь.

Таня поставила мешок. Влезла следом.

Тихо.

«Наверное, еще идет операция». В коридоре никого. «Конечно, еще идет операция».

В тамбуре стоит солдат. Часовой. Таковы правила. «Угощу и его. Тут на всех хватит». Таня рванула дверь в тамбур.

Часовой сидел, уронив подбородок на грудь.

Танин взгляд тупо отметил неважное. Носки его сапог смотрели друг на друга.

Сердце забилось в горле, в висках. Мешок прилип к полу.

Таня перешагнула его. Вернулась в коридор. В глазах прыгали черные мушки. Они жужжали в ушах.

Взгляд тупо отметил: доктор Емельянов лежал крест-накрест поверх пациента. Товарищ Соколова пробила головой стеклянный шкаф с медикаментами, и там осталась.

Сестры Колонок в операционной не было. «Это же не может быть она. Не она», – поправила себя Таня.

Побежала по коридору. Дернула на себя дверь купе.

Шелехова лежала у койки. Расческа в руках. Затылок вверх. Валик волос мок в луже. Кровь еще вытекала. Таня знала, что это значит.

Извернулась, как кошка, прилипла спиной к стене у окна.

«Поганые ягоды». А Иванову отбросило на пол. Один глаз приоткрыт. Глядел на Таню.

«Если бы не ягоды, я бы тоже… вот так». Взгляд тупо вобрал ненужное: винтовки Мосина стояли в ряд у стены – никто не успел их даже схватить.

Таня не дыша заглянула в щель между рамой и занавеской. Они уходили – туда, откуда пришли. Шестеро. Нет, восемь. И там еще примерно столько же. Так близко, что видны красные шеи над черными воротничками. Переругивались гортанными голосами. Один толкнул другого в плечо. Линия фронта изгибается и движется. Минуту назад не было. Через минуту – снова нет. Ремни наискосок. Значит, автоматы.

Таня присела. Колени к груди. «Ягоды спасли мне жизнь».

Теперь затаиться. Я пришла с другой стороны состава. Они не знают, что я здесь. Сердце билось. Она была просто комком вокруг бьющегося сердца. Лежала затылком вверх Шелехова. Глядела полузакрытым глазом Иванова.

Таня зажмурилась. «Нет. Ягоды дали мне выбор».

Они не знают, что я здесь. Но можно сказать иначе: вот именно! Они – не знают. А я – здесь. Таня зажмурилась.

Что же сказать? Что выбрать? Разве есть – выбор?

– Ночь коротка-а-а-а-а, – запела Таня одними губами.

– Спят облака-а-а-а-а.

Ритм вальса диктовал плавную точность движений. Развернулось пружиной тело. Рука цапнула винтовку.

Дальность боя винтовки Мосина увеличивается, если есть оптика. Оптики нет. Остается быстрота. Точность и быстрота.

Теперь Тане уже казалось, что она может видеть их не глядя. Осязая вибрации воздуха, как будто она снова – кошка. Неслышно летящая смерть. Бессмысленно удирать от кошки. Время для кошки движется медленнее, чем для мыши. Чем для людей. Тебе кажется, что ты улепетываешь во все лопатки. А кошка видит лишь вязкое копошение.

– И лежит у меня на ладо-о-о-они, – беззвучно выводила Таня. Опустила окно.

Дюжина удаляющихся спин. Таня не думала про них лишнего: цели.

– Незнакомая ваша рука, – спокойно и точно уперла приклад в плечо, склонила щеку.

А патронов – пять. «Ну что ж, – усмехнулась, – всем не угодишь».

Теперь они не шли. Стояли, о чем-то спорили. Какая разница.

Замедленно, как в прозрачном киселе, Таня видела, как раззеваются их рты. Как набухли у них капельки пота над верхней губой. Веснушки у одного, оттопыренные уши и железный крест у второго, у третьего сполз ремень – теперь уже он его не подтянет, четвертый был кудрявый, но кому теперь какое дело? Пятый… Да какая разница.

Таня свистнула. Пусть знают, что сейчас будет. Палец тут же лег в дугу спускового крючка. Вдох. Они обернулись. Время для кошки движется медленно. Куда медленнее, чем рука, которая переводит механизм, досылая патрон. Или палец, что нажимает на курок.

– Ночь коротка-а-а-а.

«Я тоже умею отнимать».

– Спят облака-а-а-а.

Одному снесло лоб. Из шеи второго вырвался кровавый фонтанчик, когда самый первый – стал валиться, а последний – понял, что умер.

На всякий случай: щелк. А жаль. Она бы успела.

А потом навстречу ей взвился рой железных пчел.

Время для кошки движется медленно.

Таня смотрела, как они летят. Как приближаются, вибрируя и жужжа, их скругленные рыльца. Стояли колонны деревьев. Подняла взгляд: небо далеко, с краю, начало чернеть и сворачиваться, как горящая бумага. Таня смотрела, как идет темнота. Страшно не было.

– И лежит у меня на ладони-и-и-и, – пела Таня навстречу пчелам.

Девичий хор уже подхватил, зазвенел, в нем как всегда смешно выделялся бас Ивановой:

«…Незнакомая ваша рука».

Content

Юлия Яковлева
Волчье небо. 1944 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13