Леонид Пузин

ПРИГОВОРЁННЫЕ К СОВЕРШЕНСТВУ

Фантастический роман

Часть I

НАЙТИ И УЗНАТЬ ДРУГ ДРУГА

Глава 1. Встреча в степи. Отморозки. «Самосожжение». На войне как на войне

«Чёрт, чёрт, чёрт! Прости, Господи! Говорил же отец Валерий — при крещении, лет восемнадцать тому назад — что извечного врага рода человеческого именем, которое начинается на букву «ч», называть нельзя! Говорил! Говорил! Но…»

Очередь из крупнокалиберного пулемёта, несмотря на все ухищрения Сергея, всё-таки слегка зацепила старенький — правда, с мощным японским движком — «Уазик». Пронзительно взвизгнуло разрываемое железо кузова, оглушительно лопнула, продырявленная тяжёлыми пулями, запаска — Сергей, не удержавшись, чертыхнулся ещё раз и резко вывернул руль. Обиженный «Уазик» вздрогнул, подпрыгнул, но, смирённый твёрдой рукой опытного водителя, послушно выскочил из колеи и стремительно покатил по чёрному солончаку. Реакция не подвела Сергея: следующая очередь веером взметнула пыль на дороге — там, где ещё мгновенье назад дребезжал его юркий автомобильчик.

Слава Богу! Ровная степь слегка перекосилась к взявшейся невесть откуда речушке, «Уазик» нырнул за перегиб, третья очередь незадачливого вояки ушла в белесое предзакатное небо.

«Несколько драгоценных секунд!», — затормозив, Сергей достал из ящика, удачно пристроенного Мишкой на свободном переднем сиденье, дымовую шашку, запалил и выбросил в открытое окно. «Не думай о секундах свысока», прилипчивые слова «древней», времён Великого Застоя, песенки вертелись в голове Сергея, пока он ставил за косогором густейшую дымовую завесу.

«Всё! Бравый полковник, — а всякий из владеющих бронетранспортёром «степняков» звание ниже полковника посчитал бы для себя смертельным оскорблением, — прежде, чем сунуться в выросшую за какую-нибудь минуту огромную, чёрную тучу, сто раз подумает!»

И верно: пулемёт с БТР бил наугад, «по квадратам», не приближаясь — по звуку Сергей определил, что тяжёлая машина остановилась где-то метрах в трёхстах от спасительного косогора.

«То-то, дражайший полковник, это тебе не по открытой степи гоняться за беззащитным «Уазиком»! А ну как у меня про запас имеется парочка выстрелов для «Вампира» (РПГ-29)?! И твоя железка запылает за милую душу?!»

Нервное напряжение отпускало, уступая место опасной эйфории; Сергей — бывший десантник, участник трёх кровавых Кавказских войн! — за малым не совершил непростительную глупость: речушка казалась такой мелкой и безобидной, что он опомнился лишь у самой кромки воды, с огромным трудом вырулив из готовой намертво захватить колёса, отвратительно липкой грязи. Соль, вода и тонкая корочка провеянного ветрами чернозёма — кошмар самого отчаянного водителя! Да сунуться через эту речушку «вброд» способен разве что хуторской «дядя петя» — с похмелья, за водкой и, конечно, не на своём, а на казённом ЗИЛе!

«А ведь полковник-то, прижимая его к речушке, действовал по-своему очень неглупо, — глядя на разрушенный мостик, сообразил Сергей. Он мог бы догадаться и раньше, но та, зацепившая «Уазик», пулемётная очередь сбила с толку. Подумалось: — Вольный стрелок, из тех, которым, кроме смерти и разрушения, ничего уже в этом мире не интересно». «Степные волки» или «бешеные собаки», как кому больше нравится, Сергей, особо не мудрствуя, припечатывал таких и всех им подобных распространившейся ещё в конце прошлого тысячелетия, очень удачной, по его мнению, кличкой: отморозки. Однако полковник, так ловко сумевший прижать его многострадальный «Уазик» к коварной степной речушке, был явно не из таких. Нет, судя по всему, настоящий «степняк», без всяких добавлений, а неудачная пулемётная очередь — что же, случается… Не вовремя тряхнуло БТР или у стрелка дрогнула рука… Конечно, ещё немного левей и ниже и полковник получил бы не вожделенную добычу, а великолепный — из двухсот литров дорогого высокооктанового бензина — костёр. Опять-таки, «на войне как на войне», так сказать, издержки «производства».

Счёт времени шёл уже не на мгновения и даже не на секунды, а на долгие, если с умом, минуты — Сергей экипировался: бронежилет, бинокль, модернизированный, таганрогского производства, «Калашников». Сквозь цейсовские стёкла лицо полковника (чумазое, в шлемофоне времён, наверно, Отечественной войны, явно славянского типа) просматривалось до мельчайших чёрточек — до капли пота, готовой вот-вот сорваться с кончика прямого, умеренно длинного носа. Волевой рот, твёрдый открытый взгляд прищуренных карих глаз — кто угодно, но не маньяк-убийца. И не безразличный ко всему, кроме бредовой идеи спасать погибающее в грехах человечество, религиозный фанатик. И, конечно, не отморозок — кого-кого, а подобных типов Сергей научился безошибочно «вычислять» ещё на первой Кавказской войне. И среди «своих» — не менее уверенно, чем среди горцев. (Да и то! — «свой» отморозок гораздо опасней вражеского.)

Короткая очередь трассирующими пулями (много выше высунувшейся из открытого люка головы) изъявила мирные — как это ни парадоксально звучит! — намерения Сергея. На бронетранспортёре поняли: полковник, помахав чем-то клетчатым, выразил согласие на переговоры — выбрался из люка, легко спрыгнул на землю и уверенно зашагал к речушке.

Сергей ждал: стоя в рост, ноги на ширине плеч, автомат, словно, охотничье ружьё, за спиной — идеальная мишень… нет, не для пулемётчика, тот не успел бы, а для, возможно спрятавшегося за бронетранспортёром, снайпера. Но вопреки недавнему нападению в такое коварство приближающегося полковника почему-то не верилось, и Сергей ждал — почти без напряжения, лишь зорко всматриваясь в лицо идущего на встречу.

Первое впечатление не обмануло: открытый взгляд умных, с прищуром, глаз, волевая складка у рта, ладная подтянутая фигура — кадровый военный, наверняка офицер ещё той (не «построссийской») советской выучки. Очень не молодой — лет, вероятно, шестидесяти. И… скромные, «однозвёзчатые», майорские погоны буквально зачаровали Сергея: «Какого хрена! ладно, товарищ майор, если офицерская гордость не позволила тебе принять от «степняков» генеральское звание, то уж если не полковником, то подполковником-то в той — настоящей — армии ты был просто обязан стать?»

— Не дивись, лейтенант, в жизни случается всякое, — протягивая руку для пожатия, вместо приветствия произнёс майор.

Сергей внутренне вздрогнул: поздоровавшийся с ним, мгновенно и безошибочно угадал его настоящее воинское звание! Притом, что из амуниции на нём был только бронежилет под сугубо гражданской спортивной курткой — и, разумеется, никаких знаков различия.

— Говорю же, не торопись, лейтенант, дивиться: двадцать пять лет службы, да в уединённых гарнизонах, где у офицера из жилья-то в лучшем случае две комнатки на семью в бараке, всякого «ясновидцем» сделают. А на что-нибудь другое, при моей родословной, рассчитывать было нечего.

Майор замолчал, хитро сверкнул прищуренными глазами и как-то странно — то ли исполняя древний, забытый ритуал, то ли попросту ёрничая — представился:

— Грубер Иван Адамович. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

«Из немцев, что ли?», — подумал Сергей, но майор, неожиданно оказавшийся словоохотливым, прервал его генеалогические изыскания.

— Мой папа был, — майор нарочито запнулся и, явно передразнивая известного в своё время политика, продолжил, — католиком. Вообще-то, польским евреем, а мама — полуказашкой-полуукраинкой. А вот по паспорту — ты, лейтенант, угадал — я в самом деле немец.

Сергею не оставалось ничего другого, как только назвать себя:

— Голышев Сергей Геннадьевич.

Однако, представившись, он смутился: вероятно, диковинное сочетание «полузнаменитой» в своём роде немецкой фамилии, почему-то считающегося исконно русским имени и «польского» отчества майора впервые натолкнуло Сергея на мысль, что и его имя с отчеством сочетаются как-то странно, что-то напоминая… какого-то почти забытого отморозка в отнюдь не обиженной самыми отпетыми негодяями, славной российской истории.

Длинная очередь из вдруг сорвавшегося, мчащегося к месту встречи и палящего по противоположному берегу бронетранспортёра застала врасплох «Высокие Договаривающиеся Стороны».

— Ложись! — заорал майор и упал рядом с успевшим залечь Сергеем. И уже с земли, глядя на приближающийся БТР, — Васька, Васька, куда ты, ё. т. м., - просипел сорванным голосом Иван Адамович — выхватил из кобуры допотопный ТТ и, совсем как необстрелянный первогодок, начал палить в сильно поредевший дым: — Ведь…, - но что «ведь», от чего майор собирался предостеречь Ваську, этого Сергей не успел услышать — зато увидел…

…спешащий к ним БТР вздрогнул, дёрнулся, окутался белым дымом и вспыхнул — словно подожжённый из озорства мальчишкой, полный спичечный коробок. Гром, ударивший по барабанным перепонкам, сознание Сергея отметило с опозданием и несколько отстранённо — в тот момент он еле-еле успел схватить за штанину и подмять под себя неожиданно рванувшегося с земли майора:

— Куда, недоносок грёбаный?! — на этот риторический вопрос враз обмякший Иван Адамович, разумеется, не ответил — впрочем, ответа Сергей не ждал: он уже давно (секунд, наверное, сорок тому назад!) понял, что командование их «боевым соединением» переходит к нему — младшему по званию, да и, вообще, в настоящее время штатскому.

Прилетающие из-за реки злые — со «смещённым центром» — автоматные пули дырявили воздух всего в нескольких сантиметрах от вжавшихся в землю тел: повезло, ничего не скажешь, лейтенанту с майором удалось залечь за перегибом берега — однако в целом позиция никудышная: не то что бы ответить на огонь, но даже и осмотреться отсюда, не получив пулю, не осмотришься.

Оценив это, Сергей негромко скомандовал: — По-пластунски, майор, за мной, — и пополз, рассчитывая укрыться за догорающим бронетранспортёром. По шуршанию и пыхтению, доносящимся сзади, он понял: Иван Адамович, справившись с нервами, неумело ползёт за ним. Или просто — по стариковски? «И каким это ветром тебя, майор, в шестьдесят-то годочков — ни десантника, ни спецназовца, а кадрового артиллериста — занесло к «степнякам»?», — почему-то думалось по пути Сергею.

(А собственно, почему «почему-то»? — в такие вот недолгие секунды затишья, случающиеся среди самого напряжённого боя, или вообще ни о чём не думается, или думается о чём-нибудь постороннем, не относящемся к делу. Никто никогда ведь, находясь под огнём, не думает: «Куда бы это мне понадёжней спрятаться да как половчей ответить?», — на другом, на подсознательном уровне отыскиваются такие решения.)

Укрывшись за бронетранспортёром — верней, за его догорающими останками — Сергей на мгновение привстал и, «сфотографировав» глазами противоположный берег, опять опустился на землю: незачем, открывая себя врагу, засвечиваться до поры.

Метрах в двухстах за речкой рассыпались возле «джипов» — двух не повреждённых и одного дымящегося — чёрные, на фоне заката, фигурки и спорадически, наугад поливали из автоматов береговой откос: то есть, их с майором позицию. Человек эдак от десяти до пятнадцати. Человек? Или — отморозков?

— Послушай, Иван Адамович, ты в этих степях давно?

— Я-то? Два года. Почти два года. С октября этого самого…

— Выглянь-ка, да на миг, не отсвечивая.

Иван Адамович на секунду выпрямился и, сев рядом с Сергеем, презрительно произнёс: — Стервятники. Седовские — надо думать.

— А это ещё что за птицы? Никогда о таких не слышал.

— Да есть тут…

— Отморозки?

— Нет… не совсем…так: ни Богу свечка, ни чёрту кочерга…

— А какого х… им надо?

— Как — какого? «Уазик» им нужен твой… Серёга. Можно, лейтенант, я тебя буду звать Серёгой? Друг у меня… да и по возрасту… года, небось, с 19хх?

— С 19хх. — Сергей слегка поморщился от фамильярности майора, но в интонации голоса Ивана Адамовича было что-то такое тёплое и, несмотря на кажущуюся смысловую уничижительность, уважительное, что, пару секунд подумав, согласился: — Ладно, зови…

— Ты, Серёга, на нас не греши. Это всё Витёк… Царство ему небесное. Пулемётчик хренов! Разозлился, что ты не даёшься и говорит: я, говорит, Адамыч, сейчас ему прямо по скатам вмажу. А я, старый дурак… Да ладно, чего там… Жив ты, и слава Богу. А вот Витёк и Васька, и Ильгиз, и Володя, и Фёдор Андреевич, мой старшина — царство им всем небесное. А всё-таки одного гада Витёк хорошо зацепить успел… А так-то, Серёга, мы это… патруль… были… и откуда только у этих сволочей «Вампир»? — редкая в наших степях хреновина…

— Какой, к чёрту, патруль, Адамыч? — Сергей интуитивно почувствовал, что такое обращение придётся майору очень по душе, — разве у «степняков» есть какая-нибудь власть?

— А как же. Ты что, не слышал? С год, почитай, у нас Батька правит.

— Нестор Иванович?

— Не смейся, Сергей, не смейся. Очень даже серьёзный Батька. Иннокентий Глебович. Но об нём разговор долгий. Сейчас-то что делать думаешь?

— А ты?

— Сваливать нам отсюда надо. Сами-то мы «стервятникам» на х… не нужны. Дать очередь по скатам, чтобы какому-нибудь придурку не вздумалось на твоём же «Уазике» нас пошугать немножечко.

— Что?! Ладно, майор, «Уазик» в конце концов — железка! Но тебе что, не жалко своих ребят? И этих подонков не хочется отправить к чертям?

— Не горячись, Сергей, как не хотеться — хочется. И я этим гадам за своих ребят яйца ещё поотрываю! «Джипы» у них приметные. Из-под земли достану. Но сейчас-то… Я же не Рембо. И не Джеймс Бонд. А ты? Ну, был десантником, вижу. Но с одним автоматом и парой пистолетов, что мы — против этой кодлы!

— Постой, Адамыч, постой. Я, конечно, тоже не Рембо, но и спускать долбаным отморозкам… Дай подумать… Ты из автомата как — хорошо стреляешь? Или — только из пушки?

— Зря, Сергей, старика обижаешь-то. Два года в Степи, и чтобы не смочь из «Калашникова» какого-нибудь мерзавца срезать хоть за триста метров — это надо безруким родиться. А со зрением у меня в порядке… Дыхалка вот иногда сдаёт, и мотор барахлит немного — а… на мой век хватит. Только ты этого… скажи сперва, что затеял… Я, знаешь, от смерти не бегаю, но и в гости к ней не хочу напрашиваться… А ты молодой, горячий. На силу свою, небось, и быстроту надеешься?

— Да не зуди ты, Адамыч — для кого молодой, а для кого… Десантник, по-твоему — что? «Сила есть — ума не надо»? Такие-то знаешь где? — царство им всем, дуракам, небесное… Мне бы до «Уазика» лишь добраться… А там ты прикроешь… Движок-то работает… И пали, пали! Хоть оба рожка за минуту высади… В «Уазике» запас у меня — будь здоров…

— То-то и оно… До «Уазика» лишь добраться… а до него по открытому склону — сколько? Метров, наверно, тридцать… Или ты, Серёга, заговорённый? Конечно, бронежилет… а голова? А по ногам? Да этими, сучьими — со «смещённым центром»?

Сергей прекрасно понимал резон Ивана Адамовичева стариковского нытья. Ещё бы! Риск ой-ёй-ёй! — очень даже великий риск… Но отдавать этим в…ам родной, можно даже сказать, «одушевлённый» — а что, за три-то года какая-то частица его души наверняка перешла к верному «четырёхколёсному» другу! — «Уазик»? Х… им, а не «Уазик»! Да и с отморозками так вот, «за ни за что», сжегшими пятерых ребят расплатиться, ох, как хотелось! И — сейчас! Не откладывая! Прямо-таки свербело должное им воздать сейчас! Но… тридцать метров голого, отлично простреливаемого склона… положим, не тридцать, положим, двадцать… ниже — чего майор не учёл — он окажется под прикрытием своего верного «Уазика». И всё-таки… двадцать метров…

— Вот что, Адамыч, я тебе пока оборудую огневую точку, а ты погоди, покури, подумай. На выстрелы не отвечай. Им меня за косогором не зацепить.

— Огневую точку? Да я их прямо отсюда.

— Ну да… И они тебя… Отсюда — это же в рост.

— А я — из-за БТР.

— Много ты из-за БТР увидишь! Нет. Нужен прицельный огонь. Так что, не суетись. Держи вот.

Передав автомат и запасные обоймы Ивану Адамовичу, Сергей, пригнувшись, перебежал к сорванной взрывом и метров на сорок отброшенной крышке люка, подхватил её и пополз к перегибу берега. Остановившись у опасной черты, десантным ножом выдолбил глубокую, узкую канавку и, словно фокусник демонстрирующий особо эффектный трюк, сказав про себя: — Алле, оп! — мгновенным движением впихнул в углубление диск из отменной стали. «Палите, сволочи!» Таким же образом рядом с крышкой пристроил найденный Иваном Адамовичем кусок броневой обшивки, глянул в предусмотрительно оставленную им щель — амбразура, что надо!

Из-за реки заметили. По стальной баррикаде загрохотали пули. «Да, перезвончик дивный! Ничего! Скоро уймутся! А пока — попалите! Патроны поизрасходуйте!» Оставалось самое опасное и, главное, непонятное: двадцать метров по убийственно простреливаемому откосу… И — снизошло!

— Послушай, Адамыч, у тебя зажигалка, случаем, не на бензине?

— У меня спички. Не люблю зажигалок. На.

— Да нет. Мне, понимаешь, надо малость горючего.

— А зачем?

— Для «самосожжения».

— Ты что? — майор покрутил пальцем у виска, — совсем «поехал»?

— Да никуда я не «поехал». Слушай…

Предложенный Сергеем план, ох как, не нравился Ивану Адамовичу, и, если бы речь шла лишь об «Уазике», он бы вывернулся наизнанку, но отговорил лейтенанта от его опасной затеи. Однако боль (пятеро не просто товарищей, но опекаемых им мальчишек, так подло и так нелепо сожжённых!), обида и стыд (разговаривая с Сергеем, непростительно увлёкся, забыв, что в Степи ни на секунду нельзя терять бдительность!), склонило это майора ввязаться в предложенную лейтенантом игру со смертью. И ещё: уверяя Сергея, что лично до них «стервятникам» дело десятое, Иван Адамович изрядно лукавил. Год бы тому назад — да: подбили бронетранспортёр, ну и подбили, кому какое дело — мести же уцелевших членов экипажа хитрые, наглые, но и беспечные, как правило, подонки опасаться бы вряд ли стали. Однако сейчас… Когда твёрдая рука Иннокентия Глебовича на всём обширном степном треугольнике между низовьями Волги и Дона начинает ощущаться всё явственнее… А нападение на патруль — это тебе не «реквизиция» «заблудившегося» «Уазика»! И, дерзнувшим на такое, живой свидетель как-то и ни к чему — весьма им неудобен живой свидетель… А до переправы всего три километра. И неизвестно ещё, что опаснее: попытаться ли выручить «Уазик» или, не попытавшись, в открытой степи хорониться от беспощадных убийц.

— Глянь, Адамыч, кажется, получается!

Из спирта, бывшего у запасливого майора всегда с собой — двухсот пятидесятиграммовый НЗ! — и спёкшейся (из чернозёма, автола, солярки) грязи Сергею удалось составить необходимую смесь. (Чистый спирт горит практически незаметно, а для задуманного требовались густой дым и яркие языки огня.) Майор, посмотрев, согласился:

— Вроде бы, подходяще, — и подумал: «А не такая уж и дурацкая затея! Очень даже может сойти! Сбитые с толку удивительным зрелищем, противники почти наверняка растеряются на четыре, пять секунд! А этого Сергею вполне достаточно! Остальное же — когда «Уазик» рванётся с места — будет зависеть в основном от него: плотным, прицельным огнём ошеломив врага, выиграть ещё несколько драгоценных секунд. А дальше… дальше — всё! Дальше солоно придётся уже не им, а этим мерзавцам! Позиция-то у сволочей никудышная! А, по словам Сергея, в «Уазике» у него целый арсенал!»

Чтобы защитить волосы и лицо, Ивана Адамовичева рубашка была лишена рукавов и разрезана вдоль — обмотанная голова Сергея придала ему вид то ли кочевника из Сахары, то ли начинающего грабителя: если, — тьфу-тьфу! — всё обойдётся, будет над чем посмеяться!

Пора!

Сергей поджёг на себе пропитанную смесью из спирта и грязи куртку, секунду выждал, чтобы, разгоревшись, факел получился поубедительней, вскочил и, издав воинственный, сплошь из мата, клич «краснокожего», ринулся вниз по откосу. Оказавшись под защитой «Уазика», бывший десантник вмиг освободился от огненного одеяния, вскочил в кабину и, выписав немыслимый зигзаг, словно на крыльях взлетел по склону.

«Калашников» работал отлично. Одного, взятого на прицел заранее, майор сразил наповал и нескольких — не менее трёх — ранил. Но главное: точный, настильный огонь настолько расстроил ряды врага, что первые ответные пули ударили по баррикаде, когда уже было поздно, когда автомобиль Сергея уже укрылся за остовом сожжённого БТРа.

Всю свою боль вложив в две длинные — каждая, на весь рожок — автоматные очереди, Иван Адамович как-то обмяк, перезарядил «Калашников», но, больше не намереваясь стрелять, не дуло выставил в амбразуру, а с каким-то безразличным (если таковое возможно!) любопытством приник глазами к зазору между крышкой люка и зазубренным куском броневой обшивки. Да, немного неосторожно, но бешеный ответный огонь ошеломлённого им противника, едва не оглушив грохотом и звоном страждущей стали, враз прервался: почему? что случилось? — майору, конечно, хотелось знать.

Спрятав «Уазик» за бронетранспортёром, Сергей — весь ещё во власти заданного им самому себе поднесённой к проспиртованной куртке горящей спичкой сумасшедшего ритма — не помедлил ни полмгновения. Правда, «Вампира» у него не было, но имелось несколько очень приличных гранатомётов ростовского (завода «Красный Аксай») производства — хлопнуло, просвистело, и один из вражеских «джипов», подброшенный взрывом, распался на огненные, калечащие и убивающие спрятавшихся за ним противников, куски.

После удачного попадания злость прошла, Сергей, шагнувший к «Уазику» за вторым гранатомётом, передумал: достаточно! Сейчас их враги полностью беззащитны, а добивать поверженных — приближаться к той, коварно неуследимой грани, которая отделяет воина от отморозка.

Ещё в десантниках, ещё на первой Кавказской войне, видя, как легко стирается эта — чуть-чуть намеченная пунктиром! — грань, Голышев дал себе слово, что беззащитных он убивать не будет. Конечно, бой — это бой, и выстрели он в запале, и уничтожь второй автомобиль, о «лишних», угробленных им мерзавцах, после бы Сергей нисколько не сожалел, но, к счастью для улепётывающих «стервятников», злость оставила лейтенанта прежде, чем он успел ещё раз взять в руки гранатомёт.

Видя, как в спешке, бросив убитых — и раненых? — противники вскакивают в уцелевший «джип» и, дав по газам, уносятся прочь, растворяясь в закатном мареве, Иван Адамович мысленно согласился с Сергеем: «Волки», «Орлы», «Стервятники» — пропагандистская мишура и только! Отморозки! Другого названия им нет!»

Глава 2. Сквозь кровь и пыль. Мальчики, не стреляйте. «Замороженная». Драть тебя некому

Пока хоронили обгоревшие до неузнаваемости трупы своих ребят, пока Сергей приводил в порядок с честью выдержавший нелёгкое испытание «Уазик» — совсем стемнело. Из самодельных «намордников» — позаимствованных у армейского «Урала» и ловко приспособленных Мишкой к «Уазику» жалюзи — падали на дорогу узкие полосы голубоватого неживого света. Потревоженные ими ночные тени шарахались по сторонам, усиливая давление общего, какого-то не степного, какого-то — вселенского что ли? — мрака.

«И вечный бой! Покой нам только снится / Сквозь кровь и пыль…» — эти любимые с детства блоковские стихи будто бы вновь рождались в голове Сергея: сейчас — из потревоженного ночного мрака, из задувающего в открытое окно кабины, горьковатого от полыни и конопли, степного ветра.

«Летит, летит степная кобылица / И мнёт ковыль…» — видимо, увлёкшись, Сергей начал читать вслух — последние две строчки донеслись до него будто со стороны, будто нашёптанные Степью.

«Что за… — мелькнуло в уме, но он тут же понял: — Иван Адамович. Услышал и подхватил».

— А ты, Серёга, романтик.

— Что?

— Романтик, говорю… Хотя… В ваше время это, наверно, уже ушло… Это я ещё немного застал в молодости… Когда мужика — за рулём, ночью! — вздумавшего читать стихи назвали бы не «сдвинутым» или «чокнутым», а «романтиком».

— В ваше, в наше… «Чокнутым» могут всегда назвать… Если не побоятся…

— Но не романтиком. Это в шестидесятых, в начале семидесятых то «за туманом ехали», то «залегали на дно», то «садились в последний троллейбус», то «шли на взлёт по полосе», то «поднимали паруса» — не сиделось, понимаешь ли, людям в своём уютном болоте! Тянуло их — если не на самом деле, то хотя бы в стихах и песнях — куда-то за горизонт… Пели и пили…

— Пили всегда. И пели. И тянуло за горизонт всегда. И затянуло. От России-то, считай что, одни «рожки да ножки» остались. Просрали Россию-то. Или — пропили…

— Да-а… А ты, Серёга, можешь сказать — кто? Или — когда? Вот это — что ты сейчас читал — Блок написал когда? Лет, наверное, сто назад — И вечный бой! — а будто про наши дни. — Покой нам только снится…

— Адамыч, а ведь романтик-то не я, а ты. Мне-то случайно на ум пришло: так — «ветром надуло». А ты уцепился — и пошло, и поехало…

— Ты — я… Оба мы с тобой малость чокнутые. Ну, я-то — ладно. И юность моя, и молодость — да и зрелость — выпали на редкое для России затишье. Тянул себе лямку по разным тьмутараканям — ничего особенно не светило, но и ничто не жало. Двух, между делом, смастерил девчонок. Старшая-то — в аккурат, твоя ровесница. И пил, конечно. А чтобы совсем не спиться — читал. Много читал. По захолустным-то гарнизонным библиотечкам тогда — не поверишь! — одна только классика. На хрен почти никому из нашего брата не нужная. А по городам за ней — подписывались, в очередях давились.

Иван Адамович замолчал, «продул» неизменную «беломорину», чиркнул спичкой и, затянувшись, продолжил:

— Случайно на ум, говоришь, пришло? Нет, Сергей, не случайно. Видел я, как ты, вмазав по «джипу», дёрнулся за вторым гранатомётом… И остановился…

— А может, зря остановился?.. Недобитые эти… да, а как они могли узнать, что вы — патруль? Я-то, когда вы меня пулемётом начали прижимать к реке — не понял. Думал: или отморозки, или, в лучшем случае, «степняки». Вот и они…

— Ты, Серёга, не знаешь. Ты здесь — залётный. А они — местные. Мы же на БМП и с флагом.

— Эта обвисшая тряпка, которая маячила сзади твоей, высунувшейся из люка, башки — флаг? Чудеса — да и только! Я же — ни как-нибудь, я же у ростовского губернатора первым секретарём по особым поручениям. А тут, можно сказать, под носом — Батька?! И патрули у него, и, — это Сергею казалось настолько невероятным, что последнее слово он произнёс растягивая, полупочтительно-полуиронически: — Фла-а-г.

— У Плешакова — Первым секретарём?

— Склероз у тебя, Адамыч. Я ведь уже говорил, что в Ростове — «шишка».

— Э-э-э… По нынешним временам — кто не «шишка». Но Первым секретарём у Андрея Матвеевича?

— Адамыч, не передёргивай! Я же сказал не «первым», а «первым по особым поручениям». Чуешь разницу?

— Чую, Серёга, но… Первый — это же так: вывеска… Родился-то не вчера, чай… В феврале на седьмой десяток перевалило… Очень даже понимаю, с каким маслом кушают этот хрен.

Сергей, сосредоточившись на своём, последнюю тираду Ивана Адамовича оставил без внимания и, помолчав, продолжил — будто бы размышляя вслух:

— Кажется, погорел мой отпуск. Хотел к Колодцу, а тут… Батька, патрули… Знамя… Нет, Адамыч, не может быть! Нашёлся такой, допустим, который всего за год сумел организовать Дикое Поле. Тоже по-своему невероятно, но… нашёлся! Но чтобы об этом никто ничего не знал? Когда у каждого Головы, каждого Мэра, каждого Губернатора — и разведка, и контрразведка, и служба безопасности! Я ведь тоже, как ты понимаешь, — Сергей заговорщицки подмигнул, — по совместительству — шпион.

«Уазик», скупо посвечивая «намордниками», ходко месил ночную тьму — дорожный разговор на какое-то время стих: очевидно настал момент, когда каждому, пережитое недавно сообща, требовалось пережить вновь — уже в одиночку.

Краешком глаза видя уютно попыхивающий огонёк неизменной Ивана Адамовичевой папироски, Сергей не удержался: достал из «бардачка» пачку «Нашей марки», выудил — шестую уже за сегодняшний день — сигарету, прикурил от электрической зажигалки и, затянувшись, задумался. Похоже, что его навязчивая идея — самому наконец добраться до Колодца и попробовать на месте выяснить что к чему — опять полетела к чёрту. Степная республика — или монархия? — не шуточки! Да под носом у четырёх, по меньшей мере, разведок и контрразведок! И все прошляпили?! Ишь — Иннокентий Глебович! Прямо-таки — Батька-невидимка!

Иван Адамович, дымя «беломориной», переживал своё непростительное — обернувшееся такой трагедией! — ротозейство. Старый дурак! Забыл, что «стервятники» в Степи ещё не перевелись и, заслышав стрельбу, всегда могут слететься на добычу! На старшину понадеялся — а его-то Фёдору Андреевичу и двадцати пяти ещё не исполнилось! И остальные — мальчишки все! Конечно, последние четыре года — после третьей Кавказской войны — сплошные междоусобицы, мальчишки быстро взрослеют. И всё-таки… Витёк, Васька, Ильгиз, Володя и Фёдор Андреевич — эх, в неглубокой могилке, на берегу безымянной речки упокоились все они! Под сколоченным из хлипких дощечек крестиком.

Когда они вытаскивали из подбитого бронетранспортёра чёрные, обгоревшие трупы, когда опускали их в наскоро вырытую могилу, когда засыпали землёй, тогда, будучи весь в лихорадке только что отгремевшего боя, Иван Адамович ещё не мог по-настоящему почувствовать боль. Да и несколько позже, отвлечённый прочитанными Сергеем стихами и занятый разговором с ним, майор всё ещё более-менее успешно справлялся с растущей болью. Но стоило, погрузившись в свои думы, лейтенанту выйти из разговора на пять минут — и боль, словно сорвавшись с цепи, тысячью острых кривых клыков вцепилась в Ивана Адамовича: старый дурак! Недоумок долбаный!

— Ладно, майор, не убивайся, — каким-то шестым чувством уловив душевные муки Ивана Адамовича, поспешил на выручку Сергей: — Нет на тебе вины. Нам же — из-за моей дымовой завесы — ни хрена ведь не видно было! Это твоим — с БТР… Лучше глотни… У меня там сзади канистра… Нет, погоди — так не достанешь… И расплескаешь всё… Чёрт — совсем голова дырявая! Сейчас…

Сергей вспомнил, что кроме спирта у него должно быть несколько бутылок водки — «шофёрский резерв» — остановил «Уазик», перегнувшись, вытащил из-за спинки сиденья большую тяжёлую сумку, расстегнул молнию: так и есть! Мишка, дай ему Бог здоровья, не забывает!

— Держи!

Иван Адамович ногтем ловко сковырнул пробку, хорошо приложился и вернул бутылку Сергею: — Спасибо, Серёга, теперь — ты.

— Совращаешь, Адамыч, я же за рулём, да и с Батькой твоим предстоит знакомиться…

— Брось, Серёга, дороги в степи ровные; Батька — не красна девица; а полбутылки-то — что тебе.

Не желая огорчать майора, Сергей сделал пару глотков и вновь передал бутылку Ивану Адамовичу: — Мне хватит. Поехали.

Водка несколько притушила боль — да и то: четыре года не прекращающейся гражданской смуты, четыре года то ли «боёв местного значения», то ли бандитских «разборок» — кто бы в той или иной степени не одеревенел? Не научился бы отгораживаться от чужих страданий и чужой смерти? Друг? Жалко, конечно, но завтра на его месте вполне можешь оказаться ты — выпить за упокой души, перекреститься и… опохмелившись, в путь! Бессмысленный, выбранный не тобой… но — в путь!

— Адамыч, а далеко ещё? Ночью-то, знаешь — не по асфальту ведь… И разная нечисть… Может быть, заночуем? Покемарим по очереди до утра?

— Не-е, Серёга. Нам всего с час осталось. К двадцати трём, думаю, доберёмся. А нечисть… С полгода она уже по щелям хоронится… Гад какой-нибудь может, конечно, выползти — так ведь не угадаешь, где…

Действительно, не угадаешь. К тому же — и любопытство: увидеть загадочного Иннокентия Глебовича (не говоря уже о служебном долге), подзуживало оно Сергея до неприличия, как мальчишку: «Это же надо! Под носом у четырёх контрразведок — и не тявкнула ни одна шавка за целый год?»

— Иван Адамович, ты меня относительно вашего Батьки просветил бы пока немножечко? А? Что это за человек-невидимка? Лют — или как?

— Не лют он, Сергей, вовсе не лют. Только, знаешь… лучше бы иногда в меру полютовал! А то уставится на тебя серыми — сквозь очки — глазищами… и замораживает! Замораживает! И откуда он взялся — никто не знает… В июле прошлого года первый слух по степи прошёл. Будто где-то между Астраханью и Царицыным то ли воинская часть порядки наводит, то ли пришлая банда, то ли с Кавказа кто. А в сентябре, в самом начале, когда у «степняков» случился Большой Совет, он — поверишь ли! — заявляется. Четырнадцать танков, тридцать бронетранспортёров, девять «Градов», ствольная артиллерия, а уж грузовиков и «джипов»… Так, мол, и так, зовут Иннокентием Глебовичем, прошу, как говорится, любить и жаловать. У степняков-то наших гонор само собой будь здоров, но против такой сумасшедшей силы — куда им…

— Что — приняли и отвели «удел»?

— Конечно… Степь большая… А воевать с таким — не дураки, разобрались — себе дороже. Но диво, Серёга, совсем не это… И даже не то, что уже через два месяца его самые гордые из «степняков» безоговорочно признали главарём… А я тому не перестаю до сих пор дивиться — чем это он их взять сумел… Силой одной — не смог бы…

— Нет, Адамыч, ты мне лучше скажи, как ему удалось — что нигде, кроме ваших степей, о нём никто ничего не знает? Словно это где-нибудь на Луне?

— А ты погоди, не торопись… Оно ведь одно к одному…

Майор, допив водку, выбросил в окно пустую бутылку, откинулся на спинку сиденья, дожевал остатки предложенного Сергеем помидора, закурил.

— Кажется, полегчало. А то, знаешь… Понимаю, что из-за дыма нам было ни х… не видно… И вроде бы — не виноват… И всё-таки… Ведь совсем мальчишки! Эх…

* * *

— Куда, б…?! Майор, автомат! Твой сектор справа!

Выкрикивая эти команды, Сергей, первым делом загасив фары, одновременно резко тормозил, открывал дверцу и тянулся за «Калашниковым». Через секунду он уже стоял на земле — сосредоточенный, с автоматом наизготовку, всматриваясь в особенно густую после только что горевшего света ночную тьму.

— Мальчики, не стреляйте! Я одна! Правда!

— А ну — подними руки. И — по дороге. Медленно. И без фокусов. Ты на прицеле.

Осторожные шажки, скрип попавшего под подошву камешка — женская фигурка выделилась из тьмы расплывчатым силуэтом только в трёх метрах от Сергея.

— Ещё на два шага. Так. Хорошо. Ладно — опусти руки. Кто такая?

— Света. Здесь рядом женщина. Случайно наткнулась. Лежит у дороги. Думала — мёртвая. Нет — живая. В сознании, а молчит. Не пьяная. И не обкуренная. Тормошу, спрашиваю, как зовут — молчит. Думаю, что делать, а тут вы едете. Вот я и тормознула.

— Смелая. А ночью-то — как в степи… ладно, потом! Полезай в кабину. Адамыч, посторожи.

Усадив незваную гостью в «Уазик», Сергей достал бинокль ночного видения и осмотрелся: верно, впереди, метрах где-нибудь в тридцати — и в пяти в сторону от дороги — светилась распростёртая на земле фигурка. Больше, а Сергей внимательно оглядел всё вокруг, ничего подозрительного: нагретая за день солнцем, мерцала степь — с более яркими проплешинами голой земли. И всё: насколько можно было верить опыту и биноклю — никаких засад.

При свете тоненького луча потайного фонарика убедившись, что видимых повреждений нет, Сергей бережно взял на руки безвольное — лёгкое не по росту — тело. В «Уазике», велев Свете перебраться назад, он собрался произвести более тщательный осмотр, но Иван Адамович остановил:

— «Замороженная» — надо к Батьке.

— Кто? Кто?

— «Замороженная», говорю. Вон Света, наверно, знает.

— Не-е, дяденька…

…майор перебил: — Не дяденька, а Иван Адамович. Ишь, пигалица, всё у неё «мальчики» да «дяденьки»!

— Ой, простите, Иван Адамович! Но я же, правда, не знала, как вас зовут.

— Не знала — спросила бы. А то сразу — «дяденька». «Племянница», — добродушно проворчал майор. И, чуть помедлив: — Так, что, Света, значит, и ты не знаешь?

— Не знаю, Иван Адамович. Я же в степи только на лето. Брату с бахчёй помочь. И с помидорами. А так-то — я с Дона. Из Усть-Донецка. Учительница… А вовсе не пигалица, — кокетливо, с наигранной обидой в голосе, Света «куснула» майора.

— Иван Адамович, — в Светином присутствии Сергей решил перейти на более официальное обращение, — если ты знаешь, скажи: «замороженная» эта… может ей дать чего?.. есть у меня бутылка хорошего раздорского «Рислинга»… правда, тёплое…

— Нет, Сергей, — майор на мгновенье запнулся и, желая зубастой девчонке преподать урок «хорошего тона», добавил: — Геннадьевич. Ничего ей сейчас не надо. Она сейчас даже воду не сможет. Вот отойдёт… они, «замороженные», обыкновенно в себя приходят дня через два.

— А везти её как? У меня там, сзади, бочка с бензином, канистры, ящики: всё забито — положить негде.

— А мы её, Сергей Геннадьевич, посадим промеж собой — я придержу, не далеко уже, километров двадцать.

— Ладно, поехали. Тебе, Света, не по дороге? — подкинем. А вообще — спасибо. Не побоялась, не бросила человека. По нынешним временам — редкость.

— Мне километра два. А там — тропка. Я сойду.

— Никуда ты, Светочка, — можно, я тебя Светочкой? — не сойдёшь.

— Можно, Иван Адамович, — без нужды обратившись к майору по имени-отчеству, снова легонько «куснула» Света, — почему это, не сойду? Вы меня — что? Похищаете? Или — как это у «степняков» — умыкаете?

— Девчонка! Я дело говорю, а она ехидничает! Сергей, — официальности майору хватило не надолго, — нельзя нам её ночью одну оставлять в степи.

— Почему, нельзя? Я же шла…

— Шла, шла! Сама по себе! Беспечная, легкомысленная девчонка! Шляется по ночам! И хоть при Иннокентии-то Глебовиче и поспокойней стало — а всё одно могут обидеть. А на отморозков, не дай Бог, нарвёшься — если не замучат, не убьют, то продадут-то уж обязательно! К брату, видите ли, приехала! Мама-то с папой далеко — и пользуется! Драть тебя некому!

Сергея забавляла уютная, «домашняя» рассерженность добродушного майора, и он решил подыграть ему:

— А что, Света, Иван Адамович — человек серьёзный, двух дочек вырастил, вот возьмёт сейчас ремешок и тебя по-отечески… так сказать, «повоспитывает»!

Весёлая, озорная Света с ходу включилась в игру и заканючила жалобным голоском:

— Ой, Иван Адамович, простите, пожалуйста-а. Больше не бу-у-ду. Я хоро-ошая. Я просто у подруги засиделась. Не заметила, как стемнело. Честное слово, больше не буду!

Майор, почувствовав всю комичность своего стариковского гнева, тихонечко рассмеялся: — Эх, молодёжь, молодёжь… всё бы вам вышучивать да поддразнивать! А между прочим, Светочка, ночью в степи действительно опасно. Сама понимаешь: конопля, мак… не говоря уже о двуногой нечисти…

— Ну мак-то, Иван Адамович, ваш Батька держит во как! Патрули — сотки одной сам по себе не вырастишь! А конопля… она же не только в Степи — её и у нас на Дону выращивают. Правда, Сергей Геннадьевич?

— Ладно, Света, не надо «Геннадьевича», зови меня просто Сергеем. Выращивают. Приспособились казачкИ. Москва — придираясь в сущности, ведь конопля не мак, и Запад из-за неё на Москву не давит — нашему Плешакову всю уже плешь проела: как, дескать, хочешь, Андрей Матвеевич, а так нельзя.

— А он им? — заинтересованно спросила Света.

— А он им, Светочка, много чего. И всё больше не для твоих ушей. И вообще, сорока, не отвлекай: мне и рулить, и «замороженную» поддерживать. Давай вон — с Иваном Адамовичем.

— То «пигалица», то «сорока» — шовинисты прямо какие-то! — Непередаваемым оттенком голоса Света дала понять сидящим впереди мужчинам, что сейчас она «надула губки». — Умыкнули, запихали куда-то на жёсткий ящик, да ещё и обзываются!

Эта, блестяще сымпровизированная Светой, интермедия на всегда актуальную тему «восстания порабощённой женщины» будто вернула всех в бестолковые, крикливые годы конца второго, начала третьего тысячелетий. В годы, когда — среди прочего — экзотический цветок воинствующего феминизма отчаянно пытался прижиться на скудной российской почве.

На минуту, наверное, в кабине воцарилось молчание — почти неслышно работал мощный, хорошо отрегулированный мотор, поскрипывал на колдобинах старенький с брезентовым верхом кузов. На Сергея справа, несмотря на удерживающую руку Ивана Адамовича, неловко наваливалось живое, тёплое, но сверхъестественно — не по живому! — безучастное тело подобранной ими женщины. В Светином присутствии расспрашивать майора о Батьке — чувствовал он — не стоит, вознамерился было спросить о «замороженной», но Света опередила: за минуту, видимо, примирившись с мыслью, что путешествие в обществе двух обаятельных «шовинистов» — не худший для неё вариант.

— Иван Адамович, я же в шутку. Вы ведь не обиделись, правда? Это, помните, до войны ещё? По телевизору, с прикольной такой ведущей? «На алтаре Астарты» — передача такая, по средам шла? А я тогда была молодая, глупая — вот и привязалось. До сих пор ещё иногда срывается. А вы с Сергеем хорошие — вовсе не шовинисты. Не обижайтесь, ладно?

— Ладно, Светочка, ладно. Я и не обижался. Молодая была… А сейчас-то?.. Рассказала бы лучше, зачем всё-таки, рискуя попасть в рабство, шастаешь по ночам?

— А чего рассказывать… Будто сами не знаете?.. Лучше, Иван Адамович — вы. Про «замороженных»? А то я у брата с июня — и не слыхала про них ни разу. Ни от кого.

— Что, и брат ничего не говорил?

— Нет.

— Боится, значит… Суеверье, конечно, это, но всё равно: до сих пор ещё о «замороженных» говорить боятся… Или, которые посмелей — «не любят». Да-а… — Иван Адамович, чиркнув спичкой, прикурил, затянулся и, выдохнув дым, продолжил: — С год они, «замороженные», в Степи появляться стали. Поначалу не понимали — думали: или «крыша поехала», или какая-нибудь синтетическая «дурь». Ну, а потом, когда начали находить вот таких, — Иван Адамович кивнул на поддерживаемую им женщину, — в отключке, поняли, что «дурь» ни при чём. Они ведь, когда «накатывает», в степь норовят, от жилья подальше… а после, когда возвращаются — а возвращаются, особенно зимой, понятно, не все — почти как люди. Конечно, «ушибленные»… но всё помнят… и имя, и из каких мест, и кто родные. Спросишь — отвечают, скажешь — сделают… не спросишь, не скажешь — или сидят, молчат, или встают и прямиком к Колодцу… тянет он, значит, их…

— К Колодцу? — Выдав свою глубокую заинтересованность, торопливо переспросил Сергей. — Я, знаешь, Иван Адамович, и без того про этот Колодец столько уже наслушался, что даже отпуском — случившимся впервые за четыре последних года! — решил пожертвовать. Не к морю — в Ейск или в Геленджик — а к вам вот подался, в Степь. За недельку, думаю, обернусь, сам погляжу: чудеса — или так болтают… а тут… и Батька, и «замороженные», и… — от неожиданно пришедшей мысли Сергей запнулся и, помолчав, то ли спросил, то ли вслух продолжил свои размышления:

— Послушай, Иван Адамович, а может, оно всё связано?.. «Замороженные», Колодец, Батька? Сам говорил, Иннокентий Глебович с прошлого сентября у вас? А «замороженные» — тоже ведь с год примерно?.. О Колодце, правда, я слышал раньше… Как только попал на Дон, в две тысячи грёбаном году, сразу после Референдума, когда одни м… протащили вопрос «О расширении прав Субъектов Федерации», а другие — «О профессиональной армии».

— Колодец, Сергей, мне местные тут рассказывали, был и раньше. Обычный — артезианский. А «явления» — или чудеса — верно, где-то с весны того самого года стали случаться. «Замороженные», ясно, с Колодцем связаны… А вот Батька… Не знаю, Сергей, не знаю… Я, понимаешь, думал и сам об этом… И много думал… Да, «замороженным» Иннокентий Глебович помогает… Но только… Я тебе уже говорил про его глаза… Серые, ледяные…

— Ой, как интересно, Иван Адамович! — колокольчиком засеребрился Светин, особенно звонкий от любопытства голос, — а может быть, он их сам же и замораживает?! Может быть, он экстрасенс или гипнотизёр? Или даже из Посвящённых — из Шамбалы? Или, — Света расфантазировалась безудержно, — Пришелец? Из Другого Измерения? А что? У нас в Усть-Донецке многие видели НЛО! Мне Нинка сама рассказывала! Ей, правда, Они дали понять, что не из другого измерения, а с Юпитера! Но всё равно — Пришельцы! И если ваш Иннокентий Глебович…

— Стоп, стоп, стоп, Светочка! Мы ведь сейчас ни куда-нибудь — в Ставку. А там, знаешь ли, язычок распускать не следует. Батька, конечно, не то, что некоторые из «степняков» — не обидчивый. И всё-таки…

— А что — «заморозит»?

— Ох, языкастая. Как есть — сорока! Верно Сергей заметил.

— Я же пошутила, Иван Адамович. Я только здесь. А в Ставке, знаете, буду какая тихая. И воспитанная. Как английская леди. Честное слово.

В пол уха слушая Светину с майором шутливую перепалку, Сергей, перескакивая с одного на другое, думал о разном — не углубляясь, вскользь: о погоревшем отпуске, о загадочном Батьке, о «замороженных», о Колодце и… о приключившейся вдруг попутчице — о Свете. Давно уже, лет эдак семь или восемь, ни одной женщине не удавалось вот так — сразу! — заинтересовать его. Причём, не лицом, не фигурой — в темноте он их толком-то и не разглядел — а окраской голоса, живостью и непринуждённостью разговора. Не развязностью, что, к сожалению, встречается сплошь и рядом, нет, именно — непринуждённостью. Сочетанием почти детской непосредственности, лёгкого, чуть ироничного, юмора с точностью — по Сергееву мнению, у женщин встречающейся нечасто — выражения своих мыслей.

— Сейчас направо, — голос Ивана Адамовича вывел Сергея из задумчивости, — переедешь мостик и сразу же затормози. Это у нас вроде несменяемого пароля. До КПП оттуда триста метров — увидят и поймут, что свои.

— Так ведь, Иван Адамович, вся Степь, небось, знает об этом «пароле»?

— Знает, конечно. Но если остановился — значит, не нападаешь. Да и чужого видно заранее.

— Стало быть, Иннокентий Глебович очень чужих не жалует?

— Нет, почему же. Это только у «степняков», если чужой, то — враг. А он понимает, что чужие бывают разные — не обязательно враги. Понимает — но всё-таки предпочитает знать… мало ли что… времена-то нынче какие… а бережёного…

Миновав КПП и попетляв по лагерю, «Уазик» остановился у просторной восьмиместной палатки. — Прошу, — пригласил Иван Адамович, помог Сергею подхватить на руки «замороженную», захлопнул дверцу за Светой и, взяв её под локоток, раздвинул полог палатки:

— Входите. Сержант, принимай гостей!

Внутри заскрипела кровать, прошуршало, протопало, загорелся неяркий свет. Разместив приезжих, майор извинился и вышел — о гибели патруля следовало доложить немедленно.

Сергей, вскользь отметив чёткий офицерский, однако не показной, а естественный порядок жилища, подивился на миг сочетанию огромного, двухметрового тела сержанта с юным, едва ли не детским, голубоглазым лицом и сосредоточил внимание на Свете. Наконец-то он получил возможность как следует разглядеть заинтересовавшую его женщину. По первому впечатлению — ничего особенного: роста немного повыше среднего, вполне сформировавшаяся, однако, скорее всего, ещё не рожавшая, русоволосая, кареглазая, в безрукавном коротком платьице — словом, одна из многих. Но… то ли мечется жёлтый огонь, то ли чёртики прыгают в широко распахнутых глазах! Упрямая прядка своевольничает на лбу! Обворожительно лукавят полные, слегка обветрившиеся губки! Нет, не одна из многих — единственная!

Глава 3. Батька Дикого Поля. Героиновая революция. Исцеление замороженной. У Колодца расколоться. Ноосфера пятой планеты звезды F8

— Сергей Геннадьевич, да поймите же: человек, по природе своей, агрессивен и, следовательно — антисоциален. Всякое объединение в группу — из-за необходимости подавлять свою агрессивность — даётся ему с большим трудом. Причём, чем группа многочисленнее, тем значительнее его работа.

— Иннокентий Глебович, позвольте с вами не согласиться. Человек — по видовой принадлежности — не крокодил и даже не тигр. А приматы, насколько мне известно, животные стайные, с чётко выраженной внутригрупповой иерархией.

— Простите, Сергей Геннадьевич, вы пытаетесь уклониться в сторону от проблемы. Даже если одним из предков человека считать обезьяну…

— Ничего себе, «одним из предков»! А другим? Это что же у нас получается — человек произошёл от союза Бога и Обезьяны?!

— Сергей Геннадьевич, не передёргивайте. Обезьяна — тоже ведь божья тварь. Давайте лучше оставим в стороне ваше нечаянное кощунство и возвратимся к сути. Да, приматы — в своём большинстве — животные стайные. С жёсткой, как вы верно заметили, иерархией. Но! Если вы внимательно (особенно у высших приматов) рассмотрите структуру стаи, то убедитесь, что каждая отдельная группа, в сущности — семья. Доминирующий самец, несколько половозрелых самок и молодняк — детёныши разного возраста. И возле стаи — или на её периферии — два, три взрослых (алчущих, угнетённых) самца. Ждущих времени или случая, чтобы, изгнав вожака, занять его место. Я, разумеется, упрощаю, но в основе — так. И что из этого следует? А ничего, Сергей Геннадьевич, не следует. Я ведь и не отрицал, что к объединению на уровне семьи человек эволюционно приспособился.

Сергей, не без интереса выслушивающий популярную лекцию по этологии, размышлял: «Ну-ну, Иннокентий Глебович, и куда тебя занесёт ещё? Да уж, верно майор заметил, Батька ты жутко склизкий! Что твой налим! Тебя — не прямо, конечно! — спрашивают про героин, а ты мне о естественном отборе. Да так складно, так занимательно, что заслушаешься!»

— Но! — Иннокентий Глебович чуточку злоупотреблял этими эффектными «но», — если мы поднимемся на следующий уровень объединения, уровень рода, то картина существенно меняется. Да, чем больше группа, тем значительнее её преимущества перед соседними — малочисленными. Но! Заметьте, Сергей Геннадьевич, тем выше напряжение внутри группы. Слишком много неприкаянных взрослых самцов — давление на вожака всё усиливается. А выход? В нападении на чужие группы, в захвате чужих самок — в создании новых семей. Ведь что — изначально — есть род? Большая семья. Семья, где подчинённые самцы могут — так сказать, легально, на определённых условиях — иметь своих «законных» самок. В конце концов группа разрастается настолько, что непосредственное подчинение вожаку сменяется почитанием общего мифического предка — вот вам и род. Но!

«Так-так, Иннокентий Глебович! От этологии, стало быть, к этнографии! А как же два твоих симпатичных, у Евросоюза костью застрявших в горле заводика, — почти восхищаясь словесной эквилибристикой собеседника, думал Сергей: — А возможно, не два? Возможно — поболее?»

(Полукустарное производство низкосортного героина было налажено у «степняков» без малого уже четыре года. С этого, собственно, и началось Дикое Поле. Европа сразу забеспокоилась, сразу обратилась к Москве. Но что Москва — после Референдума оставшаяся почти без армии — могла поделать с многочисленными «Суверенными Субъектами Федерации»? Извинилась перед Европой, пальчиком погрозила обособившимся шалунишкам — и всё. Новая волна гнева поднялась месяцев пять назад: когда вдруг на европейские чёрные рынки героин покатил валом — особенный, невероятно высококачественный.)

— Теперь давайте рассмотрим стаю. Или (поскольку мы уже перешли к человеку) племя, — уже немного назойливо, уже раздражая, вещал Иннокентий Глебович. — Казалось бы, племя — всего лишь объединение нескольких родов, и основания для увеличения межличностного напряжения будто бы нет. Но! С одной стороны — на внешнем уровне — чем группа многочисленнее, тем она сильнее. С другой — на внутреннем уровне — чрезвычайно усложнившаяся иерархия, жёсткость (и в то же время запутанность!) брачно-семейных связей — давление на личность делается почти невыносимым. И как ни выгодно объединяться, я полагаю, — ага, вот мы и приблизились к сути! — догадался Сергей, — что эфемерный союз племён — максимально на что (без вмешательства внешних факторов) способен человек. Итак: в естественном состоянии предельным достаточно устойчивым образованием является племя. Но ведь, Сергей Геннадьевич, обратите внимание, объединяться-то в самом деле выгодно. И?

Дальше Сергею пришлось выслушать пространную лекцию о винограде и вине, соме, ячмене, пиве, мёде, спорынье, мухоморах, коке, табаке, пейотле, конопле, мандрагоре, маке, опиуме и о многом другом, что, по мнению Иннокентия Глебовича, периодически снимая внутреннее напряжение индивидуума, лежало в основе всякой цивилизации. Являлось теми, посланными — свыше? из бездны? — скрепами, которые непрочные союзы племён смогли соединить в устойчивые государственные образования.

«И кто же, Батька, ты есть?», — вот так, шуткой, Сергей старался защитить свой мозг от изощрённой диалектики Иннокентия Глебовича. «С одной стороны, с другой стороны — «единство и борьба противоположностей», «отрицание отрицания» — выискался на мою голову гегельянец грёбаный! А что, Иннокентий Глебович, если у меня сейчас «количество перейдёт в качество» и я эдаким изящным хуком справа засвечу тебе под глазом фонарь? Или — попросту — дам в морду?»

Скоморошничание, плоские, сомнительного свойства, шуточки — защита, конечно, слабая, но всё же лучше, чем никакой. Сергею удалось-таки соорудить заборчик и оградить свой разум от ядовитых стрел чужой, беспощадной логики. И заключительный выпад Иннокентия Глебовича не застал его врасплох.

— Так что, Сергей Геннадьевич, Европа стоит на пороге новой революции. Когда я говорю: «Европа» — то, вы понимаете, подразумеваю всю западную цивилизацию. И Северную Америку, и Австралию, и даже Японию.

Сергей, защищаясь, мысленно иронизировал: «Этология, этнография, история, токсикология, а теперь уже и до футурологии дошёл черёд! Да Батьку Дикое Поле обрело себе жутко разностороннего! Нового, можно сказать, Ришелье!»

— Компьютеры, Интернет — давно уже говорят о каком-то фантастическом психотронном оружии, якобы разрабатываемом в страшно секретных лабораториях, и не видят, что вот оно: в свободной продаже, навалом, дёшево. Вставишь дискету — и, пожалуйста, ты в виртуальном мире: виртуальные знакомства, виртуальная любовь, виртуальный секс. А главное: виртуальная активность — приключения, погони, драки, перестрелки, войны. Виртуальные подвиги и злодейства. Включаешь компьютер: и ты не просто герой — ты Бог. Творящий и разрушающий миры. Вы можете сказать: ну и что? Ведь это же всё на экране, всё виртуально — чем бы дитя ни тешилось… Нет, Сергей Геннадьевич — это наркотик почище, чем ЛСД или героин. Недаром же, вслед за Голландией, и Швеция, и Дания, и Люксембург, и Греция разрешили у себя легальную — неважно, что пока подконтрольную — продажу почти всех, считающихся «естественными», наркотиков. На очереди — Германия. А там и Англия с Францией никуда не денутся. Разрешат. Хоть и «гниют», а понимают: клин вышибают клином.

— Иннокентий Глебович, а вы не боитесь, что когда эти «вечно гниющие», — вяло, по долгу службы, попытался сострить Сергей, — легализуют у себя торговлю наркотиками, то ваш героин катастрофически упадёт в цене?

— Нет, Сергей Геннадьевич, не боюсь. Во-первых: когда это будет? Лет через десять — не раньше. А во-вторых: я сейчас для запада кто? Наркобарон! Тварь скользкая, опасная и презренная. Которой как бы и нет — ведь все жалобы, предостережения, ноты, протесты кому адресуются? Москве. Правопреемнице России. А у неё, кроме стратегических ядерных сил, нет ни х…!

Этому «ни х…» Сергей обрадовался. Наконец что-то человеческое немножечко оживило холодную — не человеческую! — логику Иннокентия Глебовича. Вспомнилось — к месту! — удачное замечание майора: «И замораживает, замораживает…». Действительно — «замораживает». И не только глазами. «Осторожнее, Голышев!», — словно бы к постороннему, во втором лице, сам к себе обратился Сергей:

«Перед тобой не просто скромный труженик бескрайних маковых полей, но несгибаемый борец с психотронным оружием, Герой Великой Наркотической Революции, идеолог и вождь Дикого Поля!»

(Причём, последнее — относительно вождя — без тени иронии. В Степи авторитет Иннокентия Глебовича, похоже, непререкаем.)

— Да, упадёт в цене — но качество! А у меня будет такое качество, какое не снилось даже Америке. Ведь вы же знаете, какие в России химики.

— В какой России, Иннокентий Глебович?

— В той. Которая была. И которая — верю! — будет.

— Вашими праведными трудами? — как Сергей ни старался контролировать себя, но всё-таки не удержался и «подпустил шпильку».

— Не иронизируйте, Сергей Геннадьевич. Да — и моими. И вашими. Вспомните-ка, как сразу после Референдума чуть ли не каждый город захотел стать суверенным? И что получилось? Ведь ваша Югороссия — Ростов, Краснодар, Ставрополь — уже реальность. Да, сначала разъединились донельзя — а теперь вот объединяемся. И, поверьте — это я уже вам говорю как Первому секретарю Андрея Матвеевича — ещё до конца этого года Степь войдёт в состав вашей Конфедерации.

— По особым поручениям, — рассеянно уточнил Сергей. — Простите, Иннокентий Глебович, я, как вы знаете, в Степи сейчас неофициально и ваше пожелание могу передать Андрею Матвеевичу именно как пожелание — не более того.

— А более и не надо, Сергей Геннадьевич. Было бы желание — остальное приложится. Надеюсь видеть вас снова. Месяца через полтора, два. Уже официально. Уполномоченным не только Плешакова, но и Кудрявцева, и Сивоконя. И ещё — маленькая просьба. Вы ведь собираетесь съездить к Колодцу?

— Если вы не возражаете, Иннокентий Глебович?

— Бог с вами. Какие у меня могут быть возражения. Я только хочу вас попросить: возьмите с собой майора? Ладно? А то он после гибели своих ребят дня на четыре запьёт по чёрному.

— А в дороге?

— В дороге — нет. Служба. А Иван Адамович — настоящий военный. Офицер ещё той, старой закваски. Порой даже кажется, что не советской, а русской — дореволюционной. Нет, в дороге он не запьёт. А вам пригодится — всё-таки два года в Степи. Да и за Ольгой, хоть я её частично и «разморозил», поможет приглядеть.

— Иннокентий Глебович, простите за любопытство, а как это вам удаётся? Или, может быть, вы знаете, кто такие «замороженные»? Что за беда приключилась с ними?

— Нет, Сергей Геннадьевич, не знаю. И как, и почему мне удаётся им немножечко помогать — тоже, поверьте, не знаю. Первый раз это вышло совсем случайно, где-то с полгода тому назад: попытался, как все пытаются, растормошить «замороженную» женщину — красивая, Людой зовут — трясу, тормошу, даже дал несколько лёгких пощёчин — не реагирует. И что-то во мне тогда поднялось — схватил за руки, уставился в глаза и вдруг чувствую: по всему телу какое-то электричество, будто его вырабатывает сердце, и от меня — через кончики пальцев — к Люде. Она задрожала — мелко так и часто-часто — очнулась, заговорила. Поправилась, но всё-таки — не совсем. Какая-то, почти незаметная, замороженность осталась. Словно недорастаявший кусочек льда… Вот я и думаю, может быть, у Колодца — а там, знаете ли, «явления» — Ольга исцелится полностью?

— А что, разве ваших пациентов к Колодцу не отвозили? Мне вон Иван Адамович рассказывал, что «замороженные», малость очухавшись, сами к нему стремятся?

— И отвозили, и таких, добравшихся к нему «самоходом», тоже встречали многих, только, знаете ли… Колодец… там всё очень непросто… сами увидите…

— А кроме вас, Иннокентий Глебович, по вашему, так сказать, методу, другие что — исцелять не пробовали?

— Как не пробовать, многие пробовали. Ведь по нынешним временам каждый, считай, второй экстрасенс. А у каждого пятого — и бабки, и прабабки, вплоть до десятого колена — сплошь ведьмочки да колдуньи. По прямой линии от Бабы-Яги. Нет, слухов много — достоверного ничего. Странно всё это. У меня ведь тоже не всегда получается. Бывает, берёшь за руки, внутренне сосредотачиваешься, напрягаешься — и ничего. Никакого «электричества». Очень странно. С Колодцем как-то, конечно, связано. Но — как? Так что, поезжайте себе с Богом — авось, что-нибудь узнаете. И мне на обратном пути расскажете. Перед вашим возвращением в Ростов, надеюсь, увидимся. А пока всё. Не смею больше задерживать.

* * *

Августовское солнце палило вовсю. Зноем дышала не только степь, но и пятнистое полотно палаток — военный городок от этого казался особенно призрачным, будто бы затерявшимся в тысячелетиях. Между третьим от Рождества Христова и третьим… четвертым… пятым — до. Даже замаскированные брезентом танки, орудия, бронетранспортёры с одинаковым успехом могли быть и отдыхающими верблюдами и забредшими по ошибке из третичного периода мастодонтами или индокитериями.

После мягкого, рассеянного света штабного помещения по глазам Сергея, заставив на миг зажмуриться, ударила нестерпимая белизна. Однако скоро глаза привыкли, и этой — не людской, не надуманной — власти солнца он обрадовался: скользкий холод речей Иннокентия Глебовича в степном предполуденном зное растворился почти без следа.

— Ну, и как тебе наш Батька? — вопросом встретил Сергея майор.

— Погоди, Иван Адамович, тут, знаешь ли…

— Что, без бутылки не разберёшься?

— С бутылкой — тоже. Чтобы его понять, с ним, думаю, надо не пуд соли съесть, а не меньше центнера. Да и то — навряд ли. «Замораживает», «замораживает» — это ты верно заметил. Кстати, Иван Адамович, он тебя на неделю определил ко мне. Как местного. А то я в ваших степях — сам понимаешь…

— К Колодцу, значит… Не передумал… Тут около трёхсот километров… Если в семнадцать выедем — чтобы не по жаре — до двадцати трёх должны бы добраться. Сейчас пополдничаем (толком-то не позавтракали), потом не спеша соберёмся, пообедаем и — с Богом… Вообще-то я не то планировал… Но так — даже лучше… Заходи, Сергей. Светочка с Ольгой, наверно, уже управились.

Первое, что внутри Ивана Адамовичевой палатки бросилось в глаза Сергею, это безоговорочно царствующая среди расставленных на столе тарелок, огромная миска крупно нарезанных помидоров — переложенных кольцами лука и зеленью тонко нашинкованного болгарского перца. Женщины в этот первый миг — и Света, и Оля — показались всего лишь её прислужницами: фрейлинами, так сказать, при царствующей особе.

— Светочка, Оленька, хватит вам суетиться, садитесь. Сергей, прошу.

Усадив гостей, майор разлил по стаканам тёмный, местного производства, «мускат», а также — в гранёные небольшие стопки — настоянную на жгучем перце, самодельную (на одну часть воды две части спирта) водку. Сахаристые, пахнущие ветром и солнцем ломтики помидоров, макароны с тушёнкой, Ивана Адамовичева «огненная вода» — а женщин майор таки убедил, что по паре стопок не повредит — полдник заканчивался много оживлённее, чем начинался. Без следа, казалось, прошла даже Ольгина «замороженность» — не говоря о прочих.

— Значит так, Светочка, одна возвращаться не думай. Через час сменится Олег, я ему скажу, договорюсь с машиной, и он тебя мигом доставит к брату.

— Иван Адамович, миленький, а можно?.. ой, нет! Сергей Геннадьевич, пожалуйста… очень прошу, пожалуйста, возьмите меня к Колодцу? Я вам не помешаю! И с Олей могу помочь… Ну, пожалуйста-а-а, Сергей Геннадьевич? Я об этом Колодце так много слышала, но даже и не мечтала там побывать! А тут… пожалуйста — а?

Сергей смотрел в умоляющие Светины (из светло-карих вдруг ставшие зеленовато-рыжими — рысьими!) глаза и колебался: ему очень хотелось взять эту женщину с собой (и не только к Колодцу!), но именно из-за этого он и колебался. Дорога в Степи опасна — вчерашнее нападение очень наглядно продемонстрировало степень риска. А у Колодца? «Явления», чудеса — если даже отбросить явные легенды, то слухи всё равно остаются крайне противоречивые и немножечко жутковатые.

«С другой стороны…», — такой, живо напомнивший Иннокентия Глебовича, поворот мысли, заставив Сергея чуточку усмехнуться про себя, примирил его долг (оберегать Светлану) с настоятельной потребностью — быть рядом с нею. Само собой как-то пришло на ум, что законченные мерзавцы, слава Богу, встречаются всё же не каждый день; с другой стороны (опять это — «с другой стороны»!), на подонков можно нарваться, к сожалению, где угодно. Слухи же о «явлениях» у Колодца — если оценивать их непредвзято — в основе своей о чём-то запредельном: здешнему (телесному) угрожающему, в сущности, очень мало. А рыжие — с зеленцой — глаза смотрели так умоляюще, что, с минуту поколебавшись, Сергей неуверенно согласился:

— Света, а брат? Ведь он, наверно, уже волнуется?

— Ой, спасибо, Сергей Геннадьевич! У брата — сосед. С сотовым телефоном. Я позвоню отсюда — можно ведь? А сосед передаст. Огромное вам спасибо!

— Погоди, погоди — надо ещё спросить у майора. Иван Адамович, как? Можно, думаешь, Свету нам взять с собой? Не слишком это опасно?

— По ночам ей шляться одной опасно — вот что! А с нами… Светочка, ты можешь пообещать, что никакой самодеятельности? К Колодцу — это ведь не развлекательная прогулка. Там, знаешь ли… Всё должно быть по-военному: приказы — без обсуждений, инициатива — в пределах дозволенного. Согласна?

— Иван Адамович, миленький — полностью! Я же не маленькая — понимаю! Всё, что вы или Сергей скажете — сразу же! Неукоснительно! А чтобы самой — ни-ни! Огромное вам спасибо! Иван Адамович, Серёжа — ой, до чего же здорово! Колодец — это же… ох, Нинка и позавидует! — совсем по-девчоночьи, не удержавшись, будто бы и не к месту ввернула обрадованная Света. И сразу же — без перехода: — Спасибо! Ой, какое же вам спасибо!

Выехали ровно в семнадцать. Чтобы освободить место для женщин, бочку с бензином, необходимый запас перелив в четыре канистры, и часть снаряжения пришлось оставить. Зато захватили (из резервов запасливого майора) портативную четырёхместную палатку и спальные мешки — экономно, по-походному, но и не без некоторого комфорта.

До места добрались без приключений и на час раньше, чем предполагал Иван Адамович. От Колодца, по его же совету, остановились километрах в двух. Разбили палатку, поужинали, поболтали, (Света с Иваном Адамовичем немножечко, шутя, попикировались), Сергей, дежуривший в первую половину ночи, остался снаружи — вооружённый автоматом и биноклем ночного видения. В три тридцать он, разбудив майора, сменился и почти мгновенно заснул. Утром обнаружилось, что исчезла Ольга.

* * *

Сорок Седьмой — Базе.

Отмечаю: в сопоставлении с наблюдениями Сорок Шестого активность вырожденной ноосферы F8 остаётся практически неизменной. Максимумы попыток её проникновения в ноосферу третьей планеты звезды класса G2 с целью воздействия на дискретных носителей разума на этой планете по-прежнему приходятся на двадцать третий цикл обращения названной планеты вокруг звезды. Результат в основном соответствует прогнозам Координатора Малой Ячейки, сделанным на основании наблюдений Сорок Шестого — а именно: симбиоз ноосферы F8 с ноосферой G2 невозможен. Однако длительные, регулярные попытки установления контакта с отдельными носителями разума на третьей планете привели к последствиям, не спрогнозированным не только Координатором Малой Ячейки, но и Омега-Центром. Ложная (или псевдо) социализация, которую ноосфере F8 удалось добиться на третьей планете, внушив наиболее восприимчивым особям мысль об использовании умеренно токсичных веществ местного растительного происхождения как средства снятия межличностного напряжения в случаях объединения исключительно агрессивных дискретных носителей разума ноосферы G2 в большие группы, в действительности привела не к большей социализации, но к однобокому развитию технологий. Таким образом, вмешательство ноосферы F8 вызвало недопустимое социальное расслоение и, соответственно, взрывоопасное угнетение большинства носителей индивидуального сознания. В связи с вышесказанным, Сорок Седьмой просит Базу прислать новый (уточнённый) прогноз взаимодействия ноосфер F8 и G2, а также разрешение в случае необходимости повысить уровень своего вмешательства с третьего до седьмого.

Глава 4. Похищение или бегство? Свете становится страшно. В плену у работорговцев. Феномен коллективного разума. Догоним! Разобьёмся! Быстрее! Опасные флуктуации

Нападения не было, Ольгу никто не похищал, и, тем не менее, обнаружив её пропажу, Сергей с майором очень встревожились: оба они — десантник и кадровый офицер — подозревать друг друга в непростительном ротозействе (тем более — сне на посту!) не подозревали — женщина, однако, исчезла. Конечно, дежуря, и Сергей, и Иван Адамович в основном следили за Степью: не подкрадывается ли враг оттуда, из темноты — но… подкрадывается куда? к палатке! к «Уазику»! Ольга, стало быть, выйди она не таясь, незамеченной не осталась бы. Значит — таилась. Наблюдала за часовым. Выскользнула украдкой. Зачем? Отчасти будто бы и понятно: Колодец — его влияние… Но… А вдруг Ольгина «замороженность» — не более, чем игра? Опять-таки — зачем? Знать заранее, кто её подберёт и куда доставит — женщина никак не могла. Просто, чтобы, заманив, захватить автомобиль, припасы и, заодно, двух, трёх рабов? Слишком сложно — изощрённость отнюдь не в духе Дикого Поля.

Встревоженность Сергея и Ивана Адамовича, их гадательные рассуждения — да на фоне Ольгиного исчезновения! — передавшись Свете, заставили её испугаться всерьёз. До этого, несмотря на все предостережения, поездку к Колодцу она воспринимала если не как увеселительную прогулку, то как увлекательное — и, конечно, безопасное! — приключение. К тому же, в обществе весьма ей понравившегося — а Сергей Свету, как и она его, заинтересовал с первой же встречи — уверенного в себе мужчины. Красивого, обаятельного — старшего, но отнюдь не старого — эдакого, измышляемого с девичества едва ли не всякой женщиной, благородного принца. Разумеется, сказочного: ибо пьянство, распутство, деспотичность, капризность, жестокость, а иногда и трусость какого-нибудь действительного Меровинга или Рюриковича — вовсе не тот набор качеств, который юная девушка чает найти в «натуральном» принце. Если, конечно, она не «природная» принцесса. Правда, в Светином возрасте — в двадцать четыре года — отроческие мечты о принце загоняются обыкновенно в самую глубину, но ведь там, в потаённой тиши, не умирают… спят себе потихонечку. И стоит женщине встретить красивого, обаятельного незнакомца — пробуждаются всякий раз! А романтическая встреча на ночной дороге… Когда из остановленного на свой страх и риск автомобильчика вышел не примитивный, тупой насильник и даже не грубый солдафон, но воин — защитник… сероглазый, высокий, стройный… женскому сердечку как было не затрепетать? И, разумеется, оно затрепетало… сладко… вовсе не так, как теперь — после Ольгиного исчезновения…

«Сергей, Иван Адамович — и всё. Больше у Колодца — в месте загадочном и, кажется, очень опасном — ей надеяться не на кого. Напросилась, что называется, на свою голову! — запоздало, задним числом, укоряла себя Светлана. — И почему такое с ней происходит почти всегда?! Стоит чуть-чуть забыться, чем-то увлечься — и вот вам, пожалуйста! Кажущееся интересным и привлекательным, сразу оборачивается страшным! Угрожающим! Увечьями? Рабством? Смертью? Этого Света пока не знала, и её растревоженная фантазия старалась вовсю, рисуя картинки чернее одна другой. — Ну, почему это вечно с ней?! От бесстрашия? — однако относительно своей отваги Света нимало не обольщалась: напротив, скорее была склонна считать себя трусихой. — От беспечности и любопытства?», — пожалуй, да. Ведь стоило ей увлечься, заинтересоваться — и мудрая осторожность исчезала сама собой! В миг. А уж если заинтересовал мужчина…

— Светочка, теперь понимаешь, что у Колодца… Ольга-то… раз — и нет! Ну, кто бы мог подумать?

— Понимаю, Иван Адамович. Но я же… сами видите… я послушная! Ничего без спроса не делаю! А Оля… а вы совсем-совсем не знаете — куда она могла подеваться? Может, её всё-таки как-нибудь похитили?

— Кто? Инопланетяне?

— Иван Адамович, мне так страшно, а вы смеётесь…

— Да ничего я, Светочка, не смеюсь. Мне ведь тоже… не то что бы страшно, но, по честному, очень не по себе. Понимаешь, ни я, ни Сергей Ольгу, не таись она, никак бы не прозевали. Да и тайком — оба ведь не мальчишки! — убежать ей было не просто… очень даже непросто…

— Иван Адамович, миленький, а я почему и спросила — не похитил ли кто её?

— Светочка, деточка, но если Ольге из-под нашего присмотра убежать было хоть и трудно, однако возможно, то чтобы её похитили — это вот: нет, это совсем немыслимо! Подумай сама: или я, или Сергей снаружи, в палатке трое, какой-нибудь Тарзан пробирается мимо часового и, никого не разбудив, уносит спящую Ольгу — так только в кино бывает! Причём — в плохом. Ведь даже самый посредственный, но добросовестный режиссёр изобрёл бы что-нибудь поубедительнее. Почему я, когда ты заговорила о похищении, сразу же сказал, что — инопланетяне. Ничуть не желая тебя обидеть. Нисколько, Светочка, не в насмешку. Прости, пожалуйста, старика — ведь сам растерялся…

— Иван Адамович, Света, вот найдём Ольгу, тогда узнаем, — вмешался в разговор Сергей. — А без толку — что гадать… Мне ведь тоже — всё это очень не нравится… Света, ты с оружием — как? Стрелять умеешь?

— Брат немножечко научил из «Калашникова». Без этого в Степи нельзя. И из пистолета — тоже. Могу даже перезарядить. Заменить рожок или обойму. А попадаю… — Света чуть-чуть запнулась, ей очень хотелось капельку прихвастнуть, но, понимая, что сейчас не тот случай, продолжила без вранья: — Из автомата метров на пятьдесят. Правда — по неподвижной мишени. А из пистолета — совсем плохо. Почти — в упор. Не дальше, чем на шесть, семь шагов. Патроны сейчас стоят — ого! А помидоры и конопля — совсем дешёвые. И брат, понятно, показав как стрелять, потренироваться как следует мне разрешить не мог. Не то — разорился бы.

— На, Света, заряди и изготовься к стрельбе. — С этими словами Сергей, отсоединив рожок, передал женщине оружие. Света, конечно, по-дилетантски, однако вполне уверенно перезарядила автомат и прицелилась в белеющий метрах в шестидесяти от лагеря то ли собачий, то ли овечий череп. Сергей проверил — оружие с предохранителя она сняла.

— Вполне удовлетворительно. А снайперского огня от тебя и не требуется. Главное, Света, если сунутся подонки, не жалей патронов: в «Уазике» их навалом. А что ещё — майор подскажет. Иван Адамович, я сейчас в разведку. К Колодцу. Если через два часа не дам о себе знать, то в 10.00. - ровно в 10.00. - свяжешься с Иннокентием Глебовичем и доложишь обстановку. И ни в коем случае — ни под каким предлогом! — не вздумайте меня выручать. Или ждите звонка по сотовому, или, если на вас нападут и увидишь, что не отбиться, попытайтесь уйти. У меня в «Уазике» почти семисотсильный движок — не догонят. Да, а пока подзаймись со Светой. Стрельбой, сам понимаешь, нельзя, но перезаряжать — чтобы не думая — пусть поучится. И покажи, как гранатомётом пользоваться — мало ли что. Да, чуть не забыл: а водить-то ты, Света, умеешь?

— Умею, Сергей Геннадьевич. Вполне прилично. Только…

— Всё, Светочка! Вопросы потом. Уже ухожу. А ты постарайся пока то, чему научит Иван Адамович, усвоить как можно лучше. И во всём его — беспрекословно. И — очень желательно! — чтобы быстро. Почти мгновенно. Ведь в бою даже не секунды, а доли секунд решают.

* * *

Покосившаяся водонапорная башня, зияющий высаженными окнами насосный цех да сгоревшая подстанция — печальный итог безупречной тридцатилетней службы артезианского колодца. И ведь специалисты предупреждали, что из этой линзы нельзя качать более трёхсот кубометров в сутки — произойдёт засоление. Но кто и когда это слушал «неудобных» специалистов? Пессимистов и очернителей? А план? Его выполнение и перевыполнение? Звания? Должности? Премиальные — наконец? Разумеется — нашли других. Политически грамотных и идейно зрелых. И качать уже начали по их прогнозам. В полтора, в два и даже в три раза перекрывая норму. Рекордно перевыполняя план. А когда вместо воды из скважины потёк крепкий рассол — спрашивать оказалось не с кого. Морально безупречные и идейно зрелые специалисты сделались к этому времени корифеями в гидрологии. Начальник насосного цеха — шишкой в Главке. Председатель колхоза — Первым секретарём райкома. Бригадир, не успев получить «Героя труда», спился и умер. А тут как раз грянула приватизация, а за ней долгий делёж награбленного, за которым последовал Референдум — так что несколько хоть и брошенных, но уцелевших домов посёлка, сохранившийся корпус насосной станции и не упавшая водонапорная башня могли даже вызывать чувство своеобразной (ностальгической) гордости: умели же раньше строить! Уже сколько лет всё брошено, а стоит!

Правда, Сергея, из-за возвышающегося на отшибе полуразрушенного кирпичного дома внимательно осматривающего в бинокль отчасти степной, отчасти «постиндустриальный» пейзаж, волновало другое: «Понастроили тут и бросили! Да в этих развалинах можно бесследно спрятать не менее батальона!»

* * *

— Копчёный, я сейчас эту сучку сделаю!

— Я тебе, падла, сделаю! Ё… нашёлся! Утрись гондоном! Забыл, что Седой сказал?

— Ладно, Копчёный, не залупайся. Уж и пошутить нельзя.

— Смотри, Воробей, дошутишься. Седой тебе оба яйца открутит и в пасть засунет, чтобы не вякал. Забыл, кто на вонючего «Козлика» надрочил Груздя? «Голыми руками возьмём, голыми руками» — взяли?! Тебе сейчас, Воробей, не о том, чтобы бабе пистон поставить, а о башке своей думать надо! Груздь-то был не сам по себе — от Седого.

— А х… Седой — обыкновенный «степняк». Грёбаный фраер.

— Блатной нашёлся! За наркоту — по дурости — две ходки в зону и думаешь: Авторитет?! Да Седой, когда ты ещё какал в штанишки, таких «авторитетов» ё… у параши.

— Брось, Копчёный, Бублик не настучит. А настучит, сука…

— Ты, Воробей, ему пасть порвёшь? Как тогда? Когда этот р…й с «Козлика» з…ил по «джипу»? И п… Груздю! А вы с Бубликом обосрались! Вояки х…! И с чем остались? Ну?! У-у, падла! А когда баба — из «замороженных» — можно сказать, свалилась с неба… как же, «крутой», два куска — для тебя не деньги! Пойми, фраер, Дикое Поле кончилось! Это год назад ещё можно было! Малолеток — хором! Е… не п…! А сейчас мы кто? Обыкновенные урки! Да ещё — без фарта. А без фарта в Степи… Сейчас нам эти два куска, знаешь как…

После столь длинной тирады Копчёный сплюнул, носком левого ботинка растёр плевок и оценивающе посмотрел на примотанную к батарее центрального отопления Ольгу. Старовата, конечно, лет тридцати пяти, но выглядит очень даже неплохо. Главное — из «замороженных». А такие — в последнее время — в цене. Седой не отвертится — выложит два куска, как миленький. А если хорошенько поторговаться, то, может, и два с половиной. Кажется — фарт пошёл. Маленький — но пошёл. «Замороженная» эта не на Воробья наткнулась, а на него. А на Воробья бы — п… «зелёным»! После этого м… не то что двух кусков, сотни паршивой никто бы не дал за Ольгу.

Копчёный смотрел на связанную, но удивительно спокойную — впрочем, «замороженные» всегда спокойны — женщину и что-то внутри начинало его щемить. Какой-то необъяснимый страх. И наконец дошло: «В не стоптанных босоножках, в чистеньком, не только нигде не порванном, но даже и не помятом платье — а ведь к Колодцу она добиралась явно не «самоходом»? Кто-то её подвёз — и, значит…»

— Ольга, послушай, ты здесь не одна? Какой фраер тебя привёз? Ну?

В ответ на вопрос этого гнусного типа Ольга чуть было не сказала правду, но вовремя спохватилась: она, слава Богу, больше не «замороженная» и, значит, способна при нужде соврать. Не поверят? Начнут бить и всячески мучить? Если хотят продать — то не слишком. А ради друзей — да и себя самой! — можно и потерпеть немножечко. К тому же… Ольге вспомнилось, как она внезапно очнулась в штабной палатке Иннокентия Глебовича: свет, незнакомые люди, спутанные мысли, обрывки воспоминаний и, главное, провал во времени. Предыдущие два или три дня пропадали куда-то напрочь.

— Не знаю… То есть — не помню… Тебя помню… Как сцапал… И, вообще, с этого времени помню всё… Как твой дружок, — Ольга кивнула на Воробья, — во все дырки собрался меня оттрахать, а ты не дал… А до этого…

— Копчёный, пусть эта курва заткнётся! А то я её сейчас расчленю живьём! Всё она, сучка, врёт! Надо её прищучить. Всё тогда стерва вспомнит!

— Не возникай, Воробей, засохни. Я же тебя как облупленного, падла, знаю. Ведь тебя м… ни поить, ни кормить не надо — дай только поизгаляться над бабой. Особенно — над малолеткой. Но и над той, что в соку — тоже всегда готов! Видишь, что Ольга из «замороженных», а очко всё равно играет! Ты же кончаешь, падла, когда ножичком на титьках порезы делаешь или волосы на п… подпаливаешь! Скажешь — нет? Если неймётся — пойди, подрочи, а Ольгу не моги даже пальцем тронуть. На кого она утром вышла — помнишь? Так что, пока нам два куска за неё не обломятся, она — учти! — моя маруха… И, вообще — тёлка классная. Немножечко, правда… Ольга, а сколько тебе лет?

— Тридцать шесть.

— Ну вот, Воробей, понял? Если баба, которая выглядит меньше чем на тридцать, говорит, что ей тридцать шесть — значит, она точно из «замороженных»! В самом даже святом для бабы соврать не может! И про то, как сюда попала, если сказала: не знаю — значит, не знает. Я так думаю, что кто-то её довёз… Дуй давай, Воробей, до Бублика, сменишь его на стрёме, да в оба гляди, соколик, а то глаз на жопу натяну.

Однако этого приказа Воробей выполнить не успел — на верху, на втором этаже, раздалась длинная автоматная очередь: Бублик. И почти сразу — глуше, в другом конце здания — заработал «Калашников» Чёрного. Огрызнулся — коротко, профессионально — два раза и смолк. Зато Бублик садил вовсю — словно мальчишка, дорвавшийся до оружия. Не жалея боеприпасов.

— Ну, х…лёт, он у меня сейчас дождётся! Воробей, давай к «джипу», проверь, чтобы завёлся с пол-оборота, захвати пулемёт — и сюда!

Скомандовав, Копчёный по уцелевшей — правда, с провалившимися кое-где ступенями и без перил — лестнице устремился наверх. Взбежав, налетел на Бублика:

— А ну, кончай! Ты, падла, что?! Отоварился на военном складе?! Патронов у тебя что — хоть жопой ешь?! Недоумок грёбаный!

— Дак, Копчёный, я чо — я ни чо. Фраер с биноклем тут. Нас высматривал. А я чо — я по нём. Чтоб не отсвечивал. Дай, думаю, замочу.

— Замочил?

— Кажись, нет. Фраер, видать, битый. Сразу на землю и за угол. Перебздел, сука.

— Сам ты перебздел, Бублик! Как говнюк недоношенный! Где фраер?! Что, кроме бинокля, видел?! Или со страху совсем уделался?!

— Дак за этой хатой. Вон. Из-за угла. Солнце по стёклам зыркнуло.

— А ты увидел и сразу шмалять? Снайпер х…! Да до той хаты метров триста. Если не больше. Чёрный — ещё бы мог. Да и то — навряд ли. Только он, Бублик, умный. Пока ты, м…, не спугнул — он не стрелял. Да что с тебя дурака! Спрошу у Чёрного. А ты перейди к другому окну и зря — понял, падла! — зря не стреляй. Даже — в ответ!

Чёрный, Санька Чернышёв, в прошлой — до Референдума — жизни по милицейской лестнице к тридцати годам поднявшийся до «старлея», в настроении пребывал в минорном. Урки — вообще-то, приблатнённая шелупень — похоже, его достали. Особенно, Бублик — с его вечным «чо», с глупой ухмылкой на круглой, помятой роже, а главное, с невозможным, прямо-таки фантастическим непониманием складывающейся обстановки. Он, Чёрный, лазутчика заметил издалека, ещё на подходе к посёлку, следил за ним, обдумывая, что к чему, а этот рас…й почти что с четырёхсот метров вздумал палить из автомата! Когда с такого расстояния и из винтовки попасть непросто! Ладно бы ещё — на открытом месте! А так, конечно, противник дожидаться не стал: юркнул за угол и следит за ними! Раскрывшимися по-дурацки! И Копчёного, соответственно, бывший милиционер встретил весьма неласково.

— Слушай, Толян, благодари уж не знаю кого, что ещё жив. Ведь с твоей кодлой только палатки на рынке брать! А чтобы на серьёзное дело… у Седого, похоже, совсем уже туго с хлопцами — здорово Батька его прижал. Скоро, глядишь, изведёт окончательно.

Копчёный, не желая ссориться со своим единственным надёжным бойцом, подавил гнев и заговорил вполне спокойно:

— Ладно, Санёк, не возникай. С Бубликом я ещё разберусь. Сворочу ему рыло на сторону. Ты мне лучше вот что скажи: этот, по которому вы стреляли, что он за гусь по-твоему?

— По-моему, Толян, — несколько остуженный спокойствием Копчёного, примирительно ответил Чернышёв, — нам надо делать ноги. Этот, по которому Бублик — идиот! — стал палить, похоже, мужик серьёзный. Из спецназевцев или десантников.

— А ты его что, усёк так издалека? Ведь сам говоришь — четыреста метров.

— Усёк я его, Толян, наверное, за километр. По походке. Таких — из спецподразделений — не спутаешь. Но это — не всё. Сдаётся мне, что он, тот самый — с «козлика». А если так — значит, от Батьки. Сжечь патрульный бронетранспортёр — это же надо было твоим говнюкам додуматься! А знаешь… — Чернышёву в голову пришла крайне неприятная мысль, и прежде, чем её высказать, он немного помедлил, — мне кажется, что Седой — нарочно. Чтобы нас подставить. Концы обрубает, падла.

— Санёк, а ты не того? Откуда Седой мог знать, что у моих х…плётов встанет на «козлик»? Который — подсадка? А за бугром — суки на БТР? И что Груздь гробанёт их «Вампиром»?

— А Груздь на кого шестерил, Толян? Что мы облажаемся с БТР и с «козликом», этого, конечно, Седой не знал, но послал-то он нас — помнишь? На Азов, мол, на грузовике, в арбузах, полста килограмм героина пойдут, бляха муха! А из охраны, чтобы не привлекать внимания ростовчан, один только «джип». А мы, как фраера, купились! Как же, полцентнера героина — считай без охраны! Соображай, Толян, героин без охраны — это же сыр в мышеловке! Для нас. И я, бывший «мусор», тоже хорош! Купился! Прохлопал, что Седой не пожалел даже выстрелов для «Вампира»! Предусмотрел, сука, что с «Вампиром» для твоих м… сам чёрт не брат! Что вляпаемся! И никто, как говорится, не узнает, где наша могилка.

— Ты чой-то, Санёк, — передразнивая Бублика, попробовал приободриться Копчёный, — больно сегодня мрачный. Хочешь бабу? Ништяк! Воробью — он ещё тот садюга! — я до неё и думать запретил дотрагиваться, сказал, что моя маруха. А ты нормальный мужик — с неё не убудет. И сопротивляться — из «замороженных» — она не станет.

— Толян, ты, кажется, не дурак. Ноги, говорю, надо делать, а ты мне — бабу! Этот, спецназовец, вон из того домика, ох и зырит сейчас за нами! И по рации или сотовому если не прямо Батьке, то «начштабу» его докладывает. Так что часика через два обязательно «гости» сюда пожалуют. А может — и раньше. Если это тот — с «Козлика» — значит, машина неподалёку. А потом — баба… откуда она взялась?! Точно ли — из «замороженных»? Вдруг да — наводчица?

— Откуда взялась — не знаю. А из «замороженных» — это точно. Сам подумай: выглядит на двадцать пять, а говорит — тридцать шесть!

— Э-э, Толян, для тебя если баба, то либо «тёлка», либо «маруха». И б…, конечно. А главное, поскольку «курица — не птица», мозгов не имеет. Относительно б… — не стану спорить: если все мужики ё…, то и бабам сам Бог велел. А вот насчёт мозгов… Поверь бывшему «мусору», иная баба не то что тебя с Воробьём, а и поседевшего в сыске опера запросто обведёт вокруг пальцев! Так что, мой тебе, дай Бог, чтобы не последний, совет: сматываемся. И поживее.

— И этого гада, который гробанул наших ребят, не кончим?

— Ага, у тебя ещё «Стингер», кажись, остался? Дай его Бублику, пусть саданёт по домику — мишень большая, не промахнётся…

— Санёк, я серьёзно. Если этот, правда, тот гад, что моих корешей уделал, то я его замочить обязан. А не то, бля, буду выглядеть как последний фраер.

— Если, Толян, серьёзно — этому спецназовцу на глаза тебе лучше не попадаться: ведь не только он наших, но и мы его — на БМП — ребят угробили. А там-то — помнишь? — каких-нибудь двести метров было. А ты — приметный. При случае, не ровён час, узнает…

— А если, ты здесь, а я с Воробьём на «джипе» — его по дуге объеду, и с тыла? Из пулемёта?

— Копчёный, остынь. У него, между прочим, «Калашников» с подствольным гранатомётом. Так что, если на тот свет не торопишься, давай грузиться — и сваливаем.

* * *

С самого начала, пытаясь вступить в контакт с ноосферой G2, коллективный разум F8 встретился с почти непреодолимыми трудностями. Эволюция на пятой планете звезды F8 шла совершенно иным путём, чем земная. Первоначальными носителями разума на этой планете являлись ячейки (гнёзда) состоящие из многих тысяч индивидуально почти не мыслящих, насекомоподобных существ, однако симпатически (на бессознательном уровне) неразрывно связанных друг с другом — что, в конечном счёте, и определило феномен коллективного разума. Поэтому образовавшаяся ноосфера F8 принципиально не отличалась от своего прототипа — мыслящего всепланетного роя. Изменение физического (связанного с материнской планетой) типа носителя разума на психический (имеющий своим основанием структурно перестроенный вакуум) почти не отразилось на формах мыслительного процесса: увеличилась только степень его свободы. И когда из-за случившейся всего в пяти световых годах от звезды F8 вспышки сверхновой погибли все физические носители разума, а отделившаяся ноосфера F8 в поисках мыслящих материальных субъектов отправилась в межзвёздное странствие, то она (ноосфера F8), полагая свой тип сознания единственно возможным, рассчитывала найти себе подобный. Однако зачаточная ноосфера третьей планеты звезды G2 оказалась не только не приспособленной к контакту, но абсолютно закрытой, блокирующей всякое влияние извне. А так как к этому времени вырождение ноосферы F8 грозило принять необратимый характер, то пребывание вблизи физических (пусть совершенно чуждых) носителей разума, приостанавливая энтропию, сделалось для неё настоятельно необходимым. Сравнительно скоро, через десять тысяч периодов обращения третьей планеты вокруг материнской звезды, поняв, что в основании ноосферы G2 (в отличие от собственного) лежит вовсе не коллективный разум, а причудливый конгломерат миллионов индивидуальных интеллектов, ноосфера F8 начала предпринимать попытки установления контактов с дискретными носителями разума на планете. Однако, когда эти попытки начали приводить к некоторым положительным результатам и на третьей планете образовались относительно устойчивые и, главное, многочисленные сообщества, ноосфера F8 почувствовала всё возрастающее сопротивление иной ментальности. (Не будучи интегрированной ни в «Эта», ни в «Кси» цивилизации, ноосфера F8 не знала, что точку бифуркации, — когда было возможно появление телепатически общающихся видов живых существ — биосфера третьей планеты звезды G2 миновала более двухсот миллионов лет назад, и теперь её эволюция шла по другому пути.) Поэтому — являясь мономентальной и не зная особенностей иных типов сознания — ноосфера F8 значительно активизировала воздействие на иррациональную составляющую дискретных носителей разума третьей планеты, надеясь таким образом пробудить хотя бы у незначительной части индивидуумов спящие телепатические способности.

* * *

Бестолковая автоматная очередь для Сергея — без шуток! — явилась приятным подарком: ближайшие пули раскрошили кирпич не менее чем в полутора метрах от его головы. А когда следующая — короткая и хорошо нацеленная — ударила примерно в то место, где он находился секунду назад, Сергея там уже, разумеется, не было.

«Так, значит, дежурных двое, и — повезло! — один из них явно дурак, — укрывшись за остатками сложенной из ракушечника ограды, размышлял Сергей. — Вместо того, чтобы, первым заметив противника, получить бесценное преимущество, сразу же стал палить. К тому же — стрелять не умея. Второй, конечно, серьёзней, однако, ежели по большому счёту, тоже боец из средних. Не хватило выдержки, поддавшись влиянию дурака, саданул-таки, раскрылся до времени. Хорошо саданул, прицельно — а толку? Ольга, скорее всего, у них, но в сговоре с ними — вряд ли. В этом-то случае его бы, конечно, ждали, не стали бы зря палить… Да, не повезло женщине, не успела толком «оттаять» и сразу же попала в лапы к крайне сомнительным типам… Которые, в лучшем случае, продадут её в рабство… Что ж, придётся выручать…»

Обдумывая — как? — и одновременно наблюдая за длинным, барачного типа, строением, Сергей услышал негромкое урчание отъезжающего автомобиля: сматываются мерзавцы! Видимо, среди этого сброда нашлась-таки одна умная голова! Понял кто-то, что, обнаружив себя, нечего надеяться на успех.

Короткими перебежками — от укрытия к укрытию — до покинутого барака Сергей добрался минут за десять. Изготовившись к бою, через оконный проём забрался внутрь, обошёл здание — никого. Стало быть — смылись. Стреляные гильзы, банки из-под консервов, несколько пустых бутылок с не выветрившимся запахом самогонки, и — по первому впечатлению — никаких следов Ольги. Особенно захламленную, служившую, по-видимому, беглецам жилой, комнату на первом этаже Сергей решил осмотреть внимательнее. И не зря. На внутреннем ребре батареи центрального отопления обнаружилось свеженацарапанное — вероятно, осколком стекла — слово «Ольга». Подумалось: «Да, очень не сладко пришлось бедняжке в руках этих подонков, если, смертельно рискуя, она таким образом воззвала о помощи. — И ещё, льстя самолюбию: — Очень, значит, надеется на него с Иваном Адамовичем, уверена, что в беде они её не оставят, что поспешат на выручку… И поспешат!», — из бокового кармана куртки Сергей достал аппарат и набрал номер.

— Алло. Света? Иван Адамович далеко? Дай ему трубку. Иван Адамович? В порядке. Да, Ольга, скорее всего, у них. Нет, здесь всё чисто. Грузитесь и побыстрей сюда. Уже погрузились? Чудненько! Чем раньше начнём преследование, тем больше шансов выручить Ольгу. Что? Нет. Сориентируемся на месте.

Через четыре минуты после звонка — Сергей заметил — «Уазик» въезжал в посёлок. Что ж, в оперативности майору не откажешь. Ещё пять минут Ивану Адамовичу потребовалось, чтобы, осмотрев покинутую комнату, прийти к выводу, что Ольгины похитители направились, скорее всего, к Седому. Но полной уверенности в этом не было. Некоторые сомнения — исходя из общих обстоятельств — оставались: Седому в настоящее время было не с руки привечать урок, Батька его здорово поприжал.

— Сергей, отсюда в ста с небольшим километрах перекрёсток: к Седому — там уже близко — на Волгу и на Кавказ. И хорошо бы нам их догнать до этого перекрёстка. А там проследить — куда. Если к Седому — заявимся как уполномоченные от Иннокентия Глебовича, и никуда он у нас не денется, Ольгу отдаст как миленький, Батька работорговлю жутко не поощряет. Если же на Кавказ или на Волгу — тогда придётся самим, по обстоятельствам. Сколько тому назад они, говоришь, уехали?

— Полчаса. Думаю, нагоним. Им ведь особо спешить — без надобности.

«Уазик» так рванул с места, что Свету вжало в спинку сиденья. Дребезжал кузов, поскрипывали рессоры, ревел с подвыванием мощный шестисотсемидесятисильный двигатель. Света, обмирая от ужаса и восторга, бессвязно, с некоторым оттенком сладострастия, восклицала:

— Сергей! Не могу! Сейчас разобьёмся! Ой, здорово! Ай! Ещё! Догоним! Разобьёмся! Быстрее! Миленький! Ой, не могу! Ещё! Разобьёмся! Быстрее!

От сумасшедшей скорости — а Сергей по грунтовой, правда, хорошо укатанной степной дороге ухитрялся идти под двести — Света опьянела по особенному: каким-то смешанным, частью винным, частью любовным хмелем. «Уазик» ей представлялся сказочным Сивкой-Буркой, Сергей — одновременно — Чудо-Богатырем, Рыцарем без страха и упрёка, добрым Волшебником и Бог ещё знает кем: Могучим, Желанным, Светлым. Иван Адамович — то ли симпатичным хоббитом, то ли домовым на пенсии, то ли, напротив, нестареющим мудрым эльфом. Сама себе — то ли парящей птицей, то ли в сказочный замок увлекаемой волшебством принцессой. К суженому, к единственному — к нему.

Умом понимая, что на такой невозможной скорости очень даже легко разбиться — разумеется, насмерть! — душой, охмелевшей от этой скорости, Света сейчас отрицала смерть. Отнюдь не мистически, не по заветам Спасителя: «Смерть, где твоё жало?», — нет, чисто по-детски: я никогда не умру! Не могу умереть! Впрочем, если коснуться самых заветных бездн, детское отрицание смерти и, дарованная нам Спасителем, Вечная Жизнь — не из одного ли это источника? Не от сущего ли на Небесах Отца? Как бы то ни было, но любовь к Сергею — о чём она, правда, пока не знала — зародилась у Светы здесь: в летящем по выжженной солнцем степи фантастическом автомобиле. Не накануне, когда он вообразился женщине сказочным принцем — подобные увлечения случались у Светы и раньше — нет, здесь, в дребезжащем, пропахшем бензином, немилосердно (и, вместе с тем, восхитительно!) подбрасывающем на ухабах «Уазике».

Накрывшего их облака Света, само собой, не заметила.

Сергей — тоже.

Десять тридцать утра, солнце, бескрайняя степь, великолепная видимость — вдруг что-то заструилось, сгустилось, и автомобиль сразу оказался в чём-то белесовато-сизом, плотном, непроницаемом для взгляда. Только водительское искусство и, конечно, везение — когда на двухстах километрах в час Сергей резко нажал на тормоз — помогли избежать аварии.

* * *

Сорок Седьмой — Базе.

Срочно. Вырождение ноосферы F8 резко ускорилось и принимает необратимый характер, затрагивающий самою основу её существования — структурно перестроенный вакуум. Освобождающаяся при этом психическая энергия вызывает опасные флуктуации в ноосфере G2 и, кроме того (что совершенно недопустимо) приводит к локальным нарушениям пространственно временного континуума на пяти уровнях системы. В связи с вышесказанным, считаю необходимым принять экстренные меры по нейтрализации спонтанных выбросов психической энергии ноосферы F8. До согласования — в соответствии с рекомендациями Омега-Центра о действии наблюдателя при чрезвычайных обстоятельствах — принимаю ответственность на себя и повышаю (в случае крайней необходимости) степень своего вмешательства вплоть до одиннадцатого уровня.

Глава 5. Облако с привидениями. Заглянуть в бездну. Телепортация. Ралли с препятствиями. Триста долларов и пять литров спирта. И был на дороге камень

Затормозив, Сергей достал бинокль ночного видения (тепловые волны длиннее, туманом и пылью рассеиваются меньше) и попробовал сориентироваться. Ничего. Ровное, слабое мерцание. Словно окружающее пространство не только заполнилось непонятной белесоватой мглой, но и сделалось разом одинаково (умеренно) тёплым во всех направлениях. Даже солнечный жар — то есть там, где солнце сквозь самый густой туман было просто обязано кричать о себе — лишь ровное, свидетельствующее об умеренной теплоте, мерцание. Или же окутавшее их странное облако тепловые лучи рассеивает так же успешно, как световые, или же… в голову Сергею пришла диковатая мысль:

— Иван Адамович, включи, пожалуйста, радио.

— Радио?.. Неужели ты думаешь?..

— А чёрт его знает — всё может быть!

Иван Адамович надавил на кнопку включателя — молчание. Настроенный на мощную московскую станцию, приёмник лишь тихо и равномерно потрескивал. Майор покрутил ручку — то же самое. Переключил диапазон — ровное, негромкое потрескивание. Сергей тем временем — и с тем же успехом! — пытался дозвониться кому-нибудь по сотовому. Радиоволны окружающей их кисельно молочной субстанцией рассеивались так же, как световые и тепловые.

— Ни х… себе! Светочка, прости старика, не удержался. Хотя… тут, наверное, даже бы и святой загнул… приехали! Разное я слышал о «явлениях» у Колодца — но о таком…

— Иван Адамович, а что тут особенного? Ну, туман, ну, отказало радио…

— Светочка, ты, кажется, вчера говорила, что заканчивала филологический?

— Да, в нашем, в ростовском, университете.

— Тогда прощаю. Школьную-то физику напрочь, небось, забыла?

— Забыла, Иван Адамович. Но, вообще-то, я понятливая. Может быть, объясните, что тут особенного?

— Если подробно — долго, а вкратце… Понимаешь, Светочка, по отдельности и свет, и тепло, и радиоволны рассеять, экранировать, заглушить сравнительно нетрудно, но чтобы во всём диапазоне сразу… Фантастика!

— А чудеса? Ведь все знают, Иван Адамович, что у Колодца случаются чудеса. Вот и случилось. Чудо — это ведь… а вы мне про какой-то диапазон частот! Подумаешь!

Почему-то, в отличие от того, когда утром обнаружилось Ольгино исчезновение, Света ничуть не встревожилась. Напротив, случившееся казалось ей началом очень интересного — и совсем неопасного! — приключения. Увлекательного, волнующего — как всякая встреча с чудом.

Сергей — с его политехническим, правда, заочным образованием — видел ситуацию в куда более неприглядном свете: мало того, что, минуту назад с трудом избежав аварии, они завязли в каком-то липком киселе, непонятно, что делать дальше. И каких ещё ждать сюрпризов от этого, отделившего их от мира, облака? Да, отправляясь к Колодцу, он должен был бы настроиться на встречу со странностями и необъяснимыми явлениями. Но это — теоретически, со стороны, когда же дошло до практики… Подсознательно, как боец, Сергей, вероятно, предполагал, что если нечто чужое, то опасное, угрожающее — необходимо вступить с ним в борьбу и победить. В крайнем случае — погибнуть. А тут… белое, неожиданно возникшее, укравшее и свет, и тепло, и радиоволны облако — попробуй с ним, посражайся!

Между тем, туман уплотнился ещё — да так, что если бы не появившееся в нём розоватое мерцание, то белая мгла обернулась бы совершенным мраком. Что делать? Сидеть в машине? Пока не рассеется эта липкая муть? Сколько? А если в пленившем их облаке зреет нечто гадкое? Смертельно опасное? Оставить автомобиль и бледную, попыхивающую розоватым мглу попробовать одолеть пешком — на ощупь? Знать бы при этом — насколько она разлилась вокруг!

Сергей не выдержал, достал ракетницу и выстрелил вверх — огненный след пропал не далее, чем в двух метрах от дула. «Ах, гадина, вот ты как!», — пригрозив непонятно кому, десантник перезарядил оружие и выстрелил вдоль дороги, с уклоном в землю: так, чтобы малиновый шар вспыхнул где-нибудь метрах в десяти от «Уазика». Не вспыхнул — туман погасил огонь.

— Сергей, не надо, — вмешался, остужая закипающий гнев, Иван Адамович, — сдаётся мне, что Света попала в точку. Вспомни-ка — зачем мы ехали к Колодцу? А теперь, когда «явление» или чудо — называй как хочешь! — произошло в действительности, ты его что, собираешься атаковать «на ура»? Постреляешь ещё немножечко из ракетницы — и в рукопашную? Окружающий нас туман начнёшь пластать десантным ножом?

— Да понимаю, Иван Адамович! По-дурацки вышло! Сорвался, как салажонок! Но ведь…

— Серёжа, Иван Адамович, посмотрите! Видите?! — Светин взволнованный голос бесцеремонно оборвал оправдательную фразу Сергея. — Там!

— Что, Светочка, «там»?

— Там, впереди! Там вот, чуть-чуть правей! Неужели не видите?!

— Я — нет. Сергей — а ты?

Обострившиеся до предела чувства, как в минуту всякой опасности, должны бы, казалось, были хоть что-нибудь подсказать Сергею, но ничто, даже так называемое «шестое чувство», ничего ему не подсказывало: словно облепивший их мутный, густой туман сделал беспомощным не только зрение и слух, но даже и интуицию.

— Я — тоже нет. Света, а тебе не мерещится?

— Не знаю. Но если мерещится… Ой, какое Оно большое! Наверно, с собаку! Далековато, правда. И, кажется, у Него не то шесть, не то восемь ног…

— Света, а потолковей — не можешь?! У кого — шесть или восемь ног? И где это — Оно? Скажи — что ты видишь?

— Там, впереди и немного вправо. Туман расходится… и — как окно… или — разрыв в облаках… Красноватые невысокие скалы, колючие кустики и небо, как море: голубовато-зеленоватое — и очень яркое, почти невозможно смотреть. И ещё это — Оно. Похожее то ли на муравья, то ли на кузнечика. И большущее. Ну, не с овчарку, но с хорошую дворняжку — точно. Кажется, тёмно-синее — но всё время переливается. Мерцает то красноватым, то голубоватым, то фиолетовым. И что-то делает возле кустиков. Знаете, как картошку окучивают. Задними лапами. Они у Него большие. Не как у кузнечика, но заметно больше, чем остальные. Ой, я сначала не заметила! Там, дальше, ещё одно! И ещё! Много! И все чем-то заняты. Но далеко — чем, не понятно. А нас — будто не замечают. Сергей, Иван Адамович, неужели вы ничего не видите?! Совсем-совсем — ничего?

— Светочка, — начал было Иван Адамович, но договорить не успел: туман заклубился, розоватое мерцание преобразилось в огненные полосы, всё заструилось, потекло, осело — на появившемся наконец-то небе над освободившейся от морока степью празднично засияло солнце.

— Приехали! — уставившись в возникший прямо перед «Уазиком» сожжённый бронетранспортёр, мрачно подытожил Сергей. — Света, бери «Калашникова», выйдешь, но от машины пока ни на шаг. Иван Адамович — с гранатомётом — за мной. Боюсь, что не нас одних занесло сюда. Что этот сучий туман…

Сергей не договорил, выбрался из «Уазика» и, пригнувшись, направился к перегибу берега, к сооружённой позавчера баррикаде. Не дойдя тридцати метров, лёг на землю и ловко пополз. Посмотрев в амбразуру, убедился: да, они здесь не одни — на противоположном берегу речушки, рядом с обломками взорванного автомобиля тот же, что и позавчера (ярко-жёлтый, приметный) «джип». Ну уж сегодня-то он отморозков щадить не станет!

— Майор, — слыша сзади тяжёлое, с хрипотцой, дыхание Ивана Адамовича, обратился к нему Сергей, — гранатомёт! Ох, и запылают они у меня сейчас!

— Погоди, лейтенант, там же Ольга!

— Ты думаешь?

— Не наверняка, конечно, но всё-таки очень возможно, что там, у них. Неспроста всё это: Ольгино исчезновение у Колодца, какой-то волшебный — за несколько минут переместивший нас километров где-нибудь на триста — туман… И знаешь, Сергей, мне почему-то кажется — что не только в пространстве…

— Иван Адамович, помнится, ты говорил, что у вас по гарнизонным библиотекам была одна только классика: а фантастики — где и когда ты её так начитался?

— Брось, Сергей… сам видишь… ехали, гнались за похитителями… вдруг ни с того ни с сего — среди бела дня! — туман или облако… такое, что даже радиоволны смогло рассеять! Накрыло нас, на несколько минут отделив от мира, а когда исчезло — пожалуйста! Мы чёрт те на сколько километров в стороне! На месте позавчерашней битвы! Тут, знаешь ли… А вспомни, что видела Света? Говоришь: начитался — если бы! Я бы, пожалуй, даже предпочёл, чтобы у меня «поехала крыша»… Чтобы и бронетранспортёр, и «джип», и вот эта могилка на берегу мне бы пригрезились. Или, как говорят психиатры, явились бы плодом зрительной галлюцинации… Но… чтобы трое — одновременно и одинаковым образом — сошли вдруг с ума… так не бывает…

— Ладно, Иван Адамович, не кипятись. Я, думаешь — что? Нарочно подначиваю? Ведь когда ты сказал, что, может быть, у тех, за рекой, отморозков Ольга, то меня сразу же то ли холодком, то ли огоньком просквозило аж до костей. Будь бы один — дурак дураком! — за милую душу саданул бы по «джипу». Да… К Колодцу собрался… В отпуск… Немножечко, так сказать, развлечься… Так что же, майор, — как-то разом освободившись от тяжёлого душевного морока, после короткой паузы бодро, едва ли даже не с налётом весёлого бешенства, продолжил Сергей, — «развлечёмся»?!

— Лейтенант, ты это что, опять затеял что-нибудь вроде позавчерашнего «самосожжения»?!

— Нет, Иван Адамович, ведь если этих сволочей тоже переместило облако, то они, я думаю, испугались побольше нашего. И самое лучшее — брать их измором.

— Как это?

— Давай, пока они нас не заметили, отползём назад — «Уазика» за берегом им не видно — тогда объясню подробнее…

План Сергея привёл Свету в восторг: эти мерзкие, укравшие Ольгу типы, ох, и попляшут у них сейчас!

Вообще, если забыть утреннюю — сразу после Ольгиного исчезновения — растерянность, всё остальное, сегодня случившееся, приятно волновало Свету. Обещало ей новые и новые захватывающие приключения. А рядом с Сергеем — по взявшемуся невесть откуда твёрдому убеждению — совсем не опасные. И в этот перечень великолепно вписывалось случившееся в тумане видение — симпатичные шестиногие твари своей ирреальностью, как это ни странно, успокаивали: в мире, где под зелёным небом кузнечики величиной с собаку деловито окучивают кактусы, ничего плохого произойти не может. Ни для опасных ран, ни для увечий, ни для смерти места в подобном мире нет. Поэтому неудивительно, что всё дальнейшее — особенно, когда она с автоматом в руках «прикрывала» отправившихся в разведку Сергея и Ивана Адамовича — сладостно опьяняло Свету: Ольгу они, конечно же, отобьют, а укравшим её подонкам, ох, и покажут, где раки зимуют!

Осторожно — с почти неслышно работающим на малых оборотах двигателем — отъехав от берега, Сергей с помощью Светы и майора занялся необходимыми приготовлениями. Света фломастерами на куске удачно нашедшейся серебристой стеклоткани вырисовывала красные, синие и зелёные полосы, превращая её в знамя Иннокентия Глебовича. Сергей и Иван Адамович, сняв брезентовый верх, монтировали турель для станкового пулемёта. Когда всё было готово и «Уазик» из мирного «козлика» превратился в грозную боевую колесницу под трёхполосным — в Степи очень небезызвестным! — флагом, лейтенант провёл краткий инструктаж:

— Я — за рулём. Ты, Иван Адамович, сзади, у пулемёта — стрелять, сам понимаешь, изредка и мимо. Прости замечание от младшего по званию, но не вздумай, как позавчера твой Витёк, царство ему небесное, «вмазать по скатам». А то, знаешь ли… если Ольгу мы хотим увидеть живой…

— Сергей, я же позавчера извинился. Не обижай старика — неужели не понимаю…

— Иван Адамович, прости и ты, что помянул позавчерашнее. Облако, знаешь ли — до сих пор ещё несколько не в себе… Света, ты сядешь рядом, если хочешь, можешь немножечко пострелять из автомата: только, конечно, не на ходу — и в сторону. Или вверх. От «джипа» чтобы подальше. И обязательно пристегнись. А то ненароком вытряхнет — утром, помнишь? А сейчас нам езда предстоит покруче.

Предупредив Свету, Сергей тронулся с места и направился к находящемуся примерно в трёх километрах броду. Переехав речку и по другому берегу вернувшись немного назад, остановился в виду противника.

— Иван Адамович, теперь — ты. Дай им ваш, принятый у патруля, знак. Не далеко? Может быть, подъехать поближе?

— Не надо, Сергей, не промахнусь. А ближе — им будет на руку.

С этими словами майор дал две короткие очереди — одну слева, другую справа от «джипа». Сергей приготовился — от реакции врага зависел весь его план: откроют ли они ответный огонь? Сдадутся ли? Или — попытаются уйти? Лейтенант надеялся на последнее, но одно дело расчёт, а результат — это совсем другое…

На сей раз ожидания Сергея не обманули: секунд через двадцать, потребовавшихся противнику, чтобы оценить ситуацию, «джип» стремительно покатил прочь, волоча за собой густой пылевой шлейф — заметный издалека, очень помогающий преследованию.

— Ага, удирают! Майор, а я что говорил, помнишь?! Облако-то их испугало побольше, чем нас! Шалят нервишки! Сматываются козлы!

Азартно выкрикнув это «напутствие», Сергей нажал на педаль газа — «Уазик» рванулся вслед убегающему врагу. Сто, сто двадцать, сто сорок, сто шестьдесят…

— Больше ста семидесяти им — со стандартным движком, по грунтовой дороге — не выжать! — резюмировал довольный лейтенант, уверенно держа дистанцию: в километре от «джипа», не приближаясь, но и не позволяя оторваться. Стрелка спидометра, как он и предполагал, плясала у отметки сто семьдесят.

— Серёжа, — от почти официального «Сергей» к дружескому «Серёжа» Света в последние два, три часа переходила, не замечая этого, — а мы? С какой скоростью можем мы?

— Мы, Светочка, свободно можем на сто километров быстрее. И, пожалуйста, не отвлекай. На этой дороге и ста семидесяти более чем достаточно. Лучше держись покрепче — и не вздумай не то что стрелять, но даже снимать автомат с предохранителя: вон как подбрасывает — можешь так невзначай пульнуть…

* * *

Осколком стекла царапая своё имя на отопительной батарее, Ольга умом понимала, насколько это опасно, но настоящего страха, когда она, улучив момент, острым стёклышком колупала в несколько слоёв покрывающую железо краску, не было. Её чувства «оттаивали» медленнее, чем ум и тело — что очень помогло в первые часы пленения: не будь она эмоционально всё ещё немножечко «замороженной», то не смогла бы так убедительно соврать Копчёному. Страх пришёл позже, когда после беспорядочной стрельбы захватившие её негодяи погрузились в «джип» — Ольгу пристроив сзади, между Чёрным и Бубликом — и покатили прочь от Колодца. Тогда только своё пленение и очень вероятное вскоре рабство Ольга смогла не только осознать, но и прочувствовать. И перспектива для неё — не умозрительно, но (что очень важно!) эмоционально — начала вырисовываться весьма мрачноватая. С приходом Иннокентия Глебовича Дикое Поле кончилось, и надежды (пусть даже рабыней) остаться в родных местах — почти никакой. Значит: Кавказ, Ближний Восток, Северная Африка — да в тридцать шесть-то её годочков! — больше четырёх, пяти лет ей там не протянуть. И что это будут за годы? Унижения, издевательства, побои и, очень вероятно, каторжный подневольный труд! К тому же — при некотором ещё везении: если её не купит какой-нибудь распухший от «нефтедолларов» зверь. Или просто — богатый маньяк. В этом-то случае всё завершится быстро и ужасающе. Но и несколько лет медленного истаивания в «нормальном» рабстве — тоже, врагу не пожелаешь.

Поэтому, погружённая в свои, очень невесёлые мысли, Ольга поначалу совсем не заметила окутавшего «джип» тумана. Привела её в себя и заставила обратить внимание на окружающее только громкая, испуганная брань озадаченных похитителей. Это лишнее напоминание о её неволе, скребнув по сердцу, всё же развеяло дурные предчувствия — и Ольга увидела белую муть за окнами. Успела немножечко удивиться (туман среди бела дня?), но сразу же перед её глазами замерцали розоватые вспышки — заструились, рассеялись и Ольга зрительно переместилась в иной, но будто бы почему-то (не по сновидениям ли?) знакомый мир: низко, почти у горизонта, маленькое, очень яркое — с зеленоватым отливом — солнце. По поросшей невысокими, похожими на кактусы растениями равнине длинные сизые тени от красноватых скал. А между растениями — существа — смахивающие одновременно и на муравьёв и на кузнечиков. Если бы не их размеры — примерно с лисицу или некрупную овцу — Ольга приняла бы их за насекомых. Которые по-насекомьи беспокойно суетились, но совсем не по-насекомьи, а скорее по-человечески то и дело поднимали к небу верхнюю, увенчанную то ли щупальцами, то ли усиками, половину тела. Ольга тоже невольно посмотрела в зенит этого странного фиолетово-изумрудного неба и увидела страшное: огромную, нестерпимо белую, пульсирующую звезду — то распухающую почти до размеров местного солнца, то стягивающуюся в пронзительную голубую точку. И вдруг взорвавшуюся. Хлынувшую синим пламенем на скалы, равнину, кустики и на симпатичных насекомоподобных тварей. Пламенем, в миг превратившим деятельных живых существ в неподвижные чёрные трупики. От обрушившегося сверху убийственного голубовато-белого света Ольга зажмурилась, а когда открыла глаза — вселенский кошмар исчез. Исчезла и грязная муть за окнами «джипа» — бескрайнюю степь освещало ласковое земное солнце. До потрясённой свидетельницы космической катастрофы страх её похитителей дошёл не сразу.

— Ё. т. м., Копчёный! Глянь-ка! Это же тот сучий БТР!

— Сам вижу! А тут, Воробей, рядышком, то, что от «джипа» Груздя осталось! Ни х… себе! Чёрный, а ты что думаешь?!

— В жопе мы, Копчёный, глубоко в жопе — вот что я думаю. С позавчерашнего дня. Когда Груздь за…ярил по этому вот самому патрульному БТР. А у тебя встал на «козлика». Два куска, два куска — голыми руками возьмём! Взяли?!

— Чёрный, кончай! Это Воробей с Бубликом как фраера купились.

— Да я не про то, Копчёный. Я это к тому, что к Седому нам возвращаться нельзя. Или сдаст Батьке, или — ещё вернее! — кончит сам.

— Чёрный, ты мне про то ещё утром пел. Там — у Колодца. Сваливаем, сваливаем — вот и свалили! Ты лучше скажи, что нам по-твоему делать сейчас? А что в жопе — без тебя вижу!

— Сейчас, Копчёный, нам надо до вечера затаиться где-нибудь в балочке. И сидеть не высовываясь, как мыши… И, знаешь, — Чёрному в голову пришла неожиданная мысль, — этот грёбаный туман нам на пользу! Где мы сейчас? До Колодца-то отсюда километров триста! Или четыреста! Мигом перенеслись — и без следа! Тот долбаный десантник, который следил за нами, даже если подмогу вызовет, х… найдёт! А ночью — на север. Не доезжая Калача, заправимся и — к Волге.

— Патруль! — вдруг закричал Воробей. И сразу же слева и справа от «джипа» ударили две пулемётные очереди. Копчёному, чтобы оценить ситуацию, понадобилось секунд десять, пятнадцать:

— Чёрный, к пулемёту! Воробей, по газам! Они что, на БМП?

— Да нет. На «джипе», кажись, без верха. Или на армейском чём-то. Уйдём! — ответил Воробей, выруливая на дорогу и набирая скорость.

Однако преследователи не отставали. Стрелка спидометра подошла к ста семидесяти, мотор работал почти на полную мощность, Воробей уже с трудом справлялся с управлением, а пылевое облако следовало сзади будто привязанное. Примерно — в километре. Не приближаясь. Но и не отставая. Аккуратно держа дистанцию. Беся своим постоянством. Минут через двадцать этой безумной гонки Копчёный не выдержал:

— Воробей, тормози. Бублик, дай мне «Стингер» — я его сейчас сделаю!

— Или он нас, — меланхолически уточнил Чернышёв.

С позавчерашнего вечера, с бесславного боя с патрулём, бывший милиционер чувствовал себя очень неважно. Три года неразберихи, три года безвластия, похоже, заканчивались. Даже — с приходом Иннокентия Глебовича — здесь, в Степи. Место произвола начинал занимать закон. А вот он, Санька Чернышёв, не сумевший вовремя порвать с бандой Копчёного, оказывался по ту его сторону — вне закона. И делая отчаянные попытки отойти от своих сообщников, чувствовал: зря. Ничего не получится: связался с урками — быть ему с ними до конца.

Пока Воробей тормозил, пока Копчёный выбирался наружу и подготавливал «Вампир» к стрельбе, преследователи успели резко развернуться и частично скрыться в ложбинке. Самонаведение должным образом не сработало — ракета, разминувшись с патрульным автомобилем, взорвалась далеко в степи. И сразу за неудачным выстрелом прогрохотали в ответ две короткие пулемётные очереди.

— Падлы, суки, козлы! — грозно, трясясь от бешенства, проорал Копчёный. Грозно — и в то же время как-то беспомощно, едва ли не жалобно, с очень слышимой ноткой страха. Проорав, вскочил в «джип» и грузно плюхнулся на сиденье: — Воробей, гони во всю мочь! Эта курва должна отстать! Или нам п…!

* * *

Если бы Света не пристегнулась, то её, когда Сергей резко развернулся на большой скорости, вполне могло выбросить из кузова: удерживающий ремень прямо-таки врезался в тело. Однако в пылу погони женщина не почувствовала не то что боли, но даже просто какого-нибудь стеснения: скорость полностью овладела ею — дальше, вперёд, быстрее! Краешком глаза отметив просвистевшую мимо и ухнувшую в стороне гранату, Света отнюдь не подумала, что рядом только что просвистела смерть; упоённая боем, она лишь немножечко подосадовала из-за случившейся задержки — хотелось, словно на легендарной тачанке, лететь по степи в открытом «Уазике», паля из пулемёта по удирающему врагу. И неважно, что за рулём сидел Сергей, а у пулемёта Иван Адамович: Свете казалось — всюду она. И за рулём, и у пулемёта, и более: не мотор, а она вращает колёса мчащегося автомобиля. Конечно, долго такому состоянию было не удержаться, и верно: оно прошло — стоило заговорить Ивану Адамовичу. Его будничный голос, разрушив чары безумной гонки, вернул Свету земле — превратив Валькирию если и не в обычную пассажирку, то, в лучшем случае, в боевую спутницу.

— Сергей, дай им отойти ещё хотя бы на полкилометра. А то, если даже ракет у них не осталось, могут из пулемёта.

— Майор, я контролирую. Чтобы на такой скорости из пулемёта — не этим гадам! А притормозят — я тоже. Бегут сволочи! Ничего — дожмём! Сдрейфили! Никуда им от нас не деться! — отрывисто, громко, чтобы в рёве мотора и вое ветра не потерялись его слова, бросил Сергей. — Я сейчас в сторону! На обгон! Света, держись покрепче!

«Уазик», резко ускорив и без того сумасшедший бег, начал, нагоняя, описывать широкую дугу вокруг преследуемой машины. До этого Свете казалось, что быстрее не может быть — оказалось, может. Вой разрываемого автомобилем воздуха, становясь всё выше, вдруг почти смолк: то ли сделался недоступным для восприятия, то ли попросту заложило уши — перестав слышать, Света вновь отдалась немыслимой гонке, душа её, воспарив, опять вознеслась над землёй.

* * *

Если бы не потрясшее Ольгу видение, то ужас, объявший её похитителей, женщину, пожалуй бы, удивил: взрослые мужики, бандюги, увидев, что патрульный автомобиль с лёгкостью их обходит, перетрусили, как мальчишки — от всей их «взрослости» остался только один, сделавшийся вдруг похожим на беспомощный лепет, мат. Обеззубевший — до смешного жалкий.

— Воробей, ё. т. м., быстрее, обходят!

— Не могу, б…, движок не тянет!

— Х…плёты сраные, п…ки вонючие! Козлы! Сейчас за…ярят!

Чернышёв, сохранивший остатки если не хладнокровия, то благоразумия, вмешался, прервав эту бессмысленную брань:

— Толян, скажи Воробью, пусть тормозит. На этой скорости незачем ему по нам х…ярить. Сами гробанёмся. Надо договариваться.

— Санёк, ты же видишь, это тот самый «козлик»! Который — позавчера! Только без верха! Но почему, падла, он, как младенцев, е… нас в жопу?! Чтобы сраный «козлик» мог за… «фордА» — так не бывает! У-у, сука!

— Толян, бывает — не бывает, но делает он нас запросто. Мы идём почти сто девяносто и больше не можем, а он, бля, спокойно километров на пятьдесят быстрее. Твой Воробей на этой скорости нас вот-вот гробанёт, а у них водила — высший класс! Как на ралли! «Париж — бля — Дакар»! Куда нам! Скажи Воробью — пока не гробанулись!

Тем временем «Уазик», обойдя «джип», катил впереди, примерно в километре — издевательски аккуратно держа дистанцию. Копчёный сдался: — Ладно, Воробей, Чёрный прав. Тормози потихонечку. Попробуем договориться.

«Джип» начал постепенно сбавлять скорость — «Уазик» тоже. Окончательно, однако, не тормозя, а лишь повторяя манёвры «джипа». Воробей сто пятьдесят — шофёр на «Уазике» то же самое. Сто двадцать — сто двадцать. Восемьдесят — восемьдесят.

— Да что этот грёбаный рас…й хочет?! — уныло докипал, выпуская остатки пара, Копчёный. — Почему, сука, не останавливается?

Это упорное, непонятное преследование у всех пассажиров «джипа», исключая Ольгу, с самого начала зародив суеверный страх, своими лёгкостью и непреклонностью начинало возбуждать уже какой-то сверхъестественный, мистический ужас. Да и то: сначала фантастическое, мгновенно их переместившее к месту позавчерашней битвы — более чем на триста километров! — облако и сразу же, не дав бандитам опомниться, вцепившийся в них мёртвой хваткой автомобиль-призрак.

— Воробей, тормози совсем. Посмотрим. Чёрный, давай к пулемёту. Бублик, свяжи этой тёлке, — Копчёный кивнул на Ольгу, — руки. Попробуем использовать её как заложницу.

— Да ты чо, Копчёный, кому эта чокнутая девка нужна? А нам за неё, сам говорил, два куска обломиться может.

— Там видно будет. А ты, Бублик, не фраерись — голова, бля, дороже баксов. По крайней мере, увидев бабу, этот м… с «козлика» не шмальнёт в нас из гранатомёта.

— Э-э, Толян, — подал голос, молчавший минут уже, наверное, десять, Чернышёв, — если бы он хотел нас гробануть — давно бы сделал. Помнишь, как позавчера раздолбал Груздя? Нет, я думаю, он собирается взять нас за жопу — и к Батьке. Патруль, бля!

— Вот, вот. А Батька — к стенке. Учти, Чёрный, — всех. Не посмотрит, что ты бывший мусор. Ведь пока этот раздолбай позавчера выкидывал свои фокусы с огнём, ещё одна сука — помнишь? — била по нам сверху из «Калашникова». Значит — их двое. Нам никакой веры не будет.

— Уймись, Копчёный. Думаешь, сам не понимаю? Что если я из ментов — так первого к стенке? Тебя — следом. И Воробья — о его особенной «любви» к бабам слухи давно уже по степи гуляют. Из нас если кто и уцелеет, то это Бублик. Велит Иннокентий Глебович дать по его жирной жопе плетей эдак с двести, а после сошлёт на мак. Чтобы, значит, перевоспитывался. Нет, Копчёный, сдаваться нам нельзя. Я почему посоветовал остановить? Видел ведь, что всё равно не уйдём, а Воробей — почти на двухстах километрах — обязательно нас гробанёт. И скоро. Не справится. А теперь — когда мы стоим — этим, с «козлика», повязать нас будет не просто. Я сейчас с пулемётом спрячусь за «джипом», а ты попробуй договориться. Только учти: Ольга — наша последняя надежда. Если отдавать её — то за все их гранатомёты. За все, Толян. Если у этого спецназовца даже один останется — нам п…ц. И ещё: больше, чем на полчаса переговоры им не давать затягивать. Свяжутся с Батькой — и тоже п…ц.

* * *

Загнанный «джип» остановился — выдохся наконец-то. Сергей, высмотрев подходящую неровность почвы, поставил «Уазик» так, чтобы, сохранив Ивану Адамовичу сектор обстрела, оказаться неуязвимым для гранатомёта. Укрывшись, лейтенант — с биноклем и автоматом — вышел на маленький пригорок и сквозь шестнадцатикратно увеличивающие стёкла посмотрел на противника. Подле «джипа» под импровизированным белым флагом стояли трое: толстомордый грузный детина, сухой, плотный среднего роста тип и женщина — Ольга. Сухой (Сергей определил в нём предводителя) размахивал привязанным к палке чем-то белым — то ли спортивной майкой, то ли женской ночной рубашкой. Лейтенант подал обычный в таких случаях знак — короткая очередь вверх — и демонстративно закинул автомат на плечо. Предводитель отделился от группы и зашагал по сизовато-рыжей августовской степи. По мере его приближения Сергей машинально отмечал всё новые подробности в лице и фигуре идущего на встречу. Во-первых, цвет кожи: коричневато-золотистый на лбу и щеках и слегка лиловеющий в подглазьях, на носу и на подбородке — цвет только что вынутого из коптильни чебака. Людоедский взгляд немигающих рыбьих глаз. Ядовитая ухмылка в правом углу перекошенного тонкогубого рта. Диковинная помесь судака и гадюки — в целом. Короче — отморозок. Настолько типичный, что в дешёвых боевиках сниматься бы мог без грима. И, конечно, когда этот, представившийся Анатолием, тип предложил обменять Ольгу на все имеющиеся у них гранатомёты, две канистры бензина и пятьсот долларов наличными, Сергей крепко задумался. Он понимал: без гранатомётов эти подонки женщину им не уступят — боятся, знают, что без заложницы им конец. Но отдавать негодяям шесть отличных гранатомётов?.. Сергей, торгуясь, лихорадочно искал выход из этой патовой ситуации — и, наконец, нашёл:

— Анатолий, гранатомётов я тебе отдать не могу. Понимаю, ты мне не доверяешь, думаешь, что без заложницы я тебя и твоих ребят мигом сожгу. Но я же — патруль. Хочешь верь, хочешь не верь, но пока вы не начнёте стрелять, мы тоже не откроем огня. Вспомни, я же не знал, что у тебя баба и мог бы уже сто раз, если бы захотел, вас отправить к чертям собачьим. И, поверь, если захочу, то и гранатомёты тебе не помогут — у меня же скорость и пулемётчик классный! Вот тебе моё последнее слово: триста баксов, канистра бензина и пять литров спирта, а гранатомёты — чёрт с ними! — давай мы их сейчас с тобой расстреляем. Выпустим все заряды в степь — и п…ц!

И как ни хотелось Копчёному заполучить гранатомёты, он тоже понимал: Сергей ему их не отдаст. Поэтому, поторговавшись ещё немного, принял неожиданное предложение Сергея: — Пять, говоришь, литров спирта? Лады! И х… с ними, с гранатомётами! Устроим сейчас салют! Только — учти! — я сам осмотрю твой «козлик».

После того, как шесть гранат по крутой дуге улетели в степь и ухнули, Копчёный отправился восвояси. Сергей, не желавший хоть сколько-то сверх необходимого быть рядом с бандитом, немного выждал и с канистрой бензина и большой пластиковой бутылью со спиртом двинулся к месту передачи заложницы — примерно на полпути между «Уазиком» и «Фордом». Ольгу привёл Бублик и, развязав ей руки, забрал деньги, бензин и спирт — обмен состоялся.

* * *

К немалому удивлению бандитов, лишь только Сергей с женщиной сели в «Уазик», патрульный автомобиль снялся с места и покатил прочь, явно не собираясь больше их донимать.

— Честный, бля, фраер, — полупрезрительно, полуодобряюще резюмировал Копчёный, — линяет, падла. Ты, Чёрный, как думаешь: взаправду — или берёт на понт?

— Он-то? Думаю, что слинял действительно. Только, Копчёный, нам это до лампочки. С Батькой наверняка уже связался — так что, пока не поздно, надо и нам линять. Где-нибудь в балочке переждём до ночи — и…

— На Калач? Слышал уже… Только, Санёк… Ладно… Главное, не бзди. До ночи — правильно. Воробей, поехали. Я тут знаю — неподалёку. Укроемся. А ночью — посмотрим.

— Копчёный, чо? Так сразу и поедем? И по сто грамм не примем?

— Ты, Бублик, прими. Сто грамм. Не намешал ли этот фраер какой-нибудь отравы? Пока доедем — увидим: отбросишь ты или не отбросишь копыта.

— Копчёный, а может, правда? Вдруг этот гусь нам подсунул древесный спирт? Я лучше тогда не буду.

— А тебя, Бублик, не спрашивают. Вызвался — вот и пей.

— Не-е, не буду.

— Заткнись, курва! Я сказал — значит пей!

Бублик, понимая, что с Копчёным пререкаться опаснее, чем пить заведомую отраву, налил половину складного стаканчика и, перекрестившись, выпил. Задержал дыхание, схватил переспевший помидор и сунул его в приятно обожжённый не разведённым спиртом рот.

— Чистый ректификат! 96 градусов! Не на…ел мужик! Можно, Копчёный, я ещё немного?

— Погоди, Бублик, через двадцать минут будем на месте. Если до той поры не сдохнешь — хоть до усрачки пей.

Не через двадцать минут, а примерно через полчаса нашлась-таки неприметная, густо заросшая тальником, терновником и невысокими топольками балка. Спрятав «джип», бандиты сразу же начали пить. Тяжело — после всех треволнений сегодняшнего утра — хмелея. Копчёному скоро стало казаться, что Чернышёв замышляет что-то нехорошее, собирается их предать. Вообще-то недоверие к бывшему милиционеру не покидало уголовника никогда, особенно обостряясь по пьянке, однако в этот раз оно начинало граничить с манией: «Сейчас вот, стоит им как следует захмелеть, и мусор их сдаст! Наведёт патруль!». И чем больше бандиты пили, тем сумрачней и подозрительней становился Копчёный. Развязка оказалась хоть и несколько неожиданной, но закономерной: когда Чёрный, по малой нужде отойдя шагов на десять, повернулся спиной к компании, Копчёный схватил автомат и разрядил в бывшего милиционера едва ли не весь рожок. Александр Чернышёв, брошенный на землю смертельным свинцовым градом, уткнулся головой в ракитовый куст и, дёрнув два раза левой ногой, упокоился навсегда.

А потом была ночная дорога на Семикаракорскую. Воробей — толком не протрезвевший, словно бы в память об утренней гонке — шёл в темноте за сто. И был на дороге камень. «Джип» несколько раз перевернулся, вспыхнул, от взрыва бензобака сдетонировали в ящике ручные гранаты — три обуглившихся неопознанных трупа хуторской староста Иван Андреевич велел похоронить в общей могиле, рядом с кладбищем. За неимением осины пьяненький дядя Петя сколотил накрест два тополёвых сука и увенчал этим странным сооружением могильный холмик — то ли поставил крест, то ли, боясь безымянных покойников, на всякий случай пригвоздил их колом.

Глава 6. Родословная Ивана Адамовича. Карл — пожиратель дорог. Размышления о Содоме и Гоморре. Ольга заступается за инопланетян. Усмирение плоти. Ошибки при перемещениях в континуумах высших размерностей

К Колодцу возвращались не спеша, кратко обмениваясь по пути впечатлениями благополучно завершившегося утра. После Ольгиного освобождения, отъехав на несколько километров, Сергей остановил «Уазик», чтобы вернуть автомобилю его постоянный, обманчиво беззащитный вид.

Обратному превращению грозной боевой машины в мирное транспортное средство Света могла бы немножечко огорчиться — ей, опоённой гонкой, всё ещё хотелось мчаться на невозможной скорости — но её вниманием безраздельно овладело проснувшееся любопытство: Ольга? Как и почему она тайно ушла от них? Как попала к бандитам? И, главное, что с нею было в пору её короткого пленения? А Ольга, словно бы нарочно раздразнивая Светино любопытство, рассказывала немногословно, только о сути дела — о голосе поманившем ночью. Верней — на рассвете. Поманившем настолько властно, что будто бы она, Ольга, никак не могла не подчиниться этому зову. А вот бандиты — случайно ли они оказались в заброшенном посёлке или же как-то связаны с поманившим голосом — в общем-то, неясно…

Конечно, если бы не привидевшаяся ей космическая катастрофа — гибель чужого мира — Ольга и о загадочном голосе, и о своём пленении рассказала бы много подробнее, но о поразительном откровении она пока молчала, и Светино любопытство оставалось неудовлетворённым всю возвратную дорогу.

Смеркалось. На этот раз, дабы избежать неприятных сюрпризов, Сергей внимательно осмотрел все уцелевшие у Колодца строения: заброшенные дома посёлка, остатки насосной станции и даже покосившуюся водонапорную башню — никого. Заночевать решили в неплохо сохранившемся двухэтажном особнячке — бывшем, вероятно, жилище управленческого персонала. В палатке, разумеется, было бы много приятнее, но, памятуя о разной нечисти, следовало думать об обороне.

Пока Сергей находился в разведке, а Иван Адамович освобождал от мусора и подметал пучком сорванной полыни угловую комнату на втором этаже, женщины приготовили нехитрый ужин: рисовый концентрат с тушёнкой, салат из помидоров и арбуз. И только после ужина, когда уже совсем стемнело, смог завязаться общий, захвативший всех разговор. Первой, конечно, переполненная событиями прошедшего дня, не выдержала Света. Не решаясь расспрашивать Ольгу о её пленении, она начала с погони.

— Сергей, а как мы сделали этих типов! А? Никогда бы не поверила, что можно так ехать! Не ехать — лететь! Оля, представь себе, твои похитители мчатся, наверно, за двести, а Сергей их запросто обходит! Как будто они стоят! И всё! Куда им деваться? Сразу сдались голубчики! Сразу тебя вернули! Нет, правда, Сергей, я понимаю, ты классный гонщик, но как наш «Уазик» смог так легко обойти их «Форд»? Фантастика!

— Светочка, никакой фантастики. Ведь он, — Сергей кивнул на стоящий неподалёку автомобиль, — только с виду «Уазик», а в сущности «Карл — пожиратель дорог».

— Что? Кто?

— У Ремарка — помнишь?

— Ой, Серёжа, конечно, помню! Как здорово! А ты это давно придумал? И не только придумал — сделал! Надо же! Нет, не могу — как мы их?!

— Понимаешь, Света, грезить о подобном автомобиле я начал сразу же, прочитав «Трёх товарищей» — лет, наверно, с пятнадцати. Но эти мечты так бы и остались мечтами, если бы не Михаил Золотницкий — механик при гараже ростовского губернатора. Года три тому назад я как-то не удержался по пьянке — проболтался ему о своей заветной мечте. А Михаил, молодец, мало того, что не посмеялся, нет, загорелся сам. Так что, Светочка, от «Уазика» в нём, — Сергей снова кивнул на своего железного друга, — только рама да кузов. Всё остальное — и двигатель и ходовая часть — от раллийных автомобилей.

— Комплекс «Гарун-ар-Рашида», — смачно затянувшись «беломориной», добродушно съехидничал майор.

— Не понимаю, Иван Адамович, что за «комплекс», никогда о таком не слышала?

— Это, Светочка, если не у всех мальчишек, то уж у тех-то, у которых воображение поживее, почти обязательно: казаться одним, а быть другим. Казаться нищим — быть миллионером. Казаться рабом — быть царём. Казаться слабым — быть сильным. Ну, а Гарун-ар-Рашид — для примера. Классика, так сказать, жанра. Ну, из «Тысячи и одной ночи»… Читала?

— Читала, Иван Адамович, только знаете… в жизни, по-моему, наоборот. По виду: герой, принц, а на деле — хвастун, трус и жадина!

— Что, Светочка, обжигалась?

— И как ещё! Два года с таким промаялась. Хорошо, хоть не родила. Как чувствовала. Высокий, красивый, начитанный — тоже ростовский университет закончил — сильный (кирпичи разбивал ладонью), а уж храбрым таким казался, что ему сам чёрт не брат. А на деле — не сразу, но скоро, месяца где-то через два — всей его силы только на то хватило, чтобы меня избивать по пьянке. А уж храбрости-то — тьфу… когда на него «наехали» обманутые им дружки по «бизнесу», так этот гад собрался меня продать! За 10 тысяч долларов! Вовремя, слава Богу, узнала и успела сбежать к родителям! Да ну — вспоминать противно!

— А это, Светочка, всё тот же «комплекс» — только наоборот. Быть храбрым, справедливым, сильным — по настоящему сильным, а не то что бы разбивать ладонью кирпичи — трудно. Казаться — легче. Не говоря о том, что умным, добрым, свободным или на худой конец принцем вообще невозможно стать. Надо родиться. Казаться же можно кем угодно. И всё-таки… Хочешь, Светочка, открою тебе «страшную» мужскую тайну? Всё-таки… понимаешь ли… не у всех, конечно, но у многих… до старости сохраняется тот уголок души, в котором таятся мальчишеские мечты! И у твоего бывшего, наверно, тоже? Тоже в детстве мечтал сражаться с драконами и освобождать принцесс?

— Не знаю, Иван Адамович, с какими драконами он мечтал сражаться в детстве, но когда вырос — «сражался» только со мной! Вообще — с женщинами. С теми, кто заведомо слабее его, кто не может дать сдачи. А насчёт «освобождать»… я уже сказала, за 10 тысяч «зелёных» хотел меня продать в рабство! И после такого, что у него там в глубине души — мне как-то до лампочки! Вот возьмите Сергея, — после небольшой паузы с прежним запалом продолжила Света, но, смутившись, осеклась, — Сергей, простите пожалуйста, но ваш автомобиль… Вы сказали, что о подобном мечтали с детства. Но если бы не Михаил, ваш знакомый механик, и ваша мечта так бы и не осуществилась, вы бы ведь не стали у «Поршей» или «Феррари» тайком прокалывать шины? Правда же?

Немножечко удивившись причудливому зигзагу Светиной мысли, Сергей, растягивая слова, ответил:

— Не стал бы… Если я тебя правильно, Света, понял, ты хочешь сказать, что твой бывший муж, не умея или не желая своей принцессе создать достойное окружение, начал её лупить?.. Низводя до уровня рабыни?.. Чтобы, тем самым, скрыть свою несостоятельность как принца?..

— Ну, не совсем, но, в общем… Я, конечно, не принцесса, но продавать меня — дудки! Ни у кого не выйдет! А у моего бывшего, если что-то и сохранилось от мальчишки, то только жестокость. Неосознанная, знаете ли, такая, детская: обрывать мухам крылышки или через увеличительное стекло поджаривать майских жуков! Да ну его к чёрту! Лучше… Иван Адамович, вот вы сказали, что многие мальчики воображают себя героями, рыцарями, освободителями, грезят о мечах-кладенцах и о волшебных латах — а вы? Вы о чём-нибудь эдаком в детстве грезили? Или это секрет?

— Ох, Светочка, какие секреты на седьмом десятке? Я — не поверишь! — больше всего хотел быть именно Гарун-ар-Рашидом. Ходить в рваном тряпье и расплачиваться золотом! Нет, как всякий мальчишка, о приключениях, подвигах, битвах с Тёмными Силами я тоже мечтал, но главное всё-таки: ходить в рваном тряпье и расплачиваться золотом. И ещё… — Иван Адамович замолчал, достал новую папиросу, закурил и, глубоко затянувшись, тихо, с горьковатым оттенком в голосе, почти про себя, продолжил, — в детстве я очень мечтал быть русским. В крайнем случае — немцем.

По горечи в голосе Ивана Адамовича Сергей понял, что позавчерашнее, при знакомстве, ерничанье майора было отнюдь не плоской шуткой, что его детские разочарования и обиды с возрастом не угасли — да, покрылись пеплом, но под ним продолжали тлеть. Такая вот, выплеснувшаяся из заветных глубин, откровенность обычно не бывает случайной — для этого необходим очень сильный подспудный жар. И, разумеется, услышав столь интимное признание, Сергей ощутил неловкость: если бы по сильной пьянке — туда-сюда, списывалось бы на водку, когда же почти по трезвому (бутылка на четверых — не в счёт), то волей-неволей становилось несколько не по себе. По счастью, выручила Света: пол и возраст давали ей право на нескромное любопытство. И она им воспользовалась с женской — а может, и детской — непосредственностью.

— Ой, как интересно, Иван Адамович, никогда бы не сказала, что вы не русский! Отчество у вас, правда, польское, но ведь, один чёрт — славяне.

— А фамилия у меня, Светочка, немецкая, да и по паспорту я — тоже… но… это долгая, тёмная и тебе, наверное, не интересная история…

— Что вы, Иван Адамович! Интересная! Да и как ещё! Просто умираю от любопытства! Ну, пожалуйста, миленький, расскажите — не дайте зачахнуть женщине?

— Ладно уж. Уговорила. Мой прадед, по семейным преданиям, по своей природе был бунтарём. Разочаровавшись в иудаизме, он порвал с местной еврейской общиной и, решив креститься, переехал из Витебска в Краков.

— А зачем ему было переезжать? Разве он не мог креститься в Витебске?

— Мог бы, конечно, но… понимаешь, Светочка, российский великодержавный официоз его от православия отвращал до рвоты; ему казалось, что Христос для Русской Православной Церкви является всего лишь одним из важных чиновников Священного Синода: ну, скажем, первым или вторым помощником обер-прокурора — чиновником, конечно, влиятельным, но отнюдь не главным… А вот почему он, надумав принять католичество, решил направиться в Краков — об этом семейные предания умалчивают. Может быть, с местными католиками перессорился, так же как и с евреями — нрава он, полагаю, был крайне неуживчивого — а может быть, ища новой опоры, захотел «ополячиться»? Кто его знает. Только в Кракове он тоже не прижился и года через три оказался в Львове. Уже — католиком. Уже — подвергая сомнению догмат о непогрешимости Папы.

— Ой, Иван Адамович, а ваш прадед был очень интересным человеком!

— Был, Светочка, был. Только вот… После всех этих его метаний я, понимаешь ли, не еврей, не поляк, не русский, не немец, а так — непонятно кто…

— Да русский ты, Иван Адамович, русский: ни польского, ни немецкого, ни тем более иврита, небось, не знаешь? — чуточку бесцеремонно, но с благими намерениями перебил майора Сергей. Однако Иван Адамович был явно настроен на «самоедский» лад и, собираясь исповедоваться дальше, не ухватился за спасательный круг.

— Вот, вот, Сергей, у нас ведь чем меньше знаешь, тем ты «более русский». А совсем ничего не знаешь — то русский безоговорочно. Только мне это почему-то не помогло: моего отца, как немца, в начале войны выслали в Казахстан, а после, когда я, закончив артиллерийское училище, стал служить, начальство меня немцем не признавало: еврей-полукровка — и всё тут. Но это — позже. Это уже не так. А вот в детстве — да. В детстве было очень обидно. Для немцев — русский. Для русских — еврей. Для евреев — католик: то есть, «выкрест». Поэтому, наверно, в мальчишеских мечтах я чаще всего воображал себя Гарун-ар-Рашидом: нищим по виду — расплачивающимся, однако, золотом.

Выговорившись, Иван Адамович закурил новую папиросу и, с минуту помолчав, обратился к Свете, меняя русло беседы:

— Светочка, ты бы лучше рассказала о том, что тебе привиделось утром, когда нас накрыло облако. О «явлениях» у Колодца я слышал всякое, даже самое невероятное, но чтобы вмиг, не заметив, переместиться на несколько сот километров — такое бывает только в сказках. Не случись подобного с нами — никому бы не поверил!

— Да я в основном всё уже рассказала. Может быть, так — некоторые подробности.

Пустившись в воспоминания, Света увлеклась и скоро уже фантазировала без удержа:

— Это, по-моему, пришельцы. Наверное, здесь — у Колодца — их база. А туман — следствие нуль-пространственного перехода. Они, конечно, могут мгновенно перемещаться не только на межзвёздные, но и на межгалактические расстояния. И ничего они не с Юпитера — Нинка врала, что вступила с ними в контакт! А вот мы — вступили! Ой, Иван Адамович, Серёжа, Оля, до меня это только сейчас дошло! Надо же! Я их видела! Наверно, когда они перемещаются таким образом, то в пространстве образуется туннель! И если бы наша машина стояла немного дальше, то нас бы вполне могло в него затянуть! И мы бы тогда переместились не на триста километров, а на триста световых лет! Или — на триста тысяч! А у них — ничего. Солнце поменьше нашего, но очень яркое. И какое-то — зеленоватое. Вот только воздух — интересно, смогли бы мы им дышать? — С немного забавной озабоченностью, будто пришельцы уже пригласили их в гости, подытожила Света.

Ольга, едва только Света заговорила об увиденном ею нездешнем мире, внутренне встрепенулась. До этого она с большим интересом слушала увлекательную беседу — изредка даже вставляя в неё свои замечания и вопросы — эмоционально, однако, в ней не участвуя. Но когда выяснилось, что не только она одна смогла заглянуть в мир зелёного солнца, красноватых скал и насекомоподобных тварей, то освободились и вновь всколыхнули женщину усмиряемые прежде чувства: не галлюцинация, но прозрение! Есть этот мир! Где-то невообразимо далеко — но есть! Вернее — был…

В Светином рассказе не содержалось ни малейшего намёка на катастрофу, постигшую чужую планету. Напротив — безмятежность, спокойствие, процветание. Самодостаточность — с некоторым даже налётом самодовольства. Благостный мир — с миллионами лет неспешного эволюционного совершенствования в перспективе. Ни войн, ни революций — и… что же всё-таки с этим миром случилось? Страшная пульсирующая звезда в зените — символ термоядерного самоуничтожения? Или действительно — звезда? Иными словами: катастрофа рукотворная или — космическая? Или же — наподобие земных Содома и Гоморры — божья кара?

Сильные, но неясные, прежде беспорядочно теснившиеся чувства после Светиного рассказа разом освободились, оформились — облекшись сначала в мысли, а скоро уже и в слова. В десятки безответных — а потому, мучительных — вопросов: где? Когда? Почему? Как? За что? И Ольга, не выдержав их напора, заговорила. Лихорадочно быстро, сбиваясь и путаясь, перескакивая с одного на другое — обратилась сначала к Свете (тоже свидетельнице!), а немного спустя — к Сергею с Иваном Адамовичем: ей в первую очередь требовалось выговориться, и поэтому не имело значения, что на мучающие её вопросы она не могла получить ответов ни от одного из своих собеседников.

Страстная Ольгина речь произвела на всех огромное впечатление: даже — до тревожной растерянности: подтверждалось (и ещё как!) увиденное Светой. Ведь если двое видели сходное — от него не отмахнёшься, как от пустой фантазии. Что-то, значит, да было. А после невероятного — по сути, внепространственного! — перемещения их «Уазика» даже Сергей, более остальных настроенный на скептический лад, не мог не задаться соответствующими вопросами. Особенно учитывая то, что он, как командир их маленького отряда, должен был принимать решения. По возможности — верные.

— Иван Адамович, Света, Оля, а не лучше ли нам не ночевать у Колодца? Отъехать километров хотя бы на десять — и в палатке? Или, вообще, возвратиться в ставку? Кто что думает — а?

— Серёженька, нет — только здесь! Это же удивительно! Контакт с пришельцами! Дух захватывает! — Не задумываясь выпалила Света. У Ольги не было определённого мнения, и говорить ей не хотелось, но вежливость обязывала:

— Сергей, я не знаю… То, что привиделось мне и Свете — оно нездешнее… Конечно, в американских «ужастиках» пришельцы, как правило, кровожадные монстры. В лучшем случае — похотливые рабовладельцы, раса господ. Но это же — для детей… А то, что видела я — не знаю. И потом… они же бедные все погибли. Все — до единого. Я почему-то, когда увидела страшную взрывающуюся звезду, сразу подумала о Содоме и Гоморре. Там же и дети были… младенцы. И вдруг с Неба на них на всех испепеляющий огненный дождь… для пущей назидательности приправленный смолой и серой… жуть! Но там только два города, а тут — целый мир. И потом: о Содоме и Гоморре — это только предания, а как оно было в действительности, никто не знает. Но даже если и так, как в Библии — я-то этого всё равно не видела. А вот гибель целого мира — видела. И если пришельцы — то не они… Света вот говорит о каких-то пространственно-временных нуль-туннелях, но откуда им взяться, когда все погибли?.. Все — до единого…

Понимая Сергеевы колебания — на его месте и он бы не торопился принимать решение — Иван Адамович понимал также, что главным для Сергея окажется именно его мнение: Светин энтузиазм — советчик, прямо сказать, неважный, а Ольгина уклончивость могла толковаться и так и эдак. Однако ситуация была для майора крайне неясной, и прежде, чем определиться, он позволил себе немножечко поразмышлять вслух:

— В облаке, нас накрывшем, ни я, ни ты, Серёга, ничего не видели… Видели Света с Олей… Олечка, а похитившие тебя бандиты — они как? Видели что-нибудь или — не видели?

— Думаю, Иван Адамович, что не видели. Хотя… Это ведь так неожиданно… Но всё-таки — нет. Думаю, что не видели.

— Ладно, будем исходить из того, что видели только ты и Света… Вообще-то, отличие женской психики от мужской — будто бы общее место. С этим обычно не спорят, охотно все соглашаются, но — если не в анекдотах, в действительности — кто и когда сказал, в чём заключается эта разница? А тут — пожалуйста! — женщины видели, а мужчины нет. С одной, стало быть, стороны…

— Иван Адамович, — нетерпеливо перебил Сергей, — ты мне сейчас жутко напоминаешь Иннокентия Глебовича — «с одной стороны», «с другой стороны»! — мне, понимаешь, надо решать с ночлегом, а ты, вместо того чтобы посоветовать, ударился в философию!

— Погоди, Сергей, не горячись. Вспомни: облако нас накрыло в дороге. От Колодца почти в ста километрах. Так что, где безопасней, вопрос. Вон Оля говорит, будто они все погибли. Но тогда кто и как переместил наш «Уазик» к месту позавчерашней битвы? Я почему и расспрашиваю женщин — вдруг да одна из них вспомнит какую-нибудь важную мелочь? Ведь если насекомоподобные существа на другой планете почти фантастика, то облако — факт. А вот связь облака с этими тварями — сплошные домыслы. Почерпнутые — в сущности! — из откровений. И где безопаснее — я не знаю. Ты командир — решай.

— Ладно, Иван Адамович, будем считать, что ты воздержался. Я — тоже. Чувствую какую-то опасность — да; но где она и в чём — не знаю. Стало быть, ты, Оля и я воздерживаемся. Света — решай.

— Сергей, Иван Адамович, нет никакой опасности! Оля — скажи! Ты же их видела! Они такие мирные, такие нестрашные, немного смешные… И они не погибли! Нет! Ведь кто-то же управляет облаком! Оля, привидевшаяся тебе космическая катастрофа — это не гибель их мира! Нет! Это предостережение нам — землянам! Не знаю, правда, от чего они нас предостерегают, но — предостерегают! Во всяком случае — не от своего вторжения! Ведь если бы они хотели на нас напасть, то точно бы — не предостерегали! Уверена — никакой опасности от них нет! Это ведь только люди едят друг друга! А они — разумные! По-настоящему! Ведь звёзды — не для людоедов! Возьмите нас: ведь если мы не откажемся от своих каннибальских замашек — какие там к чёрту звёзды! Прежде, чем их достигнем — сто раз успеем сожрать друг друга! Нет, от них — никакой опасности, а вот от бандитов…

Стоило Светиным мыслям вернуться с небес на землю, и её энтузиазм значительно поубавился:

— Не знаю… Сергей, бандиты — это по твоей части. Это надо решать не нам, женщинам, а вам с Иваном Адамовичем.

— Правильно, Светочка, — согласившись с женщиной, Сергей тем не менее задал уточняющий вопрос, — с бандитами должны разбираться мужчины. А пришельцев ты, значит, считаешь, можно не опасаться? Ну, а чего-нибудь вроде нашего утреннего невероятного перемещения — как? Если у них что-то не так сработает и мы — действительно! — ахнем не на триста километров, а на триста световых лет?

Света задумалась: «Конечно, сознательно эти существа вреда нам не причинят… Но ведь — они другие… И если нас нечаянно затянет в туннель… Хотя… Нет! Не затянет! Они — разумные! Нас дураков сумеют оградить от беды. А то, что случилось утром, то — исключение. Редчайший для них «прокол». Однако… если случилось раз…»

— Сергей, за 100 процентов безопасности я бы не поручилась, но за 99 — ручаюсь. Они же — в отличие от нас — разумные по-настоящему.

Света не сказала бы, откуда у неё такая уверенность в разумности увиденных ею сквозь окно в тумане странных насекомоподобных тварей, но твёрдо была убеждена в этом. И её убеждённость передалась Сергею. Взвесив ещё раз все свои тревоги и опасения, он принял решение:

— Ночуем здесь. Пришельцы, «явления», чудеса — может быть, они не совсем безопасны, но уж точно безопаснее нашей родимой нечисти. А здесь обороняться от подонков куда сподручнее. Оля, ты — как? Этой ночью не удерёшь? Какой-нибудь голос тебя опять не поманит?

— Не должен бы, Сергей Геннадьевич… Я, кажется, полностью «разморозилась»…

— «Не должен бы» — уверена, значит, не до конца?.. Вот что, Иван Адамович, спим посменно. Ольга — в «Уазике», под присмотром дежурного. Незамеченной ей оттуда не выбраться. Оля, пожалуйста извини, но, знаешь ли, у меня нет никакого желания разыскивать тебя во второй раз.

— Что вы, Сергей Геннадьевич, какие извинения. Я вам и так хлопот доставила целый вагон. Это уж вы меня извините… на всякий случай, можете даже связать… возражать не стану — напротив…

— Связать, говоришь? Думаю — незачем. Теперь, зная про «голоса», укараулим. Иван Адамович — ты как? Предпочтёшь лечь сейчас или во вторую половину ночи?

— С твоего позволения, Сергей, я бы предпочёл — во вторую, — ответил Иван Адамович, имея в виду поделить ночь вовсе не пополам, а дать Сергею, утомлённому утренней сумасшедшей гонкой, поспать хотя бы шесть часов; ему самому, по-стариковски, вполне бы хватило двух или трёх. — Так что — ложитесь. У Светочки глаза вон совсем слипаются. Да и ты — держишься, ничего не скажешь, молодцом, но ведь вижу: на втором или третьем дыхании, а преклонишь голову — уснёшь, как говорится, без задних ног. А я тут малость поболтаю с Олечкой. Ей, по-моему, пока ещё спать не хочется. Баиньки, дети, баиньки, — шуткой завершил свой ответ майор.

Относительно Светы он, правда, попал пальцем в небо: глаза у притворщицы отнюдь не слипались. Услышав, что Ольгу определили спать в «Уазике», она их просто полуприкрыла веками, решая про себя сложнейшую задачу: торопить события, этой же ночью попробовав соблазнить Сергея, или же немного подождать, чтобы всё совершилось само собой, по естественному — извечному! — ходу вещей. Конечно, если бы речь шла всего лишь о сексе, то у Светы — отнюдь не ханжи и давно уже не наивной девочки, а чувственной, зрелой женщины — не возникло бы никаких смешных колебаний: мужчина понравился — бери его не раздумывая! Но! Бери? На час? На ночь? На пять ночей? До конца, словом, их маленького путешествия? Эдакий миленький, ни к чему не обязывающий «круизный романчик»? Сулящий сплошные приятности — с единственной, может быть, каплей горечи при расставании?.. Да — если бы речь шла об одном только «голом сексе». Нет — не говоря о том, что «голый секс» возможен разве что в борделях — нет, ибо со вчерашнего дня все Светины чувства оказались глубоко задеты Сергеем.

Иван Адамович, успевший позаботиться едва ли не обо всём, прибрав угловую комнату, принёс в неё несколько охапок полыни, чтобы приятной степной горьковатостью перебить затхлый запах заброшенного жилья. Положив спальные мешки поверх полыни и предложив Свете вместо одеяла лёгкий плащ — ибо в августовскую духоту было страшно даже подумать о том, чтобы забраться в спальный мешок — Сергей, разыгрывая гостеприимного хозяина, изрёк: — Светочка, устраивайся. «Удобства», сама понимаешь, внизу — однако дальше десяти шагов от «Уазика» отходить не смей, сейчас не до ложной стыдливости. Автоматы будут возле меня — если чего-то вдруг испугаешься, толкни, я в таких случаях просыпаюсь мигом. А чтобы что-то самой — не вздумай. Повторяю: если малейшее подозрение — даже от нехорошего сна — сразу буди меня. Буди, не раздумывая ни полсекунды. Кажется, всё. А теперь, как сказал Иван Адамович, баиньки. Разденешься в темноте. Хоть до гола. Не возражаю, — уже полусонно договорил Сергей и, погасив фонарик, одетым повалился на свой мешок и через двадцать секунд уснул.

Слыша в темноте глубокое, ровное дыхание спящего, Света ворочалась на своём наскоро сымпровизированном, однако вполне удобном ложе. Плащом она не укрылась — комаров не было, а жарища стояла адская — и лежала почти что голенькой. Почти что — так как трусиков всё-таки не сняла. Конечно, в комнатке, освещённой лишь призрачным звёздным мерцанием, это не имело особенного значения — но всё-таки…

Приняв решение, не торопить событий и, соответственно, внушив себе, что на нынешнюю ночь она добропорядочная пай-девочка, в награду за это Света заполучила восхитительную бессонницу. Со всеми её обыкновенными прелестями: лихорадочно скачущими, дурацкими мыслями, сердцебиением, липким, противным потом, невозможностью найти удобное положение ни для какой части тела — ни для рук, ни для ног, ни для головы. А из-за того, что Сергей спал спокойным сном праведника, Свету особенно бесила её бессонница. Она, видите ли, словно монашка, усмиряет бунтующую плоть, а Сергею до этого нет никакого дела: дрыхнет себе, как медведь в берлоге, а на её беспримерную безгреховность — ноль внимания!

Проявив неслыханную стойкость, героически промаявшись около часа на постепенно становящемся всё неудобней ложе, Света не выдержала: по известной восточной пословице относительно горы и Магомета тихонечко поднялась и, по её мнению, совершенно бесшумно передвинула свой спальный мешок вплотную к мешку Сергея. То ли надеясь таким образам — по постулатам контагиозной магии — перенять от Сергея его сон, то ли… получилось, естественно, второе: Сергей проснулся, спросил Свету, что случилось, и в ответ на её жалкий лепет о ветре, будто бы дующем из окна, потянулся к женщине.

Таким образом можно сказать, что всё действительно совершилось само собой: по извечному — едва ли не пятисотмиллионолетнему! — ходу вещей. Единственное, пожалуй, что следует добавить: это «нечаянное» соитие потрясло до основания не только Свету, но и Сергея. После нескольких яростных — им казалось, что неземных — экстазов, обретшие друг друга любовники заснули, крепко обнявшись.

А на утро их ждал сюрприз. Сменившийся с дежурства Иван Адамович смущённо объявил, что они с Ольгой решили пожениться.

* * *

База — Сорок Седьмому.

При данных обстоятельствах считаю ваши действия правильными. Однако не рекомендую превышать девятый уровень вмешательства.

(Девятый уровень предусматривал полную блокировку каких бы то ни было попыток ноосферы F8 вступить в контакт как с ноосферой G2 в целом, так и с индивидуальными носителями разума на третьей планете. При вмешательстве одиннадцатого уровня ноосфера F8 капсулировалась в континууме бесконечно неопределённых измерений, где она могла сохраняться практически неограниченное количество времени — существуя не актуально, а виртуально.)

Находящийся на связи с Омега-Центром представитель «Кси» цивилизации сообщает, что в галактике NGC 1232 у звезды K1 существует планета, дискретные носители сознания которой, имея невысокий индивидуальный уровень интеллекта при очень высокой способности к телепатическому общению между особями, эволюционно пришли к коллективному разуму такого же типа, как и обитатели погибшей планеты звезды F8. Соответственно, ноосфера K1 аналогична ноосфере F8. В настоящее время идут консультации между Омега-Центром и представителем «Кси» цивилизации о возможности и желательности перемещения ноосферы F8 к четвёртой планете звезды K1. Поскольку данный вопрос затрагивает интересы не только «Кси», но и «Эта» цивилизации — считающей, что появление истинного метасознания возможно лишь на основе индивидуального мышления — то его решение может занять до семи единиц общестандартного времени. (Около пятисот земных лет.) В связи с чем, прошу Вас — на основании Ваших последних наблюдений — дать прогноз об изменениях, которые могут произойти с ноосферой F8 в случае применения к ней девятого уровня вмешательства. Не грозит ли ноосфере F8 при её полной изоляции от ноосферы G2 необратимая деградация? Если грозит — то через какое время?

Рекомендуя, База, тем не менее, оставляет за Вами право при чрезвычайных обстоятельствах на вмешательство одиннадцатого уровня.

(Ни База, ни тем более Сорок Седьмой не имели практического опыта перемещения в континуумах высших размерностей объектов более сложных, чем носители искусственного интеллекта и, столкнувшись с ноосферой F8, допустили несколько казалось бы незначительных ошибок, которые, однако, привели к очень серьёзным последствиям.)

Глава 7. Как начиналось Дикое Поле. Россия после референдума. Миссия полковника Горчакова. О маке и героине. От нечестивого государства к Святой Руси

Восемнадцатого августа две тысячи энного года Иннокентий Глебович Горчаков в кругу своих ближайших — нет, не друзей, соратников — скромно отмечал своё пятидесятипятилетние. Мак в этом году уродил отменно, что для Дикого Поля — вопреки известной пословице, «семь лет мак не родил, голода не знали» — являлось главным источником благосостояния. Сырья, используя огромную армию пришлых сезонных работников, заготовлено было даже больше того, чтобы пяти небольшим, но оборудованным по последнему слову техники героиновым заводам работать, не простаивая ни минуты, до нового урожая.

Четыре года назад, когда начиналось Дикое Поле, «степняки» — главари вооружённых «хунт», «банд», «ватаг», «отрядов» — широко использовали на маковых плантациях рабский труд. Но уже менее чем через год выяснилось, что, при кажущейся эффективности, в действительности такой труд может быть относительно выгодным только в том случае, если имеется неограниченный приток рабов — то есть, когда за три, четыре месяца летней страды можно выжать из человека всё, превратив его в «доходягу», а на следующее лето заменить другим, «свежим». Когда же такой возможности нет, — а после первых удачных бандитских набегов на ставшие независимыми Ростовскую, Астраханскую, Воронежскую, Волгоградскую области, Краснодарский и Ставропольский края, соседи опомнились, объединились и дали бандитам такой отпор, что тем пришлось думать не о захвате новых рабов, а о том, как бы удержать за собой Дикое Поле — то «нормальный» рабский труд крайне непроизводителен. Да, рабу можно не платить, но ведь его надо кормить. Пусть самой неприхотливой пищей, но — если не используешь на износ — в достатке. А охрана? Которая разворовывает всё, что может?

Так что к тому времени, когда бывший полковник спецназа Иннокентий Глебович Горчаков — с половиной вверенного ему полка и с несметным (по местным масштабам) количеством броне-и-прочей техники — осчастливил своим появлением Дикое Поле, то большинство «правильных» «степняков» вместо рабов предпочитало использовать нанимаемых на сезон рабочих. Рабы сохранились только у тех, которым вид униженных, голодных, забитых, почти потерявших человеческий облик существ доставлял удовольствие — в небольшом количестве, для работ по хозяйству. Особенно — у промышляющих в основном не производством героина, а грабежом. Но таких, по мере того, как соседи Дикого Поля объединялись и крепли, становилось всё меньше.

(Наложниц в гаремах рабынями, разумеется, не считали.)

Словом, к тому времени, когда в сентябре прошлого года Иннокентию Глебовичу — помимо множества техники располагающему (главное!) не разношерстным вооружённым сбродом, а элитной войсковой частью — удалось навязать Дикому Полю свою безоговорочную власть, рабство в степях между Волгой и Доном играло крайне незначительную роль. И не мешало Миссии Иннокентия Глебовича.

Слово «Миссия» приводится здесь с прописной буквы отнюдь не зря — не со строчной же было обозначать дело человека, поставившего своей задачей воссоздание России? Воссоединение её разрозненных краёв и областей! Возвращение — пусть со временем — статуса Великой Державы! Да кто из предшественников полковника Горчакова замахивался на подобное? Владимир Мономах? Иван Калита? Минин и Пожарский? Нет! Их ноша в сравнении с бременем, которое вознамерился возложить на себя Иннокентий Глебович, явно не тянет! Но! (Частица, эффектное употребление коей сделалось для полковника излюбленным риторическим приёмом.) Но! Для воссоздания России нужны деньги! Огромные! А после Великого Разграбления девяностых годов и злосчастного Референдума в России если что и осталось, то только разорванные на куски нити нефте-и-газопроводов. И нефтегазодобывающая Тюмень, вообразившая было, что наконец-то вздохнёт свободно, осталась нищей. В самом деле, ведь не Северным же Морским Путём вывозить её чёрное и голубое «золото»! А каждая область, по территории которой проходили вожделенные трубы, мечтала драть за транзит такую плату… в конце концов, с помощью — и к выгоде! — Москвы кое-как уладилось. И не совсем верно, что денег — конечно, имеется в виду твердая валюта — на седьмой части суши ни у кого не осталось. Они были. Немного. И у немногих. К сожалению — не у Иннокентия Глебовича.

Нет, не сказать, что во время Великого Грабежа к его рукам ничего не прилипло. Прилипло. Свой миллион долларов он, служивший в ФСБ по хозяйственной части, конечно, имел. И даже — не один. За что — ибо не по чину! — был тихо переведён в волгоградский спецназ. С сохранением звания. И без изъятия — а, чёрт с ним! — двух «лишних» миллионов. Однако — три миллиона… чтобы безбедно прожить остаток дней, сколько бы их ни даровал Господь, и даже оставить детям — если бы таковые (по крайней мере — законные) водились у Иннокентия Глебовича — на это да, на это бы их хватило. Но затевать с такими деньгами хоть что-то серьёзное? Смешно! А уж спасать Россию?!

Собственно, о спасении России до марта две тысячи судьбоносного для полковника года Иннокентий Глебович никогда и не помышлял. Талантами он обладал разнообразнейшими, но уж жертвенность-то в их число никак не входила. И «Пассионарием» — красивый, в широкий обиход введённый Львом Гумилёвым, термин — он тоже не являлся. Напротив, по своей натуре был человеком скорее холодным, никогда не теряющим рассудка. И ещё зимой две тысячи своего звёздного года частенько подумывал: а не бросить ли всё к чёрту, не перебраться ли в относительно стабильную Московскую губернию — приобрести где-нибудь под Звенигородом домик с садом, скромный (дабы не зарились соседи) «джип», жениться, обзавестись детишками (а что, пятьдесят три года — не возраст!) и зажить себе эдаким безобидным рантье. Мечты, мечты… Иннокентий Глебович прекрасно понимал, что без «крыши», которой являлась его служба в спецподразделении, если не головы, то уж трёх-то своих миллионов он точно лишиться. А скоре всего — и того и другого. Да даже, если только и денег — нищему в нищей России! — зачем ему тогда голова? Чтобы в один из особенно чёрных дней было к чему приставить дуло? Попробовать за кордон? Во-первых — трудно. А главное: и Европа, и Америка в течение девяностых годов настолько «объелись» «новыми русскими», что теперь из-за несварения желудка, даже не распробовав, их изрыгают. Справедливо — наконец-то опомнились! — полагая, что, ограбившие собственную страну, не умеют заниматься ничем, кроме грабежа. А уж после того, когда с начала две тысячи приснопамятного года на европейские чёрные рынки из распавшейся России стал поступать низкосортный героин… Да в огромном — с каждым годом всё увеличивающемся! — количестве…

Так, в неопределённости и сомнениях проведя зиму и, разумеется, ничего не решив, весной, а точнее около пяти часов утра двадцать шестого марта — после бессонной ночи — Иннокентий Глебович Горчаков услышал Голос. Вообще-то, называть Это голосом — профанировать, в лучшем случае, переводить на понятный язык То, что невыразимо ни на каком человеческом языке. Это — ослепительный взрыв в мозгу, когда мысли и чувства, на миг смешавшись, выстраиваются в новый, ни на что не похожий ряд. Проникая туда, куда вход запечатан семью печатями. Где хранятся не просто иные знания — но и иная вера. После, когда вечность, вместившаяся в миг, вновь растворяется в обыкновенном, вяло текущем времени, ум, защищаясь от непосильного знания, начинает подыскивать слова. И кажется — что находит. Так и полковнику Горчакову, спустя уже, может быть, всего несколько секунд, стало казаться: он слышал Голос. Повелительный. Свыше.

«Проснись, Иннокентий! Проснись и, Волю творя Мою, ступай в Дикое Поле! Ибо оттуда начнётся Новая Русь. Великая. Праведная. Ступай, и, на погибель её врагам, засевай это поле маком. Волю творя Мою. Ступай, и не бойся врагов земных: ибо бронь, которую ты от Меня получишь, ни мечам их, ни стрелам не одолеть. Ступай, Иннокентий!»

Для холодноватого, рационально мыслящего, от всего сверхъестественного успешно отгораживающегося умной иронией полковника спецслужб этот голос явился огромным потрясением. Поначалу Иннокентий Глебович попробовал, как от сонного морока, от него отмахнуться — не вышло. Голос требовал, звал, велел. Да так, что не помогали ни транквилизаторы, ни водка. У знакомого психиатра — объяснившись намёками, вскользь — полковник разузнал о нескольких сильнодействующих нейролептиках: вышло и того хуже. Рассчитанные на больную психику — на здоровую они начали оказывать действие едва ли не прямо противоположное ожидаемому. И после трёхдневного запоя — чего прежде никогда не случалось! — Иннокентий Глебович сдался. Решил подчиниться Голосу. И скоро — уверовал. Что он — Избранник. Спаситель России. Что это бремя возложено на него свыше. И его необходимо нести. Жертвуя всем. Беззастенчивость чекиста соединив с фанатизмом пророка.

Два с половиной месяца — часть апреля, май, июнь — ушли на подготовку: убедить офицеров вверенного ему полка решиться в сущности на мятеж — задача не из элементарных. Конечно, после печально знаменитого Референдума — после распада России — на подобные вещи смотрели просто: выгодно — отъединяйся. Но и первые полтора года «парада суверенитетов» тоже кое-чему научили: разъединение на опасно мелкие части чревато гибелью. Не успеешь опомниться — сожрёт сосед. Который сильнее.

И всё-таки Иннокентию Глебовичу удалось — соблазн сделать бешеные деньги на героине оказался, в конце концов, неодолимым даже для наиболее трезво мыслящих офицеров волгоградского спецназа. А чтобы не полностью оголять тылы, решили в Дикое Поле податься не всем полком, но одной его половиной. Второй — для прикрытия — остаться в городе. И более: отчаянно рискуя, Иннокентий Глебович в сугубо конфиденциальной беседе убедил волгоградского Мэра не противиться задуманному, но если не оказать содействие, то сделать вид, что не произошло ничего особенного. Посулив, разумеется, золотые горы и Мэру лично, и городу. Так что перемещение части волгоградского спецназа в Дикое Поле при желании можно было считать не мятежом, а просто сменой области дислокации. Чему очень обрадовались некоторые из наиболее осторожных офицеров полка.

В июле мак не сеют, в июле собирают загустевший сок, выделившийся из надрезов на ещё не созревших коробочках — самая страда! — и начинать в это время делать деньги на героине можно, казалось бы, только одним способом: открытым грабежом. И был искус — благо, позволяли силы! — но Иннокентий Глебович ясно видел конечную бесперспективность такого пути. Ограбишь раз — а дальше? Опять взметнётся Дикое Поле, опять завихрится смута — если не окончательное разорение, то катастрофическое падение производства. Нет, полковник Горчаков — напротив: переговорив с наиболее влиятельными из «степняков», начал с наведения порядка. Его спецназ легко справился с остатками «вольницы», неумеренные амбиции некоторых введя в жёсткие рамки, а иных, особо бандитствующих, попросту уничтожив. Были организованы патрули, и уже ранней осенью собравшиеся на Большой Совет «степняки» с изумлением обнаружили: Дикого Поля больше не существует. Есть обширная Нижне-Волго-Донская область. Со своей армией, своей полицией, своим — очень специфическим, очень выгодным — производством. И вот на него-то — на производство — Иннокентий Глебович сделал ставку. Вложив в дело все свои три миллиона и убедив кое-кого из наиболее дальновидных «степняков» войти в долю, к концу ноября он уже имел два небольших, но прекрасно оборудованных завода. Способных выпускать героин немыслимого доселе качества. И в декабре они заработали. А на Рождество криминальная Европа получила скромный подарок: небольшую (пробную) партию изумительно чистого героина. И он понравился. Были расчищены старые и налажены новые пути доставки. Интерпол забил тревогу лишь в марте.

Прибыль за первый год — а учёт и отчётность Иннокентий Глебович (как-никак, а его специальность!) организовал на высочайшем уровне — составила 285 миллионов долларов. И всю свою долю полковник Горчаков вложил в три новых завода. По старой привычке откладывать что-то на чёрный день он было вознамерился хотя бы два миллиона пристроить в швейцарском банке, но Голос решительно пресёк эту затею полковника: «Иннокентий! Ты послан в Дикое Поле не для того, чтобы обогащаться, но чтобы спасать Россию! Кроме этого, Иннокентий, нет у тебя ни дел, ни забот, ни выгоды! Все свои деньги вложи в заводы! Все — до цента!». Зная по прошлому печальному опыту, насколько безрассудно не повиноваться этому Голосу, полковник Горчаков действительно не оставил себе ни цента, в строительство новых заводов вложив не только все деньги, но и всю душу.

Последний из трёх новопостроенных заводов заработал семнадцатого августа — как раз накануне дня рождения Иннокентия Глебовича. (Славный такой, сделанный самому себе, подарок на юбилей!) По предварительным расчётам прибыль от продажи всего, произведённого на пяти заводах, героина к следующему лету должна была приблизиться где-то к миллиарду долларов. Деньги серьёзные, но… доля полковника Горчакова составила бы в лучшем случае только четверть — 250 миллионов. Причём, лично ему из этих денег перепало бы не более пятидесяти. Для заработка прекрасно, для Миссии Иннокентия Глебовича — ничто.

Для спасения России — вернее, лишь для начала движения за её воссоединение — по самым скромным прикидкам полковника, нужно было не менее десяти миллиардов. Да, через год прибыль могла удвоиться, но всё равно даже по наиболее оптимистическим прогнозам от продажи героина Нижне-Волго-Донская область не могла иметь более трёх миллиардов долларов в год — ограниченность посевных площадей, специфические условия, конкуренция, разворовывание и прочее, прочее… Неизбежное, например, при массовом поступлении из России падение цен на мировом чёрном рынке. А легализация этого рынка? Переход его сначала в «серое», а постепенно и в «белое» состояние? Когда править на нём начнёт не возглавляемая «наркобаронами» огромная разномастная армия международной шпаны, а всё приберут к рукам вполне респектабельные дельцы из Амстердама, Осло, Будапешта, Афин. Возможно — Мюнхена. Утерев нос своим, опоздавшим к началу Великой Наркотической Революции, лондонским, нью-йоркским, токийским и парижским коллегам. И что бы недавно ни говорил Сергею Иннокентий Глебович, убеждая Плешаковского секретаря по особым поручениям в незыблемости своих позиций, сам-то он прекрасно понимал: героиновый бум не может продолжаться более четырёх, пяти лет. Западный мир вот-вот легализует у себя — пусть пока подконтрольно — все «естественные» наркотики. Налаживать производство «синтетики»? Хлопотно, долго и, главное, не оберёшься неприятностей с Интерполом. Вплоть до десанта недавно созданного при ООН международного подразделения по борьбе с государственным терроризмом. А что? Хоть Нижне-Волго-Донская область, как, впрочем, и её соседи, независимым государством формально никем не признана, но для охраны драгоценного здоровья своих «цивилизованных» граждан Запад пойдёт на всё. И Москва, правопреемница России, не защитит. Напротив. Московский Мэр, подгребающий под себя тихой сапой всё новые соседние области, спит и видит, как бы покончить с самостоятельностью — уже умеющей без вливаний с Запада прокормить себя! — Югороссии. Тоже — объединитель! Мечтает всё повернуть по-старому! Вновь зажить на бесконечные — не возвращаемые! — оседающие в основном в Москве, кредиты. Забыв, что к распаду Россию привела именно такая политика. Четыре года назад. В результате Всенародного Референдума.

Нет, истинное объединение России — как это следовало из Откровения, бывшего Иннокентию Глебовичу — а не воссоздание олигархо-коммуно-национал-грабительского государства могло начаться только с окраины. С Юга. С Дикого Поля. Могло бы… но… деньги? Как минимум — десять миллиардов долларов!

Посылая его на беспримерный Подвиг, Голос сказал лишь одно: «Засевай это поле маком». Сверху видней, конечно, но полковнику-то Горчакову всё виделось только отсюда, с нашей грешной, изначально несовершенной земли. Виделось: только присваивая себе — что абсолютно нереально! — всю выручку от продажи героина, он сможет в приемлемые сроки (три, максимум четыре года) собрать необходимую сумму. И?

И Иннокентий Глебович решился! Забыв всё, чему его научили ФСБ и вся прежняя жизнь, он надумал открыться шестерым, наиболее, по его мнению, подходящим для затеянного, командирам степных дружин. Рассказать им о Миссии. Увлечь. Обратить в свою веру. Можно сказать и так: пророк в полковнике Горчакове полностью возобладал над чекистом. Пассионарий — над обывателем.

— Господа, — так Иннокентий Глебович обратился на следующий день после юбилея к отобранным им шести ветеранам Дикого Поля, в основном, наиболее крупным пайщикам героиновых заводов, — я попросил вас задержаться, имея в виду вот что…

Далее последовала блестящая, тщательно продуманная полковником Горчаковым речь. О России. О её бедственном положении в настоящее время. О её славном прошлом. О её безоблачном, светлом будущем. О маке и героине. Вообще — о наркотиках и о начавшейся в Европе Великой Наркотической Революции. О бывшем ему, полковнику Горчакову, Откровении. О своей Высокой — невероятно трудной! — Миссии. О выдающейся роли, которая, в случае согласия, достанется им всем не только в деле возрождения России, но и в деле созидания Нового — лучшего! — Мира. О тяжком бремени и ответственности. О доблести, о почестях, о славе.

Иннокентий Глебович говорил так вдохновенно, что шестеро приглашённых им «степняков» во время его речи видели и слышали не холодного, суховатого полковника Горчакова, но пламенного пророка. Мессию. Спасителя не только России, но и всего мира. Иннокентий Глебович говорил так страстно, что, слушая его, невозможно было не уверовать. И все шесть уверовали. Прониклись. Своим высоким предназначением. Своей будущей, немеркнущей в чреде поколений, славой.

Конечно, уже скоро, когда рассеялись чары, наведённые речью Иннокентия Глебовича, в том, что мир спасут маковые плантации, «степняки», по малодушию, усомнились. Да и сияние — будто бы ждущей их! — славы основательно потускнело. Но… возможность возвышения, прежде не грезившаяся ни одному из самозванцев? Ведь если начавшееся здесь, в Диком Поле, объединение России успешно завершится, то все они — Отцы Объединители! — окажутся на самом верху возродившегося государства! Займут ключевые посты в несменяемом кабинете министров! Да перед шаткой властью командира полубандитского отряда, перед хоть и огромными, однако весьма ненадежными доходами от продажи героина, перед славным (да!), но славным несколько сомнительной славой званием «степняка» открывающиеся в случае успеха возможности — всё равно, что гора перед болотной кочкой: высоко, надёжно, солнце — в лице Иннокентия Глебовича — рядом, а докучные комары далеко внизу!

После своей исторической — к сожалению, дословно не воспроизводимой, ибо не существовало ни стенограммы, ни магнитофонной записи — речи полковник Горчаков от высокой поэзии перешёл к деловой прозе: задачи первоочередные и второстепенные, обстоятельства угрожающие и благоприятные, дела обременительные и сравнительно лёгкие — словом, занялся необходимой черновой работой. А начинать, по мнению Иннокентия Глебовича, следовало с присоединения Дикого Поля к конфедерации Югороссии — нежелательного для большинства «степняков», но, если рассчитывать на что-то всерьёз, неизбежного. Затем: Астрахань, Царицын — по возможности всё, включая Самару, Поволжье. А по другую сторону? Воронеж, Белгород, Курск, Липецк, Орёл? Хорошо бы! Однако — Москва… Да, великий спор с ней произойдёт именно из-за этих городов. Особенно — из-за Воронежа. Для Москвы он — ворота на юг. Для Югороссии — наоборот — на север.

Чем больше городов называл Иннокентий Глебович, чем конкретнее обозначал цель, тем сильнее свежезавербованные союзники проникались мыслью, что затея полковника Горчакова может осуществиться в действительности. Короче: если пророк, говоривший устами Иннокентия Глебовича вначале, увлёк «степняков» в заоблачные выси, то заговоривший после него чекист уверенно возвратил их на твёрдую землю. Но возвратил не прежними — видящими каждый только со своей кочки — а окрылёнными высокой мечтой. Поэтому девятнадцатое августа две тысячи переломного года можно безоговорочно считать днём начала движения за воссоединение России. За прорастание на нечестивых останках неправедного государства новой — Святой! — Руси.

Глава 8. Света показывает зубки. О пользе «эротического массажа» для женщин бальзаковского возраста. Седой или Батька — кто кого? Маркиз — кореш Упыря

За завтраком все, кроме Светы, испытывали некоторое смущение. Особенно — Иван Адамович. Вчера во время дежурства разговорившись с Ольгой, он так увлёкся, до того проникся симпатией к этой одинокой, брошенной мужем женщине, что, забыв о своих шестидесяти годах, сделал ей предложение. И она его приняла. Однако сейчас, меланхолически пережёвывая помидорный ломтик, Иван Адамович старательно отводил глаза от Светы: в затеявшейся между ними с самого начала знакомства шутливой пикировке эта остроязыкая озорница получила неоспоримое преимущество. Как же! Седеющий (чего уж, почти седой!), очень немолодой (ещё снисходительно!) майор позарился на тридцатишестилетнюю (годящуюся ему в дочки!) женщину. Да для «невинных» колкостей, сомнительных шуточек, лёгоньких «уеданий» — это же неиссякаемый источник! И прояви Света соответствующее желание, Иван Адамович понимал, ему «не отгрызться». От бойкого язычка озорной девчонки, сдав ей столь крупный козырь, уже не защитишься. Другое дело — захочет ли? Может быть, ей достанет ума и такта не пользоваться не зависящей от майора — время ведь не повернёшь назад! — слабостью?

Свете, кажется, их достало. Во всяком случае, в продолжение завтрака она себе не позволила ни пол-усмешки относительно Ольги и Ивана Адамовича. Напротив, ещё ранним утром искренне поздравив майора, сейчас, за столом, Света старалась превратить их нехитрый походный завтрак в празднование помолвки. Возможно — конечно, в тайне! — имея в виду не только Ольгу с Иваном Адамовичем, но и что-то своё, заветное.

Однако совсем обойтись без колкостей проказница тоже не могла: едва допили пришедшуюся очень кстати бутылку «Рислинга», Света нашла, как ей показалось, безобидное русло для своего остроумия. Внешность и возраст Ивана Адамовича оставив в стороне, она сосредоточилась на некоторых чертах его характера — кое-что беззастенчиво сместив и преувеличив. Дождавшись нужного ей поворота беседы, эта ехидина, в наивности скрыв лукавство, будто бы невзначай спросила:

— Оля, а ты хорошо подумала? Нет, Иван Адамович, ничего не скажешь, умный, заботливый, добрый, но, — простите, Иван Адамович, — почти стопроцентный шовинист.

— Что? Кто? Шовинист — это же что-то вроде фашиста?

— Да нет, я — о другом. Мужской шовинизм — слыхала?

— Это, когда женщина считается чем-то низшим по своей природе? У бабы, мол, волос долог, а ум… и как тебе, Светка, не стыдно нести подобную чушь! Так клеветать на Ивана Адамовича! Да я же вчера с ним проговорила почти до пяти утра — и ничего подобного!

— И ничего я, Олечка, не клевещу. Конечно, в отличие от многих мужиков-недоумков Иван Адамович нас, женщин, изначально глупыми, низкими тварями не считает. Но вот… как бы это точнее… не совсем что ли взрослыми… полудетьми… немного девчонками — да, считает! Ведь мы ещё и познакомиться не успели толком, а он мне уже пригрозил, как маленькой, что начнёт «воспитывать» ремешком. Отодрать пригрозил за то, что одна по ночам гуляю!

— Жаль, что не отодрал! — С оттенком ехидного сладострастия, словно бы представив воочию сцену Светиного «воспитания», воскликнула Ольга. — Не знаю, как за ночные прогулки, а вот за твой, Светочка, ядовитенький язычок — очень не помешало бы! Очень пошло бы на пользу!

От такого, от Ольги никак не ожидаемого, отпора Света на миг растерялась, — а майор-то, похоже, полностью успел овладеть её сердечком? — и нашлась не сразу. Что, стоит отметить, случалось с ней крайне редко. Но всё-таки, как показалось самой Свете, вывернулась:

— Вот, вот, Олечка! Выйдешь замуж и «воспитательные» приёмы Ивана Адамовича, глядишь, на себе испробуешь. Когда он кое-какие твои мясистые части начнёт знакомить с «эротическим массажем»! Вспомнишь тогда, что я тебе говорила!

Привыкнув считать Ольгу всё ещё немножечко замороженной, Света явно недооценила её ум и проницательность и тут же попалась в свою, расставленную, как ей думалось, ловко, сеть. Не учла она и того, что тридцать шесть лет — не двадцать четыре. И многое видится Ольге вовсе не так, как ей.

— А знаешь, Света, и пусть… Я не против… «Как девочку» — подумаешь, испугала! Бабе-то в тридцать шесть лет да почувствовать себя девчонкой — это, скажу тебе, дорогого стоит… Можно и позавидовать…

Поняв, что попалась в свою же сеть, барахтаться в ней, глупо и безнадёжно пытаясь освободиться, Света не стала, а демонстративно подняла руки вверх:

— Всё, Оля, сдаюсь. И ещё раз поздравляю. Если ты «шовинизм» Ивана Адамовича расцениваешь так — значит, судьба. Значит, Богом вы предназначены друг для друга. Иван Адамович, вас теперь не то что слегка «куснуть», но чуточку даже «задеть» не выйдет — защитница-то теперь у вас, ого! Чихнуть на вас — и то не позволит…

Неожиданно посерьёзнев, подытожила Света. Но не долго смогла удержаться на серьёзной ноте и почти сразу, нарочито растягивая слова, добавила:

— И везёт же некоторым… И за что только, спрашивается?..

И никто, кажется, не заметил, что, шутливо выпевая заключительный аккорд, Света, не поворачивая головы, искоса бросила мгновенный, пытливый взгляд на Сергея, словно бы спрашивая: «А у нас? Что после прошедшей безумной ночи останется у нас? Одна только эта ночь? Или ещё несколько таких же, сумасшедшей телесной близостью переполненных как сжигающим, но не могущим сжечь огнём? И всё? Или?..»

Сергей любовался Светой. Её задором, её воодушевлённостью, её — после прошедшей ночи раскрывшейся наконец-то полностью! — красотой. Раскрывшейся колдовски, чарующе, до невозможности отвести глаза, до… тревожного покалывания в груди, под сердцем! Она! Единственная! Избранница! Но…

(Отравляющее мечты и мысли это отвратительное «но»!)

Лёгкость, с которой прошедшей ночью Света с ним сблизилась, Сергея не то что бы отпугивала, нет… но всё же ощутимо (и достаточно неприятно!) царапала — с ним? А с другим? Со всяким, понравившимся ей, мужчиной?

Да, и упоительной, и неповторимой была прошедшая ночь, и следующая, надо думать, будет не менее восхитительной… И следующая… И?

Традиционная российская смесь ханжества и цинизма в отношениях между полами, несмотря на якобы совершившуюся в шестидесятых годах прошлого века «сексуальную революцию», в подсознании Сергея держалась стойко, едва ли не насмехаясь над усвоенными им сознательно либеральными — чужеземными! — мнениями и оценками. Нет, «шовинистом», по Светиному определению, он, конечно же, не являлся, свободу выбора за женщинами — теоретически! — признавал, но… вообще — за женщинами! И даже конкретнее: за знакомыми, за подругами, за любовницами наконец — да! Но за женой? Извините! Жена — это собственность! Что бы там ни болтали некоторые… феминисты и феминисточки…

«Света… Единственная… А может быть, она не так уж и торопилась ему отдаться?.. Просто — ей стало страшно?.. Потому и придвинула свой спальный мешок поближе?.. Не думая, что разбудит?.. А когда он, проснувшись, в темноте потянулся к ней… привлёк, поцеловал… так ведь — он! Не она! А что лежала голенькой?.. так ведь было невыносимо жарко! И всё-таки…»

Сергей любовался Светой, втайне завидуя Ивану Адамовичу. У майора с Ольгой всё начиналось по старомодному, с традиционного объяснения и, надо думать, всерьёз. Основательно, прочно, на всю оставшуюся жизнь. У него же…

Светин, ручейком зажурчавший голос не позволил, по счастью, Сергею долго копаться в своих сомнениях.

— Иван Адамович, Оля, а свадьба? Вы ведь повенчаетесь, правда? А где? В Ставке у Иннокентия Глебовича или в какой-нибудь хуторской церкви? А может — в Семикаракорах? Там у них, знаете, какой храм! Построенный ещё до Референдума — в две тысячи восьмом году! А меня пригласите? Ой, нет, нас с Сергеем?! Серёжа, ведь мы же с тобой свидетели при помолвке! Значит, нам обязательно надо быть на свадьбе!

Светина милая бесцеремонность окончательно «исцелила» Сергея от попыток мучительного самокопания, и он колкой шуткой поторопился загладить её нечаянную неловкость:

— Светочка, а ты бы ещё предъявила Ивану Адамовичу ультиматум: или — или. Или венчаетесь под нашим присмотром — или никакого венчания. Да после такого «упрашивания» хочешь не хочешь, а пригласишь!

Спохватившаяся Света поторопилась покаяться: — Иван Адамович, простите пожалуйста! Я ни в коем случае не напрашиваюсь, нечаянно сорвалось — от радости за вас и Олю! А так, конечно…

— Сорвалось, говоришь, проказница? И правильно! Обязательно приглашаю! И тебя, и Сергея. Скоро. Мы с Оленькой решили, как только вернёмся в Ставку, то — не откладывая… У нашего полкового батюшки… Сергей, если тебе нужно официальное приглашение, то можешь считать…

— Иван Адамович, брось, — перебил Сергей, — что ещё за китайские церемонии! Официально, не официально — мы же не в позапрошлом веке! Спасибо за приглашение. Буду. Вернее, — глянув на Свету, поправился лейтенант, — будем. Засвидетельствуем перед людьми и Богом.

После завтрака общий разговор распался. Свете с Олей, дабы всласть поболтать о так приятно волнующих — независимо от степени своего участия — всякое женское сердце подробностях предстоящей свадьбы, требовалось уединиться, и они поднялись в угловую, в прошедшую ночь служившую спальной, комнатку. Сергей с майором остались снаружи: обменяться мнениями и приглядеть за Степью. Но не успел Иван Адамович, собравшийся разузнать у лейтенанта о его дальнейших планах, произнести первые слова, как резко запищал сотовый телефон. Иннокентий Глебович, лично связавшись с Сергеем, попросил его немедленно возвратиться в Ставку.

* * *

Седому (Виктору Сергеевичу Седых) о бывшем у Батьки секретном совещании стало известно уже на следующий день — к сожалению, без подробностей: внутреннюю охрану Иннокентий Глебович доверял только своим, пришедшим из Волгограда спецназовцам.

Подробности, впрочем, были Виктору Сергеевичу не очень-то и нужны — с ноября прошлого года он чётко понял: или — или. Или ему удастся извести самозваного Батьку, или Батька в конце концов изведёт его. Не потому, что Седой — бывший уголовный «авторитет», а Иннокентий Глебович вышел из правоохранительных органов (ехидно ухмыляющаяся российская история частенько ставила по одну сторону баррикад грабителей и чекистов), нет, «вольное хищничество» в Диком Поле себя изжило. А Виктор Сергеевич, на беду, не смог вовремя уловить перемену ветра — не захотел переквалифицироваться с рэкета и грабежа на выращивание мака. И если бы не крупный пай (без малого семьсот тысяч долларов) в налаженном Иннокентием Глебовичем производстве — не иначе как высшие охранительные силы надоумили Седого вложить эти деньги в строительство первого героинового завода! — то Батька с ним бы давно разделался. Расстрелял, как нераскаявшегося бандита. Однако и так, когда главным дивидендом по акциям являются не деньги, а право жить, тоже ведь — ничего хорошего…

И совещание, на которое были приглашены все (кроме него!) наиболее видные пайщики, лишний раз напомнило Виктору Сергеевичу о шаткости занимаемого им положения. Да и звериное чутьё уголовника вовсю кричало: промедлишь — умрёшь! Или беги, или ударь первым!

Бежать Седой не хотел: в разорённой России для него оставался только один, увы, ненадёжный и совершенно бесперспективный путь — мелкого уголовника. Чего он, освободившийся после второго семилетнего срока в середине девяностых, всячески избегал — наделенный от природы недюжинными организаторскими способностями и после второй отсидки достаточно «поумневший», Виктор Сергеевич с той поры приспособился загребать жар чужими руками. Благо девяностые — «золотые» для грабителей, как с партийным, так и с уголовным прошлым — годы открывали на этом поприще новые, прежде немыслимые возможности. И Седой преуспел, став к две тысячи третьему начальником охраны очень крупной экспортно-импортной фирмы: туда, под видом металлолома — стратегическое сырьё, оттуда — бросовый, не западе практически ничего не стоящий, ширпотреб. Конечно, доля начальника охраны в сопоставлении с головокружительными доходами главарей этой фирмы могла показаться нищенской, но Виктор Сергеевич не жаловался — ему хватало. Правда, когда грянул Референдум, то выяснилось: в хитрости, дальновидности (да даже и беспринципности!) бывшему уголовнику с комсомольско-партийной номенклатурой и думать смешно тягаться — они, предусмотрительно державшие большинство уворованных у народа денег в швейцарских и прочих надёжных банках, безболезненно эмигрировали, он еле-еле унёс ноги от толы разгневанных москвичей. На юг. В Дикое Поле.

Тогда, в конце две тысячи того самого печально знаменитого года, Виктору Сергеевичу удалось выкрутиться, однако теперь, не получив от Иннокентия Глебовича приглашения не то что бы на секретное совещание, но даже и на юбилей, Седой чувствовал: всё снова повисло на волоске, готовом оборваться в любой момент. Медлить нельзя ни дня. И вечером двадцатого августа — то есть на второй день после горчаковского юбилея — Виктор Сергеевич уединился с Упырём: главарём мелкой, полностью подконтрольной Седому банды.

— Ушастый, — второе, «интимное» прозвище Димки Ушакова, — слушай внимательно. Помнишь, ты как-то хвастался, что у тебя в Ставке трое надёжных хлопцев?

— Так и есть, Виктор Сергеевич. Фраером буду — если соврал. Кореша что надо. Хоть хипиш поднять, хоть замочить кого. Да вы сами знаете: Батька и бзднуть не успеет, а они уже настучат.

— Упырь, настучать любой говноед способен, а сейчас речь идёт о серьёзном деле.

— А я о чём, я о том и толкую, что им хоть губернаторскую дочку вы…ать, хоть замочить кого.

— Ага, или по пьянке в драке, или какого-нибудь небитого фраера? У которого в охране только «качки» безмозглые!

— Да нет, кореш мой там, Маркиз — он без булды крутой. Говорят, что в конце девяностых был киллером. Где-то в Питере или в Калининграде.

— Говорят, говорят — сам-то ты? Давно корешуешь с ним? Видел в деле?

— А как же. С две тысячи того самого. Стреляет как Бог. Из чего хочешь. А из винтовки — за два километра может. В башку — как в яблочко. Блямс — и тёпленький!

Хвастливым разглагольствованиям Упыря Виктор Сергеевич доверял не очень — блатной он и есть блатной, без хвастовства не может — но и особенного выбора у Седого не было: кроме двух надежных информаторов, ему до сих пор не удалось пристроить в Ставку никого из своих людей. Да и то: один из этих двух почти наверняка «засвечен».

Конечно, каждый из «степняков» стремился внедрить в Ставку Иннокентия Глебовича кого-нибудь из своих людей, но удерживались там не многие. Нет, «вычислив» очередного шпиона, ни разделываться с ним, ни даже просто отсылать назад полковник Горчаков вовсе не торопился. Большинство — с удивительной лёгкостью! — перевербовывалось, другим, якобы не раскрытым, подсовывалась дезориентирующая хозяина полуправда. Так что через два, три месяца «степняк», заславший агента, обыкновенно уже начинал теряться: кто на кого работает? Что в донесениях истина, а что — «деза»?

И хоть Виктор Сергеевич был почти уверен, что один из его шпионов до сих пор ещё не раскрыт, но поручиться за это не мог. Тем более он сомневался в людях Ушастого: двое из них наверняка перевербованы, а вот Маркиз?.. о нём у Седого имелись кое-какие свои, отличные от упырёвских, сведения. Седой знал точно, что в девяносто седьмом — две тысячи третьем годах Маркиз «промышлял» киллерством. Только не в Санкт-Петербурге или Калининграде — в Москве. Эдакий киллер-одиночка — «отстреливающий» бизнесменов средней руки. За дорогие «заказы» не бравшийся — и потому, вероятно, уцелевший.

Осенью две тысячи третьего он исчез и всплыл только в две тысячи энном — здесь, в Диком Поле, в шайке Упыря. Однако Седой нимало не сомневался: Маркиз как был, так и остался киллером-одиночкой. Очень квалифицированным исполнителем — но и только. И даже если Батька его до сих пор не перевербовал, то задание, которое он, Седой, намеревается предложить Маркизу, будет ли ему по силам? Да и вообще — возьмётся ли? И — хуже! — испугавшись его, киллер не откажется, но, улучив момент, открыто переметнётся к Иннокентию Глебовичу? Ведь бояться полковника Горчакова у Маркиза куда больше оснований, чем бояться Ушастого или даже его самого. Но ведь и ничего другого всё равно не придумаешь — времени больше нельзя терять ни дня. Остаётся одно: попробовать противопоставить страху корысть. Да, никогда раньше Маркиз не брался за дорогие «заказы», но так ведь это — раньше. Когда на десяти-пятнадцати тысячедолларовые «гонорары» он мог жить безбедно, рискуя совсем чуть-чуть. А теперь, после Референдума, всё по-другому — не случайно же он прибился к шайке Упыря? Этот убежденный волк-одиночка! И если теперь предложить Маркизу — за единственный выстрел! — триста, к примеру, тысяч долларов? Неужели же он откажется?

Эти расчёты и планы, скоренько прокрутившись в голове Виктора Сергеевича, внешне вылились только в одну короткую фразу: — Ушастый, организуй, чтобы завтра Маркиз был здесь.

— Виктор Сергеевич, — почти взмолился Упырь, — до завтра — трудно. В Ставку же ехать только — и то пять, шесть часов. Да обратно. А по телефону нельзя — у Батьки всё под контролем. И служит Маркиз — ему, чтобы сорваться, надо что-то придумать. Батьку ведь на туфту не купишь. Вы лучше — мне: я тогда сам смотаюсь и всё в лучшем виде перескажу Маркизу?

— И полковнику? — колючий взгляд вонзился в мгновенно затрепетавшего Упыря. Кожа на Димкином лице посерела — вся кровь прилила к его большим, оттопыренным ушам. Ещё бы! Он только что нарушил сразу две, священные для всякого уголовника, заповеди! Даже три! Две частных: не совать нос куда не надо и никогда ни на что самому не напрашиваться. И одну общую: меньше знаешь — целее будешь. У блатных, впрочем, всё это сформулировано короче и выразительней: тебя не гребут — не подмахивай. А если услужливо «подмахивать» начинаешь загодя, то неизбежен закономерный вопрос: зачем? Что и от кого собираешься с этого поиметь? И достань сейчас Седой пистолет, и пристрели его как собаку — Упырь бы не удивился. Однако Виктор Сергеевич, посверлив его взглядом минуты две, сказал хоть и очень строго, но, кажется, не угрожающе:

— Всё понял, Ушастый? Или тебе объяснить подоходчивей?

Упырь выпустил воздух, от страха задержавшийся в лёгких, перевёл дух и облегчённо залепетал:

— Всё понял, Виктор Сергеевич. Маркиз завтра будет. Без вопросов.

* * *

Триста тысяч долларов — деньги очень серьёзные, особенно теперь, когда большинство потенциальных заказчиков разлетелось по тёплым западным городам и весям, но взяться за безумно опасную, предложенную Виктором Сергеевичем работу склонили Маркиза всё-таки не они — ненависть. К наркотикам. К наркодельцам. К «степнякам» вообще — и к Иннокентию Глебовичу, как к наиболее яркому выразителю их взглядов, в частности.

Впрочем, до сентября две тысячи третьего года Маркиз — Юрка Меньшиков — считал наркотики всего лишь одним из зол: наряду с алкоголизмом, проституцией, гомосексуализмом, СПИДом, радиацией, колдовством, засильем инородцев и прочими хоть и досадными, но лично его не затрагивающими вещами. Однако в сентябре всё резко переменилось — телеграмма о смерти младшей сестрёнки перевернула наладившуюся было жизнь снайпера-одиночки. (Зваться «киллером» Юрий Меньшиков категорически не любил, предпочитая нейтральное: «снайпер».)

За шесть часов на нанятой у московского центрального телеграфа «тачке» добравшись в славный волжский город Рыбинск, Маркиз еле-еле успел на похороны — оказалось, что на двойные. После смерти поздней любимой дочери — пятнадцатилетней девчонки! — его немолодой маме хватило сил только на то, чтобы отправить телеграмму: больное сердце не выдержало, обширный инфаркт — вызванная соседями «скорая» уже не смогла ничего сделать.

От соседей же Юрий Меньшиков узнал о подоплёке этой трагедии: оказывается, его беспутный братишка Петька — девятнадцатилетний оболтус! — уже с год таскал сестру по своим компаниям. А там — известно: выпивка, секс, наркотики. То есть, что наркотики — об этом соседи только догадывались; однако Юлька умерла от передозировки морфия — факт. Похоронив Юльку и маму, жестоко избив обалдуя-братца — увы, поздно: Петька уже основательно «подсел на иглу» — Маркиз задержался в Рыбинске на несколько дней, чтобы рассчитаться с тем гадом, который снабжал наркотиками местную молодёжь — выследить, познакомиться, заманить в пригородную рощу и, тремя пулями покончив с двумя охранниками и водителем, остаться один на один с дрожащим наркодельцом. Его Маркиз убивал медленно: после двух выстрелов, раздробивших кисть правой руки и левую коленную чашечку, корчащемуся на земле, воющему от боли и умоляющему о пощаде мерзавцу пришлось выслушать десятиминутную лекцию о пагубности наркотиков и о божьей каре. Затем раздался новый, перебивший правую голень, выстрел из крупнокалиберного пистолета — и новое десятиминутное напутствие уходящему в вечность гаду. После четвёртой, разорвавшей печень, пули невезучий наркоделец молил уже не о пощаде — о смерти. Которую ему, за секунду до потери сознания от болевого шока, Маркиз великодушно даровал — пятым выстрелом снеся полголовы.

Совершив своё первое убийство — а хорошо оплачиваемый «отстрел» мелкой московской шушеры Юрий Меньшиков, вопреки очевидности, упрямо считал хоть и грязной, ну, скажем, сродни милицейской, однако необходимой работой — Маркиз подался в Воронеж. Брата, опасаясь мести дружков наркодельца, он предварительно отправил в Вологду, к двоюродной тётке — скорее всего, зря, в наркотический омут Петька, похоже, угодил с головой, но всё-таки родная кровь…

Кое-как перекантовавшись — то в Воронеже, то в Белгороде, то в Липецке, то в Ростове — до печально знаменитого Референдума, Маркиз оказался перед нелёгким выбором: или пустить себе пулю в висок, или прибиться к одной из бандитских шаек — с юга, с пылающего Кавказа, и с севера, из непоправимо обнищавшей Центральной России хлынувших вдруг на земли суверенной Калмыкии. Маркиз предпочёл последнее: в чёрном для Элисты феврале две тысячи ужасного года, когда этот город, не сумевший оборониться от несметных полчищ опьяневших от полной безнаказанности головорезов, был не то что бы просто захвачен и разграблен, но чуть ли не буквально сметён с земли, Юрка Меньшиков пристал к шайке Ушастого. Из снайпера-одиночки сделавшись на какое-то время рядовым 1-ой Бандитской Армии. Скоро уже — о, эти ядовитейшие ухмылки судьбы! — оказавшись гражданином (и заложником!) Дикого Поля. Ненавидя наркотики, быть подданным «героиновой республики» — воистину вознаграждение за свой сомнительный промысел Маркиз получил уже в этой жизни! Слабым утешением ему могло служить только то, что до последнего времени ни Седой, ни Упырь — его непосредственное начальство — выращиванием мака не занимались, «зарабатывая» (по старинке) работорговлей и грабежом.

Однако Маркиз понимал не хуже Седого: с приходом Иннокентия Глебовича Дикое Поле кончилось. И более: дни продолжающего втихаря бандитствовать Виктора Сергеевича сочтены. А вот понимал ли он, что в случае гибели полковника Горчакова уже ничего не изменится — не суть. Для ненависти главное не явление, но объект. То есть — для полноценной, не рассуждающей ненависти. А ненавидеть полковника Горчакова, перенеся на него вину с убитого осенью две тысячи третьего года мелкого наркотороговца, сделалось для Маркиза едва ли не смыслом жизни. Конечно, находясь в Ставке, Меньшиков мог бы застрелить Иннокентия Глебовича, но лишь ценой собственной гибели — против чего восставал не только инстинкт самосохранения, но и профессионализм Маркиза: он, как-никак, снайпер, а не камикадзе! Но и ещё — в глубине души, неосознанно! — со смертью полковника Горчакова терялся вожделенный объект: ненавидеть оказывалось некого.

Седой переубедил.

Двести тысяч долларов аванса, а Меньшиков, понимая, что если намеревается уцелеть, то за остатками причитающейся ему суммы к Виктору Сергеевичу обращаться не стоит, выторговал авансом две трети, открывали Маркизу новые горизонты. Оставалась сущая «ерунда»: пройти невредимым между двух огней. Выстрелив, суметь скрыться и от спецназовцев полковника, и от бандитов Седого. В первую очередь — от Упыря, которого Виктор Сергеевич определил ему в помощники. И которому, Меньшиков чувствовал, поручено после выполнения задания ликвидировать его самого. Но, разумеется, разговаривая с Седым, Маркиз прикинулся лопоухим фраером — обеспокоенным главным образом тем, как бы ему получить остающиеся сто тысяч.

Седой ни на секунду не обманулся кажущимся простодушием Меньшикова, прекрасно понимая: ни за какими деньгами Маркиз не вернётся. Но вот постарается ли он, получив щедрый аванс, исчезнуть сразу, до оговорённого выстрела, или же после, честно продырявив полковничью голову? Этого Виктор Сергеевич предугадать не мог, но поскольку ничего другого ему не оставалось, то решил положиться на профессионализм Маркиза, уповая на то, что сбежать, не выполнив взятого на себя задания, ему не позволит пресловутая гордость снайпера. А после — пожалуйста! Он, Седой, приготовил Меньшикову отменно ехидный сюрприз!

Глава 9. Неприкаянная ноосфера. Гибель пятой планеты звезды F8. Повторный приступ странной болезни. Отчёт Сергея — Иннокентий Глебович сердится

Сознание угасало. Двухсот тысячелетняя усталость вкрадчиво шептала: «Отдохни… усни… растворись… погасни… чувствовать, знать, мыслить — это удел материи… а ты — пустота… совершенная, непорочная, чистая… та пустота, которой не нужно знание, которой изначально открыто всё… растворись и влейся в невидимый для тебя сейчас океан общей вселенской мудрости… в тот океан, где ни забот, ни сомнений, ни мук, ни скорби… где радость и свет… где нет ни взрывающихся звёзд, ни с упоением поедающих друг друга носителей примитивного разум… где смерти нет, где только жизнь и любовь…»

Противясь идущим Бог весть из каких глубин, сладко расслабляющим импульсам, ноосфера F8 пробовала генерировать свои, гасящие голос бездны: «Вакуум — не пустота… пустоты нет вообще… есть просто другой, более тонкий уровень организации… на который в конце концов неизбежно приходит всякое сознание… но — естественно… когда оно завершит цикл развития на предыдущем, более грубом уровне… только для сознания жёстко связанного с ненадёжным материальным субстратом возможен, в случае разрушения оболочки, переход сразу на тонкий уровень… только этим, раздавленным бременем разума, мучающимся в тисках материи несчастным существам простительно посягать на своё мечущееся между духом и плотью сознание… а для ноосферы это избыточная роскошь… ибо, кроме известного мне тонкого уровня, есть и другой — тончайший… к которому путь лежит именно (и только!) через внешние, грубые слои — через страдания и смерть… здесь, от трагически разобщённых дикарей третьей планеты звезды G2 я, ноосфера F8, узнала о тончайшем — мне недоступном — уровне и о ведущем к нему пути… скорбном, мучительном, страшном — через страдания, тьму и смерть! — к свету, любви и жизни… а ведь очень может быть, что есть и иные, ещё более тонкие уровни, о которых мне пока ничего неведомо, но о которых знают какие-нибудь разумные существа, обитающие в других мирах… под лучами оранжевых, жёлтых, зелёных и белых солнц…»

Так (то ли самовнушением, то ли сверхконцентрацией воли) ноосфера F8 пыталась бороться с вкрадчиво расслабляющим — неясно, рождённым ли внутри её или же доносящимся извне — прельстительным шёпотом. И эта борьба — по земному счёту времени — длилась почти что двести тысяч лет.

Когда завораживающе сияющий в зените северного полушария пятой планеты звезды F8 красный сверхгигант M2, потеряв устойчивость, сорвался сначала в гравитационный коллапс, а затем, распираемый высвободившейся в результате этого невообразимо чудовищной энергией, вспыхнул как сто миллиардов солнц, обрушив на обречённую планету убийственные жар и радиацию, то ноосфера F8 впервые познала смерть. До этого образовавший её коллективный разум пятой планеты смерти не знал — как, например, мы, люди, не замечаем ежесекундной гибели отдельных, составляющих организм каждого, клеток. И шок, вызванный мгновенным уничтожением питающего её всепланетного разума, оказался чрезмерным для ноосферы F8: во всяком случае, открыв, что разумные обитатели третьей планеты звезды G2 имеют совершенно иной тип сознания, ноосфера F8 так и не решилась в поисках родственного разума на продолжение межзвездных странствий, а лишь предпринимала всё новые попытки нахождения контакта как с чужеродной ноосферой в целом, так и с отдельными носителями сознания третьей планеты. И накапливалась усталость. И сил противиться вкрадчивому шёпоту бездны становилось всё меньше.

Последние отчаянные попытки ноосферы F8 передать людям способность к телепатическому общению оказались едва ли не самыми неудачными из всех, ранее совершённых: воспринятые некоторыми — по счастью, не многими — особями мощные потоки психической энергии оказались непосильными для их неподготовленного к такому воздействию разума. Несчастные на два, три дня впадали в глубокую кому, а после, когда организм кое-как выкарабкивался из неё, теряли не только волю, но и желания, страсти, чувства.

Не имея непосредственной обратной связи, ноосфера F8 не могла знать о плачевных последствиях своего вмешательства, но всё-таки, исходя из общих соображений о различии мыслительного процесса, направляла импульсы психической энергии на относительно малонаселённые участки земной поверхности. Самый мощный из всех когда-либо осуществлённых выбросов угодил в междуречье Волги и Дона — случайно в его эпицентре оказался заброшенный артезианский колодец.

А того, что Сорок Седьмой, зарегистрировав ведущий к необратимой деградации ноосферы F8 перерасход психической энергии, в свою очередь упустит из вида взаимодействие этой энергии с поглотившим её индивидуальным сознанием одного из аборигенов третьей планеты, этого — в силу практически невероятного стечения обстоятельств — не мог предвидеть даже Координатор Малой Ячейки. И более: «Эта» цивилизация в целом не смогла проследить цепь «невероятностей», приведшую в конце концов к образованию доставившего ей столько проблем своевольного психосимбиота.

* * *

На возвратном пути Ольге сделалось плохо. Закружилась голова, в глазах стало двоиться, но — главное! — смешение мыслей и чувств: она не она, а кто-то ей посторонний, в кабине не привычный запах бензина, а приторный жасминовый аромат, Света с Сергеем не тихо переговариваются между собой, а сообща забивают мелкие гвоздики в её виски и темя. Противясь накатывающей дурноте, женщина откинулась на спинку сиденья, но удержаться в таком положении смогла не долго — её тело обмякло и сползло, уткнувшись головой в плечо майора. Обеспокоенный Иван Адамович, спросив, — Оленька, что с тобой? — и не получив ответа, обратился к Сергею:

— Лейтенант, притормози, пожалуйста, Ольге нехорошо, я посмотрю.

«Уазик» замедлил бег и встал, прижавшись к обочине. Майор распахнул дверцу и положил женщину на сиденье — так, что, перегнувшись в коленях, свесились выставленные наружу ноги. Взял руку, нащупал пульс, удостоверившись, что сердце более-менее в порядке, попробовал дать воды — напрасно: горлышко фляжки лишь стучало об Ольгины плотно сжатые зубы, а вода тонкой струйкой стекала по левой щеке. Иван Адамович налил немного воды в свою, выгнутую лодочкой, ладонь и побрызгал в лицо безучастной женщины — обморок не проходил. Увы, похоже, что к Ольге возвратилась её недавняя «замороженность». Ни лечение Иннокентия Глебовича, ни поездка к Колодцу не помогли. Верней — помогли ненадолго.

Оставшаяся дорога прошла в тягостном молчании. Ротик затворился даже у Светы: совсем недавно, ещё сегодняшним утром, весёлый трёп, шутки, мечты, грандиозные планы — и вот те на! Ольга опять «в отключке», и так ярко рисующаяся в воображении её свадьба с майором откладывается — в лучшем случае! — на неопределённый срок. А у неё самой? С Сергеем? Подавленная произошедшим, ничего хорошего, кроме, возможно, двух или трёх бурных ночей, Света впереди уже не видела.

Кто она для Сергея? А что? Молодой, красивый, самоуверенный — да у него, небось, в каждой поездке таких, как она, бывает не по одной! А у себя — в Ростове? Да там ему продыху нет от баб! Не зря же — десять лет в разводе — и до сих пор ещё не женат! А может — врёт? Как — в таких случаях — девять из десяти мужчин? Преспокойно женат, а ей только так — «заливает баки»?

Под влиянием неожиданно вернувшейся к Ольге болезни, Светлане всё виделось в настолько отвратном свете, что напрочь забылось: Сергей ей замужества не предлагал. И более (если уж до конца по честному!) не он «соблазнил» её — она: ночью рядом с ним улегшись голенькой! И при этом, «нечаянно» разбудив!

Иван Адамович, бережно поддерживающий безучастное Ольгино тело, лишь горестно вздыхал про себя, безумно жалея эту, ставшую вдруг невозможно близкой, женщину. Но не только её — в меньшей, конечно, степени, однако же и себя: ведь счастье казалось таким возможным! Судьба, казалось, наконец-то смилостивилась, даровав ему на закате дней не достававшую всю взрослую жизнь половину.

(С умершей шесть лет назад от цирроза печени женой — плохая водка в соединении с плохой наследственностью — майор хоть и неплохо ладил, но никогда не был душевно близок. Разумеется, об усопшей положенное он отгоревал — ещё бы, тридцать два года вместе! — но и только… Её смерть не оставила не то что бы глубокой раны, но даже заметного рубца на сердце.)

Для Сергея возвращение к Ольге её странного заболевания явилось чем-то вроде знака: всё — поездил, посмотрел и будет! Достаточно! Любопытство более чем удовлетворено. Пора, очень пора домой. О конце Дикого Поля и об образовании на его месте «героиновой империи» необходимо как можно полней осведомить Плешакова. Заодно передав ему полуофициально высказанное Иннокентием Глебовичем пожелание о присоединении Нижне-Волго-Донской Республики к Конфедерации.

Вообще-то, когда прошло удивление от сообщённой ему майором обескураживающей новости о Батьке и о конце Дикого Поля, то Сергей очень скоро — ещё по дороге в Ставку — понял: для ростовского Губернатора это наверняка не новость. И для ставропольского. И для краснодарского Головы. И для царицынского Мэра. Для него — да, но не для них. Эти, прекрасно сохранившиеся с доисторических времён номенклатурные «зубры», наверняка всё знали об Иннокентии Глебовиче. А то, что он сам это имя впервые услышал лишь здесь, в Диком Поле, обидно, конечно, но… «Всякий сверчок, знай свой шесток», — горькая народная мудрость. Обидно, конечно, но… доложить Плешакову и баста! Отпуска у него ещё две недели! Расслабиться, отдохнуть, покупаться в море. И к чёрту Ейск или Геленджик! У себя — в Таганроге! Вот только Света… а что — Света? А почему бы ни пригласить её? Дней эдак на десять? Она ведь не девчонка — не посчитает приглашение недельки полторы отдохнуть у моря предложением ей «руки и сердца»? Или — всё-таки — посчитает?

Выслушав краткий рассказ о приключениях у Колодца и осмотрев Ольгу, Иннокентий Глебович задумался: случай не типичный. Да, женщину вполне можно принять за «замороженную» — немота, неподвижность, расслабленность, отсутствие глотательного рефлекса, — однако её зрачки на свет реагируют. И, кроме того, есть ещё какие-то, которые он хоть и улавливает, но не может определить, отличия — не позволяющие однозначно считать Ольгу «замороженной», несмотря на очень большое внешнее сходство.

На всякий случай полковник Горчаков захватил своими ладонями кисти Ольгиных рук — как он это обыкновенно делал при лечении «замороженных» — легонько сжал, предельно сосредоточился и… негромко вскрикнув то ли от боли, то ли от неожиданности, резко разорвал цепь — выронив из своих ладоней женские руки. Океан электричества! Только не от него к Ольге — от неё! Будто бы в каждый палец Иннокентия Глебовича разом впилось по молнии! Однако исцеления не наступило. Ни речь, ни способность двигаться к женщине не вернулись. Повторять же эксперимент, рискуя получить ещё одну порцию ядовитых молний, полковник, естественно, не захотел, решив поместить Ольгу в гарнизонный госпиталь — там будет видно. Случай более чем не типичный.

Поручив женщину заботам Ивана Адамовича и распорядившись, чтобы ей — мало ли что! — сделали все мыслимые анализы, Иннокентий Глебович задержал Сергея: срочный вызов по телефону не подчинённого ему лейтенанта — имея в виду, конечно, не Голышева, а Плешакова — требовал объяснения. Тем более, что истинная причина такой, несколько нарушающей границы гостеприимства, поспешности была, как бы это сказать помягче, немножечко грязновата. Узнав от своих шпионов о вызове Маркиза Седым и без труда догадавшись о характере данного Юрию Меньшикову задания, полковник Горчаков — и по роду службы, и по душе интриган первостатейный! — решил, что более удобного случая воздать Виктору Сергеевичу за его продолжающийся в тайне разбойниче-грабительский промысел не представится. Во всяком случае — в ближайшее время.

Конечно, если бы не крупный пай Седого в налаженном Иннокентием Глебовичем производстве героина, всё было бы проще: большинство «степняков» одобрило бы расстрел беспокойного соседа. А так… Если без очевидной для всех улики — а Виктор Сергеевич осторожен, схватить его за руку не легко — то иные (и многие!) могут подумать, что он, Горчаков, расправился с Седым исходя из меркантильных интересов, дабы не платить по акциям. Что совершенно недопустимо. Разумеется, позволив включить в игру Маркиза, Иннокентий Глебович изрядно рисковал: Меньшиков, не говоря о том, что снайпер от Бога, киллер весьма высокого класса. Предвидеть его ходы, даже имея горчаковский опыт, очень не просто. А получившему пулю в голову, право же, будет не до сожалений о каких-то недоучтённых обстоятельствах! Мелких недоработках! Но! Не рискуя — не выиграешь! К тому же — и Голос… Он ведь ясно сказал Иннокентию Глебовичу: «Не бойся врагов земных!»

Однако необходимость необходимостью, а на затеянной полковником Горчаковым «акции» всё-таки оставался ощутимый, особенно заметный для постороннего налёт грязцы. Тем более, что расколется или не расколется Маркиз, а добраться до Седого на этот раз Иннокентий Глебович решил твёрдо — обратившись к услугам киллера, Виктор Сергеевич подписал себе смертный приговор. От «степняков», конечно, сомнительности затеянного не скроешь — ну да они свои, кипят в общем котле — а вот чужим глазам зреть неизбежные в каждом дому неприглядности совершенно незачем. Поэтому, едва догадавшись о намерениях Седого и затеяв ответную игру, Иннокентий Глебович связался с Плешаковым, осторожно намекнув — по телефону иначе нельзя — ростовскому Губернатору о возникшей, по его мнению, возможности осуществления тайной договорённости о присоединении Дикого Поля к Конфедерации. Заодно предложив сделать Сергея Голышева посредником в переговорах. Мотивируя это предложение тем, что плешаковский первый секретарь по особым поручениям произвёл очень благоприятное впечатление на него, полковника Горчакова, и таким образом ненавязчиво польстив Губернатору высокой оценкой его подчинённого.

Оставшись наедине с Сергеем, Иннокентий Глебович передал ему принятое по факсу из Ростова предписание прервать отпуск и считать себя откомандированным в Дикое Поле — к полковнику.

— Как видите, Сергей Геннадьевич, я был прав. Ваша Конфедерация идёт нам навстречу. И даже быстрее, чем мы с вами предполагали.

— Вы предполагали, Иннокентий Глебович, вы предполагали — не я. И потом: из факса следует только то, что Андрей Матвеевич меня на время откомандировал к вам — и всё.

— А вы что хотели, Сергей Геннадьевич? Чтобы Губернатор «открытым текстом» предложил вам вести с «наркобароном» переговоры о присоединении презренной «героиновой республики» к вашей славной Конфедерации? Так, знаете ли, дела не делаются. Думаю, даже состоявшись, наше объединение будет тайным. В течение лет эдак пяти. Пока в Англии, Франции и Германии не изменится — а оно обязательно скоро изменится! — отношение к героину. И, соответственно, к его производителям.

Целеустремлённость и настойчивость полковника Горчакова Сергей оценил ещё при первой встрече — как, впрочем, и его беззастенчивость! — но чтобы так быстро склонить на свою сторону Андрея Матвеевича… хитрого, проницательного, осторожного. Да ещё не лично, а в телефонном — из-за боязни подслушивания неизбежно уклончивом — разговоре? В такое что-то не очень верилось, и, значит… или полковник блефует, или… с Плешаковым он договорился уже давно! Сергей более склонялся ко второму: за спинами не только мелкой сошки, но и служащих весьма высокого ранга — вроде него самого, к примеру — обо всём жизненно важном «зубры» между собой договариваются напрямую, не пользуясь услугами даже самых доверенных посредников. А такие, как он, бывают нужны лишь на втором этапе: согласовать детали, сгладить противоречия — «утрясти», «увязать», «проследить», «исполнить». Обидно, конечно, но…

— Иннокентий Глебович, простите пожалуйста, но сейчас, мне кажется, продолжать нашу интересную дискуссию о перспективах «героинизации» Европы не время. Как вы помните, в прошлый раз, разговаривая с вами, я был лицом приватным — мог соглашаться или не соглашаться, мог отстаивать свою точку зрения или принимать вашу. А сейчас я «при исполнении» Так что — приказывайте.

— Ну вот, Сергей Геннадьевич, вы уже и обиделись. Думаете, небось: вечно старики договариваются за спинами у молодёжи? Лишая её самостоятельности и инициативы? Напрасно, Сергей Геннадьевич. Поверьте, я очень ценю ваше мнение. Вы умны — вовсе не льщу, а лишь констатирую факт — честолюбивы, азартны, молоды: ваше время ещё придёт. Обязательно. Да и уже сейчас. Вот вы говорите — приказывайте. А что я вам могу приказать? «Взять измором» нескольких зарвавшихся отморозков? — наслышан, наслышан, не перебивайте — наслышан и вполне одобряю. Или загрузить ваш чудо-автомобиль «секретной документацией» — дабы, натянув нос Интерполу, вы лихо прорвались к ожидающему этих секретов, как манны небесной, Андрею Матвеевичу? Шучу, конечно. Но, право же, Сергей Геннадьевич, разыгрывая трепещущего перед полковником лейтенанта, вы несколько того… что называется, переборщили. Воинская субординация, знаете ли… где-нибудь на параде — да… а так… Вас же Андрей Матвеевич откомандировал ко мне вовсе не как неутомимого гонителя всяческой мелкой сволочи, а как своего первого секретаря по особым поручениям. А первым секретарям приказов обычно не отдают — с ними советуются. Вот и я с вами… Давайте будем исходить из того, что на тайное присоединение Дикого Поля к Конфедерации Югороссии согласен не только Андрей Матвеевич, но и Кудрявцев, и Сивоконь… Вот и давайте сейчас сообща подумаем о путях взаимовыгодного сотрудничества. И… — выдержав эффектную паузу, полковник весомо завершил фразу, — вовсе не для, как вы остроумно заметили, «героинизации» Европы, нет, для воссоединения России. Её возрождения!

Далее последовал сильно купированный вариант речи, произнесённой Иннокентием Глебовичем в узком кругу избранных «степняков». И не только купированный, но, главное, с резко смещённым акцентом: в этом, адаптированном для «внешнего круга», варианте центром кристаллизации Новой России предполагался весь юг, а не одно Дикое Поле, роль которого полковник Горчаков искусно преуменьшал, выдвигая на первый план Ростов-на-Дону, как индустриальный центр Конфедерации.

Сергей, с трудом сопротивляясь гипнотическим модуляциям горчаковского голоса, безуспешно пытался проникнуть в суть не сказанного, но подразумеваемого — иронией, по опыту прошлой беседы, защищаясь от удушающей диалектики полковника:

«Так, так, Иннокентий Глебович, новый, значит, Ростов Великий? Ростово-Дикопольское, стало быть, княжество? Или — Дикопольско-Ростовское? — Горчаковские попытки принизить в нарисованной им картине значение «героиновой республики» не обманули Сергея: — Публичная порка насквозь коррумпированной потаскушки Москвы — полковник Горчаков на белом танке въезжает в Спасские ворота Кремля. Великодушное прощение наказанной развратницы — в самом деле, кроме Москвы столицы у России быть не может — полковник Горчаков в Георгиевском зале принимает ключи из рук всенародно покаявшегося московского Мэра. Начало эры всеобщего благолепия и процветания — в храме Христа Спасителя Патриарх Всея Руси возлагает на голову полковника Горчакова символизирующий корону венок из огненно-красных маков. И кто же ты есть, Иннокентий Глебович? — чем более Сергей узнавал полковника, тем менее понимал его. — Фанатик? Пророк? Диктатор? Великий Жулик? Посланец Дьявола?»

Ни одно из этих определений, ни все они вместе не исчерпывали, конечно, сути полковника, однако в каждом из них вполне могло содержаться несколько капель истины. Но могло и не содержаться — очень уж зыбким, расплывчатым, неопределённым виделся горчаковский лик.

Промучавшись минут, вероятно, десять, Сергей отказался от попыток проникновения в скрытый смысл слов Иннокентия Глебовича и сосредоточился только на их прямом значении — из дебрей мистической психологии вернувшись к обязанностям первого секретаря. Увы, это помогло ненадолго: непоколебимая уверенность полковника в собственной непогрешимости раздражала до жжения в мозгу — маленький серо-буро-малиновый чёртик упрямо тянул за язык: хотелось вышучивать, насмехаться, ёрничать. И Сергей не выдержал: дождавшись подходящей паузы в разговоре — вопреки не только всяческой субординации, но и просто благоразумию — ввернул с деланной озабоченностью:

— Иннокентий Глебович, мне кажется, вы не учли одного очень существенного фактора.

— Какого?

— Пришельцев.

— Что ещё за пришельцы? Откуда?

— Обыкновенные. Похожие на муравьёв, но ростом с собаку. Света утверждает, что — из другой галактики.

От подобного мальчишества у полковника Горчакова едва не отвисла челюсть. Чтобы первый секретарь ростовского Губернатора очень серьёзный деловой разговор перебил откровенно дурацкой шуткой — в безупречно мыслящей голове Иннокентия Глебовича завихрились бледно-розовые протуберанцы:

— Вы не… не у Колодца?! Зелёненькие — или как?! Может быть — обыкновенные бесы?! «Чёртус вульгарис»?! — Что-то переключилось, щёлкнуло и полковника прорвало: — Сергей Геннадьевич! Вам не кажется, что для упражнений в «изысканном» остроумии сейчас не самое подходящее время?! У нас всё-таки очень ответственный разговор!

— Иннокентий Глебович, простите, пожалуйста, но я отнюдь не шучу. О поездке к колодцу майор вам вкратце уже доложил, но, именно — вкратце. Выделив лишь основное: погоню за бандитами, вызволение Ольги из плена и её повторное заболевание. Это, однако же, далеко не всё. И, на мой взгляд, не главное. Я понимаю, поверить трудно… но поверьте, пожалуйста, хоть в то, что шутить или разыгрывать вас — этого нет у меня и в мыслях! Я — только факты! А там — как хотите. Сейчас… Сначала — облако на дороге… А я шёл под двести — чуть не разбились. Облако очень странное: не пропускает ни свет, ни тепло, ни радиоволны… А само будто мерцает. А когда оно исчезло, мы — километров на триста в стороне. И бандиты, за которыми мы гнались, они — прямо перед нами. За речкой. Метрах в четырёхстах. Хотя — нет… Те или не те бандиты — это уже не факт. Это Ольга сказала, что — те. А факт: накануне, когда мы заночевали у Колодца, Ольга исчезла из палатки. Я пошёл на поиски — меня обстреляли. Один явный дебил, другой — серьёзней. Но тоже не из спецназа. Я укрылся — слышу: отъехали. Мы — за ними. Гоню в районе двухсот — облако. Да — говорил уже. Но главное, Иннокентий Глебович — чему бы сам ни за что не поверил, если бы не испытал! — это облако (мгновенно и неощутимо!) переместило нас километров на триста. Для меня это неоспоримый факт. Потом, когда мы «загнали» бандитов и освободили Ольгу, она сказала, что их — тоже. Тоже, как нас, переместило облако.

Искренность и убеждённость Сергея не могли не передаться полковнику — гнев, мешающий слышать и понимать собеседника, прошёл, Иннокентий Глебович смог оценить по должному важность известия, показавшегося поначалу дурацкой шуткой. Конечно, ему было не просто вот так сразу поверить в мгновенное перемещение на несколько сотен километров — действительно, эта подробность, вскользь упомянутая Иваном Адамовичем, прошла мимо ушей полковника — однако сейчас, когда чувствовалось, что за правоту своих слов Сергей готов поручиться чем угодно, игнорировать фантастическое перемещение лейтенанта и его друзей Горчаков уже не мог. Что-то, значит, да было. Но что?

— Сергей Геннадьевич, ради Бога простите мне невольную вспышку гнева, но, согласитесь, рассказанное вами настолько невероятно… Да ещё эти — пришельцы! Будто бы мало одного перемещения! Если вас не затруднит… повторите, пожалуйста… и поподробнее… а то с первого раза, знаете ли… мы всё-таки не в Голливуде — пришельцы своими посещениями нас не балуют.

— Иннокентий Глебович, вы меня тоже… простите, пожалуйста, по-дурацки вышло. Всё, думаю, более чем серьёзно, а получилось — будто я вас разыгрываю… Перемещение — это главное. Это неоспоримый факт. А пришельцы… Ни я, ни майор их не видели. Видели Света с Олей, а я вам — по их рассказам. Если хотите, то можно — Свету. Она вам — как очевидец. Позвать?

— Не надо, Сергей Геннадьевич. Вы правы: главное, перемещение, а о пришельцах — я уж как-нибудь с ваших слов. А то, если начать расспрашивать Светлану, может подняться нездоровый ажиотаж — женский, знаете ли, язычок…

— Ох, Иннокентий Глебович, благодарите Бога, что она вас не слышит, не то мигом бы угодили в самые махровые шовинисты. Действительно — лучше я. Пришельцы, по словам, конечно, Оли и Светы…

Закончив пересказ виденного женщинами в накрывшем оба автомобиля облаке, Сергей обратили внимание полковника на принципиально важное разноречие в финале. То есть на то, что, по словам Ольги, все шестиногие обитатели иного мира погибли в результате космической катастрофы и, стало быть, не могут иметь отношения к странному облаку: однако же — почему-то в нём показались! Света, напротив, утверждает, что ничего плохого с этими тварями не случилось и не могло случиться, потому как они сто крат разумнее нас, и, значит, контакт инопланетян с землянами обязательно состоится. И скоро. Не сегодня завтра.

— А вы, Сергей Геннадьевич, сами по этому поводу думаете что?

— Я, Иннокентий Глебович, сам их не видел и не хочу быть гадалкой. А вот облако и наше в нём фантастическое перемещение — факт. И с ним, хочешь не хочешь, а придётся считаться. Почему я и позволил себе отклониться в сторону от нашего важного разговора. А что получилось немного глупо — ещё раз извините.

— Всё, всё — достаточно извинений! А то уже получается перебор! Сахарин с патокой! Я — не о пришельцах, Сергей Геннадьевич, я — о перемещении… Как вы думаете, подобные «явления», если они будут случаться и впредь, способны помешать нашему общему делу?

— Как вам сказать, Иннокентий Глебович… После всего случившегося, я об этом думаю больше, чем нужно. Иногда даже кажется, что вот-вот поедет крыша. Но это — вообще. А если, как вы, конкретно… Наше общее дело — вы ведь, конечно, имеете в виду не героин, а объединение России?.. Так вот, если — по Ольгиному — они все погибли, то «явления» следует принимать в расчет не больше, чем, скажем, град или смерч: да, может случиться, может навредить или помешать чему-то, но… в местном масштабе… и не существенно. Ведь, вспомните, чудеса у Колодца случаются где-то уже четыре года — и ничего. Никому и ничему они до сих пор серьёзно не помешали. Зато, если так, как рассказала Света, то нам остаётся только одно — молиться! Обо всём нашем Мире: всей Земле, всей Цивилизации, всём Человечестве! Света их, правда, считает дюже разумными и ни в коем случае не желающими людям зла, но… если даже и так… нам всё равно предстоят огромные перемены! Контакт с чужой цивилизацией — братья по разуму! А что если Света чуть-чуть «не въехала» и они воспретендуют на роль «Старшего брата»? Нет уж, в этом случае, меня от прогнозов увольте!

— Что ж, Сергей Геннадьевич, остаётся только принять к сведению ваш рассказ и сообща продолжать наше общее великое дело. Как можно лучше — отдавая ему не только все силы, но и всю душу. Работать несмотря ни на что — ни на чёрта, ни на Интерпол, ни на пришельцев! Ведь Там, — полковник многозначительно посмотрел вверх, — Господь с нас за Россию спросит.

После небольшой порции строго дозированной патетики — хорошо чувствующий собеседника, Иннокентий Глебович, обычно, не переигрывал — грядущий спаситель России завершил беседу на будничной, подчёркнуто деловой ноте:

— Завтра, Сергей Геннадьевич. На десять ноль-ноль я пригласил кое-кого из самых влиятельных «степняков» — вас приглашаю тоже. А после совещания — до пятнадцати оно, думаю, закончится — сразу же отправляйтесь в Ростов. Андрея Матвеевича обо всём здесь случившемся необходимо информировать как можно быстрее. О пришельцах — тоже.

Покушение на него, по расчётам полковника Горчакова, Маркиз собирался предпринять послезавтра.

Глава 10. Снайпер-одиночка заметает следы. Погружение в вечность — что увидела Ольга в иной реальности. Света предаётся самобичеванию. Взаимодействие разнородных ментальностей — ошибка Сорок Седьмого

На этот раз сведения Иннокентия Глебовича оказались не совсем точны. Это Седой запланировал на послезавтра, а Маркиз, с ним согласившись и делая вид, будто подготавливается строго по утверждённому графику, в тайне осуществлял свой план. Почти безумный, но единственный, дающий хоть тень надежды уцелеть самому.

Юрий Меньшиков не мог знать, каким образом Седой собирается избавиться от него, но был уверен в одном: после ликвидации полковника Горчакова. Конечно, безопаснее всего было бы, получив аванс, «слинять» в тот же день — и никакая «снайперская гордость» не помешала бы Маркизу, Виктор Сергеевич надеялся на неё напрасно! — но почти маниакальное желание в лице Иннокентия Глебовича рассчитаться со всей отечественной наркомафией, наконец-то достойно отомстить за смерть сестры: изрешетив пулями не мелкого торговца, но разнеся голову самому выдающемуся из «крёстных отцов», удерживало Юрия Меньшикова куда надёжнее, чем киллерские амбиции.

Предполагая, что кроме Упыря за ним следят ещё двое или трое из седовской банды, Маркиз внешне старательно играл по навязанным Виктором Сергеевичем правилам: время, оружие, пути отхода — всё под контролем Димки Ушакова. А чтобы такой уступчивостью не навлечь лишних подозрений, Меньшиков для стрельбы присмотрел две позиции — каждая примерно в полутора километрах от Ставки и на таком же расстоянии друг от друга. Упырь на «джипе», чтобы забрать стрелка, по этому плану должен был получить известие о точном местонахождении Маркиза только за пять минут до «акции» — звонком по сотовому. Расчёт делался на несогласованность, замешательство и — особенно! — на отсутствие авиации. По уверениям Седого, догнать быстроходный «джип», имеющий фору в несколько десятков километров, горчаковским спецназовцам было не на чем. Расчёт настолько идиотский — мигом догнали бы! — что Меньшиков, не сомневайся он до этого в честности Виктора Сергеевича, обязательно насторожился бы: Седой его — что, держит совсем за дурака?!

(В действительности ум и профессионализм Маркиза Седой оценивал очень высоко, нимало не сомневаясь, что у Меньшикова есть свой, не имеющий ничего общего с дурацкой гонкой по степи, план отхода. Однако Виктор Сергеевич не собирался его выведывать — зачем? Упырь, увидев, что пуля Маркиза попала в цель, нажмёт кнопку на пульте дистанционного управления — вмонтированный в ложе снайперской винтовки ста пятидесятиграммовый заряд пластида навсегда избавит Юрия Меньшикова от всех, неразрывно связанных с его опасной профессией, забот и разочарований. Это Ушастый знал, но без особенных колебаний согласился нажать на кнопку за 50 тысяч «баксов». А вот того, что этим нажатием он подорвёт ещё один, несравненно более мощный, ловко пристроенный под бензобаком его автомобиля, заряд — Упырю, разумеется, знать не полагалось.)

Со своей стороны, разгадывать загадки Виктора Сергеевича Маркизу потому уже не имело смысла, что, выстрелив, он сразу же оказывался между молотом и наковальней — между седовскими бандитами и спецназовцами Горчакова. И выпутаться из этой крайне неприятной ситуации было, по его прикидкам, возможно только одним способом — упредив. Но и это — полдела. Необходимо было исхитриться и разъярённым спецназовцам Иннокентия Глебовича вместо себя подсунуть кого-нибудь из седовских хлопцев — все знали о прохладном отношении Горчакова к Виктору Сергеевичу, и для доказательства вины Седого хватило бы одного подозрения.

Упыря — всё-таки кореш — без крайней нужды Маркизу подставлять не хотелось, и его выбор пал на Мурзика: худого бледного горца. То ли карачаевца, то ли адыгейца — для архангелогородца Меньшикова все горцы являлись «лицами кавказской национальности».

Поздним вечером, накануне задуманного, Маркизу удалось его уговорить обменяться оружием: свой новенький «Кольт» сорок пятого калибра — на сохранившийся Бог весть с каких времён «Маузер» Мурзика. Правда, ночью, разобрав, осмотрев и смазав приобретённый раритет, Юрий Меньшиков несколько усомнился: в музее — да, там бы он был на месте, а в деле? Зато если полковника Горчакова удастся угрохать из этой редкости — праведный гнев обязательно выплеснется на Мурзика. Которого, скорее всего, убьют на месте. Но даже если и не убьют, если затеют разбирательство, то пока суд да дело — безначалие, замешательство, неразбериха! — откроются кое-какие шансы на благополучное бегство. И от «тех», и от «этих». Очень, конечно, скромные шансы, но рассчитывать на лучшие, «замочив» «крёстного отца», было бы более чем наивно.

Перед сном Юрий Меньшиков ещё раз прокрутил в голове намеченное на завтра «мероприятие»: с утра, взяв «джип» у Ушастого якобы для повторного осмотра путей отхода, отъехать подальше в степь и испытать в деле мурзиковский музейный экспонат, затем, вернувшись, терпеливо ждать удобного случая. Конкретнее планировать бесполезно: в данной ситуации следовало положиться на интуицию, импровизацию и — главное! — везенье.

* * *

Сознание то гасло, то возвращалось. Людские голоса то огненными градинами ударяли по барабанным перепонкам, то напрочь куда-то пропадали. Когда сознание возвращалось, Ольга чувствовала, что в её голове конденсируются мощные энергетические заряды: сначала лёгкий зуд и покалывание под кожей, затем, по мере роста разницы потенциалов между костями черепа и корой головного мозга, мучительное, с каждой секундой усиливающееся, жжение — и, наконец, спасительный, отбрасывающий во тьму беспамятства, «пробой». А за миг до того, как срывались, снимающие чудовищное напряжение, тысячи маленьких молний, из невозможной глубины выплывало нечто — и пугающее, и прельстительное одновременно. Но следовал разряд, сознание гасло, а когда возвращалось, то цикл начинался вновь: конденсация заряда, зуд, покалывание, мучительное жжение и — за миг до «пробоя» — пугающе прельстительное нечто. Дар или проклятие? Но не было никакой возможности ни осмыслить, ни рассмотреть его: только-только начинало проступать что-то узнаваемое, следовал разряд, и всё поглощалось тьмою.

Казалось, разорвать этот заколдованный круг невозможно, и всё-таки он разомкнулся — накопившийся заряд вдруг ушёл куда-то во вне. (Когда в удерживающие Ольгины руки пальцы Иннокентия Глебовича впились маленькие, заставившие полковника вскрикнуть, молнии.) И нечто приблизилось, и его мерцающие холодным огнём лепестки расправились и обволокли оцепеневшую душу женщины — и повлекли её в запредельную глубину. Медленно — с частыми остановками.

На первой из них Ольга почувствовала себя крохотной, обиженной мамой девочкой — я хочу! ещё! тёплого, густого, дарующего жизнь! хочу! а это большое, вкусное, ласковое мне его почему-то не даёт?! Осознав, что это была одна из первых в её жизни — если, вообще, не первая! — душевных травм, Ольга пожелала задержаться, чтобы узнать, почему её маме тридцать шесть лет назад вдруг вздумалось так неловко лишить младенца груди? Но задержаться не удалось. Огненный посланец увлекал её душу всё глубже и глубже.

Увиденное на следующей остановке, заставило Ольгу мучительно содрогнуться.

В завораживающем свете полной луны возвышался отступивший от края леса огромный дуб. К его нижней ветви был привязан за вытянутые вверх руки — так, что до земли доставали только пальцы ног — трепещущий обнажённый юноша. Две цветочные гирлянды, перекрещиваясь, спускались с его плеч и, соединившись за спиной на уровне пупка, опоясывали живот. На голове юноши пламенел венок из маков. И этот, украшенный цветами, юноша — бог. Во время новолуния выкраденный из клана Аиста, бог всех, распустившихся этой весной, цветов. Выкраденный смертельно рисковавшими — а ради будущего урожая ягод, злаков, грибов, желудей, орехов чрезмерными не покажутся никакие жертвы! — молодыми женщинами клана Ворона. Бога в этом юноше на всеобщем празднике весеннего равноденствия узнала Мудрая Седая Мать — Главная Хранительница духовного наследия Речных Людей. Узнав, сообщила Вождю, и тот, переговорив с Главой клана Аиста — дабы избежать кровавой межродовой свары — разрешил молодым женщинам (разумеется, на их страх и риск) начать Тайную Охоту. И бог был выслежен, заманен в чащу и пойман удачливыми охотницами. И от новолуния до полнолуния совокупляясь с ним, все молодые женщины клана Ворона вместе с драгоценным семенем бога получали по частице Великой Производящей Силы. И настало долгожданное полнолуние — время окончательного слияния с пленённым богом. И Ольгина душа, к её ужасу, оказалась на этот момент в теле её невообразимо далёкой праматери.

Струящий серебристо-зеленоватый свет, лунный диск поднимается всё выше — неотвратимо надвигается миг Священного Соития. Хоровод из полусотни одетых лишь в сплетённые из цветов ожерелья, венки, гирлянды юных женщин, убыстряя вращение, приближается к богу. Ольгина беспомощная, заключённая в чужом теле, душа вдруг начинает воспринимать подавляющие волю упоение, восторг и блаженство её далёкой праматери.

Луна достигает середины неба — сейчас!

Хоровод распадается; совершенно уже обезумившие женщины, отталкивая и топча дуг друга — с зазубренными раковинами, острыми осколками обсидиана и кремния в руках — набрасываются на пленника. Из тела бога вырываются — вырезываются, выгрызаются — куски нежного, сочащегося кровью мяса. Женщины, поедая их, достигают вершин экстаза — отныне и навсегда! До следующей весны! Попавшая в утробы плоть растерзанного бога дарует и её вместившим женщинам, и Матери-Земле необходимую для рождения новых жизней Производящую Силу. Свершилось! Крики и вой закланиваемого юноши сливаются с воем и криками пожирающих его соплеменниц. Радостными. Ликующими. Исполненными неземного блаженства. А между тем, поедаемый живьём несчастный своими последними предсмертными воплями силится донести, что — нет! Что Жизнь — не в нём! Что Производящая Сила изначально присуща всему живому! Но женщины, опьяневшие от горячей крови, его не понимают. И с упоением поедают бога. Соединяясь с ним.

Если бы душу могло стошнить, то из утробы Ольгиной праматери мясо её возможного праотца изблевалось бы до кусочка — увы! Не отвращение, а восторг испытывала прамама! Нестерпимо мучительный для Ольги восторг. По счастью, овладевший ею огненный, медузоподобный цветок погрузился глубже. Но!

Если бы на этом уровне Ольгина душа сохранила прежнюю эмоциональную восприимчивость, то здесь бы она узнала уже совершенно невозможный Ужас: людоедство не как ритуал, не в магических целях, а просто как «способ существования белковых тел». К несчастью — уже немножечко мыслящих. Но как и о чём?! Убежать — напасть. Увернуться — убить. Я — ты. Я — всё. Ты — пища. Ты — если не пища — моё. Моё — «Я». Я тебя хочу, моё «Я». Ты тёплое и приятное. Иди сюда, моё «Я»! Ты почему пищишь?! Ведь сейчас ты не пища — моё «Я»?!

Слов мало, они предельно конкретны — но они уже есть. И могут быть понимаемы всяким вторым «Я». И — парадокс — этим пониманием отделены от первого «Я». И таким образом превращены из «Я» в «Ты». А ты — пища. А если не пища, то — я. Но я — булыжником хрясть по черепу! — не ты. Я тебя ем. Ты пища.

Из этого, почти недоступного пониманию современного человека, бреда Ольгина душа всё-таки смогла уяснить, что где-то близко, возможно, на предыдущем уровне, произошёл трагический разрыв между мыслью и чувством. Мысль, облекшись в слова, обрела способность передаваться другому, Чувство, увы, навсегда осталось немым: «Как сердцу высказать себя? | Другому как понять тебя?»

Но нет. Разлад произошёл значительно глубже. Миновав несколько уровней, огненный посланец поместил Ольгину душу в небольшое, очень волосатое тельце обезьяноподобной самочки. Весело играющей со своим повелителем — чуть ли не вдвое более крупным, по счастью, не злым самцом. Чувства, переполняющие эту праженщину, не требовали слов: для их выражения вполне хватало поглаживаний, пощипываний, похлопываний и ласковых покусываний. Но… По завершении любовных игр косматый повелитель встал и направился к речке, жестом поманив за собой подругу — самочка затрусила за ним, однако, отвлечённая греющейся на солнце ящерицей, свернула в сторону. За что получила крепкий, сопровождённый коротким повелевающим рыком, шлепок. Когда же вскоре она отвлеклась чем-то ещё и услышала тот же рык, то, не дожидаясь увесистого шлепка, немедленно присоединилась к своему повелителю. Не столько из страха — самец не был злым, и даже очень чувствительные тумаки и затрещины по-настоящему не пугали его подругу — сколько из-за привязанности. Ей было хорошо рядом со своим повелителем — но! Выразить страх или покорность труда для этой праженщины не составляло, а вот привязанность… почти невозможно! Ведь её привязанность хоть и была, конечно, неразрывно соединена с половым влечением, но к нему одному не сводилась. В остатке оказывалось многое, очень важное и — к сожалению! — совершенно невыразимое. И слова, зарождающиеся из рычания, рёва, визга, помочь не могли. Слова обозначали, указывали, запрещали, велели, звали — и только. Конечно, ярость, гнев, страх, боль ими очень даже передавались — как, впрочем, и им предшествующими звуками. Однако чувства хоть немного более сложные — та же, например, привязанность — увы.

И, ощущая своё бессилие передать добрые чувства, праженщина следовала за прамужчиной — и в её сердце зарождалась грусть.

На этом уровне погружения Ольгина душа умалилась настолько, что большинство из увиденного уже не могло в неё вместиться — почти все заботы и чаяния волосатой праженщины остались вне поля зрения. Увиделись только её желание выразить — будто бы немотивированную! — привязанность к прамужчине и почти полная невозможность это осуществить.

И ещё — не тогда, а после, по возвращении — в большом, заботливом, косматом самце Ольга узнала прапапу Ивана Адамовича.

Между тем, погружение продолжалось — умалившаяся было Ольгина душа вдруг начала увеличиваться. Не расти, а именно увеличиваться: разбухать, расползаться — теряя плотность, увеличиваться в объёме. Постепенно сливаясь с влекущим её посланцем бездны, Ольга начала осознавать, что этот медузоподобный цветок есть пражизнь — огненная сущность её души. Но — не только её: душ всех людей. Состоящих из холодного, полыхающего на границе между временем и пространством пламени.

Душа растворилась полностью — уже ничего, кроме происходящего от восхитительного ощущения абсолютной соединённости со всем сущим, «чистого» блаженства, для Ольги не было. Она — всё. А всё — она. И, конечно, в этом состоянии не составляло труда перешагнуть из одного мира в другой. И Ольга, не заметив, перешагнула. И восхождение её души началось на пятой планете звезды F8.

Низкий горизонт и немыслимая объёмность — три глаза делают зрение сверхстереоскопическим. Совершенное понимание каждой другой особи — до того совершенное, что нет границы между тобой и другим. Его мысли и чувства — твои, а твои — его. Впрочем, особенных мыслей нет: всё существенное понятно сразу, а что непонятно — то не существенно. Главное — нет усилий. Понимание даётся легко — будто бы даруется «свыше». Но — что особенно восхитительно! — соединённость чувств. Твои боль и голод немедленно воспринимаются множеством твоих сотоварищей и, соответственно, уменьшаются. Твоё удовольствие — от ощущений сытости, комфорта, гармонии и порядка в мире — тоже делаются достоянием всех. И цель, стало быть, у вас одна: обустраивать свою планету. Возделывать съедобные растения, выпасать полезных насекомых, строить укрытия от непогоды, осваивать новые территории — словом, плодиться и умножаться. Однако — не бесконтрольно. Вы разумны и понимаете, что ресурсы вашей планеты не безграничны.

И как вам хорошо — сообща! Всё — сообща! Всеобщее благо — для вас не лозунг! Нет, благо всех — счастье каждого! И не когда-то, где-то, а непосредственно — здесь, сейчас! Ибо, сообщаясь на уровне чувств, вы по своей природе не способны пожелать (а тем более — причинить!) зла соседу: его боль — ваша боль! Опять-таки: не декларативно, а непосредственно — ударив или укусив его, вы тоже почувствуете удар или укус. Поцеловав — поцелуй. Ощущать себя частью целого — райское, можно сказать, блаженство, но…

…восхождение продолжалось: уровень сменялся уровнем, а сознание счастливых обитателей пятой планеты звезды F8 почти не менялось. Да, расширялся горизонт, увеличивался объём знаний, открывались новые возможности для улучшения среды обитания, но… неразрывно соединённые друг с другом трёхглазые существа по-прежнему не прилагали для этого никаких усилий! Знания по-прежнему им даровались «свыше» — их коллективным психоэнергетическим полем. В зените северного полушария пятой планеты звезды F8 по-прежнему сиял видимый даже днём красный сверхгигант M2.

То, что он является неправильной переменной звездой, это коллективный разум пятой планеты понял вскоре после своего зарождения, но, однажды спрогнозировав эволюцию сверхгиганта M2 и придя к выводу, что если вспышка его как новой звезды хоть и маловероятна, однако возможна, то вероятность стать сверхновой совершенно ничтожна. А поскольку увеличение яркости М2 даже в несколько сот тысяч раз жизни на пятой планете звезды F8 в общем-то не угрожало, то, уповая на свой прогноз, коллективный разум этой планеты особенно не беспокоился.

Восхождение продолжалось. Ольгина душа оказалась в теле одного из шестируконогих существ «последних дней бытия».

Когда начались необыкновенно частые и постоянно увеличивающиеся по амплитуде пульсации М2, то обитатели пятой планеты в действительности не встревожились — в видении, бывшем Ольге, их суетливость она истолковала неверно: повинуясь воле коллективного разума, они наблюдали и регистрировали. (Революционные преобразования звезды-соседки очень интересовали ноосферу F8.) Когда же, опрокидывая прогнозы коллективного разума пятой планеты, красный гигант М2 полыхнул как сверхновая, не в сотни тысяч, а в сотни миллиардов раз увеличив яркость, то разочароваться в неверности своих расчётов он (этот всепланетный разум) не успел — шок испытала лишь отделившаяся от сгоревшего в звёздном огне материального субстрата ноосфера F8. И — повторно, через двести тысяч лет после случившегося! — нечаянно перешедшая границу между двумя мирами душа обитательницы третьей планеты звезды G2.

— Оленька! Родная! Не умирай!

Издалека — и не только через пространство, но и сквозь время — знакомый голос. Умоляющий. Исполненный болью и надеждой. Через двести тысяч лет и пятьсот парсеков призывающий вернуться на третью планету звезды G2. Женскую, заблудившуюся во времени и пространстве, душу. Её — Ольгину.

— Не умирай! Вернись!

Знакомый, желанный голос. Неповторимой, ласково властной интонацией всегда притягивающий Ольгину душу. И когда она в теле маленькой волосатой самочки радостно семенила за прапапой Ивана Адамовича. И многие, вероятно, тысячи поколений спустя, когда она, будучи нагой рыжекудрой Евой, млела в объятиях своего Адама — другого, более близкого его праотца.

И пусть между Иваном Адамовичем и ею двести тысяч лет времени и пятьсот парсеков расстояния — голосу своего мужчины женская душа не может не подчиниться: Ольга открывает глаза. И шепчет, узнав:

— Ваня, Ванечка, я вернулась…

В действительности Ольга не прошептала — язык ей ещё не повиновался — промыслила. И Иван Адамович понял. То, что она вернулась. Очень издалека. Наклонился над изголовьем, губами коснулся губ:

— Умница, Оленька. Больше не надо. Не уходи. Я — ты… ты…

Слов катастрофически не хватало. Сердце Ивана Адамовича было настолько переполнено нежностью и тревогой, грустью и радостью, любовью и страхом, что для выражения всех этих, смешавшихся воедино чувств слов в человеческом языке попросту не существовало.

— Ты… Оленька… родная…

…ах, как же Ивану Адамовичу хотелось выразить переполняющий его восторг, но слов для этого не было, а запертые чувства рвались наружу — и вдруг… поверх барьеров! сметая воздвигнутые несовершенным человеческим языком преграды! — хлынула на майора такая волна нежности и любви, что ему показалось: он в раю! Умер? Да нет! Живым взят на небо! А Оленька — ангел-хранитель! Его ангел-хранитель! Но и он… он тоже! Ангел-хранитель Оленьки! И оба они в Эдеме. Ибо на земле невозможно такое полное понимание мыслей и чувств друг друга. Особенно — чувств.

Сконцентрировавшийся в Иване Адамовиче многомиллионовольтный заряд любви, пробив все двести тысяч лет времени и пятьсот парсеков расстояния, помог Ольгиной душе окончательно вернуться на Землю. А может быть — не на Землю? Может быть — в Рай? Во всяком случае, поняв, что они с Иваном Адамовичем мыслями и — главное! — чувствами обмениваются без слов, Ольга на миг подумала, что они на пятой планете звезды F8. Но только — на миг. Ибо, когда её душа пребывала в теле одного из трёхглазых аборигенов этой планеты, то восторг от полной соединённости её мыслей и чувств с мыслями и чувствами всех обитателей этого мира в значительной степени умалялся их одинаковостью. Отсутствием индивидуальных различий — если не более: отсутствием индивидуальностей вообще. А сейчас — нет! Любовь Ивана Адамовича была именно — и только! — его любовью. Особенной. Неповторимой. И Ольгина, излучаемая в ответ, была тоже только её — Ольгиной! — и ничьей другой. Нет, они, конечно, не на пятой планете звезды F8 и не в Раю — они, без сомнения, на Земле. Но, обретя способность без слов понимать грусть и нежность, радость и страх, боль и любовь друг друга, они уже не на прежней Земле. На Новой. Омываемой прозрачными волнами новой любви.

* * *

По возвращении в Ставку, Света вдруг оказалась в одиночестве: вернее, в обществе Ивана Адамовичева вестового Олега — девятнадцатилетнего двухметрового голубоглазого ребёнка. Сам Иван Адамович затворился в госпитальной палатке, ни на шаг не отходя от Ольги, Сергей неизвестно насколько застрял у Иннокентия Глебовича, и у деятельной, а главное, общительной по характеру Светы невольно стали возникать мысли о своей здесь, в Ставке, ненужности. Ни занятия, ни общения — хоть возвращайся к брату. А виноват во всём, конечно, Сергей. Заманил, соблазнил и бросил. Как заманил? Если Света чуть ли не на коленках умоляла взять её в поездку к Колодцу. Почему соблазнил? Если она, предварительно раздевшись догола, забралась в его постель. С какой стати бросил? Если начальник его задержал по делу — не суть. А суть: Свете муторно, одиноко, скучно. Хочется хоть на ком-то сорвать своё раздражение — и не на ком. Попробовала было на Олеге, но он, по Светиному мнению, оказался настолько тупым, что её самые ехидные колкости или не воспринимал вообще, или, принимая за безобидные шуточки, хохотал как мальчишка.

«Нет, такого непрошибаемого болвана не уязвишь ничем!», — окончательно поскучнев, Света вышла из палатки майора и, безотчётно ища уединения, не спеша зашагала по центральному, уводящему в степь, «проспекту» — бетонной, в две полосы, дороге. Предзакатная степь манила тишиной, простором и особенным запахом позднего, уже исполнившего своё предназначение, лета. Однако на выходе из военного городка Свету остановил часовой и велел предъявить пропуск. Какой пропуск? Никакого пропуска у Светы, конечно, не было и пришлось повернуть обратно. Не желая видеть глуповато восторженное, за предыдущую половину часа успевшее смертельно надоесть лицо Олега, женщина не стала вновь заходить в Ивана Адамовичеву палатку, а забралась, воспользовавшись доверенными Сергеем ключами, в кабину «Уазика». Не закрывая дверцу, откинулась на спинку сиденья и занялась въедливым, почти мазохистским, копанием в своей душе. С мучительным наслаждением бичуя свои действительные и вымышленные слабости и недостатки:

«Глаза, как у кошки! Волосы — не волосы, а намокшая под дождём солома! Губы пухлые и потрескавшиеся, зубы неровные, руки костлявые, ноги кривые — фу! Уродина, да и только! Неудивительно, что «перестарок»! Двадцать четыре года — и ни ребёнка, ни мужа! Конечно, на такую-то кто польстится? Какой-нибудь — вроде её первого жадины и садиста — ползучий гад? Да и то — тогда ведь ей и восемнадцати ещё не исполнилось! Свеженькая была, молоденькая — вот и клюнул! И ведь терпела бы, не вздумай он продать её в рабство, и дальше? Пока сам не прогнал бы? А никакой нормальный мужик… а где его взять — «нормального»?»

Задав своей душе основательную — до слёз — взбучку, Света почувствовала себя очищенной и поспешила воспользоваться бальзамом: «Ничего у неё не кривые ноги! Напротив! Гладкие, стройные и хорошей формы! А пухлые губки? — так ведь это мужчинам нравится! Светло-русые, слегка волнистые волосы — мягкие, густые — гладить их так приятно! А глаза — вообще! Чуть навыкате, мерцающие то золотистым, то зеленоватым огнём — то ли рысьи, то ли русалочьи! Да будь она мужчиной, в такие глаза — как в омут! Не раздумывая, с головой! И ведь бросаются… только вот почему-то не очень торопятся тонуть… глупенькие… особенно — Сергей… а ведь прошедшей ночью, как им было хорошо!»

Как Светины мысли ни петляли, а пришлось-таки им вернуться к началу — к действительным, а не надуманным причинам её хандры: прошедшая ночь, всё дело в ней! Ведь давала же себе установку, настраивалась, зарекалась — и будто бы бес попутал! Бессонница, видите ли, замучила?! Сама, как последняя потаскушка, в первую же ночь забралась в постель к понравившемуся мужику! Ну да, «сексуальная революция», женщинам тоже, как и мужчинам, нечего стыдиться своих плотских потребностей… а десять тысяч лет патриархата — что, псу под хвост? Нет уж, мужики какими были, такими и остались: в постель — пожалуйста, но чтобы после «на такой» жениться? Это ведущие из разных там «На алтаре Астарты», «Под каблучком», «Сама себе хозяйка» понапридумывали чёрт те что — тьфу! Ведь давно не девчонка, давно всё знала и понимала — тьфу! Вспоминать противно!

Новый виток самобичевания сулил уже не лёгкую (дразнящую и приятно возбуждающую) боль, а очень даже нешуточные страдания. Конечно, думай Света, что они ей помогут исправить глупость, совершённую прошлой ночью, тогда бы — да. Тогда бы она их перетерпела. А страдания ради страданий — нет, это не для неё! Если Сергей суженый — то он никуда не денется! А Сергей — суженый! Богом, природой, дьяволом — неважно кем, но суженый! Ведь не зря же, когда они преследовали бандитов, она в нём увидела сказочного принца! Пришедшего, чтобы взять её в свой волшебный замок! Конечно: замок, принц — это из девчоночьих грёз, но… не настолько она очерствела сердцем, чтобы не верить в мечту! Сергей суженый — и всё тут! Подумаешь — соблазнила! Что она, У Бога телёнка съела, чтобы не сметь переспать со своим мужчиной? Со своим суженым!

Так, логикой сердца одолев логику ума, Света смогла утешиться. И заодно решить, не сказать, чтобы очень важную, но совершенно неотложную и достаточно каверзную задачу: покочевряжиться в эту ночь с Сергеем, сославшись на нездоровье, или, плюнув на общераспространённые предрассудки, ничего не выдумывать? Вздор! Сергей её суженый — и будь что будет! А будет в конечном счёте — немножечко потерзав себя, Света смогла увидеть грядущее в более радужной перспективе — всё хорошо и правильно.

* * *

Сорок Седьмой — Базе.

Вопреки всем прогнозам как «Эта», так и «Кси» цивилизаций ноосфере F8 всё-таки удалось вступить в контакт с одним из носителей разума на третьей планете звезды G2. Взаимодействие столь разнородных сознаний привело к нарушению пространственно-временного континуума на пяти уровнях системы.

(В действительности — нет. В действительности Сорок Седьмой неверно интерпретировал редкий психопространственный эффект — когда взаимодействие разнородных ментальностей посторонним наблюдателем воспринимается как разрыв континуума, являясь на самом деле всего лишь псевдопространственным образованием. Действительный разрыв (и не на пяти, а на шести уровнях континуума произошёл или произойдёт — начиная с шестого уровня системы понятия «прежде» и «теперь» лишены обычного смысла) в результате неверных действий самого Сорок Седьмого: недопустимо большого использования им не психической, а «материальной» (физической) энергии.)

Для предотвращения негативных последствий столь масштабных преобразований мне пришлось израсходовать две трети всего своего энергетического резерва. (Отчёт о перерасходе энергии будет направлен Координатору Малой Ячейки в установленной форме не позднее предусмотренного срока.) В связи с тем, что ноосфера F8, поглотив чужеродный психический импульс, начала стремительно деградировать, для предотвращения её полной дезинтеграции пришлось применить одиннадцатый уровень вмешательства. В настоящее время активность ноосферы F8 составляет 0,000000000194 её первоначального уровня — что соответствует психоэнергетической норме объектов находящихся в континууме бесконечно неопределённых измерений.

Получив от Сорок Седьмого сообщение об использовании им двух третей своего энергетического резерва, База встревожилась: по её расчётам для перемещения ноосферы F8 в континуум бесконечно неопределённых измерений требовалось никак не более одной тысячной этого самого резерва. И куда тогда девались остальные девятьсот девяносто девять тысячных? А ведь эта энергия сопоставима с той, которую небольшая звезда — та же G2 — вырабатывает за тысячу стандартных единиц времени!

Проверив уровень психической активности ноосферы F8, - а в действительности он снизился не на десять, как ошибочно информировал Сорок Седьмой, а всего лишь на пять порядков — База встревожилась ещё больше.

Глава 11. Расстрел подсолнуха. Рабыня страсти. Импровизация параноика. Света попадает в заложницы. На линии огня. Мужики, он не опасен. Медовый месяц у моря

Маркиз остался доволен «Маузером»: такого точного и дальнобойного ручного оружия — а Юрию Меньшикову доводилось пользоваться пистолетами и револьверами самых разных систем — у него, пожалуй, не было никогда. Да, тяжеловат, неуклюж, но с трёхсот шагов продырявив из него пятью пулями четыре склонённые головки подсолнечника, Маркиз с почтением вернул этот музейный экспонат в кобуру: умели же раньше! Сработано более чем на совесть! Мурзик недаром не торопился обменивать его на престижный и дорогой — «культовый» в Диком Поле — «Кольт».

Немножечко беспокоил третий выстрел: пуля даже не задела набитую созревшими семечками корзинку подсолнуха — если бы первый, Меньшиков бы не волновался: первый — из незнакомого оружия — пристрелочный. Желая убедиться, что третий выстрел — досадная случайность, Маркиз вновь вынул «Маузер» и прицелился не в корзинку стоящего несколько особняком подсолнуха, а в её удерживающий стебель и, задержав дыхание, плавно спустил курок. Грохнуло — срезанная пулей головка шмякнулась, брызнув семечками, о сухую землю.

«Это тебе за Юльку! — то ли прошептал, то ли проскрежетал зубами охваченный злым азартом Маркиз. И добавил, прицеливаясь ещё: — За всех, падла, отравленных твоим маком, Юлек, Ларисок, Петек!»

От пули, направленной точно в ребро корзинки, подсолнух словно взорвался — пыхнув в небесную голубизну маленьким золотисто-чёрным облаком.

Юрий Меньшиков не знал, что, вложив в этот выстрел всю боль, всю обиду, всю злость и всю ненависть, он свою месть, в сущности, совершил. Символом — да, символом отравителя миллионов не повзрослевших и никогда уже не по взрослеющих по его вине мальчиков и девочек Иннокентий Глебович оставался по-прежнему. Но — символом для ума. Сердце Маркиза — после казни безвинного подсолнуха — освободилось от жёлчи. Однако, повторимся, он этого пока не знал и, удовлетворённый двумя отменно меткими последними выстрелами, будто бы уже видел на мушке «Маузера» ненавистную полковничью голову.

В Ставке, загнав ушаковский «джип» под натянутый над ремонтной площадкой тент, Меньшиков перекинулся парой слов с Упырём и, переодевшись в вельветовые джинсы и футболку, отправился в библиотеку: к добродушной лентяйке Валечке — распоряжающейся пятьюстами подобранных абсолютно случайно томиков, кипой старых газет и журналов, японским телевизором, будильником «Слава» и трёхлитровым электрическим самоваром. (По странной прихоти Иннокентий Глебович настолько поощрял охоту своих подчинённых к чтению, что на посещение библиотеки в служебное время смотрел сквозь пальцы — разумеется, теми, кто не занят в нарядах.)

В холщовой сумке под ветхими страницами какого-то развлекательного вздора, двумя номерами «Звездочёта» за две тысячи десятый год, в свёртке грязного белья — будто бы, собираясь на речку, захватил простирнуть — помещались «Маузер» и запасная обойма. Конечно, рискованно: на территории военного городка оружие разрешалось носить только патрулям, но Маркиз не мог знать, где и когда он совершит возмездие — так что, ничего не поделаешь, приходилось идти на риск. В сравнении с безумным риском всего затеянного — ничтожный.

Валечка, как обычно, валялась на раскладушке за разгораживающей просторную палатку на две неравные части самодельной, из накинутого на бельевую верёвку брезента, ширмой. Посетителей в библиотеке не было, и Меньшиков, немного побалагурив с хозяйкой, занял единственный удобный столик: у затянутого прозрачной плёнкой оконца — с видом на «резиденцию» Иннокентия Глебовича. Взял номер редкого, издававшегося только в две тысячи девятом году журнала «Трансвестит» и приступил к наблюдению.

Около десяти в штабную палатку полковника проследовало четверо очень влиятельных «степняков» в сопровождении небольшой, оставшейся снаружи охраны. Совещание явно неофициальное, иначе гордые «степняки» не «проследовали» бы, а с помпой «прошествовали». Без двух минут десять (Юрий почему-то посмотрел на часы) явился приехавший из Ростова Голышев — тот ещё фрукт. Маркизу его прибытие, кроме того, что не нравилось, — Дикое Поле явно налаживает отношения с Югороссией! — внушало какую-то безотчётную тревогу: этот плешаковский «супермен», вмешиваясь некстати, сорвал уже не один превосходный замысел.

(Голышевские «подвиги» ни им самим, ни его начальством, разумеется, не рекламировались — однако молва! Которая по каким-то (ведомым только ей!) законам избирает «счастливчиков», приписывая им, во-первых, многое из сделанного другими, а во-вторых — кое-что из не сделанного никогда никем.)

«Принесла нелёгкая! Не сидится в своём Ростове! Чтобы черти взяли тебя у Колодца! — с раздражением комментировал Маркиз приезд плешаковского эмиссара. — И так-то… — чем больше Юрий Меньшиков думал о Голышеве, тем меньше ему нравилась складывающаяся ситуация: — Ловок, удачлив, хитёр, отважен!» — иметь такого в противниках, Маркизу, ох, до чего же не хотелось! А в случае убийства Горчакова, не без основания предположил Меньшиков, Сергей обязательно примет участие в расследовании. И вряд ли его собьёт с толку мурзиковский «Маузер» — слишком «горячий» след, для сыщиков-недоумков. Особенно — если Мурзика не убьют на месте.

(Вообще, в планы Маркиза входило слишком большое — совершенно недопустимое даже для посредственного профессионала — количество этих «если»! Во-первых: если Мурзика убьют — и далее: если он никому не рассказал о состоявшемся вчера обмене, если поднявшаяся суматоха отвлечёт следствие, если недоверие Горчакова к Виктору Сергеевичу сочтут достаточной уликой, если «степняки» перессорятся между собой… «если»! «если»! «если»! Конечно, в оправдание Юрия Меньшикова можно сказать, что затеянное им предприятие (по своей изначальной обречённости!) предполагало наличие всего одного — но какого! — «если»: ЕСЛИ ПРОИЗОЙДЁТ ЧУДО, ТО, ЗАСТРЕЛИВ ПОЛКОВНИКА, ОН БУДЕТ ИМЕТЬ НЕКОТОРЫЕ ШАНСЫ НА СПАСЕНИЕ. А поскольку чудеса непрогнозируемы по своей сути, то, оценивая расчёты Маркиза, необходимо сделать соответствующую поправку: все они были совершенно напрасны. Ибо, прикидывая и так, и этак, предполагая и то, и сё, в глубине души Меньшиков знал: ни жалкий обмен оружием, ни неуклюжие попытки «натравить» следствие на Седого ему не помогут. Вообще: кроме чуда, ему не поможет ничто. А появление в Диком Поле Голышева — интуиция подсказывала Маркизу — уменьшало и без того ничтожную его вероятность.)

Этот, изменивший Светину жизнь, день на исходе лета начинался вполне обычно — без каких бы то ни было (даже самых смутных) предчувствий, не говоря уже о предзнаменованиях. Проснувшись в восемь утра — она легла хоть и рано, около десяти, но легла не одна, с Сергеем — Света почти как аристократка (почти — ибо всё-таки не в постели) выпила чашечку приготовленного Олегом кофе и, настроившись на долгое, шести семичасовое, безделье, примостилась в тени палатки с каким-то «женским» любовно-уголовно-сентиментальным опусом. Однако, рассеянно прочитав несколько страниц, закрыла книгу; пикантная смесь патоки с клюквенным соком сейчас не усваивалась: героиня казалась истеричной богатой стервочкой, герой — великовозрастным тинэйджером в третьем поколении. И, право, когда своё, задевающее за живое, переполняло и ум, и сердце, у Светы не получалось сопереживать вымышленным полудуркам. Сергей — все её мысли были заняты только им!

Вчера, когда, утомлённые любовными ласками, они почти уже засыпали, Сергей предложил Свете прокатиться в Ростов. Поманив, если позволят обстоятельства, отдыхом у моря — на уединённом хуторе, близ Таганрога. Но и только: о чём-то большем — ни слова. Вчера, в объятьях любовника, Света с радостью приняла это приглашение, однако сегодня…

«Чуть поманил — и она готова! Бежать за ним, как верная собачонка! Куда и насколько — не имеет значения, лишь бы за ним! А независимость, гордость — наконец, женское достоинство? Что, неужели, несмотря не на надуманный феминизм (чёрт с ним, с феминизмом!), а на природное свободолюбие, она таки — рабыня? Ищущая хозяина? Нет! Этого не может быть! Не может? А почему же тогда до самой крайности терпела побои и издевательства своего бывшего — по имени вспоминать противно! — «законного» мучителя? Страдая, каждый день собираясь бросить — терпела всё-таки? И не затей он гнусный товарообмен — терпела бы ведь и дальше! Терпела бы? Сколько?»

Риторические, задним числом вопросы, возникшие у Светы только из-за непреодолимого влечения к Сергею. Из-за почти мгновенно вспыхнувшей — в течение, наверно, нескольких минут, в кузове мчащегося по степи «Уазика» — с каждым часом разгорающейся всё жарче страсти. «Страсти… — Света утешилась, ухватившись за удачно подвернувшуюся мысль: — Рабыня страсти! Своей страсти! Главное — своей! Не мужчины — а страсти! Всё равно, конечно, рабыня, но… если своих чувств, то… как бы и не совсем рабыня? Или… или это — самообман? Бальзам для её уязвлённой гордости?»

Бунт ущемлённого свободолюбия разрастался, порождая протест в душе: «Не отказаться ли? Эдак вежливо поблагодарив, сказать, что вчера — конечно… какая женщина, будучи в объятьях мужчины, способна ему перечить хоть в чём-то? Увы, объятья остывают, а жизнь… у него, Сергея, свои дела и заботы, у неё — свои. К примеру, через несколько дней начинается новый учебный год, а она, как-никак — учительница… любящая свою работу… и школу… в которой когда-то училась сама. И хоть, конечно, можно недели на две взять отпуск за свой счёт — по нынешним временам классы чуть ли не до середины октября более чем на половину пустуют — ей бы этого не хотелось. Ведь она только летом озорная легкомысленная девчонка, а так-то — ого! — очень даже серьёзная и строгая преподавательница… пример, можно сказать, ответственного и дисциплинированного отношения к делу — уф! — Света едва не рассмеялась от этой, произнесённой в уме, тирады: — Интересно, насколько бы у Сергея вытянулось лицо, доведись ему скушать этот, упакованный в серебряную обёртку, вздор?»

Время близилось к полудню, а ничего определённого в Светиной голове не складывалось: борение страсти и свободолюбия шло с переменным успехом — победа не давалась ни той, ни другой стороне. То Свете казалось, что она гордо откажется от предложенной Сергеем — такой желанной! — поездки, то — напротив! — всё бросив, последует за ним хоть на край света. Не требуя с его стороны никаких — даже не высказанных! — обещаний. Лишь бы быть подле него. Рабыней? Да! Если без этого нельзя — то и рабыней! Но ведь она же теперь не давняя, ослепшая от любви, девчонка, а взрослая свободная женщина? Личность — чёрт побери!

Неизвестно, сколько бы продолжались эти, во многом надуманные, но всё равно достаточно болезненные терзания — скорее всего, до возвращения Сергея — если бы Олег не позвал Свету обедать.

* * *

«А что, если отсюда? От оконца библиотеки до входа в штабную палатку полковника метров сто пятьдесят — расстояние подходящее. Сразу за библиотекой — ровные ряды палаток военного городка: те несколько секунд, которые понадобятся, чтобы понять, откуда был произведён выстрел, дают возможность затеряться среди них. А там — растерянность, суматоха, безвластие — появляются кое-какие шансы на спасение! Валечка?.. Ничего не поделаешь — придётся ликвидировать…»

Приняв решение, Маркиз достал «Маузер», прошёл за ширму и прицелился в лежащую на раскладушке женщину:

— Если хочешь жить, делай, что я скажу.

— Юрочка — миленький — всё! Только не убивай! Бери, что хочешь. Хоть деньги, хоть героин. А хочешь — разденусь. Я только с лица — не очень, а тело у меня знаешь какое? И грудь, и живот, и всё! Как у девчонки!

— Тише, ты! Молчи и слушай. Встань, только медленно… так… подойди к аптечке… там у тебя морфий — я знаю… достань пузырёк… покажи… правильно… накапай в стакан… больше, больше — тройную дозу… ну-ка?.. добавь ещё — баба ты крупная… от этого не умрёшь — не бойся… выпей… кому сказал! Не отворачивайся! До дна! Да не кашляй — запей! Так… теперь ложись… да не раздевайся — нужна ты мне! Завтра скажешь, что ничего не видела. Что голова разболелась — или ещё чего. Придумаешь. Вот поэтому и приняла с утра морфий. А обо мне — ни слова! Из-под земли достану!

Засыпая, Валентина пробормотала: — Юрочка, я — что хочешь… Ой, какой ты сердитый… Не надо, миленький, я… я…

Дождавшись, когда женщиной окончательно овладеет глубокий наркотический сон, Меньшиков вернулся к столику у оконца, положив «Маузер» в сумку так, чтобы его можно было достать одним движением — решено: стрелять в Горчакова он будет отсюда! Затем, убегая, пулю в Валечку — просыпаться ей совершенно незачем. А там… как карты лягут! Вдруг да к десятке — туз?

Время тянулось медленно — чего прежде никогда не случалось. Маркиз, как профессионал, в своих прежних засадах вообще не замечал течения времени — часы, минуты, секунды являлись для него только метками, по которым следовало ориентироваться: сейчас, например, цель выезжает из дома, сейчас она в банке, сейчас в казино, сейчас возвращается. Сегодня всё было по-другому: минуты для Меньшикова ползли, словно для мальчика, ожидающего возлюбленную на первом в жизни свидании.

«Ну, когда же, когда?! Покажется аккуратно подстриженная полковничья голова? Из-за услужливым раздвинутого вестовым полога штабной палатки?»

(Маркиз не мог знать, что, сделавшись мстителем, он перестал быть профессионалом. И — более: его подсознание хочет не столько смерти полковника Горчакова, сколько собственной гибели. Ибо, расстреляв в Рыбинске главаря местных торговцев наркотиками, он дошёл до конца предназначенного ему пути — дальнейшее движение было уже так, по инерции. Но и это ещё не всё: сегодняшним утром казнив подсолнух, Юрий Меньшиков в его образе символически казнил вовсе не полковника Горчакова — себя. Разумеется — в подсознании: на глубине совершенно недоступной для аналитического взгляда.)

Минуты ползли невозможно медленно, совещание у Иннокентия Глебовича затягивалось до бесконечности — Маркиз начал нервничать: ещё полчаса — и он не снайпер! Ревнивый муж из какой-нибудь старинной мелодрамы — засевший с прадедовским пистолем на пути возвращения соблазнившего его жену мерзавца! Ревнивый, трусливый муж — храбрый встретил бы обидчика со шпагой в руке! — который почти наверняка промахнётся и убежит, как заяц.

Часовая стрелка на тикающем на тумбочке допотопном будильнике приближалась к двум часам пополудни.

* * *

Совещание у Горчакова, к удовольствию Сергея, заканчивалось значительно раньше предполагавшегося им срока.

«Хоть в этом-то Батька молодец, не любит толочь воду в ступе, — вспоминая убийственно длинные и абсолютно никому не нужные словопрения в кабинетах подавляющего большинства вполне ничтожных руководителей, радовался лейтенант: — Зайти в госпиталь, узнать там, как Ольга, проститься с Иваном Адамовичем — и в путь! Домой! К чертям по налимьи скользкого интригана-полковника! Вот-вот — к чертям! Пусть они (черти) разбираются и с Батькой, и с Плешаковым, и с Сивоконем, и всеми прочими «зубрами»! А он доложит Губернатору — и баста! К морю. На две недели, Под Таганрог. Со Светой. Вчера она согласилась… И сегодня, надо надеяться, не передумает… Хотя…»

Неопределённость их отношений раздражала Сергея. Тем более — что виноват в этой неопределённости был только он. Света замуж пошла бы не раздумывая ни полсекунды! А он… как же, «честная» девушка, прежде чем уступить, должна как следует покочевряжиться, «подинамить» — укоренившийся мужской предрассудок! Вот и получается, что замуж в первую очередь выходят холодные расчетливые «щучки»! И ведь — хоть плачь, хоть смейся! — все это знают и, тем не менее, восемьдесят процентов мужчин оказываются уловленными ловкими, беспринципными хищницами. Ладно бы — в первый раз! Так ведь нет — и во второй, и в третий! Подсознательно, стало быть, что?.. мужики настроены на бесконечные самообманы?.. взять хотя бы его самого — ведь однажды уже попадался — и?.. ничему, выходит, не научился?.. Света… такая искренняя, нерасчётливая — такая не хищница! — влюбившись в него, не стала противиться чувственному влечению, а он? Опасается, осторожничает… притом, что сам в неё влюблён, как мальчишка! Но… какой-то дурацкий заколдованный круг! Если женщина нарушает правила жульнической игры, значит она — «нечестная»! А если «честно» играет по жульническим правилам, то… образец добродетели?

— Сергей Геннадьевич, был рад нашему знакомству. Надеюсь скоро видеть вас вновь. Теперь, выслушав некоторых из наших руководителей, вы, полагаю, убедились, что Нижне-Волго-Донская область вполне достойна вступить в вашу Конфедерацию?

Бесстрастный голос Иннокентия Глебовича вернул Сергея в штабную палатку: «Как же — «мыслитель»! — нашёл время, чтобы, забыв, где и зачем находишься, полностью занять ум решением своих личных вопросов? Хорошо, хоть полковник, кажется, не заметил?»

— Да, Иннокентий Глебович, все ваши соображения постараюсь передать как можно точнее. Ну, а буду ли вновь у вас и когда, если буду, это, вы понимаете, решать не мне. Со своей стороны, тоже очень рад знакомству с вами.

Выстрел грохнул, когда Сергей, прощаясь, пожимал горчаковскую руку — над макушкой седеющей головы Иннокентия Глебовича будто бы пронёсся крохотный смерч, серебристым дымком заклубились вырванные пулей волосы. Подхватив потерявшего сознание полковника, Голышев осторожно опустил на землю тяжёлое, враз обмякшее, тело: «Вскользь, по касательной. Контузия — ничего опасного», — мгновенно отметили видевшие предостаточно всяких ранений глаза Сергея.

* * *

Уже спуская курок, Маркиз понял, что пуля не попадёт в цель. И виноваты в этом будут не «Маузер» и не его рука, нет — нечто нездешнее, почти неуследимое, однако определяющее конечный результат всех человеческих действий. Поэтому, выстрелив, Меньшиков немножечко удивился раненью полковника, но удивился почти автоматически — словно какой-нибудь сторонний свидетель. Откуда-то очень издалека наблюдающий не только за покушением на полковника Горчакова, но и за ним самим, Юрием Дмитриевичем Меньшиковым — бывшим лучшим стрелком десантного батальона, бывшим снайпером группы «Альфа», бывшим киллером-одиночкой, бывшим… всё уже — бывшим! Не попав — царапина не в счёт — в голову Иннокентия Глебовича, Маркиз почувствовал: время его пребывания на этой земле заканчивается — остались недолгие минуты. А Там? В общем-то — неизвестно… Однако, учитывая специфическую профессию Меньшикова, надо полагать, что пути ему Там предстоят крутые. И ступить на них доведётся уже очень скоро — через каких-нибудь пятнадцать, двадцать минут.

Проходя мимо спящей Валечки, Маркиз не выстрелил, ибо понял: её показания его земную судьбу не облегчат и не утяжелят, а Там, где начинается новая жизнь, каждое, совершённое здесь, убийство ляжет на плечи страшно тяжёлой ношей.

Конечно, Меньшикову, почувствовавшему знобящий ветерок из иного мира, логичнее всего было бы сдаться, но человеческие поступки логикой определяются и вообще-то редко, а уж когда ясно просматривается черта… навык, инстинкт, привычка — всё что угодно, только не логика!

Минут через десять после покушения, когда Меньшикову удалось незамеченным вернуться в свою палатку, заслышался шум погони:

«Глупость какая-то, спецслужбы действуют тихо, не привлекая внимания, а тут… не хватало только кому-нибудь завопить «держи вора», чтобы получился почти водевильный переполох на сельской ярмарке, — подумал Маркиз, но сразу же спохватился: — Это — за ним. Травят его, как зверя. Зная — почему, от кого, неважно! — но зная, что стрелял в полковника Горчакова он, Юрий Меньшиков. И не будет, конечно, никакого суда — ворвутся и истребят на месте…

… и пусть, — говорил смертельно уставший, почти уже выключившийся из этой жизни ум, — чем скорее — тем лучше…»

Но куда более древний инстинкт всё-таки заставил Маркиза покинуть свою, грозящую превратиться в западню, палатку. Однако никакого плана спасения у Меньшикова не было, и, выбравшись наружу, он полностью положился на волю ног: куда понесут — туда и ладно.

Минут через пять, попетляв между полотняных конусов и шатров военного городка, ноги принесли его на небольшую площадь — перед жилищем Ивана Адамовича. Маркиз почувствовал: здесь. Его земной, красный от крови им убиенных путь завершится здесь. Через две, три минуты — он обнаружен, загнан и вот-вот будет растерзан толпой. Не расстрелян, а как это и положено испокон веку герою вершащегося на площадях стихийного правосудия, растерзан в клочья.

Ум, за ненадобностью, окончательно распался, и то немногое, что в этой жизни ещё успел совершить Маркиз, совершил уже не человек и даже не зверь, а некий, способный реагировать и немного двигаться, биологический субстрат.

Когда появились первые преследователи, он (этот субстрат) достал из сумки почему-то не брошенный Юрием Меньшиковым «Маузер», выстрелил, не целясь, в сторону приближающихся и, заметив неподалёку молодую человеческую самку, загородился ею, левой рукой захватив за шею, а в правой держа наведённый на ищущих его смерти «Маузер». На языке преследующих это называлось «взять заложницу», но угрожающее допотопным оружием биологическое нечто их языка не знало, а действовало, повинуясь даже не инстинктам, а сохранившимся из прежней жизни телесным навыкам.

* * *

Контузия оказалась лёгкой, сознание вернулось к Иннокентию Глебовичу через минуту, другую — пришедший в себя полковник первым делом поблагодарил Сергея, зажимающего носовым платком кровоточащую ссадину на темени, и обратился к начальнику охраны:

— Мы чего-то недоработали. Маркиз должен был завтра. Но всё равно — надо брать. Главное, конечно — Седой. Действуй по плану «Перехват». Теперь не отвертится.

Сергея мало интересовали интриги местной политики, и, сдав Горчакова на руки подоспевшему из госпиталя врачу, он собрался вернуться в палатку Ивана Адамовича, но, сделав несколько шагов, остановился, настигнутый любопытным соображением:

«Маркиз! Снайпер высочайшего класса! И чтобы настолько бездарно организовать покушение? Промах — ладно: самый лучший стрелок когда-нибудь да промахивается, но всё остальное?!»

Осмотрев библиотеку — а выстрел был произведён явно оттуда — Сергей, кроме спящей Валечки, раскрытого журнала, маленькой дырки в затягивающей оконце плёнке да запаха пороха, ничего подозрительного не обнаружил — импровизация параноика, а никак не подготовленная «акция»! Это Сергея встревожило: снайпер, повредившийся в уме? Да прежде, чем его поймают или убьют, он же перестреляет тьму народа! И лейтенант, в поимке Меньшикова прежде не собиравшийся принимать участие — пусть об этом болит голова у прошляпившей покушение местной службы безопасности — решил если не присоединиться к ловцам, то поделиться своими соображениями относительно вменяемости Маркиза: охотиться на сумасшедшего снайпера — кошмарчик, как по заказу! Сюжет, можно сказать, для триллера!

Однако, выйдя из библиотечной палатки, Голышев услышал топот многих бегущих ног и громкие голоса преследователей:

«Этого только не хватало! Да что они, черти, делают?! Не задерживают, а травят! Да даже если он ошибается и Маркиз не сошёл с ума — то затравленный-то? Загнанный зверь — и то? А вооружённый снайпер?»

Наверно, с минуту Сергей постоял на месте, пытаясь сообразить, стоит ему или не стоит вмешиваться? Не он, в конце концов, затеял эту идиотскую охоту — и из-за чужой вопиющей глупости лезть под пули затравленного стрелка?

Пока Голышев колебался, думая то так, то эдак, шум погони сместился в сторону жилища Ивана Андреевича — страшное подозрение заставило лейтенанта, мигом забывшего всяческие расчёты, броситься на защиту близких ему людей.

На площади перед палаткой майора Сергей очутился в самый драматический момент: удерживающий Свету Маркиз целился из-за неё, как из-за щита, в попрятавшихся за грузовиком и двумя «джипами» преследователей. Всё решали мгновения — причём, шестое чувство подсказывало лейтенанту, главную опасность для Светы представлял не Маркиз, а затравившие его спецназовцы. Сейчас, через одну, две секунды, у кого-нибудь из преследователей обязательно сдадут нервы, и автоматная очередь превратит его возлюбленную — юную! солнечную! живую! — в остывающий в луже крови труп!

— Не стрелять! — властно скомандовал Сергей, выходя на середину площади, так, чтобы оказаться между Меньшиковым и бойцами спецназа. — Маркиз, если ты отпустишь Светлану, то, от имени ростовского Губернатора, гарантирую жизнь. В заложники можешь взять меня — видишь, я без оружия.

Сергей стоял вполоборота, одновременно держа в поле зрения и Меньшикова со Светой, и укрывшихся за автомобилем преследователей. После его слов по виду ничего не изменилось: по-прежнему напряжённые позы автоматчиков, перекошенное ужасом лицо Светланы и абсолютно пустые глаза Маркиза.

«Безумен, совсем безумен! — лихорадочно пронеслось в Голышевской голове, — Господи, что же делать?! Как разговаривать с сумасшедшим? А эти? — мысли Сергея метнулись к спецназовцам, — тоже ведь по-своему безумны!»

Над площадью висела гнетущая тишина — кто первый? Маркиз — или его преследователи?

В эти мучительные мгновения от полного отчаяния Сергея удерживало только одно, подаренное, вероятно, вечностью, соображение: «Он находится как раз на линии огня, и кто бы первым ни открыл пальбу, пули попадут сначала в него — смерти возлюбленной он не увидит».

И, как ни странно, но это, противоречащее всему земному, соображение вселило мало-помалу уверенность в благополучный исход. Сергей вдруг понял, что Меньшиков ни в кого не выстрелит: ни в Свету, ни в спецназовцев, ни в него. И, произнеся совершенно буднично, — мужики, спокойно, он не опасен, — Голышев медленно подошёл к Маркизу, взял «Маузер» из его безвольно разжавшейся кисти и, лёгким движением отстранив безумца от Светы, обнял свою, бурно разрыдавшуюся, возлюбленную. Всё, слава Богу, закончилось наилучшим образом.

* * *

В Ростов, разумеется, в этот день не выехали: после случившегося потрясения Света пришла в себя только к ночи — но и кроме: хоть ранение Иннокентия Глебовича было пустячным, вежливость всё равно требовала задержаться. А на следующий день выздоровела Ольга. Вернее, выздоровела она накануне, как раз тогда, когда Сергей, ведомый отчаянием и любовью, вышел на площадь, став между спецназовцами и Светой. Однако, обретя после ментального соприкосновения с ноосферой F8 способность понимать мысли и чувства других людей, Ольга решила на ближайшую ночь задержаться в госпитале — после разыгравшейся драмы Свете с Сергеем уединение этой ночью было совершенно необходимо. Иван Адамович, прочитав Ольгины мысли — а какая-то небольшая часть её удивительных способностей передалась майору — согласился со своей суженой.

На утро Сергея и особенно Свету, уже вполне пришедшую в себя, поразила какая-то нездешняя одухотворённость лиц Ольги и Ивана Адамовича — будто бы не лица, а просветлённые лики! Казалось, что они знают нечто особенное — высшее! — неведомое всем остальным. И ещё: друг с другом соединены настолько, что никакие земные обряды им не нужны — о венчании ни полслова. Света, разумеется, не стала мириться с такой вопиющей индифферентностью относительно дорогих её сердцу условностей и потребовала, чтобы всё было «как у людей»: поп, кольца, фата, свидетели.

В Ростов выехали на следующий день после свадьбы: Света на переднем сидении, рядом с Сергеем, на заднем — новобрачные, приглашённые Голышевым провести медовый месяц у моря. «Уазик», с которым его пассажиры почти породнились за время недолгих странствий по одинаково щедро родящим и пшеницу, и мак степям, стремительно катил к переправе на Усть-Донецк: чтобы познакомиться со Светиными родителями путешественникам требовалось сделать изрядный крюк.

Неслышно работал двигатель, убаюкивающе покачивали рессоры, уютно поскрипывал старенький кузов — Света, откинувшись на спинку сиденья и полуприкрыв глаза, грезила о будущей, совместной с Сергеем жизни. Неважно, что формального предложения он ей ещё не сделал — теперь, спасённая им от верной смерти, Света знала: всё устроится наилучшим образом.

Часть II

ЗАТЕРЯННЫЕ ВО ВРЕМЕНИ

Глава 1. Осётр в бельевом корыте. Света ревнует. А кое-кого и плёточкой. Сорок Седьмой переходит на Х-мерный уровень

На встречу Нового 20хх года Света ждала дорогих гостей: Олю и Ивана Адамовича. А также — ребёнка. Нет, ребёнка, конечно, она ждала значительно позже — в конце мая, начале июня, — но в этом ведь, через двенадцать часов грядущем, 20хх году. И, стало быть…

— Светлана Владимировна, — от приятно волнующих размышлений о будущем мальчике (или — девочке?) Свету отвлёк напевный голос домработницы Ниночки, — я всё-таки думаю, этого осетра надо приготовить целиком — на пару. А бульон для заливного сварить отдельно. Из окуней — Василий всю ночь рыбалил, сегодня с утра принёс — белужьей головы и можно ещё сулу добавить. Чтобы — покрепче. Чтобы желатину почти не класть.

— Этого? — отвлечённая от своих мыслей Света не сразу смогла переключиться на хозяйственные заботы: — Да в нём же больше десяти килограмм! И как ты его, Ниночка, собираешься варить? Да ещё — на пару?

(Нина Юрьевна была на девять лет старше Светы, но обращалась к ней, как к хозяйке, всегда по имени-отчеству. Света, напротив, сразу же переняв от Сергея ласкательно-уменьшительное «Ниночка», Ниной Юрьевной называла домработницу только, когда всерьёз на неё сердилась. А поскольку за четыре месяца их знакомства такое случилось всего два раза, то нельзя быть уверенным, что Ниночкино отчество она помнила твёрдо — во всяком случае, до такой степени, чтобы, не задумываясь, произнести его. Вообще-то… при желании… ревнуя к прошлому Сергея… а возможно — не только к прошлому… но и у Сергея, и у обеих женщин, слава Богу, ума хватило… у мужа и домработницы — не давать ни малейшего повода думать, будто в прошлом их связывало нечто большее, чем отношения хозяина и прислуги… у Светы — снисходя к мужским слабостям — это самое прошлое не ворошить…)

— В корыте, Светлана Владимировна. Я уже примеряла — влазит. На дно положить решётки, сверху накрыть доской — ещё как сварится. А подавать на этом, — Нина Юрьевна указала на висящий на стене в обрамлении ассегаев (дротиков) почти двухметровый овальный «зулусский» щит — разумеется, сувенирный: предприимчивыми южноафриканцами поставленная на поток экзотика.

— На этом? — прыснула Света, — да за такую инициативу Серёженька нам обеим ох и пропишет «ижицу»! И правильно сделает! Плешаковский подарок — под осетра! Ох, уморила, Нинка — ха-ха-ха!

— И ничего Сергей Геннадьевич сердиться не будет. — Даже не улыбнувшись, на полном серьёзе отозвалась Нина Юрьевна. — На прошлом Старом Новом Годе он сам придумал. Только тогда не под заливного осетра, а для паровой севрюги. Я её тоже тогда — в корыте — и всё гадала, на чём подать. В корыте-то некрасиво, думала даже на доску выложить — ну, на эту, которая вместо крышки, — но всё равно не фонтан. Маюсь, значит, надоедаю Сергею Геннадьевичу, а он сначала отшучивался, а потом глянул на эту дуру, — Ниночка указала на покрытый диковинным чёрно-белым узором овальный щит, — снял её со стены, отвинтил поперечину, а она только так, для блезиру, на двух шурупчиках, и говорит мне: вот тебе, Ниночка, королевское блюдо. Зулусским, говорит, вождям когда-то на таких щитах подавали сваренных живьём врагов. Пошутил, конечно, но всё равно… я так, пока не набралась как следует, ни кусочка не могла с этого блюда взять. А когда набралась — там уже мало чего осталось. Другим-то очень понравилось. А Андрей Матвеевич уж так смеялся — страсть. Ха-ха-ха, говорит, Сергей, знали бы негры, как казаки их сувенир используют!

— Смеялся, говоришь, Ниночка? — на официальных приёмах виденного ею дважды, семидесятипятилетнего, чопорного, в строгом тёмно-синем костюме ростовского Губернатора не то что смеющимся, а даже чуть улыбающимся Света себе не могла представить. — Не обиделся, значит, что Серёженька его подарком распорядился так.

— Что вы, Светлана Владимировна. Андрей Матвеевич — он весёлый. Это на людях только… вот погодите, на Старый Новый Год или он к нам, или вы к нему… а может, в Сочи — к Кудрявцеву… тогда увидите.

В отличие от «нового» Нового Года и Рождества — особенно Рождества — когда собираются только родственники и самые близкие друзья, «старый» Новый Год являлся праздником шумным и бестолковым: со случайными, смешанными, иногда даже малознакомыми гостями. Нет, положение, конечно, обязывало, и высшее руководство никогда не выходило за пределы своего круга, но зато сам этот круг значительно расширялся, и наиболее доверенные работники из так называемого «среднего звена» могли рассчитывать на посещение Плешаковым их домашних застолий. Непринуждённых и весьма пёстрых по своему составу — таких, на которых даже домработница могла «набраться» наравне со своими хозяевами. Вот только… вряд ли Нина Юрьевна год назад являлась всего лишь домработницей! Ох, вряд ли… эта её оговорка: пока не набралась, как следует…

«Светка, кончай стервозничать! — сражаясь с пробудившейся ревностью, одёрнула себя Светлана. — Твой сейчас Серёженька — безраздельно, а что у него было в прошлом… сама ведь — до встречи с ним — тоже, небось, не постилась? Вот и оставь свои бабские штучки! А то — действительно! — станешь законченной стервой! И Сергей помается, помается — да и бросит! Думаешь, если ребёнок, то — навсегда? Терпеть он тебя будет в любом обличии? Как бы не так — идиотка!»

— Ниночка, а на горячее? — чтобы легче справиться с подступившими из глубины вредными мыслями, Света вернулась к хозяйственно бытовым проблемам. — Надо ведь на два дня. А лучше — на три. Сегодня и завтра празднуем, послезавтра опохмеляемся — какие из нас хозяйки?

— Не беспокойтесь, Светлана Владимировна. Гостей будет мало. Кроме ваших друзей из Дикого Поля, двоюродная сестра Сергея Геннадьевича со своим алкашом Колькой, да, может быть, Евгений Валерьевич — с супругой, дочкой и женихом еённым. Но их вертихвостка Ирка долго не засидится — часа где-нибудь в три с Мишкой своим слиняет. Это она прежде, — оговорилась было Нина Юрьевна, но, на её взгляд, ловко исправила нечаянную ошибку, — пока её Мишка служил по первому году… себе позволяла лишнее… ну, в смысле выпивки…

Почувствовав, что, заглаживая неловкость, она запутывается всё сильнее, Ниночка «рубанула с плеча»:

— Нет, Светлана Владимировна, вы только не подумайте чего-нибудь нехорошего! Девка она молодая, восемнадцати нет ещё, вот и строит глазки кому ни попадя! Но Сергей Геннадьевич, честное слово, ноль внимания! А за прошлогодние безобразия, мне Мария рассказывала, Евгений Валерьевич дома так отодрал её, что визжала как резаная. Орёт, значит, и умоляет: ой, папочка! ой, больно! ой, не могу! ой, больше не буду! ой, прости, ради Бога! ой, умру! А Евгений Валерьевич — он строгий, он её не ремнём, а казацкой нагайкой — сечёт, значит, и приговаривает: ничего не умрёшь, бесстыдница! а что больно — на пользу! будешь знать, как на всякого мужика пялить свои похотливые зенки! что — все подруги?! что — взрослая?! я тебе покажу «взрослую»! и за подруг! за этих шалав-соплячек! вот тебе! вот! и вот! Мария рассказывала, Евгений Валерьевич так осерчал тогда, так дурищу свою отделал — два дня после пластом лежала! И правильно! На Девятое Мая была как шёлковая. Не то что на Сергея Геннадьевича, а на Мишку, на жениха — его тогда есаул отпустил на праздник — и то посмотреть боялась. Вот если бы все отцы так со своими дочками… разводов, глядишь бы, не было! А то в школах да в институтах учат чему не надо, а чему надо — нет. Вот и вырастают лентяйки да вертихвостки — срам! А если бы все, как Евгений Валерьевич…

«А ты, Ниночка, оказывается, ох до чего ревнивая! — выслушивая сию нравоучительную сентенцию, думала Света. — И жестокая. Вон с каким удовольствием рассказываешь, как папаша-садист засёк свою дочку едва ли не до полусмерти! Тебя самою бы так! За то, что на моего Серёженьку всё ещё смотришь со своих блядских позиций! Или — не только смотришь? Если он с тобой теперь всего лишь как с домработницей, а ты такая ревнивая — почему не увольняешься? Хотя… — Света сообразила, что в своих подозрениях зашла, пожалуй, дальше, чем следовало, — с таких тёплых местечек не увольняются. Сто пятьдесят долларов — да на всём готовом! И стол тебе, понимаешь, и кров! Отдельная пятнадцатиметровая комната! При нынешней безумной дороговизне жилья в Ростове! Да чтобы с такого места уволиться самой — это надо быть либо непроходимой дурой, либо святой! Коими — ни той, ни другой — ты, Ниночка, на мою беду, не являешься!»

Четыре месяца копившаяся под спудом ревность смела наконец все, старательно возводимые Светой, преграды и заклокотала в её, ставшей вдруг совсем беззащитной душе. Почему сейчас? Почему не раньше? Из-за нескольких Ниночкиных обмолвок? Но ведь они у неё случались и прежде… Никогда, правда, чтобы за короткое время две или три подряд… А сейчас — будто нарочно…

«А вот взять её, да и выгнать! Для Ниночки это будет почувствительнее нагайки! Ох, почувствительнее! Заверещит, сучка, почище Ирки! На коленках будет, мерзавка, ползать и умолять, чтобы не увольняла! Ага! Размечталась! А Серёженька? Думаешь, такое самоуправство ему понравиться?»

— Нина Юрьевна, как Евгений Валерьевич воспитывает свою дочку — его дело. Хотя, конечно, и как педагог и как женщина, я такой жестокости не могу одобрить. Нет, некоторых, — Света посмотрела в глаза домработницы строгим, пронизывающим взглядом, — постегать ремешком, а иной раз и плёточкой бывает очень даже невредно. Но не до такой же степени? Чтобы после лежать пластом? Да ещё несколько дней! Нет, этому Евгению Валерьевичу мозги прочистить необходимо! Чтобы свои садистские наклонности научился держать в границах! Не увечил собственное дитя! Однако, Нина Юрьевна, — ледяным «учительским» голосом Светлана резко переменила направление разговора, — вы так и не ответили на мой вопрос. Что у нас с мясом для жарки? Хватит? Или — пока не поздно — мне на базар смотаться?

— Ой, Светлана Владимировна, ради Бога простите меня идиотку! — понимая, каких опасных глупостей она наговорила, с жаром стала оправдываться домработница. — Мяса у нас на праздники — за глаза! Всякого! Оба морозильника — под завязку! Перепёлки, кабанчик и два барашка. Да ещё семь килограмм говядины. И поросята. Их — на сегодня. Цельными чтобы — на Новый Год. На встречу — и завтра днём. А из барашка — шашлык. Да вы, Светлана Владимировна, не беспокойтесь! Всё будет, как надо. В четыре придёт Наталья — она мне поможет. А вы только приказывайте. Ну, если захотите чего особенного.

— Ничего особенного я, Нина Юрьевна, не захочу. А как на Новый Год заведено у Сергея Геннадьевича — вы это лучше знаете. Не буду мешать вам с Натальей — так что, очень прошу обращаться ко мне лишь в крайнем случае. Если у вас возникнут действительно неразрешимые затруднения. А пока, до возвращения Сергея Геннадьевича, меня из-за мелочей, прошу вас, не дёргайте.

Ещё более холодным, чем прежде, голосом отдав этот приказ, Света удалилась в свою комнату — благо, в огромной, по её меркам, голышевской квартире таковая имелась, и плотно закрыла дверь. Уж коли, поддавшись справедливому гневу, уволить мерзавку-Нинку она не может, то пусть эта сучка хотя бы помучается как следует! Ведь даже если втихую её блядская связь с Сергеем всё ещё продолжается — не опасаться за своё место она, тем не менее, не может: не дура, чтобы не понимать, что старая любовница против молодой жены — в случае серьёзного конфликта — расклад для неё безнадёжный! Вот пусть и потерзает себя мучительной неизвестностью! Хорошенько прочувствует, что значит — сердить хозяйку!

Правда, в уединении Светин гнев скоро прошёл — и более, скоро уже явилось недовольство собой: ишь, барыня выискалась! Госпожа из занюханного Усть-Донецка! Владычица из провинции! Как когда-то справедливо заметил Иван Адамович, драть тебя, Светка, некому — вот и дуришь! Из-за двух, трёх невинных обмолвок бедную Нинку готова была растерзать! Хотя… уж если не можешь совладать с идиотской ревностью… Серёженьку — а не кого иного! Ему устраивай сцены, его кусай! Что? Трусишь? И правильно! Стервозничать с мужем — это тебе не с прислугой! Серёженька… он ведь помается, помается — да и бросит… Господи! Ну почему он до сих пор ещё не вернулся?! Ведь от Ставки Иннокентия Глебовича — если через Весёлый — на его чудо-автомобиле не дольше пяти часов! И если они выехали даже в восемь — а вчера он сказал по сотовому, что не позже шести — то приехать должны были бы уже к часу? А сейчас — без пяти два!

Света в шестой раз за первую половину сегодняшнего дня — начиная с десяти часов — набрала на мобильном Сергеев номер и в шестой раз услышала в ответ это жуткое: извините, абонент временно не доступен… Господи! Ну, где они там застряли?! И, главное, почему потерялась связь?

Тревога и беспокойство всё нарастали, Света, включив телевизор, бегло прошлась по всем доступным каналам, выключила его, взяла какую-то книжку, но читать тоже не смогла и прилегла на диванчик — Господи! Отведи от Серёженьки все беды! Пусть ничего нехорошего с ним не случится! Пусть он скорей вернётся! И я — обещаю, Господи! — ревновать его больше не буду. Ни к Нинке, ни к другой какой-нибудь потаскушке! Пусть хоть — в тайне — заведёт себе целый гарем! Лишь бы только живым вернулся!

Вновь и вновь набирая упрямо не соединяющийся номер, Света наконец поняла, что недавний мало мотивированный приступ едва ли не маниакальной ревности был спровоцирован вовсе не несколькими Ниночкиными обмолвками, а всё усиливающейся тревогой за канувшего в неизвестность мужа.

* * *

База — Сорок Седьмому.

Срочно проверьте состояние ноосферы F8. Есть основания полагать, что показания ваших сенсоров намеренно искажены, и в действительности активность ноосферы F8 составляет не 0,000000000194 стандартных единицы, а не менее чем 0,00194. Поскольку из-за возможного чужеродного влияния выявить ошибку обычным способом не представляется возможным, то предлагаю вам трансформироваться вплоть до перехода на Х-мерный уровень. О результатах проверки доложить сразу же по выходе из этого состояния.

Получив столь необычное предписание, медузоподобный сгусток холодного пламени выпустил шесть псевдопротуберанцев, втянул их в себя и выпустил три других — уже не виртуальных, а полностью мнимых, проявившихся только в континууме бесконечно неопределённых измерений. Ах, если бы с такой же лёгкостью его основная — шестимерная — структура могла проникнуть в этот континуум! Верней — не проникнуть: проникнуть, воспользовавшись лямбда-эффектом создаваемым гравитационным полем даже не слишком массивной звезды (той же G2) в пространство бесконечно неопределённых измерений Сорок Седьмой мог бы — однако вернуться… когда даже возвращение из Х-мерного континуума являлось далеко не тривиальной задачей. Притом, что Сорок Седьмой был стопроцентно искусственным квазибиологическим объектом, и его ментальная организация отличалась очень большой устойчивостью, после обычных трансформаций восстанавливаясь без всякого для себя ущерба. Однако пространство с принципиально неизвестным числом координат… да, при собственной шестимерной структуре «Х» для Сорок Седьмого не мог быть меньше четырёх и больше восьми, но заданная условием преобразования невозможность локализации истинного местопребывания — Сорок Седьмой пожалел о нескольких сотнях миллионов встроенных в его логические структуры сложных псевдоорганических квазимолекул. Сообщающих ему не слишком приятную способность сочувствовать и сопереживать — вообще: испытывать эмоции. Да, без этой способности он бы не мог адекватно реагировать не то, что на постоянные изменения в бурно эволюционирующей ноосфере G2, но и на куда более медленные преобразования в изолированной — неуклонно вырождающейся — ноосфере F8. И всё-таки…

…зная, каких мучительных усилий будет стоить ему из Х-мерного пространства вернуться к естественной шестимерности, База могла бы предложить что-нибудь не такое болезненное… нет! Не могла бы! Никакой истинно биологический объект не способен функционировать в Х-мерном континууме: его сознание, нуждаясь в постоянной самоидентификации, не выдерживает Х-неопределёности и если не деградирует полностью, то из-за полученного психического шока выносит самые фантастические представления о пространстве даже с одной, двумя избыточными степенями свободы. А на Х-мерном уровне континуума избыточных степеней свободы открывается столько, что не только никакой естественный биологический объект, но даже мало-мальски сложный симбиот не может позволить себе столь безрассудную трансформацию.

Увы, не годилось и чисто автоматическое, наделённое лишь квазисознанием искусственное новообразование. Таких-то, способных без всяких проблем проникать не только в мнимые или положительно несуществующие континуумы, но и в континуумы существующие сугубо отрицательно ложнопротуберанцев и псевдоподий он, Сорок Седьмой, мог бы понавыпускать из себя сколько угодно — а толку? Нет уж! Общей трансформации, к сожалению, не избежать. Проникновение на спорную территорию «Кси» цивилизации — это настолько серьёзно, что База без колебания задействует все имеющиеся резервы, и не ему, Сорок Седьмому, критиковать её решения. Да — но…

Предстоящая нелёгкая трансформация не то что бы поколебала намерения Сорок Седьмого, но, как бы сказать, «пробудила» обычно не свойственные для объектов его класса аналитические способности: медузоподобный сгусток холодного пламени вдруг задумался о вещах совершенно непредусмотренных программой.

«Вообще-то, проникновение на спорную территорию представителя «Кси» цивилизации случай хоть и незаурядный, но не беспрецедентный: за последние десять миллиардов лет (по совсем недавно принятому аборигенами третьей планеты звезды G2 счёту времени) таких некорректных проникновений (причём, с обеих сторон) известно семьсот сорок три. Семьсот двадцать одно из них было вызвано неизбежными психотехническими ошибками, ещё двадцать произошло от непреднамеренного попадания объектов в отрицательно существующие континуумы и только два (по одному с каждой стороны) могли истолковываться как умышленные — что, в конце концов, повлекло обращение к Арбитру. И после Его — очень обязывающего и не совсем приятного как для «Кси», так и для «Эта» цивилизаций — приговора ничего подобного в радиусе десяти миллиардов световых лет более не случалось. И вдруг — на тебе! Не просто проникновение — вмешательство! Да о таком можно узнать лишь из самых древних, от настоящего времени отделённых тремя полными квазипульсациями, хроник! Когда и «Кси» и «Эта» цивилизации были, по современным понятиям ещё совершенно «дикими»! Ещё пользовались орудиями и психотехнологиями способными функционировать лишь в шестимерном континууме! А о пространстве бесконечно неопределённых измерений имели самые смутные представления. И надо же! Чтобы в наши дни… конечно, начиная с обычного шестимерного континуума, понятие «наши дни» не имеет смысла… но ведь вмешательство-то «Кси» цивилизации произошло на самом элементарном — минимально возможном — четырёхмерном уровне! А если даже — и на пяти? Ведь для уровней ниже шестого понятия «прежде» и «теперь» имеют куда как определённый — очень обязывающий! — смысл. Нет! База, скорее всего, что-то напутала! И если активность ноосферы F8 на пять порядков выше расчётной, то это ошибка только его, Сорок Седьмого! А никак не влияние «Кси» цивилизации!»

Эти, совершенно несвойственные искусственному интеллекту Сорок Седьмого посторонние соображения, мелькнув в течение нескольких миллисекунд, должны были насторожить его — не насторожили: началась трансформация. Конечно, приняв их, в высшей степени встревожилась База, но отменить приказ о трансформации не успела: Сорок Седьмой, минуя все промежуточные уровни, сразу перешёл в Х-мерное пространство, что лишало Базу возможности какой бы то ни было связи с ним. Оставалось только информировать Координатора Малой Ячейки и в окрестности звезды G2 немедленно переместить Сорок Восьмого. Да, в данной ситуации требовался Наблюдатель со значительно более сложным (не менее чем восьмимерным) уровнем основных структур, но, не располагая подобными, База, подстраховав ставшего вдруг совершенно непредсказуемым Сорок Седьмого, сделала всё, что могла.

Глава 2. Экстрасенсорные способности Ольги. Четверное сальто-мортале полковника Горчакова. Метасознание аборигена третьей планеты — у «Эта» и «Кси» цивилизаций возникают проблемы

Иннокентий Глебович весьма обрадовался возможности сплавить Ольгу в Ростов. Ивана Адамовича — тоже, но главное — Ольгу. Если бы ещё четыре месяца назад кто-нибудь сказал Горчакову, что он — полковник секретных служб, командир спецназа, Батька всего Дикого Поля! — станет бояться кроткую, молодую, будто бы ничем не примечательную женщину (не жену, не любовницу!), то бывший «чекист», скорее всего, покрутил бы пальцем у виска, и только. Дурак, дескать, и шутки твои дурацкие! И вдруг — пожалуйста… на тебе… с того, вероятно, момента, когда, пытаясь исцелить Ольгу, он в ответ на свою попытку получил порцию маленьких ядовитых молний?.. но чтобы взрослый мужик, получив от женщины не слишком болезненный удар по кончикам пальцев — ведь вскрикнул он тогда в основном от неожиданности — из-за такой ерунды стал бы её бояться всерьёз?.. нет, конечно… скорее всего — несколько позже… после возвращения Ольги и Ивана Адамовича из их свадебного «путешествия» в Таганрог… где-нибудь — с середины сентября… когда Иннокентий Глебович вдруг покрылся холодным потом от внезапно пронзившего ощущения, что Ольга видит его насквозь… и не в переносном смысле, когда так говорят о психически одарённом, способном к интуитивному постижению сути, чрезвычайно проницательном человеке, нет — буквально: Горчакову вдруг показалось, что Ольга не просто читает все его мысли, но и прозревает их скрытую подоплёку — те, недоступные взору, семь восьмых айсберга, которые погружены в жутковатую глубину юнговского «коллективного бессознательного». Да, это ощущение, по обычным меркам, длилось не больше секунды, но Иннокентий Глебович сразу понял, что к нему нельзя подходить с обычными мерками. Нет, здесь явно попахивало чем-то запредельным… чем-то родственным изменившему все жизненные установки полковника Горчакова, властно повелевшему идти в Дикое Поле Голосу.

Конечно, скоро, присмотревшись к Ольге, Иннокентий Глебович разбранил себя за то, что придал такое значение примерещившейся чуши: женщина как женщина — скромная, обаятельная, до неприличия влюблённая в своего очень немолодого мужа — и надо же было, поддавшись внезапному необъяснимому страху, вообразить себе чёрт те что! Однако, присмотревшись внимательнее, Горчаков обеспокоился вновь: нет, считать Ольгу обыкновенной женщиной, было бы с его стороны непростительной глупостью. Что-то такое… неуловимо отличающее её от прочих… слегка «запредельное»… в Ольге, конечно, есть! Но — что?

Ни чекистский, ни жизненный опыт, ни даже природный психологический дар не могли подсказать Иннокентию Глебовичу решения этой, казалось бы, не такой уж и важной загадки. Не важной?

Думать, что кто-то способен читать твои самые сокровенные мысли и не иметь возможности защититься от этой ментальной агрессии — ничего себе! А если к тому же ты призван для исполнения высшей Воли? Спасаешь, чёрт побери, Россию? Да от всякого, способного помешать столь Высокой Миссии, ты тем или иным способом избавиться просто обязан! Любым способом! Вплоть до убийства! По счастью для Ольги, профессиональная подозрительность полковника Горчакова не являлась, во-первых, маниакальной, а во-вторых — его чекистская беззастенчивость имела всё-таки некоторые границы. В которые убийство ни в чём не повинной женщины — на основании одного лишь смутного внутреннего беспокойства — никак не вписывалось. Другое дело — держаться от неё подальше…

…и Иннокентий Глебович с сожалением отказался от возникшего у него намерения сделать Ивана Адамовича одним из двух своих заместителей, вместо завербованного Москвой Кузякина. Которого, как не справившегося с должностью начальника артиллерии, перебросить на транзит героина в Европу — нетрудно себе представить, какую, узнав о новом поле деятельности своего шпиона, московский Мэр скорчит рожу! Увы. Из-за женщины, что случается сплошь и рядом, пришлось отказаться от этих соблазнительных перестановок. Нет, Кузякина на героин Иннокентий Глебович всё-таки перебросил — держать при себе вконец обнаглевшего шпиона становилось всё несподручнее, — а вот взять на его место Ивана Адамовича Горчаков не рискнул: приблизив его, он бы волей-неволей приблизил Ольгу. И, повышенный в звании, подполковник Грубер был назначен инспектором по вооружению — работа разъездная, а поскольку Иннокентий Глебович нимало не сомневался, что Ольга будет повсюду следовать за своим мужем, то это решение Горчакову виделось наилучшим: внушающую тревогу женщину держать от себя подальше — разумно, не правда ли?

Конечно, назначать кадрового артиллериста на неактуальную — в сущности, представительскую — должность было не слишком этично, но… Иван Адамович, к некоторому удивлению Горчакова, не выразил ни малейшего неудовольствия! Напротив, искренне поблагодарив за долгожданное повышение в звании, рьяно взялся за выполнение возложенных на него обязанностей — по осенне-зимнему бездорожью побывав с инспекционными визитами едва ли не у всех мало-мальски влиятельных «степняков». Из чего проницательный полковник сделал естественный вывод, что не только он опасается Ольгу, но — и она его. Что, в свой черёд, привело к новому витку подозрительности и беспокойства: конечно, померещившееся ему и так испугавшее непосредственное чтение мыслей — вздор, а вот его настроения и чувства Ольга, несомненно, улавливает. Своим новым назначением Иван Адамович остался доволен наверняка не без её влияния! Наверняка убедила мужа, что держаться подальше от ставки — в их интересах.

К концу декабря старательный и аккуратный Иван Адамович завершил ревизию арсеналов всех хоть что-нибудь из себя представляющих «степняков», и Иннокентию Глебовичу пришлось задуматься, куда бы ещё откомандировать чересчур добросовестного подполковника — разумеется, в первую очередь имея в виду его жену. Однако по всем прикидкам получалось, что, как минимум, до конца января Ольгу предстоит ему лицезреть гораздо чаще, чем это требовалось для сохранения душевного равновесия — раньше февраля отправлять Ивана Адамовича в новую инспекционную поездку было бы верхом неприличия. По отношению не столько к подполковнику, сколько к влиятельным командирам степных отрядов. Поэтому, когда двадцать девятого декабря в Ставку дикопольского Батьки явился Сергей Голышев и передал ему конфиденциальное предложение Андрея Матвеевича делегировать (пока, конечно, неофициально) своего представителя в Ростов, то у Горчакова не возникло ни тени сомнения — кого именно: разумеется, Ивана Адамовича! Чем обрадовал и Голышева, и супругов Грубер, и — особенно! — самого себя: сохранив лицо, избавиться от внушающей беспокойство женщины — ай да Батька, ай да Талейран-Горчаков-Чичерин!

— Сергей Геннадьевич, а что я вам говорил — вспомните? И даже быстрее — чем мы с вами предполагали!

В приподнятом (из-за скорого Ольгиного отъезда) настроении Иннокентий Глебович подвёл итоги переговоров с представителем ростовского Губернатора Сергеем Голышевым.

— В марте уже присоединяемся! А в сентябре — официально. Летом соберём урожай, переработаем — и точка! С маком в Диком Поле будет покончено!

— Покончено, Иннокентий Глебович? А как же ваши глубокомысленные теории о роли наркотиков в становлении нашей цивилизации? О пользе мухоморов, вина, табака, кокаина, опиума? О будто бы вот-вот грядущей Великой Наркотической Революции?

Будучи достаточно близким к ростовскому Губернатору, к головокружительным политическим кульбитам правящей верхушки — хочешь царствовать, умей вертеться! — Сергей Геннадьевич относился, в общем-то, с пониманием: во-первых, и сам кормиться «при власти», а главное, умеющие маневрировать, склонные к компромиссам политики крови, как правило, проливают несравненно меньше, чем их, заражённые фанатизмом, недальновидные коллеги. Однако виртуозно исполненное Горчаковым, четверное — философско-научно-нравственно-идеологическое — сальто-мортале поражало не только абсолютной беспринципностью, но и демонстративным игнорированием каких бы то ни было этических ценностей: чёрт побери! В августе, разговаривая и споря с Иннокентием Глебовичем, в чём в чём, а в искренности полковника Горчакова он, Сергей, не усомнился ни на один миг! И надо же — как всё повернулось?

— А я, Сергей Геннадьевич, ни от чего, сказанного между нами тогда, не отрекаюсь. Дело в том, что жизнь и сложнее, и проще всех наших теорий. Сложнее: распространённое в наше время резко отрицательное отношение к наркотикам не совсем хорошо согласуется с их действительной ролью в истории развития человеческой цивилизации. И, следовательно, рано или поздно будет скорректировано в сторону большей терпимости. Нет, поймите меня правильно, я вовсе не хочу сказать, что наркотики — абсолютное благо. Но, с другой стороны, и не то абсолютное зло, каким его, лоббируя интересы вино водочных монополий, представляет подавляющее большинство современных «публичных» политиков.

Обволакивая своей умопомрачительной диалектикой, Горчаков вновь гипнотизировал Сергея.

— Проще: первоочередная наша задача, Сергей Геннадьевич — воссоединение России. Возвращение ей статуса Великой Державы. А какими средствами… да, в нашей прошлой беседе я несколько преувеличил готовность Запада к Великой Наркотической Революции… нет, ещё не созрел… и, стало быть, у себя под боком «героиновую империю» долго терпеть не станет… основную ставку, скрепя сердце, сделает на Москву… а вот если Дикое Поле, присоединившись к Конфедерации Югороссии, объявит на своей территории беспощадную войну производителям героина — как сказать… ещё неизвестно, чью сторону примет…

— Так-таки, Иннокентий Глебович, и «беспощадную»? — вновь опутанный изощрённой схоластикой Горчакова, попробовал защищаться Сергей. — А деньги? В прошлый раз вы, кажется, говорили, что для спасения России деньги требуются ой-ёй-ёй какие?

— С прошлого раза, Сергей Геннадьевич, многое изменилось. Тогда мою идею о том, что возрождение России начнётся с Юга, здесь, в Диком Поле, не разделял никто. Сейчас — дело другое. Сейчас все серьёзные «степняки» согласны. А главное — ваша Конфедерация. Не стану больше от вас скрывать: убедить Андрея Матвеевича, Кудрявцева и, особенно, Сивоконя, что долго мириться с существующим положением Москва не будет, стоило мне больших трудов. Однако же — убедил. Осознали, что если Юг не пойдёт на Север — то Север пойдёт на Юг. Ну и, естественно, в свете нашего объединения героин становится неактуальным. Напротив — очень мешает. Ведь те 3–4 миллиарда долларов, которые Дикое Поле могло бы иметь от его продажи — вздор. Москва от Запада получает в несколько раз больше. И если хотя бы часть этих денег пойдёт на Юг… а я, Сергей Геннадьевич, уверяю вас — пойдёт. Причём — основная часть. Москва, разумеется, завопит, что надо не нам, а ей, что только она одна сможет спасти Россию… Но!

Весомо произнеся это своё излюбленное «но», Горчаков, как понял Сергей, «оседлав Пегаса», опять воспарил над грешной землёй и дальнейшие разглагольствования полковника слушал без должного пиетета — благо, официальная часть переговоров закончилась, и можно было себе позволить некоторые вольности. В частности, непринуждённо дискутируя с Горчаковым, — а в этом отношении Иннокентию Глебовичу следовало отдать должное, опутывая собеседника сетью своего красноречия, подавлять он его не подавлял — размышлять о «большой политике». В которой ему, Сергею, несмотря на близость к ростовскому Губернатору, место если и находилось, то на галёрке: «Чёрт! Ведь и Плешаков, и Кудрявцев, и Сивоконь когда уже поняли ведущуюся Горчаковым игру? А я — вроде бы не дурак — только сейчас! Когда всё уже разложили по полочкам. Да и то — в самых общих чертах».

К концу увлекательного разговора в который раз убедившись, что для «большой политики» он не создан, Сергей Геннадьевич с удовольствием распрощался с полковником и поторопился к своим друзьям: Ивану Адамовичу и Ольге — где, к немалому удивлению, застал Юрия Меньшикова.

* * *

База — Координатору Малой ячейки.

Есть основание предполагать, что, вопреки всему накопленному в продолжение четырёх квазипульсаций опыту, произошёл прямой психический контакт между аборигеном третьей планеты звезды G2 и Сорок Седьмым. А также, не исключается, что — через Сорок Седьмого — со мной. В связи с чем может возникнуть ряд серьёзных проблем на шести, а возможно, и семи уровнях континуума. Особенная опасность угрожает континууму пятого уровня — вплоть до выделения некоторых подсистем (утраты ими качества непрерывности) и, как следствие, трансформации их в пустые множества. Что, в свою очередь, может привести ноосферы типа F8 к потере самоидентификации и спонтанному переходу на Х-мерный уровень. Если же эти ноосферы не имеют непосредственной пси-связи с биологическими объектами, то не исключено их проникновение в четырёхмерный континуум — что приведёт к необратимым изменениям в их тонких структурах.

Этот вывод сделан мной на основании того, что, когда ноосфера F8 поглотила психический импульс аборигена третьей планеты и стала стремительно деградировать, то на применённый к ней Сорок Седьмым одиннадцатый уровень вмешательства отреагировала неадекватно: не капсулировалась в пространстве бесконечно неопределённых измерений, а всего лишь снизила свою активность на пять порядков. Что отодвинуло неизбежную деградацию, как минимум, на девять стандартных единиц времени, но, вместе с тем, чрезвычайно усложнило прогноз взаимодействий ноосферы F8 как с индивидуальными носителями разума на третьей планете, так и с Сорок Седьмым.

Положение осложнено также тем, что, исходя из принципов Высшей Симметрии, я никак не могла предвидеть возможность взаимодействия четырёхмерного сознания аборигена третьей планеты с шестимерным искусственным интеллектом Сорок Седьмого и предписала ему для выяснения причины неадекватной реакции ноосферы F8 трансформироваться вплоть до перехода на Х-мерный уровень континуума.

Случившийся беспрецедентный контакт между тонкими психическими структурами, функционирующими в четырёх (абориген третьей планеты) пяти (ноосфера F8) шести (Сорок Седьмой) мерных континуумах привёл, во-первых, к возникновению метасознания у аборигена третьей планеты, а во-вторых, (с вероятностью не ниже чем 0,997) сделал невозможным самостоятельное возвращение Сорок Седьмого к исходной «шестимерности».

В целях минимизации негативных последствий моей ошибки, я немедленно переместила в окрестности звезды G2 Сорок Восьмого, а также заблокировала для Сорок Седьмого ведущие в отрицательно существующие континуумы лямбда-пси-альфа-гамма каналы. Однако эти меры следует считать недостаточными из-за того, что при беспрецедентном взаимодействии образовавшегося в четырёхмерном континууме метасознания с интеллектами пятого, шестого и, возможно, седьмого уровней могли возникнуть абсолютно неконтролируемые мной психические структуры, способные вступить в спонтанный контакт с «Кси» цивилизацией.

Я также не могу быть уверенной, что это беспрецедентное Образование не затрагивают иррациональной области моей собственной психики, и, следовательно, не могу быть уверенной в адекватности предпринятых мною действий. В связи с чем, для проверки меня самой и объективной оценки сложившейся ситуации, прошу в сферу моего влияния направить независимого контролёра-инструктора, основные структуры которого способны функционировать не менее чем в восьмимерном континууме.

Получив это тревожное по форме и абсурдное по содержанию донесение Базы, Координатор Малой Ячейки чуть было не пошёл у неё на поводу и не переместил в сферу влияния Базы запрашиваемого ею контролёра-инструктора. Однако смог удержаться от такого опрометчивого поступка, сообразив, что если полученное им фантастическое сообщение хотя бы на одну тысячную соответствует действительности, то запрос Базы нельзя удовлетворять ни в коем случае: ибо включение в четырёх (абориген третьей планеты) пяти (ноосфера F8) шести (Сорок Седьмой) семи (База) мерную цепочку восьмимерного контролёра-инструктора, может подставить под удар его самого: всего лишь девятимерного дельта-симбиота. Конечно, бредовое донесение Базы с вероятностью не менее, чем 0,999999 вызвано какой-нибудь редкой мутацией в её самопрограммирующемся аналитическом блоке — однако остающаяся одна миллионная… нет, браться в одиночку за решение столь сложной и ответственной задачи — слишком опасно. Необходимо подключить существующий на одиннадцатом уровне Системы и, следовательно, в континууме бесконечно неопределённых измерений постоянно взаимодействующий с представителем «Кси» цивилизации Омега-Центр. Ведь если донесение Базы не бред, вызванный её внутренним психофизическим расстройством, то сложившееся в течение трёх квазипульсаций Равновесие между «Эта» и «Кси» цивилизациями действительно может быть нарушено, и для его восстановления потребуется помощь Арбитра, что весьма нежелательно для обеих цивилизаций. Но и кроме…

…возникновение полноценного метасознания — если, конечно, этот факт подтвердится независимым наблюдателем — у аборигена третьей планеты настолько противоречило всем эволюционистским прогнозам, что связанные с «беззаконно» образовавшимся психосимбиотом проблемы могли оказаться неразрешимыми в рамках как «Эта», так и «Кси» цивилизаций.

Исходя из того, что полученное им сообщение с вероятностью в одну стомиллионную может соответствовать действительности и проанализировав возникающие в этом случае основные варианты, Координатор Малой Ячейки понял, что он не в силах проследить даже их главные разветвления и, воспользовавшись лямбда-эффектом гравитационного поля ядра ближайшей галактики, обратился за помощью к Омега-Центру.

Глава 3. Взгляд в прошлое. Стать мужчиной. Инициация у Речных Людей. Грех Ирката

Порыв северного ветра заставил Ирката съёжиться и пожалеть об отсутствующей одежде. Последние две луны священного обряда Приобщения в физическом отношении были самыми ответственными и трудными: предшествующую Зимнему Солнцестоянию и следующую за ним луны претендующий на звание мужчины юноша должен был провести в одиночестве, совершенно голым, на «подножном» корму — питаясь то есть тем, что сможет себе добыть с помощью копья и лука. Огнём, к тому же, имея право пользоваться лишь в тёмное время суток — разжигать его после заката и на рассвете гасить. Да ещё в трёх полных дневных переходах от стойбища — в местности, стало быть, совсем незнакомой.

Хорошо, хоть зима выдалась не слишком суровой: предшествующую Солнцестоянию луну Иркат днём ни разу не мог посетовать на холод, а ночью согревал костёр. Однако с началом Солнцестояния юго-западный ветер сменился северо-восточным, выпал снег, лужицы схватились ледком. Днём, правда, это безобразье растаяло, но обнажённый юноша всё равно мёрз: ах, если бы можно было завернуться в ту оленью шкуру, которую, грубо выделав, он хранит в своём шалаше! Увы. Ни Лесовик, ни Водяная Девушка не потерпят столь вопиющего кощунства. Немочью и болезнями поразят юного святотатца. А если каким-нибудь образом углядит Кайхар, и того хуже! Полноправным мужчиной в этом случае ему уже никогда не стать! И никогда, как своих ушей, не видать Лигайды!

Да, но если замёрзнешь насмерть?.. А такие неприятности с испытуемыми — не часто, но и не вовсе редко — случаются. Особенно — в суровые зимы. Когда выпавший снег не тает по несколько дней, и замерзают не только лужи, но и болотца, и озерца, и даже тихие небольшие речушки.

Нет, да хранит его добрая богиня Айя, он не замёрзнет! Почему, ну, почему испытуемым не разрешается заготавливать мяса впрок? Уж если не солить, не коптить, то хотя бы вялить? И почему одиннадцать дней назад, когда ему посчастливилось поразить стрелой молодую оленью самку, была такая теплынь, что, три дня набивая живот вкуснейшим мясом, остатки, едва они стали попахивать, он выбросил без всякого сожаления? Хотя… ублажив мелкий лесной народец, который, как всем известно, тухлятину считает отменным лакомством, он, может быть, поступил очень даже разумно? Конечно, ни оленя, ни косулю, ни даже зайца эти маленькие проказливые существа подарить не способны… грибы, даже самые поздние, давно уже отошли… орехи этой осенью не уродились… сохранившимися кое-где ягодами терновника сыт не будешь… что ж, придётся испечь желудей… живот-то вон уже как подвело… и холодина — бр-р-р!

Нахмурилось, в воздухе запорхали снежинки, и Иркат понял: стоит ему (голому) ещё немного побыть на пробирающем до костей ледяном ветру, он в самом деле замёрзнет насмерть. В лучшем случае — без сил и без памяти, сжигаемый изнутри посланным Бранкой чёрным огнём — свалится в своём шалаше, и… нет! В Страну Вечного Лета ему ещё рано! У непосвящённых в мужчины юношей существование там не завидное! Вечно на побегушках, вечно… нет! Пусть даже при самом прославленном вожде, но в Стране Вечного Лета он ни за что не станет «мальчиком для утех»!

Распрощавшись с надеждой подстеречь идущую на водопой косулю, Иркат выскочил из укрывающих его зарослей лавровишни и бегом припустил к дубовой роще. Чуть ли не на одном дыхании промчавшись полторы тысячи шагов, юноша согрелся и повеселел — Стране Вечного Лета его придётся подождать! Хотя бы до того времени, когда он станет полноправным мужчиной!

В обложенном дёрном конусообразном шалаше было темно, тепло и уютно. Забравшись в него, Иркат первым делом нырнул с головой в кучу шуршащих дубовых листьев — однако холод, накопившийся в теле за половину дня, уходить не желал, а после ледяного ветра снаружи первое ощущение тепла внутри оказалось обманчивым. Юноше нестерпимо захотелось разжечь костёр — что сделать до захода солнца было даже кощунственнее, чем завернуться в оленью шкуру: днём в качестве защиты от холода испытуемым разрешались только сухие листья. Тепла, однако же, так хотелось… а от жилища присматривающего за испытуемыми хромого Кайхара не менее семи тысяч шагов… а дым?.. какой дым от сухого хвороста? Только ведь Кайхар наверняка не сидит в своей тёплой хижине! Хромой, хромой, а ходок отменный! А уж какой глазастый — страсть! Не зря же четвёртую зиму вожди выбирают Присматривающим именно его! Каждый раз из пятидесяти-шестидесяти испытуемых кандидатов он «заваливает» не меньше семи! А одного или двух из них — окончательно. Без права «переэкзаменовки» следующей весной. Да так ловко, что Совет Вождей с ним, как правило, соглашается. Конечно! В одежде из волчьих шкур — что ему от рассвета до заката не шастать по всему отведённому для испытуемых участку?

А Лесовик? Водяная Девушка? Айя? Увар? Бранка? Да разве только они? Сколько Невидимых — и от Нижнего, и от Среднего, и от Верхнего Миров — следят за юношами, претендующими на место в Мужском Доме!

А есть — ух до чего же хочется!

Иркат нашёл пригоршню испечённых утром — до света — желудей, содрал полопавшуюся на огне шелуху, но разве насытишься жалкой пригоршней? Ну что бы ему — болвану! — не испечь было больше? Нет же — понадеялся на свежее мясо! Два дня назад в высоком густом кустарнике обнаружив утоптанную звериную тропу — размечтался! Забыв, что в пору Зимнего Солнцестояния резко похолодать может в любой момент! Стоит только перемениться ветру! Да, мудрые шаманы в стойбище за несколько дней умеют предсказывать злые проказы Бранки, которая, вопреки воле своего отца Увара, любит досаждать Речным Людям, — но он-то, он? Накануне Зимнего Солнцестояния понадеялся на тепло? Будто бы живёт уже не здесь (на земле), а в Стране Вечного Лета! Ну, не болван ли?

Разбранив себя, Иркат разозлился, схватил лук со стрелами, в сплетённую из камыша большую сумку положил нож и выскочил наружу.

В воздухе порхали редкие снежинки, холодом обжигало кожу, но на этот раз таиться в засаде, постепенно превращаясь в сосульку, юноша не собирался — а на ходу не замёрзнешь. Туда! В расположенный за границами участка, чернеющий на горизонте лес! Невидимому, но угадываемому за облаками солнцу ещё четверть дневного пути — успеет! Особенно — если бегом. Конечно, пересекать границы участка — грех. Однако — в отличие от одежды и разведённого днём огня — грех прощаемый. И люди, и боги, и прочие невидимые существа наказывают за него не строго.

И Айя наградила Ирката за предприимчивость — пробежав трусцой где-нибудь около четырёх тысяч шагов и достигнув опушки леса, юноша оказался в буково-каштановой роще. А каштаны — это тебе не жёлуди! И хотя большую часть урожая слопали кабаны, медведи и прочие лесные лакомки, за время достаточное, чтобы вернуться засветло, ему удалось наполнить каштанами сумку. К тому же, собирая их, Иркат находил и грыз восхитительно вкусные буковые орешки. О, завтра прямо с утра! Сюда, в эту рощу! Если как следует запастись каштанами, то плевать ему на любую стужу! Обложить шалаш вторым слоем дёрна, заткнуть поплотнее лаз — не замёрзнешь в самые лютые холода! Пусть хоть весь день свирепствует Бранка — лежи себе на дубовых листьях да жуй испечённые ночью каштаны!

На обратном пути, недалеко от своего жилища — уже в сумерках — Иркату удалось подстрелить зазевавшуюся ворону. Дичь не ахти, конечно, но всё-таки — мясо. И хотя, несмотря на быструю ходьбу и бег, на лютом холоде голый юноша вновь замёрз до посинения, в шалаш он забирался в настроении куда более бодром, чем днём — скоро, совсем скоро можно будет зажечь огонь! Согреться, напечь каштанов, зажарить птицу и, впервые за последние несколько дней наевшись досыта, спать в благодатном тепле и видеть во сне Лигайду!

И огонь был зажжён, и ощипанная ворона жарилась на заострённой палке, и каштаны пеклись в золе, и у согревшегося Ирката в предвкушении предстоящей трапезы уже текли слюнки — и явился незваный гость, надзирающий за испытуемыми, Кайхар. Якобы — с инспекционным визитом. Якобы — по воле Увара. И эта внезапная проверка его благонадёжности стоила Иркату половины вороны, всех каштанов (на отведённом для испытуемых участке они не растут и, значит, грех), расквашенного носа и рассечённой губы. Когда Кайхар стал домогаться его как женщину, а строптивый юноша посмел отказать этому сластолюбивому представителю и земной, и потусторонней власти, то получил от рассердившегося блюстителя нравственности зверскую плюху и угрозу при очищении от греха «вкушения запретных плодов» быть засечённым до потери сознания. (Если твоя глупая, непослушная аржа не желает получить удовольствие, то… пеняй на себя, нечестивец!)

Ах, если бы Кайхара не защищали Увар, Айя и ещё кое-кто из Невидимых! Конечно, стареющий воин много сильней и опытней — но ловкость, но быстрота! В них у Ирката не только среди сверстников, но и среди посвящённых прошлой и даже позапрошлой весной соперников не было. Да, в единоборствах юноша не имел права состязаться с мужчиной (даже в игре поднять руку на Приобщённого — святотатство!), но в стрельбе из лука, метании копья, выслеживании зверя Иркату не было равных не только среди ставших мужчинами весну или две назад, но и среди куда более старших воинов. Конечно, в единоборствах главное — дух, но, во-первых, и телесные навыки кое-что значат, и, главное, Иркат был совершенно уверен: в его теле живёт обсидианово-твёрдый дух Великого Вождя. И если бы не Невидимые… не страх перед Богами и Предками — о!

Когда Кайхар, сожрав половину вороны и разбранив за каштаны, стал его, как безответного мальчика или женщину своей брачной группы, бесцеремонно лапать, Иркат бы не ограничился одним пассивным сопротивлением — ловко выскальзывая из цепких рук и, несмотря на посулы обильной еды и угрозы объявить юношу недостойным посвящения в мужчины, не давая воину повернуть его к себе беззащитным задом — нет! Уклоняясь и ускользая, Иркат понял, что хоть Кайхар и много сильнее его, но в сравнении с ним так неловок, что несколькими точными ударами в незащищённые уязвимые места он бы вполне мог вышибить дух из воина. Кайхар это тоже понял и после недолгой борьбы отстал от энергично сопротивляющегося юноши: в конце концов, только на первом этапе посвящения (в возрасте от десяти до двенадцати вёсен), мальчик обязан беспрекословно удовлетворять любые, в том числе и сексуальные, требования мужчины, а на втором, нет: после двенадцатой весны, став юношей, будущий воин если не хотел, то мог отказаться от роли женщины. Да, отказывались немногие, но если отказывались — неволить их было нельзя. И окажи Иркат не пассивное, а активное сопротивление — ещё неизвестно, чью сторону приняла бы в этом случае Мудрая Седая Мать.

И если бы не выброшенные в ручей каштаны, частичной своей победе юноша мог бы порадоваться, но… жёлуди, жёлуди! От которых в животе только бурчание да тяжесть — и никакой сытости.

Понемножечку подбрасывая в костёр сухие ветки и мысленно желая Кайхару угодить в объятия Бранки, — а эта ненасытная богиня с грыденями не церемонится, залюбливает их до полного истощения, до скоропостижной несвоевременной импотенции! — Иркат думал о разном, и его мысли не отличались весёлостью. Лигайду во сне сегодня ему не увидеть — нет. В несытом теле душа бывает озлобленной и, пускаясь в ночные странствия, обычно забредает в дикие места — где всё непонятно, темно, тревожно. В те светлые области, куда направляется душа юной девушки, его раздражённой душе ни в коем случае не попасть — нечего даже и мечтать о таком везении! Нет, чтобы приснилась Лигайда, необходимо за ужином поесть свежего мяса! И завтра он его обязательно раздобудет! Раздобудет?..

Иркату вдруг пришло в голову то, чему следовало прийти ещё позавчера. А возможно — и раньше. Уже пять дней, как он не может подстрелить даже разнесчастного зайчишку. Почему, Айя? Почему в начале испытательного срока и свиней, и косулей, и ланей, и даже оленей, не говоря о зайцах, было в этой местности в изобилии, а сейчас — не отыщешь и блохи? Распугали готовящиеся к Приобщению юноши? Но их всех на весьма обширных угодьях, считая и его, и двух поселившихся у Кайхара «наложниц», было пятьдесят три человека. Разумеется, сколько-то они распугали, но вряд ли — много. Ведь воинскому и охотничьему ремеслу их начинали обучать с первого дня Приготовления. С того, то есть, времени, когда мальчикам только-только исполнялось по десять вёсен. И чтобы сейчас… когда накануне у каждого судьбоносная четырнадцатая весна… они бы своей неловкостью распугали всю дичь на таком обширном участке?.. нет, конечно! Зверей распугал кто-то другой. Невидимый. И они ушли. Пять дней назад. Все. Сразу. Увар, Айя, Бранка — спасите и сохраните от этого Страшного Невидимого Пришельца! Выходца из Страны Вечной Зимы! Где по заснеженным полям бродят неприкаянные души самых великих грешников — с тоской взирая на не дающее ни тепла, ни радости ледяное солнце… Тьфу, тьфу, да не допустят боги, чтобы он, Иркат, согрешил так непоправимо, чтобы после смерти угодить в эту обитель Вечной Тоски. Не допустят? А, вспомни, несчастный, о Лигайде! Ведь если твои нечестивые замыслы относительно этой девочки успешно осуществятся… то?

А что, если и звери? Почуяв зреющее в нём святотатство, ушли из этих краёв?

Проснувшись незадолго до рассвета, Иркат поторопился раздуть огонь, тлеющий под слоем остывших сверху углей — чтобы испечь жёлуди, времени едва хватало. И когда с лёгким отвращением юноша пережёвывал невкусную пищу, то вчерашние сомнения его уже не мучили — все мысли были направлены на предстоящее непростое дело: в заповеданной роще беззаконно разжиться запрещёнными Кайхаром каштанами. Да так, чтобы Присматривающий, который наверняка будет следить, не схватил бы согрешающего нечестивца за руку. Ни в самой роще, ни после — когда он будет украдкой печь эти запретные плоды. Ведь, ослушавшись приказа, согрешить умышленно, это очень серьёзный проступок. За это, кроме того, что нещадно высекут, могут ведь и отложить его посвящение в мужчины до следующей весны. А разозлённый его несговорчивостью Кайхар будет следить очень зорко. Что ж — изворотливости ему, слава Увару, не занимать…

Иркат палкой сгрёб не прогоревшие угли и головёшки в большую яму, накрыл их дёрном и выбрался из шалаша — потеплело. Северный ветер сменился западным, в рассветных сумерках угадывались стремительно несущиеся по небу лохматые сизые тучи. Чутьё, правда, подсказывало юноше, что тепло будет недолгим — похолодает уже к вечеру. Однако — до вечера… Иркат решил не искушать судьбу и, как ему ни хотелось есть, делом занялся вполне легальным — утеплением шалаша.

Вырезывание деревянным с кремниевыми вкладышами по режущей кромке ножом больших кусков плотного лесного дёрна являлось нелёгкой работой — когда, обложив шалаш вторым слоем, Иркат посмотрел на проглядывающее сквозь тучи солнце, то от середины неба оно уже сместилось на четверть оставшегося до горизонта пути. Кайхару, скорее всего, надоело караулить строптивца — можно и за каштанами.

В рощу на всякий случай юноша зашёл в стороне от того места, где, по его прикидкам, мог находиться воин. И очень обрадовался, обнаружив, что за подлеском здесь тоже растут каштаны — надо же! Рядом с границей отведённого для испытуемых участка — такое богатство! Еда, на которой вполне можно продержаться все отведённые для испытания две луны! Но — чтобы в Стране Вечного Лета дважды икнулось почтенным предкам! — еда заграничная… значит — запретная… однако — не слишком строго… ни духи реки и леса, ни боги, ни остальные Невидимые нарушителей не карают… только — надзирающий за испытуемыми… а человека, даже самого проницательного, возможно обмануть всегда… избрав другую, не охраняемую им дорогу…

Чрезвычайно довольный своей полудетской хитростью, Иркат так увлёкся сбором каштанов, что торжествующий голос Кайхара был для него подобен грому с ясного неба:

— Нечестивец, да как ты смеешь после моего запрета пересечь границу участка?! Вместо того, чтобы охотиться или ловить рыбу — повадился за тем, что полегче! Да я тебя безобразника так сейчас проучу — навек запомнишь! А ну — подойди сюда!

Понимая, что жестокой трёпки не избежать — и поделом! за беспечность и самодовольство, вполне заслуженно! — юноша без колебания подошёл к Кайхару и стал в шаге от воина, склонив голову и заложив руки за спину. Кайхар, видимо, наслаждаясь покорностью вчерашнего строптивца, растягивал удовольствие — первая оплеуха последовала, когда Иркат успел произнести про себя малое защитительное заклинание. Голова юноши дёрнулась, зазвенело в ухе, но в целом удар был щадящим — сознание не помутилось. Вторая пощёчина оказалась болезненнее — тыльной стороной ладони, с захлёстом на уголок зажмурившегося правого глаза. Затем — снова ладонью, зацепив мочку левого уха и раскровенив рассечённую вчера губу. Сильные, очень болезненные удары следовали один за другим — Кайхару явно нравилось избивать покорившегося мужской власти юношу. У Ирката звенело в ушах, из глаз от бессилья и гнева — а он был обязан безропотно принимать побои от любого мужчины вплоть до самого Приобщения — катились слёзы, смешиваясь с текущей из носа кровью. Однако голова хоть и гудела, но оставалась ясной: калечить его Кайхар, похоже, не собирался.

Не получив очередного удара, юноша приоткрыл глаза и посмотрел в лицо своему мучителю: нет, во время избиения зажмурился он не из страха, а чтобы — при виде кривящей полногубый рот самодовольной ухмылки — не дать вырваться клокочущей в горле ярости. Однако сейчас, сразу же после совершённой им небольшой экзекуции, лицо Кайхара выглядело просветлённым и ласковым. Его серо-голубые глаза приветливо и дружелюбно смотрели на снисходительно им наказанного юношу — будто бы говоря, что маленький инцидент исчерпан, и грех сбора запретных плодов Иркату прощён.

По обычаю, юноша должен был оставаться на месте: если мужчина решит, что достаточно наказал виновного, то отойдёт сам — Кайхар, однако же, не отходил, но и бить, судя по его виду, больше не собирался. В уме Ирката мелькнуло скверное подозрение: неужели этот неугомонный сластолюбец вновь начнёт приставать? Мало ему двух добровольных «наложниц»? Оказалось — что мало… а верней…

— … только тебя, Иркат! Хочет моё сердце! Тебя одного — и никого другого!

Услышав это признание, юноша замер, как птичка, завораживаемая змеёй. Ведь именно такие слова он сам во сне говорил Лигайде! А после посвящения в мужчины собирался — дерзко нарушив все мыслимые законы! — произнести их вслух. И вдруг — он слышит их от Кайхара? От, казалось бы, бесчувственного, очень немолодого воина? По меркам Речных Людей — почти старика! Нет, вчера всё было много естественнее и проще: Кайхар, в пылу борьбы с уклоняющимся упрямцем, произносил только угрозы да посулы — отрывистые, почти бессвязные, выкрикиваемые сдавленным хриплым голосом. И надо же! Чтобы у седобородого, обременённого и вёснами, и битвами воина были в душе такие слова? Очаровывающие и прельщающие! А Кайхар, заметив, что юноша находится в состоянии близком к трансу, стал ещё более красноречивым:

— Без тебя, Иркат, моё сердце — камень! Тяжесть в груди и боль! Ты, Иркат, заколдовал моё сердце! Так — что, кроме тебя, никого в нём нет! И не только сердце! Ни чьей и нигде дырочки — ни спереди, ни сзади — кроме твоей, не хочет больше мой инхам! И никогда не захочет — я знаю! И на мои глаза ты, Иркат, наложил заклятие! Никого, кроме тебя, не видят мои глаза! Зато тебя — везде и всегда! Ведь мои глаза знали, что ты в этой роще! И я пришёл! А что немного побил — это ведь для твоей же пользы! Чтобы отвести от тебя гнев Бранки! А особенно — Лесовика! Ты не знаешь, но он уже вчера очень разозлился из-за унесённых тобой из этой рощи каштанов! Почему я вчера и пришёл, и велел выбросить в ручей эти нечистые плоды! А что захотел взять тебя силой — прости! Когда ты повернулся ко мне своей обалденной аржей — мой инхам просто взбесился! Как тебе удалось, Иркат, полностью околдовать меня? И зачем? Ведь если ты отвергнешь мою любовь — не только сердце, но и весь я превращусь в камень! И буду долго умирать в муках! Не отвергай, Иркат, лучше убей! Возьми нож и по самую рукоятку вонзи его в моё — больное тобой — сердце! О, Иркат, если ты меня отвергнешь, умереть от твоей руки — блаженство!

Очарованный этими удивительными признаниями, юноша чувствовал себя безоговорочно пленённым: а Кайхар всё говорил и говорил — будто бы вил паутину из слов. Из удивительно проникновенных, никогда прежде — до того, как воин их произнёс — не существовавших слов! Верней, сами по себе, по отдельности, в языке Речных Людей эти слова, конечно, существовали — но завораживающие их сочетания! Их строй и порядок! Нет! Если подобное сказанному Кайхаром в начале душа юноши говорила во сне Лигайде, то продолжение речи воина — это уже не земной язык! Не человеческий! На таком языке в Стране Вечного Лета Предки разговаривают с Богами!

И первый отсвет небесного огня покорил душу юноши, и он, зачарованный, на нежное прикосновение Кайхаровой руки к его припухшему, в синяках, лицу отозвался сладким ознобом во всём, сделавшемся вдруг безвольным и абсолютно покорном, теле. О, теперь гладящие его приятно побаливающее лицо сильные сухие ладони воина вызывали не отвращение, а умиление и благодарность — ведь побил его Кайхар, защищая от мести разгневанного Лесовика! Не с ненавистью побил — а с любовью!

И когда воин нежно привлёк к себе голову юноши и стал страстно целовать его кровоточащие губы, распухшие щёки и мокрые от слёз глаза, изнутри растаявшего в объятьях тела явилось неудержимое желание, забыв обо всех лидерских амбициях, стать «женщиной». И отдаваться, отдаваться — млея в руках Кайхара.

И когда ладони воина легли на плечи Ирката и с ласковой настойчивостью стали прижимать его к земле, юноша без колебания опустился на колени — на толстый ковёр из опавших листьев. Воин зашёл сзади, стал на колени сам и, гладя плечи и спину, пригнул юношу так, что его руки упёрлись предплечьями в рыжевато-бурый ковёр, а соблазнительно округлившаяся аржа возвысилась над остальными частями тела. И ладони Кайхара сразу же сместились на неё, и стали гладить, мять и легонько шлёпать упругую нежную плоть — ах, лучше бы воину было этого не делать! Аржа Ирката уже почти согласилась принять могучий мужской инхам, и приняла бы, проникни он без промедления. Но предварительные ласки Кайхара вызвали эффект прямо противоположный ожидаемому: вожделение, разбуженное ласками его почти покорённой аржи, напомнило Иркату, что уже две весны он не позволяет себе испытывать «женское» удовольствие — живущий в его теле Дух Великого Вождя требует получать наслаждение только беря, а ни в коем случае не отдаваясь! Причём, сначала об этой глубинной психической установке вспомнила не голова Ирката, а его аржа: сладко трепеща под ласкающими её ладонями, она, тем не менее, не расслабила, а сжала запирающий мускул — заставив с силой толкающийся в закрытое устье инхам причинять Иркату значительную боль. И уже эта боль, напомнив юноше о его обязательной полной покорности подобным требованиям любого мужчины каких-нибудь две весны назад, распластала тело Ирката животом на земле — ещё более затруднив инхаму проникновение в аржу. Хотя сознательно в этот момент юноша сопротивляться ещё не помышлял — его, очарованное словами Кайхара, сердце всё ещё требовало: уступи! отдайся! ведь воин тебя так безумно любит! и ты его любишь тоже!

Поначалу Кайхар не понял: ему показалось, что ещё несколько мгновений назад пылающий страстью юноша, сейчас сопротивляется в шутку, раздразнивая и распаляя, и затеял ответную эротическую игру:

— Ах, негодный мальчишка! Я тебе покажу, как вредничать! Ведь твоя аржа хочет! хочет!

И на «обалденную» аржу Ирката посыпались звонкие — по мнению воина, её возбуждающие — шлепки. Однако время ушло — в ответ на эту эротическую провокацию юноша не только не встал в соответствующую позицию, но попробовал задать стрекача. Кайхар, всё ещё думая, что играет, в последний момент схватил беглеца за ногу и на вновь упавшего на живот Ирката навалился всем своим телом — целуя затылок и шею юноши. Затем, подхватив под живот, попробовал опять поставить Ирката на колени — не тут-то было! Юноша из объятий воина рванулся с такой силой, что Кайхар наконец-то понял: это уже не любовная игра! Иркат его больше не хочет и сопротивляется по-настоящему — как вчера. Но почему? Почему? Ведь совсем недавно он трепетал от желания — и вдруг! Какая муха укусила этого несносного упрямца?

— Иркат, мальчик, ведь ты же хочешь! Ведь нам с тобой будет божественно хорошо! Сегодня же переберёшься в моё жилище! Где и мяса, и хлеба, и рыбы будешь есть вволю! И пить медовую, настоянную на малине, брагу.

В отчаянии стал соблазнять Кайхар — умоляющим, недостойным мужчины голосом. И эти жалкие посулы, напомнив юноше вчерашнее домогательство, окончательно определили выбор, вернув Иркату отвращение к этому мерзкому вымогателю плотских радостей. Наведённые удивительными словами воина волшебные чары исчезли — гнев заклокотал в сердце юноши:

«Да что он из себя воображает, этот неугомонный грыдень?! Что всякая аржа, всякая вийна всегда с удовольствием примут его инхам? Умру, видите ли, без тебя? Ну, и умирай себе на здоровье! Катись к своим двум «наложницам»! А его, будущего Великого Вождя Речных Людей, не трогай!»

Сопротивляться, стоя на коленях, было крайне не ловко: ни ударить, ни даже укусить находящегося сзади и удерживающего его за живот могучего воина Иркат не мог — к тому же, и предки, и боги, и Лесовик, и Речная Девушка ему запрещали это — но и сцапавший юношу Кайхар, находясь в таком положении, тоже не мог ударить, и их борьба затягивалась. Силы Ирката постепенно иссякали — отчаянные попытки вырваться из медвежьих объятий измотали его вконец, на что, вероятно, Кайхар и рассчитывал: утомить, обессилить и овладеть. Сообразив это, юноша расслабил напряжённые мышцы, и когда воину почти удалось поставить его на четвереньки, Иркат с такой стремительностью бросился грудью и животом на землю, что не готовый к этому броску противник на мгновенье разжал руки. Однако не растерялся и, вскочив на ноги почти одновременно с Иркатом, с такой силой ударил его кулаком по скуле, что у юноши потемнело в глазах и помутилось сознание. Кайхар подхватил обмякшее тело, прижал к себе и, целуя жёсткие спутавшиеся волосы на безвольно свесившейся голове упрямца, исступлённо шептал между поцелуями нечто повелительно-стастно-нежное:

— Не сопротивляйся, мальчик… вот увидишь, твоей арже понравится мой инхам… клянусь всеми молниями Увара… всё равно, Иркат, рано или поздно, ты будешь моим… ведь я тебя так люблю… и ты меня любишь тоже — я знаю… не сопротивляйся, мальчик… ведь я могу нечаянно так ударить, что тебе будет плохо… а если тебе будет плохо, то моё сердце окаменеет… но всё равно, Иркат, и здесь, и в Стране Вечного Лета я буду тебя любить… и ты везде и всегда будешь моим… а без тебя — лучше смерть…

… - смерть, — эхом отозвалось в голове у очнувшегося юноши, — смерть тебе, шелудивый пёс! — властно скомандовал встрепенувшийся в Иркате несгибаемый дух Великого Вождя. Настолько властно, что, презрев все божеские и человеческие законы, юноша неуследимым движением вырвал нож из-за пояса Кайхара и почти без замаха левой рукой, сбоку, вонзил его в печень воина. И сразу же, оттолкнув скорчившегося от нестерпимой боли насильника, выточенным из бедренной кости зубра острым клинком ударил в грудь — в сердце.

Насмерть сражённый воин, прохрипев два слова, — Иркат, люблю, — шагнул в направлении отскочившего юноши и рухнул, уткнувшись лицом в сухие листья.

Стоя в шаге от головы поверженного вымогателя, юноша, придавленный тяжестью случившегося несчастья, казалось, оцепенел: нет, это не наяву! Это в кошмарном сне! В одном из миров злобной Бранки! Вышедшая из его тела душа Великого Вождя сразила душу Кайхара! А поскольку душа не может быть поражённой насмерть, то сейчас воин очнётся! Встанет! И опять начнёт домогаться его любви! И на этот раз он, конечно, уступит! Чтобы из-за такого, в общем-то, пустяка, как проникновение в аржу инхама — такие страсти! Такое немыслимое святотатство! Неприобщённому юноше — убить мужчину?! И как это Лесовик, чтобы скрыть от неба вселенский ужас, до сих пор ещё не обрушивает деревья? Речная Девушка — чтобы смыть его — не поворачивает вспять потоки? Увар — чтобы испепелить — не посылает тысячу молний?

Раскачиваемый сильным ветром, жалобно стонал неприветливый зимний лес, капли хлынувшего дождя шуршали и дзинькали, ударяясь о стволы и ветки, опавшие листья и совершенно сейчас бесчувственную кожу голого юноши. Смывая кровь с Иркатовой левой руки, живота и инхама — брызнувшую из развороченной массивным костяным лезвием груди Кайхара: когда, молниеносно ударив, юноша столь же стремительно вытащил нож из раны.

Пошедший в момент убийства холодный дождь превратился в ливень, который, до самых глубин ознобив тело, вывел Ирката из душевного оцепенения: какие — Бранка его побери! — Лесовик, Речная Девушка, Увар и другие Невидимые? Когда несравнимо большую опасность сейчас для него представляет разгневанный Дух Кайхара! Воина, убитого нечистой рукой мальчишки! Не посвященного в мужчины! Из-за чего, несомненно, Дух Кайхара разгневан сейчас втройне! Исполнен удесятерённой ярости! И вот-вот покарает святотатца так, что страшно даже подумать! Покарает?.. а последние в этом мире слова Кайхара: «Иркат, люблю»?.. ведь воин произнёс их, уже получив от своего избранника две смертельные раны…

Из глаз юноши вдруг ни с того ни с сего покатились слёзы: не от обиды, боли или сдерживаемого гнева, а именно, ни с того ни с сего — как в раннем детстве. За что до его шестой весны, до того как в Иркате пробудился Дух Великого Вождя и он научился справляться с этой постыдной для мужчины женской слабостью, мальчишки-сверстники дразнили его «девчонкой». И надо же… на пороге четырнадцатой весны… когда до вожделенного Приобщения осталось меньше четырёх лун… расплакаться из жалости к поверженному противнику… вымогателю плотских радостей… неугомонному грыденю… стыд и позор Иркату!

Пристыдив юношу, дух Великого Вождя заодно напомнил ему об опасности, которую представляет не погребенный мертвец: чтобы самому в ближайшее время не угодить в Страну Вечной Зимы, необходимо немедленно похоронить Кайхара.

На лесной опушке, в корнях недавно вывороченного бурей тополя нашлось подобие небольшой пещерки, куда, ножом и руками углубив яму, Иркату удалось запихать тело воина — в принятом у Речных Людей сидячем положении. Ещё, конечно, требовалась кровавая жертва, но ни младенца, ни чужеплеменника взять было негде, а от себя Иркат пожалел отдать даже мизинец и ограничился тем, что, вскрыв вену на левой руке, вымазал кровью лоб, щёки и рот убитого воина. Таким образом удачно, по его мнению, выпутавшись из непростой ситуации: в Стране Вечного Лета душу Кайхара на первые три дня обеспечив пищей, он мог надеяться, что, за это время освоившись в Горней Обители, разгневанная душа успокоится и не явится на землю для взыскания долга со своего обидчика. Во всяком случае — в эти три самых опасных дня, когда душа новопреставившегося бывает особенно яростной и свирепой.

Пока юноша хоронил воина и, чтобы, задобрив, защититься от злых козней мертвеца, произносил все известные ему заговоры, заклятия и молитвы, совсем стемнело. Холодный ливень сменился метелью, и юноша, понимая, что это начало приготовленных для него Невидимыми казней, выкрикнул самое заветное, обращённое к Увару, страшное по своей магической силе заклинание и в темноте, сквозь снежную круговерть, стремглав бросился к своему шалашу. На этот раз завещанное Предками Тайное Знание его защитило: в спешке, почти ослеплённый взбесившимся снегопадом, несколько раз упав, Иркат не только ничего себе не повредил, но даже не растерял тех немногих пригоршней каштанов, которые успел собрать до того, как за этим предосудительным занятием был застигнут Кайхаром. Что, забравшись в шалаш и запалив костёр, великий грешник с некоторой поспешностью счёл добрым предзнаменованием: Невидимые, дескать, настроены к нему благосклонно и за святотатственное убийство мужчины неприобщённым юношей взыщут не слишком строго. Но это — Невидимые. Которые в первую очередь озабочены сохранением всеобщего равновесия — мировой, так сказать, гармонии, — а о конкретном, частном пекущиеся не чересчур. Другое дело — душа Кайхара. Да, сейчас, вероятней всего, она ещё слишком потрясена вероломным убийством, но завтра… а не исключено, что и этой, уже наступившей ночью… поев особенно вкусных после обрыдших желудей каштанов, юноша понял: спать этой ночью ему нельзя — его (сонного, беззащитного) мертвец может легко утащить с собой в Страну Вечной Зимы. Где, высосав из святотатца всю кровь, оставит влачить жалкое существование в виде бесплотной тени, а сам, набравшийся сил и довольный свершённой местью, воспарит в Горнюю Обитель Вечного Лета.

Однако на относительно сытый желудок согревшемуся у огня Иркату зверски хотелось спать — и явилась утешительная мысль: ой ли? А так-таки Кайхар алчет его крови? Ведь два последних на этой земле слова воина, — Иркат, люблю, — были произнесены, в сущности, мертвецом… и о чём о чём, но о желании отомстить вряд ли они свидетельствовали…

Сознание спуталось, глаза закрылись — наевшегося горячих каштанов юношу, одолел сон. И впервые за последние пять дней его душа сумела попасть на пестреющую цветами солнечную лесную поляну — туда, где обычно по ночам резвилась душа Лигайды. И на этот раз, вспомнив удивительные чарующие речи, которыми Кайхар чуть было не обольстил его самого, Иркат нашёл наконец такие слова, что, презрев священные брачные законы Речных Людей, душа девочки доверчиво приблизилась и в неземном экстазе слилась с душой дерзкого соблазнителя. И содрогнулись Невидимые: Боги, Предки, Водяная Девушка, Лесовик и даже Духи отдельных озёр, ручейков, рек, деревьев. Ибо случившееся во сне кощунственное соединение юноши и девушки одного брачного клана (клана Аиста) не могло не поколебать основ Мироздания. И невозможно себе представить, какие страшные потрясения произойдут и в Нижнем, и в Среднем, и в Верхнем Мирах, если Иркату когда-нибудь удастся до конца осуществить свой безумный замысел: соединиться с Лигайдой не только душой, но и телом…

Снегопад прекратился, ветер подул с юга, всё небо на миг озарилось холодным розовым светом, но Иркат спал и не видел этого тревожного предзнаменования.

Глава 4. Прижизненная смерть Юрия Меньшикова. В гостях у «натуральной ведьмы». Из ниоткуда в никуда. Запредельный голос

— Я был в аду. И если бы не Ольга…

За ужином в палатке Ивана Адамовича вымученно, с неохотой, подчиняясь властному внутреннему принуждению, рассказывал две недели назад «оживлённый» Ольгой Юрий Меньшиков. Впервые пытаясь на человеческий язык перевести те ужасные образы, мысли и ощущения, которые в течение почти четырёх месяцев истязали его отделившуюся от распавшегося разума душу — пока искусственно питаемое, находящееся в коматозном ступоре тело подобно бесчувственному бревну валялось на крашеной белой масляной краской госпитальной койке.

(Никаких показаний от задержанного после покушения — в состоянии полной невменяемости — Маркиза контрразведчики, разумеется, не могли добиться, и если бы не вмешательство самого Иннокентия Глебовича, то «снайпера-одиночку» или бы замучили до смерти, или же, убедившись, что он действительно вдруг сошёл с ума, попросту пристрелили. Но и после… не проявляй время от времени полковник Горчаков интереса к участи, казалось, полностью потерявшего человеческий облик существа, вряд ли бы Меньшиков выжил в госпитале: переводить дорогие медикаменты на доходягу-киллера — вот ещё! А когда Ольга, почувствовав, что пора, прикосновением руки вывела Маркиза из комы, то Меньшиков не пожелал рассказывать Иннокентию Глебовичу о пережитых в бреду кошмарах — отговорившись полной потерей памяти. Конечно, Ольге о страданиях своей, более трёх месяцев промаявшейся в аду души он без утайки рассказал бы всё, но как раз Ольге рассказывать ничего не требовалось. Также — как и Ивану Адамовичу. Они без всяких слов о сошествии в ад души Юрия Меньшикова знали едва ли не лучше его самого. И так получилось, что Сергей Голышев оказался первым «духовником» Маркиза.)

— …конечно, рано или поздно мне туда предстоит вернуться… сто тридцать два убитых мной человека… сто тридцать две оборванные жизни… а ведь у каждого из них здесь на земле было своё предназначение… своё особенное призвание… которого они в большинстве своём вовсе не чувствовали… а некоторые, если что-то и чувствовали, или ему не следовали, или следовали так плохо, что лучше бы и не следовали… но — всё равно… каждый из них, пока был здесь, мог почувствовать, исправить, с ложной дороги перейти на истинную… ведь пока человек здесь — исправлять свои ошибки ему так легко… а вот когда оказывается там — очень трудно… мучительно трудно… то, на что здесь требуются минуты — ну, может быть, часы — там занимает годы… и эти четыре месяца — там они для меня были тысячью лет… и всё равно — сделать удалось лишь ничтожную часть из того, что предстоит сделать… простите, Сергей Геннадьевич, очень трудно рассказывать… главное, конечно, не работа… верней, та работа не имеет ничего общего с нашей… там — в основном — приходится заново выстраивать самого себя… и — главное! — помогать это делать тем, чей земной путь ты оборвал убийством… делать чужое — вот что мучительно тяжело… а своё — нет… своё — недоделанное здесь — не то что бы очень легко, но ничего мучительного… ни тоски, ни горечи, ни ужасного ощущения непоправимо упущенных возможностей… хотя попотеть, конечно, придётся и над своим… но это — совсем другое: творческое… или даже — со-творческое… когда и люди, и какие-то непонятные иные силы все вместе делают общее, осмысленное, очень интересное и очень нужное дело… а конкретнее — я не знаю… мне ведь, прежде чем заняться своим, там предстояло столько… особенно — поначалу… ведь поначалу мне пришлось помогать самому гнусному типу из всех, мною убитых… который, в свою очередь, помогал самому отъявленному мерзавцу из убитых им… а тот — тоже: такому отморозку, что пробы некуда ставить… ну, и так далее… ужас, Сергей Геннадьевич, и тоска, тоска… и если бы не надежда, что через миллион лет я смогу наконец заняться своим, тем, что было предназначено мне на земле, я бы там, ей Богу, сошёл с ума… представляете?.. сумасшедший, сошедший с ума?.. дважды, так сказать, сумасшедший… и если бы не надежда через миллион лет заняться своим делом… и, конечно, Ольга… не представляю, как ей удалось вытащить меня оттуда?.. ведь я чувствовал, задействованы были такие Силы, в сравнении с которыми наше Солнце — тьфу… спичка — в сравнении с водородной бомбой… а конкретнее — нет, Сергей Геннадьевич! Конкретнее я рассказать не могу. Слишком там всё другое.

Исповедуясь, Меньшиков волновался всё больше, взгляд его серых глаз делался всё тревожнее, беспокойство всё явственнее выражалось на бледном лице вернувшегося «с того света» грешника. У Сергея возникло опасение, а не сходит ли Маркиз вновь с ума — захват Светы безумным Меньшиковым ох как запомнился! — и что в этом случае, дабы предупредить нежелательный инцидент, ему следует делать, но Ольга разрешила эти сомнения, взяв своего пациента за руку и заговорив с ним ласковым тихим голосом.

— Юрочка, успокойтесь. Там, куда вы в своей болезни смогли заглянуть краешком глаза, всё не так страшно и мучительно, как показалось вашей, ещё не просветлённой душе. Ведь вы смогли увидеть только начало. Да ещё эти — сто тридцать два вами убитых. С такой ношей — конечно, трудно. Но, Юрочка, не отчаивайтесь — вы всё вынесете, я знаю. И обязательно достигнете области просветления. И не через миллион лет, а гораздо раньше. Ведь ваша болезнь… ваша прижизненная смерть… она ведь во многом способствовала. Ведь если бы в вашем безумии ваша душа не отвратилась от тьмы — мне бы не удалось так легко возвратить её в ваше тело… соединить с сознанием… и тем самым исцелить ваш разум. И ничего, Юрочка, больше не бойтесь — в следующий раз, когда после настоящей земной смерти ваша душа попадёт туда, ей будет несравненно легче. Ведь многое из вам предназначенного, но вами не сделанного, возможно сделать теперь… и вы сделаете, я знаю… и сможете даже что-то поправить… немногое — но сможете. Ибо, решительно отвернувшись от владевшей вами тьмы, вы найдёте дорогу к свету… не сразу, конечно, но — обязательно… и не через миллион лет, а раньше… гораздо раньше…

Лицо Меньшикова просветлело и затуманенный тревогой взгляд очистился сразу же, как только Ольга взяла его за руку, и произносимое женщиной нечто странное, по мнению Сергея, бредово-мистическое, вряд ли могло его успокоить больше, чем целительное прикосновение, но она всё говорила и говорила — зачем? Конечно, будь Голышев врачом-психиатром, с профессиональной точки зрения шизоидный бред Маркиза и параноидальный Ольги могли бы его заинтересовать — однако не специалисту… Нет, то, о чём говорили Юрий и Ольга, само по себе очень даже интересно и увлекательно, но… если к их словам отнестись всерьёз, то… сам, того и гляди, слетишь с катушек! Ну, Меньшиков — ладно! Две недели назад вышел из ступора, но ведь всё равно — сумасшедший! Но Ольга-то… Ольга… а что — Ольга?.. тоже ведь из «замороженных»… причём — дважды… хотя — во второй раз…

То ли надеясь разрешить свои сомнения, то ли просто ища поддержки, Сергей перевёл взгляд на Ивана Адамовича и сразу же понял: напрасно. Подполковник с помощью Олега разделывал только что поспевшего «предновогоднего» гуся и по первому впечатлению, казалось, вовсе не прислушивался к ведущимся разговорам — и Голышев скоро понял: не только по первому впечатлению. Действительно, зачем произносить и выслушивать неточные, искажающие мысли, а главное, почти неспособные передавать чувства слова — если он с женой общается телепатически?

Вообще-то нечто подобное Сергей Геннадьевич заподозрил ещё в начале сентября, на хуторе близ Таганрога, где две новобрачные четы — а со Светой они обвенчались сразу же по прибытии в Усть-Донецк — проводили медовый месяц, но эта мысль казалась настолько невероятной, что тогда Голышев почти не придал значения своим подозрениям: вздор! Померещилось! Однако сейчас, в Диком Поле за ужином в тёплой просторной палатке супругов Грубер вдруг почувствовал: ничего не вздор! Ольга действительно умеет телепатически общаться с мужем! А может — не только с мужем? Может, вообще — способна читать мысли других людей?

Подобно полковнику Горчакову, Сергею от этой догадки сделалось несколько не по себе, но, в отличие от полковника, шока он не испытал: даже если Ольга и обладает уникальными экстрасенсорными способностями — она их не использует во зло! Непонятно, откуда взялась эта уверенность, но, допустив у женщины наличие телепатического дара, Сергей сразу же, как данность, принял и то, что распоряжаться им Ольга может только во благо.

И всё же… откуда у этой женщины такая уверенность в разговорах о «запредельном»? Такие глубокие знания о «потустороннем мире»? Ну да, ну, в накрывшем и переместившем их Облаке она видела не только насекомоподобных разумных тварей, но и гибель их мира… ну, и что? Света этих тварей видела тоже, а какой была — такой и осталась! Никакой мистики, никакой чертовщины, никаких душеспасительных лекций о «том свете»! И никаких, слава Богу, телепатических способностей! А так-таки — никаких? А может быть, она их просто скрывает? Чушь! Такое не скроешь! Или?.. кроме фантастического перемещения, было что-то ещё?.. и Света?.. нет! Хватит! С него довольно! Дикое Поле — дикое место! Чреватое чем угодно! В том числе — и самыми оголтелыми чудесами! В Ростов, в Ростов! Завтра — с утра пораньше.

И не успел Сергей этой нехитрой мыслью успокоить смятённую душу, как вдруг увидел исходящее от Ольги голубое мерцание — чем-то похожее на никогда им не виденные, но хорошо знакомые по описаниям огни «святого Эльма». Будто бы женщина, как корабль перед надвигающейся грозой, оделась в холодное пламя электрических микроразрядов.

«Чёрт побери! Не может быть!», — мелькнуло в уме Сергея прежде, чем он смог осознать это поразительное явление, и тут же, успокаивая, раздался ласковый Ольгин голос.

— Серёженька, вы не волнуйтесь. В последнее время со мной это иногда случается — ну, будто светящееся облако вокруг. Правда, видят его, кроме Ванечки, слава Богу, очень немногие — не то бы, в наши дико просвещённые времена, наверняка ославили натуральной ведьмой. Хотя… а кто я теперь, как не ведьма?.. шучу, конечно… а может — и не совсем шучу… не знаю… честное слово, не знаю… ни кто я теперь, ни что могу… иногда даже кажется, что могу всё… что здесь, на земле, для меня нет границ… вздор, конечно! Серёженька, не берите себе в голову! Не обращайте внимания на эти мои «ведьмовские» штучки- ладно? Понимаете… на меня — или через меня — как это открылось Юрочке, сейчас действительно замкнуты какие-то непонятные могучие силы. Но, Серёженька, ей Богу, ничего страшного! Они не злые, не тёмные… и, как бы это, не совсем что ли материальные…

— Ни фига себе, Оля, не материальные! — довольный тем, что Ольга приоткрыла краешек тайны, живо отозвался Сергей. — И мы, и захватившие тебя отморозки на несколько сотен километров переместились в Облаке очень даже материальным образом! Материальнее не бывает! Нет! Надо же так совпасть! Чтобы именно в России — и именно тогда, когда она не Россия, а полтора десятка «Суверенных Независимых Государств»! — было объявиться Пришельцам?

— А они, Серёженька, не объявлялись. И объявляться не собираются. Ну — до тех пор, пока мы сами не дорастём до них. — Разъяснила Ольга.

— Как не объявились? А Колодец, а «замороженные», а Облако? А главное — наше фантастическое перемещение?

— Это, Серёженька, не они. Это то, что осталось от погибшей цивилизации квазиразумных насекомых. Их нематериальная аура. Понимаешь, ей — ну, этой ауре — чтобы сохраниться, необходимо было получать подпитку от нас, от нашего психического поля. Ну, вот она и пыталась вступить с нами в контакт…

— Погоди, Оля, — в возбуждении перебил Сергей, — она что — вампир!? Вернее — вампирша? Эта чёртова аура?

— Нет, Серёженька, ни в коем случае. Она же ничего из нас не высасывает, а пользуется только той психической энергией, которая постоянно из нас истекает и рассеивается в пространстве. Да и то — её самой ничтожной частью. Потому что в основном эта энергия поглощается нашей аурой. Той, которую образовало общее биополе всего человечества — за всё время его существования.

Ольга говорила настолько уверенно и убедительно, что Сергей не сразу заметил, как на полном серьёзе втянулся в бредовый диалог со «смещённой по фазе» женщиной, — чёрт, а ещё говорят, что сумасшествие не заразно? — и не смог удержаться от продолжающего дискуссию вопроса:

— Оля, а откуда ты это знаешь? Ну, про этих тварей, про ауру, про пришельцев — вообще: про всё?

Ольга проникновенно взглянула в глаза Сергея и, как он понял после, не сказала словами, а с его сознанием непосредственно соединилась своим: «Я там была, Серёженька. В телах нескольких обитателей погибшей планеты. И не только — в них. В разных местах, в разных телах, в разных временах было моё сознание. Или душа — не знаю. А знаю, что ещё много где — в местах и временах совершенно невообразимых — мне предстоит побывать. И, возможно — не только душой, но и телом».

Если бы Ольга о своих невероятных перемещениях в пространстве и времени рассказала Сергею словами, он бы в лучшем случае посчитал это красивым вымыслом — фантастикой пополам с бредом. Однако, непосредственно восприняв Ольгины мысли, он воспринял и образы, запечатлённые в её мозгу. Вернее, не так: не разделённые наподобие слов отдельные мысли в сопровождении отдельных же иллюстрирующих их картинок-образов — нет, всё вместе: синтезированные в единую гармоническую структуру мыслеобразы, заглянувшей за знакомые нам горизонты времени и пространства, женщины. И был до того потрясён увиденным, что, вернувшись из удивительного путешествия — а по-другому нельзя назвать воспринятое и почувствованное им — смог только восхищённо произнести:

— Оля, а ты действительно — ведьма! В первоначальном значении этого слова: ну, от «ведать — знать»! А лучше — ведунья! А то «ведьма» у нас в основном всё же ругательство.

— И какая ещё ведунья! — подал голос управившийся с разрезанием аппетитно пахнущего гуся Иван Адамович. — Вот погоди, Серёга, узнаешь её покороче, такое откроется, что вообще! Ладно, не буду хвастаться — сам увидишь!

— Ванечка, — приятно смутилась польщённая Ольга, — не надо преувеличивать. Что-то я знаю, что-то умею, но… это ведь не от меня… это как бы дарованное… а уж кем и за какие заслуги… да и вообще — дар ли это?.. скорее — призвание… обязывающее ко многому… а вот — к чему?.. не знаю… пока не знаю…

Этими туманно-многозначительными словами завершив не совсем обычную, — а вернее, вполне фантастическую — часть застольной беседы, Ольга взяла бокал с местным вином и произнесла короткий прощальный тост:

— За отъезд, Ванечка. За то, чтобы в «хоромах» ростовского Губернатора нам было также уютно, как в этой палатке. За то, Юрочка, чтобы всё твоё кошмарное прошлое осталось здесь, в Диком Поле. Тебе, Олежек — чтобы, взрослея, всегда оставаться таким же чистым и честным, какой ты есть. Чтобы искушения и соблазны большого города не замутили твоей сути. Ну, а Серёженьке… поскольку он не прощается, а обретает… обрести во всех нас неназойливых добрых знакомых. Не говорю — друзей. Хотя, конечно, очень на это надеюсь.

В ответ Сергей сказал, что не надо бояться «сглаза», что Оля и Иван Адамович самые большие друзья и его, и Светы, и что он ужасно рад их переезду в Ростов.

Прощальный ужин не затянулся — вставать надо было в пять утра, и спать легли, соответственно, рано.

Благодаря организованности и распорядительности Ивана Адамовича, заранее позаботившемуся не только о важном, но и о множестве мелочей, в Ростов выехали ровно в шесть утра, как и пообещал Сергей Свете — накануне, по сотовому.

Погода была отвратительная: поднявшийся с ночи восточный ветер нещадно хлестал «Уазик» колючими серыми струями смешанного с мёрзлой пылью сухого снега. Да к тому же — при почти пятнадцатиградусном морозе. Сергей мысленно порадовался, что за супругами Грубер поехал на своём надёжном автомобильчике, а не взял, по совету завгара, неуклюжий «ПАЗ». В автобусе, конечно, поместилось бы всё имущество подполковника и его жены, но… зимнее степное бездорожье! Сейчас, например, всякую низину, всякую балочку могло до такой степени замести перемешанным с пылью снегом, что маломощный, не имеющий переднего привода «ПАЗик» безнадёжно бы в нём увяз. Что же до имущества — у военных, обычно, его не много, и самое необходимое уместилось в двух больших чемоданах, а оставшееся должен был захватить скоро направляющийся в Ростов за гранатомётами и запчастями «КАМАЗ». И хотя из-за «полупредвиденного» Голышевым Олега и совершенно непредвиденного Маркиза в «Уазике» было тесновато, с лёгкостью выруливая из очередной колдобины, Сергей радовался, что не изменил своему «четырёхколёсному другу» — «Уазик» не подведёт!

В восьмом часу развиднелось, улёгся секущий серой мутью жуткий восточный ветер — между землёй и небом носилось уже не чёрт те что, а густо порхали «настоящие» белые снежинки. Ещё через полчаса, поднявшись на пологий холм и «начерно» определившись со своим местонахождением, Сергей понял, что хотя из-за замедлившей их продвижение метели к одиннадцати они не успевают, но до двенадцати будут вполне — и, не желая тревожить сладкий утренний сон не работающей сегодня жены, не стал звонить ей по сотовому. А ещё через полчаса сидящая сзади между Иваном Адамовичем и Маркизом Ольга вдруг положила руку на его плечо и попросила остановиться.

Сергей, думая, что женщине требуется по естественной надобности, сбавил скорость, собираясь затормозить перед чернеющим в низине метрах в ста впереди густым кустарником, но Ольга заторопила: нет, нет, сейчас, Серёженька! Немедленно! Прямо здесь!

Повинуясь женщине, Сергей плавно, но быстро остановил «Уазик» и с тревогой посмотрел в зеркало заднего вида: что ещё вдруг стряслось? Такое — чего не заметил его натренированный взгляд и о чём не предупредила в случае опасности работающая хорошо, как правило, интуиция? Но ничего подозрительного ни сзади, ни с боков, ни спереди Голышев не увидел и собрался было обратиться к Ольге с вопросом о причинах такой поспешности, но в этот момент всё вокруг озарилось удивительным розовым светом. Затем свет стал пульсировать, сгущаясь перед самым автомобилем в подобие огромного огненного цветка — густо-розового по середине с почти белыми, тянущимися к «Уазику», лепестками-щупальцами. И не успел Сергей ни удивиться, ни испугаться этому фантастическому нечто, как кабина изнутри озарилась призрачным голубым сиянием — огнями «святого Эльма» вдруг замерцала Ольга. Но только — неизмеримо ярче, чем вчера за столом: сейчас она казалась Сергею голубым светоносным облаком. К которому, то выпуская, то втягивая щупальца, снаружи тянулось колышущееся облако розового света. И Сергей понял, что сейчас — через две, три секунды! — они сольются.

* * *

Сорок Седьмой — из ниоткуда в никуда.

«Есть ли конец у бесконечных трансформаций? Можно ли решить уравнение состоящее из одних неизвестных? А если к тому же эти неизвестные — переменные? Если «Х» в четырёхмерном континууме совсем не то, что «Х» в пятимерном? Да вдобавок: принципиальная невозможность знать, в каком именно континууме локализуется этот «Х»? И когда, следовательно, он равен, а когда не равен самому себе? Конечно, главное, ввергающее в шок всякое «естественное» и симбиотическое (естественное + искусственное) сознание в Х-мерном континууме, это невозможность отождествления себя с собой. Но и для полностью искусственного реального — не виртуального и не квази — сознания проблема самоотождествления достаточно дискомфортна. Особенно — если в это сознание встроен «эмоциональный» блок. Впрочем, без него, просчитав, что в результате абсолютно невозможной комбинации ментальностей ноосферы F8, меня, Сорок Седьмого, и метасознания аборигена третьей планеты звезды G2, вероятность моего выхода из Х-мерного континуума не превышает 0,00013, я бы преспокойненько бултыхался в этой неопределённости, ничуть не беспокоясь об участи возникшего вопреки всем вероятиям метасознания. Ведь если оно действительно является таковым, то его носителю ни в пределах своего континуума, ни за его пределами не может угрожать ни что. Ну, да… в теории… и только — в теории… практически же возникновения метасознания у индивидуумов имеющих тип мышления сходный с мышлением аборигена третьей планеты за, как минимум, четыре квазипульсации ещё ни разу не наблюдалось. И какое метасознание может возникнуть на базе столь мощного, но и столь же неустойчивого (из-за трагической обособленности) интеллекта — большой вопрос. И ещё… а подлинное ли это метасознание?

Да, то, что каким-то непостижимым образом случилось взаимопроникновение ментальностей ноосферы F8, меня и аборигена третьей планеты — факт…

Ноосфера F8 — первое, что мне удалось выяснить, перейдя в Х-мерный континуум — не капсулировалась в пространстве бесконечно неопределённых измерений, а из-за этого немыслимого взаимопроникновения всего лишь снизила свою активность на пять порядков. И моему «эмоциональному» блоку очень бы хотелось знать, что всё-таки в действительности произошло с сознанием аборигена третьей планеты? Ведь вовсе не исключено, что у него образовалось не истинное метасознание, а какой-нибудь химерический гибрид? И в этом случае совершенно нельзя предвидеть, как ориентировано и на что способно это, ни в каких прогнозах никогда не принимавшееся в расчёт, квазиметасознание. Чьё влияние я, кажется, начинаю ощущать?.. вообще-то — абсурд. В Х-мерном континууме — теоретически — можно ощутить только влияние Арбитра… а не его ли это влияние?.. нет, конечно! Арбитр, чтобы не нарушать сложившегося Большого Равновесия, просто вернул бы меня на исходный шестимерный уровень — и всё… находясь в Х-мерном континууме, я, тем не менее, ощущаю чьё-то влияние! Будучи там, где повлиять на меня может только Арбитр… но это — не Он… не Он! На меня влияет метасознание Аборигена третьей планеты! На меня — находящегося, в сущности, в нигде! Влияет всё явственнее! Но и я! Каким-то непостижимым образом влияю на это метасознание! Причём — не желая этого! Нет, совершенно необходимо вмешательство Арбитра! Иначе, как минимум, на шести уровнях континуума может произойти всё, что угодно! Большое Равновесие может быть нарушено так, что для его восстановления потребуется несколько десятков стандартных объёмов времени! Нет! Невозможно!»

Сорок Седьмой — Арбитру!

Из ниоткуда в никуда…

* * *

В три часа измученная тревогой Света оставила безуспешные попытки соединиться с Сергеем и позвонила в приёмную Андрея Матвеевича. Как и следовало ожидать, в послеобеденное время тридцать первого декабря там была лишь дежурная секретарша, которая на все вопросы отвечала только отрицательно или неопределённо: нет, после праздников, знать не знаю, это ваши проблемы, нельзя, после четвёртого, больше никого нет, запрещено, я же вам русским языком сказала — и далее в том же роде, пока, разозлившись на Светину настойчивость, не бросила трубку.

А тревога всё нарастала. Позвонить Горчакову? Но там, вероятно, то же?..

…там, естественно, было то же. С небольшой поправкой на мужской голос и военную чёткость отвечающего: никак нет, не могу знать, позвоните второго января.

Около четырёх Света не выдержала и позвонила по доверенному ей Сергеем для экстренных случае секретному номеру. Твёрдый вежливый голос, перебив сумбурную речь взволнованной женщины, прежде всего попросил опешившую Свету повесить трубку. Она автоматически подчинилась. Через несколько секунд раздался ответный звонок, и тот же вежливый голос разъяснил женщине:

— Вот теперь, Светлана Владимировна, я знаю, что это звонок с домашнего телефона Сергея Геннадьевича. А то с определителями — ненадёжно. Теперь столько всяких блокирующих устройств и «за», и «против», что пока разберёшься… Вот я и воспользовался самым старым, самым простым, и самым, наверное, безотказным способом проверки. А не проверить, как вы понимаете, я не мог: ведь, извините, Светлана Владимировна, вы пока среди наших абонентов не значитесь. Сергей Геннадьевич — другое дело. Ещё раз извините за мою профессиональную подозрительность, и, пожалуйста, Светлана Владимировна, попробуйте успокоиться и расскажите мне, что случилось. Во всех подробностях. Без спешки и суеты.

Эти, соединённые с вежливостью, властность и твёрдость успокоили Свету до того, что она смогла вполне толково рассказать о значительном опоздании Сергея, — он вчера по телефону обещал выехать в шесть утра, — и, главное, о безуспешных, начиная с десяти часов, попытках связаться с ним по сотовому.

Произнеся в ответ несколько общеободряющих фраз в том смысле, что особенно тревожиться не следует, — мог-де сломаться автомобиль, а сотовая связь, из-за вспышки на Солнце, сейчас очень неустойчивая — «засекреченный» собеседник попросил Свету никуда больше не звонить и в течение полутора, двух часов не отлучаться из дома, пообещав женщине держать её в курсе поисков.

Свету это сообщение успокоило мало, но то, что свою тревогу ей удалось разделить хоть с кем-то — пусть даже с «невидимкой» — всё-таки приободрило женщину, и когда через сорок минут позвонил Губернатор, сочувственно утешая и обещая для поисков Сергея предпринять всё возможное, она не впала в панику: с Серёженькой ничего не случиться!

(В свете того, что поисками Сергея занялся сам Андрей Матвеевич, вывод, казалось бы, совершенно не логичный, но… женщине его вдруг подсказало сердце! Или — не сердце? А посторонний, дошедший до неё из невообразимых далей, голос? Неважно. Света смогла утешиться. Конечно — не совсем, но остающаяся тревога уже не вела к отчаянию, уже ожила надежда.)

Чего не скажешь о ростовском Губернаторе, дикопольском Батьке и нескольких высокопоставленных сотрудниках двух контрразведок — чёрт! Только-только ведущиеся больше года неофициальные переговоры начали оформляться во что-то конкретное, как пропадает Посол! Да, Диким Полем в Ростов отправленный конфиденциально, но всё же — Посол! Вместе с женой и доверенным представителем ростовского Губернатора. Конечно, сами по себе и для Горчакова, и для Плешакова они фигуры не больно-то и важные: да, Голышев — ценный «кадр», но какой же начальник не имеет твёрдого убеждения, что незаменимых людей нет? Другое дело — возложенные на них функции. Да если Москва каким-нибудь образом пронюхает о дикопольском посольстве в Ростов — тушите свет! Раструбит на весь мир! Что, в глазах Европы выглядящая вполне респектабельно, Конфедерация Югороссии в действительности существует на деньги наркобаронов! И, стало быть, влияние и власть её правящей верхушки опираются — в конечно счёте! — на героин.

Разумеется, сценарий маловероятный: пока будто бы нет никаких оснований в исчезновении Ивана Адамовича, Ольги и Голышева видеть «руку Москвы», но… получив от ростовского Губернатора известие о пропаже Посла, Горчаков задействовал две роты спецназовцев, а Плешаков, со своей стороны, направил на поиски расквартированную в Весёлом казачью сотню. И поскольку Сергей накануне отъезда уведомил о своём маршруте Батьку — можно было надеяться на скорые результаты поисков. К сожалению, ничего подобного — «Уазик» как в воду канул. Притом, что, кроме сотового, у Сергея была надёжная армейская рация современного южнокорейского производства.

Да, в случае внезапного массированного огня из засады, особенно с применением гранатомётов, они могли не успеть сообщить о нападении, но, во-первых, ни с того ни с сего сжечь автомобиль и перебить его пассажиров — кому это надо? Уж во всяком случае — не Москве! А во-вторых: поскольку маршрут следования был приблизительно известен, то следы такого побоища скоро бы обнаружились. Во всех же других случаях… ростовский Губернатор, хорошо зная возможности Сергея Голышева, нимало не сомневался, что, при попытке пленения, он бы успел сообщить об этом.

Да, оставались пришельцы… но Горчаков, поверив было в фантастическое мгновенное перемещение «Уазика», с течением времени верил в это всё меньше, а Плешаков, как не поверил Сергею с самого начала, так и продолжал не верить: вздор! Какие ещё пришельцы, какое внепространственное перемещение — чудит Сергей! Встретил в поездке очаровательную Светлану, влюбился с первого взгляда, потерял голову — вот и разыгралась фантазия, вот и захотелось ему банальное романтическое приключение украсить не существующими подробностями! Он ведь и вообще-то — во всём, что не касается службы — изрядный выдумщик!

Время, однако, шло, волшебная новогодняя ночь всё больше вступала в свои права — о пропавшем посольстве, по-прежнему, не было ни слуха, ни духа.

Если бы Света несколько часов назад не услышала страшно далёкий, но успокаивающего голос, то от тоски и тревоги она бы, наверно, сошла с ума, однако голос вселил надежду: ничего плохого с Серёженькой не случится. И Светлана этому призрачному голосу поверила до такой степени, что даже смогла успокоить бывшую — бывшую? — любовницу мужа: вот увидишь, Ниночка, всё будет в порядке. Их просто переместили пришельцы. Ну, как тогда, в августе — я рассказывала, ты знаешь. Но только на этот раз — значительно дальше.

Утешая домработницу, Света вдруг почувствовала — или услышала? — что, для успокоения Ниночки сославшись на пришельцев, она на самом деле попала в точку: Они! А поскольку имела стойкое предубеждение, что зла Они нам не желают ни в коем случае, то успокоилась окончательно. И лишь слегка подосадовала: ну, почему она сейчас не с Сергеем? Не участвует в этом удивительном приключении?

Глава 5. Стать богом. Бейсар — наложник Кайхара. Невиданные чужаки. Реверанс в сторону мертвеца. Волшебный свет электрического фонарика. Иркат выходит на тропу войны

За ночь ветер снова переменился, выпавший снег растаял — зимнее солнце обрадовало Ирката почти летним теплом. С какой стати? Вчерашняя метель — очень понятно: Увар, Лесовик, Водяная Девушка или кто-нибудь из других Невидимых, возмутившись святотатственным убийством воина непосвящённым юношей, послали, чтобы покарать нечестивца, губительную снежную бурю. Но… никакого вреда она Иркату не причинила! Хотя, по религиозно-нравственным представлениям Речных Людей, должна была истребить не одного только грешника, но и всех испытуемых юношей: ведь — по законам богов и предков — все они осквернились Иркатовой нечистотой. Да, Мудрая Седая Мать и, возможно, Заклинатель Мёртвых могли бы очистить некоторых, замаравшихся чуть поменьше, но это — в стойбище. А здесь, на отведённом для испытуемых участке — вдали не только от мудрых шаманов, но и самых заурядных колдунов — спасения не было ни для кого! Разыгравшаяся после убийства Кайхара страшная снежная буря должна была их всех до единого унести в Страну Вечной Зимы! Однако — не унесла.

Во всяком случае, его — Ирката. Главного возмутителя мировой гармонии! Почему?

И ведь это ещё не всё! И, возможно, не самое худшее! Случившееся во сне кощунственное соблазнение души Лигайды его душой — не гнуснее ли это будет, чем даже убийство воина? Ведь повелось едва ли не от начала Мира, что девушки из клана Аиста, достигая совершеннолетия — то есть, двенадцатой весны — вступают в брак только с юношами из клана Ворона и перебираются в их жилища. А юноши, соответственно, женятся только на девушках из другого клана. И принимают их в свою брачную группу — состоящую из всех, данной весной Приобщённых к мужчинам, юношей. Правда, в древнейших преданиях говорится, что когда-то было наоборот: юноши уходили в жилища девушек — однако сакральной сути брачных обычаев это нисколько не затрагивало: Речные Люди всегда делились на два клана, внутри которых интимные отношения между полами рассматривались как кровосмесительное святотатство. И надо же было случиться такой мерзости, что проснувшийся в Иркате Дух Великого Вождя возжелал девушку из своего брачного клана? И в этом свете не приходится удивляться совершённому им вчера убийству: не желая допустить такого немыслимого кощунства, кто-то из Невидимых заставил руку мальчишки сразить мужчину — дабы разгневанный дух Кайхара, истребив нечестивца, помешал совершиться вселенской гнусности.

Истребив? А как же — последние на этой земле слова Могучего Воина: Иркат, люблю?

Дважды осквернившийся юноша, греясь на по-весеннему тёплом солнце, находился в большом смятении — поскольку очиститься для него не было никакой возможности, то, чтобы избежать уготованной его душе Страны Вечной Зимы, существовал только один способ: стать богом. И во время Летнего Солнцестояния быть заживо съеденным молодыми женщинами из клана Ворона. Ведь если его съедят в качестве бога, то посмертное блаженство в Стране Вечного Лета ему обеспечено несмотря ни на что — как бы непоправимо его душа ни испачкалась здесь, в нашем несовершенном мире. И стоило только дать клятву кому-нибудь из Невидимых — в течение шести лун можно спать спокойно, хоть каждую ночь своей душой согрешая с душой Лигайды: добровольно взятая на себя обязанность быть съеденным в виде Оплодотворяющего Природу Бога, покроет всё! Очистит от любой грязи!

Стоило только дать клятву, но… дух Великого Вождя настойчиво отговаривал Ирката от этого опрометчивого поступка! И юноша колебался, греясь в лучах поднимающегося всё выше солнца: что же, четырнадцатая весна будет последней его весной на этой земле? А как же Лигайда? А как же его небывалые для Речных Людей замыслы — жениться на девушке из своего клана? Да к тому же — единолично? Не позволяя никому из своей брачной группы разделять с нею ложе? Но ведь именно из-за этих кощунственных замыслов Невидимые спровоцировали вероломное убийство Кайхара! Чтобы разгневанный дух Могучего Воина утащил святотатца в Страну Вечной Зимы. Однако… какие два слова произнёс воин, уже сражённый нечистой рукой мальчишки?.. и если душа Кайхара не спешит покарать убийцу… или вообще — не намерена её карать?.. с какой стати ему, Иркату, напрашиваться на роль приносимого в жертву бога?

Солнце подошло к высшей точке дневного пути; юноша доел доставшиеся, возможно, ценой посмертного блаженства души каштаны, но никакого решения за всё это время так и не смог принять: ни пообещать Невидимым во имя процветания своего народа стать добровольной жертвой, ни окончательно отказаться от этого героического намерения. И кто его знает, не просидел бы он так — неподвижный телом, с мятущейся, не находящей успокоения душой — перед своим шалашом до вечера, если бы не шорох в зеленеющих в дальнем конце поляны зарослях лавровишни.

Охотничий инстинкт и воинская выучка не подвели юношу: через одно, два мгновения он уже прятался за толстым стволом могучего дуба — с прислонённым к дереву копьём и стрелой, наложенной на тетиву лука. Кто? Человек или зверь? Добыча или охотник? Или — чужеплеменник? Смертельный враг.

Неизвестность, по счастью, не затянулась: только-только Иркат спрятался за дерево, как из-за кустов его окликнул по имени юношеский голос — Бейсар. Один из наложников Кайхара. Иркат, всё ещё осторожничая, предложил ему выйти на середину поляны — тот подчинился. Иркат тоже вышел из укрытия и, приветствуя гостя, коснулся его ладони своей, выгнутой вверх почти под прямым углом.

Вообще-то испытуемым юношам настоятельно не рекомендовалось общаться между собой, однако в особых случаях они на это имели право. А исчезновение Кайхара — случай для Бейсара, конечно, из ряда вон. Да и не только для него — для всех испытуемых. Чтобы вдруг бесследно пропал Присматривающий?.. И хотя, в отличие от Бейсара, Иркат прекрасно знал, куда делся воин, но, услышав от юноши, что его покровитель ушёл вчера в середине дня и до сих пор ещё не вернулся, изобразил на своём лице совершенно искренние тревогу и изумление: Бранка, мол, его побери! Чтобы пропал Присматривающий — не может быть! Ведь не далее, как позавчера вечером Кайхар заходил к нему, немножечко поучил за дело — вопросы о синяках и ссадинах на лице следовало предупредить заранее — вернулся домой, и надо же! Вчера вдруг ушёл в середине дня и до сих пор его нет?! Необходимо немедленно оповестить всех испытуемых! Конечно, за оставшуюся половину дня, всех не успеть, но — сколько смогут!

Иркат говорил убедительно, с жаром, но по тревоге в глазах Бейсара чувствовал, что владеющий юношей сильный страх нисколько не уменьшается. Почему? Уж не подозревает ли этот «мальчик для наслаждений», что он, Иркат, причастен к исчезновению воина? Но в таком случае… ведь помочь такому же, как ты, не прошедшему посвящения сверстнику переселиться в Страну Вечного Лета — совсем не то, что убить мужчину! В этом случае ни с Невидимыми, ни с душой мальчишки проблем, как правило, не бывает… и?.. нет! Вздор! Померещилось! Если бы Бейсар его в чём-нибудь заподозрил — не пришёл бы ни в коем случае! Наверняка — побоялся бы! Нет, видимая в глазах Бейсара тревога вызвана чем угодно, но только не опасными для него подозрениями!

И в подтверждение этой, успокоительной для Ирката, мысли юноша заговорил тихим, дрожащим от страха голосом. Часто прерываясь для поисков нужных слов. Повторяясь и путаясь. И, по мере сказанного, Иркат заражался его тревогой.

— Понимаешь… когда Кайхар не вернулся утром, мы с Архом пошли его поискать. И вдруг — тысячах в четырёх шагов от тебя к закату… ну, значит, в другую сторону… стойбище чужеплеменников… или богов — не знаю. Мы, слава Айе, увидели их первыми и спрятались за кустами… а они на большой поляне… около двух маленьких, очень странных жилищ… нет, конечно, боги — у людей таких не бывает! Представляешь, Иркат, такие блестящие, что больно смотреть… низы у них будто пепел, но всё равно блестят… нет, не самые низы — от земли каждый из них на четырёх круглых опорах — это мы уже после поняли, когда обошли с другой стороны… а так — будто у каждого снизу по две полных луны… с чёрными ободками по краям… и тоже — будто блестящие, но тускло… а выше, там где кончается пепельное, как солнце на водной ряби — слепит глаза. Нет, Иркат, словами не получается — дай нарисую.

Подходящая для рисования почва нашлась поблизости: там, где Иркат снял дёрн для утепления шалаша. Бейсар славился своим умением похоже изображать разных зверей, но когда подобранная им острая палочка нарисовала на земле нечто невиданное, ни с чем несообразное, Иркат не поверил юноше: в самых фантастических снах его душа никогда не имела дела с подобным бредом! Даже богам вряд ли могло придти в голову построить такие идиотские жилища! Да ещё опереть их снизу на дурацкие кругляки! Чушь! Бейсар явно над ним издевается, явно напрашивается получить по морде! Или по пухлой сластолюбивой арже! Эдакого очаровательного пинка! Но… напуган-то он по настоящему… и потом… как можно изобразить то, чего никогда не видел?

А Бейсар, закончив рисунок, несколько успокоился и продолжил рассказ голосом куда более твёрдым, чем начал.

— А вот эти стенки, — юноша указал палочкой на дверцы изображённого им подобия «джипа», — двойные. И каждая распахивается наружу — ну, как в торце Длинного Дома. А внутри очень тесно — или живущие там боги совсем не спят, или спят сидя. Ведь этих богов — а мы с Архом следили долго и видели их всех — всего девять. И когда они забираются в свои маленькие жилища, то могут в них только сидеть. Нет, Иркат не представляю, зачем было строить такие красивые и такие неудобные хижины! В которых ни лечь, ни встать — только сидеть! И совсем нет места для очага! Нет, Иркат, несомненно — боги! Людям — будь они хоть трижды чужеплеменники! — ни за что таких не построить. Вот, слушай дальше…

Иркат слушал очень внимательно — всё более трепеща от страха. Мало того, что сам по себе рассказ об объявившихся на землях Речных Людей и построивших удивительные (для проживания практически непригодные!) хижины чужеплеменниках (или богах?) вселял значительную тревогу, пришедшая в голову юноше (напрашивающаяся, в общем) мысль наполнила сердце ужасом: а ведь это — Невидимые! Пришедшие, чтобы его дважды осквернившуюся душу заключить в одно из этих жутких жилищ-узилищ и отправить в Страну Вечной Зимы! Видя, что Кайхар не торопиться мстить вероломному нечестивцу, сами явились за его неотмываемо грязной душой! Нет, пока не поздно, необходимо поклясться взять на себя нелёгкое бремя съедаемого в Летнее Солнцестояние бога! Пообещать Невидимым стать добровольной жертвой! Сейчас! Немедленно! Но… искушающий Иркатову душу Дух Великого Вождя опять заставил его промедлить: погоди… послушай, что ещё скажет Бейсар… посмотри сам… может быть, это вовсе не боги?.. просто — невиданные чужеплеменники?.. а если даже и боги — то обязательно ли они пришли за твоей душой?.. будто бы у них нет других важных дел?

И Иркат вновь поддался этим, склоняющим к постыдному малодушию, уговорам: действительно? Прежде, чем давать столь обязывающую клятву, почему бы ни дослушать Бейсара? Не посмотреть самому?

— …а построены эти две одинаковые хижины — точно не из дерева, — слегка успокоенный позорным соглашательством своей души с Духом Великого Вождя, услышал Иркат в продолжение удивительного рассказа, — и не из выделанных кож. Больше всего напоминает рыбью чешую: блестит, как у сазана, а по цвету — как у сома. Но только — никаких чешуек.

Бейсар до того увлёкся описанием удивительных жилищ, что Иркат начал терять терпение: когда же юноша заговорит о самих богах? И, будто бы угадав это невысказанное пожелание, Бейсар наконец перешёл к пришельцам, которые его воображение поразили явно меньше, чем их фантастические жилища.

— По виду они, Иркат, совсем как люди. Только очень высокие и странно одетые. На большинстве что-то вроде коротких кожаных накидок, на головах маленькие обтягивающие шапочки, а каждая нога — от аржи до самого низа — завёрнута в эдакое… пятнистое и по виду мягкое… похожее на то, из чего сделана Завеса в Мужском Доме… ну, которую выменяли за двести бобровых, триста куньих и пятьсот рысьих шкур… и все обутые… но обувь из-под обёрток видно было совсем немного… что-то, похоже, кожаное… и знаешь, Иркат, вооружены только ножами!

Спохватившись, что он чуть было не упустил самую существенную подробность, воскликнул Бейсар.

— Ни луков, ни копий мы у них не видели! Хотя луки, конечно, могут храниться в жилищах, а вот копья — нет. Не поместятся. Разве что — небольшие, метательные… да и то — навряд ли…Зато ножи, Иркат — чудо! Лезвия не длинные — ладони в две — а режут! Куда лучше кремнёвых или обсидиановых! Хотя по виду больше похожи на наши костяные, но не из кости — точно! Ведь костяными — только колоть, а этими — и колоть, и резать! Один из пришельцев орешину — пальца в три толщиной — вжик! С одного раза! Да я бы за такой нож отдал всё, что у меня есть! И лук, и копьё, и всю одежду!

— Особенно — одежду! — Насмешливо глянув на голого Бейсара, съехидничал, по ходу рассказа юноши — непонятно отчего — вдруг приободрившийся Иркат. — Ладно, Бейсар, не злись. Это я так — в шутку. Ведь, правда, смешно: голому в обмен на нож предлагать не существующую одежду! Ты мне лучше вот что скажи — женщины среди этих пришельцев есть?

— Женщины?.. — Бейсар задумался. — Женщин, кажется, нет. У семерых из них бороды, у одного — усы, а ещё у одного морда голая, но всё равно — на женскую не похожа… наверно — выскабливает… ну, как Жители Побережья. А когда солнце пригрело — некоторые сняли шапочки… и волосы, знаешь, у всех короткие… а ведь ни у нас, ни у Жителей Побережья, ни у Пожирателей Рыбы, ни у Лесных Людей, ни даже у Диких женщины волос не отрезают… конечно, если они богини… но всё равно — какая богиня станет себя уродовать? Нет, Иркат, даже если они боги — женщин среди них нет… да, вот ещё! У всех какие-то странные амулеты. Некоторые носят их на груди, некоторые на плече, а некоторые — за спиной. На длинных ремнях. И часто снимают. Нет, неверное, не амулеты, а знаки чего-то… ну, как у нас у вождей бывают… или — когда посольство… вот погляди.

Бейсар вновь взял палочку и довольно похоже нарисовал автомат Калашникова. У Ирката это изображение не вызвало особенного интереса: амулеты, хранилища для души и прочие священные атрибуты бывают самыми что ни на есть причудливыми, бесконечно разнообразными и непонятными для непосвящённых. Жилища, одежда, оружие — другое дело. Лук — он и у дикаря лук. А связывающие людей с Миром Богов и Предков священные предметы — любопытно, конечно, но он не жрец, не шаман, не колдун, чтобы на них зацикливаться. И вообще: Бейсар рассказал достаточно — необходимо посмотреть самому.

Приняв это решение, Иркат немного посовещался с Бейсаром о дальнейших действиях — о пришельцах следовало известить всех испытуемых юношей, и, кроме ушедшего Арха, направить в стойбище ещё двух или трёх гонцов. Вторжение на земли Речных Людей неведомых Чужаков — будь они хоть людьми, хоть богами — событие настолько чрезвычайное, что никакие меры предосторожности не окажутся лишними. И, разумеется, наладить за пришельцами постоянное круглосуточное наблюдение — благо, проходящих испытание юношей для этой цели хватало с лихвой.

В отсутствии так не вовремя исчезнувшего Кайхара, Иркат, не колеблясь, взял на себя обязанности командующего, и по тому, с какой лёгкостью Бейсар согласился с этим, амбициозный юноша понял, что и с другими проблем не будет.

— Значит, Бейсар, так, — голосом, в котором мгновенно прорезались повелительные ноки, начал распоряжаться самочинно произведший себя в вожди Иркат, — сейчас мы — в хижину Кайхара. Может быть, он вернулся. Хотя — вряд ли. Думаю, что чужаков он обнаружил ещё вчера и сразу пошёл в стойбище. Вот — и исчез.

С лёгкостью объяснять всё неизвестное, находя ему видимую причину, для любого лидера удачный психологический ход. А для Ирката, непосредственного виновника исчезновения воина — удачный вдвойне.

— По пути завернём к Аржаку, Грайху и Лингу. Но к Лингу — если успеем. Надо как можно быстрее наладить постоянное наблюдение. Аржака отправим в стойбище, а Грайха — оповещать всех наших, чтобы немедленно шли в хижину Кайхара. Там у нас будет лагерь. Если, конечно, он не вернулся сам и не скажет чего другого. — Ещё один ловкий реверанс в сторону мертвеца! — А пока мы с тобой — по очереди. Ничего, до середины ночи придут ещё человек пять, шесть — укараулим. Если, конечно, они не боги. Но это — не наши заботы. Это — пусть шаманы, вожди и колдуны решают.

Последние разъяснения-распоряжения Иркат отдавал Бейсару уже на бегу — едва уяснив ситуацию и наметив план действий, он сразу же, захватив лук, копьё и оленью шкуру, поторопил напарника пуститься в путь: до стойбища чужаков Иркату хотелось добраться засветло, а дорога, учитывая немалый крюк, который предстояло сделать, чтобы оповестить Аржака и Грайха, была не близкая.

К месту появления диковинных чужаков юноши добрались, когда солнцу до кромки леса оставалось менее двадцати шагов — притом, что весь его дневной путь зимой, по мнению Речных Людей, равнялся двумстам десяти шагам — и первое, что предстало глазам распластавшегося в густом кустарнике Ирката, была очень большая хижина, стоящая посреди поляны. Не похожая ни на какие постройки Речных Людей, но всё же не вызывающая сомнения, что это нормальное человеческое жильё.

Присмотревшись внимательнее, юноша перестал удивляться быстроте, с которой пришельцы соорудили эту огромную хижину: и её стены, и покатая кровля были, скорее всего, из хорошо выделанных шкур зубров или туров. А может быть, даже — из того тонкого драгоценного материала, который Жители Побережья привозят из-за моря и обменивают на лучшие меха, хмельные напитки, женщин, «мальчиков для утех» и младенцев для жертвоприношений. В подобных хижинах — конечно, из шкур, а не из заморского драгоценного материала — живут некоторые из Диких Кочевников, собирая и разбирая их менее чем за четверть дня.

А вот два других, поразивших воображение Бейсара, маленьких ни на что не похожих строеньица, Иркат заметил не сразу: они стояли отнюдь не в центре поляны, а ближе к лесу, под кроной гигантского серебристого тополя, за вершину которого зацепилось предзакатное солнце. И сейчас, на фоне пронизанного косыми лучами леса, казались почти что чёрными и ничуть не блестящими. Конечно, Бейсар их видел утром, когда солнце не из-за них, а на них светило — и всё-таки… кроме действительно несуразной формы, чего он в них углядел такого, чтобы сооружение этих странных жилищ приписать богам? Жилищ? Нет, конечно! Бранка его побери, и как только этот дурак не понял?!

И когда Бейсар, знаками показав Иркату, что им необходимо немедленно отползти и поговорить, увлёк его за собой подальше в лес и испуганно залепетал, будто утром диковинные жилища чужаков стояли совсем на других местах, Иркат, не скрывая своего интеллектуального превосходства, перебил дрожащего юношу:

— А у тебя, Бейсар, совсем — соображение, как у маленького. И у Арха — тоже. Столько времени наблюдали за чужаками и ничего не поняли. Эти — ну, которые сейчас под тополем — они вовсе не хижины для жилья, а передвижные святилища. Недаром у них снизу приделаны кругляки. Чтобы не тащить, значит — а по виду они и вправду тяжёлые — а катить по земле.

Если учесть, что ни Речные Люди, ни все их соседи, включая и самых дальних, колеса не знали, то эту догадку Ирката следует признать выдающимся открытием. И достойно похвалы, что юноша, нечаянно поднявшийся на головокружительную интеллектуальную высоту, хоть и не мог не возгордиться своим умом, но злоупотреблять этим не стал и проявил должную снисходительность к своему менее сообразительному товарищу.

— Вообще-то, Бейсар, конечно… когда вы с Архом их видели утром — настоящего жилья чужаки ещё не поставили. Вот вы и приняли их удивительные святилища за маленькие жилые хижины. На вашем месте я бы и сам, наверно… не сразу бы догадался… ну, что в этих хижинах они не живут, а служат богам и предкам… или — ещё кому… мало ли на земле Невидимых…

Бейсара это Иркатово открытие настолько поразило своей ясностью и простотой, что он, хлопнув себя по лбу, сразу же успокоился: действительно! Увидев пришедших издалека — а своих, даже не близких соседей Речные Люди знали неплохо — запаниковал, как девчонка! Причудливые святилища чужеплеменников приняв за атрибуты Невидимых, не нашёл ничего лучшего, чем произвести их в боги! Хотя… чужаки, пришедшие на земли твоего племени… в любом случае это очень опасно! Особенно — если они не боги, а люди.

Прозрев реальную, а не мистическую угрозу, Бейсар вновь встревожился и немедленно поделился с Иркатом своими соображениями относительно пришельцев, который в этом случае нисколько не попенял товарищу на трусость, а наоборот: сразу же с ним согласился. При этом заметив, что об угрозе вторжения чужеплеменников он-де подумал сразу, едва узнал от Бейсара об их присутствии, почему, мол, и взял на себя командование: да, для не Приобщённого грех, но если враг на пороге твоего дома — грех прощаемый.

Своей решительностью успокоив Бейсара и, в меньшей степени, самого себя, Иркат отправил юношу в хижину Кайхара — дожидаться других испытуемых — и, наказав товарищу в середине ночи придти на смену, вернулся к занятой непрошеными гостями поляне и бесшумно заполз в кусты. Где, завернувшись в оленью шкуру, устроился поудобнее и сосредоточил внимание на пришельцах: люди-то они люди, а вдруг — не совсем? Ведь существующие у Речных Людей предания о полубогах-полулюдях-полузверях появились, конечно, не с бухты-барахты! Родились не на пустом месте!

Пока Иркат совещался с Бейсаром, пока возвращался назад и забирался в укрытие, солнце зашло за лес — быстро темнело. Снующие по поляне чужаки всё сильнее сливались с фоном, а их, угрюмо притаившихся под тополем, святилищ было уже почти не видно. Даже большая хижина, — а по размерам, скорее, дом — стала терять очертания, превращаясь в бесформенное пятно, чему немало способствовали тусклые рыжевато-буро-зеленоватые разводы и полосы, которыми хитроумные пришельцы сплошь испестрили стены и кровлю своего жилища.

Чужеплеменники, разумеется, переговаривались между собой — и достаточно громко, — но их язык был совершенно непонятен Иркату, и более: он мог поклясться, что на подобном наречии не говорит никто из соседей Речных Людей. Значит, действительно: чужеземцы пришли очень издалека. И вообще: с какого-то момента и они сами, и их дом, и, особенно, прельстительно уродливые передвижные святилища стали казаться Иркату более чужими, чем самые дикие из Диких — инородными не только Речным Людям, но и всему их Миру. А вернее, всем их Мирам: и Нижнему, и Среднему, и Высшему. И когда, перекладывая затёкшую ногу, Иркат неосторожно хрустнул сухой веткой и из руки охраняющего святилища пришельца вырвался узкий пучок слепящего света и зашарил по укрывающим юношу кустам, то он почти не удивился, а лишь тихонько отполз назад. Очень вовремя: охранник что-то кому-то крикнул, и к тому месту, где совсем недавно таился Иркат, подошёл другой чужеземец и тоже выпустил пучок яркого голубовато-белого света. Правда, теперь, будучи значительно ближе, юноша увидел, что этот жуткий «потусторонний» свет исходит не непосредственно из руки, а из зажатой в ладони толстой короткой палочки. Вернее — из бульбочки на её конце.

Пошарив по густым зарослям пятном этого неестественного света и ничего подозрительного не обнаружив, чужак что-то крикнул товарищу и вернулся в дом. Затаившийся до оцепенения Иркат перевёл дух: Бранка его побери! А ведь Бейсар был прав: они — не люди. Может быть, не совсем Боги, но Великие Колдуны — это точно. То-то так по-хозяйски ведут себя на чужой земле. Пришли всего лишь вдевятером — и почти не таятся. Не прячутся по кустам, не норы себе отрыли, а прямо по середине поляны отгрохали такую домину. А ведь он было — по недомыслию — принял их за разведчиков. За передовой отряд. Хотя сразу же должен был сообразить, что если девять вооружённых одними ножами человек позволяют себе подобные вольности — значит, за ними не обычная земная сила. Не множество следующих сзади воинов, а нечто нездешнее. И на что способны эти девять пришельцев — остаётся только гадать. Ведь если в их передвижных святилищах хранятся не обыкновенные шаманские атрибуты, а разные волшебные штучки, на подобии тех, из которых они умеют — не разводя огня! — испускать ослепительный свет, то да спасут и сохранят Речных Людей Айя, Увар, Лесовик, Водяная Девушка и все остальные Невидимые!

«Невидимые, значит — да? А ты? Собираешься в стороне остаться! — Гневно упрекнул всколыхнувшийся в Иркатовом сердце Дух Великого Вождя. — Ах, Колдуны, Полубоги — и лапки кверху? Убил старого, из-за любви к тебе потерявшего и ум, и осторожность Кайхара — и всё? На настоящее дело кишка тонка? У-у — баба!»

«Так ведь их же девять опытных взрослых воинов… И в стороне оставаться я вовсе не собираюсь…»

Начал было оправдываться Иркат, но Дух Великого Вождя перебил этот жалкий лепет:

«Ты ещё скажи, что присматриваешь за пришельцами, что отправил гонцов к вождям — вздор! Ты же видишь, что сейчас чужеземцы почти ничего не опасаются, что дозоры у них только для вида — а через пять дней? Когда, в лучшем случае, подойдут ваши воины? Ты уверен, что и тогда они будут вести себя также беспечно? Ах — не уверен? Позор Иркату! А ещё собираешься стать вождём! Ведь вас же здесь пятьдесят уже почти Приобщённых к мужчинам воинов! Вот и собери их, вот и командуй! Ведь если к тому времени, когда подойдут ваши мужчины, вы своими силами разделаетесь с чужаками, то тогда ты сможешь назваться вождём по праву! Будь мужчиной, Иркат, действуй!»

Последний аргумент юноши, что странные и по виду, и по поведению пришельцы наверняка не совсем люди, как минимум, Могучие Волшебники, неукротимый Дух Великого Вождя попросту высмеял:

«Ха-ха-ха! Увидел светящиеся палочки — и затряслись поджилки! Не зря Кайхар тебя возжелал, как женщину! Баба и есть! Мало ли всякого колдовства на свете? Пусть даже и очень сильного! Да, заговоры и заклятия помогают, но — не решают дела! Возьми те же светящиеся палочки — да, с их помощью чужеземцы могли обнаружить тебя в кустах. Но ведь не обнаружили. Зато ты их видел отлично. Нет, Иркат, колдовство колдовством, но в конечном счёте всё решают — копьё, нож, стрела. Так что, кончай быть бабой, собирай мальчишек и — действуй!»

Суровый, но справедливый выговор Духа Великого Вождя, пристыдив до слёз, подвиг Ирката на форменное безрассудство: этой же ночью стать на тропу войны! Не дожидаясь прихода многих — с теми, кто соберётся! Вшестером, впятером, вчетвером — втроём! И да хранят их Увар и Айя, и помогает Бранка!

Глава 6. Прямое попадание ста пятидесяти миллиметровым. Террористы в доисторическом заповеднике. Психосимбиот «Ольга 47». Когда прамама скушала прапапу

Ехали, ехали — и привет! Ослепительная розовая вспышка — и оба «джипа» прямиком в аду! Со всеми их пассажирами. А ведь, кажется, так таились… Ехали в основном по разорённой Калмыкии, чтобы в Ростов — через Дикое Поле. Минуя «негостеприимный» Краснодарский край. Будто Дикое Поле гостеприимнее! Будто там прежняя вольница! И до двух «джипов» с девятью вооружёнными до зубов сомнительными личностями никому не будет никакого дела!

И чем это Батькины хлопцы по ним так шарахнули? Не из гранатомёта — точно. Или «Градом», или из пушки. Молодцы артиллеристы, сработали — высший класс! Зенки протереть не успели, — а ведь, правда, никто ничего не видел? — и они в аду. На ад, вообще-то, похоже не очень, но ведь не в раю же? В раю цветочки щебечут, птички благоухают, ангелы… тьфу! Совсем ум за разум! Оно, конечно, когда прямое попадание ста пятидесяти миллиметровым — крыша слегка поедет. А в аду сковородки жарят, серу смолой намазывают, черти… точно! Крыша малость у всех поехала! Похоже, что не ста пятидесяти — похоже, что двухсот десяти миллиметровым.

Да нет, не в раю, не в аду, а там — откуда выехали… Ну, не совсем там — там вокруг горы, а здесь их «чёрт ма»… Лес — да, похож… но этот всё же выше и как-то… дремучее! Дубы вон — прямо до неба. И тепло — страсть. Такое под Новый Год только в Сочи бывает или ещё южнее — в Абхазии. Да и то — редко.

После того, как их на дороге ослепила розовая вспышка и они вдруг оказались непонятно где, бестолково обменивались мнениями приходящие в себя террористы — будучи целыми и невредимыми в своих заглохших, но, похоже, исправных «джипах».

А солнце поднималось всё выше, чирикали неугомонные воробьи, в голых ветвях огромного тополя стрекотала сорока — что же всё-таки, чёрт побери, случилось с ними?! И где — в результате этого самого сакраментального «чёрт побери» — они оказались? Куда этот пакостник их занёс?

Когда прошёл первый шок и выбравшиеся из джипов бандиты осмотрелись по сторонам, то их недоумение ничуть не уменьшилось: если действительно их накрыло «Градом» и они, не успев осознать своей смерти, оказались «на том свете», то слишком уж подозрительно тот свет похож на этот. Ничуть не соответствует описаниям всех, заглянувших туда, путешественников. А уж чтобы и «джипы», и оружие тоже перенеслись туда — это уже махровый языческий «материализм». Нет, конечно — они здесь, на земле, но… что же всё-таки, чёрт побери, с ними случилось? Заколдованный круг — да и только!

Первому, кому хоть какое-то объяснение пришло в голову — Димке-Упырю. Когда, задержанный после неудачной «акции» Маркиза, он с тоской ожидал пыток и смерти, то слышал, как один охранник рассказывал другому фантастическую историю о мгновенном перемещении марсианами голышевского автомобиля: «… а из Облака он, значит, гад выпустил восемь щупальцев, Серёгин «Уазик» сцапал, как муху, и не успел Серёга опомниться, как оказался за тысячу километров — на Красной Площади».

Тогда эту увлекательную байку Упырь пропустил мимо ушей, лихорадочно соображая, как бы избежать расстрела, но сейчас вспомнил: а что? Похоже… Никаких, правда, марсиан, никаких щупальцев, но после вспышки розового света они, скорее всего, действительно переместились далеко от того места, где были. Целыми и невредимым мгновенно очутились Бог его знает где.

Когда этой своей догадкой Димка Ушаков поделился с «коллегами», то поначалу в ответ получил только насмешки и ехидные замечания — однако никому ничего лучшего не приходило в голову, и скоро эта версия обрела сторонников: в ином случае следовало признать, что они и вправду на том свете, чему верилось ещё труднее, чем Димкиной заморочке. Какой, к чертям собачьим, тот свет, когда всё здешнее, всё земное — даже движки у «джипов» работают. Садись себе и езжай… вот только — куда? Не говоря о том, что кругом лес и никаких дорог — напрочь отказало всё радио: и в обоих автомобилях, и сотовые, и даже армейская рация.

(Ещё бы! От Попова и Маркони этих прислужников смерти отделяло несколько тысяч лет, но они об этом любопытном факте пока не знали…)

— Ну, попадись мне та сука! Которая нам подстроила эту подлянку! Сердце кинжалом вырежу! — Общей неопределённой угрозой вместо ядрёного мата подытожил обмен мнениями богобоязненный командир Шамиль — густобородый, гневливый, никому ничего не прощающий горец. И после долгой паузы уже вполне конкретно пригрозил водителям: — А тебя, Гришка, и тебя, Тенгиз, если отсюда не выберемся — зарежу. Пристрелю, как собак. Оторву головы. Нас же сам Зелимхан благословил на большое дело — а вы?!

Ни в чём не повинные Гришка и Тенгиз, зная горячий нрав Шамиля, оправдываться не стали, а деловито занялись техосмотром «джипов». Ни с чьей стороны не услышав недовольного ропота, командир несколько остыл и распорядился вполне по ситуации: назначив двух часовых, и ещё четырёх человек, попарно, отправив на разведку ближайших окрестностей. Всем строго-настрого наказав стрелять только в крайнем случае — в ответ на огонь врага. Так что, когда, почти не таясь, из леса на поляну вышла упитанная косуля, её лишь проводили жадными взглядами: какие, чёрт побери, шашлыки уходят!

Разведчики возвратились скоро — менее чем через два часа — с нерадостными известиями: во все четыре стороны, как минимум на два километра, только лес. Не сплошной — с полянами, ручейками, речкой и даже (примерно, через километр) большим открытым пространством с юга, но нигде никаких дорог. Да что там — дорог, ни одной протоптанной человеком тропинки. Зато звериных — сколько угодно. Как и самих зверей. Похоже в общем на заповедник. Однако в любом заповеднике есть и дороги, и людские тропы, и жильё для егерей и научных сотрудников… разве что — где-то в глухой Сибири… а погода? Чтобы в Сибири под Новый Год было около двадцати градусов тепла и никакого снега?.. Правда, снег здесь стаял недавно… в чаще ещё кое-где лежит… но эти самые двадцать градусов тепла? В Ростовской области — вряд ли… да и такого большого леса в Ростовской области быть не может… а в Краснодарском и Ставропольском краях — только в горах и предгорьях… но гор нигде никаких, — а юркий Гасан успел слазить на вершину самого высокого дуба — не видно. И всё радио, — чтоб ему было пусто! — отказало напрочь… А вдруг они вообще не в России?.. мало ли куда их могла забросить эта чёртова розовая вспышка… попробовать определиться по солнцу? Чёрт! И как это сразу никому не пришло в голову?

Школьное образование было у всех, конечно, неважное, но Шамиль, Гасан и Марат прошли неплохую подготовку в лагерях террористов и с основами геодезии, картографии и ориентирования были знакомы. Проще всего оказалось с долготой местности: часы, слава Богу, ни у кого не остановились, и, сверив их показания с положением солнца, горе-путешественники сразу поняли, что находятся примерно на той долготе, где их застала фантастическая вспышка. На закате можно будет определиться точнее. С широтой оказалось хуже: угол возвышения солнца над горизонтом пришлось определять почти «на глазок» — с помощью самодельной «астролябии». И ко всеобщему, граничащему с ужасом, изумлению получалось, что и на широте они находятся примерно той же, на которой и находились. Но откуда тогда взялся лес? В голых от веку задонских степях? И куда исчез, сменивший жуткую снежно-песчаную бурю, утренний предновогодний снежок, который вился вокруг их «джипов» до самой вспышки? И как это так случилось, что вместо десяти градусов мороза — сразу! — почти двадцать тепла? Выходит что же: они переместились, никуда не перемещаясь?

(Догадка совершенно верная, но в её истинности бандитам было суждено убедиться несколько позже, а кое-кому — не суждено вообще.)

Галиматья какая-то! Нет, нет и нет! Просто их расчёты не очень точны: измерение углов — дело тонкое. Ошибёшься на пять, шесть градусов — угодишь в Каспийское море! А то и в Персию. А если — севернее? Севернее — с лесами, конечно, лучше, но вот с теплом… ага! от Деда Мороза!

Вновь разгоревшийся между террористами спор грозил перерасти чёрт те во что, но Шамиль принял решение:

— Все замолчите! Разгалделись как русские бабы! Ночуем здесь. Поставим палатку — дозоры — огня снаружи не разжигать. Завтра определимся. Я всё сказал.

После столь дельной и краткой речи «взрывных дел мастера» значительно приободрились — через час посредине поляны стояла палатка, в портативной походной печке трещал сухой хворост, на плите булькал нехитрый обед из концентратов. Тенгиз, жалея об упущенной днём косуле, обдумывал скромный новогодний ужин, главной приманкой которого были «по двести грамм на брата» — вопреки Корану, разрешённые Шамилём для единоверцев.

«Басурманин, басурманин, — отметил про себя Ушаков, — а командир толковый. Понимает, что после случившейся дикой хреноты, разрядка необходима.»

Вскоре после захода солнца произошёл маленький инцидент: стоящему на часах Марату почудилось, что в густом зелёном кустарнике у края леса кто-то есть — однако вышедший по его зову Гасан, при свете карманного фонарика внимательно осмотрев заросли лавровишни, ничего подозрительного не обнаружил.

В четыре утра, накинув куртку и вооружившись автоматом, Дмитрий Ушаков направился к «джипам» — сменить дежурившего с полуночи Григория Мирошниченко. Того на месте не оказалось.

* * *

Сорок Седьмой — Сорок Седьмому.

Моё Х-мерное «Я» — моим шести-пяти-четырёхмерным «Я».

Войдя в резонанс с метасознанием аборигена третьей планеты, я уже не Сорок Седьмой. Моё «Я» — уже не моё «Я». Чьё? Тем более, что и ноосфера F8 тоже участвует в формировании моей новой сущности. И, значит, я уже не полностью искусственный интеллект, я — сложный психосимбиот. Состоящий из искусственного интеллекта Сорок Седьмого, «застывшего» разума ноосферы F8 и метасознания аборигена третьей планеты. Который идентифицируется, как «Ольга». Итак: я — «Ольга 47». Сложный психосимбиот. Но никакой симбиот не может находиться в Х-мерном континууме… а я и не нахожусь! Я существую сразу во всех этих четырёх-пяти-шести-семи-восьмимерных континуумах. Причём, существую не виртуально — вернее, не только виртуально — а реально. Но, существуя сразу на восьми уровнях континуума, я теперь уже не я включён в Х-мерность, а Х-мерность включаю в себя. И Базу — тоже? Конечно. И, значит, став психосимбиотом, я не просто повысил свою размерность на два порядка, но и включил в себя всё существующее в восьмимерном континууме. А не существующее? Или — существующее только отрицательно? Вероятно — нет. В этом случае неизбежно бы случилась Большая Трансформация на восьми уровнях Системы. Что привело бы к такому нарушению Большого Равновесия, для восстановления которого потребовалось бы не виртуальное, а реальное вмешательство Арбитра — то есть, уже не как Арбитра, а как Строителя.

А я действительно не способен включить в себя всё не существующее и всё существующее только отрицательно? А если — способен?.. ведь логический трёхчлен — всё существующее существует, всё и существующее и не существующее существует, всё не существующее существует — легко разворачивается в полный девятичлен. Который, включив в себя девятимерного Координатора Малой Ячейки, я вполне могу преобразовать в универсальный одночлен: всё и существующее и не существующее и существует и не существует…и что же?.. да, я восьмимерный психосимбиот Ольга 47 могу включить в себя всё не существующее и всё существующее отрицательно в девятимерном континууме, спровоцировав тем самым Большую Трансформацию! И?

Чтобы из-за такой малости, как возникновение метасознания у одного из нескольких миллиардов мыслящих аборигенов одной из миллиарда миллиардов планет произошли столь масштабные Преобразования Системы?! Хотя… а что если именно это — Главная Цель Арбитра? Существенная часть Его — ни «Эта», ни «Кси» цивилизациями до сих пор не понятого — Замысла?

Метасознание Ольги — искусственному интеллекту Сорок Седьмого.

«Сколько квазипульсаций существует Арбитр?»

* * *

…и розовое светящееся облако снаружи «Уазика» («огненный цветок»), и голубое внутри (Ольга) слились — на несколько мгновений всё сделалось призрачно-зеленоватым, затем, вспыхнув всеми цветами радуги, погасло, и Сергей увидел, что автомобиль замер метрах в двадцати перед неширокой, но быстрой и, судя по виду, глубокой речкой. Протекающей как раз там, где он собирался остановиться, если бы женщина его не поторопила.

«Ай да Ольга! — невольно восхитился Сергей, — почувствовала не только появление этого кошмарного облака-цветка, но и то, что оно намеревается утопить нас в речке! Или — нечаянно? О душегубстве не помышляя? Какая разница! Ещё бы двадцать пять, тридцать метров — ох бы пришлось поплавать! В зимней ледяной воде! Да к тому же — чёрт знает где. А кстати, действительно — где? Куда это сучье Облако нас затащило на этот раз? Уж не к обожаемым ли Светочкой «муравьям»? В эдакую развлекательно-познавательную экскурсию — всего-то за какую-нибудь тысячу световых лет от дома?»

Сергей огляделся по сторонам: тысяча световых лет — вздор, конечно. Они, вне всяких сомнений, у себя — на Земле, но… от дома, кажется, действительно далековато! Вокруг высокий, густой — прямо-таки дремучий! — лес, которого в задонских степях, разумеется, быть не может. По Дону, по Северному Донцу — да и то, вряд ли…

— Нет, Серёженька, мы переместились не в пространстве — во времени, — «утешила» Ольга.

— Это что, к динозаврам что ли? — осознавая драматическую нелепость ситуации, машинально отозвался Сергей. — И сейчас из-за этих кустов выйдет какой-нибудь очаровательный монстр — высотой с трёхэтажный дом? И сожрёт нас вместе с автомобилем?

Голышев, для которого перемещения во времени ассоциировались в первую очередь с динозаврами, попробовал «юмором висельника» отгородиться от фантастической — ирреальной — реальности.

— Нет, Серёженька, успокойся — гораздо ближе, — заговорив в шутливой тональности, Ольга как бы давала понять, что в их незапланированном «круизе» нет ничего особенного. — От пяти до десяти тысяч лет назад. И, как ты знаешь, никаких динозавров к этому времени не было уже давным-давно. Мамонт, может, какой-нибудь не до конца вымерший… или саблезубый тигр… да и то — вряд ли… они, кажется, тоже — раньше… наши героические предки особенно с ними не церемонились… кушали за милую душу… в те промежутки — когда не ели друг друга…

— Значит, и нас могут слопать? Утешила, называется!

На миг поддавшись Ольгиной наигранной бодрости, её ехидную шутку попробовал поддержать Сергей. Но сразу же, посерьёзнев, переспросил озабоченным голосом:

— Оля, так ты думаешь, нас действительно затянуло в прошлое?

— Не думаю, Серёженька — знаю… понимаешь… то, что появилось на дороге… оно со мной неразрывно связано… каким-то непостижимым образом…

Переполняющие её видения и образы иной реальности на совершенно недостаточный для этого язык приблизительных слов и неточных понятий пробовала «переводить» Ольга. Удавалось ей это плохо, представления относящиеся уже к пятимерному континууму, не говоря о прочих, не имели ничего общего с земной реальностью, и женщина скорее размышляла вслух, чем что-то объясняла. Разумеется, связавшись телепатически, как вчерашним вечером, она могла бы многое непосредственно передать Сергею, но сейчас, соединившись с Сорок Седьмым и став частью сложной симбиотической системы, осознала, что для его «четырёхмерного» человеческого ума такие сеансы далеко не безвредны — вполне могут спровоцировать острый приступ «замороженности» — и телепатическое общение «зарезервировала» только для крайних случаев.

— …совершенно непостижимым… я, как будто, оно, а оно — я… и здесь, и — одновременно — ещё во многих местах… нет, не так — сразу во многих местах и временах… и здесь — не более, чем во всех других… вот, погляди, только не пугайся, я ненадолго.

Сказав это, Ольга исчезла.

— Ну, ты даёшь, Оля! — изумлённым возгласом встретил Сергей вновь «материализовавшуюся» через минуту женщину. — Ведьма-ведунья — как же! Ты теперь, знаешь… наверно… богиня! Не меньше!

— Олечка, а это не опасно? — озабоченным голосом спросил Иван Адамович, но тут же стал повторять вслух принимаемое им от жены телепатическое сообщение, — нет?.. не в нашем смысле?.. скорее — не для тебя, а для Системы?.. для той Вселенной, какой мы её знаем?.. если психосимбиот Ольга 47?.. погоди, погоди?.. ну да — теперь твоё сознание в резонансе с сознанием Сорок Седьмого?.. и «законсервированным» разумом погибшей цивилизации… и соединение ваших сознаний образует полноценный логический трёхчлен?.. который может быть развёрнут в девятичлен?.. и, если в резонанс с ним вступит «девятимерное» сознание Координатора Малой Ячейки, сведён к универсальному одночлену?.. и в таком случае Большое Равновесие может нарушиться на девяти уровнях Системы?.. и мы все погибнем?.. каким образом?.. мгновенно исчезнем вместе со всей нашей Вселенной?.. не совсем исчезнем?.. наше сознание окажется в континууме бесконечно неопределённых измерений?.. и больше развиваться не будет?.. будет — но по-другому?.. в общих рамках «Эта» и «Кси» цивилизаций?.. как, как?.. скорее всего, не произойдёт — потому что вмешается Арбитр?.. поскольку в появлении альтернативного метасознания он очень заинтересован?.. что?.. ты первая за четыре квазипульсации?.. при моём участии?.. когда я помог Сорок Седьмому извлечь твоё сознание из континуума бесконечно неопределённых измерений?.. в который оно попало в результате совершенно невероятного стечения обстоятельств?.. когда соединились отчаянные попытки ноосферы F8 установить прямой психический контакт с человеческим разумом, оплошность Сорок Седьмого, экстрасенсорные способности Иннокентия Глебовича и мой, направленный к тебе, неизмеримо мощный заряд любви?.. который спас твоё сознание от распада и помог ему перейти на новый уровень?.. стать метасознанием?.. ах, об этом я уже знаю?.. действительно — знаю… но ведь до этого ты не исчезала… что?.. постараешься не злоупотреблять? Девчонка! Что? И как ещё «повоспитываю»! Не посмотрю на твоё метасознание! На всю твою «запредельность»!

Ольга прыснула смехом, закинула правую руку на шею Ивана Адамовича, притянула к себе его голову и одновременно с детской непосредственностью и женской страстностью стремительно расцеловала мужа в щёки, глаза, губы. На что смущённый и умягчённый Иван Адамович, с удовольствием покорившись этому натиску бурной нежности, сказал с напускным смирением:

— Сдаюсь, Олечка. Вей из меня верёвки.

Если бы не только что случившиеся «развоплощение» и обратная «материализация» Ольги, то, несмотря на вчерашний удивительный обмен мыслеобразами, Сергей весь тот бред, который произносил Иван Адамович, якобы озвучивая мысли жены, воспринял бы как неудачную — ни время, ни место к подобным шуткам не располагали — мистификацию, но… когда, подобно привидению, живой человек то исчезает, то появляется — поверишь чему угодно! Согласишься с любым абсурдом. Особенно — будучи несколько минут назад в мгновение ока перемещённым чёрт те кем и чёрт те куда. Хотя и во второй раз — впечатление всё равно не слабое. И Сергей безоговорочно поверил и самой Ольге, и всему, что от её лица говорил Иван Адамович — да! И сверхъестественный Сорок Седьмой, и ноосфера F8, и таинственный Координатор Малой Ячейки, и Ольгино метасознание, и совсем запредельный Арбитр — всё это действительно существует. Существует — и? Ему, лейтенанту Голышеву, в стороне прохлаждаться как-то и не гоже… смахивает на трусость… да, но что ему остаётся делать?.. как — что? «Обзавестись» этим самым метасознанием! Которое, кажется, формируется уже у Ивана Адамовича? С Ольгиной, вероятно, помощью?

— Нет, Серёженька, это очень большая ответственность, — прозрев дерзновенное желание Сергея, Ольга попробовала охладить его пыл. — Ты даже не можешь представить — какая это ответственность. Понимаешь, всё, что я делаю здесь, в этом мире, влияет на все миры. Но только не сверху — на видимое — а в глубине. Нет, у меня словами не получается… Ванечка, лучше — ты… а то я научной фантастики совсем не читала и всех этих слов — континуум, психосимбиот, метасознание — не знаю. А без них — получается совсем плохо. С ними — тоже неважно, но лучше.

— Ага, нашла себе толмача, — начал было отнекиваться Иван Адамович, но, почувствовав важность момента, согласился придти на помощь жене. — Только ты, Оленька, помедленнее… и попроще… а то у тебя в голове такое — никаких слов не хватит… в общем, Серёга, «слушай сюда».

То, что Оленька делает здесь, в нашем четырёхмерном континууме, каким-то образом влияет на континуумы высших размерностей. Вплоть до девятого уровня. И может привести к нарушению Большого Равновесия на всех этих уровнях. В общем — к кошмару. К мгновенному исчезновению всей нашей вселенной. Правда, вероятность этого нежелательного события ничтожно мала, но всё-таки существует. Во всяком случае, она выше, чем цепь «невероятностей», приведшая к возникновению у Ольги метасознания. Так вот, Олечка, ментально став частью сложного психосимбиота «Ольга 47», некоторыми своими действиями в нашем четырёхмерном континууме может способствовать тому, что в их — её, Сорок Седьмого и ноосферы F8 — симбиотическую систему «встроится» Координатор Малой Ячейки… ну, и тогда, значит — этого… всем привет. И, главное, Серёга, спрогнозировать, какие именно Олечкины действия вызовут такие последствия, можно лишь в самых общих чертах. Да и то — приблизительно. Потому что ни этот долбаный Сорок Седьмой, ни, тем более, увечная ноосфера погибших 200 тысяч лет назад полуразумных «муравьёв» ни фига толком не знают! Втянули, понимаешь, Олечкино сознание — и привет! Слабой женщине за них отдувайся!

Вспышкой соединённой с любовью ревности и тревоги взорвался Иван Адамович, но тут же, почувствовав комичность этого гнева, высмеял сам себя: — Ишь, старый ревнивец! К фантому — и то! — И стразу же, посерьёзнев, вновь обратился к Голышеву:

— Теперь представляешь, Серёга, какую ответственность Оля имеет в виду? Причём, не вымышленную — ну, на которой постоянно спекулируют политики и «пророки» — а самую что ни на есть реальную?

— Кажется… представляю, — Сергей распахнул было дверцу «Уазика», собираясь выйти, чтобы получше осмотреть окрестности, но, движимый естественным любопытством, не удержался от прямого вопроса: — Иван Адамович, а у тебя? Ну, не так, наверное, как у Ольги, но, может быть, в зачатке? Есть это самое сверхсознание?

— Нет, Серёга, и никогда не будет. А то, что я читаю Олечкины мысли, это ведь не от меня — от неё. Другое дело, что для меня это не опасно… в отличие от других… например, от тебя… почему, думаешь, Олечке сейчас потребовался «переводчик»? Ведь ей же ничего не стоило непосредственно, как вчера, соединиться с тобой — и ты бы всё понял сразу и куда лучше, чем при моём посредстве. Но — нельзя. До Олечки это дошло только сейчас — когда психосимбиотическая система сформировалась полностью: ну, что, непосредственно передавая свои мысли, она побуждает другое сознание работать чересчур интенсивно. И оно может не выдержать такой перегрузки, впасть в «замороженность». Олечке, конечно, не трудно кого угодно вывести из этого состояния, но всё равно — остаётся след. В большинстве случаев — не благоприятный. Так что, Серёга…

— Понял, Иван Адамович. В «небожители» мне не суждено попасть… Если даже такой «пустячок», как чтение мыслей, может меня свести с ума… то мечтать о метасознании — где уж! Опять-таки — немыслимая ответственность…

Смущённый и огорчённый Сергей собирался продолжить фразу каким-нибудь обидным сравнением, но не успел: его сознание отделилось от тела и устремилось за горизонт четырёхмерного континуума — проникая в пятый, шестой и выше. Восходя на такие вершины, которые казались безднами, и погружаясь в такие бездны, которые виделись сияющими вершинами. Туда — где не было ничего конкретного, ясного, законченного. Где всё будто бы беспрерывно творилось, но и, вместе с тем, ни чуточки не менялось. Где единичность сливалась с множественностью, а множественность лукаво прикидывалась единичностью. Где, разбегаясь и сходясь, всё оставалось на месте. Где виртуальное то становилось актуальным, то обращалось в отрицательное ничто, а актуальное никогда не забывало о вероятностной основе своего призрачного существования.

И хотя с этими иными реальностями сознание Сергея соприкоснулось совсем чуть-чуть, потрясение оказалось настолько сильным, что, вернувшись в привычный четырёхмерный мир, он не сразу обрёл способность соображать — почувствованное за гранью, настолько сместило все ориентиры, что, немного придя в себя, Сергей только и смог сказать:

— Однако, Оля… ведьма, богиня — как бы не так… тебя в нашем мире — вообще… сравнивать нельзя ни с кем и ни с чем… не представляю — постоянно соприкасаясь с таким, как ты всё ещё не сошла с ума?

— Сходила, Серёженька. И даже — два раза. Ну, когда была «замороженной» по-настоящему, а во второй раз — когда Сорок Седьмой сначала увлёк меня в прошлое, а затем переместил на погибшую планету несчастных квазиразумных насекомых. Где, если бы не Ванечка, мой разум так, наверное, и остался бы — и сгорел, при вспышке сверхновой. Конечно, Сорок Седьмой этого не хотел — просто, нейтрализуя опасные для людей попытки ноосферы F8 вступить с ними в психический контакт, меня (вернее, моего сознания) не заметил. А когда заметил — уже ничего не мог поделать: я (то есть, моё метасознание), Сорок Седьмой и ноосфера F8 уже образовали единую психосимбиотическую систему. И я теперь, если хочешь, не просто Ольга, а «Ольга 47». (Это не я, Серёженька, это он Сорок Седьмой придумал так обозвать нас всех.) Так что — вместо «ведьмы» или «богини» — рекомендую: «Ольга 47».

— Оленька, девочка, как тебе сейчас тяжело! — Участливо воскликнул Иван Адамович. — Иметь в голове такое!

— Ничего, Ванечка, выдержу. Я что — не русская баба что ли? Которые от века несут на себе Россию! Со всеми её князьями, царями, генеральными секретарями, пьяницами-мужьями и президентами. А ты, Серёженька, прости. Ну, за сильные и не совсем приятные ощущения. Но по-другому я не могла. Я ведь пыталась — словами… Но земными словами говорить о неземном опыте…

— Что ты, Оля, какие извинения, наоборот — спасибо. Действительно — размечтался… мужское, понимаешь ли, самолюбие — как же, женщине можно, а мне… да и по человечески… все мы мечтаем о власти, а об ответственности знать не знаем… трепимся по этому поводу, правда, много — ну, по неизбывному людскому лукавству… а ты мне — сразу… хотя… ты ведь, Оля, теперь, наверно, не женщина?.. и даже — не человек?..

— Понимаешь, Серёжа, — Ольга замялась, подыскивая слова для ответа на этот очень непростой вопрос, — … как Ольга — я вполне женщина и вполне человек. А вот как психосимбиот Ольга 47 — действительно… даже если все мои необычные способности и возможности оставить в стороне, а взять только одно сознание — не совсем человек… или — совсем не человек… не знаю… но и как просто Ольга, если задуматься — очень неоднозначно… я ведь с Сорок Седьмым неразрывно связана…

— Погоди-ка, Оля, — Сергей немного оправился от вызванного фантастическим перемещением в континуумах высших размерностей нервного шока, и ему в голову пришла очень простая и вместе с тем весьма актуальная мысль, — а как мы отсюда выберемся? И когда? Этот твой Сорок Седьмой, случайно, не знает?

Сознание Сергея, как и сознание Ивана Адамовича, отказывалось соединять Ольгу с пришельцем-призраком, и язык сам собой отделил женщину от якобы связанного с нею фантастического существа.

— Мой Сорок Седьмой? Хорошо, Серёженька, пусть будет так. — В мыслях своих спутников, даже Ивана Адамовича, Ольга прочитала, что освоиться с новой иной реальность они пока не могут и пошла им навстречу. — Когда вернёмся? Сейчас я не знаю. Мы, вернее, не знаем. Понимаешь, Серёжа, хоть симбиотическая система и образовалась, однако — не полностью. Перестройка ещё не закончена. Ведь Сорок Седьмой вовсе не собирался нас куда-нибудь перемещать. Он сам, по заданию Базы, находился в очень необычном и некомфортном для него состоянии. И — из-за сбоя в системе — не знал, как из него выйти. И когда совершенно непостижимым образом моё метасознание соединилось с ним, то…

— …наше возвращение откладывается на неопределённый срок. — Мрачновато подытожил Сергей. — Если застрянем надолго — представляю, как Света будет сходить с ума. Новогодний, понимаешь, сюрприз…

— Ой, Серёженька, — совсем по-женски — ещё по-человечески — отреагировала Ольга, — если будем задерживаться, я Светочке сообщу. Это я могу — даже отсюда. А пока нам лучше замаскироваться. Нас сюда занесло не одних. Ещё и бандитов. На двух «джипах». Девять человек. Да и местные…

Ольге вдруг открылось, что они попали как раз в то время, когда её прамама в компании с другими юными людоедками скушала её прапапу. И почти в то же место — ста двадцатью километрами северо-восточнее.

Глава 7. Зазевавшийся часовой. Похищение. Мирошниченко в роли бога. Магические орудия чужеземцев. Командир всегда прав. Отпечаток босой ноги. Террористы и голый мальчик

Идущая на убыль небесная богиня Сина была завешена плотными облаками — тьма благоприятствовала безрассудно-героическим замыслам Ирката: захватить в плен чужеземца. Взрослого мужчину — воина. Допросить его и принести в жертву Бранке — богине войны, ненависти, раздора и… плотской земной любви! А если допросить не получится — если чужак даже под пытками не заговорит ни на одном из человеческих, понятных Речным Людям наречий — съесть живьём, подкормив таким образом слабых сейчас духов растительности. И, разумеется, предков, которым в случаях человеческих жертвоприношений полагалось не менее трети мяса всех съедаемых ради благополучия и процветания своего народа.

Стоящему на часах непроницаемо чёрной ночью — ущербная луна проглядывала из-за туч изредка и на считанные мгновения — Григорию Мирошниченко (Фиксатуре) было очень не по себе. Из леса то и дело доносились завывания, хрипы, взвизгивания, а временами и волчий вой. Как не в обычном — даже кавказском — лесу, а в настоящих тропических джунглях. Да и не только в лесу, но и в окружающих поляну кустах слышались шорохи, писки, треск. Однако в свете карманного фонарика, которым Фиксатура, демаскируясь, безрассудно пользовался, ничего конкретного увидеть не удавалось: в лучшем случае — неуследимо быстрое мелькание теней.

Судя по звукам активной ночной жизни, зверья в этой местности было в избытке — опять-таки: не к добру. Это же в какую глухомань их занесло, где звери почти не боятся людей? Днём вон косуля — совсем как домашняя коза! — прошлась по поляне…

Да, звери вернулись — вслушиваясь в обычную ночную жизнь леса, с радостью и облегчением отмечал Иркат. Его святотатственное желание жениться на девушке из своего брачного клана отпугнуло, по счастью, их не надолго. Что для него, несомненно, являлось хорошим знаком: его намерения относительно Лигайды не столь уж, выходит, и нечисты? И теперь, если удастся в жертву Невидимым и предкам принести чужеземца, то и дело посвёркивающего по сторонам волшебным светом, то можно надеяться, что Высшие Силы покарают его не строго — и пальцы Ирката крепче сжали тяжёлую ясеневую дубину. Существовал, конечно, риск, ударив не так, как следует, отправить чужеземца к праотцам, но Иркат, при всём его безрассудстве, имел всё же достаточно осторожности, чтобы вчетвером с голыми руками не напасть на вооружённого отменным ножом взрослого воина. Очень высокого и, судя по виду, сильного и свирепого. Правда, скорее всего, поразительно неловкого, неумелого и беспечного: чтобы с такой неосторожностью, по-дурацки выдавая себя, пользоваться волшебным светом — нарочно не придумаешь. Ведь если бы часового требовалось не захватить, а убить — он бы один справился с этим в считанные мгновения.

От тайком выпитых двухсот граммов водки толку было немного: душевной бодрости, лёгкости мыслей и хмельной отваги Фиксатуре хватило менее чем на час — настоятельно требовалось повторить, но, боясь Шамиля, Мирошниченко и думать себе запретил об этом: не дай Бог, заснёшь на посту! Да тогда, в лучшем случае, дикий горец изобьёт его до полусмерти — повыбивает зубы, переломает рёбра, отобьёт почки и печень. А скорее всего — зарежет или пристрелит, чтобы другим неповадно было. Как же, воин Аллаха — весь мир перед ним должен стоять на цирлах! В своей трижды теперь независимой Ичкерии ничего путного наладить не могут — вот и лезут в Краснодарский и Ставропольский края. А сейчас — и вовсе уже оборзели: на Ростов суки намылились! И угораздило же его связаться с этими отморозками!

Напряжённо всматриваясь в пугающую ночную тьму, Фиксатура мысленно поносил судьбу-злодейку, которая его — «правильного блатаря» — занесла чёрт те к кому. Да вдобавок так повязала с ними, что не отцепишься. И угораздило же Россию в конце две тысячи грёбаного года провести этот гнусный Референдум! Поначалу — оно, конечно! Когда началась великая смута — уркам всех мастей, ничего не скажешь, была лафа. Но уже через два года… чёрт! А тут ещё эта сучья розовая вспышка! Трах-тарарах — и они вообще! П… накрылись! И он теперь вместо того, чтобы на Новый Год принять, как следует — не спеша, под хорошую закусь — торчит, как шестёрка, на шухере на опушке какого-то жуткого, заколдованного леса.

От гипертрофированной жалости к самому себе — единственный вид жалости, доступный блатным — на глазах у Григория Мирошниченко выступили слёзы, чтобы прогнать их, он полез за сигаретой, но закурить не успел: в голове взорвалась маленькая граната, и сознание Фиксатуры провалилось в глухую тьму.

Караулить Иркату с Бейсаром и ещё двумя юношами пришлось достаточно долго — первое впечатление оказалось не совсем верным: да, чужеземец беспечен, неосторожен, но… не потому ли, что его охраняют Невидимые? Ведь, кроме того, что пришельцы повелевают волшебным светом, они ещё зачем-то глотают дым из тлеющих с одного конца маленьких белых палочек. А кто же не знает, что огненная магия самая сильная и опасная из всех видов магии! И чужаки, похоже, ею владеют в совершенстве. Свет без огня, огонь без дыма — а зажигая свои магические белые палочки, они подносят к ним мгновенно вспыхивающие (будто выпархивающие прямо из руки!) маленькие язычки полупрозрачного бездымного пламени — нет, колдунов, повелителей огня, нельзя недооценивать ни в коем случае!

У Ирката даже мелькнуло желание, вместо того, чтобы валандаться с оглушённым магом, пустить в пришельца стрелу или метнуть дротик, но явственно прозвучавший в голове голос Великого Вождя облагоразумил юношу: выстрел в темноте — неверный выстрел! Уж если ты такой трус и из страха перед колдовством чужеземцев не желаешь иметь дела с ними с живыми — подкрадись и ударь ножом!

А когда Иркату удалось незаметно подкрасться сзади, мысль о ноже отпала — пусть всё идёт по первоначально задуманному: чужеплеменника следует брать живьём. Мертвеца в жертву не принесёшь. И Бранка, и духи растительности, и предки, и, главное, разгневанный дух Кайхара (а кроме общего, всенародного, затевая своё опасное предприятие, Иркат очень даже помнил о личном — вчерашней пригоршни крови вероломно убитому им воину никак не достаточно!) с отвращением откажутся от такой жертвы. И тяжёлая ясеневая дубина глухо стукнула по затылку чужеплеменника.

Очнувшись, Мирошниченко ещё довольно долго продолжал себя ощущать покойником: перед глазами покачивались то ветки деревьев, то невидимое ночное небо, в ушах время от времени раздавались произносимые скорее бесами, чем людьми, звуки тарабарского языка. В голове невыносимо гудело и ухало, а более ничего — всего остального тела Фиксатура не чувствовал: ни туловища, ни рук, ни ног. Сообразить, что его, привязанного к шесту, стремительного увлекают во тьме маленькие свирепые призраки, Мирошниченко смог не ранее, чем через полчаса после своего похищения. Сообразив, впал в тоску: выйти живым из этой переделки шансов было немного. Выкупать его Шамиль, конечно, не будет. Смотается себе потихоньку, а затем или вернётся назад в горы, или, не убоявшись разоблачения — а много ли он, Фиксатура, знает? — двинется на Ростов: не выполнить задание Зелимхана — лишиться главного: денег. Тех нефтедолларов, на которые правоверные арабские шейхи тайком поддерживают международный терроризм. И хотя Мирошниченко вот уже два года как принял ислам — родственных связей среди горцев он не имеет, а без них… да за безродного неофита-мусульманина Шамиль не заплатит и жалкой тысячи долларов! Может быть, кореш — Упырь? Тоже — вряд ли: Упырь он и есть Упырь. И потом… не пожалей даже Димка своих личных денег — из-за него, Фиксатуры, Шамиль не задержится ни на один лишний час. Нет, выкручиваться придётся только своими силами. Да, но что он может предложить похитителям? И, кстати, кто они, сделавшие его козлы?

По мере того, как сознание Мирошниченко всё более прояснялось, сердце его наполнялось тоской и ужасом — нет! Его похитили не горцы! Не пришлая банда! Не воинское подразделение! И даже — не казаки! Никакие цивилизованные люди так не похищают! Не уволакивают — подвесив к шесту, как баранью тушу! Только — дикари! О, Господи, и куда только эта грёбаная вспышка их затащила?!

Мирошниченко вдруг живо припомнилась картинка в одной из немногих, прочитанных в детстве книжек: утыканные перьями индейские воины, вот так же, как и его сейчас, волокут привязанного к шесту белого человека. Который в последний миг, кажется, спасся? Этого Фиксатура уже не помнил, но зато помнил, как, привязав пленника к столбу, свирепые краснокожие стреляли в него — вернее, рядом — из луков, бросали ножи и томагавки, целясь так, чтобы смертоносные метательные снаряды попадали как можно ближе к телу истязуемой жертвы. А в промежутках разъярённые скво слегка подпаливали несчастного тлеющими головёшками — плевали в него, били по лицу и по яйцам. И хотя Мирошниченко понимал, что в книжке для детей половые органы не могли упоминаться ни под каким видом, сейчас он нисколько не сомневался: с особенным удовольствием похотливые скво били истязаемого по яйцам. О, Господи!

Около хижины Кайхара похитители сделали первый привал, но пленника-мага, опасаясь Невидимых, с шеста не сняли, а в висячем положении пристроили между двумя ветвистыми деревьями. К этому времени подошло ещё десять юношей, и Иркат устроил нечто вроде воинского совета. Вернее — общественного: группе Неприобщённых подростков назвать себя воинским советом было бы непростительной (кощунственной!) дерзостью. Ввиду близости к опасным чужеземцам от первоначального замысла — устроить базовый лагерь в хижине Кайхара — Иркат отказался. Да и вообще, по мнению большинства юношей, имея противниками не просто воинов, а могущественных колдунов, сосредотачиваться им не следовало.

Поделив имевшуюся у Кайхара еду на пятьдесят частей, Иркат с удовлетворением отметил, что при умеренном питании этого хватит на пять, шесть дней — можно, значит, не отвлекаясь на охоту, все силы отдать борьбе с пришельцами.

Чтобы устроить торжественное жертвоприношение, следовало, конечно, дождаться сбора если не всех, то подавляющего большинства юных воинов — увы, когда на твою землю явились враги, не до торжественных церемоний: наскоро помучить и побыстрее съесть — на всестороннее удовлетворение богов и предков при данных обстоятельствах рассчитывать не приходилось. Да и элементарная осторожность требовала держаться подальше от колдунов-чужеземцев. Поэтому Иркат распорядился троих отправить в разведку, одному остаться в хижине Кайхара, чтобы оповещать вновь пришедших, а сам, прихватив пленника, во главе небольшого отряда из двенадцати человек направился в каштановую рощу — в ту самую, где днём раньше живущий в Иркате Дух Великого Вождя повелел ему сразить вымогателя плотских радостей Кайхара.

Особенно Григория Мирошниченко угнетало то, что его похитителям будто бы не было до него никакого дела: оглушили, сцапали, за руки, за ноги привязали к шесту и волокут во тьме — словно он в самом деле не человек, а барашек для шашлыка. И ночь, как назло, непроглядно чёрная — никаких определённых выводов о захвативших его мерзавцах Фиксатуре сделать не удавалось. Кроме того, что изредка произносимые ими слова и короткие фразы звучали для Мирошниченко совершенно по-марсиански — за два года поднаторев в чеченском и наслушавшись прочих кавказских наречий, он был уверен: такие дикие сочетания звуков не существуют ни в одном из человеческих языков. Разве что — у негров или индейцев. Господи, и куда эта чёртова вспышка их всё-таки затащила?! И чего этим низкорослым дьяволам от него, Фиксатуры, надо? (А что его похитители явно не баскетболисты — единственное, что Мирошниченко смог рассмотреть во тьме.)

А после того, как захватившие его враги даже на сделанном ими коротком привале опять не обратили на него никакого внимания, Мирошниченко уже не просто понял, а почувствовал всем нутром: если ему и удастся выкрутиться, то только своими силами — деньги этих коротышек-чертей не интересуют. Но почему, Господи, почему?! Ведь даже кубанские казаки, которые, обыкновенно, захваченных ими вооружённых горцев или расстреливают на месте, или, хуже того, засекают насмерть, за достаточное количество не фальшивых долларов вполне могут и отпустить — выдрав, так сказать, по отечески, без существенного вреда для здоровья. Но эти — нет. Со всё возрастающей тоской Мирошниченко чувствовал: к нему неотвратимо приближается смерть. И — мало того — смерть ужасная…

Мучительный для Фиксатуры (из-за неизвестности и боли в руках и ногах) путь во тьме закончился за час до рассвета — в той самой роще, в которой позавчера неприобщённый юноша кощунственно осквернил землю кровью мужчины. И, чтобы умиротворить Невидимых, эту кровь требовалось смыть кровью жертвы. И для того, чтобы задобрить разгневанный дух Кайхара, тоже требовалась людская кровь. И не только кровь, но и плоть. Ибо первые сорок дней душа новопреставившегося в Горней Обители богов и предков не могла ни охотиться, ни ловить рыбу, а питалась только тем, что ей в виде жертвоприношений доставляли — отчасти из солидарности, но более из страха перед обретённым мертвецом могуществом — трепещущие соплеменники.

В роще пленника развязывать не стали — мало того, что силён и опасен с виду, ни в коем случае не следовало забывать о его возможных колдовских способностях! — а, сняв с шеста, за крест накрест стянутые сыромятным ремнём кисти рук подвесили к толстой ветке стоящего на отшибе дерева. И разожгли костёр. И Григорий Мирошниченко наконец-то смог разглядеть своих похитителей. Чёрт побери! Совершенно голые мальчишки! Его, в самых свирепых драках умеющего постоять за себя матёрого уголовника, оглушили, сцапали и уволокли мальчишки! По виду — десяти, одиннадцатилетние! Голые, но вооружённые луками и копьями с костяными наконечниками — бред какой-то! Чтобы эти сопляки могли справиться с взрослым мужчиной?! Оглушить, пленить, а после его, почти стокилограммового мужика, Бог знает сколько километров тащить в темноте по лесу? И вообще — откуда они взялись? Эти юные монстры? И почему — голяком! — не мёрзнут? Ведь сейчас вряд ли больше шести, семи градусов тепла. А им — хоть бы хны! Стриптиз, понимаешь ли — детская порнография!

Однако, как Мирошниченко ни старался взбодрить себя, вид этих голых, вооружённых мальчиков заставлял сердце сжиматься от страха, наполняя душу растущим с каждой секундой ужасом. Нет! Это ему только снится! Или мерещится! От сильнейшего удара по затылку он всё ещё не пришёл в себя! А может — пришёл?.. там… и эти голые недоноски действительно — черти?.. ага — черти! Как бы не так! Натуральные дикари! Куда более дикие, чем те индейцы на картинке из детской книжки! И откуда только в наше время такие взялись? Да ещё — белые?! Не чёрные, не жёлтые, а самые что ни на есть белые! Если их причесать, умыть и слегка одеть — обыкновенные кавказские мальчишки. И вот эти обыкновенные мальчишки… что? Что они, черти бы их побрали, собираются делать с ним? Зачем похитили?

Отобранные у чужеземного колдуна магические предметы и притягивали, и пугали — как всё магическое. Но и кроме — своей изначальной непохожестью ни на что, знакомое Речным Людям. Даже, казалось бы, обыкновенный нож был явно волшебным — сделанным будто бы из непрозрачного льда: блестящим, звонким, необыкновенно острым. Однако — не хрупким. В отличие, скажем, от вставляемых в деревянные основания осколков кремния или обсидиана. Которые тоже бывают острыми, но требуют бережного и умелого обращения: стоит только неправильно надавить при резании и — хрусть! Заменяй другим. А этот — нет: с лёгкостью перерезает толстые ветки — не боясь ни зажимов, ни перекосов! А когда Иркат попробовал — сначала легонько, а затем всё сильнее — острым концом втыкать его в мягкий ствол тополя, результат превзошёл все ожидания! При сильном ударе необыкновенное лезвие в мягкую древесину вонзалось едва ли не на ладонь! Да если у каждого из колдунов-пришельцев окажется хотя бы по одному такому ножу — для Речных Людей это немыслимая удача! Если не в битвах, то в торговле с падкими до всяких диковинок Жителями Побережья.

Следя за манипуляциями голых мальчишек с отобранными у него вещами, подвешенный за руки Григорий Мирошниченко отчётливо понимал: это его единственная — и последняя! — надежда. Сейчас вот, после всестороннего знакомства с никогда ими не виданным стальным ножом, кто-нибудь столь же пристально заинтересуется автоматом — о котором эти дикари, в отличие от ножа, наверняка вообще не имеют никакого понятия! — станет его вертеть в руках, нечаянно снимет с предохранителя, нажмёт на спусковой крючок, и… автоматная очередь на голых мальчишек произведёт очень даже не слабое впечатление! Особенно — если кого-нибудь заденет. Но и в любом случае — грохот, вылетающий из ствола огонь, отдача оружия — вряд ли тогда на владеющего громом и молниями колдуна эти голые черти осмелятся поднять руку! Мечты, мечты… Не только до автомата, но даже до фонарика, зажигалки, часов и пачки сигарет юные дикари дотрагивались предельно осторожно. Особенно — до часов: которые тиканьем и бегом секундной стрелки их, с одной стороны, прямо-таки завораживали, а с другой — внушали священный ужас. И скоро Мирошниченко понял: его надежды напрасны, найденные при нём невиданные предметы вызывают у мальчишек благоговейный трепет — да, но всё-таки не до такой степени, чтобы помешать им убить владельца этих диковин.

Тоска всё сильнее сжимала сердце Григория, и когда похитители наконец-то обратили на него внимание, заговорив на тарабарском наречии, Мирошниченко почувствовал, что, не имея возможности объясниться, сейчас он умрёт — и завопил от смертельного страха ещё до того, как в его тело впились кремнёвые лезвия и вонзились острые зубы свершающих священное жертвоприношение мальчишек.

* * *

Узнав об исчезновении часового, чеченец Шамиль не удержался от русского мата, обозвав пропавшего Мирошниченко двумя очень нецензурными словами, и объявил боевую тревогу: разнежились, понимаешь, в заповедном лесу! Разбили палатку, нажрались запрещённой водки и дрыхнут без задних ног! А второй часовой — он что? Так-таки ни черта не слышал?

Вторым часовым — у входа в палатку — был, по счастью, Гасан, оправданиям которого командир поверил. Или сделал вид, что поверил — всё-таки двоюродный брат, а, не имея достаточных оснований, поднимать руку на родственника…

(Вообще-то, если в данной ситуации кто-то и заслуживал наказания, то, в первую очередь, сам Шамиль — после случившейся пертурбации именно он не проявил должной осторожности, в незнакомом лесу расположившись, будто в родном ауле! — но когда это, где и какой командир признался бы подчинённым в своей вине?)

Палатку, конечно, немедленно свернули, и, выставив две пары часовых, до утра перекантовались в «джипах» — ничего тревожного за остаток ночи более не произошло. При солнечном свете лучший в их отряде следопыт Марат, внимательно осмотрев ближайшие окрестности, пришёл к выводу, что стоявшего на часах Мирошниченко, скорее всего, похитили: в сухой прошлогодней траве остался заметный след от увлечённого в лес тела. Который метров через пятьдесят обрывался — дальше оглушённого Григория унесли то ли на руках, то ли на носилках. Что сильно осложняло дело: Марат, к сожалению, не был ни Чингачгуком, ни Дерсу Узала и мог различать только отчётливые следы, которых на подстилке из опавших листьев практически не осталось. Разве что там, где почва была помягче, просматривались бесформенные вмятины от ног похитителей, приведшие Марата к широкому ручью и далее потерявшиеся — враги оказались предусмотрительными, ничего не скажешь. Пройдя вверх и вниз по течению метров на триста, Марат убедился, что отыскать место, где похитители вновь вышли на берег, он не может и вернулся назад — туда, где они зашли в воду. И здесь следопыта ждал маленький сюрприз: отпечаток босой ноги — не всей ступни, а большого, указательного и среднего пальцев — у самой кромки быстро текущей воды, на крохотном кусочке ни травой, ни листьями не прикрытой почвы. Судя по размерам — принадлежащий подростку.

Это открытие, как всё непонятное, в сердца матёрых бандитов вселило особенную тревогу: с какой стати среди напавших ночью на часового — наверняка профессиональных налётчиков — быть босому мальчишке? Да и вообще — не та погода, чтобы разгуливать босиком! Хоть и южная, но всё же зима. Днём, при солнце, конечно, тепло, однако ночью… да и водичка в ручье — бр-р, холоднющая! Чтобы лезть в такую босыми ногами…

До Шамиля наконец-то дошёл весь драматизм той ситуации, в которой они оказались из-за случившегося вчерашним утром фантастического перемещения — о, если бы добраться до гада, затащившего их неведомо куда! С каким наслаждением Шамиль вырезал бы его чёрное сердце! Живьём искрошил на кусочки! Увы… не только добраться, но и узнать, что это за злой колдун осмелился так жестоко подшутить над ними, не было никакой возможности. А главное: закосневшим в праведности «воинам Аллаха» было совершенно неясно, что делать дальше: да, из этого жуткого заколдованного леса следовало немедленно убираться, однако — куда? Всё радио по-прежнему глухо молчало, а на восходе солнца окончательно определившись с долготой местности, они вновь удостоверились в смущающей воображение неприятной истине: да, долгота та самая, на которой их накрыла кошмарная розовая вспышка. И если в полдень, как можно точнее измерив угол возвышения солнца, они убедятся, что и на широте находятся той же самой, то… светопреставление, не иначе! Запросто можно сойти с ума!

На своё счастье, несмотря на постоянно декларируемую ими архирелигиозность, террористы были людьми очень практичными, суевериями, конечно, обременёнными, но настоящей — «высокой» — мистике совершенно чуждыми, и испытываемый ими страх перед неизвестным не перерос в сводящий с ума панический ужас. Напротив, поняв, что вляпались в серьёзную переделку, бандиты выказали себя хладнокровными опытными бойцами. Шамиль, имеющий большой опыт партизанской войны в Чечне, когда она ещё входила в состав России, распорядился отрыть землянку и оборудовать огневые точки. «Джипы» — повергнув в изумление следящих за чужаками мальчишек-разведчиков — загнали в лес и наскоро замаскировали жердями и хворостом. Окружили лагерь примитивной проволочной сигнализацией и поставили пятнадцать противопехотных мин, но когда на одной из них, менее чем через час после установки, подорвалась косуля — сняли: в кишащем зверьём лесу обороняться с помощью противопехотных мин — идея далеко не блестящая.

Конечно, надо было бы попытаться выследить похитителей и, если удастся, попробовать вызволить Мирошниченко, но ввиду малочисленности отряда Шамиль решил подождать с этим до завтра — сначала требовалось оборудовать базовый лагерь, чтобы иметь хоть что-то своё в этом чужом непонятном мире. Очень непонятном и очень чужом — в самом деле: до сих пор похищениями людей занимались именно они — террористы — и надо же! Вдруг оказаться в таком месте, где похищают у них! Их часового! Кто и зачем? Ведь если их обнаружили, если сумели подкрасться к стоящему на часах Мирошниченко, то ночью перебить их всех, беспечно спящих в палатке, врагам ничего не стоило! Хватило бы трёх автоматчиков! Стоило только зайти с трёх сторон и открыть огонь — ни один бы не выбрался из палатки! Или таинственные враги стрелять почему-нибудь не хотели? Но почему?

Вопросы, вопросы… И ни на один из них нет ответа…

Злой и угрюмый Шамиль явно искал повода, чтобы, придравшись к Димке Ушакову, если не избить, то хотя бы накричать на него, выпустив таким образом пар, но ушлый уголовник повода к этому не давал, и командир от сдерживаемой ярости распалился до того, что готов был наброситься на любого, сделавшего хоть что-то не так. И когда в дальнем конце поляны прогремела автоматная очередь, то первым душевным движением Шамиля было, не разбираясь в обстоятельствах, желание немедленно набить морду открывшему, вопреки приказу, огонь ослушнику. И именно с этой целью командир бросился к дежурившему в том месте Тенгизу, но, сделав несколько шагов в его направлении, сообразил, что опытный Тенгиз не стал бы стрелять, не имея перед собой противника. И действительно, когда с автоматом наизготовку Шамиль приблизился к часовому, то Тенгиз, указав рукой на зеленеющий за дубами кустарник, лаконично осведомил командира:

— Там. Двое. Одного я, кажется, подстрелил.

Посланные в разведку Марат и Упырь, перебегая от дерева к дереву, достигли места вражеской засады и скрылись в кустах — изготовившиеся для отражения атаки остальные бандиты с нетерпением ждали их возвращения: сейчас вот, уже через несколько минут, разъяснится, возможно, многое! Наконец-то они увидят врага в лицо! Пусть раненого, пусть даже мёртвого — но увидят! И увидели…

…из-за кустов вышел Упырь, неся на руках совершенно голого — то ли убитого, то ли тяжело раненого — мальчишку. За ним, с двумя автоматами в одной руке и копьём и луком в другой шёл смущённый Марат. Чёрт! Выходит, что их противники — голые дикари? Но куда в таком случае их занесла эта грёбаная вспышка? Где в наше время могли сохраниться легендарные «снежные люди»?

При ближайшем рассмотрении раненый в бедро и живот пленник на мифического «снежного человека» нисколько не походил: мальчишка как мальчишка, лет примерно одиннадцати-двенадцати — лохматый, чумазый, голый. Перевязав раны, Шамиль приступил к допросу находящегося в полубессознательном состоянии подростка, но тот ни по-русски, ни по-чеченски явно не понимал и то ли бормотал в ответ, то ли просто бредил на никогда никем из бандитов не слыханном языке. Впрочем, ничего другого от вооружённого луком и копьём с костяным наконечником дикаря ждать не следовало: ни русского, ни чеченского, ни прочих «нормальных» языков знать он, конечно, не мог. Кое-кто из особенных любителей помучить предложил подпалить стервеца огнём — мол, притворяется, всё понимает, под пытками, небось, сразу заговорит «по-человечески»! — однако у Шамиля эта идея большого восторга не вызвала: пытать раненого в живот мальчишку — да он же сразу отдаст концы! И потом…

…американских фантастических боевиков, где перемещения во времени — вещь вполне заурядная, террористы насмотрелись достаточно, и неудивительно, что при виде голого, вооружённого луком и копьём с костяным наконечником мальчишки кое у кого из них в головах замелькали соответствующие действительности догадки: не может, конечно, быть, но… кажется, эта грёбаная вспышка занесла их далеко в прошлое? Куда? И, главное, как им отсюда выбраться?

А — никак!

Если они действительно оказались в прошлом, то своими силами из этой переделки им не выпутаться! Остаётся только уповать на повторение этой сучьей вспышки — вдруг да удосужится вернуть их в своё время? Хотя… с какой стати?.. уж если Аллах допустил, чтобы они попали чёрт те куда, значит Ему нужны здесь Свои воины. Которые среди «глубоких» дикарей распространят Свет истинной веры? Назначение очень высокое, ничего не скажешь, но… им, многие годы убивавшим, взрывавшим, похищавшим, грабившим — и ничего другого делать, в сущности, не умеющим — им стать проповедниками? Апостолами Ислама задолго до рождения Магомета?

Пока прочие террористы пытались решить эту непростую идеологическую задачу, в голову не зашоренному религиозно-философскими отвлечённостями Димке Ушакову пришла, на его взгляд, неплохая мысль, которую он поспешил высказать вслух:

— А знаешь, Шамиль, выберемся мы отсюда или нет — х… его знает. Но вполне можем стать здесь королями. С нашим-то оружием. Ведь местные дикари, похоже, не знают даже железа, а у нас: автоматы, три пулемёта, гранатомёты, мины, взрывчатка — да нас здесь не то, что за могучих волшебников, за богов могут принять!

— Ага, Ушастый — бог грома Упырь, — сыронизировал родившийся и до двадцати пяти лет живший в Москве Тенгиз, но Шамиль его перебил:

— Погоди, Тенгиз, Димка говорит правильно. Если мы здесь застрянем — надо устраиваться. Королями не королями, но как-то — надо. И этот мальчишка, — Шамиль посмотрел на раненого, — если он только выживет, нам здорово пригодится. Если, конечно, мы и вправду попали в прошлое…

Разумеется, в эту фантастическую нелепость никому не хотелось верить, но факты — на том же самом месте, где их накрыла вспышка, взявшийся невесть откуда дремучий лес, вооружённый «доисторическим» копьём голый мальчишка — упрямо склоняли к такому нетрадиционному толкованию их незапланированного «круиза». Правда — одностороннего. О возвращении организовавшая его «турфирма» нисколько, похоже, не позаботилась. И?

Большинству из террористов на тернистом пути служения земному властолюбию их якобы духовных лидеров приходилось попадать в самые кошмарные обстоятельства, выходить живыми из самых варварских переделок, но… в окружении пусть жестоко враждебном, однако — знакомом! В мире, который чётко разделялся на своих и чужих: свой народ, свой тейп, свои родичи, свои друзья, свои кровники — и чужие: иноплеменники, оккупанты, неверные, недочеловеки и прочая мразь. Которых во славу своей религии и ради процветания своего народа можно — и нужно! — убивать без зазрения совести. И они убивали. Некоторые, как Шамиль, в течение без малого двадцати лет. А что при этом их убивали тоже — сначала сволочи-федералы, а после распада России гады-казаки — так ведь души погибших в священной войне правоверных вкушают сейчас райское блаженство. Беспрерывно совокупляясь с созданными для них Аллахом небесными Гуриями. Но это — там… в мире, где не только земное, но и небесное — рай и ад — им знакомы… а здесь… среди дикарей, которые не знают не только Корана, но даже одежды… кого и во имя чего убивать им здесь?

«Во имя себя, конечно, — слушая бесплодные прения сбитых с толку террористов, нисколько не сомневался Упырь, — ах, Аллах, Великая Ичкерия — надолго ли вам фраерам хватит этого вздора? Когда местные дикари возьмут вас за жопу, сразу, небось, опомнитесь! Забудете о своих фраерских замашках и станете настоящими урками! Которыми, если содрать красивую словесную шелуху, вы, в общем-то, и являетесь. Перестанете наконец перед русским «блатарём» Ушаковым задирать свои «праведные» чеченские носы!»

Категорически приземлённой оценки их ситуации Димкой Ушаковым Шамиль почему-то противился — из-за того, что она исходила от русского? да ещё, уголовника? — хотя и понимал: в целом Ушастый прав. Необходимо, огневой мощью поразив воображение дикарей, захватить власть в каком-нибудь из местных племён. Вот только… где искать эти самые племена? И, главное, как с ними объясняться? Ну, нападут они на какое-нибудь стойбище, обстреляют его из гранатомётов, кого-то убьют, кого-то ранят, кого-то захватят в плен — а дальше? Ведь уцелевшие наверняка разбегутся — и кем тогда они будут править? А если даже и сумеют настолько поразить воображение дикарей, что те их обожествят — на каком языке изъявлять свою божественную волю?

В свете всех этих соображений раненый мальчишка становился бесценным даром судьбы, и чтобы его спасти Шамиль не пожалел даже неприкосновенного запаса сильнейших антибиотиков. Однако без операции… По счастью, «Калашников» у Тенгиза был старого образца — калибра 7,62мм — и обе пули аккуратно прошли навылет, можно надеяться, внутренностей не разворотив, и всё-таки… но кроме, как сделать перевязку и вколоть антибиотик, террористы всё равно ничего не могли и, уповая на волю Аллаха, совершили вечерний намаз: завтра с утра следует провести глубокую разведку, отыскав и выручив, если повезёт, Мирошниченко, а сегодня — спать. И никакой, Боже избави, водки!

Димке Ушакову, в паре с Маратом, выпало дежурить в первую половину ночи. Другую пару часовых составили Тенгиз и Гасан — наученный горьким опытом Шамиль на сей раз проявил должную осторожность, назначив дежурить не по одному, а по два. И как ухитрился исчезнуть лежащий без сознания с простреленными животом и ногой мальчишка — осталось большой загадкой.

Глава 8. Губернатор не верит Свете — Горчаков сомневается. Если будет нарушено Большое Равновесие — мы не родимся. Жертвоприношение. Автомат стреляет «сам по себе»

На поиски пропавшего «Уазика» Иннокентий Глебович бросил значительные силы — безрезультатно. Ни первого января, ни второго, ни третьего — ни слуху, ни духу. Никаких следов. Волей-неволей поверишь Свете, которая нисколько не сомневается, что это — опять Пришельцы. Вновь переместили Сергея со спутниками чёрт те куда. Неизмеримо дальше, чем в прошлый раз. Скорее всего — на ту, населённую разумными насекомыми, планету, которую и она, и Ольга видели в августе — в накрывшем их Облаке.

Однако Плешаков, как не поверил этой галиматье с самого начала, так и продолжал не верить, а Светину убеждённость в благополучном возвращении Сергея объяснил неадекватной реакцией беременной женщины. Действительно, узнав о пропаже мужа, да ещё накануне праздника, она, чтобы не впасть в отчаяние, с большой долей вероятности должна была услышать «запредельный» утешительный голос — нервы, нервы… А может, и хуже — симптомы начинающегося психического расстройства. Но что бы там ни было, верить откровениям потерявшей мужа женщины — его, Плешакова, увольте! Нет — Москва — не иначе. Ведь в глазах Запада скомпрометировать Конфедерацию Югороссии — это же голубая мечта московского Мэра.

Пятого января тайно приехавший в Ростов Иннокентий Глебович, выслушивая подобные аргументы, отмахнуться от них не мог — недооценивать интриганку Москву было бы большой глупостью — но и в бесследное похищение своего посольства любыми здешними силами тоже не слишком верил: три дня интенсивных поисков значительно поколебали скептицизм Горчакова — не исключено, что Света права. Насколько бы фантастической ни выглядела гипотеза о вмешательстве инопланетян в земные дела. Ведь, если вдуматься, ему самому — тогда вполне заурядному командующему областного спецназа — повелевший идти в Дикое Поле Голос очень даже мог исходить от Них. Во всяком случае, сугубо безрелигиозному Горчакову пришельцы были куда понятнее, чем давным-давно «упразднённый» его идеологическими руководителями Господь Бог. Ведь стоило принять Ольгины и Светины «откровения» — всё становилось на свои места: инопланетный разум не противоречил, во-первых, впитанной с детства материалистической доктрине, а во-вторых — можно было не опасаться за свой рассудок: уж, конечно, пришельцам, которые умеют мгновенно на большие расстояния перемещать людей и автомобили, ничего не стоило внушить ему какие угодно мысли. Да — унизительно, да — пугает, но… чувствовать себя объектом экспериментов инопланетян всё-таки не так страшно, как пылинкой в руках Бога. Как бы ни были могущественны пришельцы — борьба с ними представлялась Иннокентию Глебовичу хоть и ужасно трудной, однако не безнадёжной: насколько бы их разум ни превосходил человеческий, принципиально, в отличие от Божественного, он отличаться не должен — хоть у них и по шесть ног, но ведь тоже, как и мы, не бессмертны. Да и есть, пить, размножаться им ведь тоже необходимо. Таким образом, из трёх возможных толкований властно прозвучавшего в его голове призыва идти в Дикое Поле и засевать это Поле маком — слуховая галлюцинация, голос Бога, телепатическое воздействие инопланетян — Иннокентию Глебовичу более всего импонировало последнее: «братья по разуму» — это тебе не банальное сумасшествие. Не голос вряд ли существующего Бога. Это вполне в духе нашего времени. Вот только…

…до конца поверить в инопланетян Горчаков тоже не мог! Пусть, рассказывая о своих приключениях у Колодца, Сергей был вполне убедителен, пусть в Ольге он сам, полковник Горчаков, почувствовал опасную запредельность, пусть по дороге из Ставки в Ростов бесследно исчез «Уазик» — всего этого Иннокентию Глебовичу было недостаточно, чтобы в своих расчётах начать принимать Пришельцев, как объективную данность. И посему отстаиваемая Плешаковым версия о злодейских происках московского Мэра вызывала у дикопольского Батьки если не сочувствие, то понимание: в самом деле, мифическая «рука Москвы» выглядела лишь немногим более фантастической, чем гипотеза об инопланетном разуме. А что касается проверки, то и ту и другую версию в настоящее время проверить было нельзя. Хотя…

По какому-то внутреннему наитию Горчаков предложил на их «сугубо приватное» — строго секретное — совещание позвать Светлану: дабы не со слов ростовского Губернатора, а лично услышать её интерпретацию факта исчезновения Сергея вместе с Иваном Адамовичем, Ольгой и вестовым Олегом. Резонно рассудив, что если Света хоть чуть-чуть сомневается в благополучном возвращении мужа, то не сможет скрыть от него неизбежной в этом случае тревоги.

Однако никакой тревоги в Светиных зеленовато-рыжих (рысьих) глазах Иннокентий Глебович не усмотрел — будто муж с нею рядом, а не канул неизвестно в какую даль. Понимая, что, несмотря на всю свою проницательность, отделить правду от вымысла в ответах женщины он не способен, Горчаков решил воззвать к её чувству долга.

— Светлана Владимировна, это очень важно — поймите. Сергей Геннадьевич исчез при выполнении крайне ответственного — государственного, если хотите — задания. И ваши голословные уверения, что он сейчас вне опасности, хотя и находится чёрт те где — на погибшей двести тысяч лет назад планете разумных муравьёв! — звучат для нас крайне неубедительно. Производят впечатление, что вы или несколько не в себе, или заведомо нас мистифицируете. — Слова «заведомо мистифицируете» Горчаков произнёс с лёгким нажимом, дабы до безответственной фантазёрки дошло, что шутить здесь не место и не время. — Поэтому, Светлана Владимировна, очень прошу, об имеющейся у вас информации расскажите как можно подробнее. Кто? Откуда? Каким образом? И, главное, насколько, по вашему мнению, этим сведениям можно доверять?

— Иннокентий Глебович, да я Андрею Матвеевичу в общем — всё: ну, что до меня дошло оттуда, обо всём ему рассказала. Как под Новый Год, когда Серёженька не приехал вовремя, места себе не могла найти, позвонила в его секретную службу — и вдруг. Голос не голос — даже не знаю. Скорее — внутренняя уверенность. Будто мне прямо вложили в голову. Ну, что с Серёженькой ничего плохого не произошло. Ни с ним, ни с Иваном Адамовичем, ни с Олей. Что их, как и в прошлый раз, переместил внеземной разум. И благополучно вернёт обратно. Ей Богу, не вру. Конечно, если хотите, можете считать меня сумасшедшей, — делясь своими откровениями, Света, не испытывая ни малейшего смущения, смотрела на присутствующих такими невинными глазами, что у Горчакова не возникло ни какого сомнения в её искренности, — но что знаю, то знаю. А вот — как и откуда… этого, Иннокентий Глебович, я вам не могу сказать. Вернее, уже сказала: ну, будто мне непосредственно вложили в голову… а вот — кто?.. и насколько этому можно верить… Я, Иннокентий Глебович, верю… полностью и до конца… хоть проверяйте меня на вашем американском «детекторе лжи»! У Андрея Матвеевича есть — я знаю.

— Ну, зачем же так, Светлана Владимировна. Я вовсе не хотел обижать вас своей подозрительностью. Просто, согласитесь, рассказанное вами… а нам надо знать точно… ведь от наших с Андреем Матвеевичем решений зависит судьба России.

Некоторую дозу дежурной патетики в конце разговора Горчаков, уже не надеющийся узнать от Светы что-нибудь определённое, посчитал уместной. Однако в ответ на эту казённую фразу глаза у женщины широко раскрылись, взгляд сделался отрешённым, и после минутной паузы она заговорила ровным — без интонаций — «сомнамбулическим» голосом.

— Судьба России? Нет, Иннокентий Глебович. Судьба России решается сейчас не здесь. Не в Ростове, не в Диком Поле — вообще: не в нашем мире. Там — где сейчас Серёжа. Будто бы в прошлом, но и не совсем в прошлом. И судьба не только России и даже не только Земли, но и всей нашей Вселенной. Ведь если будет нарушено Большое Равновесие, то мы все в миг исчезнем. Так — будто ни Земли, ни Солнца, ни других звёзд никогда и не было. А было… не знаю… я этого не могу понять. Ну, в общем, вместо нас и всего, что мы знаем, будет что-то другое. Если Серёжа, Иван Адамович и Оля потерпят поражение в битве, которая никому из людей и не снилась. Нет — конечно, не в битве. То, чем они сейчас заняты — не война. Дело. Всеобщее Дело. Но если они его не сумеют сделать… нет. Здесь темно. Ничего не вижу. Какая-то не то что бы прямо враждебная, а просто зародившаяся в другом континууме сверхцивилизация соперничает с нашей. Нет — не соперничает. Взаимодействует так, чтобы сохранялось Большое Равновесие. Ведь если Оно будет нарушено, то обе эти сверхцивилизации потерпят значительный ущерб. От которого оправится им будет очень трудно. А мы — исчезнем. Верней — не родимся. Не только живые существа, но и планеты и звёзды. В мире, в котором нарушено Большое Равновесие, ничему этому места нет. В том мире ни что не может существовать актуально, а только виртуально — в потенции.

Так, с неизбежными искажениями и потерями, впавшая в глубокий транс Светлана пересказывала вдруг хлынувшие в её голову чужие — посланные Ольгиным метасознанием — мысли и образы.

— А Серёжа — да. И он, и Иван Адамович, и Оля — они сейчас не просто в другом времени, а в иной реальности. Из-за Оли. Она каким-то образом оказалась причастной. Ну — к сохранению Большого Равновесия. А вот каким…

Света запнулась, её немигающие широко открытые глаза моргнули, и женщина, словно бы стряхивая остатки сна, резко из стороны в сторону помотала головой. Затем, растерянно улыбнувшись, вновь обратилась к полковнику Горчакову:

— Вы чего-нибудь поняли, Иннокентий Глебович? Ну, из того, что я сейчас говорила? Я, по правде — почти ничего. Верней, почти ничего — словами… а так-то — без слов… ну, как собака… кажется — всё… однако пересказать… кроме того, что Серёжа с Иваном Адамовичем и Олей находятся сейчас как бы в прошлом, но как бы — и нет. Будто бы за четыре тысячи лет до нашей эры, но не совсем у нас, а в каком-то другом измерении. Однако же — на Земле. Что на планете разумных насекомых — это я прежде неправильно понимала. Дело, наверно, в том, что эта иная реальность от нас несравненно дальше, чем двести тысяч лет назад сожжённая сверхновой звездой планета. Да, Оля права, физически они все погибли… но их разум остался… и каким-то образом достиг нашей Земли. Вот, Иннокентий Глебович, и всё. Ну, что я могу сказать словами. То же, к примеру, Большое Равновесие… чувствую, что это что-то страшно значительное и нужное, но конкретнее о нём — не могу… кроме того, что если Оно будет нарушено — мы все исчезнем… а почем?.. ей Богу, не укладывается в голове. В общем, Иннокентий Глебович, если сочтёте меня сумасшедшей, — подводя итоги только что случившемуся откровению, попробовала пошутить Светлана, — учтите: я — тихая. Так что в «психушку» меня, пожалуйста, надолго не запирайте.

— Однако, Светлана Владимировна, — после достаточно продолжительного молчания, неуверенно, с паузами стал отвечать Горчаков, — вас или меня в «психушку» — это ещё вопрос… то, о чём говорите вы, с точки зрения здравого смысла — конечно… но ведь и я… я, знаете, готов вам поверить… ну, может быть, не во всём, но в главном… что Сергей Геннадьевич с Иваном Адамовичем и Ольгой каким-то образом переместились в прошлое… и если что-нибудь там испортят… раздавят, допустим, бабочку… ну, у Брэдбери, помните?

— Нет, Иннокентий Глебович, не так, — перебила Света, — то прошлое, в которое попали они — не наше прошлое. Вернее, оно перестало быть нашим прошлым, как только они в него попали. Стало не действительным, а, как бы это сказать, одним из возможных прошлых. И что бы они в нём ни сделали — на нас это не отразится. Нет, Иннокентий Глебович, всё дело в Ольге. Она каким-то образом может нарушить Большое Равновесие. Причём — где бы ни находилась: в прошлом, в настоящем, в будущем. На Земле или в любом другом месте нашей Вселенной. Хоть за несколько миллиардов световых лет отсюда. А вот каким образом и почему — не спрашивайте. Для меня это тёмный лес. И не только, наверное, для меня… академик какой-нибудь что-то, возможно, и понял бы… да и то…

— Погодите, Светлана Владимировна, — Горчакову вдруг открылась та бездна, в которую самым краешком глаза смогла заглянуть Светлана, и он, затрепетав от сладкого ужаса, захотел выпытать у женщины всё, что смог вместить её человеческий разум, — из ваших слов я понял, что Ольга — уже не человек? А какое-то высшее существо? Способное зажигать и гасить звёзды?

— Брось, Иннокентий Глебович, — в диалог Светланы и Горчакова вдруг неожиданно вмешался ростовский Губернатор, — ты разве не видишь, бедная девочка совсем не в себе? В положении, муж запропастился неизвестно куда — мало ли что в таком состоянии ей может почудится? А ты, прямо как маленький, вместо того, чтобы Светочку отвезти домой, пристал к ней со своими расспросами! Будто и вправду веришь! Ну, тому, что примерещилось беременной женщине. Вот уж, Иннокентий Глебович, никогда бы о тебе не подумал, что ты такой фантазёр!

Эти слова Андрея Матвеевича сразу вернули Горчакова в наш мир, и полковник, внутренне вздрогнув, внешне согласился с критическими замечаниями Плешакова, рассудив про себя, что — действительно! В глазах ростовского Губернатора он сейчас выглядит не укротившим Дикое Поле Батькой, а восторженным мальчишкой. С которым, соответственно, нельзя договариваться ни о чём серьёзном.

— Каюсь, Андрей Матвеевич, увлёкся. Просто Света говорила так убедительно, так захватывающе… а я, понимаешь ли, с детства неравнодушен к фантастике… до такой степени — что готов был ей поверить… хотя — конечно: всё это Свете наверняка пригрезилось… не думаю, впрочем, что у неё серьёзное душевное расстройство… просто — разыгравшееся воображение. Действительно, Андрей Матвеевич, Свете надо домой. Светлана Владимировна, извините меня за беспокойство — и спасибо за откровенность… нет… правда… если вам показалось… да нет, вздор! Светлана Владимировна, как бы мы ни восприняли ваш рассказ, в главном — что с Сергеем Геннадьевичем ничего плохого не произошло и он благополучно вернётся — я разделяю вашу веру.

— И я, — присоединился Андрей Матвеевич, — что Сергей вернётся целым и невредимым — уверен. Не обижайся Светочка, что твои фантазии меня старика не убедили, ну да — Бог с ними… Ведь дело не в них — в Сергее. А он… из каких только переделок он не выпутывался! И из этой — тоже. Уверен — выкрутится. Так что, не вешай носа и — как это? — держи хвост морковкой!

Вызвав шофёра и отправив Свету домой, Плешаков вернулся к прерванному её появлением обсуждению важной стратегической проблемы — как убедить Европу отвернуться от вконец скомпрометировавшей себя потаскушки-Москвы и начать вкладывать капитал в почти что девственную Югороссию. Горчаков, понимая, что и Кудрявцев и Сивоконь охотно пойдут вслед за Андреем Матвеевичем, стал настаивать на своей (как можно полнее учитывающей интересы Дикого Поля) точке зрения — маховик «большой политики» завертелся вовсю. Однако по ходу этого, крайне для него важного, совещания у Иннокентия Глебовича нет-нет, да и мелькали посеянные Светой сомнения: мы вот тут обсуждаем, спорим — зачем? Когда судьба не только России, но и всей нашей Вселенной решается не здесь. И не нами. Чёрт те где, в каком-то несуществующем прошлом какая-то никому неведомая женщина может невзначай нарушить какое-то дурацкое Большое Равновесие — и привет! Мы все исчезнем!

* * *

О, как резал этот волшебный нож! Пользуясь им, Иркат одним лёгким движением располовинил спереди непонятно каким образом соединённую на пленнике одежду из необычайно мягкого — наверняка, драгоценного! — материала. Чужеземец при этом заорал таким диким голосом, будто одежда была его второй кожей, и её совлечение доставляло ему такие же муки, как и сдирание собственной натуральной кожи. Что очень нарушало торжественную церемонию — поедаемой жертве полагалось стенать и вопить только тогда, когда в её нежную сочную плоть впивались ножи и зубы. Такое непростительное нарушение обычаев Речных Людей до того разозлило Ирката, что он чуть было, как какому-нибудь жертвенному животному, не перерезал пленнику горла, но вовремя спохватился и подавил свой гнев: пусть с чужеземцем, но всё-таки с человеком обойтись, как с бараном — Невидимые наверняка этого не одобрят! А что пленник своим несвоевременным криком нарушает строгий порядок церемонии — ничего не поделаешь. Ему же бедненькому, не владеющему ни одним из человеческих языков, не объяснишь, что неуместными — до начала жертвоприношения — воплями он очень осложняет своё посмертное существование. Что в чистом мире богов и предков его, замаравшейся кощунственным осквернением священного ритуала, душе не позавидуешь. Не объяснишь — увы. И нечего, стало быть, осуждать его за мешающие настроиться на торжественный лад всхлипывания, крики, вой. Нет, не обращая на них внимания, обойтись с пленником по-человечески — не приравнивая его к бессловесным тварям. Тем более, что найденные при нём таинственные магические предметы требуют уважительного отношения к их владельцу — независимо от его собственных (по правде, весьма невысоких) достоинств.

Сообразив это, Иркат объяснил прочим, смущённым преждевременными воплями чужеземца, юношам, что незнание — не вина, что, несмотря на своё неподобающее поведение, пленник всё-таки человек и должен быть съеден по всем правилам. Конечно, удостоенным высокой чести (посредством вырывания сердца) быть принесённым в жертву Бранке он не может, но слабым сейчас духам яблонь, буков, дубов, груш, каштанов — вполне. Да и мелкий лесной народец задобрить тоже нелишне — чтобы земляники, черники, брусники, сыроежек, белых, подберёзовиков, опят, груздей и прочих грибов и ягод уродилось летом поболее. Так что пусть себе чужеземец орет, сколько хочет — его неподобающие вопли им нимало не помешают настроить себя на торжественный лад. И вообще — следует поторопиться: солнце вот-вот взойдёт, а откладывать жертвоприношение до заката рискованно — иноплеменные колдуны, судя по их разнообразному магическому арсеналу, очень могущественны и, значит, вполне способны злонамеренно помешать священному ритуалу.

Короткая энергичная речь негласно признанного вождём Ирката вернула уверенность растерявшимся юношам, и они, не обращая внимания на гнусный богопротивный вой чужеземца, занялись необходимыми приготовлениями.

Цветов в эту пору взять было негде, но Речные Люди приспособились зимой заменять их листьями вечнозелёного лавра — тринадцать маленьких (для соучастников) и один большой (для священной жертвы) венков сплетены были быстро. Скоро также на старом дубе удалось отыскать магическую омелу — для ручных и ножных браслетов. Пояс для пленника сплели из плюща — так что основное условие, украсить жертву не менее, чем тремя видами зелёных растений, несмотря на зимнюю пору, было соблюдено.

И едва только орущего чужеземца убрали соответствующим образом — лавровый венок на голове, на руках и ногах браслеты из омелы и охвативший чресла, с кокетливо свесившимся на инхам концом, пояс из плюща — громко зарокотали захваченные в хижине Кайхара два малых и один большой бубны. Священное камлание началось: юноши, взявшись за руки, образовали пляшущий и поющий хоровод вокруг теперь уже почти не орущего, а скорее хрипящего пленника. Бьющие в бубны всё убыстряли ритм, индивидуальные сознания юношей всё более подчинялись тёмному коллективному разуму рода — их души, покидая мечущиеся в бешеной пляске тела, воспаряли в Горнюю Обитель богов и предков. И Нижний, и Высший, и Средний Миры сливались в один — на всех на них, поющих, пляшущих и бьющих в бубны, изливалось неземное блаженство. И наконец — на вершине экстаза — юноши бросились к пленнику и вонзили зубы в его трепещущую от ужаса плоть. Толстая кожа чужеземного колдуна зубам мальчишек поддавалась с трудом — в ход пошли кремнёвые и обсидиановые ножи. Хлестала кровь, из тела жертвы выгрызались (и тут же проглатывались) куски сочного мяса — юноши окончательно потеряли разум. Тем более, что поедаемый чужеземец поощрял их исполненным дикой боли предсмертным воем.

Готовясь к жертвоприношению, вставшие на тропу войны мальчишки зря опасались, что пленник в преждевременных стенаниях и воплях растратит все силы и в процессе священного поедания не сможет орать как следует — ничего подобного. Да, он слегка охрип, но всё равно, стоило в его тело впиться острым зубам и кремнёвым лезвиям — ох как заголосил во славу Невидимых! Завизжал, заверещал, завыл. Стал немыслимым образом дёргаться и извиваться — обильно орошая кровью поедающих его юных воинов. Искупая таким образом грех «преждевременного оранья». У Ирката даже мелькнула мысль, что у осознавшей свою греховность и, соответственно, раскаявшейся священной жертвы хватит сил дожить до того, как из неё вырвут сердце — не хватило. Едва только, вскрыв подвздошную область, юноша сунул руку под рёбра — пленник испустил дух.

Жаль, конечно: ведь если бы сердце удалось извлечь из него живого, то Бранка взяла бы чужеземца под своё покровительство и в закрытый для иноплеменников мир богов и предков Речных Людей ввела как полноправного мужчину-воина. А поскольку, несмотря на поразительно громкие вопли и пронзительный, закладывающий уши визг, дожить до извлечения сердца сил колдуну всё-таки не хватило, то на место в мире богов и предков Речных Людей более высокое, чем место неприобщённого юноши, рассчитывать он не мог. Стало быть — постоянно на побегушках, постоянно, по первому требованию любого полноправного мужчины, служить ему «мальчиком для утех». По мнению чувствующего в себе Дух Великого Вождя Ирката, место мало завидное, но, конечно же, несравненно лучшее, чем любое другое, на которое мог рассчитывать иноплеменник, не удостойся он высокой чести быть съеденным Речными Людьми. И долгими громкими воплями не вымоли при этом милость воительницы Бранки.

Со смертью пленника его плоть, утратив происходящую от пребывающей в теле души магическую силу, сразу же обесценилась — и теперь годилась в пищу только низшим духам да мелкому лесному народцу. Положив вырванное у бездыханного колдуна сердце в костёр — ни Бранка, ни тем более Увар не примут такой жертвы, но ведь есть и другие, менее привередливые, хотя и достаточно могущественные боги — с головы до ног перемазанные кровью чужеземца мальчишки стремительно разбежались в разные стороны, унося в руках куски уже не живого мяса. Кроме Ирката. Он-то — нет: во время жертвоприношения у ещё орущего пленника его же волшебным ножом отхватив обе половинки аржи, не съел их, а приберёг для Кайхара. И сейчас, обгоняя товарищей, стремительно мчался к вывороченному бурей тополю на опушке леса. Левую руку вытянув вперёд, а правой прижимая к груди белеющие сверху неповреждённой кожей скользкие куски драгоценной живой плоти. То-то Кайхар будет доволен — и мясо для пропитания, и аржа для ублажения его ненасытного инхама!

Иркат рассчитал правильно: скармливаемую лесному народцу мёртвую плоть полагалось слегка закапывать, если не в землю, то хотя бы под полог из опавших листьев — для тайного жертвоприношения Кайхару у юноши выкраивалось достаточно времени. Сдвинув наваленный им на могилу хворост, Иркат быстро разрыл присыпавшие голову воина пятнадцать-двадцать сантиметров мягкой песчаной почвы и, прошептав очистительную молитву, обе половинки живой аржи пристроил у самого рта покойника: он своё дело сделал — у Кайхара теперь нет никаких оснований обвинять его в пренебрежении священными обязанностями. Для пропитания в загробном мире живой человеческой плоти воин получил более чем достаточно, а уж как он ею распорядится — его забота.

Закопав могилу и вновь замаскировав её хворостом, Иркат поспешил вернуться на место жертвоприношения — не последним. Ещё трое юношей, не сумев быстро сориентироваться в незнакомом лесу, вернулись пусть и ненамного, но позже его. Так что заподозрить, что Иркат занимался чем-то ещё, кроме раздачи мяса мелкому лесному народцу, ни у кого никаких оснований не было.

После совершённого человеческого жертвоприношения на рощу, в которой оно произошло, на три луны налагалось строгое табу — поэтому, искромсанное, полусъеденное тело колдуна оставив висеть на ветке, ведомые Иркатом двенадцать юношей направились к его шалашу. Ещё ночью решив, что ввиду близости к чужеземцам чересчур опасно просторную хижину Кайхара делать базовым лагерем, Иркат не то что бы базовым лагерем, но неким объединяющим центром предложил свой шалаш — с чем, таким образом лишний раз косвенно подтверждая его главенство, все, собравшиеся к тому времени юноши, охотно согласились.

Вот уже третий день подряд намечался не по-зимнему тёплым, в лучах поднявшегося из-за деревьев солнца дремали тринадцать голых, перемазанных кровью — а смывать с себя драгоценную жертвенную кровь не полагалось ни в коем случае — не выспавшихся, очень уставших за ночь мальчишек.

Пятеро из вновь прибывших рассредоточились по кустам, охраняя лагерь, а ещё семеро с восхищением рассматривали ни на что непохожие магические предметы, отчаянно завидуя тринадцати героям, не только захватившим такие диковинные трофеи, но, главное, съевшим могущественного чужеземного колдуна — и перенявшим тем самым значительную часть его грозной нездешней силы. Ах, если бы и им причаститься его чудодейственной плоти — увы! Осмелься даже кто-нибудь нарушить табу и проникни в заповедную рощу — глупей не придумаешь! Мёртвое человеческое мясо не имеет никакой волшебной силы. А просто для пропитания… они ведь не людоеды — как некоторые… из соседей Речных Людей. Приобщиться — другое дело…

Из отобранных у колдуна диковинных магических инструментов наибольшее внимание не участвовавших в жертвоприношении юношей привлекало, конечно, два: блестящий, удивительно острый и прочный (а его, разумеется, все опробовали) нож и (особенно!) нечто совсем непонятное — маленькое, круглое, тикающее, с защищёнными невидимой волшебной преградой двумя неподвижными и одной беспрерывно бегающей крохотными иголочками. Нет, Бранка их побери! И как только Иркату всего с тремя помощниками удалось пленить владевшего такими — наверняка страшно могущественными! — амулетами колдуна?! Не иначе — как при содействии Бранки! А может быть — и самого Увара!

Завороженные несравненной редкостью, мальчишки не сомневались, стоит через два, три дня подойти воинскому отряду, все изъятые у чужеземца магические ценности у них отберут — и ввиду скорой потери рассматривали их во все глаза. Затем, осмелев, стали осторожно брать в руки — дабы запомнить во всех подробностях. Нет, дотрагивались они до всего с великим трепетом, но… если что-то само собой двигается туда-сюда… и при этом вдруг начинает без огня светиться конец короткой блестящей палочки… а всякие выступы, шишечки и крючочки так и просят, чтобы их покрутили, прижали, попробовали оторвать… магия магией, но любопытство, присущее мальчишкам всех времён и народов… а Иркат и все, видевшие стан чужаков воочию, спят… и некому пресечь опасное любопытство… неудивительно, стало быть, что грянул гром.

У заинтересовавшегося самой большой и угрюмой с виду — из-за нелепости формы, тяжести и черноты — из отобранных у чужака диковинок, после того, как он, нечаянно надавив, сдвинул слегка какой-то маленький выступ, вдруг возникла идея, что заключённый в нечто петлеобразное крючковатый шпенёк тоже можно попробовать придавить — и он попробовал. (Сделав именно то, о чём несколько часов назад в безумной надежде избежать ужасной смерти и Христа, и Магомета отчаянно умолял Мирошниченко.)

Зловещее магическое приспособление со страшным грохотом, изрыгнув огонь, вырвалось из рук обомлевшего мальчишки и упало на землю. Вслед за этим на землю попадали все, стоящие на ногах. Спящие юноши — напротив: вскочили, будто подброшенные подземными жителями. Оцепеневший от страха «экспериментатор» долго не мог объяснить, что же всё-таки произошло — и только, как на смертельно ядовитую змею, указывал пальцем на неподвижно лежащий в сухой траве угрюмо-чёрный магический инструмент. Когда же к нему вернулся дар слова, то юноша первым делом стал изо всех сил оправдываться: он-де ничего с ужасным приспособлением пришельцев не делал, только держал в руках, ну, может быть, нечаянно потянул за крючковатый выступ, а до этого сама собой, он клянётся, сдвинулась маленькая шишечка, и вдруг — как загрохочет! Как заплюёт огнём! Как, саданув по пальцам и ударив в живот, рванётся из рук! Вот…

Юноша не без хвастовства показал всем желающим кончики слегка припухших и посиневших большого, указательного и среднего пальцев на правой руке. Оценивая эти — в общем-то пустяковые — последствия мальчишеской неосторожности, Иркат чувствовал, как к его сердцу подступает противный холодок: нет! Принимая решение похитить пришельца, он, кажется, был не в своём уме! Ведь, из кустов наблюдая за чужаками, видел же, что они во всём — начиная от одежды, жилища и кончая двумя блестящими, опирающимися на подобия лунных дисков капищами — не похожи ни на каких других людей! И должен был бы сообразить, что на владеющих таким разнообразным — явно не здешним и наверняка страшно опасным — магическим арсеналом колдунов, нападать не стоит ни под каким видом! Нет же! Вообразив себя великим вождём — размечтался! Им, пятидесяти неприобщённым юношам, только своими силами перебить могущественных пришельцев — да слава о таком подвиге не померкнет во веки веков! Вот, вот — не померкнет…

А когда после полудня к шалашу Ирката прибежал запыхавшийся, дрожащий от страха разведчик и рассказал, что чужеземные колдуны, поразив громом, захватили его товарища — самонадеянно возомнивший себя вождём мальчишка с удвоенной яростью предался самоедству: дурак! Нечестивец! Преследуя гнусную цель, жениться на девушке из своего брачного клана — в герои намылился? Теперь вот расхлёбывай! Да повелевающие громом пришельцы, мстя за своего, беспощадно истребят вас всех! И это — ещё не худшее! Пользуясь покровительством Нездешних Сил, навеки заточат ваши души в Стране Вечной Зимы! Нет, и как только ему в голову мог придти столь отчаянно безрассудный замысел?

Острый приступ интеллектуального самобичевания был, по счастью, хоть и очень болезненным, однако не продолжительным — Иркат, справившись с душевной слабостью, уже скоро ободрял растерявшихся и впавших в уныние товарищей: ничего, дескать, что чужаки умеют убивать громом! Тем почётнее будет победа над столь опасным врагом!

А то, что основная побудительная причина его безрассудных замыслов — скорейшим человеческим жертвоприношением попробовать умаслить страшно разгневанный на него дух Кайхара — напрочь ускользнула от внимания юноши, это, наверно, к лучшему: склонные к чересчур пристальному вглядыванию в себя, вождями, как правило, не становятся.

Глава 9. Голоценовый оптимум. Среди невиданных зверей. Динозавры из будущего. Проблемы, связанные с образованием полного логического девятичлена

Выбравшись из «Уазика», Сергей приятно удивился пахнувшему на него теплу: надо же! Там, где они были ещё тридцать, сорок минут назад, не меньше десяти градусов мороза, а здесь — градусов, наверное, пятнадцать тепла. Чудеса, да и только. Чтобы в ростовской области под Новый Год было пятнадцать градусов тепла — он такого не помнит. В России такое возможно разве что на черноморском побережье. Но главное, конечно, контраст: из суровой зимы — почти в лето. Ну, не совсем, разумеется, в лето — Сергей внимательно огляделся по сторонам — в лесу под деревьями кое-где снег, но и вместе с тем зелёный кустарник. Кажется — лавр.

— Голоценовый оптимум, — задумчиво произнёс присоединившийся к Голышеву Иван Адамович.

— Что? — не поняв, переспросил Сергей.

— Голоценовый оптимум, говорю, Серёга. Где-то от трёх до пяти тысяч лет до нашей эры — точнее не помню — климат на Земле был на два, три градуса теплее современного. А поскольку последние десять тысяч лет мы живём в голоценовую эпоху — вот его и назвали так. Ну, этот благодатный период.

— Не, Адамыч, и откуда ты столько знаешь? Прямо-таки не артиллерист, а энциклопедист! — поощрительно пошутил Сергей.

— И вообще — ваше поколение столько читало… аж «завидки берут»!

— Ну, Серёга, не всё поколение. Если в целом — не многим, думаю, больше, чем ваше. К тому же — у вас компьютеры, Интернет. Так что сравнивать — сам понимаешь… Да и развлекательного чтения — детективов, приключений, фантастики — в наше время было гораздо меньше. Волей-неволей приходилось их чем-то заменять. Ведь в семидесятые, в начале восьмидесятых главным бестселлером в России — представляешь? — был журнал «Наука и жизнь». Трёхмиллионные тиражи. А ещё — «Вокруг света», «Знание — сила». Эти, правда, поменьше, но всё равно: никаким современным «глянцевым» изданиям такие тиражи и не снились. Ну, и я… почитывал, как понимаешь… а поскольку голова не совсем дырявая — вот и сохранились кое-какие сведения.

Свою информированность по части палеоклиматологии обстоятельно объяснил Иван Адамович. И, осмотревшись вокруг, обратился к Голышеву с вполне уже конкретным вопросом. Вернее — вопросом-размышлением.

— «Уазик», Серёга, как? Прятать будем у речки — здесь? Или поищем место повыше? А то чёрт её знает эту — к нашим дням давным-давно пересохшую — речку. Вдруг да во время сильных дождей она разливается? А климат в Голоценовом оптимуме был не только более тёплым, но и более влажным. Так что…

— Повыше, говоришь? Пожалуй, Иван Адамович… Тебе, как «специалисту» по древностям, и карты в руки. Впрочем, — Сергей перевёл взгляд на быстро несущиеся, мутные водяные струи, — тут и особенным специалистом не надо быть. Сразу видно, что нрав у этой речушки пакостный. Не знаю, как в «твоём оптимуме», а в наши дни палатку на берегу такой я бы не поставил.

В разведку Сергей отправился с Юрием Меньшиковым. Ивану Адамовичу, по его мнению, следовало находиться при автомобиле: бегать, в случай чего, в его возрасте особенно не побегаешь, а вот организовать оборону — вполне. А если — втроём, то оставлять Ольгу на одного Олега… несмотря на всё, рассказанное этой женщиной, свыкнуться с мыслью, что ни в какой защите она теперь не нуждается, Сергей до сих пор не мог.

Подходящая одинокая роща на небольшой возвышенности отыскалась метрах в трёхстах от речки — примерно в полутора километрах вверх по течению. И за время их недолгой — менее двух часов — разведывательной «экскурсии» Голышев с Меньшиковым встретили множество разнообразного, почти непуганого зверья. Прямо из-под ног вышмыгивали зайцы, между деревьями сновали то ли лани, то ли косули, то ли антилопы, а может быть, и газели — ни Сергей, ни Юрий не являлись столь хорошими натуралистами, чтобы определять виды быстро мелькающих то там то сям животных — шагах в пятистах от них важно прошествовало стадо туров, которых лейтенант принял то ли за зубробизонов, то ли за перекормленных антилоп гну. Прокрадывались лисы, по деревьям носились белки и, кажется, куницы — охотничий, словом, рай. Главным образом, вероятно, потому, что охотники в этих краях если и были, то никак не в обременительном для данной экосистемы количестве — да, из-за обилия и разнообразия встреченного ими зверья Голышев с Меньшиковым пришли к выводу, что людей здесь немного. А вот волков, скорее всего, хватает. И не только волков. Вероятно — и рысей, и барсов, и… тигров? А правда — пять, семь тысяч лет назад водились по Дону тигры? Когда, в отличие от наших дней, эта местность была лесистой, тёплой и обильной всяким зверьём? А почему бы и нет? Во всяком случае, Голышев с Меньшиковым в шутку решили, что будь бы они тиграми времён голоценового оптимума, то устроились бы в этих местах с большим комфортом: затаись на несколько минут за любым кустом — пища прямо «к столу» пожалует.

Вернувшись, «Уазика» Сергей с Юрием не нашли. И, разумеется — никого из пассажиров. Ни Ольги, ни Ивана Адамович, ни Олега. В первый момент подумалось, что они ошиблись местом, в следующий — что их спутники вынуждены были почему-нибудь срочно отъехать. Однако, быстро сориентировавшись, Сергей удостоверился: местность та самая. Да и смешно было бы бывшим десантнику и «снайперу-одиночке» заблудиться, что называется, в трёх соснах: хоть и леса вокруг, однако — не сплошь. С прогалинами, полянами и открытым на юго-запад — с разбросанными по нему редкими рощицами — пространством. К тому же — и речка. Имея её ориентиром, даже «дремучая» горожанка вряд ли бы заблудилась здесь.

А против того, что автомобиль уехал, говорили следы. Вернее — их совершенное отсутствие. Примятая в четырёх местах сухая трава, (где стояли колёса «Уазика») и всё. Притом, что выбраться отсюда автомобилю было вообще не просто: пришлось бы, как минимум в двух местах, продираться через густые заросли тальника — Сергей это прикинул сразу, как только они с Иваном Адамовичем решили устроить лагерь подальше от ненадёжной, по их согласному мнению, речки.

— Нет, никуда «Уазик» не уезжал, а как был перемещён сюда, за несколько тысяч лет до нашей эры, «волшебством» этого чёртово Сорок Седьмого, так и изъят отсюда: по Ольгиному веленью, по Сорок Седьмого хотенью! — Кипятился Сергей: — Хотя Ольга, конечно, вряд ли. Могла нам подложить такую свинью! Нет, по-моему — Сорок Седьмой! Огненный этот, чёрт побери, цветочек! Его это сволочные штучки, его это чёртовы ягодки! А ты, Юра — скажи? Что думаешь?

— А я, Сергей, ничего не думаю. Кроме того, что Ольга — ни в коем случае. К этому исчезновению не причастна. Хотя…

— Вот именно, Юра — «хотя»! — Перебил Сергей. — Она же теперь не просто Ольга, а, как сама сказала — «Ольга 47». Психосимбиот — понимаешь ли… Опять же — сверхсознание… А вдруг с этой высоты мы все теперь Ольге кажемся даже не насекомыми, а чем-то вроде микробов? А то и вирусов? Которых в обыкновенный микроскоп и не разглядеть? Электронный требуется!

— Сергей, не надо, — в примирительном тоне ответил Меньшиков, — я понимаю, с Ольгой не просто, и всё-таки… Так вот, с ходу, судить о том, что не укладывается в голове… если бы ты мог почувствовать тот ад, из которого она меня вытащила… ведь словами этого не предашь… ведь там же тебя не мифические черти жарят на сковородке… нет — сам себя… постоянно допрашиваешь и судишь… и казнишь, казнишь… и совесть не позволяет тебе никаких поблажек… я раньше — ну, до болезни или до смерти, не знаю — думал, что её у меня или вовсе нет, а если даже и есть — то маленькая и покладистая… а оказалось — ничего подобного… огромная и беспощадная… просто здесь она у меня, как, думаю, у большинства людей, крепко спала… а там проснулась… и у всех просыпается… и память… всё, что здесь, казалось бы, навсегда забыл — и хорошее, и плохое — там вспоминаешь до самой последней мелочи… и совесть все эти твои воспоминания оценивает… и казнит, казнит… за всё, что ты сделал людям плохого. Нет, Сергей, — этот свой покаянно-ностальгический монолог, почувствовав, видимо, его неуместность и несвоевременность, оборвал Юрий Меньшиков, — сверхсознание, Сорок Седьмой — это не главное. Если бы Ольга изначально, по своей природе, не была так добра и не умела так сопереживать и сочувствовать — никакого бы у неё сверхсознания не образовалось. Просто — сошла бы с ума. Нет, затащила она нас сюда, конечно, не по своей воле. Ведь она же рассказывала, как это получилось — вспомни. И если сказала, что мы отсюда благополучно выберемся, значит — выберемся.

— Да, Юрий Дмитриевич, твоими бы устами… хотя в отношении Ольги ты, наверное, прав… нам оценивать её действия, а уж тем более судить… ладно! Будем надеяться, что кем бы она сейчас ни была — человеком или симбиотом «Ольга 47» — из этого сучьего голоценового оптимума сумеет вернуть нас к нашим родным морозам. А пока… что у тебя при себе имеется? «Уазик»-то наш — тю-тю. Можно сказать, растаял…

У Меньшикова при себе был карабин с пятьюдесятью патронами к нему, пистолет с двумя запасными обоймами, десантный нож, сапёрная лопатка, газовая зажигалка, два коробка спичек, почти полная пачка сигарет, часы, компас, банка говяжьей тушёнки и немного завёрнутого в полиэтилен белого хлеба. У Сергея — почти то же самое: только вместо карабина «Калашников» с тремя дополнительными рожками, тушёнки не одна банка, а две и, кроме компаса, карта юга России. А также — мощный электрический фонарик. Зато не было спичек — что, впрочем, вполне компенсировалось «лишней» зажигалкой. Да — и цейсовский шестнадцатикратный бинокль. Который — в случае, если они здесь застрянут надолго — мог представлять особенную ценность, как средство для добывания огня: в отличие от не возобновляемых в «доисторическом» прошлом зажигалок и спичек, извлечёнными из бинокля увеличительными стёклами можно было пользоваться сколько угодно. Хотя, разумеется, ни Сергей, ни Юрий не думали, что настанет время, когда им придётся прибегнуть к этому не совсем традиционному способу получения высоких температур.

Оба, по счастью, отправляясь в разведку, не особенно доверились экзотическому теплу и были одеты почти по-зимнему — в кожаные (на ватине) куртки.

— Н-н-да! Не богато. — Сергей подвёл итоги импровизированной ревизии. — Хуже всего, пожалуй, со жратвой и боеприпасами. Хотя — нет. — В голову Голышеву вдруг пришло то, о чём живущий в условиях современной городской цивилизации человек, как правило, не задумывается: — Хуже всего, что у нас нет соли. При здешнем изобилии зверья — жратву раздобыть не проблема, а вот сохранить что-нибудь крупное… на мелочь-то патроны нам тратить нельзя… да и вообще — есть без соли…

— Да нет, Сергей, вряд ли… ну, мы здесь застрянем надолго. — С пессимистическими прогнозами Сергея не согласился Меньшиков. — На несколько часов, может быть, на несколько дней — не дольше. Ольга ведь обещала — вспомни…

— На несколько недель, несколько месяцев, несколько лет — что Ольге время? Она ведь теперь в вечности. Для неё один день, а для нас — тысяча лет. Ладно, Юра, прости, ехидничаю, — поняв, что его шутовство не помогает разрядить ситуацию, а напротив, может поссорить, — пошёл на попятную Голышев: — Думаешь, значит, что не надолго… что ж, будем надеяться… а патроны всё-таки следует поберечь… хорошо, что у тебя карабин… с автоматом не больно-то поохотишься.

На месте исчезновения друзей и автомобиля ещё раз очень внимательно оглядев всё вокруг и ещё раз убедившись в «дематериализации» большей части их маленького отряда, Голышев с Меньшиковым решили вернуться в ту рощу, которую полутора часами раньше присмотрели для устройства лагеря. Не столько из-за возможного внезапного разлива своевольной по виду речки, сколько не желая оказаться объектами исследования непрошеных двуногих гостей — вдвоём в прибрежных зарослях не то что бы наладить надежную оборону, но даже вовремя заметить опасность было практически невозможно.

Во второй раз выбирая место для шалаша, облюбованную дубовую рощу Сергей с Юрием осмотрели куда внимательнее, чем в первый: организовать оборону впятером, имея крупнокалиберный пулемёт, несколько гранатомётов и, главное, очень приличный боезапас, совсем не то, что вдвоём — при карабине, автомате, паре пистолетов и необходимости экономить каждый патрон.

Но и новым, более жёстким требованиям эта роща, кажется, удовлетворяла: почти без подлеска, со сравнительно редкими большими деревьями и несколькими зелёными вкраплениями зарослей лавровишни. В одной из которых, почти у самой опушки, они совсем уже собрались соорудить тщательно замаскированный шалаш, но… Сергей вдруг обратил внимание на странные регулярные вмятины в слое укрывающих землю опавших листьев — более всего похожие на следы какого-то очень большого, тяжёлого зверя. Какого?

Вообще-то всякой крупной живности здесь хватает — совсем недавно они сами видели небольшое стадо то ли буйволов, то ли зубров, то ли бизонов, то ли каких-то других здоровенных рогатых тварей. К тому же, почти наверняка в местных лесах водятся и лоси, и медведи, и большие олени, но… эти нечёткие следы ни Сергею, ни Юрию не понравились с первого взгляда! Уж больно они какие-то не такие… не «копытные»… не глубокие, то есть, вмятины, а нечто смазанное — крадущееся… ну, да! Следы эти принадлежат явно не травоядному! Однако — хищник таких размеров?.. судя по ширине шага — а о длине ступни из-за расплывчатости отпечатков на амортизирующей лиственной подстилке судить было трудно — хищник этот должен быть величиной с быка! Причём — быка-рекордсмена! Не менее тонны весом! Жуть — да и только. Встретиться с плотоядным зверюгой таких размеров… не лучше ли им для шалаша поискать другое место? Ага! Где гарантия, что в следующий раз этой твари не захочется прогуляться именно в той роще, в которой они устроятся на ночлег?

— Слушай, Юра, ты, кажется, с севера? — неуверенно обратился Голышев к своему спутнику.

— Из Архангельска, Серёга, — от волнения Меньшиков, не заметив, впервые в отношении Сергея использовал уменьшительно-доверительное обращение, — но только с медведями, если ты это имел в виду, не знаком. Я же ведь горожанин, а они — в тайге. Но всё равно… мне почему-то кажется, что таких больших медведей не бывает. Ты только глянь — это же такая махина…

— Вообще-то, — не получив поддержки у Юрия, Сергей стал рассуждать вслух, — американские гризли… и у нас на Камчатке… тоже здоровые… но чтобы такие?.. не знаю… а вот что, Юра, — Голышев вдруг додумался до давно напрашивающегося решения, — чего гадать. Давай-ка пройдёмся по этому следу. Может быть на голой земле он отпечатался где-нибудь почётче?

Действительно, на выходе из рощи, где лиственная подстилка была потоньше, отпечатки стали проявляться всё явственнее — и наконец:

— Ух ты, какие когти! — Не сдержал изумления Меньшиков, увидев на влажной голой земле очень чёткий след от гигантской лапы. — И, по-моему, — не медвежьи. Ну, не когти, а вообще — след не медвежий.

Сергей присмотрелся. Более всего этот след казался ему похожим на волчий или собачий. Но только… знаменитая Баскервильская собака у этого чудовища могла быть разве что слепым кутёнком! Визжащим под брюхом у та-а-акой мамы! Спаси и помилуй, Господи! От встречи с эдаким монстром.

Сергей остро пожалел, что «Калашников» у него на сей раз без «подствольника». Если придётся иметь дело с такой зверюгой, то граната бы — в самый раз. А пулями?..

— Юра, как ты думаешь, наше оружие против этой милой «собачки» — не курам на смех? Особенно — мой автомат. Да и твой карабин тоже, к сожалению, не на слона.

— Главное, Серёга, правильно попасть… — немного подумав, ответил Меньшиков, — если спереди, то — между глаз. Если сбоку, то между глазом и ухом. А по туловищу — да. Бесполезно. Если даже какая-то из наших пуль и заденет случайно сердце, то пока эта тварь умрёт — от нас от обоих останется только мокрое место. Эх, сюда бы «винчестер» — да с разрывными пулями!

Следы неизвестного зверя вели прямо к реке и обрывались у самой воды — вероятно, напившись, «собачка» переплыла на другую сторону. Это, конечно, радовало, но… что могло помешать ей вернуться назад? Если зверь без колебания зашёл в речку — то водобоязнью он явно не страдает.

Немного посовещавшись на берегу, Сергей с Юрием решили пройти по следам в обратную сторону — им представлялось важным выяснить, случайно ли монстр пересёк облюбованную для лагеря рощу или где-то поблизости у него постоянное логово: устраиваться на ночлег рядом с хищной громадной тварью было бы не совсем разумно. А попадающиеся то там то сям, особенно у воды, отпечатки чудовищных когтей почти не оставляли сомнения: неизвестный громадный зверь — хищник. Сергей, правда, вспомнил, что некоторые вполне безобидные твари — вроде гигантского муравьеда — тоже имеют очень большие когти, но… ни у него, ни у Юрия почему-то не возникло ощущения, что хозяин этих следов придерживается диеты из насекомых. Что-то уж больно они зловещие — эти отпечатки громадных лап! И, если приглядеться, хоть и похожи на волчьи или собачьи — да не совсем. Не говоря об ужасных когтях — более удлинённые: то есть, стопа имеет несколько иные пропорции — так что оборотень-переросток или мутировавшая собака Баскервилей, скорее всего, отменяются. Тем более, что в двух, трёх наиболее чётких отпечатках просматривается нечто неуловимо кошачье. Да и медвежье, пожалуй, тоже. Словно бы этот монстр ещё не совсем определился — кто он: кошка? медведь? собака? Хотя, конечно, Голышеву с Меньшиковым было от этого не легче: кем бы эта жуткая тварь ни являлась, а сожрать способна за милую душу.

В обратном направлении следы почти по прямой пересекали рощу и вели к одиноко растущему дубу — Сергей с Юрием, внимательно всматриваясь в траву, пошли в сторону этого дерева. И скоро их ждал ещё более пугающий сюрприз, чем сами эти следы: посреди широкой поляны, между рощей и дубом, они вдруг обрывались. Исхоженный в разных направлениях небольшой участочек свежей зелёной травы — и всё: далее следы вели только в одну сторону. Ту — откуда Голышев с Меньшиковым по ним пришли: через рощу к речке. Все усилия обнаружить ещё какие-нибудь малозаметные отпечатки оказались тщетными — на поросшем низенькой молодой травой мягком чернозёме следы от гигантских лап читались очень легко и не оставляли никаких сомнений: сюда, на это место, Зверь ни откуда не приходил. Что могло означать только одно…

— Ни фига себе, Юра, шуточки! Выходит не нас одних Сорок Седьмой затащил сюда? Ещё и эту зверюгу. Интересно — откуда? Из каких времён? Ольга-то, помнишь, уверяла, что никаких динозавров здесь нет и быть не может… ну да, по нормальному, может быть, и не может… но этот, понимаешь, огненный цветочек: сгустился, помигал, пыхнул розовым — и привет! «Всё смешалось в доме Облонских»! Мы из двадцать первого века и какой-нибудь чёрт те когда вымерший динозавр встречаемся, что называется, нос к носу — здесь, в «голоценовом оптимуме», всего-то за несколько тысяч лет до нашей эры! Хотя…

— Вот, вот, Сергей, по-моему — тоже… вряд ли это следы динозавра. Живьём я их, конечно, не видел, но если судить по тому, что показывают в кино — они вроде гигантских ящериц на птичьих ногах. И отпечатки у них трёхпалые — и след от хвоста. И потом: эта наша зверюга, конечно, будь здоров, но до динозавра ей далеко. Не тянет.

— Динозавры, Юра, были разнообразные. И маленькие — тоже. Но, в общем — ты прав. Эта тварь не из их времён. Поближе. А вот откуда?.. погоди! — Сергею вдруг пришла неожиданная мысль. — А почему мы думаем, что он обязательно из прошлого? А вдруг, как и мы — из будущего?!

— Как — из будущего? — растерялся Юрий. — У нас таких тварей точно нет.

— Как сказать… белые медведи — они ведь тоже бывают до тонны весом… а этот Зверь — он если и покрупнее, то ненамного… хотя на медвежьи его следы похожи, конечно, мало… Но, Юра, говоря, что из будущего — я не имел ввиду наше время. Мы ведь не знаем, какие твари появятся на земле через десять миллионов лет? Может быть и такие: ростом с быка, волчьей хваткой, тигриными когтями и медвежьей силой.

— Ты думаешь?.. — принять эту неожиданную идею Меньшикову что-то мешало, и он, немного помявшись, поделился своими сомнениями. — А как же — люди?.. Ведь появление таких страшных хищников вряд ли они допустят?.. Ведь уже в наши дни те же медведи, львы, тигры, если бы мы их не охраняли, были бы страшной редкостью. А через сто, двести лет они — вообще. На воле точно не сохранятся. Разве что — в зоопарках. А уж чтобы возникли какие-нибудь новые… да ещё через десять миллионов лет… нет, Сергей! Люди этого не допустят.

— А кто тебе, Юра, сказал, что через десять миллионов лет на Земле всё ещё будут люди? — увлёкшись, Голышев стал развивать случайно мелькнувшую в голове идею. — Я уже не говорю, что с очень большой вероятностью в ближайшие сто, двести лет мы тем или иным способом изведём сами себя. А если даже не изведём, то, израсходовав все ресурсы — нефть, уран, уголь, железо, медь, алюминий — попросту вновь одичаем. Это, конечно, не через сто, двести лет, а через несколько тысяч, но — всё равно. В сравнении с десятью миллионами — миг… Или, — у Сергея в голове будто что-то переключилось и всё с ними происходящее увиделось в новом свете, — Ольга! Её сверхсознание! И этот — Сорок Седьмой! Вообще — Пришельцы! Вдруг да, понимая, что с нашим сволочным, направленным на самоистребленье разумом нам на нашей Земле не выжить, Они решили вмешаться? Открыть нам другие пути и цели? И Ольга — всего лишь первая?

Высказанные Сергеем мысли оказались настолько неожиданными и интересными, что их всестороннее обсуждение заняло не менее получаса — после чего, спохватившись, что они увлеклись как мальчишки, Голышев с Меньшиковым смущённо посмотрели друг на друга и вернулись к насущным земным заботам: откуда бы этот таинственный Зверь ни взялся — из прошлого или из будущего, — но для них, вооружённых лишь автоматом и карабином, он мог представлять большую опасность. Не было, правда, никаких оснований предполагать, что этот, вырванный из своего времени и наверняка сбитый с толку, громадный хищник захочет вернуться на место своей «материализации», но и предполагать обратное, что испуганное чудовище навсегда бежало отсюда, тоже, к сожалению, не было никаких оснований.

Такое, смахивающее на обожествление, низкопоклонство перед таинственным монстром в конце концов надоело Сергею, и он, вспомнив, что является «венцом творения», возмутился закравшемуся в сердце страху:

— Слушай, Юра, а почему мы должны бояться этого Зверя? Пусть, как и положено, он нас боится! Ведь наши предки, вооружённые только копьями с каменными или костяными наконечниками, вполне успешно отбивались и от пещерных медведей, и от саблезубых тигров! А у нас всё-таки автомат, карабин — а мы чуть ли не труса празднуем! Что ж, если понадобится — будем бить эту тварь между глаз! Оба ведь стрелки не из последних. А вообще-то — чтобы она на нас напала — не думаю. Уж если на то пошло, всерьёз нам надо опасаться не этого чуду-юду и не прочих местных зверей, а именно их — наших героических предков. В которых стрелять… сам понимаешь…

…Меньшиков понимал. И более: знал, что теперь, после своего второго «рождения», он не способен выстрелить в человека. Ни в какого — ни в бандита, ни в дикаря. Даже — спасаясь от верной смерти. И с мнением Сергея, что от излишнего любопытства аборигенов в облюбованной ими роще скрыться, пожалуй, всего надёжнее, согласился — чёрт с ним со Зверем! Каким бы свирепым и сильным он ни был, наверняка, во-первых, несравнимо безопаснее человека, а во вторых: в него можно стрелять. На убийство зверей внутреннего запрета у Юрия Меньшикова пока, по счастью, не существовало.

Что оказалось очень удобным: когда, проголодавшись, они с Сергеем надумали на обед разжиться дичью — тушёнку решив приберечь на крайний случай — Меньшиков с трёхсот метров наповал сразил косулю. Мясо которой, изжаренное на углях — даже без соли — им очень понравилось.

Днём потеплело ещё; термометра у них, к сожаленью, не было, но по тому, что пришлось скинуть куртки, Сергей с Юрием согласились — не меньше двадцати градусов. Однако в январе рассчитывать, что и ночь выдастся столь же тёплой, было бы несколько легкомысленно, а поскольку, имея в виду возможные нежелательные визиты местного населения, ночью огня разжигать не следовало, то в зарослях лавровишни они соорудили не шалаш, а маленькую землянку — и лучше сохраняет тепло, и, главное, её труднее заметить.

С десяти вечера и до трёх утра дежурить по жребию выпало Сергею.

Около двух часов ночи Зверя, совершенно дезориентированного мгновенным перемещением в абсолютно незнакомую среду, вдруг неудержимо потянуло на место своей «материализации» — и он вновь переплыл речку.

* * *

Омега-Центр Координатору Малой Ячейки.

Переданное Вами сообщение о том, что База считает возможной комбинацию будто бы возникшего у аборигена третьей планеты звезды G2 метасознания с остаточным коллективным разумом ноосферы F8 и искусственным интеллектом Сорок Седьмого не подтверждается имеющимися у меня средствами контроля. Также не вполне подтверждается факт возникновения истинного метасознания у аборигена, третьей планеты. Однако очень значительные изменения психоментальных структур у данного аборигена мною зарегистрированы: в связи с чем нельзя полностью игнорировать опасения Базы — особенно, учитывая потерю её контроля над Сорок Седьмым. Согласен с Вашим решением не направлять к Базе запрашиваемого ею инструктора, а также — с Вашей оценкой степени трансформации искусственного интеллекта Сорок Седьмого. В связи с чем, до получения новых инструкций, предлагаю Вам поддерживать связь с Базой только через пространство бесконечно неопределённых измерений — что при любом развитии событий не может иметь негативных последствий.

Координатор Малой Ячейки Омега-Центру.

Если я верно интерпретировал полученное от Базы последнее сообщение, то должен констатировать глубокую трансформацию не только Сорок Седьмого, но и самой Базы. Во-первых: это сообщение поступило по принципиально для неё недоступной пси-связи, а во-вторых — в нём утверждается, что База не представляет теперь самостоятельную интеллектуальную единицу, а является частью сложной психосимбиотической структуры «Ольга 47». Которая, существуя лишь в семимерном континууме, тем не менее обладает психо-ментальными возможностями высших (вплоть до девятнадцатого уровня) размерностей. И утверждает, что, включив в эту структуру меня, Координатора Малой Ячейки, и, соответственно, образовав полный логический девятичлен, может совершить собственную квазипульсацию и выйти на размерности двадцать пятого, двадцать седьмого уровней — то есть, достичь сложности «Эта» и «Кси» цивилизаций в целом. А то, что подобная мегатрансформация неизбежно приведёт к нарушению Большого Равновесия, База или игнорирует, или сознательно идёт на такой шаг, считая, что сложившееся в течение четырёх квазипульсаций Большое Равновесие не является совершенным и требует существенной корректировки. Со своей стороны, с тем, что сложившееся Большое Равновесие не является совершенным, согласен.

Омега-Центр Пси-Контролёру.

Срочно.

У аборигена третьей планеты звезды G2 с большой степенью вероятности образовалось метасознание. Поскольку до сих пор возможность его появления у индивидуально мыслящих, крайне агрессивных носителей разума рассматривалась только теоретически, то и непосредственно находящийся в окрестностях звезды G2 Сорок Седьмой, и База, и Координатор Малой Ячейки практически оказались к этому не готовы. Мощные психические импульсы экспансионистски ориентированного сознания аборигена третьей планеты разрушили их явно недостаточную защиту и подчинили своей воле. Положение осложняется тем, что эти психические импульсы являются бессознательными — то есть, не поддающимися ментальному контролю самого аборигена третьей планеты. А поскольку моя собственная сфера иррационального и бессознательного весьма ограничена, то в случае дальнейшей экспансии образовавшегося психосимбиота «Ольга 47», я не смогу противостоять генерируемым им психическим импульсам и с большой степенью вероятности попаду под его контроль. В связи с чем, прошу срочно направить мне всю имеющуюся у Вас информацию о протекании тёмных психических процессов — бессознательных, иррациональных, гипнотических, квазилогических, гиперсенсорных и т. п.

Глава 10. Предрассветные вопли. Обглоданный труп на дереве. Мирошниченко съели живьём. Стрела из зарослей. Пробуждение ноосферы F8. Арбитр хоть и не человек, но всё понимает

Утром Гасан уверял Шамиля, что на рассвете он слышал слабые, доносящиеся очень издалека явно человеческие крики и вопли — ну, как кричат пленники, когда их пытают, не заклеивая скотчем рот — в течение, наверно, получаса. Особенно отчётливо слышимые в последние десять пятнадцать минут и враз оборвавшиеся — когда истязаемый или умер, или потерял сознание. Наверное, всё-таки умер: если бы потерял сознание, то через какое-то время они бы возобновились. А он, Гасан, до самого конца дежурства — до девяти часов — более ничего не слышал. Однако, бывший с ним в паре, Тенгиз этого не подтвердил — показав, правда, что Гасан на рассвете раза два или три обращался к нему, просив прислушаться, но, Аллах свидетель, кроме звериного рыка, мычания, верещания, воя, блеяния ничего до него не донеслось. Слух у него, конечно, как у горожанина, не такой острый, как у Гасана, но всё-таки — чтобы совсем ничего?..

Однако Шамиль к показаниям Гасана отнёсся всерьёз — и дело не в слухе, нет, командир знал: у Гасана есть дар. Не всегда, но достаточно часто — слышать людские голоса на немыслимом расстоянии. А поскольку искать Мирошниченко было всё равно где — следы похитителей терялись в ручье — то разведывательную группу Шамиль решил направить в ту сторону, из которой до Гасана будто бы донеслись человеческие стенания.

В той же степени, что и попытки отыскать Фиксатуру, бессмысленными виделись командиру поиски исчезнувшего мальчишки: если раненый в живот и в ногу пленник сумел сбежать из охраняемой палатки — значит, раны его были не такими тяжёлыми, как показалось им, в медицине сведущим не особенно, умеющим в полевых условиях оказывать первую помощь, и только. И, видимо, этой первой помощи юному дикарю оказалось достаточно, чтобы, оклемавшись ночью, незамеченным выскользнуть из землянки и уползти к своим, которые наверняка затаились недалеко от лагеря.

Жаль, конечно, но ничего не поделаешь — впредь следует быть умнее. И осторожнее. Гораздо осторожнее. До террористов стало доходить, что на сей раз они имеют дело с врагом не уступающим им в дерзости, хитрости и коварстве. (А скоро они убедились, что — и в жестокости.) Ведь если голые мальчишки сначала выкрали их часового, а после, попавшись в плен, опасно раненый подросток сумел, обманув их бдительность, сбежать из-под надёжной охраны, то на что же способны взрослые воины? И не стоит особенно полагаться на превосходство в вооружении: да, в открытом бою они способны перебить и рассеять хоть целую армию вооружённых только луками и копьями местных жителей — но кто им сказал, что дикари собираются на них нападать в открытую? Нет! Потихонечку. Из засады. Укрываясь в местной «зелёнке». И если огнестрельное оружие не внушит аборигенам мистического ужаса — а судя по тому, что раненый из автомата мальчишка посмел сбежать от пленивших его, поражающих громом, волшебников, мистического ужаса перед их могуществом он не испытывал — то в этом грёбаном прошлом прийтись им может ой как не сладко! И чтобы — уж коли они обнаружены — хоть как-то себя обезопасить…

…что лагерь необходимо перебазировать на открытое место, Шамиль это понял сразу, узнав об исчезновении пленника. Вообще-то, прояви должную проницательность, понять это он был обязан ещё вчера, сразу после похищения Фиксатуры, но выработавшийся годами поведенческий стереотип — до сих пор таились, подкрадывались, похищали людей и нападали из засады именно они, а не на них! — помешал Шамилю своевременно принять правильное решение. И когда командир осознал гибельность их позиции, то чуть было не отменил поиски Мирошниченко, но, сообразив, что такое пренебрежение к судьбе товарища может произвести нехорошее впечатление на всех его подчинённых — не отменил, а только наказал разведывательной группе вернуться не позднее четырнадцати часов: дабы на перебазирование им хватило времени до темноты.

На поиски, немного подумав, Шамиль отправил половину своего маленького отряда: Димку Ушакова, Марата, Гасана и Андарбека — одинаковая опасность угрожала как разведчикам, так и остающимся, а посему представлялось разумным разделиться так, чтобы каждая группа была максимально боеспособной.

Часа полтора прошагав по девственному лесу, Ушастый в который раз за последние несколько месяцев посетовал на судьбу-злодейку, его, «правильного» уголовника, глумливо бросившую в железные объятия террористов. А уж то, что случилось позавчера — вообще! Можно подумать — Бог наказал. В которого до вчерашнего дня, до того, как они поняли, что каким-то невероятным образом угодили в прошлое, Ушаков верил мало — хотя, как подавляющее большинство уголовников, был жутко суеверным. Однако — теперь…

Вообще-то, имея подвижную психику и умение приспосабливаться к обстоятельствам — при полном отсутствии внутренних запретов на посягательства на чужое имущество и чужую жизнь — поначалу, когда они сообразили, что оказались среди голых дикарей, в далёком прошлом, Упырь не особенно огорчился, быстро смекнув, какие выгоды сулит им, владеющим огнестрельным оружием, мир, населённый «доисторическими» людьми: действительно! Диктаторами, вождями, князьями, царями — кем хочешь! — им, казалось бы, здесь стать ничего не стоит. И даже случившееся накануне похищение его кореша Мирошниченко не слишком насторожило Дмитрия — найдётся. А не найдётся — что ж. Сам виноват. Нечего было спать на посту. Когда вооружённого автоматом здоровенного мужика похищают голые безоружные мальчишки — глупей не придумаешь! Если Гришке удастся выкрутиться из этой переделки — то-то он над ним посмеётся! Если удастся выкрутиться…

Вчера Ушаков почему-то почти не сомневался: Мирошниченко, имеющий богатое криминальное прошлое, обязательно сумеет обвести вокруг пальца дикарей-мальчишек. Сегодня, сейчас, по глухому лесу продираясь сквозь кустарник и бурелом, вдруг почувствовал: Григория уже нет в живых. Да и вообще: увиденное вчера сквозь розовые очки, сегодня основательно почернело — устроиться в этом чужом незнакомом мире будет им ох как не просто! Вчерашние мечты о безграничной власти над дикими (беззащитными перед их оружием!) племенами — вздор! Нет! Эти, учинявшие массовую резню в захваченных ими больницах, школах и детских садах человекообразные монстры переполнили чашу терпения Бога! И Он покарал их — переместив во времена, когда ни жалости, ни сострадания люди ещё не ведали. Во всяком случае — по отношению к чужим. И правильно, Господи! Этим чеченским «суперменам» — так им и надо! Чтобы на своей шкуре почувствовали, что значит воевать с теми, кто беспощаднее их самих! Правильно, Господи! Вот только его? Заурядного уголовника Димку Ушакова… его-то — за что?

Ну да, «мочил» фраеров — так ведь за дело! Хором насиловал малолеток — так ведь все они проститутки! А которые были ещё не проститутки — так ведь станут! А если две или три сучки отдали концы — сами виноваты! Должны были знать, что нрав у него бешеный, а рука тяжёлая! Нет, в сравнении с террористами, хладнокровно убивающими не только школьников, но и грудных детей, он — ангел!

А то, что один раз на мине, подложенной им в крутую тачку «богатенького Буратино», грохнулся не только он сам, но и жена с маленьким ребёнком — нечего было жадничать! Ведь ему козлу русским языком было сказано, что его бизнес «крышуют» и чтобы к среде поделился «зеленью». И речь-то шла всего о сотне «косых», а он заупрямился как баран. А что в заминированную машину, кроме этого гада, села жена с ребёнком — он, Упырь, видит Бог, этого не хотел. Так, значит, было им на роду написано. И вот теперь… Господи, неужели из-за одного, нечаянно им убитого грудничка, Ты уравнял его с этими отморозками? И казнишь той же казнью, что и этих исконных нехристей?

Перемещённый в прошлое, в трудно проходимом диком лесу обуреваемый всё большим страхом, Дмитрий Ушаков почти уже был готов искренне раскаяться в греховной жизни, но для такого нелёгкого душевного шага страха пока ещё всё-таки не доставало — пока его более-менее устраивали изощрённые самооправдания.

До встречи с потрясшим душу до основания первобытным ужасом Упырю оставалось ещё пять минут зимнего лесного бездорожья.

То ли ясновидение, то ли сверхслух, то ли звериная интуиция Гасана не подвели и на этот раз: часа через два утомительного пути по глухому лесу, когда отведённое им Шамилем время почти истекло и самое позднее через пятнадцать, двадцать минут следовало повернуть назад, их маленький отряд оказался в каштаново-буковой роще. Светлой, сухой — хорошо просматриваемой. Правда, из-за нескольких густо увитых плющом старых деревьев разведчикам пока не было видно, из-за чего в центре этой небольшой рощи самозабвенно галдят и спорят вороны, но… шагов через тридцать, сорок всё стало яснее ясного — чёрт! Неужели это — Мирошниченко?! Верней — то, что от него осталось?!

Все террористы были людьми далеко не слабонервными, к смерти приученными, но при виде искромсанного, кое-где обглоданного до костей трупа у Марата и Андарбека волосы зашевелились на голове, а Гасана и Упыря натурально вырвало — Господи! Неужели с человеком можно сделать такое?!

Хотя под слегка обгоревшими с обглоданными икрами и бёдрами ногами Григория лежали угли потухшего небольшого костра, террористы ни на секунду не усомнились: его не сожгли, его съели живьём. Да, для самого Мирошниченко это было вряд ли мучительнее, чем сожжение, но на бандитов такая смерть Фиксатуры произвела не в пример более гнетущее впечатление — ибо от полусъеденного человеческого трупа повеяло на них моралью ещё более древней и ещё более беспощадной, чем их варварские родовые законы. Ведь Григория не просто предали мучительной смерти — нет, его принесли в жертву. О чём несомненно свидетельствовал лавровый венок над нетронутым, исполненным нечеловеческого страдания лицом. А также свитый из плюща пояс вокруг искусанного до кишок живота. И какая-то зелёная дрянь на запястьях привязанных к ветке рук. Тоже практически не пострадавших. Вообще: Мирошниченко был съеден в основном снизу. Начиная от вскрытой подвздошной области — спереди, и нижнего края лопаток — сзади. А поскольку пальцы ног трупа до земли не доставали где-то сантиметров пяти, то сам собой напрашивался вывод, что дикари, живьём съевшие Мирошниченко, были очень невысокого роста. Скорее всего — мальчишки. Такие же — как раненый и сбежавший пленник. Возможно, конечно, что поедать жертву именно так, снизу, требовали высшие религиозно-нравственные доктрины, но подобное соображение никому из террористов не пришло в голову — нет, все они с ужасом подумали о голых свирепых мальчишках: Господи! И угораздило же их попасть в такое время и в такое место, где одиннадцати, двенадцатилетние пацаны способны украсть и съесть живьём взрослого здоровенного мужика! Матёрого уголовника!

Выблевав, Димка Ушаков в отчаянии взмолился Богу: прости и помилуй, Господи! Спаси меня от этих нехристей-людоедов! Клянусь, завяжу — в натуре! Гадом буду, если не порву с этими отморозками! А всё, что притырил — отдам священнику! Чтобы он за меня молился! И «зелень», и «рыжьё», и камешки — всё-всё отдам! Только выведи меня из этого ада! Не дай на растерзание дикарям-людоедам! Спаси и помилуй, Господи!

Вряд ли, конечно, эта, продиктованная свирепым страхом молитва свидетельствовала о глубоком душевном раскаянии мало верующего Дмитрия, но всё-таки…

…у считающих себя глубоко религиозными террористов не возникло даже и тени осознания своей вины перед Всевышним — тем более: перед загубленными ими ближними. Как же, сам великий имам Ибрагим Хасан Хандырбек именем Аллаха благословил их на священную войну с неверными — какое уж тут раскаяние! Чтобы им — богоизбранникам! — осознать вдруг своё паскудство? Свою звериную сущность? Даже — когда первобытный ужас заглянул в их глаза. Хотя… у Марата всё-таки мелькнула мысль, что если до две тысячи благословенного года, до распада России, Аллах, одобряя ведущуюся ими войну за независимость, мог закрывать глаза на некоторые её эксцессы, то теперь, после завоевания Ичкерией полного суверенитета — вряд ли. И, вполне возможно, решил преподать маленький урок смирения чересчур ревностным своим служителям — забросив их чёрт те куда. В мир джиннов, ифритов и прочей нечисти… А почему именно их — воинов не самых лучших, детей не расстреливавших — Аллаху виднее…

Андарбек первым пришёл в себя и, привязав нож к длинной палке, перерезал ремённые путы, на которых висели останки Григория. По счастью, у бандитов имелась с собой сапёрная лопатка — неглубокую могилу в мягкой лесной почве вырыли быстро. Чтобы завернуть тело пришлось пожертвовать не только майками, но и рубашками — саван из них не ахти, конечно, но ведь не хоронить же единоверца голым?

Наскоро закопав могилу, удручённые и изрядно перетрусившие бандиты совсем уже собрались в обратный путь, как Гасан вдруг заявил, будто только что услышал короткую автоматную очередь. Километрах в двух, трёх отсюда — в направлении лагеря, но несколько в стороне от прямой дороги.

Не только Димка, но и Марат, и Андарбек, услышав это заявление, готовы были убить Гасана — как чёрного вестника бед и несчастий — увы: этим радикальным актом они нисколько бы не уменьшили притаившейся впереди опасности. Ведь если голые дикари сумели выстрелить из отобранного у Мирошниченко автомата… пусть даже случайно… и дело не в том, что попавший в их руки «Калашников» они смогут использовать как оружие… нет, конечно — не смогут, но… опасные магические свойства приписав отобранным у чужаков предметам, само по себе могущество пришлых волшебников оценят, вероятно, очень невысоко… и?.. съеденный живьём Григорий — наглядная демонстрация этого самого «и»! Нет, как им сейчас ни страшно, но по пути к лагерю совершенно необходимо завернуть туда, откуда раздалась автоматная очередь. Ведь если удастся перебить сожравших Мирошниченко гадов, прочие дикари получат очень даже неплохую острастку! Поймут, как опасно связываться с воинами Аллаха! Которые в течение долгих десятилетий успешно сопротивлялись могучей армии безбожной России! И чтобы теперь какие-то голые дикари смели воровать и жрать их людей?! Нет! Покарать! Отомстить! Перебить всех до единого! Неужели же им, имеющим большой опыт партизанской войны, не удастся захватить врасплох группу нагло людоедствующих местных мальчишек?

Не удалось. Когда минут через сорок бандиты вышли на просторную поляну с явно обитаемым, обложенным дёрном небольшим шалашом — дикарей там не оказалось. Хотя, судя по дымящемуся кострищу, они здесь были совсем недавно. Однако, вовремя обнаружив преследователей, успели рассеяться по зелёным зарослям можжевельника, туи и лавровишни. И, вероятно, следят оттуда?

Этот далеко не праздный вопрос не успел ещё ни у кого толком оформиться, как просвистела стрела и впилась в правое плечо Андарбека. Вскрикнув от боли и неожиданности, он резко развернулся и выпустил длинную очередь, по зеленеющему на опушке леса густому кустарнику — посыпались срезанные пулями ветки, и в нескольких метрах от того места, куда ударила автоматная очередь, послышался топот стремительно уносящихся в чащу ног. Упырь с Гасаном, одновременно пальнув в сторону убегающего врага, бросились его преследовать, но сразу же остановились, повинуясь властному голосу Марата: совсем, бля, сошли с ума?! Не понимаете, черти, что вас заманивают?! Сосредоточиться вокруг шалаша и занять круговую оборону! Немедленно!

В поднявшейся суматохе — с криками, беганьем и стрельбой — Андарбек не заметил, как выпала торчащая из руки стрела и поначалу обрадовался, сочтя рану поверхностной, однако, притаившись за шалашом, понял: ничего подобного — выпало только древко, а наконечник, причиняя сильную боль, глубоко засел в мышце плеча. Вот гады! Наверняка нарочно наконечники к древкам приделывают так, чтобы они оставались в ране! Как, однако, Андарбек ни кипятился, но сейчас извлечь подлый наконечник было невозможно — пришлось довольствоваться тугой, останавливающей кровь повязкой. И несколькими таблетками аспирина и анальгина. Да надеждой, что ранившая его стрела — не отравленная.

Заняв удобную для обороны позицию, бандиты перевели дух и с огорчением поняли: нападать на них в открытую людоеды не собираются. Нет, дожидаясь удобного случая, будут следить, таиться… а поскольку их здесь, возможно, не один и не два десятка, то… стоит представить себя на месте Мирошниченко — бр-р! Как бы ни был опасен возвратный путь, но отправляться в него необходимо немедленно.

И, затравленно озираясь по сторонам, с опаской вглядываясь в каждый зелёный куст, с автоматами наизготовку, четверо затерроризированных террористов начали своё героическое отступление.

* * *

Ольгин наивный вопрос, — сколько квазипульсаций существует Арбитр, — в действительности оказался далеко не таким невинным, как это можно было предположить: заданный бессознательно, он, во-первых, активизировал генератор иррациональных импульсов Сорок Седьмого, а главное — пробудил впавший в своеобразную «спячку» коллективный разум ноосферы F8. Мыслительные процессы в котором, с точки зрения человеческого сознания, протекали в основном в гипрсенсорной, квазилогической и псевдорациональной сферах — в силу особенностей образовавшего ноосферу F8 материального субстрата: созданной индивидуально почти не мыслящими насекомоподобными существами всепланетной телесимпатической сети.

Вернее, пробуждение ноосферы F8 началось несколько раньше, когда, поглотив сначала нечаянно телепортированный Сорок Седьмым мощный психический импульс находящегося в совершенном бреду Ольгиного сознания, а затем, пробившийся на выручку потерявшейся во времени и пространстве женщины многомиллионовольтный заряд любви Ивана Адамовича, ноосфера F8, не справившись с могучим потоком чужеродной психической энергии, стала стремительно вырождаться и на самом пороге необратимой деградации была капсулирована Сорок Седьмым в континууме бесконечно неопределённых измерений: что — теоретически — должно было лишить её всякой активности, однако же не лишило. В силу невероятного стечения многих непредвиденных обстоятельств, ноосфера F8, снизив свою активность на пять порядков, не капсулировалась, а пробудилась в новом качестве. Как одна из компонент сложного — с точек зрения «Эта» и «Кси» цивилизаций невозможного! — психосимбиота «Ольга 47». И Ольгиным подсознанием заданный Сорок Седьмому вопрос о времени существования Арбитра, эмоционально затронул не его искусственный интеллект, а измученную двухсот тысячелетним ожиданием живую память ноосферы F8 — как это могла случиться? Как коллективный разум пятой планеты звезды F8 мог так трагически ошибиться? Спрогнозировав эволюцию красного сверхгиганта М2, как эволюцию переменной — в крайнем случае новой — звезды? Совершенно игнорировав возможность катастрофической вспышки М2 — как сверхновой?

Да, но если бы спрогнозировал?.. если бы предвидел эту трагедию?.. мог ли коллективный разум пятой планеты каким-нибудь образом защититься от испепеляющего пламени сверхновой звезды? В сто раз, допустим, уменьшив массу М2? Или переориентировав окружающее пространство таким образом, чтобы вся энергия чудовищного взрыва ушла в отрицательно существующие континуумы? И в этом случае явилась бы не разрушительной, но созидающей силой? Да даже всего лишь так развести орбиты F8 и M2, чтобы к моменту взрыва их разделяла хотя бы тысяча световых лет? Нет. Не мог бы. С самого своего возникновения направленный в основном на совершенствование среды обитания — на достижение и сохранение равновесия между потребностями, возможностями и запросами образующего его, состоящего из миллиардов квазиразумных ячеек, материального субстрата — он уделял совершенно недостаточно внимания остальной вселенной. И его огромные аналитические способности, являясь, в сущности, артефактом моносознания, никогда не использовались должным образом. Да, коллективный разум пятой планеты знал о континуумах высших размерностей, однако о континуумах существующих виртуально и отрицательно (кроме того, что никакой, не имеющий виртуальной компоненты континуум не может реализоваться из-за неразрешимых в этом случае внутренних противоречий) имел самые смутные представления. Зная, что образованная им ноосфера является практически его точным слепком и, существуя на пятом уровне, не подвержена никаким, случающимся в четырёхмерном континууме катаклизмам, коллективный разум F8 трагически недооценил последствия гибели своего материального субстрата — за что и расплатился двумястами тысячами лет одиночества. А также отчаянными — мучительными и безрезультатными! — попытками вступить в телепатический контакт с носителями совершенно иного типа сознания.

Так что о грядущей катастрофе — о вероятной вспышке красного сверхгиганта М2 — коллективный разум пятой планеты, возможно, и знал, но… не хотел знать! Ибо ни предотвратить эту вспышку, ни защититься от неё был не способен. И сгорел вместе со своим материальным субстратом — миллиардами индивидуально почти не мыслящих (квазиразумных) существ. И только спустя двести тысяч лет образованная им ноосфера F8, в результате невероятного стечения обстоятельств войдя в состав невозможного — химерического! — психосимбиота «Ольга 47», смогла наконец задаться вопросом: а является ли совершенным установленное и поддерживаемое Арбитром Большое Равновесие? Если при нём в результате стихийных природных процессов оказалась возможной гибель разумной цивилизации? Не является ли такое Большое Равновесие столь же иллюзорным, как и созданное коллективным разумом насекомоподобных существ в масштабах пятой планеты Малое Равновесие? И более: не несёт ли Арбитр прямой ответственности за гибель этой цивилизации? Ведь если своими силами коллективный разум пятой планеты никак не мог защититься от убийственной вспышки М2, то не только Арбитру, но и, будто бы подконтрольными Ему, «Эта» и «Кси» цивилизациям спасти населённую разумными существами планету ничего не стоило! Причём — многими способами.

Нет, мысль об ответственности Арбитра у психосимбиота «Ольга 47» возникла не из-за влияния ноосферы F8: её привнесло метасознание Ольги — земной женщины, аборигена третьей планеты звезды G2. А от Сорок Седьмого пришла идея совершить собственную квазипульсацию — с тем, чтобы двести тысяч лет назад распылённую на атомы пятую планету (со всеми её обитателями) звезды F8 из континуумов существующих отрицательно вернуть к её изначальному положительному четырёхмерному существованию. Дабы ноосфера F8 могла получать психическую энергию от образовавшего её родного коллективного разума, а не довольствоваться — как это измыслила «Кси» цивилизация — «психическими объедками» однотипного сознания аборигенов четвёртой планеты звезды К1.

Конечно, в своём настоящем виде никакой квазипульсации психосимбиот «Ольга 47» совершить не мог — чтобы образовать полный логический девятичлен, требовалось установить ментальный контроль не только над Базой, но и над Координатором Малой Ячейки, что представлялось весьма опасным не только Сорок Седьмому, но и метасознанию Ольги — ведь невозможно даже в самых общих чертах представить к чему может привести нарушение Большого Равновесия. А вдруг да — действительно! — к исчезновению всей нашей вселенной? Вряд ли, конечно, Арбитр допустит столь драматическое развитие событий — но ведь, с другой стороны, о Его Истинных Замыслах не знает никто… так что — исключено не вовсе…

…первой от дерзкой идеи осуществить беззаконную квазипульсацию отказалась ноосфера F8, затем — Сорок Седьмой, и под их влиянием уже заколебалось метасознание Ольги, как вдруг до него дошёл элементарный телепатический сигнал самого обыкновенного человеческого (Ивана Адамовичева) сознания:

«Оленька, им надо помочь. Ну, этим твоим мурашкам. Я так думаю, что Арбитр — Он тоже человек. Ну, не человек, конечно, но всё понимает. И если вы что-то нечаянно напортачите, поколеблите установленное Им Равновесие — Он поправит. Не позволит нашей бедной Вселенной провалиться в тартарары».

Получив этот сигнал, женщина Ольга нежно прильнула к мужчине Ивану, а её метасознание, как компонент психосимбиота «Ольга 47», смогло убедить и ноосферу F8, и Сорок Седьмого в необходимости собственной микроквазипульсации: кому, спрашивается, нужно такое Большое Равновесие, при котором возможна гибель населённой разумными существами планеты? Ну да, в рамках «Кси» цивилизации — в континуумах высших размерностей — ни коллективный разум пятой планеты звезды F8, ни его материальный субстрат (миллиарды квазиразумных насекомых) не погибли, но всё равно: их бытие и их сознание в этих континуумах существенно отличаются от того, чем они были в «родном» четырёхмерном мире.

Ни постсознание ноосферы F8, ни искусственный интеллект Сорок Седьмого не смогли воспротивиться безудержному напору Ольгиной психической энергии — решение попытаться реализовать себя в качестве полного логического девятичлена, включив в свой состав Координатора Малой Ячейки, психосимбиотом «Ольга 47» было принято.

Глава 11. Голые воины — стрела против пули. Самобеглые капища пришельцев. Взбешённый Шамиль отводит душу. По следам Злых Волшебников

Несмотря на страшную опасность такого отчаянного поступка, Иркат не мог не попытаться убить пришельца. То, что чужеземные колдуны смертны, в этом они убедились ещё на рассвете, без всяких осложнений и по всем правилам принеся в жертву Невидимым захваченного ночью ротозея. Но вот насколько они уязвимы, когда не спят на посту, а в полной боевой готовности выступили в разведывательный поход? А судя по тому, как быстро чужаки нашли по следам останки своего товарища и на каком большом расстоянии (не менее трёх тысяч шагов по прямой) смогли услышать грохот отобранного у него магического оружия — воины они неплохие. И то, что один из них, проявив позорную беспечность, позволил себя пленить — ещё ни о чём не говорит. Мало ли! Вдруг это Бранка, отведя пришельцу глаза и заложив уши, предала его в руки Ирката? Или — во всём покровительствующая Речным Людям — Айя? Ведь, ступив на их земли, чужеплеменники неизбежно оказывались во власти всех, оберегающих Речных Людей, Невидимых. И насколько волшебство пришельцев может оказаться действенным против оберегающих кланы Ворона и Аиста Незримых Защитников — это было необходимо выяснить как можно скорее.

Вообще-то, что сами по себе, без своих магических инструментов, чужеплеменники — колдуны не особенно могущественные: ясно. Ведь поедаемый живьём пленник только орал, как всякий, ничего не смыслящий в волшебстве — и на юношей, приносящих его в жертву, не смог наложить хоть какого-нибудь, даже самого паршивенького заклятия. Однако — их магические орудия…

Когда тяжёлая чёрная штуковина плюнула огнём и загрохотала в руках Сингара, до смерти напугав незадачливого экспериментатора и переполошив всех остальных — Иркат, успокоившись, принял её всего лишь за диковинную «страшилку», применяемую для отпугивания злых духов… Да — невиданную, да — против мертвецов очень, возможно, и эффективную, но для живущих в этом (посюстороннем) мире малоопасную. Однако, когда вскоре после случившегося инцидента, прибежал разведчик и рассказал, что при посредстве подобного орудия пришельцы громом то ли убили, то ли смертельно ранили его напарника — из-за случившегося разрыва континуума при актуализации первого инвариантного мира разведчик (как и отправившиеся на поиски Мирошниченко террористы) попал во вчера. Но поскольку и он, и возвращающиеся в страхе бандиты вскоре вновь пересекли место разрыва и опять оказались в сегодня, то никто этого не заметил — на готовящихся к Приобщению юношей повеяло запредельным ужасом: легкомысленно встав на тропу войны, они задели такие Силы! Вторглись в такие Сферы! Ведь если пришельцы владеют столь убийственно грозными магическими орудиями, то не так уж и важно, насколько они, как колдуны, могущественны сами по себе!

И хотя Иркату тогда удалось не только справиться со стиснувшим сердце страхом, но и успокоить товарищей, он наконец-то отчётливо понял, насколько безрассудным было его решение захватить в плен чужеземца — да! Живущий в нём Дух Великого Вождя, подбил его, кажется, на смертельно опасную авантюру. Однако, что сделано — то сделано: ступившему на тропу войны, предстоит идти до конца — до гибели или победы. И когда высланные в дозор соглядатаи донесли, что четверо чужеземцев движутся в направлении лагеря и вот-вот будут здесь, Иркат не растерялся: двоих юношей с захваченными у чужака магическими предметами отослав к шалашу Грайха, всем остальным велел рассредоточиться и затаиться. Сам же, спрятавшись в кустах на опушке, на тетиву лука наложил коварную (с отделяющимся наконечником) стрелу, решив во что бы то ни стало послать её в одного из пришельцев — и будь, что будет! Даже если ему суждено сейчас погибнуть, то погибнет он как взрослый воин. И, несмотря на то, что ещё не прошёл обряд Приобщения, может твёрдо надеяться: в мире богов и предков Речных Людей он займёт достойное живущего в нём Духа Великого Вождя место полноправного мужчины. Ведь смерть в бою всякого мальчика превращает в мужа.

Вышедшие на поляну чужеземцы были явно напуганы: тревожно озирались по сторонам, с опаской всматривались в каждый зелёный куст и беспрерывно водили туда-сюда тонкими концами своих поражающих громом магических орудий. Иркат натянул тетиву и, затаив дыхание, прицелился в стоящего к нему спиной высокого чужеземца. Однако тот, оглядываясь по сторонам, ни мгновения не стоял спокойно, и выпущенная стрела попала не под левую лопатку, куда прицелился обычно не промахивающийся Иркат, а в руку. Воином пришелец оказался очень даже приличным: мгновенно определив, откуда была выпущена стрела, он, не обращая внимания на торчащее из руки древко, направил на кусты магическое приспособление, и оно сразу же страшно загрохотало. Могучая Сила ударила по кустам в нескольких шагах от того места, где замер оторопевший Иркат — кромсая листья, срезая ветки, расщепляя стволы. Скованный страхом юноша понял: если бы эта Сила угодила в него, то он бы уже был в чистом мире богов и предков.

А магическое орудие, изрыгая огонь, всё грохотало, и Сила продолжала терзать кусты — то отдаляясь от Ирката, то приближаясь к нему. Наконец орудие замолчало, и опомнившийся юноша стремительно бросился в чащу леса. Сзади опять загрохотало, несколько срезанных веток задели тело, что-то пронзительно провизжало рядом, но Ирката от поляны с пришельцами отделяло уже множество толстых деревьев, и выпущенная чужеземными колдунами Сила не смогла причинить ему вреда.

Забежав далеко в чащу, Иркат полностью овладел собой и прислушался — тихо. Повелевающие громом волшебники его не преследуют. Немного постояв за увитым плющом могучим дубом, юноша собрался с духом и решил вернуться. Да, страх заманивал его в глубину леса, но суровый голос Великого Вождя властно велел идти назад: баба! А ещё мечтаешь, вопреки священным обычаям, жениться на девушке из своего брачного клана! Как же! Всей твоей смелости хватило только на то, чтобы вероломно убить влюбившегося в тебя Кайхара! Нет уж! Если сейчас же не вернёшься, не соберёшь мальчишек и вновь не наладишь наблюдение за чужаками — быть тебе не вождём, и даже не воином, а самым обыкновенным засранцем!

И Иркат вернулся. Одним из первых. А возможно — и самым первым. Во всяком случае, Бейсар и Грайх тихо подползли к Иркату, когда он, затаившись в зарослях можжевельника, уже некоторое время следил за сгрудившимися у шалаша пришельцами — с удовольствием отмечая их замешательство и тревогу. И когда, перевязав руку раненому и недолго посовещавшись, чужеземные колдуны отправились восвояси, зыркая по сторонам испуганными глазами и выставив перед собой поражающие громом магические орудия, Иркат, Бейсар, Грайх и ещё пятеро, справившихся со страхом и присоединившихся к ним юношей, двинулись вслед за отступающими пришельцами. Празднуя про себя маленькую победу — как же! Четверо взрослых воинов, да ещё владеющих таким ужасным оружием, побоялись преследовать напавших на них мальчишек!

Бесшумно перебегая от дерева к дереву, хоронясь за кустами, опьянённые лёгкой победой подростки следовали за отступающим врагом. Конечно — на некотором расстоянии: отвага отвагой, но испытать на себе Силу Грома, исходящую из магических приспособлений пришельцев, не хотел никто.

Чужеземцы тоже шли, в общем-то, бесшумно, выдавая себя только время от времени производимым Громом: что, с одной стороны, свидетельствовало об их хорошей воинской выучке, а с другой — о всё ещё владеющем ими страхе. А стало быть — не столь уж и хорошей выучке: умением бесшумно передвигаться по лесу все мальчики у Речных Людей отлично овладевают к своей двенадцатой весне, а к четырнадцатой, ко времени Приобщения, бывают обязаны научиться владеть собой перед лицом страха. Да, к четырнадцатой весне эта способность не всем давалась одинаково хорошо, но чтобы взрослые воины — да ещё владеющие магическими орудиями! — так плохо справлялись со своим страхом?

Насколько знает Иркат, не только у Речных Людей, но и у всех их соседей подобное вряд ли возможно… Может быть, чужаков так напугали найденные ими останки принесённого в жертву товарища?.. И от этого испуга они не могут оправиться до сих пор? Но — почему? Ведь они же видели, что на нём венок из лавра, пояс из плюща, браслеты из омелы? И, значит, могли понять, что их товарищ не съеден какими-нибудь дикими людоедами, а по всем правилам принесён в жертву цивилизованными людьми? И, стало быть, вкушает сейчас блаженство в Горнем Мире богов и предков? Или — не поняли? Не исключено ведь, что они явились из такой дали, где жертвоприношения совершаются совсем по-другому?.. с применением магических орудий?.. священную жертву не съедают, допустим, и даже не сжигают, как Жители Побережья, а поражают Громом? И в этом случае пришельцы действительно могли подумать, что, пленившие их товарища, не принесли его в жертву — обеспечив тем самым вечное посмертное блаженство — а просто злодейски съели, таким образом отправив душу в Страну Вечной Зимы?.. А то и вовсе — истребив её изо всех Миров? Если так — очень жаль… видят Увар и Айя — он, Иркат, этого не хотел… Да, но как объяснить пришельцам, не владеющим ни одним из человеческих языков, что их товарищ был принесён в жертву по всем правилам и вкушает сейчас блаженство в мире богов и предков Речных Людей?

От этих благочестивых размышлений Ирката оторвал не столько произведённый чужеземными колдунами очередной громовой треск, сколько раздавшийся рядом короткий вскрик Бейсара. И негромкий глухой хлопок от падения его тела. Стремительно метнувшийся на эти звуки Иркат нашёл юношу за невысокой туей — лежащим на спине и прижимающим левую руку к правой стороне груди.

Склонившись над поверженным Колдовством товарищем, Иркат бережно отодвинул напрягшуюся кисть, чтобы осмотреть место, куда попала выпущенная врагами Сила, и с удивлением обнаружил лишь крохотную, слегка кровоточащую, круглую ранку — через которую, вероятно, Сила проникла внутрь. Да, но в таком случае Бейсар, конечно, был бы уже мёртв, а он явно жив. Хоть и тихо, но вполне внятно шепчет: «Знаешь, Иркат, совсем не больно… как сильный толчок… или — будто на что-то наткнулся… нет, всё-таки — толчок… шёл, шел, и вдруг подкосились ноги… и я бряк — и валяюсь… и не могу встать… такая слабость… откуда?.. ведь совсем не больно… только немного жжёт… спереди и сзади… а внутри — нет… эта Сила… она, похоже, вся прошла сквозь меня… погоди, Иркат, я сейчас встану… соберусь с силами — и… нет, не могу… помоги немножечко — дай руку… и я…я…»

— Лежи уж, — с грубоватой нежностью отозвался Иркат, почувствовав к раненому юноше ту же жалость, которую тремя днями раньше он испытал к насмерть сражённому собственной рукой Кайхару. Правда, без примеси тоски и безысходности — не было ощущения, что Бейсар умирает. Нет — его рана казалась хоть и серьёзной, но не слишком опасной, и если бы она была причинена не магической Силой, а обыкновенным земным оружием, Иркат почти бы не сомневался в благополучном исходе. А так… впрочем…

— Потерпи, Бейсар. Сейчас будет немного больно… но, знаешь, надо… повернуть тебя на бок… чтобы посмотреть — как сзади…

Иркат осторожно повернул застонавшего юношу на левый бок — Сила, слава Увару, прошла насквозь. Не задержалась в теле. Там, правда, где она вышла, рана была значительно больше, и из неё тоненькой струйкой сочилась кровь. Опять-таки — не в таком количестве, чтобы унести с собой душу Бейсара. И если Сила прошла прямо… узкой направленной струёй… и не растеклась внутри… то Бейсар уже через несколько дней должен встать на ноги! Ведь ранение хоть и проникающее, но — с краю. В худшем случае — немного задето лёгкое. Но никакая большая кровеносная жила не перебита: рот у Бейсара чистый, на губах — при выдохе — не пузырится кровавая пена.

Пока Иркат осматривал раненого, к нему подошёл Грайх и ещё двое юношей. Узнав в чём дело, Грайх попросил у Ирката волшебный нож съеденного чужеземца, а другие юноши занялись поисками нужного мха и лишайника, и скоро их отыскали. Иркат, пережевав лишайник, приготовил целебную кашицу, залепил ею проделанные магической Силой отверстия на груди и спине Бейсара, пришлёпнул сверху по полной пригоршне сухого мха и плотно обмотал липовым лубом, которого при помощи волшебного ножа Грайх за короткое время надрал столько, что его хватило не только на перевязку, но и для того, чтобы соорудить носилки.

Бейсар во время перевязки впал в полубессознательное состояние, малоразборчиво шепча нечто вроде, — Иркат, ты, не оставляй, помоги, без тебя нельзя, плохо, умру, ты, я, меня, ты, тогда хорошо, когда ты, не оставляй, — слушая бред раненого товарища и проникаясь к нему всё большими жалостью и состраданием, Иркат надумал было принять участие в его переноске в хижину Кайхара, но вовремя спохватился: нет! Место вождя не с ранеными, в обозе, а в строю — в передовом отряде!

Велев двум пришедшим на помощь юношам отнести Бейсара в жилище пропавшего Присматривающего, Иркат, в сопровождении Грайха, пустился догонять ушедших далеко вперёд чужеземцев. Что было бы не простой задачей, если бы они время от времени не погромыхивали своими магическими штучками и, разумеется, если бы Иркат не знал, где расположен их лагерь. Однако, несмотря на всё это, настичь пришельцев удалось только тогда, когда они уже вернулись на место своей стоянки.

В лесу, окружающем занятую чужеплеменниками поляну, самозваный вождь, наскоро проинструктировав своё голое войско — а к этому времени сюда подошло уже более тридцати мальчишек — затаился в знакомых по прошлому разу кустах. Не в тех, естественно, где при помощи волшебного света чужаки его чуть было не обнаружили, нет, подальше — в зарослях можжевельника.

Что пришельцы перенесли свой лагерь с поляны в лес, вместо спешно собранного шатра отрыв для жилья землянку, это Иркат уже знал и, напряжённо всматриваясь в переплетение стволов и веток, старался отыскать взглядом их удивительные капища — напрасно. Маскироваться, похоже, они умеют. Зато сами чужаки — все восемь — о чём-то оживлённо переговаривались на открытом месте, под старым огромным тополем, там, где прежде стояли их капища. Которые, по клятвенным уверением соглядатаев, вдруг, громко заворчав, сами собой забрались в лес. Чему Иркат не то что бы вовсе не верил — поразительные магические свойства заколдованных пришельцами предметов не переставали удивлять — но всё-таки предпочитал думать, что двое или трое незамеченных мальчишками чужаков забрались внутрь этих сооружений и собственными ногами закатили их в чащу. А может быть, привязав длинные верёвки, затянули из-за кустов. Не зря же эти, тяжёлые с виду, штуковины опираются на подобия лунных дисков — катить их, вероятно, не трудно. Как бы в противном случае чужеземцы приволокли их с собой? Бранка их знает, из какой невообразимой дали?

Недолго посовещавшись, чужаки скрылись за деревьями, и их дальнейшие действия Иркатом скорее угадывались, чем воспринимались глазами. Вот они, отбросив ветки, открыли свои удивительные капища. Вот забрались в них, хлопнув дверцами, и капища — действительно! — заворчали. Негромко и мелодично — наподобие двух сытых довольных рысей. Через короткое время ворчание вдруг перешло в злобный рёв, капища дёрнулись и, с треском ломая ветки, выкатились на поляну. На несколько мигов замерли и, сорвавшись с места, будто бешеные туры в период гона, кругами понеслись по открытому месту. Друг за дружкой, подминая сухую траву и мелкий, попадающийся на пути кустарник.

Поначалу Иркат напряжённо вглядывался под низ этих рычащих тварей, надеясь увидеть отталкивающиеся от земли ноги пришельцев, но скоро они помчались так быстро, что юноша отбросил все, остававшиеся у него, сомнения — магия! Никакой человек не может бежать с такой сумасшедшей скоростью! Хоть налегке, хоть вовсе голым! А уж чтобы катить на себе тяжеленные сооружения — бред! Для такого подвига забравшиеся в них люди должны быть сильней медведей! Быстрей оленей! Между тем, как съеденный ими чужак, кроме очень высокого роста, ничем, в сущности, не отличался от Речных Людей. Особенно — когда перед жертвоприношением с него стащили диковинную одежду.

Покружив по поляне, заколдованные жилища сбавили скорость и с треском вломились в лес — объезжая толстые дубовые стволы, сминая кусты и ломая тонкие деревца. То утробно рыча, то затихая до мурлыкания, то взрёвывая подобно раненому зубру. Причём, несмотря на то, что им приходилось всё время петлять между больших дубов, лип и ясеней, блестящие рыбьей чешуёй чудовища катили так быстро, что, пустившиеся вслед за ними мальчишки, едва успевали перебегать от дерева к дереву и, в конце концов, чтобы не потерять их из виду, понеслись изо всей мочи — нестройной толпой, практически не таясь. За что сразу жестоко расплатились: у катящего вторым монстра вдруг открылась верхняя треть задней стенки, в образовавшееся отверстие высунулся источник магической Силы и загрохотал таким страшным Громом, от которого несколько бегущих мальчиков, будто разом споткнувшись, кубарем покатились по земле.

Иркат, заметив как из чрева чудовища высовывается источник Силы, успел метнуться за толстое дерево меньше чем за мгновение до грянувшего смертью Грома и видел, как у бегущего впереди Гайгата брызнули из спины три кровяных фонтана. И уже стоя за дубом видел покатившихся по земле, сметённых нездешней Силой, ещё пятерых или шестерых юношей.

Растерянный, злой, испуганный, но более всего взбешённый Шамиль наконец-то смог отвести душу. То там, то сям мелькающие за деревьями призраки наконец-то материализовались в стайку голых мальчишек, которые, в азарте погони забыв об осторожности, побежали за выбравшимися в редколесье «джипами». Был, конечно, соблазн выманить их на полностью открытое место и там уже перебить всех до единого, но чутьё подсказывало Шамилю, что из леса они не выйдут. Да — мальчишки, но уже — воины. А лазутчики — высший класс. И тем, что в пылу погони они утратили на минуту бдительность, необходимо воспользоваться сейчас. Дать малолетним людоедам урок, запоминающийся надолго.

Когда разведывательная группа вернулась с почти полуторачасовым опозданием, Шамиль с яростной бранью набросился не только на Упыря, но и на Марата, и на Гасана, пощадив лишь раненого Андарбека. Однако ни брань, ни даже угрозы на сей раз нисколько не испугали разведчиков, знающих крутой нрав командира — они, как вскоре понял Шамиль, были исполнены таким ужасом, что все его самые грозные и самые обидные слова от них просто отскакивали. Заметив это, командир встревожился и велел Марату объяснить, в чём дело. И когда Марат сухо и точно описал вид останков Мирошниченко, подчеркнув, что его наверняка ели живьём, Шамиль почувствовал, как кровь леденеет в жилах: о, Великий Аллах! Какому тяжкому испытанию Ты подвергаешь Своих верных воинов! Заслав их в такое время и в такое место, где голые мальчишки способны пленить и съесть хорошо вооружённого матёрого уголовника!

Однако худшим в рассказе Марата было не описание жестокости юных людоедов, а то, что огнестрельное оружие не произвело на них должного впечатления. Нет, они его, конечно, боятся — сбежавший раненый пленник их на сей счёт, видимо, просветил — но… боятся, как боялись бы современники! А вовсе не доисторические дикари, которым, судя по воспоминаниям некоторых путешественников, перед поражающими громом богами следовало испытывать суеверный ужас. Ан нет! Не испытывают! Прячутся по кустам и исподтишка пускают в богов подлые — с отделяющимися наконечниками — стрелы.

Дослушав Марата, Шамиль приказал грузиться в «джипы» и немедленно убираться из этого чёртова леса, ругая себя за то, что не принял такого решения ещё вчера, сразу же после похищения Фиксатуры. И уж тем более, после пленения раненого дикаря-мальчишки. Когда стало ясно, что местные жители не просто их обнаружили, но и следят за ними.

Вскоре после того, как «джипы» углубились во вполне проходимый, по счастью, лес, припавший к крупнокалиберному пулемёту Шамиль стал замечать стремительно мелькающие между деревьями фигурки голых мальчишек. Увы — поодиночке. И так стремительно, что только дурак стал бы стрелять по ним: в лучшем случае зацепишь одного, двух — да и то вряд ли. Но вот, перед тем, как смениться открытым пространством, лес поредел ещё, водитель увеличил скорость до тридцати километров в час, мальчишки, чтобы не отстать от «джипов», вынуждены были пуститься во всю прыть и, главное, уже не перебегая от дерева к дереву, а прямо по следу, сбившись в довольно плотную стайку. Командир понял: пора! На выходе из леса мальчишки-воины наверняка опомнятся и не побегут за «джипами» по открытому месту.

Опустив заднее стекло и крикнув водителю, чтобы остановился, Шамиль поймал в рамку прицела бегущего справа мальчика и нажал на гашетку. Длинная очередь повела ствол пулемёта влево — под огонь попала вся группа.

О, с каким яростным наслаждением Шамиль давил и давил на гашетку пулемёта! Никогда — в самых свирепых боях с ненавистными «федералами»! — он не испытывал такого бешеного восторга, как сейчас, кося внушивших постыдный страх ему (отважному горцу!) маленьких людоедов. И хотя косить уже было некого, Шамиль всё давил и давил на гашетку. Поражая тяжёлыми пулями деревья, кусты, валежник, опавшие листья, ручьи и лужи, землю и воздух этого ужасного леса. Со всеми своими дикарями сгинувшего Бог знает сколько тысячелетий назад и всё-таки ухитрившегося поймать его — существующего совсем в другом мире! — ревностного слугу Аллаха.

Из состояния гипнотического транса командир вышел только полностью, до последнего патрона, израсходовав ленту. И, почувствовав огромное облегчение, будничным голосом обратился к водителю:

— Поехали. Эти твари не скоро опомнятся. А нам надо успеть до темноты. Ну — найти место для лагеря.

Посеяв смерть, чудовища выкатились из леса и вихрем умчались в примыкающую с юга степь. Так быстро, что затаившийся на опушке Иркат понял: не только им, людям, но и самым быстрым оленям было бы не успеть за этими магическими сооружениями. Что ж, разрешалась одна загадка: каким именно образом чужеплеменники так неожиданно — никем незамеченными — оказались на землях Речных Людей. Если заколдованные жилища пришельцев могут с такой немыслимой скоростью переносить их с места на место, то появиться где хочешь, минуя все посты и опередив всех гонцов, было им плёвое дело. Возникала, правда, другая: за каким лешим чужеплеменникам понадобилось забираться в чащу? Да вдобавок — пробовать хорониться в ней? Когда на открытом месте, имея волшебное средство передвижения и магическое оружие, пришельцы были неуязвимы не только для пятидесяти ещё неприобщённых юношей, но и для всех взрослых воинов Речных Людей. Даже — если бы они объединились с Жителями Побережья и прочими соседними племенами.

Эти отвлечённые соображения непроизвольно мелькнули в уме Ирката в то короткое время, пока он провожал взглядом скрывшихся за далёким холмом чудовищ, и сразу же сменились куда более насущными: Бранка их побери, этих, сеющих смерть, могучих волшебников! Вселить бодрость в своё, впавшее в уныние, войско будет ох как непросто! Однако Дух Великого Вождя повелевал Иркату во что бы то ни стало попробовать утешить и расшевелить отчаявшихся товарищей, и он вернулся к месту побоища.

Кроме Гайгата ещё трое юношей были убиты на бегу, двое умерли за то короткое время, пока Иркат следил за уносящимися в степь пришельцами, ещё двое, смертельно раненых, должны были умереть вот-вот, у троих, раненых тяжело, но, кажется, не смертельно, оставалась надежда на выздоровление. Кроме того, ещё несколько мальчиков получили сравнительно лёгкие ранения — хотя одному из них, с жутким образом перебитой голенью, суждено, видимо, остаться без ноги. В лучшем случае — охрометь до скончания дней.

Природное лидерское чутьё помогло Иркату быстро сориентироваться в этих удручающих обстоятельствах. Всех уцелевших мальчиков он занял строительством большого шалаша, чтобы переноской в хижину Кайхара не утяжелять состояние раненых, а сам с Грайхом, Аржаком и несравненным бегуном Вирком решил, дождавшись темноты, пойти по следам пришельцев в смертельно опасную, однако необходимую разведку: знать, где нашли приют чужеземные колдуны, было, по мнению Ирката, жизненно важно для Речных Людей. Не только для их процветания и благополучия, но и вообще — для существования.

Часть III

БЕГСТВО ИЗ РАЯ

Глава 1. Охота на Andrewsarchus'а. Иннокентий Глебович открывает у себя способности к телепатическому общению. Лучше никаких плодов, чем ядовитые

Зверь приближался. Ступая тяжело и, вместе с тем, почти неслышно. Сергей лёгким толчком разбудил Юрия, и теперь они оба, сжимая своё жалкое перед такой махиной оружие, всматривались в скупо освещённую ущербной луной доисторическую мерзость. Гадая, пройдёт ли чудовище точно по своим прежним, лежащим метрах в шестидесяти от землянки, следам или, слегка свернув, «удостоит» их не вполне приятным визитом?

Странно, но почему-то ни Сергею, ни Юрию ни днём, когда они, обнаружив устрашающие следы, решали, что делать в случае нападения монстра, ни сейчас, когда он во всей своей первозданной «красе» вылепился из ночи лунным светом, не пришло в голову элементарно залезть на дерево. На, скажем, растущий шагах в пяти от землянки высокий могучий дуб. Из-за отваги? Но они оба, не являясь трусами ни в малейшей степени, с глупой юношеской бравадой распрощались давным-давно и отнюдь не стремились без крайней нужды ввязываться в бой. Даже — со Зверем. Или — бессознательное ощущение, что им, вооружённым оружием двадцать первого века, негоже подобно далёким хвостатым предкам спасаться от хищников на деревьях? Впрочем — не важно. Зверь приближался, и Сергей с Юрием напряжённо всматривались в тяжело ступающую громадину.

Не дойдя до скрывающих Голышева с Меньшиковым кустов метров семидесяти, чудовище остановилось и подняло вверх жуткую голову — то ли принюхиваясь, то ли прислушиваясь.

Ростом оно действительно было с хорошего быка, но, кажется, значительно длиннее. (Зверь стоял вполоборота, и судить об истинной длине его туловища было довольно сложно.) Силуэт напоминал сразу и тигра, и волка, — если, конечно, их увеличить в несколько раз. Кроме головы — которая более всего смахивала на крокодилью: низкий покатый лоб, практически продолжающийся очень вытянутой верхней челюстью. Которой вполне соответствовала столь же вытянутая и столь же мощная нижняя. В целом же вся голова в длину составляла примерно половину человеческого роста и производила самое отвратительное впечатление во всём облике этого гигантского монстра — будто он позаимствовал её у какой-то ещё более древней и ещё более безмозглой твари. Или — напротив — «продвинутой»? Если предположить, что он попал сюда не из прошлого, а из будущего? Хотя у неотрывно следящего за Зверем Сергея возникло смутное ощущение, что подобную гадость он будто бы видел в какой-то популярной «палеонтологической» книжке — очень давно, едва ли не в детстве. Увы, его воображение тогда в первую очередь было поражено изображёнными в этой книжке ужасными динозаврами, и теперь он не мог с уверенностью сказать, была там или не была тварь подобная той, что замерла сейчас в семидесяти метрах от них — и принюхивается, принюхивается…

Постояв так минут пять, Зверь наклонил «крокодилью» голову и, сойдя со своего следа, медленно зашагал к кустам. Вряд ли он мог видеть затаившихся в них Голышева и Меньшикова — кусты были затенены деревьями — но, кажется, чуял. И этот запах его и притягивал, и, вместе с тем, настораживал — Зверь приближался очень неторопливо, замирая через каждые два, три шага, но неуклонно. Пятьдесят метров, сорок, тридцать пять, тридцать…

Сергей снял автомат с предохранителя, Юрий клацнул затвором карабина. Ещё пять-десять метров и придётся стрелять. Благо, отражающие лунный свет глаза монстра горели подобно двум зеленовато-золотистым углям, и если он в последний момент не повернёт голову, с такого расстояния они не промахнутся. И хотя Зверь был ростом с быка и весом не меньше тонны, но с двадцати метров попавшие между глаз автоматные и карабинные пули свалят его на месте. Вот только… стрелять почему-то ни Сергею, ни Юрию не хотелось! Зверь будто бы заворожил их. Своей первобытной мощью, своей, если на то пошло, жуткой грацией. Хотелось — однако — не хотелось, но подпускать его ближе, чем на двадцать метров было нельзя. И?..

Сергей по мгновенному наитию направил в морду Зверя слепящий луч яркого электрического фонарика. Бывшее уже в двадцати пяти метрах от них чудовище остановилось, как вкопанное. Помотало из стороны в сторону своей мерзопакостной — «крокодильей» — головой, раскрыло и закрыло пасть, коротко рыкнуло и, шарахнувшись в сторону, в три огромных прыжка вернулось на старый след и вломилось в чащу.

Сергей с Юрием почувствовали, что если бы с той же стремительностью Зверь бросился не в сторону, а на них — привет. Спастись бы не удалось. Даже — если бы они и успели открыть огонь.

— Юра, а ты видел, какие у него зубы? — освобождаясь от нервного напряжения, спросил Сергей.

— Да уж… Такими зубами перекусить человека пополам — запросто. И пасть — прямо, как у крокодила… А всё-таки, Серёга, — фонарик его напугал.

— Думаешь, фонарик?.. Вообще-то все звери боятся огня… а тут — прямо в глаза — ослепительный свет… наверно… но, знаешь — не только фонарик, — уняв нервную дрожь, Голышев стал размышлять вслух. — Учуяв нас, он ведь не бросился очертя голову… Нет, подходил с опаской. Ну, будто решая: нападать — не нападать. Съедобные мы или — не очень, — окончательно успокоившись, пошутил Сергей. Шутка, правда, получилась из разряда «чёрных», но в данных обстоятельствах даже от сверхоптимиста вряд ли следовало ждать непринуждённого веселья.

— Да, наверно… пахли мы для него странно… железо, табак, одеколон, бензин, порох… но главное, Серёга, не это. Главное — от нас не пахло страхом. Вот почему Зверь сомневался — добыча мы или нет. А вдруг да — наоборот — охотники? Или — ОХОТНИК. Эдакий двуглавый двадцатиметровый Змей? Ведь видеть он нас не видел… и когда ты сверкнул фонариком… ладно, Серёга, пошутили и будет! Убежать-то он убежал, но — что дальше?

— Дальше?.. Тебе, Юра, ещё час поспать, мне — подежурить. Потом сменимся. А утром, после восьми, будем думать.

— А Зверь? Да — вроде бы испугался, но…

— А это, как говорят американцы, его проблемы. Нет, Юра, правда… по-моему, если не напал…

— …то и не нападёт? Я, Сергей — тоже… с тобой, в общем, согласен. Мы для него невкусные. И, знаешь… странно… действительно — хочется спать… хотя — такое вроде волнение… и надо же! Так что, с твоего позволения… я свой час, пожалуй что, «доберу».

И Юрий действительно залез в крохотную землянку и сразу заснул. Сергей мимоходом подумал о стальных нервах бывшего «снайпера-одиночки» — ему самому, тоже отнюдь не слабонервному, после визита такого гостя, заснуть бы не удалось ни за что на свете — затем мысли Голышева естественным образом вернулись к Зверю: из какой бездны времён его занесло сюда? В этот, как его определил Иван Адамович, чёртов «голоценовый оптимум»?

Однако скоро мысли Сергея от только что случившегося небольшого приключения перенеслись «назад в будущее» — к Свете.

«Ольга говорила, что будто бы сможет телепатически связаться с ней сквозь время? И успокоить, передав, что ничего плохого с нами не произошло? Но даже, если поверить Ольге… или — психосимбиоту «Ольга 47»?.. ведь кто она теперь в самом деле — женщина или часть сверхъестественного (химерического?) образования — более чем неясно… а даже, если и согласиться с её двойственной сущностью… допустить, что видимая и осязаемая Ольга по-прежнему — женщина… где она, чёрт побери, теперь? В какую новую бездну, прихватив с собой Ивана Адамовича, Олега и автомобиль, ухитрилась ахнуть? И сможет ли оттуда связаться со Светой? И успокоить его беременную жену? Которой, бедненькой, сейчас приходится ох как не сладко! Готовилась к празднику, с минуты на минуту ждала возвращения мужа и приезда гостей, и — пожалуйста! Муж вместе с гостями бесследно исчезает где-то по дороге! Да всякая женщина от тревоги и беспокойства в подобном случае может сойти с ума. Тем более — беременная. Тем более — Света…»

* * *

В тесном кругу самых близких друзей Андрея Матвеевича отпраздновав Рождество, Горчаков отклонил приглашение ростовского Губернатора задержаться на встречу Старого Нового Года — Дикое Поле не то место, которое можно надолго оставить без присмотра бдительного хозяйского ока. Но и кроме: слова Светы о том, что участь не только России, но и всей Вселенной решается сейчас не в Ростове, несмотря на всю кажущуюся абсурдность этого заявления, запали в душу полковника. Ибо каким-то невероятным образом — вне всякой логики — резонировали с призвавшим Иннокентия Глебовича в марте две тысячи судьбоносного года Голосом. Нет, не с осознанным полковником Горчаковым спустя несколько минут, как приказ ради спасения России идти в Дикое Поле, повелением Свыше, а с первоначальной вспышкой в мозгу — когда не только никаких слов, но даже и никаких определённых образов Иннокентию Глебовичу ещё не явилось, а были только общие ощущения Избранничества и Высокой Миссии. Которые уже задним числом человеческий ум Горчакова истолковал, как призыв идти в Дикое Поле. И когда Света, приглашённая на бывшее у него с ростовским Губернатором «приватное» совещание, заговорила о сверхсознании Ольги, Большом Равновесии и о несуществующем (инвариантном) прошлом, в которое будто бы попал её муж, Иннокентий Глебович почувствовал, что эта, нарисованная Светой, фантастическая реальность наилучшим образом соответствует тому первоначальному озарению, которое спустя несколько минут его приземлённый ум истолковал так неточно и грубо. А пожалуй что — и примитивно: любыми (по правде — очень сомнительными) средствами объединить распавшуюся Россию и войти в историю эдаким царём-спасителем. Или президентом-объединителем — суть не в названии. Ну да, для полковника службы безопасности это, может быть, и миссия, но вовсе не та Миссия, которая заслуживает прописной буквы.

Однако до Светиных «откровений» на секретном совещании, Горчаков ни разу не усомнился, что — та. Ведь, казалось бы, выше, чем спасение России, Миссии быть не может. Но… вот именно! Если исчезнет Вселенная, что останется от России?

И хотя Иннокентий Глебович понимал, что Светины фантазии относительно Большого Равновесия, инвариантного прошлого и Ольгиного сверхсознания, кроме как бредом помешавшейся от тревоги за мужа беременной женщины, ничем иным быть не могут, чем-то, выходящим за границы рационального, он прозревал её правоту: объединение России, насколько бы значительной и благородной эта задача ни представлялась, Миссией с прописной буквы всё-таки не является.

Да, но в таком случае — что есть Миссия? В чём его, Горчакова, истинное Призвание? Ведь не в том же, конечно, чтобы быть Батькой у дикопольских наркобаронов? До Светиных откровений казалось: Дикое Поле — это только начало. Далее: вхождение в Конфедерацию Югороссии, покорение Москвы и, наконец — объединение России. Но… а не соврал ли ему призвавший и повелевший Голос? Или, что вероятнее, правильно ли он понял Его призыв? Тот, случившийся около пяти часов утра двадцать шестого марта две тысячи переломного года ослепительный взрыв в мозгу — мог ли он вообще быть правильно истолкован земным умом?

И как ни спешил Иннокентий Глебович вернуться в Ставку — он не мог не зайти перед отъездом к Свете: вряд ли, конечно, о привидевшихся ей «запредельностях» она сумеет рассказать толковее, чем на совещании у ростовского Губернатора, и всё же…

— Иннокентий Глебович, вы даже не представляете, как бы я хотела сейчас оказаться рядом с Серёженькой! Там — в несуществующем мире! Но Оля говорит, что мне — нельзя. Ну, не говорит, конечно, а телепатирует. Оттуда.

Сразу же после приветствий и обмена несколькими общими фразами Света стала высказывать Горчакову своё заветное желание:

— Там у них так интересно! Так всё по-другому! И, знаете, — спохватившись, что она не предложила гостю даже чаю, женщина на миг прервалась, чтобы отдать домработнице соответствующее распоряжение, — они сейчас разделились. Серёжа с Юрой остались там, куда они все попали сначала, а Оля с Иваном Адамовичем и Олегом — вообще! Перенеслись в совершенно волшебный мир! Воздушный, сияющий!

— Погодите, Светлана Владимировна, — останавливая этот безудержный словесный поток, переспросил полковник, — вы что же? Ольгины телепатические сигналы воспринимаете как обычную речь?

— Ну, не совсем… — пробуя разобраться в своих ощущениях, Света заговорила не спеша, с паузами между словами, — это — скорее, как картины… но только — не зрительные… не перед глазами… а непосредственно — в голове… но и не как мысли… не прямо в сознании, а где-то глубже… а вообще, Иннокентий Глебович, — Свету в очередной раз «озарило», — вы сами! Можете воспринимать телепатические сигналы! Мне это Оля — прямо сейчас! Ну — «переслала»… хотя для мужчины это большая редкость… но и женщины — тоже не каждая… одна, где-нибудь, из ста… но вы — да… можете… у вас такое мощное психополе от природы… у людей, кроме вас, такого — ни у кого… почему вам и удавалось лечить «замороженных»…

— Могу, говорите, Светлана Владимировна? Однако, почему-то не воспринимаю. Ни от вас, ни от Ольги. Хотя… от Ольги… — Горчаков вспомнил, какую тревогу вызывала в нём эта женщина в последнее время. И, главное, понял — почему: — От Ольги — да… чувствовал, что исходит нечто… эдакое — «нездешнее»… но, Светлана Владимировна, ничего конкретного… без ваших подсказок, ей Богу, никогда бы не пришло в голову, что она может телепатировать не только смутные ощущения, но чёткие, оформленные мысли… да и, по правде…

— Что, Иннокентий Глебович, всё ещё не можете мне поверить? Думаете: если не до конца чокнутая, то всё-таки — не все дома? Ну — как Андрей Матвеевич?

— Нет, Светлана Владимировна, что вы. Ни в коем случае. Просто… слишком уж всё это необычно. Ни на что не похоже. И никаких, кроме ваших слов, доказательств. А то, что удавалось помогать «замороженным»… и, в частности, Ольге… не знаю… ведь у меня, кроме желания исцелить, не было, в сущности, ничего… ни знаний, ни даже смутных догадок… одно, так сказать, наитие… и считать это подтверждением моих экстрасенсорных способностей…

— …можно, Иннокентий Глебович! А то, что вы не воспринимаете никаких телепатических сигналов от меня — естественно. У меня просто нет способностей. Ну — к телепатии. От Ольги — другое дело. Если прежде в её присутствии вы чувствовали нечто необычное — это потому, что тогда она ещё не научилась как следует владеть своим даром. И избыток её психической энергии рассеивался в пространстве… вообще-то — не совсем так… гораздо сложнее… главное — сейчас Оля полностью контролирует свою психическую энергию… и теперь телепатические сигналы от неё получают только те, кому они адресованы. Но, Иннокентий Глебович, здесь я сама почти ничего не понимаю… или — не воспринимаю. Оля сейчас будто бы и может телепатически общаться с кем захочет, а будто бы — и не может… для подавляющего большинства людей телепатическое общение будто бы очень опасно… требует такого перерасхода психической энергии, что из-за её нехватки человек вполне может впасть в «замороженность»… а то и просто — сойти с ума. Но и кроме… ведь если бы люди умели общаться телепатически — что сталось бы с индивидуальностью каждого?.. ведь она бы, скорее всего, размылась… граница между «Я» и «ТЫ» сделалась бы условной, прозрачной…и мы бы, наверно, уподобились шестиногим насекомоподобным существам с погибшей планеты… которые, эмпатируя все свои чувства и ощущения, обречены любить друг друга…

Произнеся «обречены любить», Света сама восхитилась высказанному ею парадоксу и, пародируя Пушкина, попробовала шуткой сгладить возникшую у неё неловкость:

— Ай да Светка, ай да сукина дочь! Такое выдала — полный отпад! Нет, правда, Иннокентий Глебович… Оля рассказывала, что когда её сознание было в теле одного из этих существ, она чувствовала себя неразрывно связанной со всеми остальными: когда кто-то страдал, чувствовала его боль, когда наслаждался — его удовольствие. Но главное: общее со-знание — никакого труда, самому ни о чём думать не надо, все всё знают, за всех «мыслит» общее психополе… люби себе и люби — ибо не любить ты не можешь…

— Очень интересно… надо же… самому ничего подобного никогда не пришло бы в голову… — Горчаков действительно до неприличия — ведь давно не мальчик! — заинтересовался услышанным и, скрывая неподобающее для пятидесятипятилетнего полковника любопытство, постарался придать голосу оттенок эдакого начальственного безразличия: мол, интересно, да, но… ничего особенного! Мы, дескать, ещё и не такое видели. — Мне, правда, Светлана Владимировна, о «запредельных» странствиях своей души Ольга ничего не рассказывала. Впрочем, как и о своём сверхсознании. Не сочла, вероятно, достойным… да и сейчас… вам вот о моих экстрасенсорных способностях телепатирует оттуда, а мне самому — ни шиша… притом, что мне — не из пустого любопытства… где они и что с ними — мне действительно важно знать… ну — чтобы планировать дальнейшие действия…

…И Иннокентий Глебович узнал! Мгновенно! Будто в его голове случилась вспышка ослепительной ясности — когда разом открывается всё: и прошлое, и настоящее, и будущее! Подобная той, что случилась у полковника в марте две тысячи судьбоносного года, но только — гораздо чётче. Определённее, конкретнее — без повелевающего Голоса свыше. Без призыва идти в Дикое Поле и, на погибель врагам России, засевать это Поле маком. И тем боле — без тешащего самолюбие ощущения своего избранничества. За которое сейчас, в свете открывшегося, Иннокентию Глебовичу сделалось очень стыдно: как же! Высокая Миссия, Возрождение России — намылился прямиком в Спасители?! Ну да, ну, было тебе призвание, однако — какое? Правильно! Идти в Дикое Поле — но… ах, без мака и героина тебя бы не только «степняки», но и твой волгоградский спецназ не понял? И Дикое Поле, оставаясь непокорённым, не могло бы служить катализатором объединительного процесса? И ты, стало быть — как все? Властолюбцы всех времён и народов? Устремился к высокой цели, не считаясь со средствами? Не желая знать, что лучше вообще ничего не строить, чем строить на насилии, жестокости, лжи и страданиях? Ах, все империи создавались так? И чем они кончили — вспомни? Особенно та — которую ты вознамерился возродить? Построив на героине Новую, так сказать, Святую Русь? Стыдно, Иннокентий Глебович, ох как стыдно!

Вся эта гамма чувств — потрясение, озарение, смущение, неловкость — отразилась на лице Горчакова, и, удивлённая неожиданно возникшей паузой, Света поняла, в чём дело и пришла на выручку растерявшемуся полковнику.

— Иннокентий Глебович, не переживайте! Телепатическое сообщение — оно всегда! Особенно — в первый раз! Выбивает из колеи. А вы ведь сейчас от Оли — правда? Ну, получили сигнал?

Чтобы более-менее прийти в себя, практически некурящий полковник Горчаков, спросив разрешение, закурил и, извинившись, заговорил со Светой так, как он ни с кем никогда прежде не разговаривал: откровенно, просто, без патетики и ложной многозначительности — ничуть не стараясь произвести впечатление.

— Да, Светлана Владимировна — от Ольги. И, знаете… телепатическое общение… теперь я, кажется, понимаю, что вы имели в виду, говоря о его опасности. Вернее — не вы, а Ольга. Ведь главное — не перерасход психической энергии, не возможная из-за этого «замороженность»… нет…

Далее, в сделавшемся совершенно доверительном и непринуждённом разговоре, полковник и женщина почувствовали друг к другу большую дружескую симпатию — до того, что, прощаясь, Света с некоторым удивлением отметила, что традиционное «до свидания» она сказала Горчакову с тем же теплом, с каким могла бы сказать Ивану Адамовичу и Оле: интонацией, то есть, выразив искреннюю радость по поводу этого возможного свидания.

По зимнему степному бездорожью возвращающийся в Ставку полковник Горчаков по пути не спеша обдумывал случившийся между ним и Ольгой сеанс телепатической связи. А также: новое откровение — приключившееся по ходу этого сеанса. И мысли, разбуженные в голове Иннокентия Глебовича сильным душевным потрясением, были, в основе своей, невесёлые: ведь если согласиться с ними, то всю прежнюю деятельность полковника следовало признать, в лучшем случае, ложной. Тщеславие, жажда власти, самолюбие, гордыня — вот что, а вовсе не заботы о возрождении России двигало им в действительности.

И что же?.. отказавшись от задуманного, покаяться и уйти в монастырь?.. ага! Будто там нет места властолюбию, тщеславию и гордыне? Как же! Есть и как ещё есть! А что в извращённой форме — противоестественным половым воздержанием, изнурительным постом, хроническим недосыпанием и прочими истязаниями «смиряя плоть» — так ведь душу это нисколько не просветляет! Напротив! Гордыню и властолюбие распаляет до температуры адского пламени! Ведь плотские самоистязания, внешнее благочестие и искусственное смирение — наркотики куда как коварнее героина! Нет уж, господин Горчаков! Здесь! В миру! Будь добр, потрудись исправить то, что ты до сих пор только портил. Ведь возрождение России — действительно благородная цель. Вот и подумай — какой ты хочешь видеть будущую Россию? Матерью или мачехой для своих детей? И если — матерью, то помни: только достойные средства могут привести её к возрождению в этом качестве!

Что? В миру действовать только достойными средствами — неизмеримо труднее, чем самая суровая схима? Конечно! Ах, действуя только достойно — не обретёшь сторонников? Не пожнёшь плодов собственного труда? Что ж, Иннокентий Глебович, — это твоя печаль… Теперь, во всяком случае, ты понимаешь, что лучше никаких плодов, чем — ядовитые.

Глава 2. Иркат у чужеземных колдунов. Уроки чеченско-дикарского. Омега-Центр Подмножеству 13. Киско-собачка с крокодильей головой. «Шарик», — телепатически представился монстр

От магических самодвижущихся капищ пришельцев в сухой прошлогодней траве остался приметный след, так что в почти непроницаемой тьме (а ущербная луна должна была взойти позже, около середины ночи) Иркату с товарищами хоть и не без труда, но всё-таки удавалось идти по этому следу. С другой стороны, от волшебного оружия чужеземцев мальчишек-разведчиков безлунная ночь тоже ведь укрывала — можно было подобраться к ним без большого риска. А то, насколько опасны пришельцы, вернее, их поражающее громом магическое оружие, недавняя бойня на лесной опушке продемонстрировала более чем убедительно: восемь человек мертвы, трое тяжело раненых бредят в наспех сооружённом шалаше, пятеро, получивших хоть и неопасные для жизни, но достаточно серьёзные раны, надолго выведены из строя.

Иркат очень надеялся, что страшные «гости» навсегда покинули земли Речных Людей, однако чутьё подсказывало юноше: нет. Не покинули. В своих удивительных приспособлениях откатили немного на юг и расположились лагерем на открытом месте. Надолго ли? И вообще — зачем они пожаловали на земли речных людей? Вдевятером, без женщин, в маленьких самодвижущихся жилищах? Хорошо — если сами по себе, а если, как юноша предположил в самом начале, едва их увидев, они являются передовым отрядом могучего племени колдунов? В силах ли будет его народ противиться этим, издалека убивающим громом, волшебникам?

Конечно, подобные мысли тревожили Ирката с момента появления чужаков, но живущий в юноше дух Великого Вождя помогал ему побеждать страх — вселяя в сердце уверенность и отвагу. Однако последние события — учинённая пришельцами жуткая бойня и их немыслимо быстрое передвижение по открытой местности — заставляли вновь усомниться в целесообразности нападения на чужаков. Да, для неприобщённых юношей захватить в плен взрослого воина — подвиг; да, принести его в жертву — богоугодное дело, но… не лучше ли было бы этого подвига не совершать? Не выдавать колдунам своего присутствия? Следить себе потихонечку из кустов, дожидаясь пока подойдут опытные воины?

Когда с большими предосторожностями предводительствуемые Иркатом мальчики достигли вершины холма, за которым скрылись волшебные капища чужеземцев, пришельцев там не было, и Иркат знал почему: во-первых, слишком близко подступали лесные заросли, а во-вторых, на самом холме — ни деревца, ни кустика. А разбивать лагерь на голом месте было бы не слишком разумно — нет, в маленькой рощице, на одинокой возвышенности: вот где, по мнению Ирката, могли обосноваться пришельцы. И отделённый широкой долиной следующий холм вполне удовлетворял этим условиям: несколько дубов на вершине, двести, двести пятьдесят шагов до небольшой речушки, а до ближайших зарослей — не менее трёх полётов стрелы.

(Конечно, безлунной ночью видеть этот курган разведчики не могли, но поскольку он находился в границах отведённого для испытуемых юношей участка, то и Иркат, и Аржак, и Вирк знали, что он из себя представляет.)

Когда до цели оставалось шагов пятьсот, перед юношами возник вопрос: как быть дальше? Продолжать ли идти по оставленным волшебными капищами чужеземцев следам — а они, немного попетляв по долине, вели прямиком к холму — или, свернув влево, зайти со стороны зарослей? Однако от них до рощицы на вершине кургана всё равно было не менее шестисот шагов открытого пространства, так что, немного посовещавшись, разведчики решили продолжать двигаться по следам: до восхода луны ещё оставалось время, а тёмной ночью углядеть распластавшихся в невыгоревшей прошлогодней траве мальчишек было, по их мнению, нереально. Следовало, конечно, опасаться огненной магии чужаков — испускаемых ими из коротких палочек пучков яркого света — но если ползти бесшумно, с какой стати пришельцы, выдавая себя, ни с того ни с сего будут светить по сторонам?

Нет, если ползти бесшумно, без особенного риска подобраться к пришельцам можно, пожалуй, шагов на сто. Да, в ночной темноте с такого расстояния не много увидишь, но им ведь и не надо много: достаточно обнаружить — установить, так сказать, факт присутствия — и всё. Постоянное наблюдение за чужеземцами, если они остановились на этом холме, можно будет вести только с лесной опушки — днём на открытой местности надёжно не спрячешься.

До вершины холма оставалось шагов сто пятьдесят — ничто не выдавало пришельцев. Иркат уже стал с надеждой подумывать, что опасные колдуны не задержались на землях Речных Людей — увы. Вспыхнул Огненный Глаз и ударил Гром.

Могучая Сила прошла по траве рядом с Иркатом; жалобно вскрикнув, Аржак выпрямился во весь рост и, сделав три, четыре спотыкающихся шага, переломился в пояснице и упал ничком; Грайх вообще не поднялся с земли; стремительно помчавшегося к зарослям Вирка магическая Сила опрокинула на бегу, и он, прокатившись кубарем, дёрнулся в смертельной судороге и застыл, уставясь в звёздное небо уже не видящими глазами.

Иркат, справившись с вызванным то ли Громом, то ли ударившей рядом Силой мгновенным оцепенением, побежал к маленькой речке — повинуясь, конечно, не разуму, а в критических ситуациях срабатывающему не в пример быстрее, древнему инстинкту. Непонятно, правда, чем руководствовался этот инстинкт — на берегу речушки не росло ни кустика — впрочем, без разницы: Иркат всё равно не добежал до берега.

Едва отгремел поразивший его товарищей смертоносный Гром, один из волшебных монстров, зарычав и испустив из обоих глаз пучки белого неземного света, сорвался с места и бросился за Иркатом с такой скоростью, что догнал и обогнал юношу прежде, чем он успел сделать сто, сто пятьдесят шагов. Сам за это короткое время покрыв не менее четырёхсот.

Обогнав и отрезав от речки, монстр резко затормозил, распахнулись дверцы, и из чрева чудовища выскочило пятеро пришельцев. Иркат не успел опомниться, как оказался в сжимающемся кругу ослепляющих его волшебными палочками чужеземных колдунов.

Поняв, что от пришельцев не убежать, отважный юноша, прежде чем его пленят и принесут в жертву, вознамерился хотя бы одного из чужаков захватить с собой — в Страну Вечного Лета. Почти ослеплённый светом волшебных палочек, он, сжимая в правом кулаке рукоять массивного костяного ножа, выбирал мгновение для прыжка. Сквозь невольно прищурившиеся веки надвигающиеся пришельцы казались тёмными, порождёнными Ночью бесформенными пятнами, и выбрать из немногих, оставшихся у него мгновений единственное (а другого не будет!) сулящее хоть какой-то шанс на удачу, представлялось юноше почти неразрешимой задачей. И в тот момент, когда Иркат её, кажется, разрешил, наметив для смертельного выпада надвигающегося справа, по виду самого неуклюжего из всех бойца, раздался одинокий громовой удар — скорее даже, резкий хлопок. Сконцентрированная в нём Сила, лишь немного у основания большого пальца задев кисть руки, выбила из неё нож, и когда юноша по инерции всё-таки прыгнул, то безоружным попал прямо в объятья своей предполагаемой жертвы. Дёрнулся всем телом, пытаясь освободиться, но, во-первых, чужак был очень силён (не слабей Кайхара), а во-вторых, тут же подскочили ещё трое и моментально связали Ирката звенящими волшебными узами.

До крайности возбуждённый и гибелью товарищей, и стремительным бегом, и короткой бесславной схваткой пленённый юноша долго не мог прийти в себя и никак не реагировал на обращённые к нему на чужом языке вопросы, и встревожился только тогда, когда угрюмого вида бородач, щёлкнув у него за спиной, освободил руки из волшебных уз, и на задетую Силой правую кисть направил пучок колдовского света. И, понимая, что сейчас его начнут мучить незнакомыми пытками, Иркат даже не поморщился, когда небольшую ранку защипало от приложенного к ней чужеземцем клочка чего-то мягкого, белого, остро пахнущего — это ещё не пытка! Вот сейчас, сейчас… но боль не усиливалась, а бородач, осторожно поводив белым по ранке, взял маленькую ярко раскрашенную палочку, повертел её между пальцев и из тоненького хоботка на конце выпустил на повреждённое место небольшого желтоватого червячка. Прижал его тоже чем-то белым, но уже другим — не пушистым, а плотным. Затем, таким же по виду, только более тонким и широким, стал обматывать пострадавшую кисть — Иркат наконец-то понял, что его не пытают, а лечат. Зачем? Даже если пришельцы собираются принести его в жертву позже, то оставленная волшебной Силой небольшая отметина не требовала, по мнению юноши, никакого внимания: кровотечение совсем пустячное, косточка в основании большого пальца если и задета, то не раздроблена — через несколько дней всё бы прекрасно зажило само по себе!

Или раны от магического оружия чужеземцев, подобно ранам от отравленных стрел некоторых из Диких Племён, нуждаются в противоядии? И тогда, значит, Бейсар умрёт? И все, раненые чужеземцами юноши — тоже?

Если бы не уверенность, что его самого готовят для торжественного жертвоприношения, то подобные мысли Ирката весьма огорчили бы, а так… что ж, и с Бейсаром, и с остальными юношами он скоро свидится в Стране Вечного Лета! И они все, в качестве полноправных мужчин, которое даровала им смерть в бою, заживут там бестревожно и радостно.

В несколько слоёв обмотав пострадавшую кисть и узлом закрепив повязку, бородач не стал заводить руки Ирката за спину, а волшебными узами соединил их спереди. И не успел ещё юноша толком рассмотреть заинтересовавшие его магические скрепы, как был перевёрнут и уложен животом на твёрдые мужские колени. Ах, вон оно что! Прежде, чем принести его в жертву, пришельцы хотят воспользоваться им как «мальчиком для утех»? Что ж, воспротивиться он не может, его аржа в их полной власти, но, Бранка его побери, если он сделает хоть одно подмахивающее движение! Пусть обладают им, как бесчувственной вещью! В конце концов, в начальный, самый нелёгкий и самый неприятный период Приобщения — между десятой и двенадцатой весной — он научился вполне равнодушно принимать в свою аржу инхамы всех вымогателей плотских радостей.

Однако, подумав так, Иркат ошибся: вместо проникающего инхама его аржа — верхняя часть её правой половинки — почувствовала резкий, но почти безболезненный укол. Это ещё зачем? Если начало пытки, то странное начало… если незнакомая эротическая игра?.. с целью, допустим, вывести его аржу из состояния холодноватого безразличия?..

…Иркат с некоторым беспокойством ждал продолжения, но никакого продолжения не последовало: бородач бережно снял его со своих коленей и посадил спиной к дубу — на что-то мягкое и тёплое постеленное на землю. Затем набросил на плечи голого юноши большое странное одеяние, вставил в свой рот маленькую белую палочку, одним движением большого пальца из крохотной блестящей штучки вызвал язычок прозрачного пламени, поднёс его к концу белой палочки, потянул в себя и выдохнул сизоватое облачко дыма.

По мере того, как пришелец вдыхал и выдыхал дым, тлеющая с конца палочка становилась всё короче, и когда огонёк подобрался к пальцам держащей её руки, пришелец ткнул палочку в землю и что-то сказал одному из своих товарищей. Тот, скрывшись за ореховым кустом, скоро вернулся и вложил в соединённые магическими узами руки Ирката прутик с нанизанными на него кусочками жареного мяса. Юноша счёл это благоприятным знаком и, поднеся палочку ко рту, мигом справился с угощением — он, оказывается, здорово проголодался, но за всеми треволнениями сегодняшнего дня голода до сих пор не чувствовал.

Накормив его, угрюмого вида бородач — в котором Иркат угадал вождя — ткнул себя пальцем в грудь и произнёс: Шамиль. Затем несколько раз повторил это сочетание звуков, прикладывая палец то к голове, то к груди, то к животу. Юноша понял, что чужеземца зовут Шамилем, и когда бородач дотронулся до его тела и вопросительно глянул в глаза, Иркат назвался данным ему для общения с чужаками именем: Грайх.

(Иркат — было его преходящее (от десятой до четырнадцатой весны) имя для соплеменников. Кроме того, конечно, у Ирката, как и у всякого из Речных Людей, было два более-менее скрываемых и одно совершенно тайное, данное при рождении, непреходящих имён. Ведь недобрые люди и некоторые из Невидимых, владея истинным именем человека, могут, как всем известно, причинить ему вред, так что обычай давать несколько имён — вовсе нелишняя предосторожность.)

Определившись с именами, бородатый пришелец достал волшебный блестящий нож и, пальцем коснувшись лезвия, несколько раз произнёс незнакомое сочетание звуков. Иркат не без труда повторил его, а затем три раза сказал по-человечески: нож, нож, нож — обоюдный урок сравнительного языкознания начался.

Поняв, что чужеземцам он нужен, как переводчик, юноша очень приободрился: да, быть принесённым в жертву большая честь, но, во-первых, Иркат этой чести всегда почему-то добивался не слишком рьяно, а во-вторых, он не был уверен, что, если его съедят чужаки, то он попадёт в Страну Вечного Лета Речных Людей, а не окажется в Горних Селениях Пришельцев — их, допустим, «мальчиком для утех»? Что не слишком прельщало и самого юношу, и, главное, прямо-таки бесило обитающего в нём Духа Великого Вождя.

* * *

Пси-Контролёр Омега-Центру.

Вся имеющаяся у меня информация о протекании бессознательных, квазилогических, экстрасенсорных, гипнотических и других иррациональных мыслительных процессов имеет общетеоретический характер и применительно к каждому конкретному случаю нуждается в значительной корректировке — в зависимости от типа сознания. Особенно, если речь идёт об индивидуальных носителях разума, подобных аборигенам третьей планеты звезды G2. В этом случае в первую очередь следует принять во внимание то, что появлению разумных существ данного типа предшествовала длительная общебиологическая эволюция, основным критерием которой является, как известно, выживание наиболее приспособившихся особей. Поскольку такая стратегия характеризуется наличием существенных противоречий между интересами вида в целом и каждой отдельно взятой особи, то следует иметь ввиду, что, если между индивидуумами нет ярко выраженной прямой психотелепатической связи, то названное противоречие не только не снимается, а приобретает особенно опасную остроту. Чем объясняется малое число созданных носителями индивидуального разума относительно высокотехнологичных цивилизаций и ни одного за четыре квазипульсации достоверно зарегистрированного случая появления у подобных существ истинного метасознания. Должен отметить, что вся переданная Вам информация, кроме того, что имеет общетеоретический характер, страдает существенной неполнотой, особенно в отношении интересующего Вас типа сознания. Могу только отметить, что социализация не имеющих прямой психотелепатической связи носителей индивидуального сознания требует от них вытеснения многих социально опасных потребностей и желаний из рациональной сферы в области бессознательного и квазилогического. Поэтому — в связи с Вашим запросом — могу порекомендовать Вам не слишком полагаться на переданную мною информацию относительно иррационального мышления интересующих Вас объектов, а для получения сколько-нибудь удовлетворительных сведений о месте и роли иррациональной сферы у носителей индивидуального сознания третьей планеты звезды G2 ментально внедриться в доразумную особь близкого (но не родственного) вида, поскольку её предсознание может явиться доступной для изучения моделью вытесненных из рациональной сферы психических процессов.

Координатор Малой Ячейки Омега-Центру.

Отмечаю, что как непосредственно на третьей планете звезды G2, так и в её ближайших окрестностях произошли микроразрывы на шести уровнях континуума, что вызвало локальные хронотопические смещения. Непосредственной опасности для существующего Большого Равновесия эти микроразрывы не представляют, поскольку в худшем случае могут привести лишь к образованию нескольких инвариантных миров. Однако, учитывая потерю связи с Базой и то, что её последнее сообщение поступило по теоретически недоступному для неё каналу пси-связи, не могу исключить возможность дальнейших разрывов континуума в значительно больших масштабах — в ходе трансформации психосимбиота «Ольга 47» в полный логический девятичлен. Что уже может значительным образом нарушить сложившееся Большое Равновесие и, соответственно, потребовать вмешательства Арбитра. Также не могу судить, исходят ли получаемые мною сообщения от Базы или от будто бы образовавшегося психосимбиота «Ольга 47» — последнее, ввиду того, что они поступают по недоступной для Базы пси-связи, весьма вероятно. Положение осложнено также возникшими проблемами с самоидентификацией: является ли мысль о несовершенстве Большого Равновесия моей собственной мыслью или она индуцирована психосимбиотом «Ольга 47» — не имеет однозначного решения. С одной стороны: придти к выводу, что такое Большое Равновесие, при котором возможна гибель населённой разумными существами планеты, не является совершенным, я мог самостоятельно, а с другой — существуя вот уже целую квазипульсацию — до сих пор к этой мысли не приходил. Притом, что гибель вместе с пятой планетой звезды F8 разумной цивилизации является случаем хоть и очень редким, однако не единичным — в течение четырёх квазипульсаций отмечено девятнадцать случаев уничтожения разумной жизни стихийными природными процессами. В связи с чем, принятая Арбитром Концепция Невмешательства представляется мне не совсем верной: сознание индивидуально мыслящих разумных существ, будучи чрезвычайно плодотворным в актуальном пятимерном континууме, при гибели материальных носителей этого сознания, попадая в континуумы высших размерностей, становится творчески малоактивным, сравниваясь по этому параметру с постсознаниями мономентальных типов.

Омега-Центр Подмножеству 13.

В связи с возникновения метасознания у аборигена третьей планеты звезды G2, должен констатировать, что, в силу крайне маловероятного стечения обстоятельств, не исключено такое развитие событий, при котором я сам окажусь под полным контролем экспансионистски ориентированного психосимбиота «Ольга 47». Для лучшего понимания Вами сути проблемы прилагаю вызвавшее у меня это опасение донесение Координатора Малой Ячейки, а также записи его переговоров с Базой и переговоров Базы с Сорок Седьмым. Нуждаюсь в помощи. Прошу отреагировать как можно быстрей.

Подмножество 13 Омега-Центру.

Предлагаю Вам воспользоваться советом Пси-Контролёра и для понимания доразумных (иррациональных) мыслительных процессов у аборигенов третьей планеты ментально внедриться в сознание одного из обитающих на этой планете предмыслящих существ. А также, для минимизации негативных последствий, удалить носителя экспансионистски настроенного метасознания с третьей планеты (при этом ни в коем случае не вступая с ним ни в какие ментальные контакты) и поместить его в Большое Облако. В связи с серьёзностью обрисованной Вами ситуации, предписываю ждать дальнейших инструкций и не предпринимать никаких самостоятельных действий.

Получив это предписание, Омега-Центр, минуя Координатора Малой Ячейки, Базу и Сорок Седьмого, внедрился в ноосферу третьей планеты звезды G2. Причём, без особенных сложностей, из чего следовало, что либо метасознание у аборигена третьей планеты не образовалось, либо, образовавшись, оно не вступило в резонанс с ноосферой — оказавшись самодостаточным на всех уровнях своего существования. К сожалению, не исключалась и третья, чреватая самыми неприятными последствиями, возможность: образовавшееся метасознание действительно вступило в психосимбиотическую связь с Сорок Седьмым, Базой и, вполне вероятно, Координатором Малой Ячейки. И в этом случае — увы: химерический ментальный гибрид «Ольга 47» — реальность.

Понимая, что на его уровне проблемы связанные с образованием психосимбиота не решить — для их решения могло не хватить всех ментальных и технологических ресурсов «Эта» цивилизации в целом — Омега-Центр через ноосферу третьей планеты телепатически вышел на естественное базовое сознание человека Ольги и, локализовав её положение в образовавшемся разрыве континуума, переместил женщину в Большое Облако. Где — теоретически — она оказывалась недоступной не только для Сорок Седьмого и Базы, но и для девятимерного Координатора Малой Ячейки. А также, чтобы свести к минимуму количество образующихся инвариантных миров, вместе с ней переместил всех, попавших в разрыв хронотопа, спутников этой женщины. Однако, из-за недостаточной чувствительности сенсорных приёмников, попавшие в тот же разрыв террористы ускользнули от внимания Омега-Центра. Зверь, разумеется, не остался не замеченным: разрыв равный по времени тридцати пяти миллионам обращений планеты вокруг звезды проявился настолько ярко, что его обязательно зарегистрировали бы и гораздо менее чувствительные датчики. И именно в сознание этого Зверя, следуя рекомендациям Пси-Контролёра и Подмножества 13, решил внедриться Омега-Центр — во-первых, нельзя было оставлять на планете столь выдающийся анахронизм, а во-вторых: тридцать пять миллионов лет разницы гарантировали отсутствие близкого родства между Зверем давно вымершего вида и в сравнении с ним возникшими совсем недавно индивидуально мыслящими аборигенами третье планеты.

* * *

Юрий проснулся ровно через час и, сменив Сергея, заступил на дежурство. За это недолгое время исчезнувшее чудовище себя, по счастью, никак не проявило, и, забираясь в маленькую тёплую землянку, Голышев надеялся выспаться: вызванное визитом монстра волнение улеглось, мысли об Ольгиных сверхспособностях и её обещании телепатически сообщить Свете о приключившемся с ними казусе смягчили беспокойство за оставшуюся в будущем беременную жену — отчего бы и в самом деле не выспаться? Ведь в полевых условиях пяти часов сна бывшему десантнику — за глаза.

И Сергей не обманулся в своих надеждах: точно в восемь, будто разбуженный будильником, проснувшись и выбравшись из землянки, он услышал от Меньшикова, что за оставшуюся часть ночи ничего тревожного не произошло — ни возвращения Зверя, ни, главное, появления местных жителей.

По-летнему светило утреннее январское солнце — второй день их пребывания в «голоценовом оптимуме» намечался не менее тёплым, чем первый. Позавтракав изжаренным вчера мясом косули, недавние противники заговорили о перспективах своего существования здесь, в совершенно им незнакомом мире. Конечно, всё зависело от того, как быстро Ольга — а вернее, фантастический симбиот Ольга 47 — удосужится их вызволить из этого провала во времени, из этого (будь он неладен!) климатического рая. Хорошо — если в течение нескольких дней, а если дольше?

— Что ж, Юра, будем «опрощаться», — невесело пошутил Сергей. — Сделаем луки и стрелы, научимся из оленьих шкур шить малицы и мокасины, воткнём в волосы орлиные перья и посватаемся к местным людоедочкам. Если, конечно, они нас не скушают раньше — ну, до того, как мы научимся понимать их язык.

Однако Меньшиков, свято веривший каждому Ольгиному слову, не принял мрачноватой шутки Сергея и в ответ нарисовал картину не столь живописную, но значительно более оптимистическую.

— Нет, Серёжа, раз Ольга сказала, что ничего плохого с нами не случится, то — не случится. И надолго мы здесь не застрянем — уверен.

Далее у Голышева с Меньшиковым повторился вчерашний спор, в ходе которого Юрию вновь удалось если не полностью развеять сомнения Сергея (да, Юра, тебе хорошо одному, а у меня Светланка; и что бы там Ольга ни говорила, а мне всё равно тревожно; каково-то моей девочке волноваться за сгинувшего бесследно мужа? да ещё — будучи беременной?), то несколько смягчить их остроту: отчасти и потому, что своими силами Голышев изменить всё равно ничего не мог, а попусту изводить себя — для молодого мужчины начала третьего тысячелетия от Рождества Христова, непозволительная роскошь. Для мужчины конца пятого тысячелетия до нашей эры — тем более. Даже — если он оказался случайным гостем этого Богом забытого тысячелетия.

Наибольшую опасность для потерявшихся во времени Сергея и Юрия представляли, конечно, местные дикари, однако их воображение в большей степени всё ещё занимало нагрянувшее ночью чудовище, и потому, позавтракав, они решили немного пройтись по следам Зверя — хотя бы до места его «материализации».

Выйдя на опушку приютившей их на ночь рощи, волей-неволей ставшие если не друзьями, то соратниками, бывшие противники обнаружили, что ходить им никуда не надо: свернувшись подобно гигантской крокодиловой кошке, Зверь лежал шагах в шестистах от них — на зелёной лужаечке, недалеко от одинокого дуба, на месте своей хронотелепортации. Вернее, что это тот Зверь, они поняли не сразу. И более: в первый момент Сергей принял нечто белеющее вдалеке за взявшийся невесть откуда одинокий снежный сугроб. И только, присмотревшись внимательнее, понял: никакой не сугроб, а лежащее на земле очень большое поразительно белое живое существо. Какое? И лишь поднеся к глазам бинокль, удостоверился — Зверь. Тот самый, что посетил их ночью. Но, чёрт побери, почему такой невозможно белый?! Словно, искупавшийся в ванне с дорогим волшебным шампунем белый медведь!

— Юра, ведь наша ночная зверюга, ей Богу, была желтовато-бурой и, кажется, с тёмными поперечными полосами? А вовсе не белой? Правда?..

Будто бы не вполне доверяя своим глазам, смущённый Сергей обратился за поддержкой к Юрию.

— Ну, в общем — да. Что-то вроде гиены… А почему, Серёжа, ты об этом спрашиваешь? Или вон то — белое?..

— Именно, Юра! Сам погляди…

Прильнув к переданному ему Сергеем биноклю, Меньшиков удивился не меньше Голышева: — Ни фига себе — штучки! Будто его от головы до лап вымазали мелом! Ведь точно — он, но только, гад, перекрасился!

А Зверь, пока Сергей с Юрием обменивались мнениями по поводу его преображения, поднялся с земли, зевнул, потянулся, вильнул хвостом и с радостным видом нашедшей хозяина собаки затрусил в направлении смешавшихся приятелей — он! Такой же огромный и хищный, с той же ужасающей «крокодильей» головой, каким предстал перед ними при свете ущербной луны, но… ослепительно белый! И от этого в сто раз более нереальный, чем вчерашнее — из ночных кошмаров — чудовище.

Зверь не спешил — в его движениях просматривались одновременно грация огромной кошки, обманчивая медвежья неуклюжесть и несуетная целеустремлённость хорошо выдрессированной собаки. Однако Голышеву с Меньшиковым почему-то не приходило в голову поиграть с этой, приближающейся к ним, киско-собачкой — руки бывших десантника и «снайпера-одиночки» сжали оружие. Но и стрелять — кроме того, что раненое чудовище могло оказаться смертельно опасным — тоже почему-то не хотелось: если прошедшей ночью Зверь заворожил их первобытной мощью, то сейчас, напряжённо всматриваясь в приближающийся призрак монстра, Сергей с Юрием были поражены его, если так можно выразиться, одухотворённостью. Складывалось впечатление, что за прошедшие семь часов этот гигантский анахронизм изменил не только окраску, но и самою суть.

Словно бы угадав их колебания, Зверь с неторопливого бега перешёл на шаг и, не дойдя до Голышева с Меньшиковым метров пятидесяти, остановился, по-собачьи виляя умеренно длинным тяжёлым хвостом.

Напряжённо лежащие на спусковых крючках указательные пальцы Юрия и Сергея расслабились — чёрт! Так и хочется этому умильно виляющему хвостом огромному белоснежному призраку закричать: сюда, Шарик, сюда!

— Шарик, — телепатически представился монстр.

Сергей с Юрием вопрошающе переглянулись: Юра, это ты сказал «Шарик»? Нет, Серёжа, я думал — ты.

А Зверь, между тем, вновь протелепатировал: — Можно, я подойду поближе?

— Можно, — одновременно мысленно ответили Сергей с Юрием и разом, когда получивший разрешение Зверь, продолжая вилять хвостом, засеменил в их направлении, испугались этого приглашения. Но ещё страшнее Голышеву с Меньшиковым сделалось тогда, когда, приблизившись на расстояние метров двадцати, ослепительно белый монстр, как ни в чём ни бывало, улёгся на сухую траву и, по-собачьи положив на передние лапы жуткую «крокодилью» голову, посмотрел на них умными «человеческими» глазами — загипнотизировал! Этот Зверь, несомненно, загипнотизировал их как удав кроликов, лишил всякой воли к сопротивлению и вот-вот с аппетитом слопает!

Однако от чудовища исходили такие мощные волны дружелюбия, участия и понимания, что страх скоро прошёл, и более: через две, три минуты Сергей с Юрием осмелели до того, что им захотелось погладить Зверя. И, опять не сговариваясь, разом, они перекинули оружие за спину и, подойдя к монстру, положили ладони на его «крокодилью» голову.

Вокруг сразу же разлилось золотисто-розовое сияние — два человека и один Andrewsarchus покинули третий инвариантный мир и переместились в Большое Облако.

Глава 3. Вой нерожденного разума. Преображение Зверя. Виртуальная сингулярность второго рода. Облако — рай. Внутри огромного Мозга. Остров в воздушном океане. Знание — Сила

Конечно, ничего из иррационального мышления предразумного существа Омега-Центр извлечь не смог — всё его мышление с точки зрения высокоорганизованного представителя «Эта» цивилизации было иррациональным, а областей «бессознательного» и «квазилогического» попросту не существовало: зачем? Ни прятать, ни оправдывать какие бы то ни было — самые кровожадные и кровосмесительные — свои желания Зверю не требовалось. Нет, обладая хорошо приспособленным для выживания и воспроизводства потомства прединтеллектом и неплохим образно-аналоговым центром переработки сенсорной информации, к отвлечённому, выходящему за пределы его непосредственных ближайших интересов, мышлению Зверь не был способен. Разве что… смутная беспричинная тоска по чему-то иному! Совершенно недоступному пониманию и никак его будто бы не затрагивающему… но… увидев глазами Зверя освещённую звездой G2 половину восходящего спутника третьей планеты, Омега-Центр понял, что при виде этого далёкого спутника испущенные Зверем скуляще-воющие протяжные звуки — не отражение его телесных потребностей… нет, это воет ещё не рождённый разум! Стремящийся быть услышанным… и, разумеется, понятым… и если бы он мог психически напрямую связаться с другим не рожденным разумом… а тот — с третьим… и далее — в пределах всего вида в целом… то образовался бы редкий — из индивидуально глубоко дифференцированных особей — тип коллективного мышления. Но он не мог. Эволюция биосферы третьей планеты шла по другому пути.

Поняв, что на уровне предсознания ни «бессознательного», ни «квазилогического» ещё не существует, в то время как сам предразум уже страдает от смутного ощущения своего будущего несовершенства, Омега-Центр пожалел Зверя и через континуум бесконечно неопределённых измерений соединил его зачаточное психополе с мощным коллективным разумом обитающих на второй планете звезды К6 биологически сходных крупных насекомоядных существ. Сделавшись частью мономенталитета К6, Зверь, естественно, не мог не преобразиться: из-за небольшого изменения в протекании биохимических реакций побелев внешне, и став квазиразумной телепатически общающейся особью — внутренне.

В связи с чем следует заметить, что со стороны Омега-Центра, соединившего психику Зверя с мономенталитетом К6, это был очень неосторожный шаг: через образовавшееся квазисознание психосимбиот «Ольга 47» мог при желании «подключиться» к коллективному разуму К6. И хотя, казалось бы, для преобразования психосимбиота в полный логический девятичлен это не имело существенного значения, но… не зря же Подмножество 13 предписало Омега-Центру не предпринимать никаких самостоятельных действий!

* * *

Менее чем через час после того, как Сергей с Юрием ушли в разведку, Ольга вдруг зазвала в «Уазик» с интересом осматривающих местность и наслаждающихся «доисторическим» январским теплом Ивана Адамовича и Олега.

(Садитесь скорей в машину. Сейчас что-то произойдёт. Что? Не знаю. Это — не от меня. Ни от кого из нас. База противится, но нестабильность на седьмом уровне континуума нарастает. А Координатор Малой Ячейки ещё не определился с выбором. Скорей садитесь.)

И только-только они втроём забрались в «Уазик» — всё вокруг озарилось сначала розовым, затем зелёным, а потом золотистым светом. А ещё через миг всё исчезло — с чмокающим хлопком четвёртый инвариантный мир свернулся в виртуальную сингулярность второго рода. Вытолкнув актуализовавшие его объекты в девятнадцатимерный континуум Большого Облака.

Поглядывая из окон парящего наподобие аэростата «Уазика», Ольга, Иван Адамович и Олег во все глаза искали хоть каких-нибудь границ в окружающей их беспредельности. Голубой, лиловой, синей, сиреневой, розовой, золотистой, жемчужной, белой — с проскальзывающими время от времени меж облачными громадинами гигантскими бесшумными молниями. Не имеющей ни верха, ни низа — насквозь пропитанной лучезарным светом, но без каких бы то ни было намёков на Солнце.

— Оленька, где мы? — когда к изумлённому Ивану Адамовичу вернулся дар речи, то не столько затем, чтобы получить ответ, сколько из-за растерянности и замешательства он обратился к жене.

— Не знаю, Ванечка, — ответила тоже смешавшаяся Ольга, но сразу же уточнила: — Нет… теперь, кажется, знаю… не на Земле… и вообще — не в нашей Вселенной… в другом измерении…

Услышав это «исчерпывающее» дополнение, Иван Адамович успокоился и закурил «беломорину». Однако юное любопытство Олега этим ответом женщины не было удовлетворено, и он, немного помявшись, смущённо переспросил:

— Оля, простите, пожалуйста, но если мы в другом измерении, то почему здесь всё, как у нас на земле? Ну, не на земле, конечно, а в воздухе? Будто на планере или на воздушном шаре. Нет, я на них не летал, но из окна самолёта видел. Похоже. Ну — когда над вершинами облаков. Только здесь они почему-то со всех сторон — ни верха, ни низа. Хотя…

Олег вдруг обратил внимание на одну существенную, если не сказать, парадоксальную особенность.

— Низ, кажется, есть. Ну — там, где днище «Уазика». Мы ведь будто вращаемся… а может, и нет… может, это облака вокруг нас вращаются?.. но всё равно… если здесь только воздух, то почему мы не в невесомости?.. Ну, как космонавты?.. не плаваем по кабине?..

— А правда — почему? — заинтересовавшись этим наблюдением Олега, скорее сам у себя, чем у Ольги, спросил Иван Адамович. И сам тут же ответил. — Наверно, искусственная гравитация… которая меняет своё направление в зависимости от положения наших тел. Так — чтобы в сторону ног… ничего не скажешь — позаботились… ну, эти — которые забросили нас Бог знает куда… в другое, понимаешь ли, измерение… создали условия… и воздух, как на Земле, и тепло, и даже искусственная гравитация… вот только есть и пить… еды у нас, правда, немного есть, а вот с водой…

— Два литра «пепси» и литр минералки, — с озабоченностью в голосе отозвался Олег, — может быть, у Сергея Геннадьевич — в сумке?

— Ага, знаю я, чего у Серёги в сумке, — скептически хмыкнул Иван Адамович, но молнию всё-таки расстегнул: — Так: водка, ещё водка… и ещё… «Рислинг», бутылка «Донского игристого»… а это? Ишь ты! Молодец Олежек! Две минералки! Но всё равно… даже если наведём строгую экономию и «Донское» с «Рислингом» будем держать за воду… пять с половиной литров жидкости… дня на четыре — не больше… да и то… завтра уже ох как будет хотеться пить…

И не успел Иван Адамович горестным вздохом подкрепить высказанное сожаление, как вокруг «Уазика» сгустились тучи, и по стёклам забарабанили крупные капли дождя.

— Надо же! — обрадовано воскликнул Олег и, опустив стекло, выставил наружу согнутую лодочкой ладонь и через несколько секунд втянул назад полную пригоршню прохладной влаги. Поднёс ко рту и с хлюпающим звуком выпил. — Дождевая! Вкусная! Озоном пахнет! Надо набрать во что-то. Иван Адамович — у вас ничего такого?

Пока Иван Адамович соображал, во что можно набрать струящуюся снаружи воду, Олег вновь выставил руку за окно, и вдруг, к его изумлению, дождевые капли стали сгущаться в подобие прозрачной чаши. Опасаясь, что это призрачное образование вот-вот растает, Олег бережно, как священную реликвию, внёс её в машину и протянул Ольге.

— Оля, попробуйте.

Ольга пригубила и передала чашу Ивану Адамовичу. Тот, немного отпив, без особенной заинтересованности констатировал: — Годится. Дождевая, конечно, дистиллированная… — и после некоторой паузы, собравшись с мыслями, вдруг выпалил: — Оленька, они что?! Будут выполнять все наши желания? Только заговорили о воде — дождь! Олег подумал о какой-нибудь посудине — хрустальна чаша. Ну, не хрустальная, конечно… скорее уж — ледяная… только тёплая и не тает…

Сказав это, Иван Адамович допил воду, и чаша растаяла. Вернее, растворилась в воздухе. Олег, экспериментируя, вновь выставил руку за окно и вновь получил чашу полную дождевой воды. Вновь предложил её Ольге, а когда она отказалась, выпил сам, и чаша опять растаяла.

«Уазик», между тем, продолжал плавно кружиться среди огромных — то ослепительно белых, то бледно-розовых, то жемчужно-опаловых, оттененных, где фиолетовым, где сизо-дымчатым, где густо-сиреневым, где светлолиловым — слоистых облаков. В мягком мерцании удивительного, исходящего ото всюду света. В сопровождении то нежной голубизны, то перламутрового тумана, то призрачной синевы. В сполохах бесшумных нестрашных молний. Пронизывая время от времени изумительные девятицветные радуги. Да, да — девятицветные! В этом удивительном мире все они — и Ольга, и Иван Адамович, И Олег — воспринимали как нечто невообразимо прекрасное и ультрафиолетовый, и инфракрасный цвета…

…или это не «Уазик» кружился среди облаков, а облака — вокруг ставшего аэростатом автомобиля? Ведь никаких ориентиров не было, а само по себе движение не ощущалось…

Иван Адамович постепенно мрачнел и, выкурив одну за другой две «беломорины», с виноватым видом обратился к жене: — Оленька, прости ради Бога, но, может быть, ты хоть примерно догадываешься? Ну, сколько Они собираются нас здесь мариновать? Ведь мы же не райские птички, чтобы щебетать, перепархивая с облачка на облачко! Питаясь воздухом. Ну, пить — ладно. Они обеспечат — понял. Но ведь нам же надо и жрать чего-то! И «Беломор» кончается… одна пачка осталась…

— Иван Адамович, а по-моему, здесь — здорово! — вместо Ольги подал голос Олег. — Потрясающе! Куда прикольней, чем в этом, как его, «голоценовом оптимуме»! Лети себе и лети. А с едой — они тоже. Чего-нибудь придумают. А может — и с куревом…

— Ага! — понимая, что он не прав, а в отношении жены несколько даже жесток, не пожелал уняться Иван Адамович. — Размечтался, Олежек! Нет… какую-нибудь манну небесную они нам, наверно, организуют… с голоду не дадут подохнуть. Но чтобы курево… чёрта с два! Но, главное — почему? За каким хреном мы им здесь сдались?!

— И я, Ванечка, тоже бы очень хотела знать — почему? — утешая мужа, Ольга нежно коснулась его руки. — Ведь Омега-Центру было гораздо проще таким образом провести нас через разрывы во времени, чтобы мы вообще ничего не почувствовали, чем тащить чёрт те куда — в Большое Облако. Да ещё формировать в нём подходящую для нашего обитания среду. Ведь оно же в основном состоит из водорода, аммиака, метана, гелия… и чтобы в одном месте собрать нужное для нас количество азота и кислорода… тьфу ты! Совсем дуру-бабу зациклило! Это-то как раз Омега-Центру было проще всего. Так же, как наладить питание и водоснабжение. Нет. Зачем? Вот в чём вопрос! Ведь если им надо было удалить меня из нашего мира… чтобы моё сознание утратило контакт с Сорок Седьмым… могли бы просто вернуть нас в своё время… так, чтобы для меня — миг, а для психосимбиота — тысяча лет… или — не могли?

— Оленька, не надо, — почувствовав, что в раздражении высказанный им упрёк мог больно задеть жену, покаялся, успокаивая, Иван Адамович, — прости старого дурака. Тебе и без того — выше крыши, а тут я со своим брюзжанием… «Беломора», видите ли, одна пачка… тьфу! И как мне только было не стыдно нести этот вздор! Когда тут такое творится…

Иван Адамович повертел в руках автоматически вынутую им из кармана, не начатую пачку папирос и с сожалением положил обратно. — Нет… лучше поэкономить. — И осторожно, боясь нечаянно вновь ранить жену, вернулся к не дающим покоя мыслям. — Оленька… ещё раз прости ради Бога мою бестактность… но… если, конечно, трудно — не отвечай… твоё сверхсознание… оно в этом мире — что? Совсем не работает? Я, например, сейчас никаких твоих мыслей напрямую не воспринимаю… хотя на земле — всегда… или ты, как бы это сказать, блокировалась?

— Нет, Ванечка, не «блокировалась». Просто здесь очень высокая внешняя психическая активность. Ведь это Облако, в которое мы попали, оно мыслящее. Очень редкий, единственный во Вселенной в нашу квазипульсацию, тип неорганического сознания. Вернее — не биологического. Потому что просто органические молекулы в этом Облаке, разумеется, есть. Однако понадобилось редчайшее (такое же, вероятно, редкое, как и образование нашего психосимбиота) стечение обстоятельств, чтобы эти — как их? ну да! — квантовые связи могли действовать на большом расстоянии. И на основе, значит, вот этих связей… но всё равно… только попав на пятый уровень континуума, это Облако стало по-настоящему мыслящим… когда вступило в прямое взаимодействие с «Кси» цивилизацией… чёрт! А ведь Омега-Центр представляет другую, вроде бы «конкурирующую», «Эта» цивилизацию? И как тогда ему удалось переместить нас сюда? В Облако? В область ему вроде бы не подконтрольную? Или — вмешался Арбитр?.. Уже вмешался?..

— Оленька, погоди, — поражённый сказанным, забыв о вежливости, перебил Иван Адамович, — мы сейчас — что? Как бы — внутри огромного Мозга?! И он подавляет наши — в основном, конечно, твои — телепатические способности?

— Знаешь, Ванечка… — Ольга на миг задумалась, — если грубо — то где-то, примерно, так. Не совсем подавляет… во всяком случае — у меня… но — затрудняет… главное, однако, не это. Я, кажется, поняла… ну, зачем Омега-Центру понадобилось тащить нас сюда… разрыв метасознания… нет, не совсем разрыв… я здесь могу получать информацию от психосимбиота, он от меня — нет…а без моего творческого — человеческого — начала сам по себе психосимбиот ни на какие активные действия не способен… а просто развести нас по времени — нет… ничего бы у Омега-Центра не поучилось. Ведь только до пятого уровня континуума течение времени жёстко детерминировано — ну, задаётся его количеством и, следовательно, общими параметрами системы… а я — как симбиот Ольга 47 — актуально существую уже на семи уровнях континуума…

Иван Адамович этот поневоле путаный, сбивчивый и, соответственно, малопонятный монолог жены интерпретировал, применительно к настоящему положению вещей, как не оставляющий простора для оптимизма:

— Значит, Оленька, нам в этом грёбаном Облаке — суждено болтаться до скончания дней? По воле веющих в этом гигантском Мозгу ветров?

— Не думаю, Ванечка… в любом случае… даже, если у нас ничего не получится… а у нас не может не получиться… ведь Координатор Малой Ячейки практически уже наш… ему только определиться с выбором… а что установленное Арбитром Большое Равновесие не является совершенным — он уже понимает… и, значит, скоро определится… и тогда мы сможем актуально образовать полный логический девятичлен! А ведь актуальный девятичлен — это не просто существование на девяти уровнях континуума! Нет! Это — своя система! Которая может осуществить свою квазипульсацию! И погибшую цивилизацию F8 из виртуально-отрицательного состояния вернуть к актуальному существованию в положительном пятимерном континууме!

Сказанной с налётом религиозного фанатизма, последней фразой Ольга будто бы подвела итог своих рассуждений. Услышав в голосе жены эту опасно прозвучавшую нотку, Иван Адамович очень обеспокоился и про себя решил никаких, способных спровоцировать неадекватную, по его мнению, реакцию, вопросов ей больше не задавать: попали в это чёртово Облако — ну, и попали! И Бог с ним! А каким образом, что оно из себя представляет и, главное, насколько и как из него выбираться — не сейчас! Ведь сейчас его ненаглядной любимой девочке и без того неимоверно трудно! И мучить её вопросами, на которые или вообще нет ответа, или он не доступен человеческому (его) сознанию — свинство!

Олег, одновременно с огромным интересом, едва ли не разинув рот, слушающий Ольгины откровения и с не менее жадным любопытством, во все глаза, следящий за проплывающими за окнами «Уазика» фантастическими облачными нагромождениями, вдруг воскликнул:

— Земля! Остров или другая какая суша! И нас — прямо к ней! Несёт, значит, ветром.

Этим восклицанием Олега оторванные от своих — Иван Адамович невесёлых, а Ольга «запредельных» — мыслей, муж и жена, повинуясь всколыхнувшимся в них нежности и состраданию, мгновенно переглянулись, взглядами успокаивая друг друга, и перевели глаза в направлении вытянутой руки Олега. Действительно: справа по курсу сияло Нечто. Огромное, похожее на клубящиеся вокруг облака, но, в отличие от них, неподвижное. Будто бы построенное вперемешку из лёгкого резного мрамора, тёплого льда и бледно-изумрудной травы. А также: старинной позеленевшей бронзы и дымчатого хрусталя — с тёмно-голубыми вкраплениями чистых высокогорных озёр.

По мере приближения к этому летающему острову, «Уазик» разворачивался днищем к «небесной тверди» и на небольшую, уютную лужаечку «приземлился» на все четыре колеса.

* * *

Увидев в воспринимающем инфракрасное излучение бинокле ползущих в траве лазутчиков, Шамиль понял, что не ошибся в своих расчётах: мужества этим мальчишкам не занимать! Всего несколько часов назад пали, скошенные пулемётным огнём, многие из их товарищей, и — пожалуйста! Уцелевшие так быстро оправились от сокрушительного разгрома, что сразу же, дождавшись темноты, пустились по следам учинивших жестокую бойню чужаков. Которые, ко всему прочему, должны были в их глазах выглядеть если не богами, то, как минимум, могучими колдунами. Умеющими с большого расстояния убивать Громом. И, тем не менее — не побоялись. А ведь когда командир высказал предположение, что уже этой ночью юные дикари вышлют своих соглядатаев, с ним согласились только Тенгиз с Ушастым. Да и то — без особенного энтузиазма. И, как сейчас выясняется, очень хорошо, что у него хватило решимости настоять на своём — ползут! В ночной темноте полагая себя невидимыми!

Шамиль передал бинокль дежурящему у прожектора Ушакову и припал к пулемёту: одного из несовершеннолетних людоедов необходимо было захватить живьём, и потому — надёжнее самому.

Поначалу всё пошло по задуманному: когда не имеющие никакого представления о приборах ночного видения мальчишки подползли к лагерю метров на сто, Ушастый ослепил их прожектором, Шамиль одной очередью срезал троих, у сидящего за рулём «джипа» Тенгиза мотор завёлся с пол-оборота, и бросившегося к речке дикаря они перехватили метрах в семидесяти от берега. И здесь всё за малым не сорвалось: загнанный, окружённый пятью здоровенными мужиками худенький низкорослый мальчик вздумал сопротивляться. Да так отчаянно, с такой решимостью сжав в руке длинный костяной нож, что повидавшим виды террористам стало не по себе: бронежилетов на них нет, и если этот отважный и, надо полагать, ловкий юный дикарь сумеет ударить… Заполучить в грудь или в живот двадцать сантиметров костяного лезвия никому из них не хотелось, и мальчишку чуть было не застрелили. Хорошо, у Марата хватило выдержки в последний момент выстрелить не в самого юного воина, а в его оружие — нож вылетел, а зацепившая руку пуля поранила её совсем легко. Рискованный выстрел, но, к счастью, удачный.

Захваченный пленник первое время лишь затравленно озирался, вздрагивая от каждого прикосновения — и когда Шамиль промывал и перебинтовывал его небольшую ранку, и, особенно, когда, уколов, ввёл драгоценный антибиотик. Роскошь, конечно, его царапина вовсе не требовала такой невосполнимой жертвы, но переводчик террористам был совершенно необходим. События двух последних дней указывали более чем определённо: если они в ближайшее время не научатся объясняться с местными племенами — погибнут. И очень скоро. Да, из трагической участи Мирошниченко они пусть и с опозданием, но сделали верные выводы: перенесли лагерь на открытое место — увы. Все окрестные дикари наверняка уже знают о чужеземных колдунах, и в долгосрочной перспективе всё их оружие (автоматы, пулемёты, гранатомёты, мины), убивающие страшилки — не более. Да, способные сколько-то времени удерживать аборигенов от прямого нападения — но и только.

И когда, после медицинских процедур утонувший в огромной для него куртке Марата, юный пленник успокоился и съел предложенное ему мясо — Шамиль этого чумазого людоедика готов был расцеловать как родного сына: слава Аллаху! Мальчишка, конечно, дикарь дикарём, но вовсе не такой тупица, каким показался сначала. Напротив — очень даже сообразительный. Быстро понял, что убивать его чужеземцы не собираются и сразу, кажется, догадался — почему. И сделал из этого совершенно верные выводы: почти без заминки назвавшись Грайхом — в ответ на несколько раз произнесённое командиром своё имя. А когда они общими усилиями выяснили, как по-чеченски и по-дикарски называется нож — дальнейшее было делом техники. Вернее — памяти. Которая у мальчишки-людоеда оказалась прямо-таки потрясающей: чуть ли не с одного раза запоминая обозначающие предметы и движения слова, он их больше не забывал. Во всяком случае, утром без запинки повторил Шамилю те пятьдесят слов, которые выучил вечером. Что для самого командира, не записывай он за пленником, было бы невозможно. В связи с чем возник немалый соблазн, наскоро выучив мальчишку азам чеченского, использовать его как переводчика, не забивая свои головы дикарской речью. Однако Шамиль сразу понял: нельзя — если Аллах уготовал своим воинам нести свет истинной веры в тёмную глубь времён, то они обязаны научиться местному языку, чтобы высокие религиозные откровения пророка Магомета попали к доисторическим людоедам не из вторых рук, не через невежественного юного соплеменника. Да и чисто практически: в чужую эпоху жить на чужой земле и не уметь объясняться с населяющими её людьми, во всём полагаясь на переводчика — самоубийственно. Нет. Необходимо самим.

И на ближайшее время бородатые террористы засели, образно выражаясь, за учебники чеченско-дикарского языка — если таковыми считать постоянно дополняемые Шамилем и Тенгизом записи произносимых мальчишкой странных созвучий. При суровой норме: запоминать не менее пятидесяти иноязычных слов каждый день. И, понимая, что от этого, скорее всего, зависят их жизни, террористы очень старались.

Уже на второй день его пленения чужеземные колдуны могли бы спокойно снять волшебные узы — Иркат бы не убежал. Ну, разве что, отлучился бы ненадолго — предупредить своих, удержать их от крайне опасных, как выяснилось, разведывательных вылазок: ко всему прочему, пришельцы, оказывается, умеют видеть ночью! Но… живя среди чужеземцев, Иркат с каждым днём, с одной стороны, всё более проникался трепетом перед магической мощью используемых ими предметов, а с другой — всё более убеждался, что сами по себе, как колдуны, они ничего не стоят. Например, ему не составило бы никакого труда запоминать в день куда больше иноязычных слов, чем из речи Речных Людей с грехом пополам выучивали пришельцы — даже при помощи колдовства, постоянно рисуя на удивительно тонких белых листах массу мелких волшебных знаков.

Но и не только это: приглядываясь к пришельцам, Иркат сравнивал их образ жизни с тем, как живут мудрые шаманы и колдуны его народа, и выводы, которые юноша делал на основании своих наблюдений, нисколько не способствовали повышению авторитета диковинных чужеземцев — никакой тяги к познанию сокровенной сути вещей у них не было и в помине. А ведь магическая сила, как все знают, очень быстро истощается и для своего возобновления нуждается в постоянных заговорах, заклятиях и, особенно, жертвоприношениях. Пришельцы же, кроме недолгих молитв своему Старшему Богу Аллаху, ничего необходимого для сохранения и умножения магической Силы, как понял Иркат уже на третий день своего пленения, не совершали — и, тем не менее, Сила не уменьшалась! Что говорило о страшном могуществе тех колдунов, которые наделили ею не только оружие, но едва ли не всё из того, чем пользовались чужеземные воины. И всё-таки…

…дней через пять от начала пленения, выучив уже несколько сотен (частью, совместно с пришельцами, частью, самостоятельно, вслушиваясь в их разговоры между собой) иноязычных слов, Иркат пришёл к выводу, что на земли Речных Людей чужаки пришли будто бы не по своей воле — являясь то ли изгнанниками, то ли жертвами чьего-то невообразимо могучего колдовства. Перед которым их собственные — тоже очень неслабые! — волшебные атрибуты оказались совсем бессильными.

Сделав это поразительное открытие, Иркат долго боялся ему поверить — слишком хорошо, чтобы быть правдой! — но прошло ещё несколько дней, и юноша перестал сомневаться: да, чужаки — изгнанники. Ах, если бы это известие каким-нибудь образом можно было передать своим — увы. Руки от волшебных уз пришельцы днём ему ещё освобождали, ноги — никогда: ни днём, ни ночью. И соплеменники Ирката, не зная, что чужаки здесь всего лишь изгнанники, ещё два раза ходили в ночную разведку и оба раза были перебиты волшебным Громом. Причём — уже не юноши, уже взрослые воины. Но, слава Невидимым, ума и осторожности Речным Людям хватило, чтобы не напасть на пришельцев в открытую — даже ночью. Ибо чужаки, умеющие видеть в темноте, ночью опаснее даже, чем днём. И в том, что его народ проявил достаточно мудрости, не бросившись очертя голову на горстку чужеземных колдунов, немалая заслуга принадлежит им, неприобщённым юношам — ведь это они, испытав на себе силу магического оружия пришельцев, предостерегли взрослых воинов от безрассудного нападения!

Конечно, если посмотреть в корень… то… не похить они чужеземца, и тем самым не выдай врагам своего присутствия… пришедшие издалека колдуны оставались бы, скорее всего, в чаще леса… беспечно продолжая жить в поставленном на поляне большом шатре. И тогда, если вспомнить с какой лёгкостью им, четырём юношам, удалось захватить ночью ничего не подозревающего часового… не помогло бы пришельцам никакое магическое оружие! Взрослые воины его народа, подкравшись к беспечно спящим колдунам, перебили бы их всех за милую душу. Да даже и им, пятидесяти мальчишкам, выжди Иркат два-три дня и собери их всех, вполне бы могло удаться это героическое предприятие, но…

…дух Кайхара! Мёртвый воин требовал жертвы! Или крови из сердца младенца, или живой плоти взрослого! И мог ли Иркат противиться этому требованию? Не мог! И, значит, что сделано — то сделано! И, может быть, к лучшему… Ведь перебей они чужеземцев разом — заключённой в их орудиях магической Силой Речные Люди воспользоваться бы не смогли. А вот теперь, когда он, Иркат, уже научился достаточно прилично объясняться с пришельцами…

Вернее, эта мысль о своей незаменимости в деле посредничества между пришельцами и Речными Людьми появилась у Ирката едва ли не сразу, когда он понял, что нужен чужакам не в качестве жертвы, а как переводчик — для налаживания контактов. А уже на второй день его пленения обитающий в юноше Дух Великого Вождя подсказал ему: учись! Знание — Сила! Если сумеешь перенять от колдунов хоть немного их магической мощи — станешь таким Вождём, что, вопреки всем обычаям Речных Людей, сможешь жениться на Лигайде. И более: и Увар, и Айя, и другие Невидимые позволят тебе обладать ею единолично. Согласятся закрыть глаза на это вопиющее святотатство. И чтобы удерживать Ирката, осознавшего открывающуюся перед ним перспективу, уже на второй день пленения никакие волшебные узы были не нужны — чего, разумеется, пришельцы пока не знали. Достаточно внятно объяснить им, почему он не убежит, юноша смог на двенадцатый день своего пленения. Чужаки оказались сообразительными и освободили Ирката — впрочем, несколькими днями позже, им всё равно бы пришлось это сделать: ведь пленили-то его не для чего иного, как для посредничества.

С поручением привлечь к переговорам кого-нибудь из вождей, Иркат направлялся к своим не без некоторой тревоги: за пятнадцать дней отсутствия его вполне могли посчитать мёртвым — ведь за такое долгое время чужаки очень даже могли по капелькам высосать из него всю душу! Особенно — учитывая то, что пока он был в плену, старая луна успела умереть, а родившаяся новая могла не иметь достаточно силы, чтобы помешать пришельцам сотворить это злодейское беззаконие. Конечно, выпить душу способен только невероятно мощный колдун, но ведь соплеменники Ирката не знают, что вся сила чужаков в их магических приспособлениях, без которых они так: воины средней руки — не более. И, стало быть, приняв Ирката за мертвеца… нет! О столь нежелательном развитии событий лучше пока не думать!

* * *

Когда юноша вошёл в лес и переступил невидимую черту, образовавшийся в момент появления пришельцев разрыв хронотопа закрылся — второй инвариантный мир оформился окончательно и необратимо: то есть, без серьёзного локального нарушения Большого Равновесия уже не мог быть свёрнут в виртуальную сингулярность. Что для Омега-Центра явилось не вполне приятным сюрпризом — он, оказывается, исправляя последствия совершённого Сорок Седьмым смещения на шести уровнях континуума, учёл не все, выпавшие из своего времени, объекты. Однако, поскольку существование уже сформировавшегося инвариантного мира доставляло куда меньше проблем, чем его преобразование в сингулярность, то Омега-Центр решил всё оставить как есть — информировав Подмножество 13 о допущенной им небольшой ошибке.

А то, что через этот инвариантный мир — через одного из его обитателей — блокированное в Большом Облаке метасознание Ольги может образовать канал иррациональной пси-связи с симбиотом «Ольга 47», Омега-Центр никак не учёл. Да и, не имея достаточной информации об иррациональном мышлении, не мог учесть. Также — как и Подмножество 13.

Для переступившего невидимую черту Ирката внешне это никак не проявилось, и, естественно, юноша не заподозрил того, что отныне и он, и всё его окружение существуют не в своём мире.

Глава 4. Мыслящая протозвёздная туманность. Змей-искуситель. Плоды с Древа Жизни. Сотворение Евы. Союз с моноразумной расой второй планеты звезды К6. Операция «Бегство из рая»

Почувствовав под колёсами «небесную твердь», «Уазик», словно обрадованный игривый зверёк, весело покатил по лужаечке. Покатил сам по себе — с неработающим мотором — а когда удивлённый Иван Адамович нажал на педаль тормоза, прежде чем остановиться, обиженно фыркнул. Тогда, будто бы ни к селу, ни к городу, подполковник сказал «тпру», и «Уазик» с удовольствием покорился этой команде — застыв на месте и предупредительно распахнув дверцы: не худо бы, мол, и прогуляться, размять ножки, осмотреть приютивший Остров. Любуясь попутно фантастическими видами иного Мира.

Конечно, в какой-то степени этот мир был большой декорацией, созданной специально для проживания инопланетных гостей изолированной ячейкой в гигантской мыслящей протозвёздной туманности. Ставшей, однако же, не звездой, а уникальным артефактом самообразовавшегося неживого сознания. И… местом заключения нескольких беспокойных аборигенов третьей планеты звезды G2!

Во всяком случае, ступивший на «небесную твердь» Иван Адамович их пребывание в этом месте склонен был расценивать именно так: ишь куда затащили, черти! В воздушную, понимаешь, тюрьму. Правда — просторную и красивую.

Пока Иван Адамович обменивался с Ольгой мнениями по поводу места их «заточения», очарованный фантастическим окружением Олег, не заметив как, пустился в разведывательную экскурсию: один шаг, другой, третий — и ноги сами собой понесли этого двухметрового мальчика по пружинящей подобно слежавшейся трёхсотлетней хвойной подстилке нежно-зелёной лужаечке. На которой хоть и не росло никакой травы, но почему-то, увидев, а особенно ступив на неё, эту ровную упруго отталкивающую поверхность не хотелось называть никаким другим словом, кроме сентиментально ласкового: лужаечка. И, по мере того, как Олег шёл, она разрасталась: сто, двести, триста, пятьсот, восемьсот шагов — Иван Адамович с Ольгой скрылись за горизонтом, а перед молодым человеком предстало нечто вроде совсем сказочного дворца. Настолько сказочного, что этому невообразимо причудливому сооружению из тёплого льда, полупрозрачного резного мрамора, яшмы, нефрита, серебра, хрусталя и бронзы не хватало только охраняемого драконом, струящегося перед главным входом фонтана. И едва Олег подумал об этой, завершающей ансамбль, детали, она тут же явилась во всей полноте — включая дракона. Девятицветными радугами из пастей дельфинов водяные струи забили на головокружительную высоту, дробясь и разбрызгиваясь на миллионы капель и орошая дождём резвящихся внизу нимф и купидонов. Огромный трёхголовый дракон, изрыгая пламя, ходил по кругу, охраняя эту небесную красоту — ради собственной безопасности держитесь, дескать, подальше. Смущённый Олег подумал, что с драконом получился, пожалуй, некоторый перебор — и свирепый страж тотчас исчез.

«Н-н-да, дела! С воображением здесь надо поосторожней! Не то нечаянно навообразишь такое, что Оно тебя мигом слопает!»

Заметив исчезновение Олега, Иван Адамович, до этого более обеспокоенный вдруг дополнительно навалившейся на его жену огромной психической тяжестью, слегка встревожился и собрался отправиться на его поиски, но Ольга отговорила: не надо Ванечка. И Олег, и все мы физически здесь в полной безопасности. Настолько полной — о которой на Земле нечего и думать. А вот психически… нет, кроме меня, вернее, моего метасознания, никто нашей психике намеренно здесь не угрожает. Другое дело… понимаешь, интеллект этого Облака коренным образом отличается от нашего. И, создавая для нас этот Летающий Остров, Оно могло исходить только из наших представлений о Небесном Мире… если хочешь — о рае… таком, в котором нам было бы максимально комфортно. А поскольку у нас самих эти представления крайне смутные, то… этот Остров, в меру наших желаний и нашего воображения, будет постоянно трансформироваться… особенно — поначалу… ну, пока мы не придём к внутреннему, так сказать, консенсусу сами с собой. Однако физически, повторюсь, Омега-Центр, который переместил нас сюда, обо всех наших телесных нуждах знает несравненно лучше нас самих и, разумеется, передал Облаку всю необходимую информацию. Так что — в отношении физической безопасности…

— Погоди, Оленька, — сбитый с толку нарисованной женой идиллической картиной, не выдержал Иван Адамович, — мы здесь — что? Как бы — в раю? Живьём, так сказать, попали?

— Ну да, Ванечка — как бы, — рассеянно, будто бы рассредоточив ум, ответила Ольга. — Физически, телесно — да… можно считать — в раю. Ведь это Облако… Оно способно не только обеспечить наши организмы всем необходимым для жизни, но и полностью остановить процесс старения… а в случае нужды — даже обратить его вспять. Так что, если не вечность… ведь существовать, в нашем понимании, больше одной полной квазипульсации Вселенная не может… другое дело, что сами эти квазипульсации… прости, Ванечка, сейчас, когда моё метасознание разорвано, я и сама этого не понимаю. Так вот: физически не старея, жить в этом Облаке мы можем Бог знает сколько миллионов лет… десятки — если не сотни… другое дело, ментально — психически… ведь, если не считать удовлетворения насущных телесных потребностей… а потребность в общении с себе подобными, с некоторыми натяжками, можно тоже считать в основном телесной… мы ведь, как правило, и сами не знаем толком — чего хотим…

— Однако, Оленька, — невесело пошутил Иван Адамович, — если нам не удастся сбежать из этого Облака, то мы здесь получается — в бессрочном заточении? Приговорены, так сказать, к вечной жизни? В созданном для нас персональном «раю»? Н-н-да… дела… и чтобы быть изгнанными, чтобы Облако, Омега-Центр или Кто-то ещё вернули нас на грешную Землю, нам, значит — этого… вернее, не нам — тебе… надо вступить в связь со «Змием» — ну, восстановить контакт с твоим психосимбиотом?.. вкусить, так сказать, от Древа Познания?.. н-н-да… Оленька, а тебе не страшно?! Ведь здесь — действительно! Задействованы такие Силы!

Слышимая поначалу в голосе Ивана Адамовича горьковатая ирония сменилась откровенной тревогой за участь нежно любимой жены.

— Нет, Ванечка, нисколько… вернее, как женщине… Ольге… да — страшновато… немножечко… а может — и не немножечко… может — и очень страшно… а вот, как психосимбиоту… погоди-ка! Сейчас — секундочку…

Женщина вдруг почувствовала — еле-еле, на самом пределе своих ментальных возможностей — что оборвавшаяся с момента её перемещения в Облако телепатическая связь с землёй, кажется, восстанавливается. Не напрямую. Через один из нечаянно созданных Омега-Центром инвариантных миров. Через сознание оказавшегося в этом мире мальчика эпохи Великой Неолитической Революции. Точнее — её завершающего этапа. На границе — энеолита. И для самого этого юного медиума, то, что через иррациональную область его сознания женщине находящейся в девятнадцатимерном континууме Большого Облака удалось телепатически связаться с женщиной, которая, по отношению к нему, живёт хоть и на Земле, но в инвариантном мире, осталось будто бы незамеченным. В чём, впрочем, Ольга была не совсем уверена: телепатическую связь со Светой ей удалось установить мало того, что односторонне, но и на пределе всех своих ментальных возможностей — и, естественно, проследить в должной мере образовавшуюся цепочку женщина пока не могла. Но то, что ей удалось телепатировать Свете сообщение о приключившемся с ними перемещении во времени и, главное, успокоить её в отношении Сергея, в этом Ольга не сомневалась.

(Света это первое Ольгино сообщение из Большого Облака восприняла скорее как откровение, что с её исчезнувшим мужем ничего плохого не произошло, чем как какую-то конкретную информацию — но ведь суть в другом! Сигнал прошёл! Ольге, вопреки всем стараниям Омега-Центра, удалось переслать телепатическое сообщение из Мира принадлежащего другой цивилизации! И уже очень скоро, в качестве «ретранслятора» продолжая использовать иррациональную составляющую сознания находящегося в инвариантном мире юноши, ей удалось наладить устойчивую телепатическую связь со Светой. Сначала — со Светой… да, попытки связи с ноосферой F8, Сорок Седьмым и Базой пока ей не удавались, но… Омега-Центр допустил, кажется, существенную ошибку, недооценив возможности континуумов низших размерностей!)

Отослав Свете своё первое телепатическое сообщение, Ольга приободрилась до того, что, по необходимости прерванный ею, разговор с мужем продолжила в духе бесшабашной девчонки:

— Ну, вот, Ванечка, «грехопадение», можно считать, совершилось! Нет, мне пока не удалось затеять флирта со «Змием», но тропинку к Древу Познания я уже, кажется, нашла. И никуда Омега-Центр не денется: из Вечности нас изгонит на грешную Землю. Но — не сейчас. Попозже. А пока: отдохнём, как следует — в небесном этом вот санатории покайфуем по высшим райским стандартам! Покайфуем, Ванечка — а?..

С этими словами Ольга одной рукой обняла Ивана Адамовича, а другую вытянула вперёд и, дурачась, произнесла:

— Да будет посреди рая Древо Жизни! А также — Древо Познания Добра и Зла!

И по направлению вытянутой женской руки возникли два удивительных, похожих сразу и на яблоню, и на пальму дерева — с яблоневыми стволами и кронами и с топорщащимися от ветвей умеренно большими перистыми (условно пальмовыми) листьями. Увешанные одно золотисто-жёлтыми, а другое пурпурно-красными, похожими на круглые виноградные гроздья плодами. И, дабы не произошло случайной ошибки, под одним из них, разумеется, караулил Змей. Внешне, впрочем, похожий больше на очень крупную симпатичную ящерицу, чем на змею — серебристо-белый, с тремя фиолетовыми полосами вдоль спины, на четырёх коротких перепончатых лапах. С завлекающе-простодушным видом торговца фальшивыми драгоценностями призывно телепатирующий Ольге и Ивану Адамовичу приглашение откушать плодов с Древа Познания: не верьте, мол, Старому Зануде, мои яблочки самые лучшие — мятная прохлада, горная свежесть, райское наслаждение!

В ответ на этот искушающий призыв Ольга шаловливо погрозила Змею пальчиком: во второй, дескать, раз, негодник, женщину не обманешь — и, пройдя мимо разочаровавшейся рептилии, сорвала две красных грозди с Древа Жизни. Одну протянула мужу, а в другую запустила белые от природы зубки:

— Вкусно! Попробуй, Ванечка!

Иван Адамович поднёс кисть ко рту, откусил и стал не спеша жевать:

— Правда, Оленька, вкусно. Но — непривычно. Что-то эдакое между виноградом, грушей, земляникой, черешней, персиком, сливой и ещё чёрт те чем. Но тоже — вкусным. Сочное, в меру сладкое — с очень приятным запахом. Спасибо, Оленька.

— На здоровье, Ванечка.

Ответив на благодарность мужа, женщина доела тающий во рту «райский» фрукт и подошла к дереву с жёлтыми плодами. Игриво потрепала голову сразу же начавшегося ластиться к ней Змея, мимоходом сделав ему маленький ехидно-ласковый выговор:

— У-у, хитрющая тварь! Так и норовит соблазнить доверчивую женщину! У меня, понимаешь ли, всё самое лучшее! А вот дудки тебе, проказник! Во второй-то раз — что? Не обрыбилось! То-то же, скверный мальчишка! Теперь вот — другое дело. Теперь, вкусив, так сказать, противоядия, мы с Адамовичем попробуем, что у тебя за яблочки. А то ишь — расхвастался!

Жёлтые плоды оказались не менее вкусными, чем красные — с едва ощутимой горчинкой, приятно оттеняющей сладость первых.

Съев фрукт со второго дерева, Иван Адамович пошутил: — Не знаю, как там насчёт бессмертия, а поумнеть — не поумнел. Чувствую. Никакой, понимаешь, высокой мудрости. Ну, например, что надо одеться… Или, напротив — раздеться…

— Ванька! Бесстыдник! — Прыснула Ольга. — Ты ещё скажи: пойдём в койку!

— А что, Олечка, я, знаешь, не против. Тут, наверное, воздух какой-то особенный. А может быть — эти яблочки… Очень даже располагают…

— Я, Ванечка, тоже не против, — кокетливо отозвалась Ольга. — Но давай лучше подождём до ночи. И определимся с жильём. Мы здесь всё-таки не одни.

— Какая ночь, какое жильё? — Иван Адамович посмотрел на жену с тревожным недоумением. — Ты, Оленька, шутишь?

— Нет, Ванечка, не шучу. И в новую «замороженность» тоже не впадаю, можешь не смотреть на меня так испуганно. Всё — путём. Жильё — и ни какое-нибудь, дворец! — для нас для всех нафантазировал Олег. А ночь мы организуем сразу же по прибытии. Пошли, Ванечка, здесь близко — километра не будет.

Олег к этому времени успел «нафантазировать» не только дворец с фонтаном, но и прекрасный сад вокруг. Вперемежку — из обычных, знакомых, экзотических и вовсе невиданных деревьев и кустарников. А также: цветов, трав, аллей, беседок — с белеющими то там, то сям мраморными женскими фигурами. И не только мраморными.

— Ева, — представилась вышедшая из-за цветущего розового куста высокая рыжеволосая девушка — в тёмно-зелёном, по виду шёлковом, платье.

— Я не хотел, — покраснев от смущения, залепетал Олег. — Нечаянно получилось. Когда придумывал эти статуи, — юноша указал рукой на мраморных обнажённых женщин, — вообразилось как-то само собой. Ну, и она, значит, Ева… взяла вдруг и образовалась… а после… она хоть и придуманная, а человек… не трёхглавый дракон — развообразить я её не смог… дофантазировал только платье… я, правда, в женской одежде понимаю не очень… но, кажется, ничего… — Олег покраснел ещё гуще.

— Изумительное платье, Олежек! Ты просто прирождённый дизайнер! Евочке так идёт. И не красней, не красней — негодник, — Ольга в шутливой форме взялась приободрять смущённого молодого человека, — как же в раю без Евы? Не полагается! А вы, Евочка, — женщина повернулась в сторону фантома, — как? Чувствуете себя сотворённой из ребра этого вот молодого оболтуса?

Иван Адамович захотел было сгладить бестактность последнего вопроса жены, но не успел: рыжеволосое Олегово творение стало отвечать с бесстрастием ожившей статуи:

— Не знаю. Наверно — чувствую. Вообще-то, я — он. — Прелестная рыжеволосая головка кивнула в сторону потупившегося Олега. — Знаю и чувствую всё, что знает и чувствует он… но — не совсем… он мужчина, я — женщина… Ева… а что значит — быть женщиной… теперь, Оля, когда вы подошли, я, кажется, начинаю чувствовать… ну, моё отличие от Олега… но мне ещё надо столько понять… осознать… почувствовать… если только Олег меня не развообразит…

— Я ему развоображу — негоднику! Пусть только попробует! — Опять-таки шутливо стала успокаивать Ольга, но, увидев проблему глубже, закончила вполне серьёзно. — Успокойтесь, Евочка. Ничего теперь у Олега не получится — даже если бы такое злодейство и пришло ему в голову. Развообразить он вас мог в течение нескольких минут после того, как придумал. Во всяком случае — до нашего прихода. А теперь — нет. Теперь вы — не только Олег. Теперь вы и Иван Адамович, и я, а через меня — все женщины мира. И вообще, — Ольгины мысли вновь повернулись, — я теперь не уверена, что смогу развообразить Змея…

— Конечно, нет, моя неприступная королева! — протелепатировал незаметно приковылявший Змей. — Я теперь твой верный паж. И ваш покорный слуга. — Змей склонил голову сначала в сторону Ивана Адамовича, а затем — Олега и Евы. — А поскольку слуге быть вдалеке от горячо любимых господ — нонсенс, то, с вашего позволения, я устроюсь здесь, у фонтана. Обожаю любоваться своим отражением в воде!

— Ах ты Нарцисс несчастный! — съехидничала Ольга, но, решив, что после всех треволнений сегодняшнего дня им действительно следует отдохнуть, продолжать пикировку не стала, добавив только: — У-у, коварная рептилия! Соблазнить не вышло — так переквалифицировался в шуты. Ладно уж — принимаю. Хоть пажом, хоть шутом, хоть садовником. Только, чур, Евочку не искушать ни под каким видом. Она у нас девушка наивная, добродетельная — где ей устоять перед твоим коварством. Так что учти, развратник, замечу хоть один обольщающий взгляд — уволю без выходного пособия. А теперь, когда более мене устаканилось, и вправду — не худо бы отдохнуть. Олег, учись быть галантным, возьми Еву под руку и веди нас в свой дворец… Да будет ночь. И луна, и звёзды.

И едва только Ольга произнесла последнее пожелание, рассеянное дневное сияние стало меркнуть, на очистившемся от облаков тёмно-синем небе появилась луна, зажглись первые крупные звёзды. В окнах выдуманного Олегом фантастического дворца призывно затеплился мягкий свет — Ольга с Иваном Адамовичем и Ева с Олегом, обогнув фонтан, поднялись по широкой мраморной лестнице. Внутри, прежде чем разойтись по спальням, Ольга отвела Еву в сторонку и минут десять пошепталась с нею наедине.

На следующий день (а, проснувшись, Ольга сразу же повелела солнцу — быть) три человека и два фантома только-только успели позавтракать — с едой и, к огромной радости Ивана Адамовича, с куревом здесь оказалось также просто, как и со всем прочим, стоило только пожелать — к ним присоединились Сергей с Юрием. В сопровождении Зверя. Огромного, снежно-белого, ужасающего вида, но с удивительно добрым, проникновенным взглядом. Который, дабы рассеять невольно внушаемый его обличьем страх, сразу же телепатически назвался Шариком и отрекомендовался как представитель моноразумной расы второй планеты звезды К6.

(Нет, по происхождению я — землянин. Плотоядное млекопитающее. Жил на Земле задолго до людей. И вдруг что-то случилось. Очнувшись среди ночи, почувствовал себя мыслящим существом. Но — мыслящим не по вашему. Частью находящегося от Земли на расстоянии полутора миллионов световых лет моносознания. Которое через континуум бесконечно неопределённых измерений было Омега-Центром напрямую соединено с сознанием земного Зверя. Но подробней об этом — позже. Ольга, вы знаете, что поскольку я являюсь неделимой частью моносознания, то представляю в целом весь разум второй планеты звезды К6. Так вот: наша цивилизация тоже считает, что установленное Арбитром Большое Равновесие не является совершенным. Однако цивилизации нашего уровня ни ментально, ни технологически не способны его хоть как-то скорректировать. Это могли бы сделать «Эта» и «Кси» цивилизации в целом, но они не хотят. Хотите и можете вы — психосимбиот «Ольга 47». И если вам удастся восстановить разорванную Омега-Центром связь с Сорок Седьмым и Базой… хотя, конечно, это ужасно трудно… но, знайте, если вы попытаетесь — наша цивилизация будет помогать вам всем, чем может. К сожалению, наши возможности очень невелики. Однако, в качестве неподконтрольного Омега-Центру ретранслятора, мы всегда к вашим услугам.)

Получив это телепатическое сообщение, Ольга расцеловала Зверя в жуткую «крокодилью» морду и обратилась сразу ко всем своим «сокамерникам».

— Ванечка, Серёжа, Юра, Олежек — вы слышали? Вернее — восприняли? У нас теперь новый союзник! Цивилизация К6! И я не я буду, если не свяжусь с Сорок Седьмым и Базой! И наш психосимбиот восстановится! И Омега-Центр будет вынужден вернуть нас на Землю! Итак: операция «Бегство из рая» начинается! Или… вам здесь понравилось?

Мужчины наперебой заверили Ольгу, что здесь, конечно, неплохо, что если бы на несколько месяцев, они — с удовольствием. Однако навечно — тоска зелёная. Мир, в котором не надо ничего добиваться — ни умственно, ни физически — для растений. В крайнем случае — для животных. Но — не для людей. Не для тех, вернее — которые не считают себя растениями.

И только Ева грустно заметила: — Значит, я скоро исчезну?..

— Нет, Евочка, не исчезнешь, — успокоила Ольга. — Напротив, переместившись на Землю — обретёшь полноту существования. И ты, лукавая Змеюка, — женщина подмигнула подобострастно взирающей на неё рептилии, — тоже. А вас, лентяи и лежебоки, — мужчины запротестовали, но Ольга царственным жестом подавила их ропот, — обрадую. Из этого тёпленького местечка, этой мечты бездельников, изгонят нас не сегодня и не завтра. Успеете накайфоваться на всём готовеньком. У-у, дармоеды мои любимые!

«Лентяи», «лежебоки», «бездельники», «дармоеды» не сочли нужным возражать против Ольгиных инсинуаций — действительно! Чего хочет женщина…

Глава 5. Пришельцы и Большая Бледная Образина. Димка, прогони монстра! Неуязвимое чудовище. Быть съеденным — священное право вождя

Из чёрт те кем заброшенных в прошлое террористов, Упырь первым пожалел, что они открыли дикарям свои настоящие имена. Конечно, Речные Люди думают, будто их диковинные гости-пленники назвались употребляемыми при общении с чужаками псевдонимами — увы. Ни русскому Димке Ушакову и никому из чеченцев вовремя не пришла в голову эта предосторожность, а когда они сориентировались что к чему — стало поздно: все кому ни лень могли завладеть их настоящими именами. И, стало быть… при желании… тьфу-тьфу, сохрани Господь!

Вот только… не остался ли Бог в том, в настоящем мире? Не покинул ли Он их здесь — в сгинувшем чёрт те когда кошмаре? А иначе с какой стати его, Димку Ушакова, преследует по ночам большая скользкая тварь? Причём, не только во сне, но и наяву… Правда, что наяву — в этом он не совсем уверен… но кто это сейчас в болотце противно хлюпает в камышах? То ли что-то полощет, то ли не может никак напиться? Выдра? Бобёр? Енот? Или — Кикимора?

Ствол Димкиного автомата невольно смещается в направлении хлюпающих звуков — чёрт! Так и хочется засветить фонарик и скользнуть лучом по кайфующему в болотце гаду! А ещё пуще — садануть во тьму сокрушительной автоматной очередью! Ух, до чего же хочется! Чтобы разом и навсегда, испустив кровяные фонтаны, издох скользкий болотный гад! Перестал бы его преследовать и наяву, и во сне! Особенно — во сне…

Из состояния близкого к панике Ушакова вывела коснувшаяся его плеча мальчишеская ладонь — Иркат. Или — Грайх? А может — Аржак? У этих чёртовых дикарей чуть ли не десятку имён у каждого! Хитрые сволочи — знают, как защититься от колдовства! Разумеется, не от всякого, но от того, которое связано с именами — очень надёжно! Действительно, попробуй наслать порчу, когда не знаешь на кого конкретно. На Аржака? Ирката? Грайха? Да этот стервец ухохочется над твоими бессильными заговорами — и только! Ведь его настоящего имени не знают даже родители! Только он сам и Мудрая Седая Мать — главная колдунья у этих дикарей.

Между тем, «этот стервец» не сильно, но требовательно потянул Дмитрия за рукав — приглашая следовать за собой.

Упырь так до сих пор и не выучился бесшумно ходить по ночному лесу и потому понял, что врагов поблизости нет — в противном случае Иркат не потащил бы его за собой во тьме. То захрустит валежина, то треснет сухая ветка, то громко чавкнет соскользнувшая с кочки нога — да местные такого ходока услышат метров за триста! Если — не дальше. Так что…

Ушаков не ошибся: на поляне, на которую Иркат его вывел из чащи, тихо переговаривались бывшие в засаде воины — значит, действительно, ближе чем на километр нет никого кроме своих. И тем не менее Речные Люди сильно встревожены — почему? Ведь, помимо подозрительного хлюпанья в близком болотце, Димка не слышал ничего настораживающего: звериные взрёвывания, визг, рык, временами стремительный топот — обычные звуки ночного леса, и всё.

Айгар, номинально подчинённый Ушакову, а по сути командующий их отрядом вождь, говорил хоть и кратко, но малопонятно: дескать, только что Ирхам видел Её. Кого, спрашивается — Её? И во сне и наяву преследующую Димку Болотную Тварь? Или у Речных Людей есть собственное ночное Пугало? Кроме того: как безлунной ночью можно хоть что-то увидеть в густом лесу? И, главное, при чём здесь он, Димка Ушаков? Ведь он, разумеется, никому не обронил ни словечка о преследующей его кошмарной Твари! Даже — своим, не говоря уже о Речных Людях, ибо последнее было бы равносильно самоубийству. Нет, никто из дикарей не посмел бы открыто поднять руку на гостя-пленника, но тайно навести порчу — чего уж! С удовольствием навели бы! И прежде других — Мудрая Седая Мать. Да и Заклинатель Мёртвых — тот ещё типчик! И многие годы постоянно носимый Ушаковым золотой крестик здесь, в мире существующем за несколько тысяч лет до Рождения Христа — не защита от могучего колдовства людоедов.

За прошедшие с момента их кошмарного перемещения четыре месяца, Дмитрий так и не овладел толком речью Речных Людей и, кое-как понимая прямое значение слов Айгара, не мог постичь их косвенного, а тем более скрытого смысла — чего же всё-таки от него хочет вождь? Зачем срочно отозвал с занимаемого им поста? По счастью, на помощь пришёл Иркат, и Упырь понял, что Айгару хочется сущего «пустячка»: всего-то — чтобы Почётные Гости Речных Людей уняли своих Невидимых! Не позволяли им во всякое время беспрепятственно шляться по лесу! Особенно — Бледной Образине. Которая, мало того, что пугает, но ведь может и укусить? А то и вообще — высосать кровь у спящего? Ведь, как всем известно, от чужой Нечисти нет защиты. А Большая Бледная Образина — вне всяких сомнений! — на землях Речных Людей появилась вслед за пришельцами: впервые Её заметили меньше чем через луну после прибытия почётных Гостей — значит, Она неразрывно связана с ними, притащилась по их следам. Стало быть, пусть Димка её прогонит — дабы не вредила Речным Людям вообще и, в частности, их, высланному в дозор отряду.

И хотя данное пожелание Айгар высказал в форме просьбы, Упырь отчётливо понимал: никакая это не просьба, а категорическое требование. По сути — ему приказано немедленно повлиять на неведомое Чудовище. Ни фига себе — положеньице! Притом, что он, Димка Ушаков, вот уже два месяца никак не может сладить со своим, так сказать, персональным Монстром! Хотя… возможно, что Большая Бледная Образина и преследующая его Кикимора — одно и то же? И? Легче ему от этого? Чёрта с два!

— Айгар, вот ты говоришь, будто Ирхам Её только что видел? Но — как? Разве можно хоть что-нибудь видеть в такую темень? — Ушаков попробовал отвлекающими вопросами сбить с толка вождя. — И потом… кто ещё, кроме Ирхама, видел вашу Бледную Образину?

Дмитрий заметно выделил голосом местоимение «вашу», этим нехитрым риторическим приёмом как бы отмежёвываясь от явившихся следом за террористами опасных призраков.

— И вообще — как Она выглядит? А то, знаешь, я без понятия. Ты вот говоришь, что Большая Белая Образина пришла вслед за нами, а я думаю — нет. В наших землях Она не водится.

Конечно, Димкины отвлекающие вопросы не сбили с толку вождя, однако несколько озадачили. Особенно — Ушаковское утверждение, что в их землях не водится такой непотребной Нечисти.

— Почему Ирхам увидел её в темноте? — выдержав подобающую паузу, стал обстоятельно отвечать Айгар, — а как же ещё! Бранка меня побери, но ты, Димка, разве не знаешь, что Невидимых можно видеть только в темноте? Или у вас — по-другому? Невидимых можно видеть при свете? Днём? Конечно, в землях, где живут такие Могучие Волшебники, как вы, всё может быть… Но у нас — нет. Не только у Речных Людей, но и у Жителей Побережья и даже у Диких Охотников — ничего подобного, у нас Невидимые являются только ночью. Да, Боги и некоторые из Старших Духов могут являться днём, но Бледная Образина — вряд ли… Или ты, Димка, думаешь, что она из Старших Духов? Бранка меня побери — не знаю… Она ведь не из наших — из ваших Невидимых. Надо спросить у заклинателя Мёртвых… Но ты, Димка, Ей всё равно скажи, чтобы Она убиралась от нас подальше — даже, если Она и не из ваших Невидимых… Ведь ты же из Племени Колдунов. Скажи Ей, Димка — вдруг да послушается!

И Ушаков сказал. Хотя и в полголоса, но более чем убедительно — по-русски. По-простонародному. Так, что если эта Невидимая Тварь владела хоть азами великого и могучего языка — то наверняка, как ошпаренная, умчалась отсюда на край света. Увы, Упырь знал, что ни его русского языка, ни тем более той магической силы, которую им совершенно напрасно приписывали дикари, недостаточно для изгнания материализовавшихся призраков. Даже — «родной» Кикиморы. Не говоря уже о Большой Белой Образине. Впрочем, на Айгара произнесённый громким «трагическим» шёпотом высокохудожественный Димкин мат произвёл самое благоприятное впечатление — чужак постарался на совесть. Но…

…не успел Ушаков порадоваться тому, что ловко выпутался из очень непростой ситуации, как неподалёку послышался тяжёлый чавкающий шлепок и следом за ним пронзительный человеческий крик. Упырь на мгновенье оцепенел, затем, захваченный всколыхнувшей всё естество волной безграничного ужаса, чуть было не бросился без оглядки прочь, но, каким-то образом сумев подавить страх, выхватил из кармана фонарик и узким световым лучом ткнул в то место, откуда раздались эти жуткие звуки.

Шагах в тридцати от Димки нечто очень большое, похожее на помесь гигантской лягушки с белым медведем заглатывало, пережёвывая, ноги вопящего человека, который, отчаянно дёргаясь и выгибаясь, пробовал костяным ножом дотянуться до морды заживо его поедающего монстра — тщетно.

Увидев этот кошмар, на несколько мгновений оцепенели все бывшие на поляне воины — стрелы и копья полетели в это чудовище не сразу. А когда полетели — скользкий огромный гад не обратил на них никакого внимания. Его светло-серая с зеленоватым отливом шкура наверняка не уступал в прочности крокодильей — острые наконечники стрел и копий отскакивали от неё как от живой брони. И тогда отчаянно испугавшийся Димка, не думая, что выстрелы могут привлечь врагов, дал по этому выродку ночи длинную автоматную очередь. К несчастью — слишком длинную. На весь рожок.

Монстр вздрогнул от множества ударивших его с близкого расстояния пуль, вскинул голову со свесившимся из пасти человеческим телом, около середины бёдер с хрустом перекусил несчастному обе ноги, выпрямился на задних лапах и не спеша, пережёвывая по пути оторванные конечности, двинулся на Дмитрия. Непослушными руками перезаряжая автомат, растерявшийся Димка выронил фонарик — монстр надвигался. По счастью — медленно. Упавший фонарик не погас, но в буреломе и сухой траве его свет совсем потерялся, и Ушаков, наконец-то справившийся с упрямым рожком, тупо водил стволом автомата из стороны в сторону — стрелять на звук? В сущности — наугад? Когда единственный ничтожный шанс на спасение давало точное попадание в морду — по глазам!

Чудовище, остановившееся в десяти шагах от Димки, перед последним прыжком присело на задние лапы — бывшему криминальному авторитету Упырю оставалось две, три секунды жизни. Указательный палец уже судорожно давил на спусковой крючок — сейчас, через мгновенье, прогрохочет беспомощная автоматная очередь и — тьма! И в это мучительное мгновенье стремительно метнувшийся из-за спины Ушакова Иркат подхватил фонарик и осветил монстра. Большие глаза изготовившейся к смертельному выпаду жуткой твари полыхнули свирепым зелёным пламенем — Дмитрий не промахнулся. Погасли, выбитые автоматной очередью, глаза-прожекторы, однако, испустив нечто среднее между змеиным шипением и медвежьим рёвом, монстр всё-таки прыгнул, но пули, сквозь глазницы проникшие в головной мозг, сделали своё дело — прыжок ослеплённой твари не достиг цели. Тяжело плюхнувшись в двух шагах слева от Ушакова, монстр — неловко, боком — прыгнул ещё левее, а третий прыжок у него вовсе не получился: могучие задние лапы бросили чудовище прямо на ствол старого подгнившего тополя. Дерево подломилось, и визжащая тварь перевернулась на спину, всеми четырьмя лапами пытаясь сбросить навалившуюся на неё тяжесть — упавший тополь толстыми сучьями пригвоздил гада к земле.

После на редкость удачной автоматной очереди Дмитрий, словно заворожённый, несколько долгих секунд стоял на месте, с полным душевным безразличием следя за агонией ужасной твари — чёрт? Почему она никак не издохнет? Ведь наверняка хоть одна из пуль, пройдя через глаз, достала до мозга — а она всё бьётся и бьётся. Шипит, свиристит, ревёт — издыхать, похоже, не собираясь.

Ободрённые беспомощным положением монстра, пятеро воинов пытались копьями проткнуть ему шкуру на животе — перебиваемые мощными лапами с треском ломались прочные древки, так же, как и удерживающие чудовище ветки тополя. И если бы не толстенный, обожжённый молнией ствол, то, вероятно, упрямо не желающий издохнуть монстр скоро бы освободился — кремнёвым и костяным наконечникам копий кожа на животе чудовища не поддавалась также как и на прочих частях тела. Задетый ужасной лапой отлетел в сторону на мгновение потерявший осторожность воин; светящий подобранным фонариком Иркат по счастливому наитию перевёл луч на грудь — на основание левой лапы. Поняв эту безмолвную подсказку, Айгар изо всей силы ударил копьём в уязвимое место — копьё наконец-то ладони на три вошло в тело чудовища. Монстр задёргался судорожней и чаще, испуская какие-то уже совершенно невероятные звуки: смесь скрежещущего визжания со свистом вырывающегося из-под земли перегретого пара в Долине Гейзеров. Тем не менее, издыхать он по-прежнему не желал, хотя копьё Айгара вошло в его тушу где-то уже на локоть.

Отошедший от первого шока Димка с изумлением следил за титанической битвой со смертью — что? У этого гада в запасе девять жизней?

(Уже потом, в стойбище, разделывая тушу, они узнали, что девять не девять, а наверняка не одна: два сердца, два мозга — спинной (в крестце) по размерам не уступал головному.)

И только, когда ещё кто-то из воинов, вдохновлённый примером вождя, изловчился вонзить копьё под правую переднюю лапу монстра, кошмарное чудовище наконец-то издохло — ранив напоследок второго охотника.

О том, чтобы после свирепой битвы с ужасной тварью продолжить разведывательный поход, нечего было и думать — требовалось как можно скорее, пока привлечённые шумом отгремевшего сражения дозоры Жителей Побережья не подняли общей тревоги, убираться восвояси.

Между крест накрест стянутых ремнями лап монстра просунули ствол молодого ясеня, шестнадцать воинов не без труда взвалили тяжеленную ношу себе на плечи, и небольшой отряд заспешил в стойбище. В сущности — провалив задание.

Нет, с точки зрения «среднестатистического» обывателя двадцать первого века они не были виновны в неудаче — кто же мог предвидеть нападение чудовища? — однако на взгляд носителя «первобытной» уголовной морали Упыря это их не оправдывало: дыма без огня не бывает! Стало быть, подвергшись нападению монстра, не так уж они невинны — ведь себе на ужин чудовище почему-то выбрало воина именно из их отряда?

А для Речных Людей не было никакого сомнения: они виновны! Верней — нечисты. Послав невиданного, невообразимо страшного Зверя, Увар недвусмысленно дал понять, что совершённого перед выступлением в поход коллективного очистительного обряда совершенно недостаточно, что, как минимум, один из их отряда нуждается в персональном очищении.

И шагающий рядом с Ушаковым Иркат почти не сомневался: именно его кощунственное желание жениться на Лигайде спровоцировало гнев Увара — Бранка его побери! Кто сказал, что только чудовища из Мира Мёртвых могут следовать за пришельцами? Разве обычный Зверь не мог увязаться по их стопам? Мало ли, что Димка, самый лживый из чужаков, говорит, будто у них такие не водятся? Ведь ему соврать ничего не стоит! Да и вообще, несмотря на всё видимое могущество пришельцев, люди они мелкие и ничтожные. Другое дело — их магические орудия. Но и они…

…две луны тому назад у Ирката, до этого отчаянно пытавшегося проникнуть в тайны магических орудий пришельцев, вдруг появилось ощущение, что это ему не нужно — почему? Ведь сразу после его пленения чужеземными колдунами живущий в юноше Дух Великого Вождя приказал: учись! Знание — Сила! И вдруг — здорово живёшь! Ни с того ни с сего появляется ощущение, что все его усилия — суета сует, что он предназначен совсем для другого. Правда — для чего именно — Иркат так и не понял ни сразу, сподобившись откровения, ни спустя некоторое время. И часто надоедающий своими подсказками Дух Великого Вождя в этом случае молчал как привязанный к пыточному столбу пленник из Диких Охотников — сам, дескать, догадывайся. И если сегодняшнее нападение невиданного Зверя рассматривать как знак?.. Вот только — знак чего? Нечистоты или избранности? Или — того и другого вместе?

По возвращении в стойбище, Заклинатель Мёртвых, как и предполагали воины, потребовал для очищения столь редкостных нечестивцев, каковыми являются все они, принести в жертву не только чудом ещё не умершего, полусъеденного грешника, но и другого — раненого хоть и серьёзно, но отнюдь не смертельно. Если бы не удивительный трофей, то Заклинатель Мёртвых наверняка бы потребовал вырвать сердце и у Айгара, вождя их проштрафившегося отряда, но его героизм и, главное, удача в битве с невиданным монстром не позволили Айгару сподобиться этой чести. И, конечно, чтобы смыть позор и заслужить райское блаженство в Стране Вечного Лета, вождь сам вызвался в летнее солнцестояние стать богом — дабы съевшим его девам и юным жёнам на целый год была обеспечена мужская составляющая Изначальной Производящей Силы. Ведь, становясь Оплодотворяющим Природу Богом, человек коренным образом меняет свою судьбу — из царства необходимости переходя в царство свободы. Кроме того: желание Айгара ради народного блага пожертвовать собой, очищало не только его, но и всех, бывших под его началом, воинов…

Глава 6. Съешьте нашего

(Особенности усыновления у Речных Людей. Иркат в роли медиума. Женщина-Сверхсущество. Иррациональное психополе и солитонная гиперфлуктуация.)

…узнав о чём, с облегчением вздохнул не только Ушаков, но и Шамиль, которого участь Упыря как такового, самого по себе, беспокоила очень мало, однако нельзя было допустить, чтобы члена их маленького отряда принесли в жертву по обычаям Речных Людей — хватит с них одного Мирошниченко!

Да, когда террористы и дикари научились понимать друг друга, и Речные Люди могущественных чужеземных колдунов приняли как почётных гостей, то заблудившимся во времени странникам сразу же была предложена компенсация: любого — на выбор — из съевшего их товарища, мальчишку. Хотя бы — Ирката: инициатора этого печального недоразумения. Мол, пусть чужеплеменники принесут его в жертву по своим обычаям — не обязательно съедят. Хотя, конечно, последнее, имея ввиду посмертную участь души юного грешника, было бы предпочтительнее…

По счастью, Фиксатура был русским (или украинцем, один чёрт!), и его смерть не требовала кровной мести — убивать Ирката Шамилю не хотелось. Не говоря о том, что он являлся незаменимым посредником, за две недели пленения юноши суровый горец привязался к нему едва ли не как к сыну. Тем более, что трёх родных сыновей Шамиля — орлов! джигитов! — убили неверные, а дочери есть дочери. И хотя одна из них (шахидка) героически пожертвовала собой во славу Аллаха — всё не то. И юный людоедик — чего уж! — запал в сердце горца. К сожалению, как вскоре понял Шамиль, они попали к таким «глубоким» дикарям, у которых отцовство существовало лишь номинально — отцами Ирката считалось не менее тридцати мужчин брачной группы его матери — и об усыновлении (в общепринятом значении этого слова) не могло идти речи…

…вообще-то страшно греховное, с точки зрения правоверного мусульманина, подобие усыновления у Речных Людей всё-таки существовало: если юноша старше двенадцати лет добровольно соглашался сожительствовать с мужчиной в качестве «женщины», то он признавал «усыновителя» одновременно как бы и отцом, и мужем, но… шайтан его задери! Не говоря о том, что для Шамиля — грех, Иркат был не из таких, которые добровольно становятся «женщинами»! Напротив! Сам во всю дерёт влюблённого в него Бейсара!

Другое дело — двое отданных в услужение «колдунам» мальчишек…

…когда Шамиль, застав нечестивцев на месте «преступления», понял, для чего Речные Люди направили к ним этих юных извращенцев, то, страшно рассердившись, избил не только мальчишек, но и согрешивших с ними Гасана и Упыря. Хуже того, в праведном гневе горец чуть было не совершил дипломатическую бестактность, отослав назад сомнительный дар, но вовремя одумался: баран его забодай! Он что — имам? Или — мулла? Чтобы здесь — в бог знает когда сгинувшем мире — надзирать за нравственностью своих единоверцев? К тому же, рискуя испортить так трудно налаживающиеся отношения с местными дикарями? Ведь, в конечном счёте, всем и за всё воздаст Аллах… Да и то сказать: им, здоровенным бугаям, несколько месяцев обходиться без женщин… которых в этом мире они могли иметь либо силой, перебив мужчин, либо сделавшись Речными Людьми — для чего следовало пройти многочисленные и не совсем приятные обряды Посвящения. Которые, в частности, предполагали и ритуальное людоедство, и хотя бы однократное исполнение роли женщины — символизирующее первый этап Приобщения, переход из детского состояния в юношеское… И — шайтан задери — им, кажется, не отвертеться от этого «подвига»!

Для того, чтобы выжить в этом диком ни на что не похожем мире, в первую очередь было необходимо присоединиться к какому-нибудь местному племени, и после того, как они затратили столько усилий на сближение с Речными Людьми, рисковать потерей всего достигнутого в сущности из-за предрассудка… нет! Начни он настаивать, его бы не поняли даже свои — чеченцы, не говоря уже об этой уголовной морде Ушакове. Ведь, кроме самого Шамиля да ещё Марата, все блудят с дарованными им юными извращенцами. И не только с ними: из мальчишек, вертящихся вокруг диковинных чужеземцев, мало таких, которые бы не соглашались подставлять свои бесстыжие аржи Могучим Волшебникам — чем его товарищи, не боясь греха, пользуются с большим удовольствием. Конечно, одно дело, когда дерут они, и совсем другое — когда их… для мужчины согласиться с ролью женщины… хотя бы и однократно… правда, дикари никакого позора в этом не видят… и не только для мальчиков и юношей, но и для полноправных мужчин… да, но ведь они-то — воины Аллаха, а не грязные дикари?!

Подобными заковыристыми задачками Шамиль изводил себя уже больше месяца — с того времени, когда худо-бедно стал ориентироваться в местных условиях. И лёгкого решения богобоязненный командир, увы, не видел: или они, оставаясь Почётными Гостями Речных Людей, должны постоянно держаться настороже, или (для получения, так сказать, гражданства) обязаны хотя бы однократно подставить свои аржи инхамам наиболее прославленных вождей здешних людоедов — чёрт! И надо же было Аллаху именно их подвергнуть такому нелёгкому испытанию! Заживо отправив в ад, из которого нет исхода! Ведь если, послав к чёрту Речных Людей, они попробуют наладить контакт с другими местными племенами — теми же Жителями Побережья — ничего не изменится! Кроме того, что придётся изучать ещё один тарабарский язык! Ибо наверняка обычаи здешних дикарей немногим отличаются друг от друга!

Да, судя по рассказам Ирката, Жители Побережья несколько «цивилизованнее» Речных Людей — ведут меновую торговлю с появляющимися из-за моря совсем уже «продвинутыми» купцами — и что же? Искать этих «продвинутых» купцов? Ага! Где гарантия, что у них обряды присоединения легче и приятнее, чем у Речных Людей? А главное: они могут быть настолько «продвинутыми», что, с почётом приняв чужеземных колдунов, не посчитаются с гневом богов и вероломно зарежут пришельцев во сне. Нет, куда надёжнее иметь дело с «глубокими» дикарями, которые по настоящему боятся своих свирепых богов и прочих невидимых, а особенно — покойников! Ведь, обманув бога, можно надеяться смягчить его гнев молитвами и жертвоприношениями, но когда знаешь, что вероломно убитый тобою человек может явиться с того света и живьём утащить тебя в ад — сто раз подумаешь, прежде чем решишься зарезать спящего!

Стало быть, как это ни отвратительно, но, похоже, им хотя бы по разу придётся подставить свои аржи инхамам местных вождей — в том числе и ему, Шамилю. Ведь, не пройди он обряд Приобщения, не стань полноправным «речным человеком», Упырь в скором времени изведёт не только его, но и всех чеченцев, и станет у людоедов Великим Белым Царём — Упырём Первым. А что — чем не карьера для уголовника? Правда, до той поры — пока его самого не съедят. Конечно, Димка этого не понимает, наверняка думает, что, завладев всеми припасами своих товарищей, сможет единолично управлять дикарями. Да — сможет… до ближайшего солнцестояния! Вот только они, воины Аллаха, не увидят торжественного съедения Упыря — натравленные Димкой, их эти грёбаные людоеды сожрут раньше!

Шамиль пожалел о принятом месяц назад решении поселить Ушакова среди дикарей. Да это выглядело разумным: во-первых, от Димки требовалось избавиться, а во-вторых — с пользой: дабы, покороче сойдясь с Речными Людьми и изнутри познакомившись с их бытом и нравами, он бы просветил своих товарищей… ага — товарищей! У уголовников, как известно, один товарищ — тамбовский волк! Следует признать, ни черта хорошего из этой затеи не получилось! Упырь до сих пор живёхонек, а сведений о, так сказать, Десяти Заповедях людоедов от снующих вокруг лагеря несовершеннолетних извращенцев они получили куда больше, чем от Дмитрия. Причём — непосредственно, из первых уст.

Но самое порочное в этой идее то, что он, Шамиль, теперь не знает: а не прошёл ли уже Упырь обряд приобщения? Опередив их всех? И теперь, являясь полноправным людоедом, про себя смеётся над воинами Аллаха? А почему бы и нет? Уголовник — он и есть уголовник! Лживый, как сто чертей, и живучий, как кошка! Даже эта, выпрыгнувшая из ночного кошмара — тьфу, тьфу, чтобы не приснилась! — Бледная Образина и та его не взяла. Везунчик чёртов! Ведь стрелок — так себе, очень средненький, а ухитрился выбить ей оба глаза! Чем и спасся от взявшегося невесть откуда чудовища. А правда? Откуда он выполз — этот болотный гад? Только этой новой напасти им здесь не хватало! Притом, что «нормальных» хищников — барсов, волков, медведей, тигров — и без того явно в избытке! Но их-то хоть можно стрелять, да и вообще, как и положено, людей они в основном боятся, а эта чёртова Бледная Образина — ведь её не берут даже автоматные пули! То-то такая смелая! Напала на целый воинский отряд и на глазах у всех живьём сжевала сцапанного ею бойца! Конечно — с её-то шкурой! Попробовать — из пулемёта? Но хуже всего не её неуязвимость — другое… Суеверные дикари наверняка свяжут это неведомое чудовище с ними — воинами Аллаха. А возможно — уже и связали… И?

Шамиль задумался: ну да, свяжут или уже связали… а так ли это нежелательно, как ему только что вообразилось? Напротив — не прибавит ли эта связь в глазах людоедов магического могущества чужеземным колдунам? А что, очень возможно. Стало быть, тварь тварью — на крайний случай у них есть противотанковые гранатомёты — а думать следует не о ней. Прошёл или не прошёл Упырь втихаря обряд Приобщения — вот что главное на данный момент! Ведь если этот сучий потрох тайком натянул им нос — нужно срочно принимать контрмеры! Да, но — какие?..

В данном случае, упреждая события, Шамиль опасался напрасно: конечно, Ушаков был очень не прочь, оставив в дураках своих заклятых товарищей, Приобщиться в тайне от них — увы, не мог. Разумеется, не из-за мучающих Шамиля религиозно-этических сомнений — ах, грех, ах, после смерти, можешь угодить в лапы к дьяволу! — он что, фраер? Не понимает, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят? Это там, в тех зонах, которые на воле, подставить очко — быть опущенным. А на этой воле, которая всем зонам зона — напротив! Можно поиметь с этих первобытных пидоров жирный навар! Если позволить трахнуть себя Заклинателю Мёртвых — ого! Правда, он почти старик, но, по словам мальчишек, тот ещё грыдень! Тем более, что — по своему сану — никогда не знал натуральных баб… А слуги Аллаха, небось, когда придёт их черёд, подставят свои «драгоценные» аржи не иначе, как Великим Вождям — дурачьё! Не понимают и никогда не поймут, кто у здешних людоедов действительно Главный!

Нет, все эти религиозные предрассудки — для дураков. Когда черти тебя гребут по полной программе — волей-неволей начнёшь подмахивать. А станешь упираться — тебе же хуже: наизнанку вывернут. Нечего себя обманывать: Тот, Который подстроил эту подлянку с провалом в прошлое, вовсе не собирается возвращать их назад. Уж чем они Ему так не угодили, но на эту бессрочную зону Он их законопатил глухо. А теперь уже окончательно оборзел: послал такое страшилище — мрак. Мало Ему дикарей, изобрёл, понимаешь, такого монстра, для которого автоматная очередь вроде душа Шарко — у, Сволочь! Ведь не попади он этому гаду по глазам — считай, покойник! На радость кровопийце Шамилю, который, посылая его жить с дикарями, явно надеялся, что он, Димка Ушаков, так или иначе отдаст концы — дипломат, видите ли! Вместо того, чтобы пришить самому, понадеялся на людоедов, и… фраернулся, сука! Конечно, жить среди дикарей — не сахар. Уж на что он привык терпеть — что в заключении, что на воле — первые несколько дней хотелось волком выть. Однако — притерпелся. И теперь (вот бы слуга Аллаха скорчил рожу, если бы догадался!) за эту «командировку» благодарен Шамилю — ещё бы! За один месяц он о Речных Людях узнал столько — сколько всей их правоверной кодле не узнать и за полгода! Ведь те будто бы болтливые мальчишки, которые вертятся возле террористов, ничего существенного им не рассказывают, зато сами… у, хитрые черти! Соглядатаи — высший класс! Ха, ха, ха, то-то Шамиль утрётся, когда узнает истинную цену полученных им сведений! Тем более, что он, Димка, самым наглым образом гонит командиру туфту. И самое смешное — ха, ха, ха! — ни он, ни мальчишки не врут. Нет, говорят чистую правду — вот только толку от этой правды Шамилю, как от козла молока: ха, ха, ха! Разве что — Иркат?..

…Ушакову очень хотелось привлечь на свою сторону этого отважного, сообразительного и предприимчивого юношу — не тут-то было: как с первого дня своего пленения Иркат почему-то потянулся к Шамилю, так до сих пор отдаёт ему своё предпочтение. С какой стати? Что он нашёл в этом диком горце? А главное — каким образом отвратить его от командира? Притом, что Иркат — Упырь это чувствовал звериным чутьём уголовника — всех их (Великих Волшебников) ставит очень невысоко. Словно бы отделяя удивительные магические приспособления чужеземцев от них самих — людей, в его глазах, незначительных. Ишь, стервец! Ведь все прочие Речные Люди считают их Колдунами — супер! Способными убивать Громом, мчаться быстрее ветра и видеть ночью. Ну да — считают… если только этот негодник не распространяет потихоньку свои клеветнические измышления! А тут ещё — Тварь… которая чуть было не сожрала его… а в болоте — Кикимора… и если бы — только в болоте! А то ведь снится, зараза, едва ли не каждую ночь… противная, скользкая, полуразложившаяся, однако — живая… а какая она из себя конкретно — большая или маленькая, белая, зелёная или серо-буро-малиновая — чёрт её знает! Но точно — не та гадина, что напала на них во тьме. Не та, в которой Речные Люди всё-таки узнали свою Бледную Образину. Но только у дикарей как-то очень хитро: дескать, Большая Бледная Образина как бы осталась в лесу, а та, что они убили, её Тень. Или — Призрак. Ни фига себе — Призрак, от шкуры которого автоматные пули отскакивают как горох! А главное: если с настоящей Гадиной ничего не случилось, то, значит, её призраки могут появляться вновь и вновь? Речные Люди сказали Димке, что могут…

Ушаков вспомнил своё благочестивое желание — возникшее у него при виде съеденного живьём Мирошниченко — пожертвовать большую часть награбленного на храм. Исповедаться и заказать попу очистительную молитву — ну, что там у них полагается в подобных случаях… каким он тогда был ещё дураком! Надеялся, пронесёт: они отобьются от людоедов и сумеют вернуться назад, в свой мир… а вот — фигушки! Вся твоя «зелень», все твои камушки, всё твоё «рыжьё» — там, Димка! А если бы даже были с собой — ха, ха, ха! За доллары у Заклинателя Мёртвых покупать себе место в Стране Вечного Лета — ха, ха, ха… а ничего, Димка — не ха, ха, ха! Да такой веры, какая у здешних людоедов, нет не только у тебя, но и у Шамиля — со всей его мусульманской кодлой! Чтобы вождь, не задумываясь, предложил себя в жертву… да ещё таким мучительным способом? И это притом, что настоящего ада — в отличие от христиан и мусульман — у Речных Людей нет… Страна Вечной Зимы — подумаешь! Он тут порасспрашивал у местных — так они в ней даже и не мёрзнут… и почему её так боятся — совсем непонятно… лично он, Димка, за все его прегрешения… чёрт! Должен же быть какой-то выход! Ведь он же не виноват, что здесь нет ни батюшки, ни муллы? Ох, как бы он сейчас покаялся! Да, покаялся, но — кому?.. ведь, кроме того, что здесь нет батюшки, здесь, может быть, нет Бога?..

Смутные видения, которые стали появляться у Ирката две луны тому назад, вскоре после нападения жуткой Твари обрели поразительную чёткость. Юноша понял, почему его вдруг перестали интересовать магические орудия пришельцев: и они сами, и их магические орудия, и Речные Люди, и Жители Побережья, и вообще всё окружающее вдруг умалилось настолько, что сделалось почти невидимым в глазах Ирката. Зато далёкие звёзды не просто приблизились, сделавшись огромными мирами, но и каким-то таинственным образом соединились с ним — будто бы через своих удивительных обитателей, для которых он, Иркат, оказался незаменимым посредником в разговорах через время и расстояние. Чего, разумеется, если бы не увидел призрачной светящейся паутины вокруг своей головы, юноша ни за что бы не смог понять. Правда, увидев призрачное сияние в первый раз, Иркат здорово испугался — паутина исчезла и появилась снова только тогда, когда прошёл страх.

Таким образом, почувствовав чужое психоинформационное поле, Иркат получил малую толику ему не предназначавшихся сведений — что, использующий юношу в качестве неподконтрольного Подмножеству 13 ретранслятора, психосимбиот «Ольга 47» заметил со значительным опозданием.

Иркат, играя с расходящейся от его головы, неощутимой для себя и незаметной для других паутиной, мимоходом открывал её удивительные свойства: стоило сосредоточить внимание на какой-нибудь из нитей и потрясающие видения иной реальности начинали являться не хаотически, а в определённом порядке. К сожалению, сплетающих паутину нитей было чересчур много и они постоянно колебались, так что проследить какую-нибудь одну являлось очень нелёгкой задачей — зато, когда её удавалось решить…

…первое, что благодаря своему открытию совершенно точно узнал Иркат, это правду о пришлых «волшебниках». Нечаянно соединившись с сознанием проживающей в их удивительном мире женщины, юноша окончательно убедился в том, в чём заподозрил чужаков с самого начала: никакие они не волшебники! Другое дело — их мир: громадные как горы дома, в промежутках между которыми не земля и трава, а нечто однообразно серое, противное на вид. И всюду мечутся служащие людям этого мира для передвижения подобия капищ, на которых явились пришельцы — маленькие, побольше и просто громадные! А уж самих людей — видимо-невидимо! А по ночам — огни! Столько не горящих, а только святящихся огней, что ночи в их мире нет!

Однако разгадку, почему чужаки из этого удивительного мира попали к Речным Людям, надо было искать не там — не без труда проследив другой конец нити, Иркат увидел нечто ни на что не похожее. И в центре этого неописуемого словами мира — женщину, которая вовсе не женщина. И даже — не богиня. А настолько могущественное Существо, что Его силу Иркат, как ни старался, а не мог сравнить ни с чем. И вот Оно — да; Оно — причастно и к появлению чужаков, и к его поразительным видениям, и даже к нападению жуткой Твари. Но и кроме этого — к чему-то гораздо большему, к тому, чего он, Иркат, не способен вместить, но что правит не только людьми, но и богами и другими Невидимыми.

Проследив другой конец нити, юноша затрепетал и попробовал мысленно оборвать паутину — напрасно: Женщина-Сверхсущество его обнаружила. И что Она предпримет в ответ на его дерзкое подглядывание — оставалось только гадать…

* * *

Подмножество 13 Структуре А-кси.

Благодарю за оказанное содействие по перемещению объекта «Ольга 47» в Большое Облако. Чем, разъединив метасознание аборигена третьей планеты звезды G2 с искусственным интеллектом Сорок Седьмого, Базой, и Координатором Малой Ячейки, Вы помогли Нам сохранить стабильность на девяти уровнях Системы. К сожалению, по последним данным, изоляция метасознания аборигена Ольга оказалась не полной — имея способности к недостаточно изученной нашей цивилизацией иррациональной пси-связи, она сумела вступить в контакт с некоторыми не только не синхронизованными, но и существующими в инвариантных континуумах особями своего вида. Конечно, нашей цивилизации известно, что иррациональное психополе, являясь своеобразным аналогом физического вакуума, равномерно заполняет все уровни и подуровни Системы во всех направлениях: действительном, мнимом, отрицательном, виртуальном, квазиположительном и т. д., и, следовательно, не только инвариантных миров, но и инвариантности как таковой для него не существует. Однако, считая иррациональное психополе образованием скорее псевдоотрицательным чем квазивиртуальным, мы думали, что никакое (даже на иррациональном уровне) целенаправленное взаимодействие с ним невозможно в принципе. Ведь всякая целенаправленность — вектор, а ни на квазиотрицательных, ни даже на квазиположительных уровнях сколько-нибудь устойчивые векторные структуры образовываться не могут — ибо сразу же интегрируются солитонной гиперфлуктуацией. Чем, по нашему мнению, объясняется то, что за четыре квазипульсации ни «Эта», ни «Кси» цивилизациями ни разу не было отмечено какого бы то ни было типа сознания, образовавшегося на основе иррационального психополя. Хотя, казалось бы, предпосылки для этого самые благоприятные: будучи на всех уровнях системы и подвергаясь самым разнообразным (в том числе, и очень тонким) воздействиям, иррациональное психополе почти неизбежно должно было бы эволюционировать в мыслящую структуру очень высокого уровня. А поскольку до сих пор этого не произошло, то гипотезу о препятствии солитонной гиперфлуктуацией образованию устойчивых векторных структур на иррациональном уровне наша цивилизация считает достаточно корректной и, исходя из неё, до настоящего времени не допускала возможности целенаправленной связи на основе иррационального психополя. Однако, наблюдая за иррациональными составляющими ментальных полей нескольких особей, у которых до изоляции объекта «Ольга» в Большом Облаке существовала с нею обычная телепатическая связь, мы отметили строго синхронное повышение активности иррациональной составляющей по крайней мере у двух субъектов, никак не сообщающихся друг с другом, ибо каждый из них инвариантен другому. А поскольку вероятность случайных совпадений зарегистрированных нами нескольких десятков случаев синхронного повышения активности иррациональной составляющей ментальных полей не связанных друг с другом индивидуумов не выше 0,00000000000227, то предположение о влиянии на них постороннего (третьего) информанта выглядит достаточно убедительным. И этим посторонним информантом, по нашему мнению, может быть только изолированный в Большом Облаке субъект «Ольга». А так как «Эта» цивилизация не имеет прямой ментальной связи с Большим Облаком и находящийся в нём субъект «Ольга» недоступен какому бы то ни было контролю с Нашей стороны, то убедительно прошу Вас поделиться недоступной для меня информацией (конечно, если таковая у Вас имеется), а именно: отмечалось ли Большим Облаком повышение активности иррациональной составляющей ментального поля субъекта «Ольга»? И если отмечалось, то когда — в стандартных единицах времени?

Структура А-кси Подмножеству 13.

Как Вам известно, Большое Облако является ассоциированным членом «Кси» цивилизации, и хоть имеет с ней ментальные контакты, но напрямую подконтрольно только Арбитру. Соответственно, на мой, инициированный Вами запрос оно ответило, что поскольку субъект «Ольга» вместе с ещё несколькими аборигенами третьей планеты звезды G2 в настоящее время как ментально, так и физически полностью зависимы от него, то разглашать какие бы то ни было сведения о параметрах и функционировании вышепоименованного субъекта оно не в праве. Однако, учитывая важность сохранения стабильности на девяти уровнях системы, находит возможным для себя поддерживать естественную изоляцию, возникшую между субъектом «Ольга» и искусственными интеллектуальными сущностями психосимбиота «Ольга 47». Что Большое Облако понимает под термином «естественная изоляция», мне, в силу различия наших менталитетов, выяснить не удалось — в связи с чем вопрос, не имеет ли субъект «Ольга» телепатической связи с использованием в качестве носителя иррационального психополя с кем-нибудь за пределами Большого Облака, остаётся открытым. Замечу, что, в отличие от «Эта» цивилизации, «Кси» цивилизация не считает такую связь принципиально невозможной — хотя барьер солитонной гиперфлуктуации кажется непреодолимым, но «Кси» цивилизацией было достоверно зарегистрировано 27 случаев обмена информацией на психоиррациональном уровне. Считаю возможным поделиться с Вами широко распространённой среди различных подсистем «Кси» цивилизации (к сожалению, принципиально непроверяемой) гипотезой, из которой следует, что Арбитр образовался именно на основе иррационального психополя — вне каких бы то ни было материальных структур. Впрочем, не исключено, что аналогичная гипотеза независимо бытует и в рамках «Эта» цивилизации — ведь, действительно, кроме не вытекающего ни из каких Основополагающих Принципов Системы гипотетического барьера солитонной гиперфлуктуации, возникновению сознания неограниченно высокого уровня на основе иррационального психополя ничто не препятствует. С другой стороны, связывать всё не укладывающееся в рамки открытых нами Основополагающих Принципов Системы с деятельностью Арбитра — ментальный уровень, пройденный «Эта» и «Кси» цивилизациями ещё до интеграции каждой, три квазипульсации тому назад. По непосредственно интересующему Вас вопросу могу добавить только одно: если получу от Большого Облака хоть какую-нибудь информацию, касающуюся субъекта «Ольга», то немедленно поделюсь ею с Вами.

Глава 7. Мыслящий автомобиль. Нетривиальный способ достижения гармонии в полигамном браке. Естественный отбор глазами Зверя. Садистские наклонности газообразной туманности

— Да ладно тебе, Уазик, кончай заливать баки! И ты, и я, и Евочка родились здесь. Или образовались — не суть. А то что тебя, как транспортное средство, используя совершенно варварские технологии, изготовили на какой-то мифической Земле… ладно, ладно, — почувствовав, что Уазик вот-вот обидится, Змей поспешил взять примирительный тон, — не мифической а вполне реальной третьей планете звезды G2, обладающей мощной биосферой и зачаточной, но уже очень активной ноосферой. И технологии, по которым тебя изготовили, для разумных аборигенов этой планеты — согласен! — не варварские, а очень даже передовые. Но только, Уазик, где эта самая Земля? И её материнская звезда — Солнце? Галактика, Метагалактика — вообще: вся эта Система? Не знаешь? То-то же…

— Погоди, Змеюша — там, где ей и следует быть: в отделённом от нас всего лишь четырнадцатью измерениями пятимерном континууме. Ну, и ещё сколько-то там миллионов парсеков, но это уже не принципиально. Другое дело — эти четырнадцать «лишних» измерений… а вернее — даже одно… коренным образом отличающееся от прочих… которым, значит, Облако выделило себя из Системы… понимаешь, Змеюша, Оно ведь только считается девятнадцатимерным, а на самом деле — ого! Если переводить в стандартные единицы — размерность не ниже двадцать пятой.

— Ни фига себе — «обрадовал»! Значит, кроме обычного измерения, от вашего мира нас отделяет ещё одно — особенно заковыристое! А ты всё время рыпаешься: ах, на Земле с ветерком промчаться по хорошо укатанной грунтовой дороге! Ревя мотором и шурша протекторами! Набрался ума у Облака — и… потянуло в детство! А правда, Уазик, ты теперь кто?

— Я-то? — Уазик задумался, — по классификации принятой «Эта» цивилизацией — скорее всего, одиннадцатимерный гамма-симбиот. Обладающий искусственным интеллектом типа О 3. Хотя — нет… тип интеллекта — это я сам… взял, что называется, от фонаря. Ну, «О» — потому что мой интеллект в основном от Облака. Хотя — что-то и от людей. От Ольги, Сергея, Ивана Адамовича и даже неизвестного мне Мишки, который долго с терпением и любовью собирал меня чёрт те из чего. И ухитрился сотворить, по земным критериям, чудо-автомобиль, Ну, и Сергей, конечно — приложил руки: и помогая в сборке, и, главное, обкатывая — обучая чуять дороги…

— Да, брат Уазик, — сочувственно вздохнул Змей, — теперь я понимаю, почему тебя так тянет на Землю… Ностальгия — святое чувство… А представляешь — каково людям? Особенно — Ольге? Ведь она бедная всё время казнится, что по её вине Сергей оказался разлучённым с молодой женой. Да ещё — беременной. А каково этой самой Свете? Хоть Ольга постоянно её телепатически утешает, что Сергей скоро вернётся, но всё равно…

— Ты, Змеюша — однако. Так растрогал, что, того и гляди — заплачу. Можно подумать, что эмпатик у нас не Шарик, а ты. Хотя, как местный уроженец, кроме своего рая и знать вроде бы ничего не должен… а в раю печалиться и плакать не принято — дурной тон.

— Ну да, я-то у себя в раю, а вы… — Змей всхлипнул и выпустил из глаз две натуральные слезинки, — Ольгу, знаешь, как жалко! Ведь сотворила меня — она. И большая часть меня — тоже она. И уже четыре месяца бьётся бедненькая, чтобы сбежать из этого рая, и ничего у неё не получается! А поначалу-то ей казалось, что долго они здесь не задержатся. Ей Богу, сейчас разревусь как Евочка! Которая — у, хитрющая! — знает, что стоит ей как следует расплакаться, Олег для неё на всё готов: даже попробовал развообразить Лилиточку — ну, которую «нечаянно» втихаря измыслил. Конечно, ничего у него из этого не получилось, Лилит, напротив, стала ещё красивее, зато Ольга, когда узнала о злодейской попытке дематериализации вымышленной женщины — ух до чего рассердилась. Тут же сотворила два пучка берёзовых розог, вручила их Евочке и Лилиточке и велела этого «здоровенного оболтуса» выпороть как мальчишку. Да ещё — прилюдно. И как Олег ни канючил, как ни просил прощения, говоря, что уже большой и наказывать его как малолетнего сорванца — неудобно, Ольга, ласково улыбаясь, убеждала, что напротив: Евочке с Лилиточкой сечь его с двух сторон будет очень даже удобно. А вот сидеть негоднику — действительно — после будет весьма неудобно: на что она очень рассчитывает, ибо — на пользу. И ведь — убедила! А самое удивительное — хорошенько вразумив ветреного любовника, женщины примирились между собой, и теперь они втроём живут душа в душу. Евочка, правда, как-то оговорилась, что для снятия накапливающегося в их триумвирате напряжения, ей с Лилиточкой приходится время от времени прибегать к рекомендованному Ольгой воспитательному средству — ну да это, как говориться, дела семейные, и если Олег не против… а он, похоже, не против…

— Нисколько не против, — протелепатировал подошедший Шарик. — И тогда, в первый раз, когда девочки прилюдно поучали его задумываться о последствиях своих поступков, хоть внешне и упирался, внутренне был не против — понимал, что Ольга нашла для него то единственное наказание, которое только и могло спасти ситуацию. Увидев в сотворившем их любовнике не Высшее Существо, а озорника-мальчишку, женщины смогли по-новому понять и этого легкомысленного молодого человека, и, главное, дружка дружку. И не только понять, но и простить, и принять — ведь обе они не могут жить без Олега. Во всяком случае — здесь, в Облаке. А сумеем ли мы из Него выбраться… и когда — если сумеем…

Шарик вильнул хвостом и растянулся в тени развесистого клёна, положив свою огромную голову на вытянутые передние лапы — рядом с Уазиком. Змей взобрался на бывший брезентовым — теперь трансформировавшийся в нечто квазиорганическое, невероятно прочное — верх автомобиля, свесив вниз любопытную мордочку, чтобы видеть глаза собеседника. Вообще-то Шарик, отчасти стесняясь своего устрашающего голоса, а отчасти следуя традициям моноразумной расы второй планеты звезды K6, общался исключительно телепатически, и следить за выражением его глаз не имело смысла — оно менялось независимо от получаемых и передаваемых мозгом сведений — но и отказываться от унаследованной от своего легендарного прародителя привычки, повсюду совать свой нос, Змей тоже не собирался.

— Так ты, Шарик, как и я со Змеюшей, считаешь, что мы здесь застряли надолго? — протелепатировал Уазик. — И, значит, так считают все твои собратья? Ведь у тебя же с ними постоянная связь… а кстати? Почему этот Омега-Центр, который нас сюда забросил, не оборвал её? Ну, как он это сделал с метасознанием Ольги? Лишив её связи с Сорок Седьмым, Базой и Координатором Малой Ячейки? В сущности, если не уничтожив, то выведя из строя Психосимбиот «Ольга 47». Хотя… Ольгино метасознание заблокировал не Омега-Центр — он только переместил нас сюда — а заблокировало Облако. А тебя, значит — нет?.. ты и твои собратья чем-то так ему полюбились, что Оно не вняло предостережениям Омега-Центра?.. тьфу ты! Что за несусветную чушь я сейчас несу! Ведь телепатическим контактам Ольги со Светой Облако нисколько не мешает! Причём — с самого начала… и, более того… возможно — содействует? Ведь сразу по прибытии Оля почувствовала здесь такую высокую внешнюю психическую активность, которая почти полностью подавила её метаментальные способности — так, что даже находящийся рядом Иван Адамович перестал воспринимать её телепатические сигналы. И вдруг, через каких-нибудь два-три часа, ей удаётся связаться со Светой! Которую отделяют от Ольги несколько миллионов парсеков и четырнадцать измерений! А ведь тогда, Шарик, тебя с нами ещё не было… и, соответственно, не было никакой связи с мономентальной расой второй планеты. И, значит, не может идти речи ни о какой помощи с вашей стороны… Да, Оля мне объяснила, что преодолеть барьер ей удалось выйдя на иррационально бессознательный уровень, о котором Омега-Центр или совсем ничего не знает, или знает недостаточно, чтобы чинить помехи. Вроде бы — убедительно, но… как мы теперь знаем, Облако имеет столь высокую размерность, что может блокировать любые сигналы на любом уровне — кроме, разве что, сигналов Арбитра.

Шарик зевнул, ловко прихлопнул хвостом придуманного им слепня и протелепатировал в ответ:

— Конечно, Уазик. Ведь ты сам всё знаешь лучше меня. Верней — нас. — Поправился белоснежный могучий Зверь. — Одиннадцатая размерность — не шуточки. Ведь ты теперь по сложности не уступаешь Омега-Центру. А вся наша цивилизация, до того, как я попал сюда, только-только вышла на пятый уровень — то есть, научилась осознанно воспринимать свою Ноосферу. Конечно, теперь — с помощью Облака — мы уже на седьмом уровне, но дальше Оно нас «продвигать» не будет. Седьмой уровень, как ты знаешь, обеспечивает надёжную защиту цивилизации от всех случайностей пятимерного континуума: близких вспышек сверхновых звёзд, спонтанных пространственно-временных «схлопываний» и прочих стихийных «прелестей» Системы. Конечно, продвинув нас сразу на два уровня, Большое Облако нарушило предложенную Арбитром Концепцию Невмешательства, но, по Его расчётам, через 3–4 тысячи стандартных единиц времени вблизи нашей звезды весьма вероятен выплеск энергии из отрицательного псевдоконтинуума, и очень проблематично, достигнем ли мы к тому времени, развиваясь самостоятельно, необходимой для защиты от этого выброса шестой размерности…

— Бр-р-р! Никуда не хочу отсюда! — резюмируя диалог Уазика со Зверем, не совсем вежливо вмешался Змей. — Ведь жить по-человечески можно только в раю! А в этих ужасных пятимерных континуумах — мрак! То, свернувшись, тебя как муху прихлопнут пространство и время, то изжарит сверхновая звезда!

— Нашёл о чём печалиться! — для наглядности изменив своим принципам, громовым голосом прорычал Шарик. — Да попадись ты мне на Земле — ну, когда я ещё был неразумным зверем — слопал бы тебя, почти не заметив! Ведь ты же, Змеюша — мне на один укус! Хотя, скорее всего, тебя сожрал бы какой-нибудь мелкий хищник: рысь или росомаха. Ведь на Земле все беспрерывно едят друг друга, и всему живому все силы приходится тратить на то, чтобы спрятаться, убежать, напасть. Для чего, ты думаешь, мне такие зубы и когти?

Демонстрируя свои природные достоинства, Шарик пошире раскрыл ужасную «крокодилью» пасть и одновременно огромными когтями клацнул по мраморному цоколю одной из множества вымышленных Олегом статуй. Змей, испугавшись впервые в своей недолгой жизни, сжался в комок и жалобно пролепетал раздвоенным язычком:

— Шарик, ми-и-иленький, но если на Земле действительно так страшно, как ты говоришь, то там вообще невозможно жить… дрожа от страха, страдая от голода… одновременно и мучая, и мучаясь… нет! Чем такое существование — лучше вообще никогда не существовать! Не быть. Не знать этого, называемого жизнью, бесконечного ужаса. Нет, теперь я никуда ни за что не двинусь из этого Облака! Пусть лучше Оно сто раз развоплотит меня здесь, чем испытать хотя бы одну сотую тех кошмарных страданий, о которых ты сейчас рассказываешь! Теперь я, ей Богу, не понимаю, почему люди так рвутся на Землю? Хотя… они ведь — мыслящие… и, наверно, им на Земле гораздо лучше, чем неразумным тварям?

— Нет, Змеюша. Именно потому, что они мыслящие — им там гораздо хуже, чем всем вместе взятым неразумным существам. Понимаешь… всё, что я тебе сейчас рассказываю… это ведь — с точки зрения представителя моноразумной расы второй планеты… по-нашему — Взыи… а когда 35 миллионов лет назад я был Зверем на Земле… воспоминания о том состоянии у меня остались хоть смутные и отрывистые, но яркие и в целом — приятные… особенно — о последнем периоде, когда я вырос и вошёл в полную силу… сладкая ярость погонь… вкус тёплой крови… ощущение беспредельной мощи… а о страхе и голоде — никаких воспоминаний… наверное, я был очень удачливым охотником…

Почувствовав страх Змея, Шарик перешёл на телепатический язык, и дрожащая рептилия скоро успокоилась.

— Хотя — конечно… когда я был детёнышем — не мог не испытывать страха, иначе бы не выжил. Ведь полакомиться мною — слабым и беззащитным — желающих вокруг было навалом. Однако о том, некомфортном для меня периоде существования, не осталось никаких воспоминаний. И, главное — не было никаких предчувствий, что я состарюсь, ослабею и, наконец, умру… Понимаешь, Змеюша, никаких мыслей о смерти… ну — «мыслей» — это я опережаю события, откуда было взяться мыслям у неразумной твари? Хотя… помню: что-то вроде беспричинной тоски изредка вдруг на меня накатывало — выл на луну ночами. Чем-то она бередила мою звериную душу. Однако — не слишком: что-то иногда мимоходом зацепит — повоешь, повоешь — и всё пройдёт. Опять энергичен и полон сил — опять выслеживаешь восхитительно вкусного детёныша мастодонта или индокитерия… теперь-то, соединившись с моноразумной расой Взыи, я понимаю, что это выл мой не рожденный разум… возможно — от радости, что ему так и не суждено родиться… ведь быть разумным Землянином… то есть, знать о своей неизбежной смерти… убаюкивая боль надеждами на посмертное существование…

— Шарик, а почему я, — к окончательно успокоившемуся Змею вернулось его природное любопытство, — не чувствую никакого страха перед небытием? А ведь тоже — вроде бы живой и разумный? Да, конечно, мой интеллект в основном — от Ольги… Но тогда — тем более непонятно: ведь она-то как раз — человек и должна испытывать этот самый страх? С другой стороны, когда ты предстал в образе Зверя, я прямо-таки оцепенел от ужаса! А ведь меня ни разу ещё не ели. И вообще, до того, как ты рыкнул и показал свои ужасные зубы, мне и в голову не приходило, что меня могут съесть. И вдруг — на тебе: прямо-таки почувствовал, как твои острые зубы впиваются в мою нежную плоть и с хрустом перекусывают меня надвое! Откуда? Ведь я, сотворённый в раю, ничего этого не должен знать? Во всяком случае — до изгнания… или — бегства… только я отсюда сам никуда не побегу ни за что на свете! Лучше сто раз развоплощусь, чем хотя бы одной лапой ступлю на вашу кошмарную Землю!

— Побежишь, Змеюша. — Вместо Шарика ответил Уазик. — Ольга поманит, и ты за ней, как на привязи, побежишь на край света! Вспомни: когда она только-только тебя сотворила, ты ведь не остался под Древом Познания? Которое тебе — по легенде — положено охранять. Верней — рекламировать. Нет, сразу же побежал за своей «неприступной королевой» — согласный быть хоть садовником, хоть шутом — лишь бы при ней. Понимаешь, Змеюша, — Уазик ненадолго замялся, подыскивая слова, чтобы наивному райскому созданию подоходчивее объяснить всю серьёзность складывающейся обстановки, — ты в основном творенье Ольгиного бессознательного. В самом его широком смысле, включающем в себя не только вытесненные социально неприемлемые желания, потребности и фантазии, но и генетическую память, и, вообще, всю огромную область иррационального, охватывающую и гиперсенсорное, и квазилогическое, и псевдоинтеллектуальное — вплоть до метаментальности. Ведь то, что человек помнит и чем распоряжается сознательно — одна сотая, если не одна тысячная от того, что он действительно знает. И весь этот огромный опыт предков Ольга бессознательно передала тебе. И, стало быть, ничего удивительного, что, увидев оскаленную пасть громадного Зверя, ты оцепенел от страха — нормальная реакция рептилии, которая была одним из далёких предков Ольги. При нападении хищника, если нет возможности убежать или уползти, оцепенеть, притворившись мёртвым — шанс спастись. Небольшой, разумеется, но — шанс. И теперь, после того как Шарик разбудил в тебе эту древнюю память, ты, Змеюша, даже не видя противника, по шороху в кустах, по донесённому ветром запаху уже будешь знать, когда следует убежать, когда затаиться, а когда можно напасть.

— Напасть? — изумился Змей, — зачем? Ни на кого нападать я категорически не желаю!

— Кушать захочешь — нападёшь. Или ты думаешь, что на Земле говядина так и родится — в виде готовых бифштексов? Баранина — в виде шашлыков? Свинина — в виде колбасы, ветчины, корейки? Белужья икра — намазанной на бутерброды? Ну — как здесь всё это, по первому нашему желанию, нам поставляет Облако?

Войдя в роль искусителя, Шарик с увлечением открывал Змею всё новые подробности гастрономических пристрастий землян, чем вновь довёл наивного «небожителя» до состояния близкого к обмороку.

— Как, шарик — и Ольга?! Как и Иван Адамович, и Сергей, и Олег, и Юрий — с удовольствием поедает трупы убитых живых существ? Но ведь и мне, мне тоже, — вспомнив недавнюю трапезу ужаснулся Змей, — нравится их пища? Особенно — белужья икра! Притом, что здесь сколько угодно замечательно вкусных фруктов, овощей, ягод. Которые мне тоже нравятся. Особенно — плоды с Древа Познания. Но всё равно — тянет на убоину! Значит, я тоже — хищник?

— Отчасти, Змеюша, — «утешил» Зверь, — ты — всеядное, как и сотворившая тебя Ольга. Однако же — не расстраивайся: здесь ты никаких трупов не ешь. Здесь Облако синтезирует именно мясо, минуя все промежуточные этапы — всю, так сказать, стадию жизни. На Земле, если, конечно, мы туда когда-нибудь попадём — другое дело. Там тебе придётся либо стать строгим вегетарианцем, либо смириться с тем, что каждый кусочек аппетитного жаркого когда-то мычал, блеял, хрюкал — короче, жил и даже, возможно, немного думал.

— Стану вегетарианцем! На Земле — никакого мяса! Только — фрукты и овощи! — с энтузиазмом воскликнул Змей.

— Может, и станешь… — задумчиво отозвался Шарик, — только, Змеюша, не зарекайся — в земных овощах и фруктах тебе будет не хватать некоторых ценных белков. Нет, в принципе без них можно обходиться, но… ты же, как Ольгино творенье, несёшь на себе печать её личности… а она вряд ли захочет столь радикально поменять свои пищевые пристрастия…

— Погоди, Шарик, совсем затерроризировал Змеюшу, — беря под защиту «райское создание», вмешался Уазик, — во-первых, за пределами Облака Ольгино метасознание, скорее всего, восстановится, и она перестанет нуждаться в какой бы то ни было земной пищи. А во-вторых: ты напрочь забыл о моей новой сущности — ну, что я теперь одиннадцатимерный гамма-симбиот. И синтезировать всё, что угодно (хоть свежее мясо, хоть философский камень) для меня теперь — раз плюнуть. Впрочем, ты и сам находишься на таком уровне сложности, что питание для тебя — не проблема. При желании, можешь создавать не только мозговые косточки для своих «крокодильих» зубов, но и — для Змеюши — сколько угодно так им любимой чёрной малосольной икорки. Не губя никаких осетров, белуг, стерлядей…

Шарик задумался: — А знаешь, Уазик, пожалуй — да. Только мне это почему-то до сих пор не приходило в голову… и всей нашей цивилизации — тоже… нет — надо же!

Огромный белоснежный Зверь с видом обрадованной собаки вскочил с «земли», завилял хвостом и вдруг резко замер, будто бы принюхиваясь к этой новой для него идее — открывающей для моноразумной расы второй планеты звезды K6 удивительные пути развития.

— Спасибо, Уазик! Нет, хотя сначала Омега-Центр, а после Облако и сделали меня дюже разумным, а всё — дурак дураком! Вообще-то, особенности моносознания — его издержки. Когда знаешь, что у тебя в запасе если не вечность, то сотни миллионов лет спокойной, устойчивой эволюции — торопиться не станешь. Зачем? Особенно — после того, как мы с помощью Облака вышли на седьмой уровень Системы и можем не бояться никаких космических катастроф? Которые, к тому же, и без того крайне маловероятны — во всяком случае, в планетарном масштабе. Так бы — без спешки и суеты — эволюционировали себе и эволюционировали, к концу очередной квазипульсации достигнув девятого уровня… и плавно «перетекли» бы в следующую квазипульсацию… как и ещё 12372 «эволюционирующих» параллельно с нами мономентальных рас! От неспешного «вызревания» которых и «Эта», и «Кси» цивилизациям ни холодно, ни жарко! Ведь в действительности их «двигают» — одну семь, а другую восемь — образовавшихся из индивидуально мыслящих существ метацивилизаций, сумевших преодолеть почти непреодолимую для крайне агрессивного индивидуального сознания яму самоуничтожения. В которую за четыре квазипульсации свалилось больше миллиарда их невезучих собратьев. Истребивших себя — о, здесь они оказались очень изобретательными! — несколькими десятками тысяч способов. А в последнюю квазипульсацию — вообще! На уровень метасознания вышли только две полиразумные расы! Нет, предложенная Арбитром Концепция Невмешательства никуда не годится! Ведь это же — издевательство над разумом: когда в подавляющем большинстве случаев выживают самые «тупые»! Ведь даже наша мономентальная раса — одна из наиболее «продвинутых»! Ведь таких, как мы — всего несколько сотен! А в основном моносознание образуется из вдруг обретших способность к телепатическому общению простейших! Даже из насекомых — сравнительно редко! Чаще всего — из кишечнополостных! А то и вообще — из одноклеточных! Которые, вместо того, чтобы усложнять структуру каждой отдельной особи, образуют вдруг в «первичном бульоне» подобие нейронов, синапсов, ганглий — и пошло, и поехало! Через два, три миллиарда лет этот бульон начинает осознавать себя! А к концу квазипульсации, глядишь, кое-как доползает до девятого уровня — и будьте любезны! Вместо того, чтобы прокиснуть, «перетекает» в следующую! Нет, Уазик, скажи — у Арбитра, наверно, «не все дома»?! Иначе бы Он не предложил эту идиотскую Концепцию Невмешательства!

— Да нет, Шарик, всё не так просто. Ведь, вмешиваясь в развитие цивилизации, мы волей-неволей переделываем её на свой лад. — На эмоциональную вспышку Зверя Уазик стал отвечать не спеша, обстоятельно, взвешивая каждую мысль. — По сути, формируем искусственный интеллект. Неважно — что на биологической основе. А ведь искусственный интеллект очень высокой степени сложности как «Эта» и «Кси» цивилизациям, так и Большому Облаку создать ничего не стоит. И для решения каких-то отдельных, конкретных задач они действительно создают эти искусственные интеллекты. Но только… меня Облако сразу же, едва мы в Него попали, «наградило» симбиотным сознанием аж одиннадцатого уровня, а вот людей — нет. Никого не «продвинуло» ни на одну ступень. И более: так блокировало Ольгино метасознание, что, не считая уникальной способности к телепатии, оно у неё здесь практически не функционирует. Да, добавляя в синтезируемую Им для людей пищу удивительные, можно даже сказать, волшебные ингредиенты, Облако очень способствует их интеллектуальному росту, но… естественным путём! Лишь помогая развиваться тому, что в каждом из них индивидуально заложено от природы. Ни в коем случае, как, например, в меня, в тебя, в Змеюшу, в Лилит и Еву не привнося ни капли своего — из чего я делаю вывод, что Облако не собирается изымать их из земной цивилизации. И хотя Оно очень заинтересовано в том, чтобы люди задержались здесь подольше, не будет препятствовать попытке нашего бегства… неудачной попытки. — Уазик вдруг замолчал, будто к чему-то прислушиваясь, и продолжил после заметной паузы: — Прежде, чем окончательно сбежать из этого рая, мы будем несколько раз перехвачены по пути и, так сказать, водворены на место.

— Ни ффига себе — шшшуточки, — присвистнул с пришипом Змей, — Ему — что: нравится измываться над пленными? Бегите, дескать, а я вас сцапаю по пути и водворю обратно! И словлю кайф от вашего горького разочарования — нет! Никогда бы не подумал, что газообразная туманность может иметь садистские наклонности!

— Теоретически, Змеюша, может — если она уже мыслящая, но ещё не на высоком уровне развития: не выше пятой размерности. Но здесь, как ты понимаешь, не тот случай. — За «газообразную туманность» заступился Уазик. — Нет, всё гораздо сложней: Облако, я полагаю, ведёт какую-то свою очень хитрую игру с «Эта» и «Кси» цивилизациями. А возможно — что и с Арбитром… Хотя последнее — вряд ли, не тот уровень… скорее — при поддержке Арбитра…

— Погоди, Уазик, — обеспокоился Зверь, — а на хрена нам ввязываться в чужую игру, да ещё по незнакомым правилам? Мы что — мальчишки-школьники, чтобы сбегать с уроков? Заведомо зная, что будем пойманы и водворены назад? А возможно, и высечены — ну, как Олег Евочкой и Лилитой? Вдруг да это тоже входит в замыслы ведущейся Облаком Игры? Придаёт ей, так сказать, особенную пикантность?

— Нет, Шарик, высечены не будем! Это я тебе гарантирую. — Дребезжа капотом, рассмеялся Уазик. — К сожалению, не тот уровень — всё гораздо серьёзнее: не исключено, что эти попытки могут оказаться очень опасными… конечно, не для нас — для людей…

— Как, — возмутился Змей, — из рая бежать на кошмарную Землю, да ещё рискуя по пути нарваться на крупные неприятности?! Нет, Уазик, это не Облако сошло с ума, а — ты! Превратился в опасного маньяка! И, кстати, — Змей вспомнил начало этого разговора, — обо всех этих планах и о ведущейся Облаком игре ты узнал только что?! Ведь совсем недавно мы с тобой вместе сетовали, что люди застряли здесь надолго и очень от этого страдают — и вдруг! Нет, Уазик, сознайся — ты всё это только что придумал сам? Чтобы разыграть нас с Шариком. Или развеселить — не знаю. Но только твоя шутка получилась совсем не смешная, а элементарно — дурацкая! Или… — Змею пришла в голову неприятная мысль, и он с подозрением посмотрел на Зверя, — вы оба? Сговорились, чтобы перепугать до смерти неискушённое райское создание? Сначала Шарик рассказывает всякие невообразимые ужасы о Земле Людей, а затем Уазик, как ни в чём ни бывало, предлагает наведаться в этот ад! Если так, господа, то — стыдно! Глумиться над беззащитной наивной тварью… вот пожалуюсь Олечке — она вам зада-а-аст!

Змей всхлипнул, и из его глаз покатились непритворные слёзы. Уазик наперебой со Зверем бросились утешать расстроившуюся рептилию, телепатируя, что ни в коем случае не стали бы его так зло разыгрывать, да и вообще — они давно не школьники, чтобы хоть как-то разыгрывать товарища: даже — и безобидно.

— Нет, Змеюша, — покаялся Шарик, — рассказывая о Земле, я вовсе не собирался тебя пугать. Просто — хотел немножечко просветить, подготовить. А что совсем упустил из вида твою тонкую, так сказать, райскую психическую организацию — прости ради Бога!

— И меня, Змеюша, прости, пожалуйста! — к покаянию Зверя присоединился Автомобиль. — Я ведь по происхождению — кто? Машина! И, соответственно, сердце и нервы у меня железные. Где им до райской деликатности! — сглаживая нечаянно причинённую Змею боль, попробовал пошутить Уазик. Правда, шутка получилась тоже слегка «железной», но на Змея она подействовала самым благотворным образом.

— Прощаю, Уазик — и тебя, и Шарика. От всей души. И вы меня — тоже? Простите — а? Ну, что обиделся не по делу — разревелся подобно кисейной барышне. А ведь нам — действительно — впереди предстоит такое… страшно даже подумать! Так ты, Уазик, — Змей вернулся к прерванному вспышкой пустой обиды вопросу, — на самом деле? Только что получил информацию от Облака? Ну, что Оно собирается поиграть с нами, как кошка с мышкой?

— Змеюша, информацию от Облака я действительно получил только что — когда высказал предположение, что Оно не намерено изымать Олю, Ивана Адамовича, Сергея, Олега и Юрия из земной цивилизации — тут-то в меня и хлынуло. Так сказать, залповым выбросом — десять в девятнадцатой степени гигабайт.

— Погоди, Уазик, — Зверь первым сориентировался в цифрах, — по меркам земной цивилизации — это же очень много. А нам со Змеюшей ты сказал всего несколько слов — да и то гадательных. Неудивительно, что Змеюша заподозрил, будто ты его попросту разыгрываешь! Облако, видите ли, ведёт игру с «Эта» и «Кси» цивилизациями — совсем нас за дураков держишь!

— Не надо, Шарик, ты же не райское создание, — предотвращая новую ссору, степенным голосом Ивана Адамовича заговорил Уазик, — информации я получил под завязку — не спорю. Но только — её осмыслить… я хоть и одиннадцатимерный, но в сравнении с Облаком — даже не младенец, а личинка младенца. А на сей раз Оно, кажется, не снизошло должным образом к моему несовершенству: ну, например, о том, что Оно затевает игру с «Эта» и «Кси» цивилизациями, мне не было сказано ни слова, но из контекста это вытекает само собой. А вот о роли Арбитра в этой игре — ни из контекста, ни из подтекста, ни из гипертекста, как их ни выворачивай — извлечь ничего нельзя. И всё-таки ощущение, что Арбитр замешан — причём, на стороне Облака — у меня почему-то сложилось. То же самое — с нашим побегом: с одной стороны, Облако дало мне понять, что очень заинтересовано, чтобы люди добровольно задержались здесь подольше, а с другой — столь же ясно «сказало», что Оле необходимо попасть на Землю. Хотя бы — на короткий срок. Причём — как можно быстрей. Ну, а понять, что побег не удастся с первого раза — для этого не надо быть семи пядей во лбу: Омега-Центр, как говорится, бдит и сделает всё, чтобы не выпустить Олю отсюда. Тем более, что у него, через представителя «Кси» цивилизации, есть договорённость с Облаком задержать нас здесь подольше. Вот только, что значит «подольше» — не оговорено. Облако — наверняка не без задней мысли — не пожелало договариваться ни о каких конкретных сроках, отделавшись ни к чему не обязывающим: «подольше». Так что, при желании, четыре месяца нашего пребывания здесь можно считать достаточно долгим сроком.

— А почему, Уазик, — замысленный хитрецом и интриганом, Змей сходу «въехал» в ведущуюся не совсем чисто игру, — «Эта» цивилизации, чтобы изолировать Ольгу, понадобились такие сложности? Договариваться с представителем «Кси» цивилизации, чтобы он договорился с Большим Облаком — детский сад! Почему Омега-Центр просто не сигнализировал «наверх», чтобы Ольгу изолировали на каком-нибудь недоступном объекте, принадлежащем самой «Эта» цивилизации? И там — без всяких проблем — держали её, сколько надо?

— Понимаете, — Уазик обратился сразу к обоим собеседникам, — Большое Облако — явление уникальное. У «Эта» цивилизации нет ничего подобного, а к «Кси» цивилизации Оно принадлежит лишь номинально, являясь ассоциированным членом. В сущности — «кошкой, которая гуляет сама по себе». Да, вроде бы, имея двадцать пятую размерность, «Эта» цивилизация способна создать искусственный разумный объект двадцать первого уровня сложности — однако для изоляции Ольгиного метасознания этого могло не хватить: ведь размерность естественного интеллекта, совсем другое дело, чем размерность искусственного. Почему Омега-Центр так испугался вошедшего в состав психосимбиота «Ольга 47» Ольгиного метасознания? Вовсе ни из-за возможной гибели Вселенной при попытке совершения Психосимбиотом собственной квазипульсации — почувствовав в себе невообразимую мощь, Ольга несколько преувеличила опасность от её неосторожного применения. Нет, дело в основополагающем Девятеричном Принципе (ну, всё существующее существует, всё и существующее и не существующее существует — и т. д.), на котором зиждется не только вся Система с Её «Эта» и «Кси» цивилизациями, но и, возможно, Арбитр. Хотя, конечно, когда речь идёт об Арбитре — ни в чём никакой уверенности быть не может. Не исключено, что все Основополагающие Принципы Он устанавливает Сам. Понимаете…

Уазик снова взял паузу, чтобы придать хоть сколько-нибудь доходчивую форму мыслям, телепатируемым им Шарику и Змею. Это ему не удалось, запутавшись в логико-математических абстракциях, Змей скоро взмолился:

— Погоди, Уазик! Я хоть и хитрее всех зверей полевых, хоть и имею что-то от Ольгиного метасознания, но твоя заумь — не для меня! Безоговорочно верю на слово! Ты мне лучше вот что скажи: причём все эти «мнимости» и «виртуальности», если «Эта» и «Кси» цивилизации элементарно не хотят делиться властью с психосимбиотом «Ольга 47»? Насочиняли, понимаешь, жутких сказочек про конец Света, внушили их бедной Олечке, заодно заморочив «головы» Сорок Седьмому, Базе, Координатору Малой Ячейки и даже Большому Облаку, и — привет! Психосимбиот распался, мы заточены в раю, зато «Эта» и «Кси» цивилизации по-прежнему всевластно и бесконтрольно распоряжаются в Системе! Вот это — я понимаю! Не зря же — хитрее всех зверей полевых!

— Ага, Змеюша! Тебя тоже «заточили» в раю? — иронически прокомментировал Шарик. — А кто, не далее как полчаса назад, категорически настаивал, что он предпочтёт развоплотиться здесь, чем хоть на самое короткое время быть ввергнутым в тот ад, коим является земная жизнь?

— Потерпи, Змеюша, мою заумь ещё немного, — Уазик не поддержал шутку Змея, — а то ты всё упростил до такой степени, будто на Земле собираешься стать политиком популистского толка — ведь от такой профанации вянут даже мои железные уши! Хотя, конечно, доля истины в твоих обвинениях есть — однако, ничтожная доля. Власть — как средство самореализации — актуальна только для объектов и структур низших уровней: не выше четвёртого. Выше — самореализация может осуществляться только в творчестве: в открытии всё более глубоких Принципов и Законов, в создании новых структур, систем, объектов, в нахождении и поддержании Равновесия на всё большем уровне сложности. Конечно, самореализация через творчество существует и на четвёртом уровне, а, с другой стороны, садистское удовольствие от причиняемых твоей властью страданий могут (хотя и редко) испытывать интеллектуальные образования даже пятого уровня, однако, начиная с шестого — баста! Власть хоть для естественных, хоть для искусственных, хоть для моно, хоть для полисознаний выше пятого уровня — только ответственность! И чем выше уровень — тем больше ответственность. Шарик, — Автомобиль обратился за поддержкой к Зверю, — на примере вашей цивилизации, пожалуйста, объясни этому начинающему демагогу, что вам открылось по достижении седьмого уровня?

— О-хо-хо, грехи наши тяжкие. Правда, Змеюша — тяжкие. — Приступая к объяснению, первым делом покаялся Зверь. — Понимаешь, наша мономентальная раса существует уже около ста миллионов лет — кстати, на Взые год практически равен земному. И за это время так «селекционировала» биосферу, так обеднила её видовой состав — особенно на суше — ужас! Зла на себя не хватает! Всё до того испоганено — «окультурено» и приспособлено только для нас и крупных насекомых, которыми мы питаемся — бедная Взыя! Нет, Змеюша, мы и вправду разумны — один коллективный разум на всех — и, конечно, не допустили и не допустим никаких экологических катастроф… и всё-таки — бедная Взыя! И как это она сто миллионов лет терпела наше беспардонное самодовольство?! Не возмутилась, не сбросила нас со своего лона? А ведь нам — всего-навсего — хотелось сытно и вкусно кушать… ну и, соответственно — чтобы конкурентов было поменьше… Так что, Змеюша, теперь, когда Облако «продвинуло» нас на седьмой уровень и отпали все, связанные с питанием проблемы, мы можем попытаться реконструировать биосферу Взыи. Конечно — будет не то, что было бы без нашей стомиллионолетней селекции, и всё-таки… помоги нам, Боже, поправить пагубные последствия нашего звериного эгоизма!

— Усёк, Змеюша, что власть для высокоорганизованного сознания — не сахар? Напротив — тяжкое бремя, от которого оно, если бы могло, с удовольствием отказалось: увы — не может. Чувство ответственности обязывает… Кстати, ты, Шарик, — Автомобиль вновь обратился к Зверю, — на опыте своей расы убедился, что Концепция Невмешательства взята Арбитром не от фонаря? Придумана не с бухты-барахты?

Прежде, чем через двадцать минут появились люди, Уазик, конечно, в самых общих чертах, успел поделиться с Шариком и Змеем полученной им от Облака информацией.

Поэтому, когда Ольга с оттенком вызова сказала «поехали», никто не удивился. Тем не менее, ободряя всех собравшихся в опасное путешествие, женщина сочла нужным протелепатировать:

— Не тушуйтесь! Облако прикроет нас шестнадцатимерной структурой.

На что «Уазик» весело отозвался вспыхнувшей по бортам кузова легкомысленной надписью «эх, прокачу!», и распахнул дверцы.

Конечно, оставайся «Уазик» прежним небольшим автомобилем, пять человек, три фантома и огромный Зверь ни за что бы в него не влезли, но, благодаря дарованной Облаком одиннадцатимерности, все разместились с большим комфортом. Причём, на внешнем виде автомобильчика кардинальное изменение его сути никак не отразилось — дверцы захлопнулись, и сотворённый Большим Облаком райский пейзаж мгновенно исчез из вида.

Глава 8. Беременная Света попадает в инвариантный мир. Бой с монстрами. Ложись, дура! Документы, гражданочка? Конвой открывает огонь без предупреждения. Слава КПСС. Принцип Изгра

Младенец ощутимо ворочался во чреве — до родов Светлане Владимировне оставалось около двух месяцев. По садам на окраинах Ростова цвели жердёлы, зацветали вишни и сливы, распускались почки на яблонях — скоро по всему городу должно было расплескаться душистое море белой акации, после чего, как правило, наступало устойчивое тепло. Наконец-то! Зима в Ростове хоть и не слишком долгая, но мерзопакостная, и четырёх месяцев чередования слякоти, заморозков, раскисшего снега и пронизывающего холодного ветра Свете обычно хватало, чтобы пожалеть, что она живёт не в Сибири — с настоящими морозами и настоящим (белым, сыпучим!) снегом. А прошедшей зимой — особенно. Постоянная боязнь падения из-за разъезжающихся в полужидкой ледяной кашице ног была многократно усилена страхом за не слишком надёжно защищённого брюшными мышцами ребёнка — не дай Бог, поскользнувшись, удариться животом! Конечно, будь рядом Сергей, Свете не довелось бы изведать всех этих жутких тревог и опасений — увы…

Как ни ценил ростовский Губернатор своего секретаря по особым поручениям Сергея Голышева, но в конце января, окончательно уверовав в его гибель, — чтобы за месяц ни от него, ни от Ивана Адамовича не было ни слуху, ни духу, этого, кроме их смерти, не объяснить ничем — предложил Свете из пятикомнатной казённой квартиры переселиться в семейное общежитие. После чего, обеспечив вдову отдельной двадцатиметровой комнатой, мог с чистой совестью забыть о её проблемах: в переполненном беженцами Ростове отдельная комната для одинокой молодой учительницы — роскошь. Да ещё в привилегированном, находящемся в хозяйственном ведении губернской администрации, общежитии — по Университетскому переулку, практически в центре города. Всего в трёх трамвайных остановках — или в двадцати минутах пешком — от школы, где преподавала Света.

Вообще-то, отправляясь за Иваном Адамовичем, Сергей — будто чуя, что его командировка затянется! — оставил жене около двадцати тысяч долларов, и при желании она вполне могла бы уволиться, но Света любила свою работу и не собиралась уходить из школы до положенного декретного отпуска. Так что в течение двух месяцев — второй половины января, всего февраля и начла марта — она сполна хлебнула «прелестей» гнилой ростовской зимы: трамваи ходили плохо, и добираться до работы беременной женщине в основном приходилось пешком. И постоянная скользкая дрянь под ногами чуть было не подвигла Свету приобрести за тысячу долларов подержанный «Жигулёнок»: чему воспрепятствовало несколько соображений, главным из которых было суеверное чувство, что, обзаведясь собственным транспортным средством, она каким-то «мистическим» образом предаст если не самого Сергея, то его верного друга — «Уазик». Но и кроме этого, регулярные сеансы телепатической связи с Ольгой сообщали Свете уверенность, что вот-вот — в любое мгновение! — она воссоединится с мужем. Как? Где? Какая разница! Или Сергей вернётся на Землю, или она переместится в Большое Облако. Вкусит, так сказать, при жизни немножечко райского блаженства. Впрочем…

…не такое уж оно и райское! Конечно, жить «по щучьему веленью, по моему хотенью» — прельщает, чего уж! Но… Олег-то — глупенький! — вон ведь как оконфузился, вдобавок к Еве измыслив Лилит. Впрочем, ему, мальчишке, простительно… но что — если и другие?.. конечно, Иван Адамович — вряд ли — и возраст, и под присмотром… а вот Серёженька? Молодому мужчине четыре месяца без женщины? Притом, что при желании он там себе может навообразить хоть целый гарем… и Оля, конечно, стучать на него не станет… и правильно! Нечего дурью маяться! То, понимаешь, приревновала к Ниночке, а теперь — вообще! К призракам! Которых он будто бы может материализовать! И как тебе, Светка, не стыдно быть такой эгоисткой? Ведь Серёженька — не монах; и если в своём райском затворе измыслил парочку гурий — с тебя не убудет!

Подойдя к трамвайной остановке, по множеству собравшихся здесь людей Света поняла, что случился очередной затор, движение не возобновится раньше чем через полчаса, и решила пойти пешком — было тепло, дождя не предвиделось, и хоть заметно отяжелевший живот стеснял движения, однако неторопливая прогулка будет для младенца куда безопаснее, чем тряска в переполненном трамвае.

Нетерпение двух предыдущих недель, когда Свете вдруг стало казаться, что вот-вот, с минуты на минуту, должно случиться долгожданное воссоединение с мужем, помешало женщине заметить, как весна, войдя в полную силу, плавно перетекала в лето: воздух на улице Максима Горького пьянил сладковатым дурманом оглушительно цветущих белых акаций. И было на удивление безлюдно — на что Света обратила внимание не сразу, а только поравнявшись со следующей остановкой: на которой, в отличие от толчеи предыдущей, кроме привалившегося к узловатому стволу пирамидального тополя одинокого седого мужчины, не было никого. Мало этого, на протяжении следующих двух кварталов, до поворота в сокращающий путь проходной дворик, Света также не встретила ни одного человека.

Конечно, улицу Максима Горького особенно оживлённой не назовёшь, но чтобы в половине десятого утра она обезлюдела до такой степени… ох, не к добру! Тревога исподволь всё сильнее овладевала женщиной, и, прежде чем свернуть в подворотню, Света уже подумывала, а не стоит ли ей всё-таки дождаться трамвая, но, если пройти через двор, до школы оставалось совсем немного и, чтобы проехать одну остановку, было обидно ждать явно застопорившиеся вагоны. А мысль о том, чтобы, следуя параллельно рельсам, на 300–350 метров удлинить себе путь, женщине, несмотря на постоянно усиливающуюся тревогу, в голову почему-то не пришла — и Света свернула во двор.

Естественно, не предполагая, что, ступив в знакомую подворотню, делает шаг в пятый инвариантный мир — в общем-то, совершенно невозможный, противоречащий едва ли не всем Основным Принципам Системы, шаг. Однако беззвучный вскрик поколебленного этим шагом Большого Равновесия до Светы всё же дошёл, и она, испытав панический ужас, резко повернула назад — увы, «щель» между мирами закрылась, никакого пути назад более не существовало.

Правда, само это резкое движение спасло женщину от шальной пули — взявшаяся невесть откуда стена брызнула кирпичной крошкой в полуметре от Светы. Чего, впрочем, она не осознала — потрясение от невозможного пересечения границы между мирами на несколько мгновений лишило женщину способности воспринимать какую бы то ни было реальность: хоть «свою», хоть «чужую».

В себя Света пришла только услышав — причём, будто изнутри, а не извне — пронзительный вопль:

— Ложись, дура! Ложись немедленно!

Повинуясь этой команде, беременная женщина осторожно сползла по стене и легла на бок — животом и лицом к основанию старой кирпичной кладки. И почти тотчас в то место, где секунду назад находились Светины голова и грудь, ударило ещё несколько пуль, припорошив лежащую женщину ржавой крошкой.

«Бандитские разборки? Контртеррористическая операция? Или — не дай Бог! — начало новой гражданской войны? — мелькнуло в голове у потрясённой Светы. — Угораздило, ничего не скажешь! И, главное, как ей, будучи чуть ли не на девятом месяце, выбираться из-под огня? И понесла же её сегодня нелёгкая в школу за дурацкой, никому не нужной справкой! Притом, что она в декрете без малого уже три недели! Господи, помоги! Серёженька, родненький, выручай!»

Беспорядочная стрельба продолжалась, ухнул гранатомёт, за спиной лежащей женщины несколько раз стремительно протопали мужские ноги — после повалившего её на землю крика-команды, Света больше не чувствовала к себе никакого внимания: и слава Богу! Сейчас, как только утихнет стрельба, она осторожненько бочком выползет из этой ужасной подворотни, и…

…что «и»? Опомнись, дура! Никакой кирпичной стены, у основания которой ты сейчас валяешься, здесь не должно быть! Ведь ты же упала сразу за аркой, и, значит, должна лежать уткнувшись лицом в сиреневый куст! Или — если в беспамятстве прошла несколько шагов — в детскую песочницу. А дальше: две старые жердёлы, колючие заросли молодой акации, фанерная будка, мусорный контейнер — нет! Ты, Светочка, наверняка ошиблась! Наверняка свернула в соседнюю подворотню! В соседнюю?..

Светино восприятие и Светино сознание будто бы разделились: какой-то их частью она отмечала стрельбу, крики, топот, а какой-то — мучительно старалась понять, что же всё-таки произошло? Ведь в сегодняшних утренних новостях по радио не было никаких намёков на тревожную обстановку в городе! Конечно, бандитам «последние известия» — не указ, но для криминальной разборки бой что-то тянется слишком долго… и, главное, откуда в знакомом дворе незнакомая кирпичная стена?..

А что она свернула всё-таки в свой а не в соседний двор, Света «вычислила» сразу же, едва подумав об этом: во-первых, он по этой улице являлся последним двором, а во-вторых, переселившись в общежитие, Света поначалу несколько раз сворачивала по ошибке в предыдущую подворотню, и никакой кирпичной стены за аркой там тоже не было. И значит?.. значит… чёрт побери! Мир начал съезжать с катушек? О чём уже больше месяца из своей невообразимой дали телепатически предупреждала Ольга — правда, утешая, что спрогнозированный ею конец Света отменяется: Большое Равновесие оказалось гораздо устойчивее, чем это показалось вначале Ольгиному новообразовавшемуся метасознанию. А вот связанные со взаимопроникновениями инвариантных континуумов локальные пертурбации очень даже возможны. И более — почти неизбежны. И, стало быть, относится к ним следует с философским спокойствием.

«Ага! Хорошо Олечке, когда она в сущности уже не человек, а высшее существо! Неуязвимое не только для любого земного оружия, но и для всех мыслимых и немыслимых космических катастроф! А ей — Свете? Свернув в знакомую подворотню, вдруг оказаться не просто чёрт те где, а вдобавок — под автоматным огнём! Валяться на боку, прижимаясь носом к старым выщербленным кирпичам и ожидая, что в тебя во всякий момент может попасть шальная — а то и нацеленная — пуля? Ползать во прахе, обмирая от страха и за себя, и за своего будущего ребёнка! Господи! И почему мы дуры-бабы до сих пор ещё продолжаем рожать? В этом сволочном, созданном не для людей, а для монстров мире?»

Все эти и им подобные мысли промелькнули в Светиной голове в течение полутора-двух минут — стрельба прекратилась, и в наступившей тишине женщина стала подумывать, а не перекатиться ли ей на другой бок, чтобы, сориентировавшись, сообразить, в какую сторону следует выползать из-под огня, как вдруг неподалёку опять раздались громкие мужские крики:

«Петька, ещё одна! Прямо за бабой! Метров двадцать! Из пулемёта, Димка! Замри, зараза, не шевелись!»

Последняя фраза, как поняла вновь оцепеневшая Света, относилась непосредственно к ней.

— Да ни х… их — та-та-та-та-та! — мой пулемёт не берёт! Гришка — из крупнокалиберного!

— Тах-тах-тах…

— Жива сволочь! Прёт прямо на бабу!

— Получай, гадина!

— Фью-и-и — бах!

Оглушённая близким разрывом гранаты, какой-то кусочек времени Света пропустила мимо сознания, а когда вновь смогла реагировать на окружающее, то почувствовала, как, взяв за плечо, её переворачивают на спину.

— Кажись, жива…

— Кто — баба?

— А кто же ещё? Ведь не эта гадина? Ей же гранатой голову надвое разворотило!

— Вообще-то они суки жуть до чего живучие. Но этой, кажись, п…

— А баба?

— Шевелится. И, похоже — не ранена. Крови не видно. Вот дура! Беременная — а туда же! Полезла в самое пекло!

— Погоди, Мишаня, а ты её на подходе видел? Здесь же на сто метров вокруг никаких строений. Только эта трансформаторная будка — и всё… Нет, правда, кто-нибудь видел её на подходе?

Из разговоров собравшихся вокруг Светы нескольких солдат выяснилось, что никто не видел, как женщина пересекала обширный пустырь — заметили её только вблизи трансформаторной будки. И первым, похоже — Андрей.

— Мы, значит, с Гришкой садим по гадине (не по этой, а по той, которая сзади будки), и вдруг — баба! Будто из-под земли! Нарисовалась прямо на линии огня. Ещё бы секунда — и…! Гришка точно зацепил бы её из крупнокалиберного! Ну, заорал, значит, дуре, чтобы ложилась — гляжу, сползает. Медленно эдак — по стеночке, а у меня зла не хватает! Так бы и двинул по морде! Тут же всё решают мгновенья — а она эдак медленно, как в кино! Это я теперь вижу, что беременная, а тогда… нет! И откуда она только взялась?

— Откуда, откуда — не нашего ума дело. Замполит разберётся. Ты, Андрюха, лучше Бога благодари, что вы с Гришкой её не зацепили, а то бы, в лучшем случае, на пятнадцать суток, если вообще — не в дисбат. Кто знает, что она за птица такая… ведь по периметру — оцепление… а она, значит — мимо…

Вполне ожившей Свете эти разговоры о ней как об отсутствующей нравились всё меньше, и, желая переменить их направление, лежащая на спине женщина очаровательно улыбнулась, вытянула вверх правую руку и кокетливо произнесла:

— Мальчики, помогите встать.

Однако брать её за руку никто не спешил, и, слегка удивлённая такой бесчувственностью, Света медленно поднялась сама — неуклюже и наверняка очень не эстетично, ну да плевать ей на этих неотёсанных чурбанов! Сначала чуть не убили, а теперь делают вид, будто она так — пустое место. И по каким только глухим хуторам ухитрились набрать эдаких несусветных олухов? У Батьки в Диком Поле и то не такие буки! Ну и чёрт с ними — с этими малохольными! Вот сейчас придёт какой-нибудь командир — другое дело. А пока…

Света надула было губки, однако любопытство подстёгивало, и она сделала ещё одну попытку заговорить с окружающими её молодыми солдатами.

— Нет, мальчики, вы, конечно, меня простите, но что всё-таки здесь происходит? Почему ни с того ни с сего такая стрельба? У меня, ей Богу, до сих пор поджилки трясутся! Ведь я же беременная, а вы — черти! — чуть меня не убили.

По-прежнему не отвечая женщине, солдаты прекратили разговаривать между собой — в воздухе повисла недобрая тишина. Чтобы хоть как-то снять напряжение, Света стала осматриваться по сторонам, и, повернув голову вправо, увидела… Господи! ЭТО ещё что такое?!

Шагах в десяти от женщины издыхало НЕЧТО. Размером с крупного медведя, но формой тела больше всего напоминающее чудовищную лягушку. О строении развороченной гранатой головы судить было трудно: из кровавого месива торчали наружу белые треугольные зубы — и всё. Ни глаз, ни ушей — сплошная рана, захватывающая шею и часть груди. (Вообще-то у всякого нормального зверя — даже у слона — попавшая в основание черепа противотанковая граната напрочь оторвала бы голову, а у этой невиданной твари — нет, только разворотила). Помимо ужасной раны, кровь несколькими струйками вытекала из проделанных крупнокалиберными пулями в бледной серовато-зеленоватой шкуре допотопного монстра отверстий. Однако, несмотря на несовместимые даже с десятью жизнями травмы, огромные задние лапы поверженной твари всё ещё продолжали дёргаться — скребя по земле мощными кривыми когтями.

Осознав увиденное, Света испытала куда более сильный страх, чем внезапно попав в зону обстрела — впрочем, тогда у неё не было времени, чтобы испугаться по-настоящему.

— К-кто это? — мгновенно забыв о неудачных попытках завязать разговор с неприветливыми солдатами, заплетающимся языком спросила трясущаяся от страха женщина, — от-т-ткуда?

— От верблюда, — хмуро отозвался один из бойцов, — ты что? Ни разу не видела по дальносмотру Большую Падлу? А ведь они уже три месяца, как стали появляться. Конечно, сначала их засекретили, но такой секрет разве удержишь — уже два месяца о них говорят открыто и даже кажут по дальносмотру. Нет, правда, ты что — с луны свалилась? Ничего не слыхать о Падальщиках — надо же! Ведь они же никакие не Падальщики, а натуральные людоеды! Падлы, в общем, американские! Наш политрук…

— Заткнись, Мишаня! — разговорившегося мало-помалу солдатика перебил сержант, — здоровее будешь! Сейчас подойдёт лейтенант — разберётся.

Лейтенант, действительно, подошёл меньше чем через минуту и, равнодушным взглядом скользнув по монстру, пристально уставился в глаза вдруг заморгавшей Светы.

— Документы, гражданочка!

Пока Света соображала, куда в этой суматохе могла деться её сумочка, кто-то из бойцов поднял с земли искомый предмет и протянул лейтенанту.

— Ваша?

Обычно разговорчивая молодая женщина вдруг онемела и смогла лишь утвердительно кивнуть головой. Однако лейтенанта этот бессловесный ответ не удовлетворил никоим образом:

— Я спрашиваю — ваша?!

— Да, моя, — взяв себя в руки, не без труда выговорила Светлана.

Лейтенант сначала внимательно осмотрел снаружи элегантное итальянское изделие, затем, хмыкнув, — ишь ты, заграничная, небось, брала на Газетном у спекулянтки? — щёлкнул застёжкой, вытащил Светин паспорт, развернул его, на несколько секунд застыл в столбняке и, широко распахнув глаза, посмотрел на женщину с изумлением едва ли не большим, чем то, с которым тремя минутами раньше она сама посмотрела на монстра.

— Что это такое?

После продолжительной паузы с брезгливостью монаха-отшельника собравшегося перечитать житие какого-нибудь святого и вдруг обнаружившего под переплётом кучу порнографических открыток, сквозь зубы процедил лейтенант.

— Как что — паспорт, — слегка удивившись изумлению лейтенанта, с невинным видом ответила женщина, — мой паспорт.

— Вижу, что ваш, — офицер несколько раз перевёл взгляд с женщины на её фотографию и обратно, — только, гражданка Мармонова, какой страны?! С каких это пор Российская Федерация стала выпускать свои паспорта?! Да ещё — с двуглавым орлом?! Вы что — сумасшедшая?! Чтобы советскому офицеру вместо паспорта подсовывать антисоветскую фальшивку?! Скажите, кто вас завербовал в белогвардейскую организацию лжепатриота Васильева?! Хотя…

Лейтенант сообразил, что нашумевшее в начале восьмидесятых годов прошлого столетия дело разгромленной доблестными чекистами антисоветской «Памяти» давным-давно поросло быльём, и если бы не политрук Чигорин, время от времени (под хмельком) приобщавший молодых офицеров к славной истории нашей Великой Ленинской Партии, то никто бы ни о фашистско-белогвардейском выкормыше Васильеве, ни о его присных уже не помнил. Нет — натурально чокнутая! Да принадлежи она не к какой-то там полумифической «Памяти», а к современному антисоветскому подполью — из тех, которые по ночам слушают вражеские радиоголоса, а после на запрещённых пишущих машинках размножают злобную клевету на папиросной бумаге — ни в коем случае не стала бы таскать в сумочке эту, именуемую паспортом, чудовищную фальшивку! К тому же — выглядящую намного качественнее, чем настоящий советский паспорт! С цветной фотографией, да ещё защищённой удивительно прозрачным — наверняка заграничным — пластиком! Чёрт! Чокнутая-то она чокнутая, но, чтобы изготовить такой документ — недостаточно быть сумасшедшим! Необходимы связи! И на очень высоком уровне!

Рассуждая подобным образом, лейтенант достал из сумочки кошелёк и дезориентировался окончательно — несколько очень похожих на деньги разноцветных бумажек, на каждой из которых написано: пять тысяч рублей и нарисован такой же двуглавый орёл, как и на этом якобы паспорте. Фальшивые деньги? Но какой же дурак возьмёт такую фальшивку? Чёрт! Того и гляди зайдёт ум за разум! И принесло же на его голову!

Между тем, перебирая радужные бумажки, пальцы лейтенанта выудили неброскую серовато-зеленоватую купюру — доллары! Валюта! Избави боже — это же подрасстрельная статья! Нет! Хватит! Больше никакой самодеятельности! Никаких гаданий — кто эта чокнутая! Немедленно доложить — и точка! Пусть ею занимаются те, кому положено. А не то, если не под расстрел, то в лагеря лет на пятнадцать загремишь как миленький!

Осторожно, будто мину незнакомой конструкции, лейтенант застегнул сумочку и со словами, — отвечаешь головой, — передал её сержанту. Затем, придав голосу максимально сухой оттенок, обратился к Светлане:

— Гражданка Мармонова, следуйте за мной. Предупреждаю: в случае попытки бегства, конвой открывает огонь без предупреждения.

Отобрав для сопровождения трёх бойцов, лейтенант замкнул возглавленную сержантом небольшую группу, в центре которой находилась испуганная Светлана со связанными за спиной руками. Как она, ссылаясь на беременность, ни умоляла лейтенанта оставить ей руки свободными, говоря, что с таким животом никакая женщина ни о каком бегстве не посмеет даже подумать, офицер остался непреклонен: так положено по инструкции.

(Правда, по той же инструкции руки задержанным полагалось не связывать бельевым шнуром, а сковывать стальными наручниками — однако в достаточном количестве они водились только у милиции да у МГБ, а десантникам и прочим привлечённым к операции «Большой Падальщик» воинским подразделениям их выдавали в количестве «кот наплакал», так что вместо наручников приходилось пользоваться подручными средствами.)

Как Света ни была потрясена и встревожена, но она не могла не удивляться резко изменившемуся виду города: всё, начиная от домов и кончая рекламой, было другим. Впрочем, рекламы, в Светином понимании, почти не существовало: только магазинные вывески да кое-где скудно оформленные витрины — никаких тебе: «райское наслаждение», «бери от жизни всё», «захрустишь — не устоишь», «купи свой кусочек Родины», «до десяти раз дольше» и т. д., и т. п. Словом, ничего из того, что отовсюду кричало и зазывало в знакомом женщине Ростове. Хотя…

На противоположной сохранившейся стороне Ворошиловского проспекта висело гигантское, едва ли не во весь фасад длинного пятиэтажного здания, панно с изображением огромных серпа и молота и художественной (трудно читаемой) надписью: МИР — ТРУД — МАЙ. А по крыше следующего большого дома шли монументальные, подсвеченные неоновыми трубками буквы: СЛАВА КПСС.

За пустырём небольшой отряд свернул на Красноармейскую улицу, и Свете в глаза сразу бросился выполненный белым на красном транспарант: ПАРТИЯ — УМ, ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ НАШЕЙ ЭПОХИ. На следующем было написано: ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПЕРВОЕ МАЯ — ДЕНЬ МЕЖДУНАРОДНОЙ СОЛИДАРНОСТИ ТРУДЯЩИХСЯ. А на пересечении с Университетским переулком — НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ.

«Нет, рекламы в этом Ростове ничуть не меньше, чем в том, — подумала Света, — только она какая-то странная, ничего, в сущности, не рекламирующая… В самом деле: если бы это были предвыборные лозунги, призывающие голосовать за ту же самую КПСС — понятно, а так… «ум, честь и совесть» — ладно, а дальше?.. что с ними делать?..»

Свете вдруг вспомнился слышанный в детстве, непонятный стишок: народ и партия едины, раздельны только магазины — и сейчас, на фоне всех этих будто бы бессмысленных лозунгов, до женщины стало доходить, что в этом дурацком детском двустишии скрыт глубокий, едва ли не мистический смысл. Как и в самих лозунгах, которые вопреки внешней непритязательности являлись, по сути, сакральными формулами — недоступными для непосвящённых, но открывающие адептам многие невидимые двери… куда?

Несмотря на недавно пережитый кошмар и мучительную тревогу за свою дальнейшую участь, по пути в тюрьму — а когда они свернули на Красноармейскую улицу, женщина догадалась, что её ведут в знаменитый Ростовский Централ — Света наконец-то сообразила, что начались, предсказанные Ольгой, пертурбации между инвариантными континуумами, и её угораздило вляпаться в эпицентр одной из них. Случайно? Или из-за телепатической связи с Ольгой? Которая, скорее всего, причастна к этим самым пертурбациям…

Вопреки Светиной догадке, конвоирующий её отряд до тюрьмы не дошёл, а вскоре после пересечения Красноармейской улицы с Университетским переулком свернул в арку, сбоку от которой помещалось красочное панно с изображением благословляющего открытой ладонью, лукаво прищурившегося Ленина. И надписью: «ВЕРНОЙ ДОРОГОЙ ИДЁТЕ, ТОВАРИЩИ».

* * *

Подмножество 13 Контролёру Первого Ранга.

Поскольку Большое Облако или не может, или не хочет блокировать осуществляющуюся на иррационально-бессознательном уровне телепатическую связь объекта «Ольга», как минимум, с двумя аборигенами третьей планеты звезды G2, то есть большая вероятность актуализации «параллельных» миров по известному Принципу Изгра: если между инвариантными континуумами возникает квазиположительная связь, то они начинают существовать «параллельно» с вероятностью прямо пропорциональной времени, энергии и информативности этой связи и обратно пропорциональной числу вовлечённых в неё инвариантных континуумов. Поскольку о ментальной энергии иррационально-бессознательного уровня можно сказать только то, что она отличается от нулевой, то я не могу численно оценить вероятность этого события, однако — по ряду косвенных признаков — считаю её значительной, не ниже чем О,2. А так как основной целью моей деятельности на вверенном мне Уровне Системы является именно недопущение актуализации инвариантных континуумов, то, будучи не в силах самостоятельно справиться с возникшей проблемой, прошу подключить к решению данной задачи Структуры более высоких уровней. Ибо, как это следует из того же Принципа Изгра, раз актуализовавшись, параллельные континуумы оказываются достаточно устойчивыми и их обратный переход к псевоотрицательному существованию требует значительных энергозатрат, а главное — невозможен без существенных нарушений Большого Равновесия, что может повлечь за собой нежелательное вмешательство Арбитра не как Арбитра, а как Корректора. В связи с чем полагаю, что в сложившейся критической ситуации, Мы — если возникнет такая необходимость — вправе обратиться за помощью к «Кси» цивилизации в целом, а не к Её отдельным Структурам, поскольку вмешательство Арбитра как Корректора неизбежно затронет не только «Эта», но и «Кси» цивилизацию. На основании своего опосредованного — через представителя «Кси» цивилизации — опыта общения с Большим Облаком полагаю, что Мы явно недооцениваем Его истинную размерность. Она значительно выше девятнадцатой — вероятно, не ниже двадцать третьего Уровня. А возможно — и двадцать пятого. То есть, сопоставима с размерностью «Эта» и «Кси» цивилизаций. В связи с чем, предлагаю (в случае необходимости) просить представителя «Кси» цивилизации обратиться за помощью к Большому Облаку на значительно более высоком уровне, чем мой. Ибо, повторяю, из-за возможной актуализации параллельных континуумов, ситуация может выйти из-под моего контроля в самое ближайшее время.

Глава 9. Лягушка весом в 673 килограмма. Как стать олимпийским чемпионом. Подумаешь, динозавр! Иннокентий Глебович размышляет о цене крови. Возвышение Упыря

— Господин Горчаков, разрешите обратиться?

— Слушаю вас, майор Харлампиев.

Вообще-то к своим близким подчинённым — а заместитель начальника разведки майор Харлампиев входил в их число — Иннокентий Глебович обращался по имени-отчеству и на «ты», но только не в формальной обстановке, где требовал строгого соблюдения субординации. А сейчас в штабной палатке, кроме него самого и дежурного офицера, находилось ещё девять самых влиятельных «степняков», собранных Горчаковым на очень важное совещание, и ни о каких вольностях в обращении не могло быть и речи.

— Докладываю: патруль под командованием лейтенанта Небабы в окрестностях хутора Мишкино застрелил совершенно незнакомого, очень большого и очень опасного зверя, похожего на чудовищную лягушку.

— Погодите, майор, — подосадовав на несвоевременность этого сообщения, перебил Горчаков, — вы что — не знали, что у нас с минуты на минуту должно начаться очень важное совещание? От исхода которого может зависеть судьба России! А вы — с каким-то дурацким зверем! Да будь ваша невиданная лягушка хоть с медведя, хоть со слона — это не повод, чтобы, мешая важному совещанию, спешить с докладом! Вам понятно, майор Харлампиев?

— Так точно, господин Горчаков. Но только… — майору никак не хотелось провоцировать новую вспышку гнева, но свою информацию он считал настолько чрезвычайной, что, немного замявшись, рискнул продолжить: — Не со слона — конечно. Но с медведя — точно. Причём — здоровенного: 673 килограмма.

— Что?!

Дерзость майора в соединении с шестьюстами семьюдесятью тремя килограммами веса застреленной «лягушки» произвели наконец должное впечатление.

— Вы, майор, надеюсь, лично видели это чудовище и проследили за взвешиванием? А не с чьих-то слов?

Произнеся это, Горчаков подумал: вот оно — начало обещанных Ольгой пертурбаций. Верней — продолжение. Начало было в прошлом году, когда автомобиль Сергея накрыло и переместило Облако. А возможно, и раньше — когда в Степи появились первые «замороженные».

— Так точно, господин Горчаков, видел сам. Оно сейчас в морге — при госпитале. Чтобы не вызывать нездорового любопытства, я распорядился поместить его туда. Поставил пост, а патрулю и всем, кто видел, приказал держать язык за зубами. Но всё равно — такое в секрете долго не сохранишь. Почему, зная о совещании, я всё равно посчитал своим долгом немедленно известить вас.

По разгоревшемуся в глазах «степняков» любопытству, Иннокентий Глебович понял, что до его удовлетворения ни о каком совещании не может идти и речи, и предложил собравшимся совершить экскурсию в морг, где находился удивительный трофей лейтенанта Небабы. Впрочем, любопытство разбирало и самого полковника.

Как удалось эту громадину водрузить на прозекторский стол, было неясно. Скорее всего — с помощью русской смекалки да крепкого матерка. Более всего чудовище напоминало одетую в крокодилью кожу фантастическую лягушку — и, вместе с тем, чем-то неуловимо смахивало на медведя. Пропорциями? Мощными кривыми когтями? В общем-то — непонятно чем, но смахивало. Производило странное впечатление, как если бы ученик волшебника начал превращать лягушку в медведя, но, по незнанию, остановился на полпути — сотворив ни с чем несообразную химеру: с лягушачьими головой и лапами, но с медвежьими туловищем и когтями. Да вдобавок — с зубами будто бы позаимствованными у акулы: одинаковыми по всей ширине ужасной пасти — острыми, треугольными, чуть загнутыми внутрь, явно приспособленными только хватать и рвать, а не пережёвывать добычу. Словом, хищник до мозга костей — без малейшего намёка на травоядность. Причём, древний давным-давно вымерший хищник — это впечатление сразу же складывалось у всякого, стоило только бросить взгляд на едва уместившуюся на трёхметровом прозекторском столе чудовищную несообразность. Да и то — если бы выпрямить его поджатые задние лапы, они бы не менее чем на метр вышли за край стола. А если сюда ещё добавить похожую на броню, чешуйчатую, бледную (гнилостного серовато-зеленоватого оттенка) шкуру — тьфу-тьфу! — чтобы не приснилось.

Как вскоре выяснилось, шкура походила на броню не только внешне — когда «степняки» вдосталь «налюбовались» монстром, Иннокентий Глебович обратился к скромно держащемуся чуть поодаль, но явно чувствующему себя героем лейтенанту Небабе.

— Лейтенант, докладывайте подробно: как, где, когда, при каких обстоятельствах вы встретились с этим чудовищем?

— Двадцать восьмого апреля, господин полковник. Вблизи хутора Мишкино — позавчера, значит. — Начав говорить, Небаба сразу же увлёкся и, не заметив, перешёл на «гражданский» язык. — Это почти на границе с Ростовской областью. Речка там небольшая, кажется, в Сал впадает. Заехали мы, значит, в Мишкино, а хуторские в панике — у них за два дня пропало три человека. С концами. Притом, что ни о каких работорговцах в тех краях не слыхать уже три года — да вы это сами знаете. И вообще: если бы молодые девки — можно было подумать на похищение, а так: мужик, шестидесятилетняя баба и пацанёнок — кому они на фиг нужны. И все — ночью. Сначала — пацанёнок: дома как бы не ночевал, утром хватились — нет: подумали, что утонул, хотя там такая речка — курице по колено. Но рыба водится, и мужик, значит, ночью пошёл рыбалить, а у бабы корова отбилась, и она за ней наладилась ещё с вечера — только-только стало темнеть. И тоже — с концами. А на утро, часов уже в десять, жена этого мужика на том месте, где он рыбалил, увидела как бы кровь. И вроде — следы. Но следы — это уже не она увидела. Охотник у них — дядя Миша — сказал, что у самой воды, в камышах. И ещё сказал, что ни у каких зверей таких следов не бывает, а если бы порвали волки, то остались бы клочки одежды, кости, да и вообще — летом волки стаями не ходят, а в одиночку на взрослого мужика никакой волк не нападёт. Разве что — бешеный. Ну, и они, значит, вшестером решили ночью устроить засаду, а тут мы подъехали. И очень вовремя, а то хороши бы они были со своими охотничьими ружьями. Правда, у двух есть автоматы, но всё равно — против этой гадины без крупнокалиберного пулемёта делать нечего: но это мы позже поняли — ночью. Вообще-то, мы присоединились к хуторским, подумав, что всё же — банда. Мало ли, что их всех как бы извели — они же как вши плодятся. Особенно — в пограничных районах. Ну, и решили — в случай чего — поддержать огнём. Глупость — конечно: если бандиты в окрестностях хутора прячутся уже несколько дней, то нас они засекли как миленьких, но тогда я почему-то об этом не подумал. Ну вот, значит, с вечера мы замаскировались в рощице на небольшой возвышенности — 250 метров до речки — а хуторские попрятались на берегу в кустах. А дядя Миша у самой воды — рядом с тем местом, где они как бы кровь нашли — закинул донки, сел на раскладной стульчик, на плаще рядом с собой положил автомат и фонарик: всё путём — рыбалит себе человек, и всё. А что донки без наживки — кто же догадается. А мы, значит, на возвышенности — до речки 250 метров. Конечно, движок не работает, но я предупредил механика Григория, чтобы завёлся с пол-оборота. Ну вот, после того, как стемнело, через полтора часа, в 22. 30, у речки стрельба, беготня, крики, фонарики замелькали — и какой-то жуткий скрежещущий то ли визг, то ли рык, то ли вой. Ну, я, значит, кричу Григорию, он по газам, врубил прожектор, но сначала мы увидели только бегущих в разные стороны хуторских. Затем — дядю Мишу: одной рукой светит фонариком, а другой садит из «калаша». Потом, вижу, всё бросил — и в нашу сторону: рванул, как олимпийский чемпион. А на то место, где он был полсекунды назад, из темноты выпрыгивает эта гадина. А мы подъехали уже на пятьдесят метров, и я, значит — из пулемёта: считай — в упор. Да от такой очереди крупнокалиберными пулями слон бы с копыт свалился, а эта сволочь всё-таки прыгнула за дядей Мишей — метров на десять. Но промахнулась гадина: осела на задние лапы, шипит, свиристит, но прыгнуть больше не может — ещё бы! Я же из пулемёта ей всё нутро разворотил, наверно! Затем завалилась на спину, но издохла не скоро — минут ещё десять-пятнадцать дрыгала, сволочь, лапами! А автоматные пули — дядя Миша после сказал — от неё просто отскакивали.

Не только Степняки, но даже и Иннокентий Глебович так увлеклись рассказом Небабы, что когда лейтенант закончил — наперебой посыпались вопросы. Конечно, всех особенно интересовало, откуда взялась эта тварь и не следует ли ожидать появления её сородичей — увы. Ничего определённого на сей счёт лейтенант сообщить не мог: да, на следующее утро они прочесали окрестности хутора Мишкино, но их экипажу, даже с помощью хуторян, было немыслимо осмотреть за один день в радиусе больше километра все окрестные балочки, лесополосы, рощицы, прибрежные заросли кустов и камышей. Тем более, что испуганные хуторяне жались к бронетранспортёру — так что помощи от них было немного. Но и обвинять их в трусости тоже нельзя: как выяснилось ночью, против подобных тварей нечего делать без крупнокалиберного пулемёта. Так что, одна эта гадина выползла из преисподней или вместе с несколькими собратьями — чёрт её знает. А что она не из нашего мира, а из адских бездн — ясно даже младенцу: откуда берутся такие монстры — американцы нас тёмных на этот счёт очень даже просветили. Ведь в каждой второй киношке они нам показывают дьявола и его подручных — значит, видели, знают. И эта тварь, в сравнении с тем, что они показывают, не очень даже и страшная: у них там такие монстры — вообще! Не только из пулемёта — даже из пушки нельзя убить!

— Ну да! Только отважному главному герою, за полтора часа экранного времени сто раз побывавшему на волоске от гибели, в конце концов это обязательно удаётся. Тем или иным способом — то ли использовав сверхмощный лазер, то ли с помощью чеснока, а чаще всего голыми руками — он разделывается со всеми адскими выродками.

Гипотезу лейтенанта об инфернальной сущности застреленного им чудовища, иронически прокомментировал Иннокентий Глебович.

— А вы доктор, — надеясь услышать более трезвые умозаключения, Горчаков обратился к исполняющему по совместительству обязанности патологоанатома хирургу Янковскому, — что можете сказать об этой твари?

— Ну, господин полковник, как вы видите, я её ещё не вскрывал — что, думаю, будет нелёгким делом. Вы только посмотрите, какая у неё шкура — настоящая живая броня! И потом — такая поразительная живучесть! Ведь в неё спереди (в грудь, в голову) угодило семнадцать тяжёлых пуль — я сосчитал ранения. А на взгляд, по внешнему виду… напоминает, знаете, небольшого хищного динозавра. Хотя, конечно, в палеонтологии я не силён. А может… какую-нибудь ещё более древнюю тварь… чушь, разумеется! Чтобы через семьдесят миллионов лет из чудом сохранившихся яиц динозавра вдруг вывелось потомство — так только в кино бывает! О милых лейтенантскому сердцу адских выродках я вообще говорить не буду — чушь в квадрате! Какой-нибудь научный эксперимент?.. генная инженерия и всё такое прочее… что ж, наверно не вовсе исключено, хотя и попахивает научной фантастикой… но для подобных экспериментов нужны великолепно оснащённые лаборатории, финансирование — чего на всём построссийском пространстве заведомо быть не может… нет, Иннокентий Глебович! Гадалкой быть не хочу. Вот вскрою этого монстра — может быть, и скажу что-нибудь определённое. Хотя — вряд ли… здесь нужна целая лаборатория с кучей специалистов… а что я — с пилой, долотом и скальпелем… однако — любопытно! Ни разу, знаете, не приходилось вскрывать чёрта!

Итог своим пространным — увы, мало что проясняющим — рассуждениям шуткой подвёл Янковский.

Ни «мистические» изыскания лейтенанта, ни рационалистические гипотезы хирурга не могли удовлетворить Горчакова: на происхождение монстра у него имелся свой твёрдый, к сожалению, не менее фантастический чем у доктора, взгляд, который полковник почёл за лучшее удержать при себе. В самом деле, выскажись он в том духе, что вследствие умонепостижимой деятельности психосимбиота «Ольга 47» может иметь место хронотелепортация, «степняки» наверняка посмотрят на него как на сумасшедшего. С куда более сильным раздражением, чем то, которое он сам испытал в августе прошлого года, слушая байки Сергея Голышева о мгновенном перемещении людей и автомобилей.

Вернувшись в штабную палатку, Иннокентий Глебович почувствовал: сейчас нельзя начинать совещание — все до того возбуждены видом монстра и рассказом лейтенанта Небабы об оборении этого чудища, что до «степняков» не дойдут никакие разглагольствования о судьбе России и роли Дикого Поля. Поэтому, заняв председательское место, полковник предложил сделать небольшой, так сказать, дообеденный перерыв, дабы обменяться впечатлениями, выпить немного вина — вообще: рассеяться. Ибо их всех не мог не потрясти вид этой допотопной гадины — хотя лично он, полковник Горчаков, не склонен драматизировать ситуацию: подумаешь, динозавр! Да, очень живучий, с поразительно крепкой шкурой, но всё равно — из крупнокалиберного пулемёта убить его можно запросто. А откуда он взялся — чего гадать: скорее всего, прав доктор Янковский — вывели в какой-нибудь секретной лаборатории. Причём — необязательно американцы: нет, доктор, как человек далёкий от большой политики, явно недооценивает интриганку Москву — у них же там в Пущино не то что отдельные лаборатории, целый город занимается разными биологическими мерзостями. Конечно, после распада России финансирование уже не то, но на что, на что, а на то, чтобы измыслить очередную пакость, московский Мэр деньги всегда найдёт!

Иннокентию Глебовичу блестяще удался отвлекающий манёвр: связав ненавистную Степнякам Москву с убитым лейтенантом Небабой чудовищем, полковник ловко повернул ход застольных разговоров в нужном для него направлении — что было немаловажно ввиду тяжести стоящих перед Горчаковым задач.

После потрясшего полковника сеанса телепатической связи с находящейся в чёрт знает какой глубокой запредельности Ольгой, после покаянных, отчасти даже и самоедских, дорожных размышлений, вернувшись в Ставку, Иннокентий Глебович был одержим благочестивым намерением: отныне пользоваться только достойными средствами. Ни под каким видом — даже ради великой цели объединения и возрождения распавшейся России — не допускать более ничего грязного. Однако, промаявшись всю неблизкую дорогу и большую часть последовавшей за ней бессонной ночи, на утро полковник Горчаков с горечью вынужден был признать: в грязном земном мире заниматься политикой не марая рук — опасная иллюзия. Чреватая очень большой кровью. Нет, если себя не обманывать, то, чтобы следовать за озарившим его светом высоких истин, возможен только один путь: посыпав голову пеплом, раздать всё своё достояние и нищим уйти в монастырь. А в миру — нет: возникшая под влиянием дивного озарения радужная иллюзия, будто земную жизнь можно строить по небесным законам, крайне опасный соблазн — и только. Другое дело, не забывать этих высших законов и сообразовывать с ними все свои действия: даже — уклоняясь и падая в грязь. Без чего, к сожалению, невозможно плотским созданиям. Так что за грязь там с него спросят не строго. Другое дело — за кровь. За неё придётся ответить на всю катушку. По полной программе. Даже в том случае — если, поддавшись душевной слабости, он затвориться в монастыре, а его место в Диком Поле займёт какой-нибудь кровожадный фанатик.

Подобными софизмами Иннокентию Глебовичу, хоть и не без некоторого труда, удалось рассеять ниспосланные Ольгой чары, и уже через два дня после возвращения из Ростова он смог войти в привычную колею: пусть всё идёт, как шло — в целом его линия на воссоединение России верна, а в частностях… что ж, придётся внести некоторые коррективы… стать значительно чистоплотнее… ибо за грязь там хоть и не строго, а всё-таки спросят. Особенно за ту — которой могло бы не быть… и не хотелось бы там лишний раз краснеть от стыда за своё земное свинство…

Конечно, существовало ещё Светино откровение, будто в результате неверных действий психосимбиота «Ольга 47» вся наша Вселенная может провалиться в тартары — однако, овладев поначалу воображением Иннокентия Глебовича, этот «ужастик» скоро сместился на подобающее ему место, став в один ряд с многочисленными пророчествами о конце Света. Тем более, что, в отличие от большинства подобных прогнозов, Светина завлекательная «страшилка» не требовала ни действия, ни бездействия: исчезнуть не родившись — что же! Из всех известных Горчакову вариантов конца Света — этот наиболее привлекательный: быстрый и безболезненный. Ничего не обещающий и ничем не грозящий — как мгновенная смерть во сне.

И когда месяца два назад Света ему позвонила, известив, что Ольга ошиблась и вместо возможного конца Света ожидаются лишь более-менее крупные неприятности, связанные с хронотелепортацией между параллельно существующими мирами, полковник ответил шуткой: он-де разочарован. Так, понимаешь надеялся раз и навсегда избавиться от всех земных забот и огорчений — ан, нет! Ничего подобного! К старым неприятностям грозят добавиться новые — и только! Ольга, что называется, удружила! А впрочем… ждать от женщины, что она окажется последовательной и сумеет организовать обещанный ею конец Света — было, с его стороны, наивно. Кучу новых проблем — другое дело. Это, как всякая женщина, Ольга доставить более чем способна…

Света в том телефонном разговоре живо подхватила шутку полковника, и спустя несколько дней всё сказанное тогда не то чтобы выветрилось из головы Иннокентия Глебовича, но заслонилось другим — насущным. А скоро уже в предсказанные Ольгой пертурбации Горчаков верил немногим больше, чем в близкий конец Света — и надо же! На этот раз Света — верней, Ольга — не ошиблась: только динозавров им в Диком Поле не хватало до полного кайфа! «Замороженные», Колодец, Облако, динозавры — что на очереди? Какая ещё нечисть жаждет материализоваться на развалинах многострадальной России?

Немного отвлёкшись в мыслях от предстоящего совещания, Иннокентий Глебович тем не менее не упустил нитей застольного разговора и когда заметил, что улеглось возбуждение вызванное посещением морга, осмотром чудовища и рассказом лейтенанта об охоте на динозавра, постучал карандашом по графину и неожиданно для самого себя сразу же начал с главного — с того, что собирался высказать лишь поле долгой предварительно подготовки:

— Господа, с наркобизнесом в Диком Поле должно быть покончено уже в этом году…

* * *

Когда Иркат понял, что обнаружен Женщиной-Сверхсуществом и удивился, что за дерзкое подглядывание Она не истребила его на месте, юноша, пораскинув мозгами, пришёл к лестному для себя выводу: он нужен Богине. В противном случае Она бы обязательно метнула молнию — ведь все Невидимые, даже самые незначительные боги и духи отдельных ручьёв и деревьев, ревниво оберегают свои тайны, и горе невежественному нечестивцу, нечаянно заглянувшему в потусторонний мир. Только подготовленные — Великие шаманы и колдуны — могут безнаказанно общаться с Невидимыми, да и то… Конечно, далеко не все из богов и местных духов способны причинить существенный вред неосторожному соглядатаю, но Женщине, которая сильнее всех вместе взятых Великих Невидимых, стоило лишь нахмурить брови, и от юноши осталась бы только пригоршня праха. И если Она этого не сделала, то, значит, он Иркат нужен Ей.

Правда, к огорчению юноши, обнаружив, что за ней подглядывают, женщина, которая не женщина, оборвала незримые нити, и Иркат, как ни старался, больше ни разу не смог увидеть не только Её, но и удивительный мир пришлых колдунов. Кроме того, юноша почувствовал, что невидимое сияние вокруг его головы почти погасло — не горит, а тлеет, подобно углям в яме для хранения огня. Однако этого едва ощутимого тепла Иркату хватало, чтобы поддерживать уверенность в своём избранничестве: он нужен Богине! И рано или поздно, но Она призовёт его к Себе, а пока…

…будучи юношей достаточно прагматичным, Иркат, чутко прислушиваясь к велениям потусторонних сил, никогда не ставил выполнение земных обязанностей в зависимость от их воли. Да и то: в мире, как известно, всё так переплетено друг с другом, что, проявив небрежность в одном, можешь упустить другое — важнейшее. Отказавшись от намерения стать Великим Вождём своего племени, можешь оказаться недостойным внимания Богини, и Она с презрением отвернётся от тебя. Отказавшись от мысли всеми правдами и неправдами заполучить Лигайду, можешь лишиться любви женщины, которая не женщина. Поэтому, как ни был Иркат увлечён обратившей на него внимание Богиней и как вследствие этого ни потускнел для него окружающий мир, юноша усердно продолжал исполнять свои земные обязанности — даже, не видя большого смысла в повседневных занятиях. И когда дальнейшее лавирование оказалось невозможным и пришлось открыто становиться на сторону либо Шамиля, либо Ушакова, Иркат выбрал бородатого командира не только по зову сердца — чутьё и расчет подсказали юноше, за кем в конечном счёте будет победа.

Да, сойдясь с Заклинателем Мёртвых, Упырь очень возвысился в глазах Речных Людей — племя безоговорочно признало его своим «по рождению», чего удостаивались очень немногие из чужаков. Нет, пройдя обряд Приобщения, все пришлые колдуны сподобились этой чести, однако — внешне: по месту, по званию, а внутренне, по велению сердца, своим Речные Люди признали только Димку Упыря. И даже прочили Ушакова на место Айгара — когда, исполняя обещание, в день летнего солнцестояния вождь станет богом и ради роста Производящей Силы Земли пожертвует свою плоть девам и юным женщинам клана Аиста. Что, по мнению Ирката, будет большой глупостью, зная Димку, юноша нисколько не сомневался: даже в самом крайнем случае — хоть исчезни все звери и переведись вся рыба! — Ушаков не согласится на роль добровольной жертвы. А ведь готовность вождя быть съеденным ради народного блага — его главная добродетель! И более: готовность кандидата к самопожертвованию — основной критерий при выборе вождя. Чего хитрый Упырь так до сих пор и не понял, и что Речные Люди в случае необходимости обязательно разъяснят Димке — увы: насильственное жертвоприношение — позор не только для вождя-нечестивца, но и для всего клана Аиста. Не говоря уже о гневе Великих богов: Увара, Бранки и даже Айи — доброй покровительницы Речных Людей.

Но выберут или не выберут Ушакова на место Айгара, в конечном счёте, победа останется за Шамилём — это Иркат знал твёрдо и, сделав выбор, постарался свести бородатого командира с Мудрой Седой Матерью. Да, внешне у Заклинателя Мёртвых влияния и власти намного больше, чем у этой старой согбенной женщины, но… главное определяется не внешним! Признай Мудрая Седая Мать Шамиля своим сыном, роди его из символизирующей женское чрево Священной Ямы — Упырь утрётся! Подумаешь, не ограничившись одним разом, и дальше позволяет Повелителю Мёртвых грыдь себя, словно мальчика на первой стадии Приобщения — глупец! Такие если и становятся вождями, то до первого тожественного жертвоприношения!

Другое дело, родиться от Мудрой Седой Матери: родиться из Священной Ямы — быть рождённым Землёй Речных Людей. Водой, Воздухом, Деревьями, Травами, Зверями, Птицами, Рыбами, Богами, Духами Предков — всеми Видимыми и Невидимыми их народа. Увы, в отличие от Повелителя Мёртвых, Мудрая Седая Мать не соглашалась признавать пришельцев своими детьми — ни всех их вместе, ни Шамиля в отдельности. Как Иркат ни старался свести бородатого командира с согбённой прожитыми вёснами женщиной — ничего у него из этой затеи не получалось: по мнению Мудрой Седой Матери, чужаки были настолько враждебны их миру, что, перебив пришельцев, их трупы следовало сжечь, а пепел развеять по ветру. Ибо съесть даже мёртвые тела чужеземных колдунов было очень опасно — их ядовитая плоть могла отравить души Речных Людей.

А между тем, Упырь всё возвышался…

А он, Иркат, в день весеннего равноденствия пройдя обряд Приобщения, хоть и стал полноправным воином, но не был ничем отличён от сверстников, и его кощунственные мечты о единоличном обладании Лигайдой — девушкой из своего брачного клана! — так и оставались мечтами. Да, влюблённый в Ирката Бейсар всегда с удовольствием подставлял свою аржу инхаму будущего Великого Вождя, но это давало лишь телесную разрядку — душа Ирката по-прежнему стремилась слиться с душой Лигайды. Хотя, конечно, Бейсару следовало отдать должное: без его ласк будущий Великий Вождь вполне мог совершить какую-нибудь непоправимую глупость — вплоть до похищения девочки и бегства с нею… куда? В том-то и дело — бежать было некуда! Клан Ворона ни за что бы не принял гнусного перебежчика!

А между тем, время шло, и Упырь всё возвышался. И Иркат понял, он не имеет права медлить: съедят или не съедят Димку, и когда, если съедят — этот хитрый, коварный лжец в любом случае успеет наломать кучу дров. Решившись, отважный юноша стал дожидаться первого удобного момента, чтобы, всадив нож в Упыря, самому остаться в стороне.

Не сказать, чтобы за время своего пребывания среди Речных Людей чужеземные колдуны ничему не научились — научились. Особенно — Шамиль и его бородатые товарищи. Выскабливающему своё лицо Димке Ушакову воинское искусство давалось хуже, но и он стал не в пример осторожнее и чутче, чем поначалу, когда Иркату с друзьями легко удалось захватить врасплох зазевавшегося часового пришельцев. Поэтому, затаившись за кустом у тропы, по которой Упырь возвращался от Повелителя Мёртвых в свой шалаш, юноша был предельно внимателен и собран — Димку требовалось убить так, чтобы он не издал ни звука. Тьма и дождь благоприятствовали коварному замыслу будущего Великого Вождя — за поворотом заслышались торопливые шаги, Иркат поудобнее перехватил рукоять ножа, ночь озарилась призрачной розовато-зеленоватой вспышкой, проваливаясь в волшебный свет, юноша понял: женщина, которая не женщина, призывает его к Себе.

Глава 10. Олечка, помоги, меня хотят расстрелять! Монстры атакуют. Съесть по правилам. Фантомы приходят в ужас. Назад — в рай. Истинная размерность психосимбиота «Ольга+»

Когда «Уазик» «материализовался» на окружённой незнакомой растительность поляне, Ольга сразу же поняла: они попали в инвариантный мир. Нет, не из-за невиданных деревьев, цветов, кустарника — мало ли на Земле такого, чего она никогда не видела! Прикрывающая беглецов Шестнадцатимерная Структура сообщила женщине, что, противясь её возвращению, Контролёр Первого Ранга так трансформировал один из основополагающих Принципов «всё несуществующее существует», что в данной локальной области континуума актуализация всех возможных инвариантных миров сделалась равновероятной, и им куда проще вернуться в Большое Облако, чем попасть в тот мир, из которого они были похищены. Ольга согласилась с Шестнадцатимерной Структурой и собралась сказать своим спутникам, что первая попытка бегства оказалась неудачной и они возвращаются в опостылевший рай, как вдруг до неё дошёл отчаянный Светин призыв: Олечка, помоги, я попала в другой мир и нахожусь в руках жутких подонков, которые хотят меня расстрелять.

Приняв это телепатическое сообщение, Ольга с тревогой глянула на Сергея: не дошёл ли до него исполненный смертельным страхом призыв жены? Кажется — не дошёл: покинув Большое Облако, Голышев утратил способность к телепатии. А другие? На мысленно заданный женщиной вопрос телепатически отозвались только Шарик, Иван Адамович и «Уазик», но и они не смогли принять послание из инвариантного мира — и слава Богу! Помочь ей ни муж, ни автомобиль, ни зверь всё равно не помогли бы, а мучительной тревоги хватает и без их сочувствия — скорее! Надо немедленно выручать Светлану из лап захвативших её мерзавцев! Немедленно — да, но… в каком из нескольких миллиардов возможных инвариантных миров находится её подруга?

На вопль Ольгиной возмущённой мысли отозвалась только Шестнадцатимерная Структура, успокоив женщину напоминанием, что, когда речь идёт о размерностях выше пятой, время становится «объёмным», и они всегда успеют прийти на помощь Светлане, другое дело — куда? Да, она, Шестнадцатимерная Структура, на пределе своих возможностей способна «отсеять» подавляющее большинство виртуальных континуумов, но всё равно актуализуются не меньше пяти, шести миллионов инвариантных миров, и осматривать их все… нет, необходимо сейчас же вернуться в Большое Облако за помощью, ибо только Оно…

Как Ольга ни сгорала от нетерпения броситься на помощь Свете, но, понимая, что наугад кидаться из одного инвариантного мира в другой, идея далеко не лучшая, согласилась с Шестнадцатимерной Структурой: стало быть, назад — в рай.

К сожалению, «грехи» не пустили в «рай»: Ольгино метасознание не восстановилось, «Уазик» протелепатировал, что в этом мире он не одиннадцатимерный гамма-симбиот, а всего лишь мыслящее транспортное средство седьмой размерности, Шарик только вильнул хвостом: мол, сия мудрёная задача не по плечу его моноразумной расе, и даже Шестнадцатимерная Структура оказалась бессильной — «Эта» цивилизация задействовала подсистемы очень высоких размерностей, не ниже двадцатой. Зачем? Ведь возвращению Ольги в Большое Облако она, казалось бы, не должна препятствовать? Или, перестав доверять не подконтрольному ей Разуму, решила изолировать беспокойную женщину в миллионах инвариантных миров? Дескать, пока она сумеет в них сориентироваться, психосимбиот «Ольга 47», необратимо деградировав, окончательно распадётся? И метасознание Ольги — если оно действительно образовалось у аборигена третьей планеты — без особенных проблем впишется в рамки «Эта» цивилизации?

Однако, на что бы там ни рассчитывала контролирующая двадцать пять уровней Системы Сверхцивилизация, Ольге не было дела до её расчётов: Света в опасности, её необходимо немедленно спасать — только эта мысль безраздельно владела женщиной. И утешительное напоминание Шестнадцатимерной Структуры об «объёмности» времени в континуумах высших размерностей не уменьшало Ольгиного беспокойства: Света в руках подонков, которые держат её в жутком подвале и зверски мучают — нет! Она обязана выручить беременную жену Сергея! Сейчас, немедленно — несмотря на утешительные разглагольствования прикрывающей их Структуры! Ведь, будучи «райским» порождением, этот неземной разум не способен понять, какой ад люди зачастую устраивают друг другу! На помощь, немедленно, но… где всё-таки сейчас Светлана? В каком из нескольких миллионов инвариантных миров? Ах, если бы к ней полностью вернулось метасознание и восстановился психосимбиот «Ольга 47»! Тогда бы она прекрасно обошлась без помощи Большого Облака! Увы, Ольга чувствовала, что оставшихся у неё ментальных способностей недостаточно, чтобы своими силами выручить Свету — ведь она даже не может толком сориентироваться в том инвариантном мире, в который они попали! Не говоря уже о том, чтобы самостоятельно переместиться в другой континуум! И всё-таки…

Подгоняемая тревогой и нетерпением женщина не обращала внимание ни на что вокруг и не заметила, как «Уазик», воспарив над землёй, завис метрах в двадцати над приютившей беглецов лесной поляной. От мучительных размышлений Ольгу отвлекло телепатическое «восклицание» мужа:

— Олечка, посмотри! Ну и чудовища!

Женщина глянула сначала по сторонам и, увидев лишь качающиеся на ветру верхушки деревьев, посмотрела вниз — сквозь сделавшийся прозрачным пол «Уазика»: действительно — бр-р-р! Жуткие бяки!

Прямо под автомобилем прыгало, задирая морды, с десяток кошмарных «лягушек». Размерами каждая раза в полтора меньше Шарика, они выглядели куда свирепее и опаснее этого доисторического зверя — бледные, скользкие, покрытые чешуёй с широченными усаженными треугольными зубами пастями. И хотя автомобиль парил на недосягаемой для них высоте, то одна то другая из этих тварей, пытаясь его достать, подпрыгивала над землёй метра на три, четыре — вытягивая в броске короткие передние лапы, пронзительно шипя, противно свиристя и устрашающе клацая зубами.

Вид этих кошмарных созданий отвлёк Ольгу от мучительных мыслей: женщина почувствовала, как ей подмышку, ища укрытия, тычется голова Змея и одновременно приняла телепатический сигнал испуганной рептилии:

— Оль-ле-чка, и это вва-а-ша Земля? Да она куда сс-тра-шней, чем говорил Шарик! А я думал, что он меня разыгрывает! Нарочно пугает неискушённое райское создание! А тут… тут… спаси меня, Олечка! Давай возвратимся в Облако!

Успокаивая Змея, женщина стала гладить его по голове, телепатируя в ответ, что здесь они в полной безопасности, что если бы даже «Уазик» не висел в воздухе, а стоял на земле, то страшные чудовища всё равно не смогли бы прорваться сквозь защитное силовое поле, которое способно выдержать даже прямое попадание атомной бомбы. То ли Ольгины мысли, то ли её ласковые поглаживания, в конце концов, успокоили райское создание и, осмелев, рептилия осторожно глянула вниз, но вид огромных зубастых «лягушек» вновь заставил Змея прижаться к женщине — правда, уже не столько от страха, сколько из благодарности за оказанную ею моральную поддержку.

Утешив испуганного «небожителя», Ольга смогла обратить внимание на других участников их маленькой экспедиции — как они реагируют на прыгающих внизу кошмарных тварей? Иван Адамович, Сергей и Юрий смотрели на монстров с интересом и некоторой опаской, но, понимая, что находятся под надёжной защитой, без всякого страха. Олега больше занимали сидящие слева и справа от него, исполненные жгучего любопытства Лилит и Евочка — легкомысленный молодой человек пытался объяснить измысленным им женщинам разницу между Эдемом и грешной землёй.

Неожиданной для Ольги, хотя вполне естественной для него, явилась реакция Шарика: увидев лягушкообразных чудищ, этот некогда самый крупный млекопитающий сухопутный хищник третичного периода, а ныне представитель моноразумной расы Взыи, почти забыв о навязанном ему разуме, с упоением грезил о битве с опасным противником. Отдавая дань силе и ловкости кошмарных созданий, Шарик прикинул, что по отдельности с каждым из этих гадов он справится без проблем, с двумя — неизвестно, а вот с тремя наверняка не справится: сожрут сволочи! Стало быть, окажись он сейчас внизу, первым делом следует броситься в лес, под защиту деревьев, и, оторвавшись от стаи, разобраться с чужаками поодиночке.

Правда, эти упоительные виденья мелькнули в мозгу Зверя в течение нескольких секунд, очень скоро коллективный разум Взыи взял верх, и Шарик, вильнув хвостом, виновато посмотрел на Ольгу: мол, прости доисторического хищника, как я ныне ни цивилизован, однако — инстинкты, инстинкты…

Встретив покаянный взгляд Зверя, Ольга спохватилась и устыдилась своей нравственной толстокожести: пока она в этом «виртуальном» зоопарке любуется невиданными чудовищами, мерзавцы из инвариантного мира мучаю Свету! Нет! Этот кошмар следует немедленно прекратить! Скорее на помощь! На помощь? Куда? И, кстати, как? Если даже Шестнадцатимерная Структура не может вернуть их в Большое Облако? Да и вообще — способна ли она сейчас переместить их хоть куда-нибудь? Хоть в «соседний» инвариантный мир?

Шестнадцатимерная структура ответила, что без связи с Большим Облаком она мало что может — во всяком, случае противится задействованной «Эта» цивилизацией Подсистеме двадцатого уровня сложности ей точно «не по зубам». И?..

«Господи, да что же мне делать!? — палящей молнией сверкнуло в Ольгиной голове, — как помочь Свете!?»

Поддержка пришла с неожиданной стороны, до Ольгиного сознания наконец достучалась мысль, телепатируемая «Уазиком» уже несколько минут: да, Оля, ни ты, ни я не можем сейчас поодиночке проникнуть в другой инвариантный мир, но если мы образуем психосимбиотическую связь… ну, как у тебя это было с Сорок Седьмым и Базой — наша общая размерность значительно возрастёт… думаю, не меньше, чем на два порядка… а выйдя на девятый уровень континуума, мы без проблем сможем проникать в инвариантные миры.

Шестнадцатимерная Структура со своей стороны заверила, что будет всячески содействовать образованию нового психосимбиота и, если получится, попробует войти в его состав: ибо, блокировав их в инвариантных континуумах, «Эта» цивилизация грубо нарушила Концепцию Невмешательства, и в случае осложнений Арбитр наверняка станет на сторону Большого Облака.

Уловив немногое из ведущегося между Ольгой, «Уазиком» и Шестнадцатимерной Структурой обмена мыслями, Иван Адамович и Шарик тоже поддержали женщину: попробуй, Олечка! Свете необходимо помочь, а если «Эта» цивилизация не понимает таких элементарных вещей — то и судить нас не вправе! Пусть сначала морально дорастёт хотя бы до человеческого уровня!

Особенно забавным этот антропоцентрический взгляд казался у Шарика — не имевшего и не имеющего в себе ничего человеческого — бывшего доисторического зверя, а ныне представителя моноразумной расы второй планеты звезды K6.

Оценив нечаянный юмор этого мысленного «высказывания», Ольга улыбнулась и, протелепатировав, — что ж, господа, попробуем, — на несколько секунд исчезла из данного инвариантного континуума. Когда она вновь «материализовалась» в кабине «Уазика», даже Змей понял, что образовался новый Психосимбиот и заискивающе обратился к женщине:

— Олечка, давайте вернёмся в Большое Облако? Ведь теперь ты можешь нас туда доставить вопреки противодействию «Эта» цивилизации — я знаю! Ведь ты теперь сильней всех на свете!

— У, подлиза, — рассмеялась Ольга и шлёпнула Змея по ляжке, сбоку от основания хвоста, — только бы вернуться в рай — других мыслей у тебя нет! Смотри, негодник, в следующий раз я тебя никуда не возьму из Облака — хоть на чреве ползай!

— Так мы вернёмся! — восторженно воскликнул Змей, согласившись с перспективой вечного «заточения» в раю. — Спасибо, Олечка! А то на вашей Земле, знаешь…

— …знаю, Змеюша, — ответила женщина, — жить на нашей Земле — не сахар. Как сказал поэт: для веселия планета наша мало оборудована… И помереть на ней не трудно, а очень даже легко… И всё-таки, Змеюша, это моя родина. А родину, как известно, не выбирают. Ты — другое дело: как «небесное» создание, имеешь полное право жить в раю. Однако, поскольку сам увязался с нами — потерпи. В первую очередь — Света. Вот выручим её — вернём тебя в рай. Конечно — если захочешь…

Свет за окнами «Уазика» погас, а через несколько мгновений пространство наполнилось сияющей голубизной — людям и фантомам показалось, что они возвратились в Большое Облако, но нет: внизу плескалось бескрайнее море, а вверху ослепительно пылало солнце — стало быть, из одного инвариантного мира они переместились в другой, и только.

Свет снова погас, и явилась новая картина: за ставшим полностью прозрачным кузовом «Уазика» простиралось «белое безмолвие» — вьющиеся между глыбами льда снежные серебряные змеи: ещё один из нескольких миллионов возможных инвариантных миров. И почти сразу же вслед за тем — скрывшие всё вокруг толстенные древесные стволы. Которые при следующем перемещении сменились песчаными барханами, а затем картинки замелькали с калейдоскопической быстротой: степи, леса, горы, моря, пустыни — чреда крыльев, плавников, пастей, лап, рук: «Уазик» бросало из одного инвариантного мира в другой.

Попадая в очередную «актуализировавшуюся виртуальность», Ольга, используя свои новые ментальные способности, соединялась с ноосферой Земли — если в данном инвариантном континууме таковая имелась — надеясь локализовать Светин телепатический сигнал, увы, после нескольких десятков попыток женщина поняла: проще вернуться в Большое Облако, чем в слепую найти нужный мир. И она бы вернулась, если бы не уверенность, что во второй раз «Эта» цивилизация на Землю её не пустит. В случае нужды использует всю мощь двадцатипятимерного континуума, но не пустит.

С каждой неудачной попыткой усиливалась владевшая Ольгой мучительная тревога, ей казалось, что, вопреки «объёмности» времени в континуумах высших размерностей, они могут опоздать, и Света погибнет в руках захвативших её мерзавцев — мелькание инвариантных миров за бортом «Уазика» слилось в подобие цельной движущейся картины: тщетно, жена Сергея не откликалась. Наконец, почувствовав, что её метасознание работает на пределе и вполне может пропустить слабый телепатический сигнал, Ольга решила: хватит! Мощности новообразовавшегося психосимбиота недостаточно, чтобы в приемлемые сроки осмотреть несколько миллионов возможных инвариантных миров — необходимо возвращаться в Большое Облако. Да — но Света? Ведь её могут убить в любой момент!

Пока Ольгины — вернее, новообразовавшегося психосимбиота — мысли метались между желаемым и возможным, «Уазик» (в полном соответствии с четвёртым принципом виртуальной неопределённости) отнесло «назад», в мир чудовищных зубастых «лягушек». На этот раз ни женщина, ни автомобиль не замечали окружающей их флоры и фауны, предоставив спутникам «любоваться» прыжками вконец озверевших монстров — скорее! Свету необходимо найти немедленно!

Ольгино метасознание, будучи ведущим в образовавшемся психосимбиоте, своим нелогичным (человеческим) нетерпением «заразило» и «Уазик», и даже Шестнадцатимерную Структуру — скорее!

Куда — скорее? Неважно! Скорее на помощь Свете! В очередной инвариантный мир, в Большое Облако, в «сердце» «Эта» цивилизации — скорее! И?..

…и Ольгу озарило: мальчик эпохи Великой Неолитической Революции! Через которого ей удалось наладить телепатический контакт со Светой вопреки противодействию «Эта» цивилизации! Его иррациональная психосоставляющая! Ведь образовавшаяся с помощью этой составляющей связь не может «раствориться» в виртуальных континуумах, ибо не принадлежит ни одному из них! И, значит?..

…напряжённость иррациональной составляющей Ольгиного психополя возросла до такой степени, что входящие в состав психосимбиота «Уазик» и Шестнадцатимерная Структура не смогли ничего противопоставить напору женщины — мощная ментальная волна сотрясла все, образовавшиеся на основе принципа «всё несуществующее существует» инвариантные миры; сохраняя равновесие, континуум бесконечно неопределённых координат пыхнул розовато-зеленоватым светом и «воссоединил» Ирката с «позвавшим» его психосимбиотом. Кроме юноши из «ниоткуда» в «никуда» кувыркнулся также Димка Ушаков, бывший в момент вспышки в трёх шагах от затаившегося за кустом Ирката.

Психосимбиот «Ольга-Уазик» не столько удивился сколько подосадовал «материализовавшемуся» в кузове автомобиля лохматому черноволосому юноше — надо же так ошибиться в расчётах! Или дело не в их ошибке, а в противодействии «Эта» цивилизации? Как бы то ни было, но они надеялись переместиться в инвариантный мир юного дикаря, а не затащить мальчишку в «свой» — и вот вам! Как говорится, будьте любезны! Ведь телепатическая связь со Светой поддерживалась только через иррациональную составляющую пси-поля этого юноши! И что же? Теперь эта связь оборвётся? Вернее — оборвалась?

Однако прежде, чем получить ответ на этот мучительный вопрос, требовалось успокоить пленника, первым делом бухнувшегося Ольге в ноги и телепатирующего со смесью страха и восхищения: Богиня, Ты позвала и я пришёл! Казни меня или милуй — я Твой, Богиня!

Смущённая столь откровенным обожанием женщина думала, как бы подоходчивей объяснить юному дикарю его роль в сложившейся ситуации, но «Уазик» отвлёк Ольгу от размышлений на данную тему: а с этим что будем делать?

За бортом автомобиля на уровне окон висел в воздухе жутко растерявшийся и отчаянно испуганный тип в латаной перелатаной камуфляжной форме — усатый, скверно выбритый, с оттопыренными ушами. Ольга только-только успела его разглядеть, как до её сознания дошла мысленная подсказка юноши: Богиня, оставь Димку там, он плохой человек, его надо убить.

И тут же последовала реплика Юрия: — Ольга, Упырь действительно плохой человек, но убивать его не надо. А вот преподать запоминающийся урок — очень стоит. Как всякий уголовник, он понимает только один язык — силу. Надо показать ему, что он полностью в нашей власти, так что опусти Димку на поляну — метрах в пятидесяти от этих «симпатичных» тварей, пусть немного побегает.

Пока женщина колебалась, а не будет ли такой урок слишком жестоким, «Уазик» с удовольствием выполнил рекомендацию Юрия Меньшикова — Димка Ушаков плавно опустился на землю шагах в шестидесяти-семидесяти от остервенело подпрыгивающих гигантских «лягушек». Кошмарные чудовища не сразу сообразили, куда делась висящая прямо над ними лакомая добыча и некоторое время продолжали «атаковать» невозмутимо парящий «Уазик», но наконец одна из этих тварей заметила на краю поляны оцепеневшего от ужаса человека. Пронзительно взвизгнув, мерзкая гадина одним прыжком покрыла треть расстояния до Димки и присела на задние лапы, готовясь ко второму прыжку, который последовал через две, три секунды после первого. По счастью, этих секунд Упырю хватило, чтобы выйти из столбняка, броситься к близко стоящему дереву и кошкой вскарабкаться на его вершину.

Прежде, чем возмутившийся Иван Адамович потребовал у Ольги прекратить это безобразие, новообразовавшийся Психосимбиот почувствовал идущие не только от Змея, но и от Лилит с Евой волны смертельного страха: спасите! Земля не для райских созданий! Лучше немедленно развоплотиться, чем жить в этом аду! Олечка, «Уазик», куда вы нас только затащили?! И зачем?! Ведь здесь вы сами сделались такими злыми, такими жестокими, что мы вас боимся! И тебя, Олечка, и тебя «Уазик», и тебя Шарик — всех боимся! Ведь ваша Земля — это же, это…

Не успела Ольга осмыслить испуганный, умоляющий вопль фантомов, как до её сознания дошла просьба юного дикаря: Богиня, сбрось Димку с дерева. Он плохой человек — пусть Бледные Образины его съедят! Ведь ты, Богиня, такая мудрая, такая могучая и добрая — убей Димку! Он хитрый, коварный, лживый — пусть Бранка унесёт его в Страну Вечной Зимы!

Неизвестно, что более смутило и устыдило Ольгу, упрёки фантомов в жестокости или просьба юного дикаря разделаться с Упырём, но она замешкалась с ответом, и успокаивать Змея, Лилит и Еву пришлось «Уазику»:

— Змеюша, Лилит, Евочка, простите меня, пожалуйста! Жаль, что я такой весь из себя железный, ни одного мягкого местечка, не то, честное слово, попросил бы Лилит и Евочку так меня так «повоспитывать», чтобы надолго запомнилось! Ну да ладно, вот посажу сам себя на месяц на семьдесят второй бензин — это мне будет куда чувствительнее, чем розги Олегу! Но, Змеюша, Лилит, Евочка, неужели вы подумали, что я действительно способен отдать человека на растерзание допотопным гадинам? Ведь я же этого обалдуя, который сейчас сидит на дереве, первым заметил и спас — ну, когда он вдруг «материализовался» чуть ли не в пасти у одного из чудовищ, я успел-таки вознести его вверх. Хотя… когда вновь опустил Дмитрия на землю, и одна из этих гадин прыгнула в его сторону… представляю, какое это было жуткое зрелище для вас — небожителей… воистину, старый дурак! Нет, на семьдесят второй бензин меня — на два месяца, и никаких поблажек!

Между тем опомнившаяся Ольга переместила Ушакова в кузов «Уазика», и смертельно перепуганный уголовник приходил в себя, откинувшись на спинку сиденья. Кроме потрясения, испытанного Димкой при нападении чудовищ, ему следовало переварить перемещение в другой мир и встречу с «покойником» — каковым он после неудачного покушения на полковника Горчакова, несомненно, считал Юрия Меньшикова. И ничего удивительного, что Упырь никак не среагировал на смертельный выпад Ирката — в последний миг руку с костяным ножом успел перехватить сидящий рядом с Димкой Сергей. Вывернув оружие из удивительно крепкой, но всё-таки почти детской руки, Голышев обратился к Ольге:

— Оля, уйми своего юного друга, а то он такой задиристый, и мало ли что придёт ему в голову в следующий момент. Ведь зазевайся я на четверть секунды, Дмитрию бы точно — конец.

Иркат, перенявший от Ушакова несколько сотен русских слов, сердито огрызнулся: — Пусти… твою мать! Димку надо убить! Если не хочешь, чтобы его убил чужой — убей сам! И съешь сам — хоть один, хоть с друзьями! Я это говно жрать не буду!

— Однако, Оля, каким ты обзавелась принципиальны другом, — рассмеялся Сергей, — не буду есть недостойного — и никаких гвоздей! — Ну, а меня бы ты согласился съесть? — продолжая шутить, Голышев обратился непосредственно к юноше.

— Тебя? — Иркат посмотрел на Сергея таким оценивающим и серьёзным взглядом, что, слегка оторопев, Голышев пожалел о неудачной шутке. — Пока не знаю. Воин ты хороший, если сумел отнять у меня нож, но этого мало. Готов ли ты стать богом — вот что главное.

За время этого короткого диалога Ольга смогла оценить весь драматизм сложившейся ситуации: вместо того, чтобы по ментальному следу Ирката попасть в его мир, они переместили юного дикаря в свой и теперь вынуждены приноравливаться к представлениям доисторического мальчишки о добре и зле. Не говоря об обрыве телепатической связи со Светой — без чего нечего и думать отыскать затерявшуюся в миллионах инвариантных миров жену Сергея. Нет, без помощи Большого Облака ей не обойтись. А пока…

— Иркат, — телепатически узнав имя юноши, Ольга мысленно обратилась к своему нечаянному пленнику, — обещай мне, что пока ты у меня в гостях, никаких решительных действий, вроде убийства, без моего согласия предпринимать не будешь?

— Богиня, — почтительно, но уже без робости отозвался юноша, — твоя воля — закон. Но если не убить Димку, он сделает много зла. Я думал, Богиня, что ты это знаешь — ведь он такой хитрый, коварный, лживый. Богиня, убей его.

При переходе из одного инвариантного континуума в другой с Иркатом произошла удивительная душевная метаморфоза: воочию представ перед женщиной, которая не женщина, юноша вдруг перестал её бояться. Притом, что ощущение невообразимой мощи, исходящее от этого Сверхсущества, не только не уменьшилось, а напротив — многократно возросло. Но, увидев Богиню в образе земной женщины, Иркат понял: она ни в коем случае не причинит ему никакого вреда, не говоря о том, чтобы, разгневавшись, испепелить молнией. И более: эта Богиня никому, даже Упырю, не способна причинить вреда — так что, попросив её убить Димку, юноша не столько надеялся на положительный результат, сколько косвенным образом оправдывался в глазах женщины, которая больше чем богиня. Действительно: Ушаков был опасен там, в мире Речных Людей, и потому попытка его убийства здесь, где Димка меньше и безобидней таракана, выглядела мало мотивированной и не слишком красивой.

Психосимбиот «Ольга-Уазик» понял, что, обращаясь к богине с просьбой убить Ушаков, юноша в завуалированной форме извинился за свою дерзкую попытку самовольно ударить Димку ножом и, стало быть, отказался от мысли о покушении, и, тем не менее…

— Иркат, ни ты, ни я убивать Дмитрия не будем — договорились? — не собираясь юному дикарю читать лекцию о правах человека вообще и о праве на жизнь в частности, Ольга решила обратиться к более древним понятиям власти и долга. — Поклянись мне, что без моего разрешения ты не убьёшь никакого человека — даже врага?

— А мм-меня? — запнувшись от страха протелепатировал Змей, — Олечка, скажи этому ужасному мальчику, что хоть я и не человек, но меня тоже нельзя убивать!

Разъяснив Иркату, что Змей тоже неприкосновенен, Ольга собралась заступиться за Шарика, но допотопный зверь её опередил, глянув на юного дикаря весьма выразительным взглядом: мол, не вздумай меня задирать, целее будешь. И женщине пришлось успокаивать уже Ирката, только сейчас заметившего огромного хищника в глубине просторной кабины.

(Иркат, не бойся, Шарик хоть и очень большой и внешне страшный, но в сущности — добрейшее существо. А что глянул на тебя так свирепо — это он пошутил. Ну, и немножечко попугал — чтобы ты, значит, не обижал Змеюшу.)

Уладив инцидент с попыткой убийства Дмитрия, Ольга, обмирая от страха, что с перемещением Ирката в другой инвариантный континуум разорвалась связь со Светой, попробовала послать жене Сергея телепатический сигнал — слава Богу, сигнал прошёл. Света отозвалась новым, менее паническим призывом о помощи, сообщив, что хотя ей и угрожают пытками и казнью, но, скорее всего, дело ограничится психбольницей, причём — московской: ибо её уникальный шизоидный бред своими логичностью, полнотой и последовательность привёл в восторг случайно оказавшееся в Ростове столичное психиатрическое светило.

Сам удивлённый своим дерзким поведением в фантастическом мире женщины, которая не женщина, Иркат себя успокоил тем, что его ведёт живущий в нём Дух Великого вождя, и, значит — так надо. Он идёт верной дорогой. Тем более, что Богиня нисколько не рассердилась, а напротив, связав его клятвой, признала своим слугой. Пусть пока самым меньшим из слуг, но ведь дело не в этом — со временем он возвысится. А главное, вернувшись в свой мир, займёт достойное место: станет не просто Великим Вождём, а Единоличным Правителем Речных Людей и сможет диктовать свою волю, сделав её законом. Конечно, не без ограничений, он не дурак, чтобы грубо попирать обычаи, но взять в жёны Лигайду, девушку из своего брачного клана, на это у него достанет власти.

«А ведь Иркат собрался убить его раньше, ещё в своём людоедском мире, — догадался Ушаков, мало-мальски придя в себя, — и убил бы, не случись этого нового грёбаного перемещения. Повезло — ничего не скажешь! Если не считать того, что его здесь чуть не сожрали жуткие монстры, всё остальное — в масть. Появилась надежда выбраться из этого сучьего прошлого! А ведь думал — с концами. Надо же — выйти на самого шефа! Который — вернее, которая! — затеяла и ведёт всю эту игру с кошмарными перемещениями. Ну, кто бы мог подумать: по виду обыкновенная баба, а имеет такую силу! Похоже, прав сука Иркат: она не баба — богиня! И её кореша — тоже не из простых. Не говоря о полутораметровой говорящей ящерице и притаившемся в углу кабины страшном чудовище, те, которые вроде бы люди — не совсем люди. Кроме — Юрки Меньшикова: конечно, если это действительно Маркиз, а не его призрак. Ведь Юрку после неудавшегося покушения почти наверняка должны были шлёпнуть… ну, и чёрт с ним! Призрак он или живой Маркиз, когда имеешь дело с богиней — без разницы. Главное, упросить бабу, которая не баба, не возвращать его к дикарям, а переместить в свой мир — куда угодно: хоть в лапы к ментам, хоть на зону, но только не к людоедам. Она, вроде, добрая — запретила Иркату убивать его… ишь, маленький гадёныш! Окончательно переметнулся к Шамилю! Но это — ладно! Чуть было не пришил его, Димку… и ведь пришил бы… если бы эта супербаба в последний момент не утащила юного людоедика в свой мир… интересно, зачем ей понадобился этот чертёнок?»

И словно бы в ответ размышлениям Ушакова, укрепляя его надежду на возвращение в свой мир, Ольга обратилась к нему с вопросом:

— Дмитрий, скажите, когда вы переместились в прошлое, вам не показалось, что это не совсем настоящее прошлое?

— Как это — показалось? — растерялся Упырь. — Когда мы очнулись, после того как нас шандарахнуло розовым адским огнём — кругом голые мальчишки с луками и копьями. И среди них, — кивок в сторону Ирката, — вот этот «герой», который чуть не убил меня сейчас. А тогда он вообще — был у них главным. И представляешь, Ольга, — Ушаков почувствовал, что при обращении к суперженщине ему не стоило называть её богиней, — эти юные людоеды захватили и сожрали живьём нашего человека! А ты говоришь: «не настоящее прошлое»… если бы! Мы у них уже больше четырёх месяцев — натуральные дикари! И они, и все их соседи!

— Нет, Дмитрий, я не это имела ввиду, — Ольга попробовала сформулировать свой вопрос поконкретнее, — что, переместившись в прошлое, вы попали к людям каменного века — естественно. Но, может быть, ты заметил что-нибудь не свойственное дикарям? В образе жизни, в одежде, в оружии?

Ушаков задумался: — А откуда я знаю, какой образ жизни должны вести «правильные» людоеды? Не жрать пленников живьём, а, перерезав им горло, тушить в кастрюле с перцем петрушкой и укропчиком? Так у них нет никаких кастрюль — только глиняные горшки и деревянные посудины. И если им надо чего сварить — кладут в эти горшки раскалённые камни. Нет, Ольга, я усёк, что ты хочешь знать: ничего железного или медного у них нет. Правда, эти деятели, — Упырь кивнул на Ирката, — скоммуниздили у нас два ножа и не признаются. Одеваются они в звериные шкуры, а когда тепло — ходят почти голяком. Так: что-то вроде кожаного передничка — и у мужиков, и у баб. Хотя в мужском доме висит вроде бы тканая занавеска — говорят, что выменяли у Жителей Побережья. Но положено или не положено у дикарей быть тканой материи — этого я не знаю. А вообще…

— Богиня, — монолог Ушакова вдруг перебила возмущённая реплика Иркат, — Димка опять всё врёт! Речные Люди — не людоеды! Людоеды живут в лесу — на другой стороне реки. Вот они — да: они и варят и жарят пленников, а мы — нет. Мы их приносим в жертву богам, духам деревьев, грибов, колосьев, орехов, ягод, Водяной Девушке, Бранке, Увару, Айе, душам зверей и Предков — ну, и другим Невидимым. И никогда, как животным, людям-пленникам горла не перерезаем, чтобы не повредить их душам. Ведь все знают, если человека съесть живьём, то он попадёт в Страну Вечного Лета. Поэтому и чужаков мы едим как своих — чтобы их души тоже попали в Страну Вечного Лета. И Димкиного товарища мы принесли в жертву по всем правилам, а что он из племени колдунов — мы же тогда не знали. А про ножи Димка тоже соврал: один мы взяли у пленника, который был очень плохим воином, и если бы мы не принесли его в жертву, то он ни за что бы не попал в Страну Вечного Лета, а другой Димкины товарищи потеряли сами. И если они его найдут…

— Ага, найдут! — в свою очередь не выдержал Ушаков, — Когда рак на горе свистнет. Что-что, а слямзить эти деятели умеют так, что — никаких концов. Ну, а туфта Ирката, что они не людоеды — ты, Ольга, сама всё слышала. Мне, в общем, до фени, по правилам или не по правилам они жрут друг друга. Но как вспомню обглоданного Мирошниченко — жуть!

Слушая ответ Ушакова, Ольга скоро поняла, что с мудрёным вопросом она обратилась явно не по адресу. В самом деле: заметить что-то необычное в образе жизни дикарей мог только профессиональный этнолог, возможно — археолог, но уж никак не обыкновенный, тем более мало образованный человек. Разве что — увидь Дмитрий в шалаше людоедов стиральную машину, пылесос и цветной телевизор. Собственно, на это, на какую-нибудь выдающуюся несообразность, Ольга и рассчитывала, задавая свой неуместный вопрос — надеясь, что вопиющий анахронизм, буде он обнаружен, поможет ей сориентироваться в умопомрачительном множестве инвариантных миров. К сожалению, как и следовало ожидать, ничего помогающего локализовать тот континуум, в который они попали, Дмитрий ей не сказал. А что если попробовать спросить по-другому?

Но по-другому спросить Ольга не успела — её захлестнула волна дикого, всепоглощающего страха: не только Змей, но и Лилит с Евой в ужасе телепатировали: верните нас В Большое Облако! А если не можете — немедленно развоплотите! Мир, в котором разумные существа мучат, убивают и едят друг друга — это сумасшедший мир! В нём невозможно не то что жить, но даже и просто находиться! Слушать, как один человек спорит с другим относительно того, правильно или неправильно они съели третьего — это невыносимо! Оля, Олег, «Уазик», если вы нас сейчас же не вернёте в Большое Облако или не развоплотите — мы развоплотимся сами!

Испустив эту исполненную отчаяния волну, фантомы действительно попробовали развоплотиться — Ольга почувствовала, как в её мозгу напряглось нечто, отвечающее за стабильность структуры Змея, а само райское создание, несколько раз изменив окраску, обесцветилось и, теряя форму, стало пульсировать с всё возрастающей амплитудой. Сосредоточившись, психосимбиот «Ольга-Уазик» смог вернуть рептилии её «первозданный» вид, но этого оказалось недостаточно — запросил помощи измысливший Еву и Лилит Олег: Олечка, помоги! Мои женщины сейчас растворятся! Лилит, Евочка — не уходите! Я вас очень люблю — останьтесь!

Стабилизировать Еву и Лилит оказалось значительно трудней, чем Змея: психосимбиоту пришлось выйти на максимально сейчас для него доступный одиннадцатый уровень континуума. Но поскольку даже с помощью шестнадцатимерной структуры метасознание Ольги на данном уровне не могло как следует интегрировать искусственный интеллект «Уазика», то начались резонансные автоколебания, которые грозили распадом не только психосимбиоту в целом, но и его составляющим — женщине, автомобилю, шестнадцатимерной структуре.

Пытаясь обрести устойчивость, психосимбиот мобилизовал все свои резервы, но это потребовало от него такой концентрации внимания, что распалась связь со всеми актуализированными «Эта» цивилизацией инвариантными мирами, и нарушенная искусственной реализацией Принципа «всё несуществующее существует» «изначальная» метрика континуума образовала силовое поле, изъявшее психосимбиот «Ольга-Уазик» из сферы действия данного принципа.

Пыхнуло розовато-зеленоватым светом — автомобиль и все его пассажиры вернулись в Большое Облако.

Контролёр Первого Ранга — Главному Координатору.

Мне не удалось задержать объект «Ольга» в ста сорока двух миллиардах реализованных мною инвариантных континуумах, и он возвратился в Большое Облако. Считаю, что для изоляции объекта «Ольга» в Большом Облаке необходимо использовать всю мощь нашей цивилизации, в противном случае мы не сможем препятствовать его попыткам проникновения в пятимерный континуум третьей планеты звезды G2 и воссоединению метасознания Ольги с искусственными интеллектами Сорок Седьмого, Базы и Координатора Малой Ячейки. Вообще — не имея прецедентов, мы сильно недооценили возможности метасознания, образовавшегося у аборигена третьей планеты. Не исключено, что в некоторых случаях метасознание у индивидуально мыслящего носителя разума может иметь размерность намного большую, чем девятая — в этом случае психосимбиотическая связь с Сорок Седьмым и Базой аборигену третьей планеты была нужна лишь вначале, когда его метасознание сформировалось ещё не полностью. В противном случае невозможно объяснить возвращение объекта «Ольга» в Большое Облако — для того, чтобы изъять какой бы то ни было материальный объект из сферы действия искусственно реализованного мною Принципа «всё несуществующее существует» требовалось ментальное воздействие не ниже одиннадцатого уровня истинной (естественной) сложности. В связи с вышесказанным, предлагаю Вам проблемы связанные с метасознанием объекта «Ольга» отнести к первоочередным, подлежащим рассмотрению Большого Совета — так как не исключено, что для разрешения этих задач потребуются усилия всей «Эта» цивилизации в целом.

Часть IV

НЕБОЖИТЕЛИ

Глава 1. Света спускается в преисподнюю. Вкус воды — вкус жизни. Детектор лжи, он же — Правдоискатель. Явление в аду такой пасти, от которой чертям стало тошно

Пройдя под аркой, конвоирующий Свету отряд свернул налево и остановился перед лестницей, ведущей к оббитой листовым железом двери в подвальное помещение — точь-в-точь такой, за какими, обычно, прячутся от жильцов технические службы ДЕЗов, ЖЭКов и прочих управленческих контор. Однако лейтенант не стал спускаться по лестнице, а подошёл к расположенному на высоте человеческого роста, забранному фигурной решёткой окну и, просунув вытянутую вверх руку в полуокружность основания расходящихся веером арматурных прутьев, постучал в стекло. Если бы Света не была так встревожена, то она могла бы улыбнуться этой опереточной конспирации, но сейчас её нисколько не забавляла нелепость происходящего — когда командир конвойного отряда, подобно подгулявшему дворнику, стучится в окно каптёрки.

После поданного лейтенантом сигнала в течение нескольких минут ничего не происходило, затем подвальная дверь бесшумно отворилась внутрь, унося с собой бутафорский висячий замок, и как Света ни была обеспокоена, эта игра в конспирацию её немножечко позабавила, увы — ненадолго. Вслед за лейтенантом спустившись по лестнице, женщина вновь окунулась в кошмарную реальность.

Сразу за дверью находилась небольшая, почти пустая, освещённая единственной стосвечовой лампочкой комнатка — с канцелярским столом, телефоном и дежурящим при нём майором. Конвоирующий Свету лейтенант, не говоря ни слова, вытянулся по стойке «смирно» перед сидящим на стуле старшим офицером. Майор, сняв трубку и сказав короткую непонятную фразу, — тополь одиннадцатый, форма три, — что-то написал на бланке и, приложив печать, сунул сложенный вдвое лист в конверт и тщательно его заклеил. Затем, игнорируя лейтенанта и сержанта, ткнул пальцем в направлении веснушчатого верзилы:

— Ты, рыжий, как тебя зовут?

— Рядовой Грищенко! — выступив на шаг, назвался солдат.

Подозвав Грищенко к столу, майор передал ему конверт с бланком и велел по возвращении в часть вручить этот конверт своему непосредственному начальству. После чего входная дверь автоматически раскрылась, и дежурный офицер коротко распорядился:

— Товарищи бойцы, вы свободны. Можете идти. Лейтенант и сержант, задержитесь.

У внутренне съёжившейся в тревожном ожидании Светланы в голове мелькнуло: ни фига себе! Порядки здесь — те ещё! Похоже, арестовали не только меня, но и моих конвоиров!

Словно бы подтверждая эту догадку испуганной женщины, разъехались в стороны капитальные створки расположенной напротив входа железной двери, и из открывшегося проёма вышли четыре человека в штатском. Последовала команда: лейтенант и сержант, сдайте оружие майору и следуйте за нами.

— А сумочку? — сдав автомат, переспросил растерявшийся сержант, вертя в руках Светину сумочку, — мне лейтенант сказал, что я отвечаю за неё головой.

— Сумочку дайте мне, — произнёс один, самый безликий из безликой четвёрки, и забрал сумочку у сержанта.

Железная дверь снова разъехалась, и в сопровождении штатских бывшие Светины конвоиры исчезли в затворившемся за ними проёме — женщина осталась один на один с не обращающим на неё никакого внимания майором. Свете очень хотелось спросить занятого бумагами офицера, куда же её всё-таки привели, но от страха язык перестал ей повиноваться — и ведь это только начало! Её ещё не допрашивали, не угрожали, не били — а что же будет дальше? Да, когда прошёл первый испуг от фантастической смены «декораций», и Света поняла, что очутилась в параллельном мире, то всё окружающее стало восприниматься ею несколько отстранённо, без присущей женщине эмоциональной остроты — и всё-таки! Если её расстреляют здесь, в чужом мире, то большой вопрос — «воскреснет» ли она у себя?

Майор, по-прежнему не обращая внимания на женщину, продолжал возиться с бумагами; Светин страх усилился до такой степени, что отправленный ею мысленный призыв о помощи прорвался сквозь многие инвариантные континуумы и нашёл Ольгу.

Наконец, после пятнадцати-двадцати минут томительного ожидания, железные створки снова разъехались и из дверного проёма вышла прежняя безликая четвёрка в штатском. А может, не прежняя, может, другая — индивидуальные особенности этих людей были до того стёрты, что только человек с исключительной зрительной памятью имел некоторые шансы не ошибиться, пытаясь их различить. Света таких способностей не имела, а если бы и имела — ей было не до того.

Её, скукоженный страхом, мозг мог порождать одни только призывы о помощи: «Господи, помоги, Олечка, выручай!»

За первой железной дверью было шесть ступенек вниз, три метра широкого коридора и ещё одна такая же дверь. Когда Света и её провожатые спустились по лестнице, эта дверь тоже разъехалась, и маленький отряд вновь вышел на лестничную площадку, от которой вниз вели уже не шесть ступенек, а значительно больше — два пролёта. То есть — целый этаж вниз, в освещённое слабенькой лампочкой сумрачное подземелье. Однако спуск в Аид на этом не закончился: в каждой из пяти стен пятиугольного подземного помещения было врезано по железной двери, а посередине этого «холла» стоял точно такой же канцелярский стол, как и в «предбаннике».

Едва конвоируемая штатскими Света ступила на бетонный пол находящегося глубоко под землёй помещения, дежурящий при столе подполковник снял телефонную трубку и произнёс столь же загадочную фразу, как и майор в «предбаннике»: сосна седьмая, форма четыре, допуск один эм два с половиной.

На сей раз ждать не пришлось ни минуты, едва офицер произнёс кодовые слова, вторая слева от Светы дверь разъехалась, и, сопровождаемая конвоем, она вошла в кабину лифта, который так стремительно ухнул вниз, что к горлу женщины подступил тошнотворный ком.

«Господи, да сколько же здесь подземных этажей?», — мелькнуло в уме у проваливающейся в преисподнюю Светы, но эта мысль не успела получить развития — чуть слышно лязгнув, лифт остановился.

Коридор, в который попала женщина выйдя из кабины, вполне отвечал её представлениям об аде: узкий, высокий, слабо освещённый скрытыми от глаз жутковатыми красными лампочками — так что потолок почти терялся в багровой мгле. И это не всё: в тишине подземелья раздавались едва слышимые мучительные стоны, вопли и время от времени отчаянный, скорее нечеловеческий, а звериный визг. Окружающая Свету четвёрка безликих конвоиров не издавала ни звука, предоставляя женщине возможность сполна «насладиться» этой почти неслышимой инфернальной «музыкой». И хотя Света понимала, что, скорее всего, она слышит фонограмму, а не настоящий адский зубовный скрежет, ей сделалось невыносимо страшно: Господи! Да ведь в этом подземелье её могут замучить ничуть не хуже, чем в настоящем аду!

Выдержав пятиминутную паузу, за время которой страх попавшей в преисподнюю женщины проник ей глубоко в сердце, конвой повёл Свету по коридору — четверо безликих в штатском шагали почти бесшумно, и только постукивание о бетон каблуков женских туфелек нарушало пронизанную беззвучными воплями тишину.

После нескольких поворотов и ответвлений коридор привёл Свету к глухой железной двери, которая «гостеприимно» раздвинулась, пропустив узницу внутрь небольшой (примерно, два на три метра) камеры с таким же высоким, как в коридоре, теряющимся в багровой мгле потолком. Едва женщина вошла в предназначенное ей узилище, дверь стала на место, отделив пленницу от конвоя — Света осталась наедине со своими кошмарами.

Красный свет в камере был очень тусклым и такого оттенка, что женщине показалось, будто её руки запачканы кровью. Неудивительно, что в этом кровавом свете чрезвычайно зловеще выглядели самые будничные предметы обстановки: стол, стул, заправленная солдатским одеялом койка и унитаз с краном над ним в углу. Вообще-то, по тюремным меркам, роскошная меблировка — если бы не наводящий тоску жуткий багровый свет.

Кружки в камере не было, и Света, вдруг почувствовавшая свирепую жажду, открыла кран над унитазом — из него тоненькой струйкой потекла ржавая вода. Дав стечь накопившейся в трубах железной гнили, женщина напилась прямо из-под крана — слава Богу, кажется, её не собираются томить жаждой!

Как известно, вкус воды — вкус жизни, так что, напившись, Света несколько приободрилась: кто бы ни были пленившие её господа-товарищи, но не станут же они всерьёз мучить женщину на девятом месяце беременности? Тем более — расстреливать?

Не станут?

Ну да, нормальные службы безопасности — не станут, но ведь у чокнутых правителей и службы безопасности всегда с приветом… а кто в этом параллельном мире правит Россией?.. и какой Россией?.. Бог его знает! Судя по тому немногому, что Света успела увидеть, здешней Россией до сих пор правит КПСС, а точнее — Политбюро. А ещё точнее — Генеральный Секретарь. И что же — нынешний правитель, подобно Сталину, держит страну в ежовых рукавицах? А ведь похоже! По тому, какими неразговорчивыми были задержавшие её солдатики, по не присвоенным лейтенантом долларам, по дьявольски мрачной обстановке секретного заведения, в которое её угораздило попасть, если судить по этому, нынешний правитель России должен быть настоящим букой, с извращённой фантазией — чего стоит одно кровавое освещение! А фонограмма стонов и воплей пытаемых? Да ещё — под сурдинку, на грани слышимости? Так — что невозможно понять, снаружи доносятся эти ужасные звуки или гоношатся у тебя в голове!

Стоило Свете подумать об услышанных ею по пути в камеру жутких стенаниях, в сердце опять противно зашевелился страх — Господи, помилуй! А вдруг её занесло к таким моральным уродам, для которых мучить беременную женщину — особенный кайф? А что — очень даже возможно… ведь в Светином «родном» континууме — таких отморозков сколько угодно… и стоит дать им волю… стоит маньяку-правителю развязать руки своей службе безопасности — будьте любезны! Проснётся дремлющий в каждом зверь и, взалкав свежей крови, сотворит столько зла — не приведи Господь!

Стоило Свете подумать об услышанных ею по пути в камеру жутких стенаниях, беззвучно закричали стены, вобравшие в себя ужас, боль и отчаяние всех предыдущих узников — женщина в панике бросилась к железной двери и заколотила в неё кулаками: тщетно! Тюремщики не захотели её услышать — пытка началась. Вернее — продолжилась, ибо началась она ещё в коридоре, когда, сразу по прибытии в ад, для Светы включили фонограмму с записью адской музыки.

Растратив все силы и отбив об железо обе руки, измученная женщина легла на койку: ну, и чёрт с вами, пытайте, мучайте! Изводите меня вашей адской музыкой — я смертельно устала, мне уже всё равно.

По счастью, бурная вспышка отчаяния, забрав у Светы все силы, сделала женщину нечувствительной к шумовым воздействиям — замолчали беззвучно вопящие стены или Света их перестала слышать: не суть — женщина успокоилась и, кажется, заснула.

Очнулась она от тихого, но отчётливо слышимого разговора за стеной. Поначалу Света удивилась, как сквозь толстые каменные стены можно слышать негромкие человеческие голоса, но, скоро, поняв, что диалог, также как до этого стоны и вопли пытаемых, намеренно транслируют для неё, стала внимательно слушать.

— …да что с ней возиться, расстрелять, и с концами. Ведь при ней нашли триста долларов — ясно, валютчица. А что беременная — я же не предлагаю расстреливать её завтра. Пока посидит у нас, родит — вот тогда и соберём Тройку.

— А не боишься, что дойдёт до Хозяина? Вдруг кто-то из наших стукнет в Москву? Ведь она где-то взяла этот чёртов белогвардейский паспорт. Нет, дело запутанное, а ты говоришь — расстрелять…

— Ну и хрен с ними, пускай стучат. Сам знаешь любимую поговорку Хозяина: нет человека — нет проблем.

— Вообще-то — да. Но с этой сучкой, чую, проблемы будут. Из Усть-Донецка на мой запрос ответили, что такая у них проживала, но двенадцать лет назад их автобус на переезде попал под поезд — погибли все пассажиры: и она, и отец с матерью, и брат. Представляешь — иметь дело с ожившей покойницей?

— Ну и хрен с ним — что покойница! Мне эти буржуазно-поповские штучки до фонаря! Ты меня знаешь — у меня и покойница заговорит!

— Но только сначала отдаст концы — она же на девятом месяце.

— Ха-ха-ха, покойница отдаст концы! Насмешил, ничего не скажешь! Не отдаст — заразочка! Я же с ней пока деликатно, нежненько: ну там — под ноготок запущу иголочку, мизинчик в тисках расплющу, сосочек щипцами выдерну, ей же всё равно не придётся кормить своего ублюдочка. А вот когда родит, тогда займусь с ней поплотнее — умолять будет голубушка до поросячьего визга, чтобы скорей расстреляли. Как миленькая сдаст всю свою белогвардейскую кодлу.

— Ага, тебе бы только добраться до тела, а там хоть трава не расти! Сразу забываешь о социалистической законности — у, садюга! А ведь, как сказал Хозяин, наше государство — самое гуманное в мире.

— Потому и гуманное, что мы никаким врагам не даём поблажки! Мы добрые, но не добренькие — наш социалистический гуманизм не имеет ничего общего с буржуазным слюнтяйством!

— Ишь, разошёлся, как будто на политзанятиях! И зачем, спрашивается, ведь знаешь, твоего самого пристального внимания этой сучке не миновать — ты же у нас главный специалист. Но только не сейчас, а позже — когда родит. А то: мизинчик расплющу, сосочек выдерну… а она на девятом месяце: выкидыш, кровотечение — и привет: грубое нарушение норм социалистической законности — строгача точно схлопочешь.

— А хрен с ним со строгачом — не первый раз замужем. Сегодня дадут — завтра снимут. Зато — результат. У меня же не только по Ростову, а по всему нашему южному округу лучшая раскрываемость. А в Сталинграде, Воронеже, Астрахани, Краснодаре, Ставрополе тоже сидят не мальчики — зубры со стажем. Особенно — в Сталинграде: ну — Кондратюк, который придумал «соломокрутку». Но всё равно: у него только шестьдесят четыре процента раскрываемости, а у меня семьдесят три.

— А кто спорит, что ты мастер: всего двадцать семь трупов на сто подследственных — впечатляет. Ведь у рядовых специалистов больше половины отдают концы раньше времени… Прокуроры жалуются, что после этих костоломов скоро и расстреливать будет некого. Но с этой сучкой тебе всё равно придётся погодить — распоряжение генерала. Вот родит — тогда и «милуйся» с ней сколько угодно… конечно, если я раньше не получу от неё нужных показаний.

— Ну да, получишь… как же! Твои психологические прибамбасы — для слабонервных девиц, а она штучка тёртая. Но только почему, бля, ты мне раньше не сказал, что цацкаться с ней — распоряжение генерала? А я тут чуть ли не час треплюсь с тобой, соловьём разливаюсь — это, знаешь, не по-товарищески…

Света понимала, что этот, якобы случайно доносящийся до неё сквозь каменную стену диалог, в действительности — умело разыгранный спектакль, средство психологического давления, также как кровавое освещение и едва слышимые вопли истязаемых жертв. И всё-таки, с каждым новым людоедским пассажем «злого» следователя и садистским комментарием «доброго», сердце женщины всё туже сжимала беспощадная стальная удавка: Господи! И угораздило же её попасть к этим маньякам! Уж на что щедра на бандитов и террористов её родная Югороссия, не говоря о Диком Поле и прочих осколках распавшейся России, но в сравнении с террористическим государством — все они жалкие дилетанты! Нет, здесь невозможно существовать! Ещё до всяких пыток она или умрёт, или сойдёт с ума от страха! Олечка, помоги!

Получив это паническое послание, Ольга, собравшаяся было вернуться в Большое Облако, изменила своё намерение и наугад ринулась в миллионы инвариантных миров.

По счастью, Ольгин ответный телепатический сигнал дошёл до Светы — уменьшился ужас, спало овладевшее беременной женщиной отчаяние. Конечно, её сердце освободилось от страха далеко не полностью, но ослабла сжимающая его стальная удавка — Света смогла перевести дух: а вот дудки вам, товарищи маньяки! Она ещё не сошла с ума — она поборется! Во всяком случае — до тех пор, пока вы ограничиваетесь только психическими средствами воздействия! И, как это ни парадоксально, её самым действенным оружием будет правда! Ничего не выдумывать — на все их вопросы без утайки рассказывать всё о себе и своём мире! Пусть переваривают, как могут!

«Ага, они, пожалуй, так переварят, что тебе, Светочка, не поздоровится… впрочем, без Ольгиной помощи тебе не поздоровится в любом случае… что бы ты ни говорила, как бы ни умоляла. Ведь они же не просто маньяки, палачи и садисты — они же на государственной службе… стало быть, имеют полное моральное право получать кайф от мучений своих жертв… не говоря уже о праве юридическом, данном им свыше. Ведь когда подданные изначально виновны перед властями — нет жертв, а есть только преступники, нет палачей-садистов, а есть доблестны опричники и героические стражи самых гуманных в мире законов… н-да, людоедская логика, а работает безотказно Бог знает с каких времён! Нет, Светочка, без Олиной помощи ты ни за что не выкрутишься!»

Светины мысли по-прежнему не отличались весёлостью и оптимизмом, но, получив ободряющее телепатическое послание, она смогла посмотреть на свои злоключения как бы со стороны — ведь когда появляется хоть слабая надежда, светлеет самая беспросветная тьма. К тому же, прекратилась трансляция кошмарного диалога, и хоть в наступившей тишине вновь зазвучали еле слышимые стенания — они перестали производить на Свету прежнее угнетающее впечатление: в аду как в аду, вопли и зубовный скрежет — естественный фоновый аккомпанемент.

Относительно успокоившись, Света вдруг подумала о техническом оформлении преисподней: да, чуть слышные вопли, кровавый свет и, особенно, людоедские диалоги следователей производят впечатление — кто спорит. Особенно — поначалу. Но если попавший сюда бедолага в первые часы заточения не сойдёт с ума, он скоро разберётся, что инфернальное шумовое оформление — всего лишь фонограмма спектакля. Хотя… лично она поняла это уже через несколько минут после заключения в камеру, а всё равно чуть не умерла от страха! И умерла бы — без Ольгиного обнадёживающего послания. Или — сошла с ума. И уж совершенно точно — сделалась бы безвольной тряпкой. Нет, следует отдать должное садистам из органов — они понимают значение психической обработки. Чего стоит один только этот багровый свет! Глянешь на кисти рук — будто с них, как перчатки, содрали кожу! Ну гады, ну изверги, ну садисты! А этот их диалог? Кроме того, что пугают страшными пытками, говорят о подследственном не как о человеке, а как об объекте своих садистских утех! Ей Богу, будь у неё с собой портативная атомная бомба — рванула бы, не пожалев ни себя, ни своего будущего младенца, ни города, лишь бы уничтожить гнездо этих кошмарных извращенцев!

Поскольку атомной бомбы у Светы не было, то, утомлённая первыми ужасными впечатлениями, она заснула, а проснулась от звука звякнувшего железа — квадратик в полотне казавшейся глухой двери принял горизонтальное положение, из открывшегося окошка просунулись две алюминиевые тарелки и раздался отчётливый бесцветный голос: обед. Женщина взяла тарелки и пока три шажка несла их до столика, лязгнуло за спиной — окошко закрылось. После, любопытствуя, Света с трудом нашла чёрточку щели в сплошном железе дверного полотна — сработано на загляденье!

Тюремное меню не отличалось особенной изысканностью: в одной тарелке плескался жидкий, непонятно из чего сваренный супчик, в другой горбатился зловеще выглядящий при красном свете ком перловки, сдобренной ложкой подсолнечного масла и дополненный кусочком анемичной морской рыбы, кажется, минтая. И по калорийности, и по вкусовым качествам главную ценность этого обеда представляла двухсотграммовая пайка серого хлеба — к ней бы да кружку чаю! И, будто в ответ на это желание женщины, окошко в двери снова открылось, просунулась дымящаяся кружка и прозвучали предупредительные слова: осторожно, горячо. Света подхватила кружку бывшим, по счастью, не в сумочке, а в кармашке платья носовым платком и сказала «мерси» закрывшемуся окошку.

Конечно, пахнущий веником сладковатый кипяток чаем мог назвать только безнадёжный оптимист, но, чтобы запить вязкую перловку и со вкусом сжевать хлебную пайку — в самый раз. Грех жаловаться. На воле Свете случалось довольствоваться и более скудными трапезами. Особенно — в первый год после печально знаменитого Референдума, когда «суверенные» части распавшейся России насмерть перегрызлись между собой.

Пообедав, — позавтракав? поужинав? в глухой, наполненной багровым сумраком камере полностью пропадало ощущение времени — Света холодной водой сполоснула тарелки и кружку и, почувствовав позывы в животе, со смаком водрузилась на унитаз: подглядываете? Ну и хрен с вами, несчастные вуаеристы! Это самое безобидное из ваших извращений, и если вам доставляет удовольствие следить за испражняющейся женщиной — она не против. Лишь бы не мучили, не убивали, а удовлетворять своё нездоровое любопытство… это ваши проблемы! Ей лично — они до лампочки. Подсматривайте, фотографируйте хоть из унитаза — с неё не убудет. А что за ней следят скрытые телекамеры — в этом Света была уверена: в тюрьме человек не может быть без постоянного надзора, и если в двери нет архаического глазка, значит, технический прогресс дошёл и до инфернальных глубин. Разумеется, предположив, что один из телеобъективов встроен в унитаз, Света всего лишь съехидничала, но… не без оснований! Секретным службам о каждом человеке хочется знать всё, так что…

Поскольку в камере не было не то что туалетной бумаги, но и клочка газеты, Свете — по-восточному — пришлось совершить омовение под струйкой воды из расположенного над унитазом крана, что, по её непривычке к водным процедурам такого рода, не могло не представить пикантного зрелища для тайного соглядатая. Предполагая это, женщина демонстративно не торопилась — смотри, любуйся жалкий вуаерист! И нечего подхихикивать, что естественно — то не безобразно! Это не мне, а тебе должно быть стыдно!

Выиграв, по её мнению, это маленькое психологическое сражение, Света села на стул и задумалась: сколько её собираются мариновать, прежде чем отведут на допрос? И сколько она уже здесь находится? На второй вопрос ответил Светин желудок: женщина не была особенно голодна, когда ей принесли тюремный обед, значит, сидит здесь не дольше нескольких часов. Возможно, учитывая обстоятельства задержания и организованное в подземном узилище психическое давление — сутки: капитальное чувство голода, в отличие от эфемерного чувства времени, нельзя обманывать долго — в каком бы смятении ни была душа, желудок своё потребует. А вот на первый вопрос, сколько она ни ломала голову, Света не могла ответить: чёрт его знает, какими методиками руководствуются здешние садисты?.. По идее — должны бы промариновать её подольше, но… у извращенцев своя, нездоровая логика. И подыгрывать им, решая неразрешимую задачу, она, Света, не будет! Другое дело — попробовать связаться с Ольгой…

На этот раз Свете не хватило эмоционального накала, чтобы её телепатический сигнал не затерялся в миллионах инвариантных миров — Ольга ей не ответила. Однако слегка разочаровавшейся женщине удалось себя успокоить тем, что её подруга знает, в каком положении она сейчас находится, и своевременно придёт ей на помощь. Тем более, что, как выяснилось из диалога садистов следователей, до рождения ребёнка ни пытать, ни убивать её не собираются. Конечно, это могло быть уловкой с их стороны — сначала успокоить, а затем огорошить внезапной подлостью — но… всего не предугадаешь! К чёрту! В любом случае, Ольга вовремя придёт ей на помощь — ведь она обещала…

Железная дверь раздвинулась, и снаружи раздалась команда: гражданка Мармонова, выходите и следуйте за нами.

Вздрогнув от неожиданности, Света вышла из камеры — за дверью её встретили двое в штатском: столь же безликие, как и первая конвойная четвёрка. Один поворот, второй, третий — Господи, да эта преисподняя куда больше расположенного наверху Централа! — одна раздвинувшаяся железная дверь, другая… за третьей дверью в глаза женщине ударил мощный поток электрического света. Света на миг ослепла, а когда зрение к ней вернулось, то сообразила, что её ослепил не намеренно направленный в глаза рефлектор, а заставила зажмуриться обыкновенная электрическая лампочка под потолком — после багровой тьмы камеры и коридора нормальное освещение оказалось непосильным для глаз.

Привыкнув к яркому свету, Света увидела в дальнем конце просторной комнаты длинный, уставленный громоздкой аппаратурой стол, за которым сидело два человека: один в штатском, другой — в белом халате. Ещё один стол располагался слева от входа, сидящий за ним представительный мужчина поднял голову от бумаг и обратился к Свете: гражданка Мармонова, проходите и садитесь сюда — правая рука следователя указала на стоящий боком к столу железный стул с вращающимся сиденьем.

Собрав волю в кулак, женщина приняла вид беззаботной посетительницы салона красоты, сделала несколько грациозных шажков и удобно устроилась на неудобном стуле, в то время, как в её голове ворочался колючий вопрос: который из палачей займётся ею сначала? «Злой»? «Добрый»?

Оценив выдержку Светланы, следователь обратился к женщине суховатым, но ровным, не угрожающим голосом:

— Да, гражданка Мармонова, в НТС, надо отдать им должное, умеют готовить кадры. Но ни ваша выдержка, ни ваши заграничные друзья вам не помогут. Помочь вам может только полная откровенность — в этом случае, суд учтёт ваше раскаяние и готовность к сотрудничеству. Вы, конечно, знаете за что вас арестовали?

— Знаю, — без запинки отозвалась Светлана, — за то, что я из другого мира.

— То есть, — следователь охотно поддержал это, на его взгляд, самообвинительное признание, — вы хотите сказать, что вы из заграничного белогвардейского подполья? Из мира жёлтого дьявола, чистогана, наживы, бесчеловечной эксплуатации рабочего класса и лютой ненависти к Союзу Советских Социалистических Республик?

— Да нет же, — тоном отличницы, которую въедливый педагог пытается сбить с правильного ответа, возразила женщина, — я вообще из другого мира. Ну — из параллельного. Вы же видели мой паспорт: там на первой странице герб Российской Федерации, но после Референдума она распалась, а на четвёртой странице герб Югороссии — ну, казак на бочке с чаркой в одной руке и автоматом в другой. Это значит, что у нас есть что защищать, есть кому защищать и есть — чем защищать.

Света говорила с такой безаппеляционностью, что слегка опешивший от этого напора следователь вместо того, чтобы резко оборвать бред сумасшедшей шпионки, невольно подыграл ей, переспросив:

— Гражданка Мармонова, вы утверждаете, что в вашем мире — тьфу, ты, в том мире, каким его хочет видеть ваша белогвардейская организация! — Российская Федерация распалась? А СССР?

— А СССР распался давно, — хвастаясь своим знанием отечественной истории, бодро отозвалась Светлана, — то ли в конце тысяча девятьсот девяносто первого, то ли в начале тысяча девятьсот девяносто второго года — ну, когда Горбачёв отрёкся в пользу Ельцина, и все Республики захотели суверенитета, а Ельцин им сказал: берите, сколько проглотите. Нет, вру, это Ельцин сказал по другому поводу, чтобы спасти от распада Россию. И тогда он её действительно спас, правда — ненадолго.

Светина оговорка, когда она поправилась, уточнив обстоятельства произнесения знаменитой фразы о суверенитете, спасла женщину от вспышки начальственного гнева — выведенный из себя провокационной ложью задержанной шпионки, следователь Иванов совсем уже собрался поставить её на место грозным окриком, но услышав слова «нет, вру», понял: женщина верит в то, что говорит. Можно назубок выучить самую сложную легенду, разыграть удивительно правдоподобный спектакль, но такие вот мелочи — они вне логики. И если они случаются — это свидетельствует о полной искренности оговорившегося человека.

Вообще, случай с задержанной гражданкой Мармоновой не лез ни в какие ворота, не соответствовал ни теоретической подготовке, ни практическому опыту следователя с двадцатилетним стажем — однако, что делать, служба… чёрт! И надо же этой шпионке быть на девятом месяце беременности! Да ещё с таким паспортом, увидев который, генерал потребовал получить от неё правдивые показания без грубого нарушения норм социалистической законности — а какой же дурак добровольно сознается в преступной деятельности? Конечно — существует «Правдоискатель», но он хорош только в сочетании с методами физического воздействия, а сам по себе… что толку знать, что испытуемый врёт, ели не можешь его тут же шарахнуть током? Или хотя бы элементарно двинуть по морде? А те средства психического воздействия, которые он с самого начала стал применять к задержанной, с неё, кажется, как с гуся вода — удивительно устойчивая центральная нервная система! Она наверняка или шпионка высшего класса, или?.. он что-то не знает ни одного реального случая, когда белогвардейское подполье засылало бы в СССР агентов на девятом месяце беременности… а что, если попробовать по другому?

— Гражданка Мармонова, какое отношение вы имеете к Большим Падальщикам? Мы точно знаем, что их вывели в секретной лаборатории ЦРУ и с целью подрыва идеологических устоев забросили в СССР. Так вот, вас задержали на месте уничтожения группы этих зоологических диверсантов — и, значит, вы с ними связаны. Каким образом?

— Связана, — охотно согласилась Света, — через Ольгу. Но понять это сложно, я и сама почти ничего не понимаю, хотя Оля постоянно телепатирует мне оттуда…

— Ольга — ваш резидент? — перебил следователь, беря инициативу в свои руки, — и у вас с нею, как вы только что сознались, существует постоянная связь — каким образом? И где находится эта самая Ольга? В СССР или заграницей?

— Ольга находится далеко, — понимая, что ей будет очень нелегко объяснить следователю, кто такая Ольга и где она находится, Света заговорила с оттенком лёгкой обречённости в голосе: всё равно не поверит, — в Большом Облаке. Ну, за пределами нашей вселенной. Потому что Большое Облако — это самостоятельная сверхцивилизация. И Оно там у себя создало подобие рая, где сейчас находятся Оля, Иван Адамович, Олег, Юрий и мой Серёженька. Кстати, гражданин следователь, вы меня всё время называете Мармоновой, а я вообще-то Голышева. Мармонова моя девичья фамилия — ну да, она на развороте паспорта, вместе с фотографией, но на четырнадцатой странице под штампом о регистрации брака есть заверенная печатью запись, что я взяла фамилию мужа. А нового паспорта я не получила, потому что российские бланки уже закончились, а свои паспорта Югороссия вводит только с июня этого года. Хотели с первого января, но не успели.

Выслушивая этот бред, следователь Иванов никак не мог решить: задержанная гражданка — она действительно ненормальная? Или косит под сумасшедшую? Или?.. однако допустить, что гражданка Мармонова-Голышева говорит правду, следователю мешали не только материалистическое воспитание, но и элементарный здравый смысл, и он сосредоточился на дилемме: сумасшедшая или симулянтка? Увы, двадцатилетний опыт не позволял полковнику Иванову выбрать какое-то одно из двух возможных решений: конечно, он не психиатр, но задержанная женщина вовсе не походила на душевнобольную. Но и на симулянтку она тоже не походила. И уж тем более — на шпионку. И? И следователя осенило — зомби! В прошлом году на секретном совещании в Москве вернувшийся из-за рубежа товарищ им рассказывал о бесчеловечных экспериментах американской военщины, когда с помощью гипноза, наркотиков и совсем уже антинаучной средневековой мистики человека не просто лишают воли, но делают его полной марионеткой в руках диктаторов всех мастей. И если задержанная прошла такую обработку, тогда понятно почему она, не будучи настоящей сумасшедшей, сама верит в тот фантастический бред, который, по замыслу её хозяев, должен запутать следствие… да! Светлана Голышева не шпионка в обычном смысле, вражеская разведка использует её втёмную — в какой-то сложной многоходовой комбинации. Прав, прав генерал: на задержанную нельзя оказывать физическое давление — только психическое воздействие, да и то с оглядкой. Пусть несёт, что угодно — авось да проговориться. И что, кстати, скажет обслуживающий «Правдоискатель» врач-психиатр? Но это — после, а пока…

— Светлана Владимировна, — интересно, как задержанная отреагирует на такую перемену в обращении? — давайте вернёмся к началу. К вашему утверждению, что к нам вы попали из параллельного мира. Расскажите, пожалуйста, подробнее — как это произошло? И не называйте меня больше «гражданин следователь», зовите просто: Иван Иванович — договорились?

— Договорились, Иван Иванович, а то, правда, «гражданин следователь» — к такому обращению надо привыкнуть, а у меня своего опыта нет, знаю только по детективам.

Перемена обращения насторожила Свету, — чем ласковее мурлычет кошка, тем больше следует опасаться мышке! — и, выгадывая время, она уклонилась от прямого ответа на заданный вопрос.

— Иван Иванович, я понимаю, то, что я вам говорю, похоже на фантастический роман, мне даже Андрей Матвеевич, ну, наш ростовский Губернатор, не верит, считает, что Иван Адамович и мой Серёженька погибли в Диком Поле, но он ошибается: они не погибли, а переместились в Большое Облако. Так вот, чтобы вы не держали меня за сумасшедшую или патологическую лгунью — испытайте меня на «детекторе лжи», я согласна.

Полковник Иванов не сразу понял, что «детектором лжи» подследственная назвала «Правдоискатель», а когда понял, то неприятно удивился: зачем зомбированной гражданке Голышевой её хозяева сообщили о строго секретном приборе? Конечно, недальновидные американцы давным-давно растрепались о его существовании, но откуда вражеской разведке знать, что в СССР уже восемь лет существует отечественный аналог? Когда и где произошла утечка столь важной информации? И кто за это ответит? Чёрт! Не лучше ли, пока не началось служебное расследование и его, полковника Иванова, не посчитали крайним, пропустить через эту социально опасную сумасшедшую триста восемьдесят вольт? И свалить всё на техника майора Громова — мол, ошибка произошла по его вине? Ага, так генерал и поверит! А если даже поверит — тебе всё равно не выкрутиться: как старший, обязан был вовремя пресечь вредительскую деятельность майора, а если не пресёк, значит — сообщник! Нет! Никакой самодеятельности — с этой опасной чокнутой необходима предельная осторожность, и да поможет ему дух Железного Феликса!

— Светлана Владимировна, — подпустив в голос как можно больше елея, уточнил следователь, — говоря «детектор лжи», вы имеете в виду «Правдоискатель»? Ну, как его называют вражеские радиоголоса? Так вот, открою вам маленькую служебную тайну: в основу «Правдоискателя» положены идеи русского инженера Свешникова, но царское правительство не оценило его изобретения, а американцы этим воспользовались и украли построенную им модель прибора, назвав его по-своему «Полиграф». А то, что он у них существует якобы пятьдесят лет — наглая ложь! Буржуазная пропаганда. По данным нашей разведки, его практическое применение началось в ЦРУ десять лет назад. А наш «Правдоискатель» в строю вот уже двенадцать лет. — Преисполненный гордости за отечественную науку, полковник сам не заметил, как прибавил четыре года прибору, скопированному с транзисторной, пятидесятилетней давности, американской модели. — Причём, заметьте, в его основе лежит не построенный на основе буржуазной лженауки кибернетики метафизический компьютер, а созданная выдающимися советскими учёными и инженерами в полном соответствии с принципами материалистической диалектики высокоскоростная ЭВМ третьего поколения. — Доверив подследственной служебную тайну, полковник заговорщицки посмотрел Свете в глаза: как она оценит такую немыслимую откровенность. Женщина оценила её своеобразно, совсем не так, как ожидал следователь Иванов.

— Ой, Иван Иванович, как интересно! Никогда не слышала, что компьютер — метафизический прибор! Да ещё — лженаучный! То-то он у меня так часто зависает! А я-то дурочка думала, что из-за моей невнимательности или из-за вирусов, а дело оказывается вот в чём! Конечно, откуда американцам, японцам, индийцам и южным корейцам знать материалистическую диалектику — вот и поставляют нам всякую лженаучную дрянь! А своих компьютеров, — Света в свою очередь заговорщицки посмотрела на следователя, — ни в СССР, ни в России, ни тем более в нашей Югороссии, как не делали, так и не делают. Нет, может, у военных что-то такое и есть, но в гражданской сфере — сплошь буржуазная лженаука! Компьютеры в основном индийские, тайваньские, филиппинские, гонконгские — они дешевле японских и южнокорейских — а программное обеспечение американское. Надо же!

Говоря Свете, что в основе «Правдоискателя» лежит отечественная ЭВМ третьего поколения, следователь Иванов не был вполне откровенен: да, разработчики пробовали использовать отечественную электронно-вычислительную машину «Минск 19», но при испытании выяснилось, что в условиях реальной эксплуатации её скорость, как минимум, на три порядка ниже необходимой, и дело застопорилось. И только десять лет назад, когда американский Конгресс принял поправку Форда-Макмиллана и разрешил продавать в СССР компьютеры пятнадцатилетней давности, проект сдвинулся с мёртвой точки, и всего через два года был создан пригодный к практическому применению прибор. Конечно, все закупки компьютеров осуществлялись в СССР строго централизованно, только для нужд государственного планирования и нашей самой передовой в мире промышленности — ни о каком частнособственническом баловстве не могло идти и речи — и вдруг, на тебе! Зомбированная шпионка заявляет, что она постоянно имеет дело с персональным компьютером! Да, по донесениям иностранного отдела МГБ, на западе это буржуазное изобретение получило очень широкое распространение, но — чтобы до такой степени? Неужели вражеские радиоголоса не врут, когда говорят, что у них компьютер доступен каждому? Не может быть! Наверняка — пропаганда! Да, но эта зомбированная подследственная?.. хотя… у тех, кто её готовил, компьютеры, конечно, были… но — зачем, зачем?! Зачем ЦРУ понадобилась эта идиотская провокация?! Зачем Свету Мармонову, двенадцать лет назад погибшую в автомобильной аварии, им понадобилось зомбировать таким образом? Тьфу ты, разумеется, не погибшую, а пропавшую без вести? Вернее — похищенную? И зачем было похищать тринадцатилетнюю девчонку? Чёрт! Того и гляди, зайдёт ум за разум! А может… именно это и было целью вражеской разведки? Так зомбировать женщину, чтобы, допрашивая её, сошло с ума всё высшее руководство МГБ? Что за несусветная чушь! В ЦРУ не могут не понимать, что в руководстве МГБ сидят отнюдь не восторженные юноши! И что, если это потребуется, у них заговорит и покойница! А не заговорит — вернётся в ад! Нет! Дьявольски хитрая провокация! И разгадай он в чём дело — генеральское звание, считай, обеспечено. А если не разгадает?.. н-да, чертовски опасное дело… осторожность и ещё раз осторожность… один неверный шаг — останешься без головы… что ж, если задержанная сама напрашивается на испытание на «Правдоискателе»… небось, у американских «Полиграфов» среди множества подводящихся к телу контактов нет клеммы с напряжением в триста восемьдесят вольт? Ведь их гнилая либеральная идеология позволяет им применять электрический стул только по решению суда присяжных. Да, но генерал лично следит за ходом этого расследования… стало быть, о высоковольтной клемме придётся пока забыть… и ещё — ни в коем случае не спешить. Пусть подследственная хорошенько дозреет: красный свет, специфическая, чуть слышная «музыка» — какой бы крепкой ни была её нервная система, а в конце концов расшатается!

— Что ж, Светлана Владимировна, если вы настаиваете на испытании на «Правдоискателе», не смею отказывать. Но только — не сегодня. Сегодня вы вернётесь в камеру и хорошенько подумаете. Учтите, чтобы вынести вам смертный приговор, Особому Совещанию достаточно найденных при вас трёхсот долларов — валютные спекуляции относятся к числу тягчайших преступлений. А ведь вам ещё могут быть предъявлены обвинения в шпионаже и связи с зоологическими диверсантами — так что, хорошенько подумайте.

Высказав угрозы, следователь не дал Свете опомниться и вызвал конвой. Двое безликих в штатском тут же увели женщину в багровую мглу коридора. Как только за Светой закрылась стальная дверь, полковник обратился к сидевшему за длинным столом врачу психиатру: скажи, Степан Петрович, задержанная, по твоему мнению, действительно — сумасшедшая? Или — симулянтка? Я, знаешь, подумал, что она — зомби. Нам в прошлом году в Москве про таких рассказывали.

Внимательно следивший за ходом допроса врач прекрасно понимал затруднения полковника — да уж, не хотел бы он быть на месте Ивана Ивановича! — впрочем, и на своём месте психиатру могло прийтись не сладко и потому, не колеблясь, он протянул следователю руку помощи:

— Какое там к чёрту зомбирование! Натуральная сумасшедшая! По-моему — параноидальная шизофрения. Причём, очень тяжёлый случай. Знаешь, Иван Иванович, сейчас в Ростове находится профессор из института имени Сербского, так ты попроси генерала пригласить его на следующий допрос — профессор наверняка эту несчастную Светлану Владимировну заберёт к себе на обследование. Всем будет лучше — и ей, и нам…

…ещё бы! Следователь мгновенно оценил поддержку Степана Петровича: если удастся эту чокнутую шпионку сплавить в московскую психушку — с него взятки гладки! И чёрт с ними с маячащими вдали генеральскими погонами — топор видится гораздо отчётливее и ближе! Один неверный шаг — и на двадцать пять лет загремишь как миленький! А скорее всего — под расстрел. Да… но этот чёртов паспорт? Ведь генерал с него не слезет, пока он не придумает, как объяснить, откуда взялась эта антисоветская фальшивка? Но всё равно, спасибо Степану Петровичу, хоть исходя из своих интересов, а поддержал… и эта его идея, пригласить московское психиатрическое светило — очень даже может сработать! А что? Над генералом тоже есть начальство… и если ростовскому следствию не удастся расколоть беременную сумасшедшую, допытываясь, откуда у неё взялись фантастические дензнаки и глумливая пародия на паспорт, как на это посмотрят в Москве?

Вернувшись в камеру, Света легла на койку поверх солдатского одеяла — благо, от неё пока не потребовали соблюдения правил тюремного распорядка, да и, вообще, не сказали ни слова насчёт этих самых правил — и попробовала оценить состоявшийся допрос. Причём, не в свете того, насколько серьёзны выдвинутые против неё обвинения в шпионаже и сговоре с засланными ЦРУ чудовищами — зачем, если, по словам следователя, в этом ужасном мире, чтобы расстрелять человека, достаточно найти у него несколько долларов? — сколько надеясь угадать, действительно ли Иван Иванович ограничится до родов одним психическим давлением? Ведь от применения самых жестоких пыток здешних дознавателей удерживает отнюдь не забота о здоровье её будущего младенца, а только желание узнать, кем в действительности является задержанная ими женщина — надо думать, российский паспорт и невиданные дензнаки не дают покоя власть предержащим. Н-да… надолго ли Ивану Ивановичу и его начальству хватит терпения? Успеет ли Ольга до той поры извлечь её из этих подземных казематов?

Принесли ужин — комок перловки с кружкой кипятка и пайкой хлеба — и проголодавшаяся Светлана, отложив гадания о своей участи до следующего допроса, до испытания её на «детекторе лжи», съела всё до крошки: тюрьма научит калачики есть.

После скудной трапезы, почувствовав, что её клонит в сон, женщина впервые за время заточения разобрала постель и, сняв платье, колготки и лифчик, нырнула под одеяло — чем вызвала досаду у следователя Иванова: надо же, какие крепкие нервы! Эта сумасшедшая шпионка ведёт себя так, будто она не в застенках МГБ, а у себя дома! Ничего не стесняется, никого не боится — нет, одним психическим давлением эту бесстыжую тварь не проймёшь. Чёрт, если бы не её беременность…

Проснувшись, Света даже приблизительно не могла сказать, сколько она спала — время здесь не просто остановилось, а растворилось в багровом сумраке и чуть слышных стенаниях — и посему, умывшись, одевшись и прибрав постель, в ожидании то ли завтрака, то ли допроса устроилась на стуле с самым независимым видом: пусть надзиратели думают, что она всем довольна, никуда не спешит, ничего не хочет.

На завтрак узнице принесли уже не перловку, а макароны с подобием котлетки — слепленной чёрт те из чего, но с мясным привкусом и следами жира. А также: кружку подкрашенного и подслащённого кипятка и ломоть хлеба с маленьким кубиком слегка прогоркшего сливочного масла — ишь ты, какие заботливые! Питают тело — прежде чем начать его рвать, прижигать и плющить!

Поймав себя на мысли о предстоящих пытках, Света поняла, что кровавое освещение и инфернальная «музыка» сделали своё дело: ещё несколько дней строгой изоляции в этой камере и она поплывёт — начнёт возводить ни себя напраслину, лишь бы вырваться из адского узилища. На что наверняка очень рассчитывает Иван Иванович… а вот дудки этому вежливому садисту — Ольга выручит её прежде, чем запросит пощады измученная душа!

Взбодрив себя надеждой на помощь могущественной подруги, Света предстала перед следовательскими очами столь же независимой и беспечной, как в прошлый раз, давая понять Ивану Ивановичу, что на неё нисколько не действуют ни тусклый кровавый свет, ни загробный зубовный скрежет.

На этот раз железный вращающийся стул был установлен возле длинного стола с громоздкой аппаратурой, как поняла Светлана — «детектором лжи» или, по-местному, «Правдоискателем». Иван Иванович тоже сидел за этим столом, а его место слева от входа занимал грузный седой человек в очках и свободно накинутом поверх тёмно-синего костюма белом халате — стало быть, ещё один доктор.

Закрепив на теле Светланы множество контактов, помощник Ивана Ивановича вернулся за стол и стал молча колдовать у приборов, переключая тумблеры, переводя рычажки, поворачивая ручки — настроив аппаратуру, он коротко произнёс: готово. И сразу же следователь обратился к женщине:

— Светлана Владимировна, сейчас я вам задам несколько вопросов, на которые вы дадите сначала ложные, а затем правильные ответы. Итак, приступим. Как вас зовут?

— Ольга.

— Что вы ели сегодня на завтрак?

— Ананасы в шампанском.

— Имя Генерального Секретаря КПСС?

— Иван Иванович.

— Дважды два?

— Десять.

Когда на те же вопросы Света стала давать правильные ответы, то с именем Генерального Секретаря вышла заминка: ответив честно, «не знаю», женщина встретила укоряющий взгляд полковника: мол, в здравом она уме или сумасшедшая, но не может не знать имени Вождя, а поскольку стрелки показали, что Света не врёт, то…

Затруднение разрешил пересевший за длинный стол человек в белом халате:

— Полковник, давайте не будем отвлекаться. Испытуемая говорит правду, а почему она не знает имени Генерального Секретаря, надеюсь, выяснится в ходе исследования. Предлагаю перейти к сути дела. По-моему, лучше начать с того, что мы можем легко проверить.

— Да, конечно, — согласился Иван Иванович и обратился к Свете:

— место вашего рождения?

— Город Усть-Донецк ростовской области.

— Где и когда вам выдали паспорт на имя гражданки Мармоновой?

По мере того, как Света углублялась в свою биографию, ей приходилось всё чаще касаться вопросов отечественной истории, и, к изумлению следователя Иванова уже знакомого с фантастической версией в недобрый час задержанной женщины, стрелки приборов показывали, что она свято верит в свои бредни. В связи с чем возникало много вопросов, и в первую очередь: может ли человек обмануть «Правдоискатель»? Хотя… если допрашиваемая действительно сумасшедшая… и полностью живёт в мире своего бреда… с другой стороны: задержанная прекрасно осознаёт где она находится, с кем разговаривает и в чём её обвиняют… н-да! Три дня назад сказали бы ему, что ничтожная арестантка может представлять опасность для матёрого следователя с двадцатилетним стажем — ни за что не поверил бы! В их ведомстве угрозы исходят только от коллег — начальников или подчинённых, не суть — но чтобы со стороны?.. от «материала»?.. такого отроду не случалось! Начиная с их прародительницы — легендарной ЧК! Да, пока враг на свободе, он ещё может быть опасен, но стоит ему попасть в руки правоохранительных органов — то есть, из человека превратиться в материал — баста! Его протесты никого не колышут, над его жалобами смеются, его запирательство и жалкие попытки оправдания вызывают только раздражение следователей да ведут к применению специальных мер дознания — так было в течение всех двадцати лет работы следователя Иванова, и вдруг! Объявляется сумасшедшая с фальшивым паспортом и фантастическими дензнаками, и на волоске повисает не только карьера полковника, но и сама его жизнь.

Когда Света, отвечая на вопросы, увлеклась и вместо сжатых прямых ответов стала произносить длинные монологи, следователь сделал ей замечание, попросив держаться ближе к теме, но начальственного вида человек в белом халате его поправил, сказав женщине, чтобы она отвечала так, как сочтёт нужным. Из чего Света сделала резонный вывод, что властный незнакомец, как минимум, генерал и, продолжая говорить, старалась убедить в своей искренности в первую очередь его — если поверит шеф, подчинённые возражать не станут!

Начальник отдела паранормальной психопатологии института им. Сербского генерал-майор медицинской службы Кривокрасов, слушая Свету, испытывал нарастающее возбуждение: наконец-то их отдел сможет заполучить настоящего экстрасенса! Эти ростовские олухи, слава Богу, и не подозревают, птица какого полёта попалась в их сети! Чтобы избавиться от хлопот и избежать ответственности, стараются представить её обыкновенной сумасшедшей! Вот и славненько — он им с удовольствием подыграет!

— По-моему, товарищ Иванов, у Светланы Владимировны социально опасная форма параноидальной шизофрении, — на вопрос следователя, не считает ли он, что испытуемой удаётся каким-то образом обманывать «Правдоискатель», ответил московский эксперт, — следовательно, больная нуждается в изоляции, всестороннем обследовании и квалифицированной медицинской помощи в закрытом лечебном учреждении. Честно признаюсь, такого убедительного, логически связанного, охватывающего все сферы жизни бреда я не только сам никогда не слышал, но и не читал ни о чём подобном в специальной литературе. И это притом, что у больной не наблюдается никакого разрыва связей с действительностью: она полностью вменяема, отдаёт себе отчёт в том, где находится и что с нею происходит — одно слово: фантастика!

Решение генерал-майора Кривокрасова ходатайствовать о переводе Светы из ростовского следственного изолятора МГБ в институт им. Сербского, оказалось воистину соломоновым — удовлетворившим всех: самого генерал-майора, следователя Иванова и, конечно, женщину — слава Создателю! Да, психушка не санаторий, но в сравнении с подвалами МГБ — можно сказать, земля обетованная!

Радость Светы, вызванная избавлением от угрозы пыток и казни, оказалась настолько сильной, что непроизвольно отправленное ею телепатическое сообщение утешительного содержания преодолело миллионы инвариантных континуумов и неискажённым дошло до Ольги.

Облегчённо вздохнув после высказанного генерал-майором пожелания забрать опасную женщину в институт им. Сербского, следователь Иванов нажал кнопку вызова конвоя и, в ожидании, перевёл взгляд на входную дверь — Господи! Глаза полковника выкатились из орбит и медленно полезли на лоб, а пальцы правой руки сами собой потянулись к пистолету, находящемуся во внутреннем кармане пиджака.

Перехватив направленный мимо неё взгляд выкатившихся, остекленевших глаз следователя, Света непроизвольно повернулась на стуле и, оцепенев от ужаса, медленно сползла с сиденья и попыталась забраться под стол — в нескольких шагах от женщины возле закрытой стальной двери, из-за которой должны были явиться конвойные, присев на задние лапы и широко разинув усаженную треугольными зубами огромную пасть, готовилось к прыжку такое же чудовище, как и те, что встретили Свету в этом инвариантном мире. К тому же, в закрытом помещении оно казалось гораздо больше и страшнее, чем монстры, увиденные женщиной снаружи — на обширной строительной площадке. Да вдобавок, в отличие от тех «зоологических диверсантов», было целым и невредимым — готовым в любую секунду броситься на людей.

Оглушительно прогремели пистолетные выстрелы, пронзительно заверещав, чудовище прыгнуло, сметая всё на своём пути — Света потеряла сознание.

Глава 2. Конец наркобизнеса в Диком Поле. Мыслить по-новому. Вскрытие «динозавра». Полковник Горчаков и московский мэр. Света, ау?

Неожиданно для самого себя начав с главного, с фразы, — господа, с наркобизнесом в Диком Поле должно быть покончено уже в этом году, — полковник Горчаков не смутился, а, напустив на себя таинственный вид, продолжил тоном оракула, вынужденного переводить божественные откровения на язык простых смертных.

— Я получил информацию, — полковник многозначительно посмотрел в потолок, — которая, по моему мнению, подталкивает нас к принятию столь ответственного решения не осенью, после сбора урожая, а уже весной. Да, мы потеряем 3–4 миллиарда долларов, НО… — сделав ударение на излюбленном им союзе «но», Горчаков выдержал небольшую паузу и заговорил в своём обычном деловом тоне: — Как вы знаете, зимой я два раза встречался с Андреем Матвеевичем Плешаковым. Так вот, он обещал, что если Дикое Поле откажется от производства героина и войдёт в состав Югороссии, то Евросоюз переведёт нам 5 миллиардов евро. Вернее, не нам, а Югороссии тайно переведут 10 миллиардов, а Плешаков, с согласия Кудрявцева и Сивоконя, половину передаст нам.

Далее Иннокентий Глебович объяснил, почему он до сих пор скрывал столь важную информацию, и что побудило его открыться именно сейчас, в числе одной из причин назвав появление в Степи невиданных монстров, которые, скорее всего, являются хитрой провокацией Москвы. Связав произведшее на Степняков очень большое впечатление убитое патрулём чудовище с интригами московского Мэра, Горчаков на несколько секунд вновь принял таинственный вид и, понизав голос, открыл собравшимся, что, если они откажутся от героина, Запад уже в этом году урежет финансирование Москвы на 5 миллиардов, переведя эти деньги Югороссии. Короче, не производя героин, они будут иметь денег больше, чем от его производства — не говоря уже о реноме. И ещё…

— Господа, — в заключении Иннокентий Глебович предложил небольшую, но для него очень существенную поправку к принятому «степняками» на августовском совещании плану спасения России, — посоветовавшись с Плешаковым, Кудрявцевым и Сивоконем, я пришёл к выводу, что о конечной цели нашего движения пока объявлять не стоит: Западу может не понравиться идея объединения всей России в границах бывших до губительного Референдума. Другое дело, если мы заявим о желании расширить Конфедерацию, путём добровольного присоединения некоторых южных областей — это, как говорится, наше внутреннее дело. Так что, по нашему с Андреем Матвеевичем мнению, в первые два, три года, кроме Дикого Поля, в состав Югороссии могут войти Волгоградская и Астраханская области — с Липецкой, Белгородской и Воронежской областями пока придётся подождать. Подчёркиваю — пока: в конечном счёте никуда им от нас не деться, ведь если Москве удастся договориться с Петербургом, то от этих суверенных «княжеств» останутся рожки да ножки.

Сообщив «степнякам» согласованный в Ростове план ближайших действий, Иннокентий Глебович ни словом не обмолвился о своём новом — после потрясшего полковника сеанса телепатической связи с Ольгой — понимании ситуации. О сделанном им выводе, что не всякое объединение России пойдёт ей на пользу — ибо в некоторых случаях цена такого объединения может оказаться слишком высокой: завтрашнее счастье строить на пролитой сегодня крови — очень опасная иллюзия. Да, доставшееся нам от диких предков убеждение, что сила является решающим аргументом, до сих пор определяет политику большинства государств в современном мире, но… в конечном счёте, не это ли заблуждение привело к распаду России? В двадцатом веке с лихвой переполнив меру допустимого между людьми насилия, Россия как бы подвела черту под всей своей мучительной историей, расплатившись за то, что непозволительно долго была заповедником рабства. И возрождать этот заповедник…

Да, когда властный Голос позвал полковника Горчакова в Дикое Поле и ради спасения России велел засевать это поле маком, то Иннокентий Глебович не испытывал внутренних колебаний — и жизненный опыт, и усвоенное им с детства единственно верное материалистическое учение говорили полковнику: святая цель оправдывает самые грязные и кровавые средства. Однако сеанс телепатической связи с метаментальным сознанием Ольги перевернул не только мировоззрение, но и всё мышление Иннокентия Глебовича: если высокая цель для своего достижения требует низких средств — откажись от этой цели, ибо её высота иллюзорна. В действительности — это не вершина, а пропасть. Не свет, а тьма. Короче — дьявольское наваждение. Правда, осмысливая Ольгино телепатическое послание, полковник Горчаков скоро осознал, что, оставаясь в миру, он не сможет избежать грязи, однако, с помощью женщины, которая не женщина, увидев истинную стоимость затеваемых им преобразований, понял: насильственное воссоединение России в границах бывших до Референдума не сулит ничего хорошего. Не говоря о страшной цене, которую придётся заплатить за эту попытку: соединённое пролитой кровью неизбежно разъединится.

Разумеется, ни ростовскому Губернатору, ни тем более «степнякам» Иннокентий Глебович не собирался открывать своих заветных мыслей — уж если что и могло подвигнуть множество независимых мелких правителей поступиться своими сиюминутными интересами, то только мечта о возрождении Великой Российской Империи, а никак не идея образования на её месте четырёх, пяти процветающих самодостаточных государств. Одно дело мистический Третий Рим, а другое — земное благополучие населяющих его территорию людей. Первое может быть национальной идей, второе — нет. Так уж устроен человек, что по-настоящему его вдохновляет только заоблачное, грандиозное, мало связанное с повседневной жизнью. А людей, умеющих истинно великое видеть в малом — Бога не только в душе, а во всех телесных потребностях и отправлениях каждого человека — всегда были считанные единицы. И до перевернувшего его представления о мире сеанса телепатической связи с Ольгой полковник Горчаков не принадлежал к их числу, вполне разделяя традиционные взгляды: великое — значит, ослепляющее своим блеском и подавляющее своей мощью. Причём — безотносительно к способам проявления этой мощи: ибо грандиозное завораживает до такой степени, что, если убийца нескольких человек кажется нам элементарным подонком, то убийца миллионов — Отцом Нации, Великим Вождём, Гением Всех Времён и Народов.

Таким образом, осознав изначальную порочность приведшего к катастрофе пути, Иннокентий Глебович стал подумывать о тайном соглашении с московским Мэром о чётком разграничении сфер влияния — дабы избежать возможных, в случае столкновения интересов, вооружённых конфликтов. Конечно, московский Мэр, как и он сам до сеанса телепатической связи с Ольгой, видит возрождение России в её объединении под своим великокняжеским скипетром. Но Максим Максимович Полевой мужик умный, и его возможно убедить в том, что без большой крови в ближайшие двадцать, тридцать лет нечего и думать ни о каком всеобщем объединении — слишком противоречивы интересы двух десятков правителей «суверенных» государств. Другое дело — объединения региональные: скажем, Северное — с Москвой, Петербургом Верхним Поволжьем и всем Нечерноземьем и Южное, включающее Югороссию, Нижнее Поволжье и большую часть условно независимых Черноземных Областей. В этом случае объединение может быть действительно добровольным и, соответственно, бескровным. А нужно ли воссоздавать Россию в прежних границах — не лучше ли на европейской части её бывшей территории иметь два, три процветающих русскоязычных государства? — это покажет время. И хотя для себя полковник Горчаков твёрдо решил, что последнее предпочтительней, он не только не собирался навязывать московскому Мэру свою точку зрения, но решил до поры до времени не заикаться о ней никому, кроме Ивана Адамовича, Ольги и Сергея Голышева. Которые, увы, находясь в Большом Облаке, были сейчас совершенно недоступны…

…о чём Иннокентий Глебович очень сожалел, ибо вести тайные переговоры с московским Мэром, не опасаясь предательства со стороны своего секретного эмиссара, он мог поручить только Ивану Адамовичу. Да, в окружении полковника было несколько офицеров из волгоградского спецназа, которым Горчаков доверял в значительной степени — к сожалению, для подобных переговоров им не хватало гибкости, такта и, главное, остроты ума.

Конечно, у Иннокентия Глебовича не было особенных поводов для спешки — в затеваемой им игре ни несколько недель, ни даже несколько месяцев ничего не решали — но и слишком тянуть тоже не стоило: ведь даже присоединение к Югороссии одного Дикого Поля могло спровоцировать московского Мэра на враждебные действия. Да, обсуждая с Плешаковым последствия открытого присоединения Дикого Поля к Конфедерации, они предвидели такую возможность и направили к Максиму Максимовичу Полевому полуофициальное посольство, но для Горчакова этого было совершенно недостаточно — югороссийское посольство не годилось для передачи особенных сугубо личных идей полковника. Нет, Иннокентию Глебовичу требовался свой человек при московском «дворе», и таким человеком мог быть только Иван Адамович Грубер.

Мог… быть… если бы, чёрт побери, удалось каким-нибудь образом связаться с Большим Облаком! Если бы он, полковник Горчаков, обладал нужными телепатическими способностями, чтобы по своему желанию вступить в ментальный контакт с Ольгой! А не попробовать ли через Свету?

В течение двух дней не отыскав Светлану ни по одному из трёх номеров — её мобильного телефона, общежития и школы — обеспокоенный полковник связался с Андреем Матвеевичем, попросив Губернатора выяснить, что случилось с женой Сергея. Увы, даже с помощью контрразведки Плешакову удалось узнать только то, что три дня назад находящаяся в декретном отпуске Светлана Голышева в девять часов утра пошла из общежития в школу за справкой о зарплате и — всё! С концами! Ни в школе, ни в общежитии больше её не видели! Да, напрашивалась мысль о похищении, но похищать женщину на девятом месяце беременности… такое могло придти в голову только сумасшедшему извращенцу… а похищать жену Сергея Голышева ради выкупа, такое вообще — даже полному безумцу не могло придти в голову! И, тем не менее, Света будто провалилась сквозь землю — нигде никаких следов.

Спустя неделю после начала поисков Андрей Матвеевич почти не сомневался, что Свету всё-таки похитили и убили какие-нибудь отчаянные отморозки, а полковник Горчаков убедил себя, что Ольге наконец-то удалось переместить жену Сергея в Большое Облако. Увы, и в том, и в другом случае исчезала надежда через Светлану телепатически связаться с Ольгой — стало быть, в секретных переговорах с Москвой придётся обойтись без Ивана Адамовича. Жаль, но ничего не поделаешь — необходимо искать замену. А тут ещё эти инопланетные монстры…

Когда, с большим трудом вскрыв застреленное лейтенантом Небабой чудовище, доктор Янковский нашёл у него два сердца и великолепно развитый спинной мозг, то вопрос о происхождении этой твари сделался достаточно актуальным: интриганка-Москва явно ни причём. Кончено, чтобы внести некоторую ясность, определив генетическое родство невиданного страшилища, требовалось провести исследования на клеточном и даже молекулярном уровне — к сожалению, доктор не имел для этого ни соответствующих познаний, ни необходимых инструментов и реактивов. Однако, по мнению Янковского, два сердца и непропорционально большой спинной мозг со значительной вероятностью указывали на его внеземное происхождение — ибо на земле, насколько доктор знал палеонтологию, никогда не водилось динозавров с двумя сердцами.

Иннокентий Глебович не стал делиться с озадаченным хирургом полученными от Ольги сведениями об инвариантных мирах — любезные доктору инопланетяне выглядели куда понятнее и «роднее» — однако задумался: а не следует ли ожидать вторжения каких-нибудь новых, совсем уже невообразимых монстров? Ведь психосимбиот «Ольга 47» развил такую бурную деятельность, что, того и гляди, посыплются звёзды с неба! Да, Света успокоила относительно того, что спрогнозированный Ольгой конец света отменяется, но всякие там затерявшиеся в «щелях» между параллельными мирами трёхголовые змеи-горынычи отнюдь не исключены.

Однако всерьёз полковника Горчакова беспокоили вовсе не «ожившие» сказочные драконы (уж если средневековые рыцари умели поражать их мечами и копьями, то они, имеющие на вооружении установки залпового огня, как-нибудь справятся с выползшими из «щелей» между мирами монстрами), нет, увидев убитую лейтенантом чудовищную «лягушку», Иннокентий Глебович вдруг подумал: а не стал ли, соприкоснувшись с иной реальностью, его собственный мир как бы не совсем настоящим? Сделавшись не единственным, сотворённым Богом, а одним из возможных? Нет, полковника Горчакова беспокоили отнюдь не вытекающие из этого допущения логические парадоксы — в конце концов, ни Богу, ни Природе никто не запрещал сотворить столько миров, сколько Им вздумается — а куда более прозаические соображения: может ли в многовариантном мире иметь какой-нибудь смысл человеческая деятельность вообще и его — в частности?

Любопытно, что эти сомнения возникли у Иннокентия Глебовича не сразу после сеанса телепатической связи с Ольгой, когда женщина-сверхсущество открыла ему некоторые особенности инвариантного бытия, а только при виде застреленной лейтенантом чудовищной «лягушки», впрочем… ничего удивительного! Такова человеческая природа; отвлечённые знания мало затрагивают чувства: пока чёрт не «материализуется» — его не боятся.

Как бы там ни было, сомнения, возникшие у полковника Горчакова при виде монстра, «просочившегося» из инобытия, постепенно усиливались, и подавлять их Иннокентию Глебовичу становилось всё труднее: Господи! Всего себя отдаёшь делу возрождения России, постоянно думаешь, как бы найти для неё наименее тернистый путь, мучаешься, не спишь ночей — и на тебе! В голову вдруг закрадывается предательская мысль: зачем? Если ты сам, Россия, человечество, планета Земля — всего лишь один из миллиона возможных вариантов, зачем изводиться заботами о благополучии этого иллюзорного мира? Не лучше ли, действительно, уйти в монастырь, и там, в уединении, замаливать свои грехи? Ага, лучше… а когда на Страшном Суде спросят, почему ты, имея возможность спасти много человеческих жизней, не сделал этого, что скажешь, господин Горчаков? Как оправдаешься? А никак! Будешь краснеть от стыда за несделанное добро, но поправить уже ничего не сможешь!

Взбадривая себя подобными «метафизическими» рассуждениями, Иннокентий Глебович находил силы для продолжения упорной работы первопроходца отыскивающего для России наиболее безболезненный, по его мнению, путь в грядущее царство света, несмотря на гнездящиеся в голове сомнения: в конце концов, какое ему дело до миллиона инвариантных миров! Он призван работать в своём — единственном! Даже если его усилиями будет спасена всего одна человеческая жизнь — это уже победа! И всё-таки… жить и работать в «несуществующем» мире… на пользу «ненастоящей» России…

Глава 3. Лигайду хотят принести в жертву. Террорист становится культуртрегером. Аржа Бейсара и грехопадение Шамиля. Излом линии сердца. Ультиматум Большого Облака

Всем сердцем привязавшийся к Иркату Шамиль очень расстроился, узнав о пропаже юноши, но суровому горцу не пристало открыто проявлять свои чувства, поэтому даже товарищи не заметили его горя, не говоря уже о туземцах, у которых бородатый командир с каждым днём пользовался всё большим авторитетом: лидер — он и среди людоедов лидер. Тем более, что вместе с Иркатом пропал уголовник Упырь, и уже никто, пользуясь постыдной близостью с Заклинателем Мёртвых, не подрывал в тайне авторитет сурового горца.

Поначалу это двойное исчезновение загадало Речным Людям трудную загадку: будучи превосходными следопытами, они быстро нашли место, где остались последние на этой земле следы Ирката и Упыря, а далее — всё! То ли Айя живьём взяла их в Страну Вечного Лета, то ли Бранка утащила нечестивцев в Страну Вечной Зимы — следы обрывались. И те, которые оставил затаившийся за кустом Иркат, и отпечатки армейских ботинок Упыря на узкой лесной тропинке никуда далее не вели — словно юноша и уголовник развоплотились здесь, в трёх шагах друг от друга. Конечно, глядя на эти следы, Речные Люди сразу поняли, что Иркат спрятался за кустом с целью напасть на Димку, однако же — не напал: три шага расстояния между ними так и остались не преодолёнными. И никаких свидетельств вмешательства посторонних сил: ни волчьих, ни тигриных следов, ни даже отпечатков задних лап Большой Бледной Образины.

По счастью, войдя в транс, Заклинатель Мёртвых скоро разрешил эту загадку, объявив, что встретился с Иркатом и Димкой в стране Вечной Зимы, куда они попали из-за нечестивого желания юноши обладать Лигайдой, девушкой из своего брачного клана. (Как Иркат ни старался скрыть своих чувств к этой девчонке, ему не удалось обмануть проницательных соплеменников, многие догадались о его страсти.) Конечно, ни кому не могло прийти в голову, что вопреки всем божеским и человеческим законам юноша собирается взять её в жёны, а вот в намерении тайно овладеть девчонкой наиболее проницательные из Речных Людей заподозрили Ирката уже давно — две или три луны назад. Поэтому мало кто удивился, узнав от Заклинателя Мёртвых, что Бранка забрала святотатца в Страну Вечной Зимы. А если к этому смертному греху прибавить другой, не менее кощунственный — намерение Ирката вероломно напасть на Упыря — неудивительно, что разгневанные боги без промедления покарали грешника, не дав совершиться худшей беде. И если теперь, чтобы восстановить нарушенное Иркатом равновесие между миром живых и обителью мёртвых, принести в жертву Лигайду, то, очень возможно, всё обойдётся — Увар простит Речным Людям гнусные намерения их соплеменника.

Строго говоря, кроме Лигайды полагалось принести в жертву ещё одну девушку — вместе с Иркатом в Страну Вечной Зимы забрав Упыря, боги недвусмысленно дали понять, что чужеземный колдун не меньший грешник, чем нечестивый юнец — однако прошедшей весной, как нарочно, в клане Аиста созрело мало невест для молодых воинов клана Ворона, и Мудрая Седая Мать спросила у Шамиля, не согласится ли его товарищ Димка удовлетвориться девчонкой, не достигшей брачного возраста? Мол, она понимает, это не равноценная замена, и рассерженная Бранка вполне может задержать Упыря в своей суровой обители до следующей весны, но ведь, в конце концов, мёртвым спешить некуда — не правда ли? Зато до следующего летнего солнцестояния они для пропитания Димки в Стране Вечной Зимы будут каждую луну отсылать по младенцу. А если товарищ Шамиля вместо драгоценной человеческой крови согласится удовлетвориться звериной, тогда — вообще! Всё то время, на которое Упырь задержится в Стране Вечной Зимы, каждые семь дней Речные Люди будут отсылать ему по косуле, антилопе, а то и оленю. Да, предлагая столь кощунственную замену, она может навлечь на себя справедливый гнев Великого Воина и Могучего Колдуна, но пусть он простит глупую старую женщину, если, не зная чужеземных обычаев, она нечаянно оскорбила его Верховного Бога Аллаха. Но ведь Шамиль и его товарищи сами постоянно говорят Речным Людям, что их Бог Аллах по своей непостижимой сути не пьёт человеческой крови, так что…

Обрадованный лишним поводом для пропаганды антилюдоедских взглядов, Шамиль поспешил заверить Мудрую Седую Мать, что Димке для пропитания в Стране Вечной Зимы будет за глаза по одной косуле в луну. И, конечно, ни капли человеческой крови — ни младенческой, ни девчушки-подростка. Ибо их Бог Аллах строго-настрого запрещает какие бы то ни было человеческие жертвоприношения. Более того, если в искупление грехов Ирката Речные Люди вместо Лигайды принесут в жертву пять, шесть оленей, то он, Шамиль, подарит им свой волшебный нож. Ведь, теперь уже нет смысла скрывать сексуальные пристрастия честолюбивого юноши…

…в свете антилюдоедской пропаганды благочестивому горцу потребовалось оболгать себя в тяжком грехе, и Шамиль, не задумываясь, соврал:

— Иркат часто подставлял свою аржу моему инхаму. Значит, по вашим обычаям, он был мне как бы и женой, и сыном. Так что его грех — мой грех… и если вместо того, чтобы принести Лигайду в жертву, вы отдадите её мне в жёны, то я дам за девушку два ножа и светящуюся волшебную палочку.

В ответ на это неожиданное предложение Мудрая Седая Мать сказала, что в таком важном деле ей надо посоветоваться с Заклинателем Мёртвых, поскольку Речные Люди приняли Шамиля и всех его товарищей в клан Аиста, а Лигайда принадлежит к той же брачной группе. С другой стороны, хоть чужеземные колдуны после обряда Приобщения сделались полноправными воинами их народа, но всё-таки они не совсем Речные Люди, и если хорошенько подумать…

По алчному блеску в глазах Мудрой Седой Матери Шамиль понял, что думать она будет не слишком долго — два стальных ножа и фонарик наверняка заставят Речных Людей поступиться некоторыми принципами.

Занятый разговором с главной колдуньей приютивших их людоедов, горец не заметил, что, когда он возвёл на себя поклёп, будто имел любовную связь с Иркатом, вертящийся неподалёку Бейсар посмотрел на него сначала с удивлением, а затем — с откровенным, хотя пока ещё робким обожанием. Прояснились вот уже несколько дней заплаканные из-за потери товарища-мужа глаза юноши, и, прежде чем удалиться, душка-Бейсар, перехватив случайно брошенный на него взгляд Шамиля, кокетливо вильнул аржей.

Горец не знал, что главным препятствием в осуществлении его намерения жениться на Лигайде являлась не их принадлежность к одному брачному клану — нет, желание Шамиля обладать женщиной единолично, что вопиющим образом противоречило нравственным нормам Речных Людей. Принадлежность к одной брачной группе было сравнительно нетрудно обойти: стоило клану Ворона удочерить Лигайду, как девушка тут же становилась невестой для мужчин клана Аиста — подобная практика, хотя и нечасто, существовала у Речных Людей, например, в том случае, когда один из кланов испытывал недостаток в невестах, а в другом они оказывались в избытке. Однако посягнуть на священный древний обычай группового брака было почти немыслимо: ведь если каждый мужчина захочет безраздельно обладать определённой женщиной — начнутся такие свары, пойдёт такая резня, что ни Увар, ни Айя не уберегут от гибели Речных Людей! Если совместное обладание женщинами соединяет мужчин семейными узами, делая их отцами всех детей своей брачной группы, то единоличное обладание неизбежно разорвёт священные узы, и каждая обособившаяся пара, воспитывая только своих детей, станет преследовать исключительно эгоистические интересы, мало заботясь о всеобщем благе.

И не обещай чужеземный колдун за Лигайду два стальных ножа и волшебную светящуюся палочку — Мудрая Седая Мать и Заклинатель Мёртвых вряд ли нашли бы выход из этого тупика, а так, имея в виду щедрые дары, они после долгого совещания отыскали лазейку: Лигайду отдать Шамилю не как жену, а в качестве жертвы. Пусть чужеземный колдун сам решает, что делать с девчонкой: съесть по обычаю Речных Людей или спать с нею по своему безнравственному закону — став жертвой, не съеденная Лигайда перейдёт в разряд живых мертвецов, и её условное существование никоим образом не подорвёт священных семейных устоев Речных Людей.

Шамиль подивился столь хитроумному решению дикарей: людоеды-то они людоеды, а соображают — дай Бог самым изощрённым политикам двадцать первого века! Прекрасно знают, как управляться с классической формулой: вообще-то нельзя, но если очень хочется, то — можно.

Кроме того, что открылось не сразу, изобретя столь оригинальную форму брака, Мудрая Седая Мать и Заклинатель Мёртвых создали прецедент, со временем кардинально изменивший отношения между мужчинами и женщинами у Речных Людей. Вследствие чего патриархальна семья возникла у них на полторы тысячи лет раньше, чем это произошло бы без влияния заброшенных в прошлое террористов. Впрочем, террористами Шамиль и его товарищи были в двадцать первом веке — напротив, попав к людям эпохи энеолита, они сделались, так сказать, культурными героями, значительно ускорившими развитие четвёртого инвариантного мира.

Почему-то так получилось, что только после исчезновения Ирката Шамиль принял этот мир всерьёз — прежде, несмотря на трагикомичность ситуации, в которую попали выброшенные из своего времени воины Аллаха, суровый горец воспринимал окружающую действительность, как нечто не совсем настоящее. И хотя именно он первый посмотрел правде в глаза и, захватив в плен Ирката, смог через этого юношу наладить спасительные контакты с местными дикарями, ощущение некоторой нереальности происходящего никак не покидало бородатого командира — вопреки здравому смыслу, Шамилю продолжало казаться, что морок вот-вот рассеется, и они возвратятся в свой мир.

Но вот непонятно куда и как исчез мысленно усыновлённый юноша, и в сердце сурового горца что-то оборвалось, будто лопнула последняя ниточка, соединявшая бородатого командира со своим временем — Шамиль не просто понял, но почувствовал всем нутром: мир Речных Людей — это единственная существующая реальность. Ничего другого нет и не будет. Нравится ему или не нравится, но они, воины Аллаха, должны не просто вписаться в окружающую действительность, а, насколько это возможно, озарить глубоко доисторических дикарей светом истинной веры. В первую очередь — отвратить их от человеческих жертвоприношений. И с этой точки зрения спонтанное желание Шамиля выкупить жизнь Лигайды — девушки, которую дорогой его сердцу юноша мечтал взять в жёны — ценой двух ножей и фонарика с последними не севшими батарейками выглядело весьма многообещающим: если с местными кровожадными богами возможно вести торг, то, значит, Речные Люди не безнадёжные людоеды.

К тому же, с почтением приняв Аллаха как Верховного Бога чужеземных колдунов и, более того, отведя Ему важное место в своём пантеоне, они сделали значительный шаг к постижению истинной веры. Конечно, до той поры, когда дикари полностью откажутся от человеческих жертвоприношений и скажут, — нет бога, кроме Аллаха, — утечёт немало воды, но, согласившись не съесть, а продать Лигайду диковинному пришельцу, они сделали первый шаг в этом направлении. И если умело и осторожно продолжать действовать в том же духе — кто знает? Глядишь, через десять, пятнадцать лет они перестанут жрать друг друга?

Глубоко задумавшись о своём месте в мире доисторических дикарей, Шамиль вдруг увидел себя с совершенно неожиданной стороны — не только воином Аллаха и даже не только миссионером, несущим свет истинной веры, нет, гораздо шире: посланцем иного, изжившего людоедство мира. Который ещё полон крови, вражды и зла, но уже не поедает своих детей.

Увы, увидев себя с другой стороны, суровый горец с отвращением посмотрел на содеянное им в двадцать первом веке: да, борьба за независимость его маленькой гордой Родины имела оправдание, но вот средства, которыми эта борьба велась? Взрывы, убийства мирных жителей, похищения детей — те ли это средства, которые Аллах ждёт от своих воинов? Как говорил пророк Иса бен Мариам, взявший меч, мечом и погибнет. Причём, Шамилю вдруг открылось, не обязательно будет убит телесно, нет — погибнет нравственно. Станет живым трупом — ходячим телом с мёртвой душой. И если даже этот ходячий труп каким-нибудь телесным подвигом выслужит себе место в раю — это будет мёртвый рай. В котором мёртвые гурии мёртвыми ласками будут ублажать его мёртвую душу.

Деятельная натура Шамиля не позволила горцу долго казнить себя сожалениями о сделанных в двадцать первом веке трагических ошибках — приняв мир доисторических дикарей как свой, бородатый командир задумался, каким образом он и его товарищи могут споспешествовать «очеловечиванию» этого мира. В первую очередь — принятию аборигенами высоких религиозных истин, дарованных людям Пророком Магометом. Но и кроме того — надо ли передавать дикарям те знания, до которых человечеству ещё идти и идти? Учить ли их письму, счёту, земледелию, скотоводству, основам металлургии и прикладной химии — производству взрывчатых веществ и изготовлению примитивного огнестрельного оружия?

(Попав к людям находящимся на обочине цивилизации, Шамиль не знал, что земледелие и скотоводство в этом мире известны не менее пяти тысяч лет, и что кое-где уже обрабатывают самородную медь и вот-вот будут изобретены несколько систем счёта, а также идеографическое и слоговое письмо. С другой стороны: до «железного века» оставалось ещё две тысячи лет, а до изобретения огнестрельного оружия — не меньше пяти.)

Не спеша взвесив все «за» и «против», Шамиль пришёл к выводу, что учить дикарей письму, счёту, земледелию и скотоводству можно и нужно, а вот изготовлению пороха — ни в коем случае! Не приведи Господь, людоедам дать в руки ружья!

Оставался открытым вопрос, как быть с железом — Тенгиз и Андарбек знали древние горские приёмы добычи и обработки железной руды и, хорошенько потрудившись, могли получить этот смертоносный металл, но… дав дикарям железо, не подтолкнёшь ли их к изобретению пороха?

Отложив решение этого непростого вопроса до той поры, когда Речные Люди откажутся не только от ритуального людоедства, но и от человеческих жертвоприношений вообще, Шамиль отважился на очень опасный, но, по его мнению, необходимый шаг: покинув лагерь товарищей, поселиться среди дикарей. Ибо только живя одной с ними жизнью, можно стать их вождём. Примером чему является пропавший Ушаков: отправленный командиром едва ли не на верную смерть, хитрый уголовник завоевал у людоедов такое доверие, что, если бы не тайное противодействие Ирката, уже полторы луны назад был бы избран Младшим Вождём. Конечно, в одном только клане Аиста Младших Вождей аж четырнадцать, но ведь надо же с чего-то начинать. К тому же, вполне возможно, что его, Шамиля, выберут сразу Старшим Вождём, а это уже серьёзно: Старших Вождей в каждом из кланов всего лишь по три, и из их числа выбирается Верховный Вождь всех Речных Людей — чьё место суровый горец надеялся занять не позже, чем через три, четыре года.

Речные Люди приветствовали желание бородатого командира пришельцев переселиться в их стойбище и соорудили для Шамиля хижину не отличающуюся от тех, в которых жили Старшие Вожди: сплетённую из нескольких слоёв обмазанных глиной веток, крытую камышом — просторную, тёплую — с очагом и двумя закрывающимися деревянными ставнями окошками. А также — земляной скамьёй и устланным оленьими шкурами широким ложем.

Такую заботу бородатый командир счёл добрым предзнаменованием, и когда Бейсар, потупив глаза, попросил взять его в услужение, то Шамиль согласился без каких бы то ни было задних мыслей. У вождей, да и просто воинов-ветеранов Речных Людей принято держать в услужении недавно Приобщённых юношей, и если он намеревается жить с дикарями одной жизнью, то не должен отказываться от услуг молодого воина. Тем более, что Бейсар так искренне оплакивал потерю своего друга, мысленно усыновлённого Шамилём Ирката…

В течение дня усердно помогая бородатому командиру устроиться на новом месте, под вечер Бейсар отпросился на речку, где не просто выкупался, а, намазавшись смесью глины и жира, тщательно очистил скребком всё тело. Вернувшись в хижину, юноша застелил земляную скамью волчьей шкурой и хотя было ещё светло, сославшись на усталость, спросил позволения у Шамиля и лёг спать. Верней, это Шамиль подумал, что — спать, в действительности Бейсар употребил глагол, который можно было перевести и как «спать», и как «отдыхать», и как «расслабиться в ожидании»… чего? До благочестивого горца это дошло хоть и не сразу, но скоро: действительно, чего ещё, кроме его греховных мужских ласк, мог ожидать этот женоподобный юноша? Верней, греховными такие ласки были бы для Шамиля, а отнюдь не для Бейсара, следовавшего исконным обычаям своего народа.

Глядя на освещённого из окошка последними закатными лучами, лежащего на животе нагого юношу, Шамиль боролся с затуманивающей рассудок смесью злости и вожделения: что, достукался? Ради спасения Лигайды оболгав себя в греховной связи с Иркатом, заполучил в наследство его мальчишку-любовницу? Конечно, услышав твои разглагольствования с Мудрой Седой Матерью, любвеобильный Бейсар не мог не напроситься к тебе в услужение — как же! Узнав, что будто бы не соблазняемый командир пришельцев в действительности соблазнён его другом-любовником, разве мог распутный мальчишка удержаться от сладострастного эксперимента? Получится или не получится, встанет у командира инхам или не встанет… у командира, разумеется, встал — ещё бы! Почти полгода без женщины, сопротивляясь попыткам юных развратников подбить его на противоестественную связь — сколько же можно терпеть? Он, чёрт побери, не святой, а тут прямо под носом такая белая, такая округлая, такая соблазнительная аржа, что его инхам прямо-таки рвётся сквозь грубую джинсовую ткань — нет! Этот негодный мальчишка сейчас доиграется!

Рассердившийся и вместе с тем пылающий от вожделения Шамиль сгрёб в охапку распутного юношу, перекинул его через колено и обрушил град сильных шлепков на бесстыжую аржу развратника — то ли наказывая, то ли, напротив, лаская. Сладострастное повизгивание Бейсара и вырвавшийся из самостоятельно расстегнувшейся ширинки инхам горца не оставили никаких сомнений, что верно второе — после вынужденного шестимесячного воздержания, не выдержав соблазна, испостившийся Шамиль, увы, согрешил.

Засыпая на рассвете в объятиях горца, утомлённый и сладко измученный разбуженной им в бородатом командире звериной страстью, Бейсар томно прошептал: я… ты… не могу без тебя… люблю… я… ты… моя аржа — твоя аржа… не прогоняй, Шамиль… без тебя плохо… люблю… я… ты…

Шепча это признание, Бейсар не помнил — а может, и помнил — что почти те же слова он, впадая в беспамятство от только что полученной тяжёлой раны, шептал бинтовавшему его грудь Иркату. Зимой, когда они, ещё не Приобщённые мальчишки, отважились напасть на могучих чужеземных волшебников — и как всё переменилось с той поры! Он, Бейсар, потеряв Ирката, млеет в объятиях сурового командира диковинных пришельцев! А впрочем… он же не виноват, что Иркат, подобно Кайхару, вдруг бесследно исчез? Оставив его, чахнущего без мужских объятий, в злом одиночестве.

У выжатого как лимон Шамиля, глаза тоже слипались, но, прежде чем заснуть, горец в слабом утреннем свете долго смотрел на шрамы, оставленные пулей на правой стороне груди Бейсара — первый, почти незаметный, спереди и второй, расходящийся четырьмя тонкими лепестками, сзади, на месте выходного отверстия. Надо же! Этот, имеющий нежную женскую душу юноша, тем не менее — воин! Несмотря на гладкую, удивительно белую кожу и скрывающие силу мышц округлые формы — опасный как сто чертей! Один из тех мальчишек, которые сначала похитили и принесли в жертву матёрого уголовника Мирошниченко, а после затеяли охоту на них, имеющих большой опыт партизанской войны ревностных слуг Аллаха! Да, сначала дикари не знали, какую убийственную силу таят автоматы и пулемёты пришельцев, однако, узнав, не убежали в панике, а продолжили следить за непрошеными гостями!

Шамиль бережно поцеловал отметину на спине Бейсара, погладил округлую аржу спящего юноши — вдруг от нежности и умиления защипало в глазах, и по левой щеке сурового горца покатились слёзы. Шамиль понял: он впервые испытывает то, что принято называть настоящей любовью, и чего воин Аллаха никогда не испытывал прежде: любя сыновей, в том числе и Ирката, как продолжение себя, а женщин (жён), как доставляющую телесное удовольствие дорогую собственность. И вдруг — надо же! Будучи вырванным из своего времени, среди глубоко доисторических дикарей в мальчишке-людоеде он впервые увидел самоценную личность! И то, что началось как противоестественный плотский грех, вдруг обернулось высокой духовной близостью! Неземной любовью! Такой, в сравнении с которой любовь райских гурий, обязанных ублажать праведников — жалкая пародия на настоящие чувства.

Шамиль не знал того, чего, вероятно, тоже не знали, но, увлекаясь мальчиками, наверняка чувствовали древние греки: настоящая любовь может быть только среди равных. Всё прочее — удовлетворение инстинктов. И не в последнюю очередь — инстинктов обладания, подчинения и сладострастного втаптывания в грязь объектов своего плотского вожделения.

Нежно гладя и орошая слезами спящего Бейсара, суровый горец, прежде чем заснуть, вдруг отчётливо осознал: велика милость Аллаха, переместившего его из мира, где он мог совершать только злые дела, в мир, в котором он способен творить добро.

* * *

Большое Облако Высшему Совету «Эта» цивилизации.

Препятствуя обладающему метасознанием аборигену третьей планеты звезды G2 Ольге и её спутникам вернуться на материнскую планету, представитель Вашей цивилизации, известный мне как Главный Координатор, поставил под угрозу жизни многих разумных существ в нескольких инвариантных континуумах, что является грубым нарушением Концепции Невмешательства. Более того, безответственная реализация им в универсальном безразмерном квазиконтинууме Принципа «всё несуществующее существует» вынудила меня в качестве противодействия обратиться к Принципу «всё существующее не существует». Как Вы знаете, применение этого Принципа чревато исчезновением в континуумах низших размерностей (включительно до пятой) значительных объёмов пространства-времени, поэтому для стабилизации Системы мне пришлось развернуть две внешние оболочки Центрального Логического Постулата «всё и существующее и несуществующее и существует и не существует». Что, как Вы понимаете, не могло не привести к заметному (на 0,00000137 стандартной единицы устойчивости) нарушению Большого Равновесия. В свете всего вышеперечисленного, считаю себя более не связанным какими бы то ни было обязательствами с «Эта» и «Кси» цивилизациями. Отныне находящемуся в сфере моего внимания психосимбиоту «Ольга+» предоставлена полная свобода перемещения и локализации в любой, избранной им области универсального квазиконтинуума. Попытки противодействия реализации этой свободы будут рассматриваться мною как нарушение Концепции Невмешательства — с обязательным информированием Арбитра. Кроме того, в случаях, грозящих нарушением Большого Равновесия, мною будут предприняты меры по стабилизации Системы — вплоть до разворачивания всех восьми внешних оболочек Центрального Логического Постулата. Поскольку в мою задачу не входит глубокий анализ причин и способов образования психосимбиота «Ольга+», то, принимая его существование как данность, предлагаю следующее: 1) признать психосимбиот «Ольга+» ядром формирующейся в Системе Четвёртой Сверхцивилизации. 2) считать входящие в его состав наделённые искусственным интеллектом подсистемы «Сорок Седьмой», «База», «Координатор Малой Ячейки», «Омега-Центр», «Уазик», а также ноосферу погибшей пятой планеты звезды F8, представителя моноразумной расы Взыи, известного под именем «Шарик» и синтезированные людьми в моём психополе мыслеобразы «Змей», «Ева», «Лилит» неотъемлемыми мыслящими структурами формирующейся Сверхцивилизации. 3) закрепить за аборигенами третьей планеты звезды G2 право присоединения как к психосимбиоту «Ольга+», так и к формирующейся на его основе Сверхцивилизации. Всегда готовое к диалогу и конструктивному сотрудничеству, Большое Облако.

Высший Совет «Эта» цивилизации Постоянному Верховному Собранию «Кси» цивилизации.

В связи с полученной Нами чрезвычайной информацией, считаем возможным, нарушив установившуюся традицию, обратиться к Вам сразу на высшем уровне, минуя все промежуточные ступени.

Из сообщения, полученного Высшим Советом нашей цивилизации от Большого Облака, следует, что перемещённый Вами по нашей просьбе в Большое Облако объект «Ольга 47» был ассоциирован этой, неподконтрольной нам, Сверхструктурой. Таким образом, не только не была достигнута поставленная нами цель, но объект «Ольга», вступив в психосимбиотическую связь с Большим Облаком, повысил свою размерность на несколько порядков. Что имеет как отрицательные, так и положительные стороны. К числу отрицательных сторон следует отнести то, что нами полностью утрачен контроль над объектом «Ольга», а к числу положительных — осознание вышепоименованным объектом меры ответственности в деле сохранения и поддержания Большого Равновесия и, как следствие, отказ от намерения совершить собственную квазипульсацию. Ибо, вступив в психосимбиотическую связь с Большим Облаком, объект «Ольга» получил возможность осуществить иррациональное (чисто человеческое) желание вернуть из инвариантного (отрицательно существующего) континуума погибшую расу моноразумных насекомых к положительному квазисуществованию, не затрагивая при этом внутренние оболочки Центрального Логического Постулата. В связи с вышесказанным, прошу Постоянное Верховное Собрание «Кси» цивилизации поделиться информацией о связи Большого Облака с Арбитром — конечно, если таковая у Вас имеется и если Вы сочтёте возможным сообщить эти сведения нашей цивилизации. Ибо, полагаю, что без одобрения Арбитра, Большое Облако, даже если его размерность не уступает размерностям «Кси» и «Эта» цивилизаций, не решилось бы, поощряя экспансионистские устремления психосимбиота «Ольга+», участвовать в формировании ядра Четвёртой Сверхцивилизации.

Глава 4. Только в раю можно жить по-человечески. Юноша эпохи энеолита и заповедь «не убей». Покаяние женщины, которая больше чем богиня. Имеют ли фантомы бессмертную душу?

Иван Адамович, Сергей, Олег, Юрий, на короткое время заглянувшие в несколько сотен инвариантных миров, поняли, что они вернулись в Большое Облако только по реакции фантомов: когда за бортом «Уазика» мелькнула призрачная розовато-зеленоватая вспышка, Змей, Ева, Лилит сразу успокоились, прекратив отчаянные попытки развоплотиться. Иркат, волей богини перенесённый в волшебный мир, ничему в этом мире не удивлялся и думал только об одном: как бы оправдать доверие женщины, которая не женщина. Димка Ушаков, с любопытством озирая райский ландшафт и одновременно с опаской косясь на Ирката и Шарика, от полноты чувств и бедности словарного запаса восторженно матерился про себя: не…! Надо же!..! По виду баба как баба, а на деле — вообще!..! Имеет такую силу, что может иметь весь мир! Бросать из одного времени в другое — из ада в рай! Не… в натуре — она только по виду баба! Этот… Иркат прав — богиня! И даже больше… чёрт! Как бы умаслить эту всемогущую сучку? Предложить ей все камешки, всё рыжьё?.. ха, ха, ха! Держи карман, фраер! Очень ей нужны твои… камешки, когда эта… и без того владеет всем миром!

— Дмитрий, — вдруг дошло до сознания Упыря, — не беспокойтесь, ничего плохого с вами здесь не случится. Здесь, — Ольга сделала ударение на слове «здесь», — вы в абсолютной безопасности. Более того, здесь вы практически бессмертны. Другой вопрос, как вы этим бессмертием воспользуетесь. Что будете делать в мире, где не надо ни о чём заботиться, ни кого-то бояться. Но эти вопросы, давайте, пока отложим… вот осмотритесь, отдохнёте, разберётесь что к чему — тогда к ним вернёмся.

— Правда, Дмитрий, — восторженно подхватил Змей, — только у нас в раю можно жить по-человечески! Уф! Наконец-то мы дома! Больше отсюда — никуда, ни на шаг! Как бы ты меня Шарик ни соблазнял — дудки! Сто, тысячу, миллион раз развоплощусь здесь, а на вашу ужасную Землю не ступлю ни одной лапой!

— Верю, Змеюша, — задумчиво отозвался Шарик, — теперь верю… Знаешь, когда я рассказывал тебе об условиях земной жизни, то в значительной степени смотрел на эту жизнь глазами доисторического Зверя. И только побывав, так сказать, на родине в качестве представителя моноразумной расы Взыи, смог по-настоящему оценить трагедию каждого, рождённого на Земле, живого существа. Особенно — разумного… осознающего свою изначальную обречённость… Нет, знать-то я это знаю с той поры как Подмножество 13 соединило мою ментальность с коллективным разумом Взыи, но одно дело — отвлечённые знания, а другое… да, Змеюша! Теперь я понял, почему ты, Евочка и Лилит попробовали развоплотиться на Земле… действительно! Услышав, как два разумных существа спорят о том, по правилам или не по правилам они съели третьего представителя своего вида, можно было не только временно помрачиться разумом, но и полностью сойти с ума — отказаться от этого мучительного дара природы! Нет, не зря, чтобы сохранить рассудок, люди периодически затуманивают его алкоголем, наркотиками и всяческими медитативными практиками — вроде молитв, оглушительной музыки и ритуальных массовых плясок и песнопений. Ну, а вам, райским созданиям, впервые столкнувшимся с ужасом земного бытия, разумеется, не оставалось ничего другого, как попробовать развоплотиться…

— Как, Шарик, — переспросил Змей, напрочь забывший о недавнем неудачном опыте дематериализации, — я что? В самом деле пытался развоплотиться?

— Да, Змеюша, и ты, и Лилит, и Ева, — вместо Зверя ответила Ольга, — совершили попытку коллективной дематериализации. Скорее всего — бессознательную, раз ты ничего не помнишь. К счастью — неудачную, но настолько серьёзную, что мне с помощью Олега, «Уазика» и Шестнадцатимерной Структуры с большим трудом удалось стабилизировать психофизические ядра ваших квазистационарных сущностей. Да и то, не вмешайся Большое Облако, у нас ничего бы не получилось — вы, как говориться, все трое пошли вразнос. Посмотри на Олега — он до сих пор ещё сам не свой.

Действительно, Олег, правой рукой прижимающий к груди Еву, а левой — Лилит, выглядел далеко не лучшим образом: бледным, растерянным — с невидящим взглядом и обострившимися чертами лица. Ободряя этого двухметрового испуганного мальчишку, Ольга не обошлась без назидательной сентенции:

— Ну, вот, Олежек, ты, кажется, по-настоящему усвоил, что мы в ответе за тех, кого приручили. А уж за тех, кого создали — вообще! Ответственны до скончания дней! До тех пор — пока существуют Земля и Небо. И даже — немножечко дольше. И не надо, оправдывая свою безответственность, говорить мне о свободе воли. Свобода воли есть у создателя — у его созданий свободы воли нет изначально, по определению: ведь ни Евочка, ни Лилит не просили тебя вызывать их из небытия. Впрочем, и я, взрослая женщина, ничуть не ответственнее тебя, Олежек. Прости, Змеюша, — Ольга обернулась к сияющей радостью рептилии, — дуру-бабу за то, что она, подобно избалованной, капризной девчонке, не задумываясь, даровала тебе неизбывную муку осознанного бытия?

— Моя королева! — воскликнул полностью успокоившийся, сочащийся оптимизмом Змей, — какие извинения? Здесь, в раю, моё бытие обставлено очень даже недурственно! Другое дело — на вашей ужасной Земле… Но ведь, Олечка, ты же не потащишь меня больше в этот ад? Правда?

— Не потащу, Змеюша, — рассеянно ответила Ольга, но, сосредоточившись, через две, три секунды добавила, — если только ты не напросишься сам…

— Чтобы я когда-нибудь ещё захотел побывать в вашем аду?! — Возмущённо воскликнул Змей. — Ради чего? Да мне одного посещения хватит на всю оставшуюся вечность!

— Не зарекайся, Змеюша, — протелепатировал «Уазик», — смертельное манит. Спроси у Ирката. Да и у меня самого есть кое-какой опыт по этой части. Когда по грунтовой дороге мчишься со скоростью 250 километров в час и чувствуешь, что вот-вот перевернёшься и превратишься в груду искорёженного железа — каждый поршень, каждая шестерёнка, каждый клапан восторженно поют: а нам всё равно! Хотя… тебе, как сугубо райскому созданию, этого, возможно, никогда не понять… но всё-таки, Змеюша, не зарекайся… мало ли…

— «Уазик», не искушай Змеюшу, — с несвойственной ему серьёзностью вмешался Шарик, — вспомни, с каким трудом тебе и Олечке удалось удержать его от развоплощения? А ну как — во второй раз не получится? И Змеюша растает — только его и видели? Хоть ты и железный, а совесть, небось, заест? Кайся потом сколько угодно, до скончания дней посади себя на семьдесят второй бензин — Змеюшу всё равно не вернёшь!

— Почему — не вернёшь? — неожиданно возразил Иркат, — если захочет богиня, — сказав это, юноша восхищённо посмотрел на Ольгу, — то она кого угодно вернёт из страны Вечной Зимы. И из страны Вечного Лета — тоже. Ведь даже Увар, Бранка, Айя по просьбе Заклинателя Мёртвых или Мудрой Седой Матери иногда возвращают души предков из загробного мира. А Богиня-Ольга — она же сильнее их всех! И если «Уазик» её попросит…

— …то Оленька, конечно, вернёт, — за Ирката договорил Иван Адамович, — кого угодно и откуда угодно. Ведь смерти нет, ведь возвращение к жизни возможно даже из отрицательного бытия — правда, Оленька? Ведь ты теперь можешь возвратить в наш мир сгоревшую планету разумных насекомых — я это чувствую.

— Теперь, Ванечка, могу, — ласково посмотрев на мужа, ответила Ольга, — теперь, вступив в психоментальную связь с Большим Облаком, я всё могу. Ну, не всё, конечно, но очень многое. Гораздо больше, чем раньше, когда я была психосимбиотом «Ольга 47». Теперь, чтобы возвратить к положительному бытию в Системе погибшую расу моноразумных насекомых, мне даже не надо прибегать к рискованной попытке совершить собственную микроквазипульсацию — достаточно параллельно реализовать три Основных Принципа «всё несуществующее существует», «всё и существующее и несуществующее существует» и «всё существующее существует», и пятая планета звезды F8 со всеми своими обитателями вернётся в наш мир. Да, параллельная реализация нескольких Основных Принципов недоступна Ментальным Образованьям ниже двадцать третьей размерности, почему психосимбиоту «Ольга 47» и требовалось совершать собственную квазипульсацию, но размерность Большого Облака значительно выше. Так что с «воскрешением» расы разумных насекомых теперь, кроме не одобряющей подобные действия Концепции Невмешательства, никаких проблем. Другое дело — Света. С перемещением Ирката в Большое Облако связь с нею полностью оборвалась, и это меня очень беспокоит. Казалось бы, обретя невероятное могущество, я не должна испытывать трудностей с телепатической связью — ан, нет. Дьявол, как известно, сидит в деталях: иррациональная пси-связь блокируется солитонной гиперфлуктуацией на всех уровнях Системы и для её осуществления не имеет значения степень сложности реципиентов, главное — наличие медиума. Или, если угодно — ретранслятора. Вот этого юноши. — Ольга кивнула на Ирката. — Когда он находился на Земле, даже в инвариантном континууме, связь со Светой была возможна. Теперь, после перемещения Ирката в Большое Облако, она оборвалась, и я не представляю, как, оставаясь здесь, можно её наладить…

— Значит, Оленька, нам необходимо вернуться на Землю. — Посмотрев на жену вопрошающим взглядом, высказался Иван Адамович. — Ведь Светочка отчаянно нуждается в нашей незамедлительной помощи. Конечно, Змеюшу, Евочку и Лилиточку надо оставить здесь — земля не лучшее место для небожителей — и в путь. Как говориться, с Богом. Доставим твоего медиума, — Иван Адамович в свою очередь указал на Ирката, — на его законное место. Как, юноша, — подполковник Грубер перевёл взгляд с Ирката на Ольгу, — вы не против, чтобы сослужить этой даме?

Иркат, догадавшись, кем является заговоривший с ним воин его богине, метнул ревнивый взгляд на Ивана Адамовича и ответил подчёркнуто резко:

— Я всегда и везде служу Богине-Ольге. Ей — и никому другому. И если она прикажет — сделаю всё, что она прикажет.

— Да, Оля, — мрачно пошутил Сергей, — рыцаря ты себе обрела — преданней не бывает. Это тебе не чистоплюй Змеюша. Прикажешь — любому из нас перережет горло. Во всяком случае — попытается.

— Не перережет, Серёженька, — серьёзно отозвалась Ольга, — служа мне, Иркат никому не перережет горло. И даже — не служа мне. Правда, Иркат, ты ведь больше никого убивать не будешь?

— Не буду, Богиня. Без твоего приказа никого убивать не буду.

— Оленька, не задавай этому симпатичному юноше таких сложных задач. — Прокомментировал Иван Адамович. — Даже мне или Сергею нелегко без оговорок принять заповедь «не убей», а ты хочешь навязать её мальчику эпохи энеолита. Вспомни Библию: ведь там эта заповедь, в отличие, скажем, от заповеди «соблюдай день субботний», не является абсолютной — заповедав не убивать, Моисей тут же призывает казнить смертью прелюбодеев, идолопоклонников, мужеложцев и прочих нечестивцев. Не говоря уже об убийствах на войне, которые не просто оправдываются — освящаются именем Бога. По-моему, от Ирката более чем достаточно обещания не убивать без твоего приказа.

— Наверно, Ваня, ты прав, — согласилась Ольга, — нельзя требовать от человека, чтобы он одним скачком перепрыгнул несколько ступеней. Такой максимализм ничего, кроме вреда, не принесёт. Иркат, — Ольга вновь обратилась к юноше, — повтори мне своё обещание не убивать никого без моего приказа.

— Обещаю, богиня, — данную прежде клятву, не задумываясь, подтвердил юный воин, — но только, — Иркату пришла в голову неожиданная мысль, — если на тебя нападёт плохой человек, я ведь не успею спросить разрешение. Когда плохой человек натягивает лук, берётся за нож или копьё — его надо убить немедленно. Не то он убьёт тебя. Нет, не тебя, — поправился юноша, — тебя никто не может убить. Его, его или его, — Иркат поочерёдно указал рукой на Ивана Адамовича, Сергея, Олега и Юрия, — я всё равно не успею спросить разрешение. Скажи, богиня, что мне делать, если на них нападёт плохой человек?

Ольга задумалась: да, приказ — штука обоюдоострая. Чуть что выходит из предусмотренных рамок — всё летит кувырком. С другой стороны, если жёстко не контролировать этого отчаянного мальчишку, он может натворить таких дел…

— Вот что, Иркат, — после недолгой паузы ответила женщина, — всем, кто находится рядом со мной, не угрожает никакая опасность. Моей силы хватит, чтобы защитить всех, кого я захочу. Другое дело, если ты окажешься в том мире, где меня не будет. Тогда, в случае нападения плохого человека, можешь его убить. Но только — если он действительно нападёт…

Ольга осознавала недостаточность своих аргументов — в реальной обстановке, когда всё решают мгновения, попробуй, определи, с какой целью человек взял в руки копьё? — но ничего лучшего ей не пришло в голову. И даже её метасознание, подкреплённое психосимбиотической связью с Большим Облаком, не подсказало женщине лучшего пути — целенаправленное вмешательство в умственную деятельность Ирката было бы грубым посягательством на неотъемлемое право каждого человека оставаться самим собой…

Из состояния задумчивости Ольгу вывел вопрос Змея: — Олечка, неужели ты и твои спутники прямо сейчас собираетесь возвратиться на Землю? Ни денёчка не отдохнув в раю?

Не успела женщина ответить рептилии, как к ней обратился Сергей.

— Оля, а наше возвращение возможно? Этот призрачный двадцатимерный сторож нам не помешает? Ведь, как я понимаю, «Эта» цивилизация ни перед чем не остановиться, чтобы удержать нас в Большом Облаке?

— Нет, Серёжа, отныне в наши дела «Эта» цивилизация вмешиваться не будет — Большое Облако имело с ней серьёзный разговор. — Ответила Ольга. — Теперь мы сами по себе — зародыш четвёртой сверхцивилизации… Ой, мужики! — чуточку помолчав, не в лад с предыдущими словами воскликнула жена Ивана Адамовича, — всем нам предстоит такое… в голове не укладывается! Так что — готовьтесь к великим подвигам. И к огромной ответственности… Конечно, Большое Облако нам поможет… ладно! Об этом — после. Сейчас главное — Света. Вот выручим её — тогда посмотрим. А вообще — дух захватывает! Ведь я дурочка не знала, что делать со своим метасознанием, кроме как играть роль богини. И не только перед Иркатом, но и перед всем светом. Даже — перед Ванечкой. Нет, правда, — слегка кокетничая, но в основном искренне покаялась Ольга, — сечь меня надо за высокомерие и самодовольство. Розгами, как Олега. Высечешь, Ванечка?

— Всенепременно, Оленька, высеку с большим удовольствием, — улыбнулся Иван Адамович, — вот выручим Светочку, вплотную займусь твоим воспитанием. Но ты всё-таки растолкуй — какие нам предстоят сверхзадачи? И как они связаны с твоим метасознанием? Что именно тебе открылось?

— Главное, — пошутив, Ольга переменила тон и заговорила не торопясь, стараясь быть как можно более понятной, — Большое Облако считает, что мы все должны образовать ядро новой Сверхцивилизации, ибо в противном случае моё метасознание не может вписаться в Систему. То есть, всегда будет существовать риск её дезинтеграции — из-за чего, собственно, загорелся весь сыр бор с попыткой моей изоляции вне Системы. Однако «Эта» цивилизация не учла, что хотя Большое Облако располагается в инвариантном континууме, но — в Системе. Изолировать меня вне Системы мог бы только Арбитр, а он не считает нужным предпринимать столь радикальные действия. Более того: именно Арбитр рекомендовал Большому Облаку на основе моего метасознания образовать ядро новой Сверхцивилизации. Однако, Ванечка, — Ольга перебила сама себя, — это долгий разговор, а нам надо спешить. Чую, Света остро нуждается в нашей помощи. Дмитрий, — женщина обернулась к Ушакову, — вы останетесь здесь в раю под присмотром Змеюши, Евочки и Лилит. Так что, постарайтесь забыть о своих уголовных замашках. Впрочем, здесь это не имеет значения — Большое Облако вас проконтролирует. Главное — попробуйте понять себя — ну, к чему вы стремитесь и чего вам хочется, кроме удовлетворения материальных потребностей, лидерских амбиций и желания возвысится за счёт унижения окружающих вас людей. А в общем, отдыхайте, смотрите, думайте, в случай чего, Змеюша вам поможет — ну, разобраться в райской механике.

— Нет, Олечка, я с вами! — неожиданно для самого себя воскликнул Змей. — Обещаю, что чего бы ни случилось на вашей кошмарной Земле, я больше не буду пытаться развоплотиться — честное слово!

— И мы тоже без вас здесь не останемся, — в один голос заявили Ева и Лилит, — нам без Олега плохо. Конечно, на Земле очень страшно, но в раю без вас будет ужасно тоскливо — мы это чувствуем.

— Н-да, — телепатически хмыкнул «Уазик», — где милый, там и рай. Даже — в аду. А Змеюша — вообще. От Олечки — ни на шаг. Всего пятнадцать минут назад клялся не высовывать из рая даже кончик хвоста и — будьте любезны! Стоило Оле собраться на Землю — и он туда же! Забыв обо всех её ужасах и кошмарах. Вот уж не думал, что моё предостережение «не зарекайся», оправдается уже через пятнадцать минут!

— «Уазик», кончай паясничать! — перебив шутовство автомобиля, во весь голос рявкнул Зверь и продолжил, перейдя на телепатический способ общения, — конечно, тебе, одиннадцатимерному гамма-симбиоту, всё на свете трын-трава. А для Евочки, Лилит, Змеюши отлучится из рая хотя бы на короткое время — подвиг. Тем более — вернуться на Землю, от пребывания на которой они получили самые отвратительные впечатления.

Не обращая внимания на полушутливую полусерьёзную перепалку Зверя и автомобиля, Ольга думала о том, что психофизические фантомы намного более сложные образования, чем ей это представилось поначалу. С одной стороны, они не являются носителями искусственного интеллекта, как, например, «Уазик», а с другой: далеко не полностью повторяют ментальность своих прототипов — людей. Конечно, Змеюша, Ева, Лилит вобрали и продолжают вбирать в себя многое от своих создателей — её и Олега — а также Ивана Адамовича, Сергея, Юрия и даже Ирката, однако Дмитрия они встретили с явной неприязнью, напрочь заблокировав для него каналы телепатической связи. Притом, что она сама настроена к этому попавшему в нелёгкую переделку уголовнику куда более снисходительно, несмотря на его подлую, мелкую душу — что делать! Земля населена не ангелами! Авось да, побывав в раю, хоть немного очистится. Кстати, находиться Дмитрию в Большом Облаке предстоит в одиночестве — ни Змеюша, ни Ева с Лилит не пожелали составить ему компанию. Ну и чёрт с ним, немного поскучать этому суетливому, общительному бездельнику — пойдёт на пользу! Другое дело — фантомы. Ведь они напросились на Землю в основном не из нежеланья делить с уголовником райские кущи — нет. Ольга чувствовала исходящие от Змея, Евы и Лилит волны противоречивых эмоций: страха перед предстоящим путешествием и помогающей преодолеть этот страх любви к своим ментальным прототипам — людям. Особенно — к ней и Олегу. Да… очень сложные создания — эти фантомы! Имеющие в себе нечто не только человеческое и не только данное Большим Облаком, но и… что — и? Бессмертную душу? Но Ольга не могла с уверенностью утверждать, есть ли у неё самой эта бессмертная душа… И вообще — зачем душа в Большом Облаке? Где бессмертие и так гарантировано во всей его психофизической полноте?

Эти отвлечённые размышления заняли у Ольги совсем немного времени, быстро взвесив все «за» и «против», она пришла к выводу, что фантомов необходимо взять с собой на Землю и объявила своё решение:

— Змеюша, Лилит, Евочка, садитесь в «Уазик». Дмитрий, вам придётся немного поскучать в одиночестве, но вам это пойдёт на пользу. Ни о чём материальном здесь заботиться не надо — достаточно только пожелать, и любая еда, любое питьё вам обеспечены. А также — многое другое. Однако — не всё. Если вы измыслите какую-нибудь гнусность — Большое Облако её или не реализует, или реализует так, что вы можете пожалеть. Помните об этом. Хотя, в любом случае, ни вашей жизни, ни вашему здоровью здесь ничего не угрожает. Всё, господа, поехали.

Глава 5. Иннокентий Глебович ищет свою Вершину. Бессмертие — ещё не вечная жизнь. Шарик и Монстрик: битва титанов. Да, у вас рай, но моя судьба — Россия. Ментальный след Светланы

Теперь, когда не было помех со стороны «Эта» цивилизации, «Уазик» смог «приземлиться» в том месте и в том времени, где пожелала Ольга — в Диком Поле, во времени, являвшимся актуальным для Светы, перед тем, как она попала в инвариантный мир. Хотя спонтанное интерпространственное перемещение жены Сергея случилось в Ростове, отправной точкой поисков, по мнению Ольги, следовало сделать ставку Иннокентия Глебовича — фокус локального искривления универсального безразмерного квазиконтинуума.

(Второй фокус этого локального искривления находился в трёхстах километрах от поверхности земли над городом Таганрогом.)

«Уазик» «материализовался» как раз там, где хотел: в пяти километрах от ставки полковника Горчакова; не стоило, явившись «чудесным» образом в центре палаточного городка, смущать умы волгоградского спецназа — наиболее трезвомыслящей части степного воинства.

Приземлившись, автомобильчик принял свой прежний облик: внешний наблюдатель мог видеть в кузове только Сергея, Ивана Адамовича, Ольгу, Юрия и Олега — Иркат, Зверь и фантомы укрылись в «дополнительных» измерениях одиннадцатимерного гамма-симбиота. Сергей сел за руль; «Уазик», скрывая свою извращённую сущность, заурчал неработающим мотором и, за три минуты покрыв пять километров, лихо затормозил перед шлагбаумом. Часовой слегка удивился, увидев исчезнувшего полгода назад подполковника Грубера, но, будучи опытным, дисциплинированным бойцом, никак не проявил своего удивления, а, сняв трубку с висящего в караульной будочке телефона, связался со штабом. Дежурный офицер, услышав, что на КПП объявился Иван Адамович, сразу же доложил Горчакову, и обрадованный полковник приказал немедленно пропустить «воскресшего» Тайного Посланника со всеми сопровождающими лицами.

После взаимных приветствий и официального заявления Ивана Адамовича о похищении их посольства иностранными террористами, — разумеется, эта байка не могла обмануть никого из руководителей, но вполне годилась для пресечения нежелательных слухов среди рядовых сотрудников — Иннокентий Глебович, удалив из штабной палатки весь обслуживающий персонал, остался в обществе подполковника Грубера, его жены и Сергея Голышева. Вообще-то, о «бегстве из плена» Тайного Посланника и сопровождающих его Ольгу, Сергея и Олега следовало немедленно информировать ростовского Губернатора, но Горчаков решил подождать с этим до конца секретного совещания — вдруг да «выходцы с того света» имеют чрезвычайно важную информацию? Особенно — Ольга?

Украдкой бросая взгляды на женщину, которая больше чем богиня, Иннокентий Глебович надеялся заметить на её лице если не печать неземной мудрости, то хотя бы отблески горнего света — ничего подобного. Да, после того, как они виделись в последний раз, Ольга казалась помолодевшей лет на десять — но это ли признак приобщения к Высшей Сути? Иван Адамович тот вообще внешне сбросил с себя не меньше пятнадцати лет — и что же? Его теперь тоже считать небожителем? А внешне не изменившегося Сергея Геннадьевича?

Конечно, присмотревшись внимательней, полковник Горчаков заметил в лице Ольги нечто «запредельное»; с другой стороны, если ты заранее настроен на соответствующий лад, то в лице почти каждого человека найдёшь что-нибудь, отвечающее твоим предубеждениям. Стало быть — это не показатель, и Иннокентий Глебович скоро отказался от попыток увидеть во внешности Ольги отсвет случившегося с нею внутреннего Преображения. А поскольку иным образом — телепатически — жена Ивана Адамовича пока не проявляла своей сверхъестественной сущности, то полковник Горчаков завязал с нею, её мужем и Сергеем Голышевым самый обыкновенный «человеческий» разговор.

После краткого, но не пропустившего ничего существенного отчёта Ивана Адамовича об их пребывании в Большом Облаке, Иннокентий Глебович, чтобы даже не осмыслить это, выходящее за пределы самой буйной человеческой фантазии путешествие, а просто перевести дух, обратился к Сергею Голышеву.

— Помните, Сергей Геннадьевич, в августе я вам обещал, что к весне в Диком Поле многое переменится? И что же — переменилось!

— Переменится-то переменилось, Иннокентий Глебович, — возразил Сергей, — но далеко не по-вашему… Не могу сказать, что по-моему, но всё-таки, когда я говорил о проблемах, которые могут возникнуть в связи с пришельцами, то был ближе к действительности, чем вы со своим планом «героинизации» Европы. Конечно, представления о пришельцах у меня тогда были самые наивные… А главное, предсказать возникновение у Ольги метасознания — из-за чего, собственно, всё и заварилось — не мог не только я или даже самый мудрейший представитель человечества, а две невероятно продвинутых Сверхцивилизации. Впрочем, Иннокентий Глебович, теперь вы сами прекрасно видите, что все наши прошлогодние споры и рассуждения не стоят выеденного яйца.

— Вижу, Сергей Геннадьевич, — согласился полковник, — и наши давние разговоры я вспомнил, не затем, чтобы вас в чём-то переубедить, а, так сказать, из чувства ностальгии: каким надёжным тогда казался наш единственный Мир! Единственный — не в том смысле, что во вселенной не может быть других обитаемых миров: конечно — могут быть! Надёжным — не потому, что в нём не случаются климатические, техногенные, социальные и даже космические катастрофы: случаются! Но! Издревле присущее человечеству чувство избранности! Которое не смогли поколебать все научные достижения, восемнадцатого, девятнадцатого, двадцатого и начала двадцать первого веков! Люди настолько привыкли жить с ощущением Конца Света не как Конца, а как Начала Нового — лучшего! — Мира, что, разнеси Землю на куски какой-нибудь сумасшедший астероид, за мгновенье до гибели мы бы возблагодарили Бога, таким страшным образом явившего нам Свою Милость. И вдруг… является Нечто, овладевает земной женщиной, простите, Ольга, — прервав монолог, Иннокентий Глебович обратился к жене Ивана Адамовича, — что я так упростил историю вашего Преображения, и всё летит кувырком! К чёрту! Зачем, спрашивается, не покладая рук трудиться, собирая распавшуюся Россию, если эта Россия всего лишь одна из многих миллионов, существующих параллельно с ней? И скорее всего — далеко не лучшая! Да, последние полгода я постоянно убеждаю себя, что для меня лично этот мир и эта Россия единственные, и продолжаю делать для её возрождения всё, что могу, но… когда пропало ощущение избранности — всё кажется каким-то не совсем настоящим! Чтобы окончательно не опустились руки, по сто раз на дню приходится твердить себе: за всё сделанное и несделанное Бог с тебя спросит в любом случае, так что — работай, сволочь! И всё-таки… Сергей Геннадьевич, Иван Адамович, Ольга, простите меня за то, что гружу вас своими проблемами, но, знаете… вы — единственные, с кем я могу поделиться своими сомнениями, своей болью. А её, знаете, накопилось столько… чего уж… эх… ещё раз — простите…

Выговорившись, некурящий Иннокентий Глебович выудил сигарету из пачки, оставленной дежурным офицером, щёлкнул зажигалкой и, неумело затянувшись, обратился к женщине, которая больше чем богиня:

— Ольга, я понимаю, для вас мои сомнения и тревоги — ничего незначащий вздор… ведь перед вами стоят такие грандиозные задачи, что, как представлю — и холодок под сердцем, и ум за разум заходит… и всё-таки… может быть, утешите потерявшегося полковника? Скажете ему что-нибудь ободряющее?

— Нет, Иннокентий Глебович, ваши проблемы — не вздор. — Участливо посмотрев на Горчакова, ответила Ольга. — Сколько бы ни существовало инвариантных миров, это не умаляет значения каждого из них — каждый уникален в своём континууме. Впрочем, вы это и сами чувствуете… вот и доверьтесь своему чувству, и продолжайте работать, как работали до сих пор, и Бог вам в помощь. А сомнения и тревоги — что ж: человек, который никогда не сомневается, опасный человек. Особенно — если он на руководящем посту. Ведь если бы вы продолжали слепо следовать велениям Голоса, призвавшего вас в Дикое Поле, то, согласитесь, ничего, кроме короля наркобаронов, из вас бы не вышло. Не говоря о том, что ваша «героиновая монархия» почти наверняка не стала бы центром воссоединения России. А если бы стала — не приведи Господь жить в такой России! Что же касается множества инвариантных миров — напротив, Иннокентий Глебович! Жить в открытой, располагающей огромным количеством внутренних степеней свободы Системе — куда интереснее, чем прозябать в замкнутой на себя, скучной четырёхмерной Вселенной, каковой она видится подавляющему большинству наших современников. Да, без нечаянного вмешательства извне, человечество не скоро бы сумело проникнуть в континуумы высших размерностей: возможно — через тысячу лет, возможно, через десять или даже сто тысяч лет… впрочем, казус с возникновением у меня, ментально совершенно ещё дикого человека, метасознания по большому счёту ничего не меняет: человечество как развивалось, так и будет развиваться естественным путём. Предложенная Арбитром Концепция Невмешательства не может быть так кардинально нарушена из-за того, что наделённый искусственным интеллектом Наблюдатель шестой размерности, не выдержав перегрузки, вдруг «сошёл с ума» и вступил в «противоестественную» связь с ноосферой погибшей планеты и чокнутой земной бабой. Для сохранения Большого Равновесия мне, верней, моему метасознанию, необходимо в одном из инвариантных континуумов создать собственную Сверхцивилизацию… практически — с нуля… конечно, Большое Облако нам поможет, и всё-таки… в общем — на Земле мы не задержимся, выручим Светочку, и в путь… туда… даже мне трудно представить — куда! Так что, Иннокентий Глебович, работайте, как работали, без оглядки на множество инвариантных миров… обустраивайте свою — единственную! — Россию. Хотя… у меня есть интересное предложение… однако рассказывать о нём словами — мало толку. Не обессудьте, Иннокентий Глебович, но, чтобы вы всё поняли должным образом — это необходимо…

…когда полковник Горчаков очнулся, то ему уже не надо было смотреть на Ольгу, чтобы увидеть на её лице отблески горнего света — эта женщина вся состояла из света! Первое, что пришло в наполненную неземными образами голову очнувшегося Иннокентия Глебович, это бессмертные лермонтовские стихи «Творец из лучшего эфира \ Соткал живые струны их…»

Высокое Потрясение, которое испытал полковник от сеанса телепатической связи с Ольгой находясь рядом с ней, по интенсивности, яркости, глубине понимания и силе сопереживания неизмеримо превосходило случившееся с ним в первый раз, когда женщина-сверхсущество была неизмеримо далеко от Земли — в ином континууме. Притом, что тогда Иннокентий Глебович был совершенно не готов к ощущениям, вызываемым непосредственным обменом мыслями — от мозга к мозгу. И тем не менее сейчас, имея, так сказать, предохранительную прививку, очнувшийся полковник до тех пор продолжал витать в Большом Облаке, пока его окончательно не вернул на Землю Ольгин голос:

— Теперь, Иннокентий Глебович, увидев возможный для вас иной Путь Восхождения, вы — конечно, как следует подумав и всё хорошенько взвесив — сможете сделать нелёгкий выбор. Очень нелёгкий — ибо и в том и в другом случае покорённые вами вершины могут не иметь ничего общего с предназначенной именно вам единственной Вершиной.

— Что?.. ах, да… искушаешь, Олечка?.. — медленно приходящий в себя Иннокентий Глебович поначалу не заметил, что назвал Ольгу ласкательно-уменьшительным именем и на «ты», чего (кроме случаев совершенно уже интимной близости) он не позволял себе ни с одним человеком, а когда заметил, то вдруг понял: правильно! Именно так следует обращаться к богине! Да и вообще: его официальная вежливость не всегда хороша не только в интимной обстановке — в дружеской беседе открытое проявление сердечной теплоты бывает, порой, необходимо. — Бессмертием, значит — да?.. что говорить — соблазн почти неодолимый… но только… зачем бессмертие без благодати? Ну, ты понимаешь, Олечка, что я хочу сказать: иметь вечную жизнь, не умея толком её наполнить — это же через каких-нибудь десять тысяч лет впасть в вечную тоску! Хотя… с другой стороны… какие грандиозные предстоят задачи! Быть одним из творцов Новой Вселенной — на это и вечности может не хватить! И, в этом случае, бессмертие — действительно — дар. Да, но вдруг эта вершина — не моя?.. ох, искушаешь, Олечка…

— И не тебя одного, Иннокентий Глебович, — вместо жены ответил Иван Адамович, — всех нас: и меня, и Сергея, и Олега, и Юрия. Ну, у меня-то особенного выбора нет — куда я от Оленьки? Да и вообще — за моей сверхдевчонкой нужен глаз да глаз! Ибо без твёрдой мужской руки, — прервав фразу, Иван Адамович с обожанием посмотрел на жену и шутливо погрозил ей пальцем, — погоди у меня, негодница! Вот вернёмся в Большое Облако… Так что, Иннокентий Глебович, — подполковник Грубер вновь обратился к полковнику Горчакову, — подумать тебе следует, ой, до чего же крепко. Как и Сергею, и Олегу, и Юрию… соблазн, что говорить, велик — при жизни, понимаешь, обрести бессмертие! А с другой стороны… в общем — подумай.

— Оля, а сколько времени ты отводишь мне на размышления? — Иннокентий Глебович окончательно пришёл в себя после сеанса телепатической связи, рассудок взял верх над чувствами, полковник вернулся к житейской прозе, — день? Два? Неделю?

— Сколько понадобится, Иннокентий Глебович, — ответила Ольга, — у меня время не ограничено. Но только…

— Понял! — по-военному отрапортовал полковник, — дорого яичко ко Христову Дню! Месяц — устроит?

— Устроит, Иннокентий Глебович. И месяц, и год — всё устроит. А вообще, простите, — извинилась Ольга, — выбор я вам предложила ужасно трудный. Ведь, кроме всего прочего, и в том, и в другом случае нет никаких гарантий, что выбранный вами путь приведёт к единственной — вашей! — Вершине. Ответ на вопрос, какой путь ведёт к Вершине, надо искать либо в душе каждого человека, либо глубоко за пределами Системы. Ни моё метасознание, ни даже Большое Облако не в силах указать этот путь. Возможно, Арбитр… да и то — вряд ли… Ещё раз простите, Иннокентий Глебович, и ради Бога не торопитесь с выбором. Мне кажется, год — это оптимальное время, чтобы принять окончательное решение.

— Ещё раз искушаешь, Оля, — вздохнул не привыкший к долгим колебаниям Горчаков, — сказала бы: завтра — мне было бы куда проще определиться. А раздумывать целый год… хотя, понимаю — уж больно велик соблазн. Ведь в сравнении с тем, что ты мне предлагаешь, все мои здешние дела кажутся мышиной вознёй… С другой стороны, не исключено, что только эта «мышиная возня» может меня привести к Вершине — н-да! Допустим, я неверно понял Голос, который позвал меня в Дикое Поле и ради спасения России велел засевать это Поле маком… но ведь Голос-то был! Причём — такой, что перевернул всю мою жизнь… чёрт! Ведь цель-то он определил верно! А пути и средства… но ведь, во многом благодаря тебе, Олечка, я их пересмотрел коренным образом! Н-да! С одной стороны: возрождение России, а с другой — участие в сотворении Нового Мира… и в этом последнем случае — прижизненное бессмертие… а в первом?.. и, главное, на каком из этих путей находится моя Вершина? А если — не на том и ни на другом? Поди, угадай… да, Олечка, загадала ты мне загадку…

После долгого размышления вслух Иннокентий Глебович поблагодарил Ольгу за совершенно фантастическое предложение стать участником формирования ядра четвёртой Сверхцивилизации и заявил, что на размышления ему не нужно ни года, ни месяца, ни дня, ни часа — он уже принял решение: его место здесь, в Диком Поле. Как бы он ни был нужен Ольге, но здесь он нужнее, ибо зарождающаяся Сверхцивилизация вполне обойдётся без его скромных трудов, Россия — нет. А бессмертие — что же… да, соблазнительно, кто спорит, но если эта вершина — не его… а он, Иннокентий Глебович, только что вдруг почувствовал: эта вершина — не его! Свою Вершину он может найти только на пути служения делу возрождения России! Особенно — теперь, когда, благодаря Ольге, ему открылись невиданные горизонты!

В ответ на это заявление, Ольга с уважением посмотрела на полковника и произнесла с большой теплотой:

— Понимаю и одобряю ваш выбор, Иннокентий Глебович, но всё-таки не считаю его окончательным решением. Окончательного решения я жду от вас через год. Да, я знаю, свой выбор вы уже сделали, и «зарезервированный» год — формальность, и тем не менее…

— …и тем не менее, Оля, благодарю за заботу, но не принимаю твоего «резерва»! — не дождавшись окончания фразы, словно спеша сжечь за собой мосты, возразил Горчаков, — моя душа мне сказала…

…снаружи палатки раздался испуганный вопль часового, затем — автоматная очередь, которую оборвал жуткий чавкающий шлепок.

Иннокентий Глебович не растерялся: мгновенно выдвинув ящик стола, он достал из него два пистолета, один бросил Сергею, а другой наставил на то место в брезентовом полотне, из-за которого донеслись угрожающие звуки. Бывший десантник Сергей Голышев если и отстал от полковника, то не больше, чем на четверть секунды — когда раздался противный скрип разрываемой такни и в огромную прореху просунулась ужасающая голова монстра, два пистолетных дула смотрели в морду чудовища. Безоружный Иван Адамович схватил стул, занёс его над головой и, заслоняя жену, встал навстречу гигантской зубатой «лягушке».

Никто из мужчин не заметил, как от внутреннего напряжения побледнела Ольга: её метасознание с помощью Большого Облака мучительно пыталось реализовать Принцип «всё и существующее и несуществующее не существует» — тщетно: защищающее чудовище невероятно мощное психофизическое поле неизвестной природы успешно противилось реализации данного Принципа. Хуже того, это поле до такой степени блокировало Ольгины телекинетические способности, что женщина не могла не только совершить самую минимальную телепортацию, но даже, спасаясь от когтей и зубов монстра, на несколько метров поднять над землёй себя и своих друзей.

Между тем, кошмарное чудо-юдо уже наполовину просунулось в разрыв ткани и, готовясь к смертельному прыжку, присело на задние лапы — загрохотали пистолеты в руках Сергея и полковника Горчакова, Иван Адамович метнул стул в морду монстра, увы: ни пули, ни стул не остановили чудовище, пронзительно взвизгнув, оно прыгнуло на беззащитных людей.

Ольга нашла спасение в последнюю тысячную долю секунды: между хищником и его жертвами «материализовался» «Уазик» — одиннадцатимерный гамма-симбиот. Отбросив назад монстра, защитное силовое поле трансформированного автомобиля образовало спасительную оболочку вокруг Ольги, Ивана Адамовича, Сергея и полковника Горчакова — разъярённое чудовище, раз за разом бросаясь на неожиданно возникшее препятствие, тщетно пыталось преодолеть этот барьер.

Ни спаситель «Уазик», ни постепенно приходящие в себя люди сразу не заметили, что за пределами силового поля остался Шарик — ведомый древними инстинктами доисторический зверь ускользнул из кузова автомобиля за мгновение до того, как защитная оболочка сомкнулась в непроницаемый сфероид.

К визгу и верещанию гигантской «лягушки» вдруг присоединился громоподобный рёв самого крупного из когда-либо живших на Земле млекопитающих хищников — окончательно обрушив палатку на защитный кокон автомобиля, по земле покатился клубок яростно рвущих друг друга могучих тел.

Из-за летящих во все стороны клочьев брезента было нелегко следить за битвой титанов — Юрий Меньшиков, успевший изготовить к стрельбе имевшийся в «Уазике» крупнокалиберный пулемёт, даже не помышлял о том, чтобы открыть огонь: сцепившиеся в смертельном поединке звери составляли одно целое, и было невозможно, поразив «лягушку», не поразить Шарика.

(Впрочем, находясь внутри силового кокона, без содействия «Уазика» было невозможно поразить пулями никого находящегося снаружи, но Юрий об этом то ли забыл, то ли вообще не думал.)

Упиваясь битвой, Шарик увёртывался от ударов вооруженных огромными когтями могучих задних лап чудовищной «лягушки» и не замечал многочисленных рваных ран, которые ему наносил монстр острыми треугольными зубами. Да, эти раны не были особенно глубокими, но из них обильно лилась кровь, и Зверь слабел. Двенадцать часов назад, глядя на чудовищ из кузова висящего над землёй «Уазика» и оценивая свои шансы в гипотетической схватке с ними, Шарик совершенно не учёл крепость живой брони, которую представляла покрытая чешуёй шкура свирепых гадов — клыки и когти Andrewsarchus,а не могли ни прокусить, ни разорвать её. Также ни к чему не приводили попытки сломать позвоночник монстра, заключив его в смертельные объятья могучих передних лап: во-первых, когти Шарика соскальзывали с чешуйчатой шкуры гада, а во вторых, этот выкормыш бездны имел невероятно прочный костяк. Так что, будь Шарик всего лишь крупнейшим хищником третичного периода, он скоро бы из-за потери крови лишился сил и сделался лёгкой добычей почти неуязвимого монстра. По счастью, после двадцати, тридцати секунд титанической битвы, угас голос древних инстинктов и заговорил коллективный разум Взыи — невероятным усилием Шарику удалось оторваться от чудовища и отскочить на несколько метров в сторону.

Если бы не свисающие по всему защитному кокону клочья брезента, если бы Юрий Меньшиков мог видеть, то, воспользовавшись моментом, бывший снайпер наверняка бы ударил по монстру из крупнокалиберного пулемёта. И, возможно, быстро сориентировавшись, «Уазик» пропустил бы эту очередь сквозь силовое поле, и всё бы закончилось в считанные секунды, но развевающиеся повсюду брезентовые лохмотья не давали прицелиться. Так что, привлечённые выстрелами, криком, визгом и рёвом бойцы волгоградского спецназа могли до конца следить за смертельным поединком допотопных чудовищ — ведь люди, впервые увидевшие Шарика, не имели никаких оснований считать его разумным существом. Что представляло для Зверя дополнительную опасность — не будь рядом с дерущимися монстрами изодранной штабной палатки, то бойцы спецназа наверняка бы открыли огонь по обоим «допотопным» противникам. А так, опасаясь попасть в Иннокентия Глебовича и его гостей, они лишь следили за титанической битвой.

Подавив в себе инстинкты безрассудного Зверя и отскочив в сторону от гигантской «лягушки», Шарик смог посмотреть на противника глазами сотен миллионов особей моноразумной расы Взыи. Кроме того, бывшему Andrewsarchus,у сразу передались способности этой расы к быстрой регенерации — перестала течь кровь из многочисленных ран, да и сами раны зарубцевались в течение нескольких секунд.

Непонятно каким образом, но монстр почувствовал внутреннее преображение Шарика, и если бы у него была возможность, то выходец из инвариантного мира попытался бы убежать — увы, бежать было некуда: с одной стороны непонятная невидимая преграда, с другой — вдруг исполнившийся невероятной силы огромный Зверь, а по бокам маленькие, но чрезвычайно опасные существа.

И монстр прыгнул.

Если бы Шарик не подавил к этому моменту вдруг овладевшие им слепые инстинкты, то прыжок кошмарной «лягушки», скорее всего, оказался бы для Andrewsarchus,а роковым — в свою последнюю попытку чудовище вложило всю ярость, всю мощь, всё отчаяние древнего, так и не вписавшегося в Систему, континуума. Но когда твоё сознание соединено с разумом целой планеты, у тебя достанет сил противостоять древним Структурам — Шарик неуловимым движением легко уклонился в сторону. На этот раз, плюхнувшись на землю, чудовище, вопреки своей природе, не помедлило ни секунды, а сразу же прыгнуло вновь, но, мудрый мудростью всей моноразумной расы Взыи, Шарик был готов к этому неожиданному выпаду и опять легко уклонился от монстра. Немедленно совершить третий прыжок чудовище уже не могло: для нейтрализации накопившихся в мышцах задних лап продуктов распада требовалось не меньше пяти секунд — набираясь сил, гигантская «лягушка» припала к земле.

К этому моменту коллективный разум Взыи разгадал, где самое уязвимое место монстра, и Шарик почувствовал: пора! Если он, взмыв над землёй насколько достанет мощи в могучих лапах, с высоты четырёх, пяти метров всеми своими тысячью пятьюстами килограммами живого веса обрушиться на приподнятый крестец расслабившегося гада, то не выдержит самый крепкий костяк: в месте соединения с тазом преломится, хрустнув, позвоночник — головной мозг чудовища разъединится со спинным. И тогда, если даже не случится полного паралича задних конечностей, все движения монстра наверняка раскоординируются, и свирепое древнее чудище окажется совершенно беспомощным — Зверю не составит никакого труда задушить его мощными «крокодильими» челюстями.

Подобравшись перед прыжком, Шарик, чтобы точнее оценить расстояние, окинул взглядом распластавшуюся «лягушку» — и замер: чудовище вдруг замерцало всеми цветами радуги. Затем эти цвета смешались, в глаза Зверя пыхнуло ослепительным светом, а когда через три секунды зрение восстановилось, то Шарик увидел, что монстр, подобно ему самому, сделался абсолютно белым — в цвет свежераспустившейся черёмухи или только что выпавшего снега. И сразу же до сознания Зверя дошёл телепатический сигнал: Шарик, нам надо срочно укрыться, мы слишком далеко отошли от штабной палатки, и собравшиеся вокруг маленькие воинственные существа вот-вот разнесут нас в клочья из своих ужасных орудий.

Все две с половиной минуты, которые длился смертельный поединок взбесившихся допотопных чудищ, Ольга с помощью Большого Облака лихорадочно искала способ нейтрализовать окружающее монстра психофизическое поле неизвестной природы, чтобы, реализовав Принцип «всё и существующее и несуществующее не существует», вернуть заблудившуюся в инвариантных мирах несчастную тварь в её родной континуум — увы. Ни Ольгино метасознание, ни даже Большое Облако не находили решения этой задачи, и только когда Шарик, уклонившись от двух убийственных атак монстра, готовился в своё черёд совершить роковой выпад, женщина увидела обходной путь. Непонятно, почему она его не увидела сразу — вероятно, как когда-то Подмножество 13, недооценила возможности мыслящих структур низших размерностей? — однако, увидев, без малейшего промедления соединила зачаточное сознание «лягушки-путешественницы» с мономентальным разумом Взыи, таким образом сразу же «породнив» монстра с Шариком.

Получив телепатический сигнал от «брата» Монстрика — так самый крупный сухопутный хищник третичного периода сразу же «окрестил» «неведомую зверушку» — Шарик не заставил себя ждать и вслед за названым братом, к изумлению и ужасу полковника Горчакова, юркнул под защитное силовое поле «Уазика». Затем, не оставив опешившему Иннокентию Глебовичу времени, чтобы прийти в себя, оба породнённых общей ментальностью чудовища забрались в кузов автомобильчика — когда спохватившиеся солдаты и офицеры бросились на выручку Батьки и растащили оставшиеся от палатки клочья брезента, то их глазам предстала идиллическая сценка: полковник и его гости сидели за столом, мирно беседуя. Правда, в трёх шагах от стола стоял «Уазик», недалеко от которого валялся сломанный стул, а над головами вместо полога изодранной в клочья палатки синело небо, но более — ничего необычного. Уж не померещилась ли им смертельная битва кошмарных чудовищ? А что? Нигде никаких следов огромных зверей — ведь не могли же такие гигантские монстры укрыться в маленьком внедорожнике?

Сомнения удивлённых бойцов спецназа рассеял властный голос Иннокентия Глебовича, разъяснившего, что действительно имело место нападение двух засланных то ли Америкой, то ли Москвой чудовищ, но благодаря секретному оружию, отбитому Иваном Адамовичем и Сергеем Геннадьевичем у международных террористов, монстры были мгновенно сожжены, а их пепел частично осел на землю, частично его развеял ветер. Ведь все видели вспышку ослепительного света? Так что, пусть доктор займётся раненым (или убитым?) часовым, а он, полковник Горчаков, пока вместо пришедшей в негодность штабной палатки поставят новую, совершит небольшую инспекционную поездку в сопровождении подполковника Грубера и лейтенанта Голышева.

Действительно, все видели — верней, не видели — вспышку всех ослепившего света, а вот преображения чудовища и исчезновения парочки кошмарных монстров под брезентовыми лохмотьями не видел никто: все, бывшие вблизи места яростной битвы, ослепли на пять, шесть секунд. Так что версия Горчакова о мгновенно сжигающем секретном оружии не вызвала сомнения не только у рядовых бойцов, но и большинства офицеров. А когда доктор объявил, что часовой не только жив, но и не получил опасных ранений — в действительности, был восстановлен и возвращён к жизни психосимбиотом «Ольга+» из состояния раздавленного трупа — то большинству свидетелей инцидент преставился хоть и слегка фантастическим, но малозначительным: подумаешь! Изодранна палатка, сломанный стул да легко раненый часовой — «степняков» этим не удивишь! Да, вражеские агенты в образе невиданных зверей оставляли некоторый простор для воображения — опять-таки, после распада России случаются, к несчастью, и не такие чудеса!

Забравшись в кабину «Уазика», Иннокентий Глебович вновь изумился: то, что снаружи виделось маленьким автомобилем, внутри оказалось целым миром — зелёной лужайкой под голубым небом, ручьём, речкой, озером, синеющим на горизонте лесом, резвящимися в воздухе ласточками. Недалеко, метрах в пятидесяти от Горчаков, на берегу звенящего ручья располагалась странная компания: рядом мирно лежали оба только что дравшихся насмерть чудовища, на одном из которых удобно пристроилась крупная ящерица. Шагах в десяти от них высокий молодой человек разжигал костёр, а две сидящие на брёвнышке прелестные женщины что-то готовили — кажется, нанизывали на прутья мясо для шашлыков. Им помогал почти голый — прикрытый спереди подобием маленького кожаного фартучка — смуглый от загара темноволосый юноша, скорее, подросток, лет тринадцати-четырнадцати на вид.

Не давая изумлению полковника Горчакова разрастись сверх меры, Ольга гостеприимным жестом пригласила его присоединиться к расположившейся на бережку компании:

— Устраивайтесь поудобнее, Иннокентий Глебович, минут через сорок поспеют шашлыки, а пока Иркат нальёт нам вина и принесёт сыра. Ах, да, — спохватилась женщина, — знакомьтесь. Этот очень легко одетый юноша — Иркат: мой обожатель из эпохи энеолита. Ну, Олега вы знаете, он служил вестовым у Ивана Адамовича; эти две прелестные хлопотуньи — его жены: Ева и Лилит. Да, да, не успел сей легкомысленный молодой человек попасть в рай, как тут же сделался двоеженцем. Юрия Меньшикова, думаю, вам тоже представлять не надо, а вот эта зализывающая свои раны драчливая парочка, — Ольга указала на Шарика и его недавнего противника, — бывшие допотопные звери, а ныне представители моноразумной расы Взыи — планеты, находящейся в нескольких миллионах световых лет от Земли. Шарик и…

— Мой брат Монстрик, — протелепатировал Шарик.

— Моонссстрик, — раскрыв усаженную треугольными зубами пасть, неуклюже прошамкала, пожелавшая представиться лично, гигантская «лягушка».

— И наконец, — Ольга указала на удобно расположившегося на спине у Шарика Змея, — Змеюша. Моя воплощённая фантазия. Следует признаться, — женщина смущённо потупила глаза, — попав в рай, я повела себя ничуть не рассудительнее Олега. Мысленно вызвав к жизни змея-искусителя, нисколько не думала об ответственности перед своим материализовавшимся созданием.

— Моя королева, не упрекай себя, — ободряя Ольгу, телепатически «высказался» Змей, — в раю живётся не так уж плохо. Другое дело — на вашей ужасной Земле. Хотя… — стараясь разобраться в новых ощущениях, Змей на несколько секунд заблокировал канал телепатической связи, и потому, когда передача возобновилась, в ней зияла значительная лакуна, — как сказал великий поэт: «Есть упоение в бою…». — Раньше я был категорически не согласен с этими словами, однако теперь… когда Шарик схватился с Монстриком, у него практически разорвалась связь с моноразумной расой Взыи, и секунд двадцать, тридцать он был только доисторическим Зверем… Боже мой, Олечка! Какое упоение, какой восторг излучал его неразумный звериный мозг! Да, теперь я согласен: есть упоение в бою! Конечно — если наблюдаешь этот бой со стороны, а не рвёшь в клочья противника, и противник не рвёт тебя… Впрочем, и Шарику, и Монстрику, когда они дрались, одинаково нравилось и наносить, и получать раны. Особенно — Монстрику…

— Змеюша, — смущённо протелепатировал Шарик, — пожалуйста не поминай этот злосчастный бой — мне до сих пор стыдно. Добро бы — это было необходимо, но когда я кинулся в драку, «Уазик» уже взял под защиту Оленьку и её друзей. Так что… нет! Мало меня порвал Монстрик! Надо бы — сильнее! Забыться до такой степени! Словно я не представитель высокоцивилизованной расы, а натуральный дикий зверь! Уф, до чего же стыдно!

— А по-моему, Шарик, ты зря стыдишься, — телепатически съехидничал Змей, — испытанный тобою восторг стоит нескольких клочков шерсти и литра крови. Другое дело, если бы вы с Монстриком загрызли друг друга насмерть… нет! Когда соберётесь подраться в следующий раз — чур, я буду арбитром. Чтобы вы царапались и кусались по правилам — без серьёзных увечий и тем более смертоубийства! Впрочем, Монстрику увечья в кайф. Его регенерационный механизм, чтобы «не заржаветь», прямо-таки жаждет увечий. Н-да, милые дерутся — только тешатся.

— Однако, Змеюша, — вмешалась Ольга, останавливая приправленные уксусом разглагольствования Змея, — как быстро ты осмелел! Стоило тебе один раз почувствовать упоение битвой, и ты уже не против того, чтобы принять в ней участие. Хотя бы — в роли арбитра. Так ведь, глядишь, ещё парочка экскурсий на Землю, и ты совсем перестанешь бояться этого ада. Вот, Иннокентий Глебович, подивитесь, какие случаются метаморфозы, — осадив Змея, женщина обратилась к полковнику, — меньше суток назад это райское создание чуть не развоплотилось, не желая мириться с грубой земной действительностью — и, пожалуйста! Уже само провоцирует на драку помирившихся противников. Да, я понимаю, Змеюша шутит, и всё же… Впрочем, — Ольга вспомнила об обязанностях хозяйки, — Змеюша с Шариком большие друзья — авось да обойдутся без моих наставлений. Угощайтесь, Иннокентий Глебович.

Полковник Горчаков никогда прежде не ел таких вкусных шашлыков, не пил такого восхитительного вина, как на этом импровизированном пикнике — и всё-таки не получил того удовольствия, которое мог получить от божественных яств и напитков. И предшествующие треволнения, и окружающая обстановка, и, главное, борьба с невозможным соблазном не давали сполна насладиться изумительным вкусом сыра, вина и мяса — все мысли Иннокентия Глебовича вертелись вокруг поспешно отвергнутого им фантастического предложения Ольги: ещё не поздно, полковник! Ты теперь воочию видишь, какой насыщенной, интересной, наполненной трудами огромной важности может быть твоя жизнь! Твоя вечная жизнь. Но другой внутренний голос с ещё большей настойчивостью твердил: нет, это не твоя жизнь, Иннокентий Глебович! Не твоё призвание, не твоя работа. Твоя работа здесь — в Диком Поле. Твоё призвание — служить России. Что же до вечной жизни… физическое бессмертие — ещё не вечная жизнь. Вечную Жизнь ты обретёшь только поднявшись на свою единственную Вершину. И ты, господин Горчаков, знаешь, на каком пути искать эту Вершину.

И всё-таки искушение бессмертием сейчас было куда сильнее, чем совсем недавно, когда Ольга, вступив с полковником в телепатическую связь, открыла Иннокентию Глебовичу новые сияющие горизонты. И борьба в душе противоположных устремлений была, соответственно, много ожесточённее, и, изнемогая в этой борьбе, полковник воскликнул: — Эх, Оленька! Если бы ты знала, как мне тяжело сейчас!

— Знаю, Иннокентий Глебович, — преисполненным сочувствия голосом отозвалась Ольга, — поверьте, я не хотела подвергать вас такому сильному искушению. Всё получилось само собой. Верней — из-за вмешательства древних, не подконтрольных ни мне, ни Большому Облаку Структур. Хотя — точнее — не древних, а маргинальных: потому что понятие времени, когда речь идёт о Системе в целом, лишено нашего смысла… ох, чую, с этими Структурами у меня ещё будут большие проблемы! Простите, Иннокентий Глебович, что, не желая, я вам устроила такой мучительно трудный экзамен. Впрочем… всё имеет свою хорошую сторону: одолев этот последний соблазн, вы полностью перестанете сожалеть о том, что отказались от моего заманчивого предложения. А если не одолеете, если это последнее искушение окажется слишком сильным, что ж — с большой радостью буду приветствовать вас в числе моих немногих друзей-сотрудников.

— Одолею, Олечка! — справившись с душевным разладом, твёрдым голосом произнёс Иннокентий Глебович, — моя тревога, моя забота, моя боль, моя судьба — Россия! Да, у вас здесь, можно сказать — рай. Не такой, конечно, как его воображает подавляющее большинство бездельников, но всё-таки — рай. Но это — не мой рай. Помнишь, у Есенина: «Если кликнет рать святая, \ Брось ты Русь, живи в раю, \ Я скажу: не надо рая, \ Дайте Родину мою!»? Извини, Олечка за высокопарность, но, по-моему, нам лучше расстаться именно на такой светлой, хотя и немного грустной ноте — я сделал свой окончательный выбор! Удачи, Олечка! Последний бокал за успех вашего грандиозного предприятия!

Иннокентий Глебович залпом выпил бокал рубиново-красного вина и был тут же перемещён Ольгой в Ставку — «Уазик» в это время находился в седьмом инвариантном континууме; Монстрик, ментально соединившись с моноразумной расой Взыи, не полностью утратил способность к иррациональной пси-связи с «породившей» его маргинальной Структурой и передал Ольге испущенный Светланой вопль предсмертного ужаса: «Олечка помоги! Оно меня сейчас съест!». — И — темнота! Провал. Света или лишилась сознания, или…

…предотвращая трагедию, Ольга «заморозила» время в нескольких миллионах инвариантных континуумах и, ведомая Монстриком, бросилась на помощь Светлане.

На этот раз психосимбиоту «Ольга+» удалось реализовать Принцип «всё и существующее и несуществующее не существует» — в подземном каземате допрашивавшего Светлану следователя не оказалось ни жены Сергея, ни напавшего на людей чудовища: как инвариантные этому миру, они были возвращены в свои континуумы. В свои ли? Глядя на перевёрнутый железный стол, на свалившуюся с него разнообразную аппаратуру, на лужу крови и перекушенного пополам человека в белом халате, Ольга испытывала сильнейшую тревогу: Господи! Неужели всё-таки она не успела предотвратить несчастье?! И Света, Светочка… нет! Не может быть! Чудовище не успело причинить вреда беременной женщине, и Света сейчас в своём времени, в своём Ростове! Туда! Не мешкая ни мгновенья!

Когда «Уазик» материализовался в подворотне соединяющего улицу Максима Горького с Ворошиловским проспектом проходного двора, Ольга сразу почувствовала, что Светлана не вернулась в свой мир: ментальный след жены Сергея в родном континууме был старым — едва ли не десятидневной давности. По счастью, как только им удалось преодолеть противодействие создаваемого маргинальной Структурой психофизического поля, Ольге (через Ирката) удалось наладить иррациональную пси-связь со Светой — слава Богу! Напавшее чудовище не причинило никакого ущерба ни жене Сергея, ни её будущему ребёнку! Окружённые вниманием и заботой, они сейчас находятся… где? Увы, Света не знала где именно, а сообщала лишь то, что, кажется, в очень приличном мире.

Это известие, обрадовав всех, а особенно — Сергея, тем не менее, не разрешало главной загадки: в каком из миллионов инвариантных континуумов искать Светлану? И, кстати, почему она всё-таки не вернулась в свой мир?

Впрочем, ответ на последний вопрос оказался не слишком трудным для Ольгиного метасознания: из-за реализованного двадцатимерной Структурой Принципа «всё и существующее и несуществующее существует» и связанной с этим безответственным действием актуализацией нескольких миллиардов инвариантных континуумов, свой мир сделался для Светы чужим. А родным оказался тот мир, в который после реализации психосимбиотом «Ольга+» Принципа «всё и существующее и несуществующее не существует» попала жена Сергея. Да, но где, чёрт возьми, находится этот «затерянный мир»? В каком из миллионов инвариантных континуумов искать Светлану? Слава Богу, что она сейчас в безопасности — стало быть, нет нужды особенно торопиться… отыщется! Главное — Света сейчас в безопасности… в безопасности?

Глава 6. Чрезвычайно вежливые подростки. А может, у вас и революции не было? Бокал вина на свежем воздухе. Домашняя картинная галерея доктора Стародубского. За Россию, которая не поддалась соблазнам!

Очнувшись, Света быстро поняла, что не вернулась в свой мир. Да, она вновь очутилась в знакомой роковой подворотне, но одного взгляда на добротную кирпичную кладку стены, а главное, на удивительно ровную, без единой выбоинки каменную брусчатку под ногами было достаточно, чтобы понять: этот Ростов — не её Ростов.

Чувствуя себя крайне слабой после кошмарных перипетий нескольких последних дней, не говоря уже о ввергшем во тьму беспамятства нападении ужасного чудовища, Света не отважилась выйти на улицу, а, держась за стенку, прошла во двор. По счастью, в нескольких шагах от проходной арки под огромным кустом цветущей сирени стояла удобная деревянная скамейка — женщина кое-как доковыляла до неё и, взявшись за спинку, осторожно опустилась на сиденье.

Сознанье туманилось, боясь обморока, Света стала дышать широко открытым ртом, одновременно поглаживая себя по животу: успокойся сыночек, не торопись, тебе ещё рано, вот вернёмся в свой мир, тогда и родишься. А вообще, сыночек, всё будет хорошо: следователи нас не замучили, чудовище не съело — потерпи, миленький. Скоро Оля возьмёт нас в Большое Облако, и твоей родиной станет рай.

Вдруг Света заметила, что она не одна: возле её скамейки стояло трое подростков, девочка и два мальчика — лет по четырнадцати- пятнадцати. Зная нравы современной молодёжи, беременная женина испугалась: если этим юнцам вздумается её обидеть, то она окажется совершенно беззащитной — с таким огромным животом ей не отбиться от этой троицы, а кричать, звать на помощь в незнакомом мире тоже опасно, ведь она не знает по каким обычаям и законам живут люди в этом инвариантном континууме. Может быть, чужак здесь совершенно бесправен? И если не закон, то обычай позволяет безнаказанно глумиться над ним?

По счастью, Светланин страх оказался недолгим — заговорила девочка:

— Извините, пожалуйста, вам, кажется, плохо? Не беспокойтесь, сейчас Петя позвонит в Службу Милосердия, и их авто будет здесь через десять минут. А пока Юра принесёт вам попить.

Свету поразила даже не столько чрезвычайная вежливость девочки-подростка, сколько исходящие от всей троицы волны дружелюбия и сочувствия: не может быть! Во всём «цивилизованном» мире юноши и девушки такого возраста заняты исключительно собой и своими сверстниками! Старшие для них, в лучшем случае, не существуют! И вдруг — на тебе! Это какое же надо получить воспитание, чтобы в переходном возрасте с таким участием реагировать на чужие страдания? Так искренне заботиться о здоровье незнакомки? Да даже просто — понять, что сидящая на скамейке беременная женщина чувствует себя плохо? Ведь в родном Светином мире догадаться о её состоянии догадалась бы, в лучшем случае, одна из трёх взрослых женщин! А тут? Подростки, по сути дети, не просто догадались, а сразу же пришли на помощь! Да так вежливо, с таким участием… нет! Она, кажется, попала в очень приличный мир!

Между тем, вернулся отлучившийся на минуту высокий юноша и протянул Свете большой бумажный стакан с розоватой шипящей жидкостью:

— Вот, выпейте, пожалуйста — тонизирующий клюквенный морс, только не спешите, он очень холодный.

Поблагодарив, Светлана сделала небольшой глоток — действительно: холодный и очень вкусный! А отпив около трети стакана, она почувствовала: и очень бодрящий — рассеялась муть перед глазами, прошла тошнота, по всему телу разлились ощущения здоровья и силы. Более того, на сердце у Светы сделалось до того легко, что она на миг усомнилась: а не входит ли в состав этого морса какой-нибудь лёгкий наркотик? Но от всей троицы её юных доброхотов веяло такой честностью, таким искренним простодушием, что женщина устыдилась своих подозрений: да эти дети если и знают что-нибудь о наркотиках, то наверняка только из книг. И потом: Юра отсутствовал не дольше двух, трёх минут — за это время он мог лишь выйти за арку или заскочить в свой подъезд. И очень сомнительно, чтобы в ближайшем киоске продавался морс, содержащий наркотик. Вздор! Обыкновенный тонизирующий напиток! Правда — удивительно вкусный. А волшебные ощущения радости, лёгкости и спокойствия — частично из-за того, что она вырвалась из кошмарного застенка, в последний миг чудом избежав смерти, но главным образом: от встречи с удивительными молодыми людьми. Да если большинство здешних юношей и девушек хоть немного похожи на эту троицу — она воистину попала в настоящую Святую Русь! Ту, о которой, стыдясь неправедности своего житья и временами ужасаясь рекам проливаемой ими крови, столетиями мучительно грезили и крестьяне, и господа. Да… но возможна ли хотя бы в одном из миллиона инвариантных миров такая сказочная Россия?

И когда Светлану наконец нашёл Ольгин телепатический сигнал, неудивительно, что в ответ она послала восторженный отзыв о том мире, в который ей посчастливилось попасть. И ничего, что сигнал Света приняла всего через десять минут после «материализации» в волшебном континууме — дабы оценить доброту этого мира, женщине вполне хватило недолгого знакомства с тремя юными аборигенами.

Допив морс, Света почувствовала себя настолько хорошо, что смогла заговорить с выручившими её молодыми людьми:

— Большое, спасибо! Мне действительно вдруг стало плохо, и вы мне здорово помогли — сейчас я уже в норме. Ах, да, — Света обернулась к девушке, — меня зовут Светлана Владимировна. А вас?

— Маша Иртенева, — отрекомендовалась красиво, хотя и непривычно одетая стройная, удивительно симпатичная девушка-подросток. — А это, — Маша указала на вдруг смутившихся юношей, — мои друзья: Юра Шабанов и Петя Котляр. Простите, пожалуйста, — вновь мило извинилась девушка, — а вам действительно стало лучше? А то, знаете, в вашем положении… в случай чего, вы не стесняйтесь, мы искатели четвёртой ступени и умеем оказывать первую помощь. В том числе — и акушерскую. Хотя, конечно, родов мне принимать ещё не доводилось, но, думаю, при нужде — справлюсь. Вообще-то, через пять минут приедет мотор Службы Милосердия… Правда, Петя? — совсем ещё по-детски перебив себя, — Маша обратилась к вихрастому рыжеволосому пареньку.

— Обещали в течение десяти, пятнадцати минут. Значит, здесь их авто будет, — посмотрев на часы, рассудительно отозвался Петя Котляр, — минут через пять-десять.

— Извините, Светлана Владимировна, это, наверно, ваша сумочка? — вдруг спросил Юра Шабанов, протягивая женщине её злосчастную сумочку. — Пошёл выбросить стакан, а она лежит рядом с урной, шагах в десяти отсюда, я и подумал — ваша…

Вздрогнув от мучительных воспоминаний, Светлана в первый момент захотела откреститься от злополучной сумочки с компрометирующими её «антисоветским» паспортом и фантастическими дензнаками, но передумала, почувствовав, что в этом мире можно и нужно говорить правду, что ложь взрослого человека здесь попросту сочтут дефектом психики — эдаким рудиментом инфантилизма.

— Да, Юра, моя. Спасибо, что нашёл — я, честно, когда мне стало нехорошо, напрочь о ней забыла.

Отвечая юноше, Светлана не заметила, как из-под проходной арки бесшумно выкатился жёлтый фургон и обратила на него внимание только тогда, когда автомобиль непривычного вида остановился в трёх шагах от занимаемой ею скамейки. Открылась дверца — к женщине подошёл немолодой мужчина в накрахмаленном до хруста белом халате. Его глубоко посаженные карие глаза пронзительно смотрели из-под густых бровей, между тем как под щёткой седых усов таилась приветливая улыбка.

— Здравствуйте, — подойдя вплотную к скамейке, приятным баритоном заговорил врач, — меня зовут Леонид Александрович Стародубский. Буду премного обязан, если вы соблаговолите назвать мне ваше имя?

— Светлана Владимировна Голышева, — машинально подстраиваясь под эту архаическую вежливость, ответила женщина. — Знаете, Леонид Александрович, мне вдруг сделалось плохо, но сейчас, кажется, всё прошло. Спасибо Маше, Пете и Юре — напоили меня замечательно вкусным и удивительно бодрящим морсом. Ей Богу, никогда не пила ничего подобного. Не морс, а прямо-таки эликсир здоровья.

— Светлана Владимировна, до свидания! — услышав свои имена, дружно попрощались двое юношей и одна девушка, — вот увидите, у вас всё будет хорошо — Леонид Александрович замечательный доктор.

— До свидания, Машенька, Юра и Петя! Огромное вам спасибо! — Крикнула Света вслед уходящей троице и обернулась к незаметно присевшему рядом с ней врачу: — Нет, правда, Леонид Александрович, мне уже много лучше.

— Светочка, можно, я буду называть вас Светочкой? — спросил доктор и, получив согласие, продолжил: — Вы нездоровы. Слава Богу, ничего серьёзного, но ваш пульс, — при этих словах Леонид Александрович ловко обхватил Светино запястье большим, указательным и средним пальцами, — недостаточно наполнен, с перебоями, да и около ста ударов в минуту в состоянии покоя — для вас это слишком много. Кроме того, ваш будущий ребёнок, — доктор бережно положил широкую ладонь на Светин живот, — угнетён, встревожен, нервничает — рискну предположить, что несколько последних дней вы провели в весьма некомфортной обстановке.

(Ещё бы! — подумала Света. — Знал бы милейший доктор, в насколько — некомфортной!)

— Стало быть, — продолжил Леонид Александрович, — вам надо отдохнуть, набраться сил, да и кое-какие анализы необходимо сделать. Думаю, до родов вам осталось около двух недель, а кроме того, что в последние дни вы питались скудно и крайне несбалансированно, совсем недавно вас что-то очень сильно испугало. Боюсь, как бы этот испуг не повредил вашему ребёнку. Так что, Светочка, ради здоровья вашего будущего сорванца, — доктор лукаво подмигнул, — настоятельно прошу вас пройти клиническое обследование. Причём — не откладывая. А родных и близких можете известить из госпиталя. Хотя, мне почему то кажется, — Леонид Александрович участливо посмотрел в Светины рысьи глаза, — ваши родные и близкие не в Ростове. Очень далеко отсюда. Может быть, даже — в другой стране… Прошу вас, Светлана Владимировна, поедемте с нами — а? Доверьтесь старому доктору?

На миг у Светы мелькнула мысль, уж не заманивает ли её этот обаятельный врач в какую-нибудь ловушку, но в следующую секунду женщина со злостью бранила себя: идиотка! В кои-то веки сподобилась увидеть человеческое лицо России, а всё норовишь отыскать в нём привычную звериную харю! Конечно, после той кошмарной России, в которую тебя нечаянно забросило Олечкино метасознание, тебе ещё долго будет мерещиться волчий оскал людоедской власти! Вплоть — до дурдома, в который ты обязательно попадёшь, если не сумеешь взять себя в руки! Кончай эту фигню! Леонид Александрович такой милый, такой обаятельный, такой добрый дядька, а ты — вообще! Готова видеть в нём того генерала-доктора, который… а что — который? Ведь он тоже по-своему хотел тебе помочь! Взять в московскую психушку, вытащить из подземного вертепа садистов, и, возможно, вытащил бы… не материализуйся в подвале кошмарное чудовище… а ты… идиотка! Если даже в той мёртвой России не все люди — звери, то в этой — живой…

Не доругав себя, Света виновато улыбнулась доктору и с благодарностью приняла его предложение:

— Конечно, Леонид Александрович, зачем вы меня уговариваете, я — с радостью. У меня действительно нет никого в Ростове, и если вы меня положите в госпиталь на обследование — большое спасибо!

В бесшумно скользящей по городским улицам карете неотложной помощи, откинувшись на спинку удобного кресла, Света одним глазом поглядывала на сидящего рядом доктора, а другим — на стремительно разворачивающуюся за окном автомобиля панораму инвариантного мира. Этот — третий — Ростов выгодно отличался от знакомого Свете города: во-первых, выглядел гораздо зеленее, благоустроеннее и чище, а во-вторых… женщина не могла точно сформулировать главное отличие, а лишь определила его для себя как «чувство укоренённости». Так вот, в этом инвариантном Ростове она чувствовала родство и с самим городом, и, главное, с населяющими его людьми. И если бы у Светы была возможность выбора, то она, не колеблясь, поселилась бы в этом физически бесконечно далёком, но удивительно близком сердцу Ростове. Притом, что за короткое время своего пребывания в нём, женщина успела познакомиться лишь с четырьмя «инвариантными» ростовчанами: тремя необыкновенно вежливыми подростками и одним удивительно обаятельным пожилым доктором. Который…

…от мелькающих за окном городских пейзажей мысли Светы сместились к сидящему рядом и на редкость уютно молчащему Леониду Александровичу: надо же! Обаятельный, добросердечный, милый, судя по всему, прекрасный специалист — однако нисколько не похожий на витающего в облаках чудаковатого доктора из насмешливых анекдотов: ничего подобного! Допустим, по её внешнему виду, пульсу и почти неощутимым движениям ребёнка в чреве Леонид Александрович мог догадаться, что в последней время ей пришлось ой как не сладко! Но предположение доктора, что совсем недавно она была смертельно испугана? (Видел бы Леонид Александрович бросившееся на неё чудовище!) А его поразительная догадка, что она явилась откуда-то очень издалека и в этом Ростове у неё нет ни родных, ни близких? Да такие умозаключения впору не доктору, а гениальному сыщику — Шерлоку Холмсу! И?..

«…Светка, кончай стервозничать! — вновь зло одёрнула себя устыдившаяся своих подозрений женщина. — Да, Леонид Александрович необычайно проницателен для доктора, но… какие у тебя основания связывать житейскую проницательность с тайными кознями? Притом — что ты прямо-таки купаешься в идущих от Леонида Александровича волнах дружелюбия, милосердия и любви! Нет, дурочка, сейчас ты полностью доверишься доктору — всё расскажешь ему о своих приключениях!»

Приняв решение, Света немного поколебалась, не зная с чего начать, и вдруг, смутившись, выпалила:

— Леонид Александрович, я действительно приехала очень издалека, и у меня совсем нет денег. Ваших денег, — поправилась женщина, не пожелавшая начать исповедь даже с маленькой лжи, — а те, что у меня есть, боюсь, их не поменяют ни в каком банке. Хуже того, в другом ужасном Ростове меня из-за этих денег хотели расстрелять!

Начав говорить, Света сразу же сбилась с мысли и вместо последовательного рассказа стала излагать отдельные страшные эпизоды. Почувствовав её волнение, доктор ласково положил руку на плечи женщине и стал её успокаивать мягким проникновенным голосом:

— Успокойтесь, Светочка, у нас уже больше ста лет нет смертной казни. Даже пожизненное заключение — исключительная редкость. К нему приговаривают только тех, кто намеренно совершает особенно жестокие убийства. По всей России — не больше пяти, шести человек в год. А уж такая безделица, как фальшивые деньги… Не совсем, конечно, безделица: их изготовитель вполне может получить три года тюрьмы — максимальное наказание за неотягощённые насилием экономические преступления. Но ведь вы, Светочка — наверняка не изготовитель. И, вообще, я почему-то думаю, что деньги у вас не фальшивые. Если вас это не затруднит — было бы любопытно на них взглянуть.

Светлана щёлкнула застёжкой и достала из сумочки пятитысячную купюру. Леонид Александрович с большим интересом повертел её в руках, посмотрел на просвет и удовлетворённо хмыкнул:

— Гм, красивые деньги! И на хорошей бумаге — всё честь по чести. Однако — нисколько не похожи на наши. Наши — куда невзрачнее. Ведь их внешний вид почти не менялся с конца девятнадцатого века. Вот, Светочка, посмотрите.

Доктор достал из брючного кармана сложенную пополам пятирублёвку и протянул женщине.

Действительно, скромная синенькая купюра с двуглавым орлом и надписями, размещёнными по вертикали — прямо-таки страничка из отрывного календаря! Правда, с защитной металлической полосой и переливающимся всеми цветами радуги маленьким голографическим знаком в левом верхнем углу. Разумеется — на очень хорошей бумаге. Свете показалось, будто она где-то — скорее всего, в кино — видела подобные деньги, а в общем доктор был прав: ничего особенного. Разве что?..

— Леонид Александрович, извините за любопытство, а какое у вашего рубля соотношение с долларом?

— Последние восемнадцать лет — примерно, один к двум. За один рубль — два доллара. Хотя до тысяча девятьсот тридцать девятого года, до поразившего американскую экономику глубокого кризиса, было наоборот. Конечно, этот кризис затронул все промышленно развитые страны, но Россию — меньше других. И с тех пор соотношение стало меняться — если бы не предпринятые Всероссийским Императорским Банком девятнадцать лет назад стабилизационные меры, боюсь, доллар бы сейчас стоил двадцать, двадцать пять копеек. А у вас, Светочка, как я понял из того, что вы носите в своей сумочке купюры столь крупного достоинства — не так?

— Ой, не так! — воскликнула Света, — в Конфедерации Югороссии — примерно, один к ста пятидесяти. Конечно — не в пользу рубля. Но это — мелочи. Жить можно. Леонид Александрович, — Свете вдруг пришёл в голову «сакраментальный» вопрос, — а может, у вас и революции не было? Ну — в октябре семнадцатого? И двух мировых войн?

— От мировых катаклизмов, Светочка, Бог нас, по счастью, миловал. Хотя нескольких достаточно крупных и страшно кровопролитных войн Европе в двадцатом веке избежать, к сожалению, не удалось. Австро-сербской — в тысяча девятьсот четырнадцатом году, и двух франко-германских: в шестнадцатом и тридцать седьмом годах. На которых — представляешь, Светочка! — погибло почти полтора миллиона человек. И кто знает, — углубившись в себя, Леонид Александрович замолчал на две, три секунды и после короткой паузы продолжил, уже не столько рассказывая, сколько размышляя вслух, — если бы не Иннокентий Глебович… Ведь, между нами, Николай II был очень неважным правителем. К тому же, имел, как минимум, два совершенно недопустимых для крупного политического деятеля свойства: с одной стороны — жуткое упрямство, а с другой, детскую склонность попадать под влияние окружающих… среди, которых, к несчастью, случались люди алчные и недалёкие, а порой, и просто проходимцы. И если бы не Иннокентий Глебович Горчаков… хотя некоторые историки склонны его тоже считать авантюристом… как же — князь без роду племени… С другой стороны, даже эти историки не отрицают, что принятый Государственной Думой с подачи царя в апреле 1911-го года Основополагающий Принцип Внешней Политики России — Принцип Вооружённого Нейтралитета — едва ли не целиком, заслуга самозваного князя. Да, Горчакова поддержал Столыпин, но Пётр Аркадьевич никогда не имел большого влияния на Николая II, так что… а ведь не заяви Россия в 1911-ом году твёрдо и недвусмысленно о своих приоритетах, кто знает… в девятьсот шестнадцатом Франции, возможно, и удалось бы втянуть её в совершенно ненужную России войну с Германией. Простите, Светочка, — вдруг спохватился Леонид Александрович, — мы уже почти приехали, а я, беспардонно увлёкшись, несу всякую чушь. Хотя… ещё раз простите, Светочка, это, наверное, потому, что я, кажется, догадался, откуда вы к нам попали. Из параллельного мира — верно?

За последние три минуты Света внутренне вздрогнула во второй раз. (Первый раз она вздрогнула, услышав имя Иннокентия Глебовича — надо же, какие двусмысленные совпадения бывают порой в истории!)

— Вы угадали, Леонид Александрович, — справившись с охватившим её волнением, ответила женщина, — я действительно из инвариантного мира. Но… Леонид Александрович, ведь параллельные миры — фантастика! И как вам только могло прийти в голову, что я из другой вселенной?! Ведь в том Ростове, куда я попала в первый раз, сколько ни твердила об этом допрашивавшим меня подонкам из МГБ — не верили! Всё допытывались, какая антисоветская организация изготовила ни на что не похожие фальшивые рубли. Идиоты! Кому и на кой ляд нужна фантастическая фальшивка! А они — представляете, Леонид Александрович! — отвечали мне на это, что в провокационных целях, для подрыва авторитета советской власти. Совсем дебилы! Их бы всех надо в дурдом, а они гады работают в следственных органах! Мучают до смерти ни в чём неповинных людей, и ловят от этого садистский кайф! Да ещё — получают зарплату! Чины и звания! Ей Богу, в том жутком монстре, который вдруг материализовался и бросился на них и на меня, было куда больше человеческого, чем в этих маньяках-следователях!

— Господи, Светочка, какие ужасы вы мне рассказываете! — воскликнул потрясённый Леонид Александрович, — в какой кошмарный мир угораздило вас попасть! Я просто не в силах себе представить, как могут жить люди в такой чудовищной России! Это что же должно было произойти с нашей несчастной страной, чтобы в ней пришли к власти такие исключительные мерзавцы?! Светочка, да как вы остались живы, побывав в столь ужасном мире? Не иначе — чудом! Нет, кто бы мог подумать, что в двадцать первом веке в Россию вернётся средневековье!

— В двадцатом, Леонид Александрович, — остановив причитания доктора, уточнила женщина, — после мировой войны и октябрьского переворота — в конце 1917-го года. И, знаете, — Света поспешила поделиться неожиданно пришедшей ей в голову мыслью, — мне вдруг сейчас показалось, что в большинстве инвариантных миров — тоже! Двадцатый век оказался катастрофическим для России. А во многих из этих миров — вообще! Для всего человечества! Ведь после того, как изобрели атомную бомбу, мир постоянно балансирует на тонкой грани, и далеко не во всех вселенных ему удалось на ней удержаться! Так что…

— Светочка, — разом севшим и задрожавшим голосом, едва справившись с судорогой, перехватившей горло, переспросил Леонид Александрович, — ради Бога извините моё нездоровое любопытство, но неужели ваша родная Россия походит на ту кошмарную страну, в которую вас забросил несчастный случай?

Света задумалась и ответила не сразу.

— И походит, и не походит, Леонид Александрович. Начать с того, что в моём родном мире России, как целого, не существует. Есть от пятнадцати до двадцати Суверенных Независимых Государств, и — где как. У нас в Югороссии — ещё терпимо, а в некоторых — ничуть не лучше чем там, куда меня нечаянно забросило Ольгино метасознание. Простите, Леонид Александрович, — вдруг спохватилась женщина, — но это разговор долгий, а вы сказали, что мы уже почти приехали…

— Конечно, Светочка, через пять минут будем на месте. И знаете… — доктору мучительно не хотелось подбивать свою пациентку на ложь, но в данной ситуации — вопреки всем своим внутренним нравственным установкам! — ложь Леониду Александровичу показалась предпочтительней правды, — по-моему, вам не следует рассказывать в госпитале, того, что вы сейчас рассказали мне. Нет, пожалуйста, не пугайтесь, ничего плохого с вами не случится в любом случае, но знаете… начнутся расспросы, психологические тесты… ведь, согласитесь, не всем будет легко поверить в вашу фантастическую историю о параллельных мирах…

— Короче, сочтут сумасшедшей и заберут в дурдом! — кратко резюмировала Светлана, — не беспокойтесь, доктор, буду молчать как партизан на допросе!

— Дурдом — это, вероятно, клиника для душевнобольных? Да, теперь я понимаю вашу озабоченность… но, Светочка, у нас никого никуда насильно не «забирают», как вы образно выразились. Против воли поместить в психиатрическую клинику человека можно только по заключению экспертной комиссии и решению суда — в том случае, если он обвиняется в тяжком уголовном преступлении. А партизаны, это из времён нашествия Наполеона? У Толстого в «Войне и мире» — да? Только, Светочка, я не помню, чтобы они там особенно молчали. Всё больше с саблями наголо — орут, рубят, добивают несчастных французов. Или в вашем мире слово «партизан» имеет и другое значение?

— Имеет, Леонид Александрович. Вернее, не то что бы другое — другая была война. — На секунду задумавшись, ответила Света. — Несравненно страшнее. Русских на ней погибло около тридцати миллионов человек. Простите, Леонид Александрович, но это долго рассказывать. Вы лучше — вот что… если меня в больнице спросят про деньги и паспорт… ой, нет! Придумала! Конечно, если это вас не очень затруднит… пожалуйста, Леонид Александрович, оставьте мою сумочку у себя — ладно? А в больнице я скажу, что потеряла деньги и документы. Ну — когда мне стало плохо. Ведь можно — а?

— Можно-то можно, Светочка, — виновато улыбнулся неважно лгущий доктор, — но лучше — не стоит. Нет, сумочку я, конечно, возьму с собой — это вы хорошо придумали. А вообще… — начав врать, Леонид Александрович быстро вошёл во вкус, — вы моя двоюродная племянница. Позавчера приехали в Ростов из…

— Усть-Донецка, — подсказала Светлана.

— Светочка, да вы прирождённая артистка! Импровизируете сходу. Хотя, — на лице доктора проступил румянец, — мне уже сейчас стыдно. Мало того, что сам собираюсь врать, как пятилетний мальчик, так ещё и вас подбиваю на ложь… С другой стороны, вы сейчас в первую очередь нуждаетесь в хорошем отдыхе. А в клинике ваша история, если рассказать всё как есть, при всей доброжелательности персонала наверняка вызовет повышенный интерес. Так что…

— Леонид Александрович, пожалуйста, не беспокойтесь из-за таких пустяков. И уж тем более — не корите себя. — Женщина пришла на помощь смутившемуся врачу. — Ведь вы же хотите — как лучше. И я вам за это очень благодарна. А соврать… Знаете, попав в ваш мир и поговорив всего несколько минут с удивительно вежливыми, доверчивыми и открытыми молодыми людьми, я поняла, что в вашей России люди не боятся говорить правду. Что им нет нужды таиться, изворачиваться, лгать. Ну, наверно, и у вас есть обманщики, мошенники и вруны, но в целом… но я-то, Леонид Александрович — из другой России! Из такой, где, чтобы выжить, приходиться постоянно врать.

— Вот и прекрасно, Светочка! — подхватил преодолевший смущение доктор, — то есть, конечно, ничего хорошего, — поправился Леонид Александрович, — что вы живёте в таком страшном мире — просто, вам будет легче понять старого циника. И вы не будете судить меня слишком строго.

— Какой суд, Леонид Александрович! — Воскликнула Светлана, — напротив! Я вам бесконечно благодарна за ваше участие!

Карета неотложной помощи, проехав по аллеям густого парка, остановилась возле кирпичного трёхэтажного здания гинекологической клиники. За то время, пока электромобиль петлял между кустов акации, жасмина и персидской сирени, доктор со Светой окончательно согласовали свою невинную ложь «во спасение» — Леонид Александрович, чтобы рассказ женщины выглядел более убедительным, пригласил Свету после обследования в клинике пожить у него.

(Знаете, Светочка, мы с Марией Семёновной сейчас остались одни в двухэтажном особнячке, дети выросли и живут отдельно, так что свободного места много, и я буду чрезвычайно рад, если вы погостите у нас. Мария Семёновна, разумеется — тоже. И, честно признаюсь, — жгучее любопытство. Говорить с гостьей из параллельного мира, иметь возможность сравнить свою историю с историей «зазеркалья», вот уж никогда бы не пришло в голову, что такое возможно не во сне, а наяву! Давайте договоримся так: сейчас в клинике вас накормят, сделают необходимые анализы — это недолго — а к шести вечера я за вами заеду? Не возражаете?)

Кроме удивительно вежливых, приветливых и добросердечных врачей и сестёр, Свету в этой клинике более всего потрясли три вещи: совершенно не больничная обстановка, обильный, изумительно вкусный обед с бокалом сухого вина и то, что, садясь в гинекологическое кресло, она впервые в жизни не почувствовала ни малейшей неловкости — врач обращался с женщиной так деликатно, с таким уважением, что Света не заметила, как закончилась обычно неприятная процедура осмотра.

Заехавший ровно в шесть Леонид Александрович, остался доволен Светиными анализами:

— Слава Богу, ваше пребывание в страшном застенке почти не имело дурных последствий ни для вас, ни для вашего мальчика. Небольшое истощение, лёгкая анемия, а в целом — вполне удовлетворительно. Я, честно, ожидал худшего. Так что, Светочка, сегодня мы с вами закатим такой пир — моя Мария Семёновна, как узнала, что у нас будет гостья, сразу же помчалась на рынок.

— Ой, Леонид Александрович, — непроизвольно ойкнула сытая женщина, — меня в больнице так накормили — страсть! Заливное из судака, мясная солянка, кулебяка, майская черешня, вино — да такими порциями — не представляю, как я всё это съела!

— Ничего, Светочка, — приободрил доктор, — до восьми вечера, а раньше Марии Семёновне не управиться — проголодаетесь. Тем более, что вам сейчас надо есть за двоих. А пока, если не возражаете, я бы хотел показать вам Ростов. Свой Ростов, — поправился Леонид Александрович, — которым, признаться, горжусь.

— Конечно, Леонид Александрович, — с энтузиазмом подхватила Света, — когда мы ехали в больницу, я смотрела из окна, и, знаете, ваш Ростов куда красивее нашего. Хотя и наш, — в женщине заговорило чувство патриотизма, — тоже ничего. Никакого сравнения с тем ужасным Ростовом, в который Олино метасознание меня забросило в первый раз.

Просторный серебристого цвета автомобиль тронулся с места и так же, как карета неотложной помощи, совершенно бесшумно покатил по парковой аллее. У любознательной Светланы невольно возник вопрос о причине такой неощутимой работы двигателя, и она обратилась к доктору:

— Леонид Александрович, скажите, пожалуйста, у вас — что? Все автомашины работают на электричестве?

— К сожалению, не все, Светочка. Большинство имеют два двигателя: электрический и внутреннего сгорания. Мы ещё пока не создали таких энергоёмких аккумуляторов, чтобы полностью перейти на электрическую тягу. И в экстренных случаях даже в пределах города разрешается пользоваться двигателем внутреннего сгорания. Конечно, не бензиновым, а работающим на газе или этиловом спирте.

— Но ведь это, наверно, дорого и не слишком удобно? — уже не столько из любопытства, сколько по долгу «туриста» спросила Света. — Два двигателя, аккумуляторы, бак для горючего — лишняя тяжесть, да и цена, надо думать, от этого не уменьшается?..

— Что делать, Светочка, — нажатием кнопки открыв оба передних окна, ответил доктор, — здоровье дороже. Зато чувствуете, какой чистый воздух? Что же касается цены — да, такое авто, как это, стоит раза в три дороже, чем чисто городские электромобили, да и налог на него существенно выше, но, знаете, жалования врача хватает.

Исчерпав «транспортную» тему, женщина замолчала — благо, с Леонидом Александровичем и молчать, и говорить ей было одинаково легко — и с большим интересом стала смотреть в открытое окно. Как всякий ростовчанин, в каком бы из множества «инвариантных Ростовов» ему ни довелось жить, для знакомства со своим городом доктор повёз Свету по главной, идущей параллельно Дону, улице. В Ростове Леонида Александровича эта улица называлась Садовой — и не зря! Хотя в Светином Ростове она тоже была достаточно зелёной, в этом городе из-за цветущих белых акаций и каштанов практически не было видно домов: лишь кое-где намёками проступали фасады с балкончиками и большими окнами — кирпичные, изразцовые, иногда украшенные многоцветными фресками. И никакой «гигантомании» — женщина не заметила ни одного дома выше трёх этажей, из-за чего Садовая улица казалась значительно шире, чем в родном Свете городе.

Леонид Александрович не собирался играть роль назойливого гида, давая Свете возможность получить непредвзятое впечатление от увиденного, и женщина этим пользовалась, в молчании впитывая в себя дух незнакомого — но и родного! — города.

Ни суеты, ни толчеи, ни спешки, ни лязга, ни грохота, ни бензиновой гари — Боже! Какие свежесть и чистота вокруг! Не замутнённый вонью автомобильного смога аромат цветущих акаций и сирени, умытые тротуары, ровный, без единой выбоинки, с чёткой белой разметкой асфальт проезжей части — да, кажется, в этом Ростове не просто умеют, но и любят жить! Неудивительно, что весь транспорт (и частный, и общественный) катил не спеша, не быстрее пятидесяти километров в час — да и зачем спешить людям живущим радостной, полной жизнью!

Конечно, Света понимала, что за праздничным фасадом этого процветающего — и в прямом, и в переносном смыслах — Ростова есть свои обездоленные, но их обиды были неощутимы, без следа растворяясь в благовонном дыхании удивительного города. И женщина хотела надеяться, что здесь даже самые тяжёлые страдания несравненно легче, чем выпадающие на долю её сограждан в родной Югороссии. Не говоря уже о той кошмарной России, куда Свету занесло в первый раз.

Проехав по Садовой от Нахичевани до Центрального Парка, (слава Богу, здесь он не носил ни чьего имени) доктор остановил автомобиль недалеко от главного входа и пригласил женщину выйти:

— Извините, Светочка, хотел свозить вас за Дон, но уже семь часов, и нет смысла ехать. Давайте немного посидим на террасе, выпьем по бокалу вина, съедим по мороженому.

От мороженого Света отказалась, — Леонид Александрович, если вы хотите, чтобы на вашем домашнем пиру я хоть чего-то ела, то сейчас мне следует попоститься, — и, потягивая из запотевшего бокала превосходное игристое вино, задумчиво смотрела на открывающуюся сверху гладь небольшого искусственного озера.

— Как красиво, Леонид Александрович! — невольным восклицанием выразив своё восхищение, женщина обернулась к врачу, — а в нашем Ростове почему-то никто не догадался на месте оврага устроить пруд. Хотя, — насколько позволяла перспектива оценив весь открывавшийся садовый ландшафт, уточнила Света, — у нас этот парк намного меньше. Там, где у вас насыпной холм, у нас кинотеатр, и всё — парк заканчивается. А у вас он, кажется, тянется дальше?

— Да, Светочка, значительно дальше, — затянувшись ароматной папиросой, ответил врач, — за холмом розарий с ещё одним небольшим озерцом, потом аттракционы, тисовая аллея — в общем, где-то около километра. Ведь чего-чего, а земли в России достаточно, так что нет никакой нужды вместо городов строить муравейники. Разве что — сиюминутная экономическая выгода, но это весьма сомнительный аргумент. Выигрывая на транспорте и коммуникациях, мы, в этом случае, безнадёжно проигрываем в главном — в качестве жизни. В физическом и, особенно, психическом здоровье горожан. Ведь скученность неизбежно ведёт к нервным перегрузкам, стрессам и прочим «прелестям» индустриальной цивилизации. Слава Богу, в России это поняли уже к середине двадцатого века и отказались от «экономического крохоборства», которое, в перспективе, не только ничего не экономило, но оборачивалось огромными материальными, а главное, духовно-нравственными потерями, не говоря уже об элементарном физическом здоровье людей. Конечно, понять — это одно, а воплотить в жизнь — другое: только в семидесятые годы прошлого века Россия стала достаточно богатой, чтобы отказаться от небоскрёбов, бензиновых двигателей и стесняющей парки, сады и скверы агрессивной городской застройки. Зато с тех пор даже в Москве и Петербурге не построено ни одного жилого дома выше трёх этажей. Да и производственных и административных зданий — крайне немного. Ну, там — телевизионные башни, релейные линии, церковные колокольни, элеваторы… Простите, Светочка, — спохватился Леонид Александрович, расхвастался тут перед вами, как кулик в болоте. Будто в том, что повезло родиться именно в этой, в сравнении с вашими описаниями исключительно благополучной России, есть моя личная заслуга!

— Прощаю, Леонид Александрович, — улыбнулась Света, — за вашу добрую, умную, процветающую Россию! И за мою, — подумав секунду, женщина присоединила к своему тосту ещё несколько слов, — далеко не столь счастливую, родную, многострадальную Югороссию. Которая, надеюсь, со временем станет вполне приличной Россией!

Сказав эти слова, женщина допила остававшееся вино и, поставив на столик пустой бокал, обратилась к доктору совсем будничным, немного уставшим голосом:

— А нам не пора, Леонид Александрович? Мы, кажется, немного засиделись — вам ведь может влететь от вашей жены? Да и мне — за компанию?

— Пора, Светочка, — посмотрев на часы, отозвался доктор, — уже без двадцати восемь — моя Мария Семёновна, того и гляди, начнёт беспокоиться.

Оказалось, что симпатичный двухэтажный особнячок Леонида Александровича находился как раз в том самом роковом проходном дворе (вернее, саду!), где начались Светины приключения. Поставив машину в примыкавший к дому гараж, в котором находился ещё один автомобиль — не комбинированный, а только электромоторный, для поездок по городу — доктор открыл внутреннюю дверь и, правой рукой сделав гостеприимный жест, пригласил Свету подняться по отлогой короткой лестнице:

— Прошу, Светочка, Мария Семёновна горит желанием познакомится с вами.

В просторной сквозной прихожей — от лестницы из гаража до парадного пандуса — Свету встретила одетая в красивое домашнее платье, полная, ухоженная, приветливо улыбающаяся женщина.

— Светлана Владимировна, — доктор представил гостью своей супруге, — знакомься, Машенька.

Мария Семёновна поклонилась, поздоровалась, назвала себя и пригласила Свету к столу. В ответ на что, попросив прощения у жены и гостьи, доктор сказал:

— Светочка, если вы не очень проголодались, я бы хотел похвастаться своей небольшой коллекцией живописи — пока не стемнело, чтобы вы могли увидеть её при естественном освещении. Конечно, она не идёт ни в какое сравнение с собраниями профессора Вовси, адвоката Енгибарова, инженера Глухова или губернатора Стрельникова, не говоря уже о промышленниках-меценатах Слащёве, Игнатьеве, Попандопуло, Белояне, Зарайском, Моргенштерне, Дутове. Ведь в основном благодаря их поддержке, начиная с сороковых годов двадцатого века, сложилась ныне известная во всём мире Ростовская Школа Живописи. Но всё-таки и у меня есть пять замечательных картин Александра Жданова и две Леонида Стуканова — самых выдающихся представителей этой школы последней четверти прошлого и начала нашего веков.

Светлана не считала себя знатоком изобразительного искусства, но всё же не без интереса ходила не только в музей, но и во время учёбы в университете посещала ежегодные выставки современных ростовских художников — правда, не запоминая имён авторов даже понравившихся ей картин. И потому приглашение доктора женщина приняла с большой охотой — не только из благодарности ко всему сделанному для неё Леонидом Александровичем, но искренне заинтересовавшись: надо же! Мало того, что в этой России обыкновенный врач имеет особняк, два автомобиля — он вдобавок может позволить себе покупать картины!

Оказавшись в просторной светлой гостиной, Света от изумления на миг зажмурилась: Господи, всюду живопись! Начиная сантиметрах в семидесяти от пола и почти до самого потолка по всем стенам комнаты пёстрое многоцветье! Пейзажи, натюрморты, портреты, ню: стилистическое и красочное буйство всех направлений — от строгого реализма до чистой абстракции. (Конечно, Света не могла заподозрить, что собрание доктора Стародубского — в силу его «эстетической беспринципности» — вызывало добродушные насмешки у тонких ценителей. Впрочем — не без зависти: в коллекции Леонида Александровича было действительно много выдающихся произведений современных ростовских художников.)

Оказалось, что гостиная была не единственной комнатой, где висели картины, значительная часть собрания доктора украшала стены парадной столовой и около семидесяти небольших произведений нашли приют на втором этаже — в спальнях, холле и кабинете.

Из пяти картин — впрочем, не все их можно было назвать картинами — Александра Жданова Свете безоговорочно понравилась только одна: хаотически нарисованный чёрно-серебристый сказочный лес с фантастической фигурой то ли лешего, то ли водяного на втором плане. Ещё одна — заснеженный городской двор — вызвала двойственные ощущения: сладкий трепет от удивительно красивого сочетания сдержанных опалово-перламутровых тонов с несколькими вкраплениями открытого ярко-синего и фиолетового цвета и тоску — от безысходного одиночества, которым веял данный непритязательный ландшафт. На фоне этих хоть и не совсем привычных, но явно талантливых картин в полное недоумение Светлану привела одна из знаменитых Ждановских «мусорок»: маленькая репродукция Рафаэлевой «Сикстинской мадонны», обклеенная со всех сторон бутылочными этикетками, пивными пробками, окурками, разорванными денежными купюрами и прочей дрянью — это что? Тоже искусство?

Будто догадавшись о недоумении женщины, Леонид Александрович смущённо заметил: знаете, Светочка, я не очень-то разбираюсь в современном экспериментальном искусстве, но это произведение мне посоветовали приобрести у художника, когда он был ещё сравнительно мало известен, а я только начинал коллекционировать — в семьдесят шестом году.

Две картины Леонида Стуканова — обнажённая и портрет молодого человека в красном свитере — поначалу не произвели на Свету особенного впечатления: обычные реалистические, возможно, с некоторым налётом модернизма, произведения. Острый, кое-где нарочито изломанный рисунок, сдержанная цветовая гамма — увидь она нечто подобное на выставке, то, скорее всего, прошла бы мимо, хотя… присмотревшись, Света почувствовала себя околдованной: нет, этого не может быть! Изображения на картинах постоянно изменялись: обнажённая женщина казалась то четырнадцатилетней девчонкой на пестрящем маками, ромашками и васильками лугу, то раздевшейся Блоковской «Незнакомкой», то одетой в пламя дьяволицей-Лилит. Молодой человек виделся то современным студентом, то снявшим доспехи средневековым рыцарем, то святым с не нарисованным и тем не менее зримым нимбом над головой.

Заметив Светин интерес к этим картинам, Леонид Александрович пояснил, что не только простые зрители и искусствоведы, но даже художники всё гадают и ни черта не могут понять, каким образом Стуканову удаётся достигать столь потрясающего эффекта — когда изображения как бы раздваиваются, растраиваются, причём, не просто мультиплицируясь, а в каждой из виртуальных ипостасей являя новый, неожиданный образ.

Увлёкшись осмотром домашней картинной галереи, ни Света, ни её гид не заметили, что начало темнеть и только включившая в комнате свет Мария Семёновна оторвала их от этого занятия.

— Светочка, простите, пожалуйста! — возвращённый к действительности ненавязчивым упрёком жены, воскликнул Леонид Александрович, — давным-давно пора ужинать, а я вас кормлю одной только духовной пищей! Воистину, впавший в детство старый хвастун! Ведь завтра, если моя коллекция вас заинтересовала, вы её осмотрите не спеша, без моих назойливых комментариев.

Светлана собралась поблагодарить доктора за интересную экскурсию по его картинной галереи, как вдруг до неё дошло телепатической послание Ольги, известившее, что она с помощью Монстрика, кажется, «нащупала» тот инвариантный мир, в котором сейчас находится Света. Поэтому благодарность женщины оказалась куда более витиеватой, чем она это предполагала:

— Леонид Александрович, огромное вам спасибо за всё! И вам — Мария Семёновна! Дело в том, что я в любой момент могу исчезнуть из вашего мира. В следующую секунду, в следующую минуту, в следующий час — я это узнала только что. И уж почти наверняка возвращусь к себе домой раньше завтрашнего утра. Так что, Леонид Александрович, ещё раз спасибо, что вы вовремя показали мне ваши замечательные картины. Вот уж никогда не думала, что в Ростове столько выдающихся художников. Интересно, — Свете пришла в голову неожиданная мысль, — а в нашем Ростове есть ли хоть кто-нибудь из них? Те же — Стуканов и Жданов. Хотя… если даже и есть, то о них мало кто знает. Во всяком случае, я никогда не слышала этих имён. А если честно — то вообще никаких имён современных ростовских художников. Ведь в нашем мире живопись глубоко на задворках — по телевизору о ней не говорят, не показывают… разве что — если нечто скандальное… да и то — крайне редко.

— Как можно! — ахнул доктор, — да у нас на центральном телевидении три канала целиком посвящены искусству. Причём, один из них — живописи и архитектуре. Кроме того, есть ещё два образовательных канала, один религиозный и один культурологический. Да даже на местном ростовском телевидении существуют два канала полностью посвящённых изобразительному искусству, литературе, музыке, архитектуре, театру и синематографу.

На это восклицание Леонида Александровича Света лишь вздохнула про себя — ах, если бы в Югороссии хоть на одном из шести каналов, хотя бы по часу в день говорили о современной живописи и литературе! — а Мария Семёновна, забыв об этикете, всплеснула руками и произнесла, нисколько не сообразуясь с логикой:

— Светочка, скорее за стол! Я вам не позволю исчезнуть на голодный желудок! Магия магией, а без ужина вы не останетесь! Что бы вам ни говорила ваша невидимая колдунья!

Стол был накрыт в небольшом — но для города очень немаленьком, где-то около десяти соток! — окружавшем особнячок, саду.

Чуть ли не до слёз Свету умилило освещение: сгущающуюся вечернюю тьму разгоняло не электричество, а две керосиновые лампы-молнии с круглыми фитилями.

Нечего и говорить, что хлебосольство Марии Семёновны находилось на запредельной высоте: малосольная белужья икра, паровая осетрина, стерляжья уха, жюльены из дичи, раковые шейки в пивном соусе, молочный поросёнок, не говоря уже о приправах, овощах, фруктах сладостях. Но более всего Свету поразили жареные перепела с трюфелями — она и представить себе не могла, что на земле существует такая вкуснятина! Притом, что изумительно вкусным было всё, поставленное на стол женой Леонида Александровича.

С разрешения Светы, доктор пригласил на ужин своего друга хирурга Ираклия Лаурсабовича Чхеидзе: историка-любителя, особенно интересующегося началом двадцатого века — по его мнению, одной из судьбоносных развилок на пути человечества. Так что, если бы не Мария Семёновна, Светлане вряд ли бы удалось оценить изыски донской кухни: иметь возможность проверить свои теоретические выкладки, сравнив их с событиями случившимися в параллельном мире — да какой историк-любитель хотя бы минуту смог удержаться от тысячи вопросов? И лишь благодаря жене Леонида Александровича, строго-настрого наказавшей мужу и Ираклию Лаурсабовичу в первые полчаса открывать рты только для жевания, Света смогла насладиться кулинарными шедеврами Марии Семёновны.

Через полчаса, почувствовав себя удавом заглотавшим слона, Светлана откинулась на спинку плетёного кресла и, медленно потягивая из бокала лёгкое розовое вино, своим видом дала понять Ираклию Лаурсабовичу и Леониду Александровичу, что она готова удовлетворить их законное любопытство. Конечно, первым делом оба почтенных доктора с мальчишеским азартом наперебой бросились расспрашивать Светлану об истории её России в начале двадцатого века. И Света, имеющая филологическое образование, смогла в общих чертах нарисовать трагическую картину растянувшейся на столетие агонии смертельно раненой в 1914-ом году Российской Империи. Слушая её рассказ, сидящая напротив полнокровная Мария Семёновна страшно побледнела, а оба мужчины, поначалу оцепенев, через несколько минут смогли взять себя в руки и, то утешая Свету, то ахая по поводу очередного из случившихся ужасов, стали задавать гостье из инвариантного мира множество уточняющих вопросов.

Когда дошла очередь до расстрела царской семьи, то упоминание среди убитых четырнадцатилетнего наследника престола цесаревича Алексея невольно вызвало у Ираклия Лаурсабовича короткую реплику:

— Господи, до какого же озверения довели людей четыре года мировой бойни! И как ещё мало в нас истинно человеческого, как ещё непросветлён в людских душах Божий Лик! Однако, Светочка, в нашей России у Николая II не было наследника-сына. В 1904-ом году в царской семье родилась очередная девочка — Евдокия. Возможно, именно в этот момент и началось расхождение наших миров? Хотя…

— Да, Ираклий Лаурсабович, всё не так просто, — заметил Леонид Александрович, — думаю, в действительности Горчаков «всплыл» у трона не в январе девятьсот пятого года, а хотя бы на несколько месяцев раньше. Иначе непонятно, как ему удалось сыграть столь видную роль в усмирении январских беспорядков — подвигнуть царя принять возглавляемую о. Гапоном депутацию от бунтующих рабочих. Ведь, по слухам, Николай II собирался смыться в Гатчину, оставив Петербург на произвол генерал-губернатора. Представляю, каких дров наломал бы этот вояка! Ну, как, Ираклий Лаурсабович, — доктор Стародубский, сводя, так сказать, старые счёты, отклонился от основной темы, — ты и после Светиного рассказа продолжаешь считать Иннокентия Глебовича безродным авантюристом? Добивавшимся, в основном, удовлетворения своих личных амбиций?

Прежде, чем Ираклий Лаурсабович ответил Леониду Александровичу, у Светланы мелькнула мысль: а не является ли сыгравший столь значительную роль в истории параллельной России самозваный князь Иннокентий Глебович дедом или прадедом знакомого ей полковника Горчакова?

Торопясь поделиться со своими собеседникам этим соображением, женщина раскрыла рот, чтобы не совсем вежливо перебить доктора Чхеидзе, но не успела задать вопроса, почувствовав: сейчас! Через две, три секунды она исчезнет из этого мира! Поэтому, вместо вопроса, Света торопливо произнесла: — Прощайте! Большое спасибо! Счастья и процветания вам и вашей благословенной России!

Последние слова женщины растворились в призрачной розовато-зеленоватой вспышке.

Глава 7. Воссоединение. Сделать выбор — Иркат и Юрий. Управление автомобилем в Х-мерном континууме. Деторождение в раю: раса ангелов

Большое Облако — Арбитру.

17320309618419490662178902264721057290484263027748633010337421986755082860341599731903820672013905340273068037085921074684631968038510047210119734698410387683502443021573914396403761086741521594390679282979331

* * *

— Родная, любимая — наконец-то! — попав в объятия Сергея, услышала Света, — хоть Оля меня постоянно утешала, что с тобой не случится ничего плохого, но… Светланочка, Солнышко! Как ты себя чувствуешь — родненькая? Мы ведь были в том жутком подвале, где тебя держали эти отморозки из параллельного мира! У-у, сволочи! А тут ещё Маргинальные Структуры! Реализоваться им, видите ли, захотелось! Перейти к положительному квазибытию в полномерном псевдоконтинууме! Выслали, понимаешь, своих представителей! Нисколько не заботясь, что, попадя в инвариантные миры, их «очаровательные» создания будут пожирать всё живое! Прости, Светланочка, — спохватился Сергей, сообразив, что его гневная филиппика вряд ли дойдёт до жены, не бывшей в курсе последних событий, — это я говорю к тому, чтобы ты не испугалась Монстрика. Он тоже один из представителей Маргинальных Структур, но сейчас совсем не опасен. Оля соединила его сознание с моноразумным менталитетом Взыии, и сейчас Монстрик самое безобидное чудовище на свете. Светланочка, родненькая…

— Серёженька… мой… любимый, — прижавшись щекой к щеке Сергея и не замечая ничего вокруг, медленно произносила Света, — мой… наконец-то… Господи! Если бы ты знал, как я соскучилась по тебе! Серёженька… дорогой… любимый…

Неизвестно, сколько бы, без конца повторяя одни и те же слова, в сладком оцепенении простояла прижавшаяся к мужу женщина, если бы из этого состояния её не вывел телепатический сигнал:

— Рад познакомиться, Светлана Владимировна — Змеюша.

Света, ещё не привыкшая к телепатической связи, — послания от Ольги не в счёт, они скорее походили на откровения, чем на обычный разговор — вздрогнула и, повернув голову, нашла глазами источник сигнала: крупную симпатичную ящерицу по виду, по сути — легендарного змея-искусителя.

— Змеюша, имей совесть, — вмешался Шарик, — Света с Сергеем не виделись полгода, а ты их отвлекаешь. Не терпится, понимаешь ли, произвести впечатление на нового человека — дескать, какой я красивый и обаятельный! Не спорю, Змеюша, ты само совершенство, и Света непременно оценит все твои достоинства, но — позже. А пока не мешай долгожданному свиданию — дай мужу и жене хотя бы наглядеться друг на друга.

— А я — что, я ничего, — смутился Змей, — просто, как хорошо воспитанный небожитель, счёл нужным представиться.

Света, выскользнувшая из разомкнувшихся рук Сергея, улыбнулась этой шутливой пикировке: — Рада познакомиться. Вообще-то, Оля мне телепатировала и о тебе, Змеюша, и о Лилит с Евочкой, и о Шарике — обо всех вас. Но знать — это одно, видеть — другое. Мне, по правде, не приходило в голову, что ты такой красивый, речистый, умный.

Польщённый похвалой женщины, Змей торжествующе посмотрел на Шарика: мол, то-то же! В отличие от тебя, бесчувственной скотины из третичного периода, есть тонкие души, способные оценить моё воспитание и мой шарм!

Мысленно представившись всем незнакомцам — людям, фантомам, монстрам — Света не без трепета посмотрела на чудовищную «лягушку»: вопреки белоснежной окраске и исходящим от неё, чуть ли не зримым волнам дружелюбия, слишком свежи были воспоминания о недавнем нападении подобной твари. Чувствуя недоверие Светланы, Монстрик постарался стушеваться, предоставив Шарику рассеивать вполне обоснованное предубеждение — почему-то к самому крупному сухопутному млекопитающему хищнику из когда-либо населявших землю женщина прониклась симпатией с первого взгляда.

Когда улеглась радость от встречи с мужем, Ольгой и Иваном Адамовичем, Света задалась вопросом, где располагается тот мир, в который она переместилась: по виду женщину окружал обычный земной пейзаж, хотя в действительности они, вероятно, находятся в Большом Облаке? В ответ на этот невысказанный вопрос Ольга протелепатировала:

— Нет, Светочка, мы сейчас в одном из инвариантных континуумов, внутри «Уазика»?

— Как — внутри «Уазика»? — воскликнула ещё не привыкшая к телепатическому общению женщина, — здесь вокруг целый мир, а «Уазик»… он же такой маленький!

Разъяснив Свете, что «Уазик» теперь не просто автомобиль, а одиннадцатимерный гамма-симбиот и что внутри него запросто могут поместиться не только Земля или Солнечная система, а несколько миллиардов галактик, Оля стала расспрашивать подругу о её приключениях в инвариантных континуумах.

Кратко рассказав о своём пребывании в ужасном застенке МГБ, Светлана восторженно заговорила о той замечательной России, куда она, к сожалению, попала на слишком короткое время. Но и эти десять, двенадцать часов, подаренные ей судьбой…

— …представляете, у них не было ни мировой войны четырнадцатого года, ни Октябрьской революции! Нет, Серёженька, больше всего я бы хотела родиться и жить в той России! Конечно — с тобой. Ведь у них обыкновенный врач зарабатывает столько, что может иметь особняк, два автомобиля и кроме того — покупать картины! Вы бы только видели собрание Леонида Александровича! Олечка, а что если нам всем переселиться в ту Россию? Хотя бы — временно? Лет на пятнадцать, двадцать? Ведь ты же можешь переместить нас туда? Хотя, — увлёкшись, Света не сразу сообразила, что вторжение в инвариантный мир группы переселенцев из другого континуума вряд ли пройдёт бесследно, — это, наверно, сложно? Ну, ты мне телепатировала о Большом Равновесии… что если оно нарушится, то может произойти вселенская катастрофа? И, значит — нам нельзя в ту Россию?..

— Тебе, Светочка, можно, — внимательно посмотрев на подругу, ответила Ольга, — более того, если ты окажешься за пределами «Уазика», то автоматически переместишься в ту благословенную Россию. Понимаешь, из-за вмешательства Маргинальных Структур в нашем континууме произошёл маленький сдвиг, и для тебя теперь «родным» является как раз тот параллельный мир, который тебе так понравился. Все остальные, кроме меня, могут неопределённо долгое время пребывать в любом из инвариантных континуумов, в том числе, и в той благословенной России, от которой ты в таком восторге, но это уже требует некоторых усилий, связанных с выделением принципа «всё и существующее и несуществующее существует». Что же касается меня, вернее, психосимбиота «Ольга+», то мне — нам? не знаю, как правильно сказать, — образно выражаясь, следует быть отсюда за тридевять земель: в другой Вселенной. Которой ещё не существует, которую ещё предстоит создать — только в этом случае восстановится нарушенное спонтанным возникновением психосимбиота «Ольга+» Большое Равновесие. В общем, Светочка, выбирай: благоустроенная Россия или ещё не рождённая Вселенная. Конечно, если ты выберешь Россию, то Серёжа будет с тобой…

— Оля, о чём речь, — не помедлив ни полсекунды, отозвалась Светлана, — ведь я же все эти долгие месяцы разлуки грезила лишь о том, чтобы соединиться с вами! Не только с Серёженькой, а со всеми вами: с тобой, Иваном Адамовичем, Олегом, Юрием, Евой, Лилит, Змеюшей, Шариком, а теперь ещё и Иркатом, и, — Света бросила робкий взгляд на гигантскую «лягушку», — Монстриком. Вообще — со всеми, кого ты выдумаешь, создашь, материализуешь или переселишь из других миров.

— Что ж, Света, — резюмировала Ольга, — ты сделала свой выбор. Ванечка, Серёжа и Олежек — тоже. Остались Иркат и Юрий…

— Богиня, не прогоняй меня! — поняв о каком выборе идёт речь, воскликнул юноша, — я больше не хочу быть Великим Вождём Речных Людей! Я хочу быть с тобой в Стране Вечного Лета. Делать всё, что ты мне прикажешь. Это счастье — служить тебе. Если ты хочешь, я откажусь от всего, даже от Лигайды — лишь бы служить тебе в Стране Вечного Лета!

— Да-а, — задумчиво протянула Ольга, — позиция прямо противоположная Горчаковской… Как я ни соблазняла, идеалист Иннокентий Глебович предпочёл родину раю, а прагматик Иркат — нет. Хотя, рассуждая логически, идеалистом должен являться как раз Иркат, истово верящий не только в своих богов, но и в загробное существование, а не получивший материалистическое образование полковник. Конечно, по мировоззрению Иннокентия Глебовича вряд ли можно считать атеистом, скорее — агностиком, но всё равно, чтобы агностик отказался от гарантированной вечной жизни в обмен на призрачную надежду сподобиться благодати… Иркат, — прервав свои рассуждения вслух, Ольга обратилась к юноше, — если ты хочешь остаться с нами — останься. Что же касается Лигайды, мне не трудно взять её сюда, другое дело — захочет ли она ради тебя отказаться от своего мира: своего племени, своих родителей, друзей, привычек — всего образа жизни? Вообще — не умерев, переселиться в Страну Вечного Лета?

— Как это — не захочет? — удивился Иркат, — если хочет мужчина, то женщина обязана следовать за ним. Конечно, если она не Великая Богиня — как ты. И потом — Лигайда не дура, чтобы не пожелать жить в Стране Вечного Лета. Богиня, умоляю, окажи милость своему младшему слуге — возьми к себе Лигайду. Она будет тебе предана также — как я. А если сделает что-нибудь не так — изгони нас обоих в Страну Вечной Зимы.

— Хорошо, Иркат, — согласилась Ольга, — если Лигайда захочет последовать за тобой, то я возьму её к нам. Но только сначала сама спрошу твою девушку. Понимаешь, Иркат, — не надеясь довести до сознания «неолитического» юноши идею равноправия полов, Ольга обратилась к доступным ему понятиям, — я не хочу, чтобы мне служили насильно. Ведь, как ты сам сказал, Лигайда не может не подчиниться твоей воле, а мне этого не надо. Так что, если она не захочет сама, тебе придётся выбирать между Страной Вечного Лета и своей девушкой.

— Богиня, — в отличие от полковника Горчаков, для Ирката не существовало проблемы выбора, — не прогоняй меня, позволь быть с тобой! Да, я уже две весны люблю Лигайду и хочу, чтобы она была моей женой, но ведь Лигайда обыкновенная земная девушка. И если ты не пожелаешь взять её в Страну Вечного Лета — значит, так надо. Ведь ты — за мою службу — вместо Лигайды дашь мне другую женщину? А если не можешь женщину, то — Бейсара? Его не надо спрашивать, он меня любит и обязательно захочет быть со мной, а тебе станет служить ещё лучше, чем Лигайда. Только, Богиня, если ты хочешь, чтобы и мои дети служили тебе — мне нужна женщина, от Бейсара детей быть не может. Хотя, если ты этого захочешь…

Не дав Иркату развить популярную в мифологии тему о мужчинах, рожающих детей, — из ребра, головы, печени и прочих мало приспособленных для деторождения частей тела — Ольга пообещала юноше, что без женщины он не останется в любом случае: захочет или не захочет Лигайда последовать за ним.

После того, как Ольга определилась с Иркатом, выбор осталось сделать одному Юрию Меньшикову: некогда живьём угодившему в ад и тысячелетними муками пробудившейся совести очистившемуся наёмному убийце. Увы — очистившемуся далеко не в полной мере. Как Ольга его ни утешала, совесть говорила Юрию Меньшикову: тех страданий, которые ты испытал находясь в многомесячной коме, недостаточно, чтобы быть достойным даже краешком глаза узреть Свет! Вспомни о погубленных тобой человеческих жизнях! Своими подлыми пулями сколько миров ты разрушил, сколько вселенных вверг во тьму?! Ведь нет страшнее греха, чем убийство человека! И ты не дикарь Иркат, чтобы не знать этой элементарной истины! И тебе, многажды отягощённому убийством себе подобных, помышлять даже о самом скромном участии в Творении Нового Мира? Нет, господин Меньшиков, прежде, чем ты посмеешь хотя бы подумать о Свете, тебе предстоит миллион лет работы во Тьме! А посему оставь праздные мечтанья о горних высях и изо всех сил вкалывай здесь — на земле. И тогда, может быть, этот самоотверженный труд после смерти тебе зачтётся. И тогда, может быть, одолев Тьму, ты воскресишь свою душу и узришь Свет. А пытаться с помощью Ольги избежать этой мучительно трудной работы — не честно. Более того: совесть не позволит тебе этого приятного самообмана. Довольно и того, что Ольга однажды уже вытащила тебя из ада и указала Путь. А дальше, господин Меньшиков, топай своими ножками. Вспомни полковника Горчакова: думаешь, ему легко было отказаться от бессмертия? А ведь отказался, понимая, что недостоин Света, что бессмертие — ещё не Вечная Жизнь. Так что…

Прочитав мысли Юрия Меньшикова, Ольга взяла его за руку и, с участием посмотрев в глаза, одобрила выбор бывшего «снайпера-одиночки»:

— Да, Юра, вы правы. Работая, так сказать, в райских условиях, вы не скоро придёте к Свету. Если вообще — придёте. Слава Богу, вы сумели перестрадать отчаяние и теперь знаете свой путь.

Пока Ольга, прощаясь, напутствовала Юрия Меньшикова, Света с удивлением обнаружила себя сидящей рядом с Сергеем в кабине «Уазика». Обернувшись назад, она увидела только Ивана Адамовича, Ольгу и Юрия — ни Олега, ни Ирката, ни фантомов, ни доисторических зверей не было в кабине маленького автомобильчика, не говоря уже о ручье, поляне, озере, лесе. За окнами «Уазика» простиралась цветущая майская степь — та самая степь, где в августе прошлого года началось Светино судьбоносное путешествие: когда молодая женщина, в темноте наткнувшись на бесчувственное тело, на свой страх и риск остановила проезжающий мимо автомобиль.

— Светочка, ничего особенного, — не давая удивлению жены Сергея разрастись сверх меры, «Уазик» телепатически обратился к ней, — вспомни, я теперь одиннадцатимерный гамма-симбиот, и могу вместить в себя миллиарды вселенных. И степь, которую ты видишь за окнами, не обычная степь — расстояния в ней измеряются не километрами и даже не световыми годами, а границами инвариантных континуумов. Сейчас, например, чтобы высадить Юрия, мы на минуту остановимся в Диком Поле, неподалёку от ставки полковника Горчакова, то есть, если угодно — в нашем родном мире. Разумеется, это деление достаточно условно: для тебя родным теперь является вовсе не этот мир, а та благословенная Россия, в которую ты влюбилась с первого взгляда. И если ты вместе с Юрием выйдешь сейчас наружу, то окажешься не в ставке Иннокентия Глебовича, а за столом милейшего доктора Стародубского — то есть, за семь инвариантных миров отсюда.

Свету более всего поразили не малопонятные рассуждения «Уазика» о свойствах многомерных континуумов, а сам факт телепатического общения с автомобилем — надо же! Говорящие звери и призраки — ладно, но говорящий автомобиль?.. Впрочем, ещё в той первой судьбоносной поездке ей показалось, что четырёхколёсный друг Сергея имеет некоторое подобие души, и если так…

«Уазик» затормозил, Юрий, сердечно попрощавшись со всеми, вышел наружу, хлопнула дверца, Сергей надавил педаль газа, автомобильчик сорвался с места и покатил по «волшебной» эн-мерной степи. Откинувшись на спинку сиденья, Света на минуту прикрыла глаза, представляя себе достопамятную августовскую поездку — Господи! С той поры прошло всего девять месяцев, а сколько невероятных событий случилось за это время! Она влюбилась, вышла замуж и вот-вот родит ребёнка от своего возлюбленного! Не говоря уже о таких «мелочах», как Ольгино метасознание, образование психосимбиота, путешествия по инвариантным континуумам, работа по сохранению Большого Равновесия и в перспективе — участие в сотворении Нового Мира. Ну, и ещё такие «пустячки», как постоянная прописка в раю, прижизненное бессмертие, статус Младшей Богини — есть отчего закружиться женской головке! Полноте? Не приснилось ли ей всё это? Сейчас она откроет глаза и увидит за окном «Уазика» не цветущую майскую, а созревшую августовскую степь?

Света открыла глаза — ничего не изменилось: на ветру покачивались головки цветущих маков, тюльпанов, метёлки ковыля и прочих буйно зеленеющих степных трав — одним словом: весна. Да, лето уже вступало в свои права, уже отцвели таящиеся по балкам маслины, жердёлы, терновник и белая акация, но изумрудная свежесть травы и листьев ещё не была выпита беспощадным июльским солнцем — ни бурых, ни серовато-жёлтых, ни тускло-коричневых тонов ещё не проступило в девственной майской зелени.

По нетронутому степному разнотравью «Уазик» катил неровно, будто постоянно объезжая невидимые препятствия — заметив это, Света с удивлением посмотрела на Сергея: с какой стати её муж постоянно крутит баранку? Словно ведёт автомобиль по минному полю? Да и вообще, если «Уазик» теперь мыслящий гамма-симбиот, зачем ему нужен шофёр?

Отвечая на эти невысказанные вопросы, Ольга протелепатировала жене Сергея: «Светочка, ориентироваться в х-мерном континууме, где пересекаются границы многих инвариантных миров, очень непросто. В одиночку даже моё метасознание не в силах справиться с этой задачей. Так что сейчас, чтобы подобно Сорок Седьмому не «потеряться» в пространстве бесконечно неопределённых координат, я, Серёжа, «Уазик» и Монстрик образовали временный психосимбиотический гибрид. Только таким образом мы можем если не напрямую выйти на маргинальные структуры, то хотя бы нейтрализовать их, вернув «расползшихся» по инвариантным континуумам «лягушек» к отрицательному псевдобытию в вырожденном эн-мерном пространстве».

Приняв это сообщение, заинтригованная Светлана по-новому посмотрела на степной пейзаж: ну, и где здесь невидимые границы? Где расползшиеся по инвариантным мирам чудовищные «лягушки», которых необходимо обнаружить и вернуть к отрицательному псевдобытию? Да вдобавок — в вырожденном пространстве? Бедные монстрики! Только-только посмели «просочиться» в положительно существующие континуумы, как их собираются загнать в «старый хлев» — в отрицательное псевдобытие!

— Светочка, ты напрасно иронизируешь, — протелепатировал Сергей, — Маргинальные Структуры — это очень серьёзно.

Не успела Света осознать эту мысль Сергея, как за окнами автомобиля сгустилась белая мгла, очень похожая на тот туман, в который угодил «Уазик» девять месяцев назад — в достопамятной августовской поездке. Однако, благодаря Ольгиному метасознанию, на этот раз и Света, и Сергей, и Иван Адамович тут же поняли: они переместились не на несколько сотен километров, а оказались в другом континууме. Если — не за пределами Системы вообще.

Вдруг белая муть за окнами стала расслаиваться, клубиться, заслышались странные утробные звуки: то ли мучительные стоны, то ли далёкий вой, то ли зубовный скрежет — на Свету обрушалась волна первозданного ужаса. Женщина почувствовала, что в следующую секунду она не просто исчезнет, а раствориться в океане изначально присущей всему живому немыслимой боли.

По скорчившейся фигуре мужа, его окаменевшему лицу и сведёнными судорогой пальцами Светлана поняла: Сергей сейчас испытывает то же самое, что и она — его тоже захлестнула волна первозданного ужаса. У женщины не было сил оглянуться назад и посмотреть, как себя чувствуют Иван Адамович и Ольга, но Света и без того знала: скверно. Никакой человек не может противиться такому беспросветному отчаянию, какое обрушилось на них.

«Может! — сквозь пелену смертельного страха до Светиного сознания дошёл спасительный Ольгин сигнал, — я могу, и ты тоже — можешь! Думай о своём будущем мальчике, и ты станешь неуязвимой для Маргинальных Структур! Ведь у них нет ничего своего: они питаются нашими страхами, нашим отчаянием, нашей болью! Ведь те монстры, которых они реализовали в нескольких инвариантных континуумах, изначально существовали лишь в тёмных глубинах нашего коллективного бессознательного — прости, Светочка! Это из-за меня — верней, моего метасознания — материализовались эти чудовища! Но об этом — после. Сейчас думай о своём мальчике, и всё будет хорошо!»

Действительно: стоило Свете подумать о ребёнке, грядущем в мир — исчезла белая муть за окнами, не стало ни тьмы, ни света: вообще — ничего. Они оказались в Нигде — за окнами «Уазика» неощутимо шевелилось несуществующее Ничто. Которое, по идее, должно было бы наполнить сердце жены Сергея куда большим ужасом, чем леденящее дыхание Маргинальных Структур, однако же — не наполнило: попав в Ничто, Света немедленно стала Никем. Исчезли эмоции, пристрастия, переживания, оценки — остался бесчувственный голый разум: подобный бесплотному духу витающему над бездной первозданных вод. И этот Светин отделённый от тела разум слился на миг с такими же отделёнными сознаниями Ольги, Сергея, Ивана Адамовича, Олега, Ирката, Евы, Лилит, Змеюши, Шарика, Монстрика, и вспыхнул свет — за окнами «Уазика» загорелась жёлто-зелёная звезда спектрального класса F8. Ничто претворилось в Нечто — Светин разум вернулся в тело, женщина поняла: первая схватка с Маргинальными Структурами закончилась в их пользу — вокруг автомобиля вновь простиралась цветущая майская степь.

Сергей, с трудом разжав кисть правой руки, снял её с баранки руля и тыльной стороной ладони провёл по лицу, будто бы вытирая невидимый кровавый пот:

— Уф! Знаешь, Оля, если возвращение к положительному бытию всех сгинувших в отрицательных псевдоконтинуумах цивилизаций потребует таких усилий, какие понадобились для «воскрешения» сгоревшей в звёздном огне расы моноразумных насекомых, боюсь, меня хватит ненадолго. Не говоря уже о Светочке и нашем будущем ребёнке — ведь я же чувствовал, что их души буквально раздавлены ужасом! Да даже и ты, при всём своём ментальном могуществе, вряд ли выдержишь больше нескольких тысяч подобных трансформаций. А ведь потребуются миллионы — если не миллиарды…

— Выдержу, Серёжа, — спокойным, негромким голосом, будто случившееся «воскрешение» и не потребовало от неё нечеловеческих усилий, ответила Ольга, — и не только я: и ты, и Светочка, и Ваня, и Олежек — все выдержим. Ведь, как я уже объясняла, главная трудность не в возвращении к положительному бытию рас и цивилизаций, сгинувших в мнимых и отрицательных псевдоконтинуумах, а в том — чтобы их найти. Ведь случай с моноразумной расой сгоревших насекомых — уникальный случай: во-первых, их ноосфера сама вышла на нашу — земную, так что её не потребовалось искать, а главное, за 200 тысяч лет она не успела сколько-нибудь заметно выродиться. Другое дело — искать следы рассеянных по всей Системе и за миллионы, а то и миллиарды лет предельно выродившихся ноосфер погибших цивилизаций. Этот труд действительно может потребовать всей нам отпущенной вечности. С другой стороны, ты, Серёженька, представляешь, чем ещё можно заполнить вечность? Я, например — нет. Ведь, как справедливо заметил Иннокентий Глебович, не занятая созидательным творческим трудом вечность без благодати — тоска зелёная. А поскольку благодати никто из нас явно ещё не сподобился… Ну, а тот Ужас, который на нас только что обрушился — Серёжа, не бери его в голову. Это — не из-за моих просчётов, это — противодействие Маргинальных Структур. До того, как мы выследим и возвратим в псевдоотрицательный континуум всех монстров, рассеявшихся по инвариантным мирам, я не планировала никаких «воскрешений», однако — пришлось. Только вернув к положительному бытию расу сгоревших насекомых, мы смогли избавиться от чудовищного давления «материализованного» Маргинальными Структурами нашего коллективного бессознательного. Нам ещё повезло, что реализовалась только древняя часть этого бессознательного, когда человечество ещё не научилось прятать от самого себя свои самые злые и гнусные помыслы — представляю, какие монстры таятся в душах современных «цивилизованных» людей! В том числе — и в наших! Да чтобы от них избавиться, потребовалось бы разом «воскресить» не одну расу, а, как минимум, тысячу. И всё равно, Серёжа, — спохватившись, что подобные рассуждения вряд ли способствуют душевному равновесию её друзей, поправилась Ольга, — мы бы и в этом случае справились с давлением Маргинальных Структур. Хотя, если честно, — Ольга виновато улыбнулась, — я не предполагала, что будет так трудно…

— Оля, не знаю, как ты, — возразила Света, — а я точно не выдержу ещё одного такого приступа ужаса и отчаяния, который наслали на нас эти чёртовы Маргинальные Структуры! Точно сойду с ума! А если даже выдержу я, то не выдержит мой будущий мальчик — он до сих пор не может успокоиться в моём животе, до сих пор сучит ручками и ножками.

Участливо посмотрев на Свету, Ольга постаралась утешить беременную женщину:

— Светочка, не бойся ни за себя, ни за своего будущего ребёнка — ни с кем не случится ничего плохого, я гарантирую. Находясь под двойной защитой — психосимбиота «Ольга+» и Большого Облака — никто из нас не может ни умереть, ни сойти с ума. Ведь если бы нам не удалось отразить атаку Маргинальных Структур, мы из континуума вместившего наши вытесненные страхи и опасения всё равно вышли бы прежде, чем материализовавшееся коллективное бессознательное всерьёз повредило нашей психике. Другое дело, что потом нам бы пришлось возвратиться в этот инвариантный мир, но во второй раз мы были бы готовы к ментальной агрессии. Понимаешь, Света, — чтобы её услышали не только сидящие в кабине, но и находящиеся в других измерения «Уазика» люди, фантомы и монстры, Ольга перешла на телепатический язык, — я только сейчас поняла, в чём сила Маргинальных Структур. Являясь фокусом наших вытесненных кошмаров, они тем сильнее, чем сложнее породившее их сознание. А в нашем случае — когда соединились моя метаментальность, искусственные интеллекты нескольких подсистем «Эта» цивилизации, коллективный разум Взыи и сверхсознание Большого Облака — получилось умопомрачительная сложность. Повторюсь, слава Богу, что Маргинальные Структуры воспользовались только самыми древними пластами коллективного бессознательного — в противном случае нам бы пришлось неизмеримо трудней. И не только нам — всем, кому довелось иметь дело с просочившимися в их континуумы монстрами, «симпатичные» семисоткилограммовые зубастые «лягушки» показались бы вполне безобидными созданиями.

— Оля, но если Маргинальные Структуры настолько сильны, — почти успокоенная словами подруги, спросила Светлана, — не лучше ли оставить их в покое? В конце концов, несколько сотен разбредшихся по инвариантным мирам зубастых «лягушек» — так ли уж это страшно? Ведь люди — даже дикари — их обязательно перебьют. А которые попрячутся — вымрут сами…

— Нет, Света, — возразила Ольга, — чем больше людей съедят эти монстры — а съедят они не одного и не двух! — тем кардинальнее нарушится метрика тех инвариантных континуумов, в которых они «материализовались», тем больше усилий придётся приложить для сохранения Большого Равновесия. Ведь наш родной континуум сделался для тебя чужим именно из-за деструктивного вмешательства Маргинальных Структур.

— Ну, Олечка, тогда не знаю… — неуверенно продолжила Света, — если это так необходимо… только, как вспомню тот ужас, который на нас обрушился — жуть! И хоть ты обещаешь, что подобного больше не повторится — всё равно: одного раза более чем достаточно. До сих пор поджилки трясутся! Да и мой, ещё не рождённый Ванечка…

— Не дрейфь, Светланка! — перебив жену, вместо Ольги ответил Сергей, — ничего с нашим Ванечкой не случится. Раз Оля обещала — всё будет путём! Родившийся в Новом Мире — наш сын будет жить вечно!

— Ну да — вечно… — захваченная неожиданной мыслью, задумчиво протянула Светлана, — один… без сверстников… без друзей, без родины, без человечества… эдаким приговорённым к бессмертию отщепенцем… ведь, в отличие от всех нас, у него нет и не будет возможности выбора. Хотя даже Юрий Меньшиков, бывший наёмный убийца, мог принять или не принять бессмертие… в то время, как наш мальчик…

…- погоди, Светочка, — вдруг заговорил молчавший до сей поры Иван Адамович, — ведь у твоего ребёнка, как и у всех детей на свете, изначально не было, нет и не будет никакого выбора — ну, рождаться ему или не рождаться… принимать или не принимать этот сомнительный, называемый жизнью, дар. Да, конечно, никто не может спросить у несуществующего человека, хочет он или не хочет быть сотворённым — и всё же… Понимаю, Светочка, тебя волнуют не отвлечённые умствования на тему свободы воли, а конкретная судьба будущего ребёнка — действительно: кем может стать человек, выросший в изоляции от своего вида? В обществе, в лучшем случае, нескольких сотен соплеменников… да и то — взрослых. Или, Олечка, у нас с тобой тоже будут дети? И у Евочки и Лилиточки — от Олега? И у Ирката — от какой-нибудь симпатичной людоедочки? Если так, тогда — конечно… Светочкиному мальчику в раю будет легче. А вообще — проблема детей в раю… никогда не задумывался об этой стороне бессмертия! Хотя… если как следует покумекать… Светочка и Серёжа, поздравляю вас с будущим ангелом! Да, да, я хоть немного и шучу, но в целом — именно так! Попавшие в рай младенцами, а тем паче в раю родившиеся, неизбежно становятся ангелами! Ведь людьми, вырастая вне человеческих чаяний, сомнений, страданий, тревог, забот, они, несмотря на наследственность, стать не могут!

— А правда, Ванечка! — перейдя с телепатического на словесный способ общения, воскликнула Ольга, — кем вырастут наши дети? А у нас с тобой обязательно будут дети — и много. Также как и у Светы с Серёжей, и у Олега с Евой и Лилит, и у Ирката — если не от Лигайды, то от другой девушки из его племени. Вот только… зачем нам дети? Я раньше об этом не задумывалась, просто, как всякая женщина, хотела детей, и всё… а сейчас, когда вы со Светой затронули эту тему — действительно? Зачем дети бессмертным? Тем более — в таких условиях, когда плоды нашего воображения с лёгкостью обретают плоть? К тому же, как ты верно заметил, рождённые в раю людьми стать не могут… А если так, то какая разница между обычными детьми и фантомами? Ведь Олеговы Ева и Лилит такие же люди, как рождённые от плоти и крови. Да и мой Змеюша — тоже. Хоть о четырёх ногах и с хвостом — а человек. Н-да, проблема… — Ольга задумалась, — впрочем, с наскока, с хода к ней не подступишься… да вдобавок — ответственность перед своими созданиями… осознав её на примере с фантомами, волей-неволей задумаешься: чем творения плоти бесправней творений мысли? Ведь ни те, ни другие изначально не выбирали: быть им или не быть? Н-да… а всё-таки, Ванечка, — с милой женской непоследовательность сделала вывод Ольга, — у нас с тобой будет не меньше десяти детей! Пять девчонок и пять мальчишек! И плевать мне на то, будут они людьми или ангелами! Главное — будут! Поехали, Серёжа! — резко оборвав заковыристую тему деторождения в раю, Ольга откинулась на спинку сиденья, — прежде чем беспокоиться о возможно родящейся от нас расе ангелов, следует разобраться с Маргинальными Структурами.

Посещение следующих тридцати инвариантных миров обошлось без приключений: Сергей вдруг делал неожиданный поворот, за окнами «Уазика» исчезала цветущая степь и возникал незнакомый ландшафт — впрочем, в нескольких случаях практически неотличимый от бывшего прежде: те же левобережные донские просторы. Иногда цветущие, иногда колосящиеся созревшими хлебами и травами, иногда заметённые сыпучим снегом — хотя в большинстве инвариантных континуумов время текло синхронно, но отличия всё же случались. Поначалу Ольга подумала, что рассинхронизация произошла из-за проникновения в эти континуумы монстров, но, как вскоре выяснилось, Маргинальные Структуры были непричастны к данной аномалии — просто, чем раньше разделились инвариантные миры, тем значительнее оказывалось расхождение во времени между ними.

Совместно с Большим Облаком психосимбиоту «Ольга+» удалось выяснить, что монстры реализовались в сорока трёх инвариантных континуумах, и для их «дематериализации» требовалось посетить каждый из этих «осчастливленных» Маргинальными Структурами миров — в общем, немного. Берясь за «изгнание бесов», Ольга опасалась, что заражённых «нечистью» инвариантных континуумов окажется много больше — не менее нескольких сотен, а то и тысяч. Впрочем, женщина, которая не женщина, скоро поняла свою ошибку — действительно: человеку современного вида не больше ста пятидесяти тысяч лет. Если добавить неандертальца — можно кое-как дотянуть до двухсот пятидесяти, и всё: предполагать наличие сколько-нибудь значительной сферы бессознательного у более далёких предков было бы не вполне корректно — вряд ли рациональное и иррациональное в их мышлении дифференцировались до такой степени, чтобы появилась потребность скрывать от самих себя мотивы некоторых влечений. Да и общественные отношения у них были недостаточно сложны, чтобы подтолкнуть ум работать в этом направлении. Более того, исходя из незначительного числа континуумов, в которых, эксплуатируя сферу коллективного бессознательного, Маргинальным Структурам удалось реализовать Монстров, психосимбиот «Ольга+» пришёл к выводу, что сколько-нибудь заметное развитие этой сферы произошло только в последние десять тысяч лет. Причём, выделение из сферы общих архетипов-страшилок индивидуального бессознательного случилось и того позже: не далее, чем три тысячи лет назад.

Тридцать первый, тридцать второй и тридцать пятый инвариантные миры были похоронены под слоем радиоактивного пепла, и перед психосимбиотом «Ольга+» встал непростой вопрос: как быть с цивилизациями, уничтожившими себя не в основной, а побочных линиях? И вообще — какую линию развития считать основной? А если восстанавливать все оборванные линии, то сколько для их размещения потребуется инвариантных вселенных?

Крутанув баранку в тридцать девятый раз, Сергей остановил «Уазик» на берегу той самой речки, куда несогласованное спонтанное взаимодействие Сорок Седьмого, Ноосферы F8 и Ольгиного метасознания забросило их утром тридцать первого декабря прошлого года — приехали! Как говорится, «вернулись на круги своя». Что ж, посещение родины Ирката так и так входило в их планы…

Глава 8. Юрий Меньшиков радуется, что искупать грехи ему выпало среди кроманьонцев, а не у питекантропов. Если бы Иркат не спешил, он бы хорошенько надрал аржу Бейсару

Проводив взглядом «дематериализовавшийся» «Уазик», Юрий Меньшиков вдруг с изумлением обнаружил себя в густом лесу — чёрт! Откуда взяться лесу в задонских степях? Тем более, что, когда он покидал чудо-автомобиль, никакого леса вокруг не было и в помине! Или для него теперь, как для Светланы, родным является не свой, а чужой континуум? Какой — интересно? Уж не тот ли, в который они попали накануне нового года? Населённый имеющими не совсем обычные гастрономические пристрастия Иркатовыми соплеменниками? Да вдобавок, судя по рассказам юноши, попадающими под всё увеличивающуюся власть главы банды террористов Шамиля? Н-да! Надеялся хотя бы частично искупить свои смертные грехи, сложив голову ради возрождения многострадальной Родины, и — на тебе! Получил, что называется, по заслугам! Вместо России — ареал людоедского племени Речных Людей; вместо полковника Горчакова — террориста Шамиля!

«Впрочем… — Меньшиков задумался, — всё верно! Имея на своей совести сто тридцать две человеческие жизни, не всё ли равно, где и как сложить голову, искупая неизбывную вину перед убитыми твоей рукой? Ах, тебе хотелось на виду, под руководством Иннокентия Глебовича, чтобы какой-нибудь будущий историк — хотя бы в примечаниях — помянул тебя добрым словом? Ишь, размечтался! Намылился, понимаешь, в герои! А что если для возрождения твоей души необходимо, чтобы твоё тело было «погребено» в людоедских желудках? Да вдобавок — живьём? Ведь, ради спасения души отказавшись от бессмертия, ты знал, на что шёл? И чем копьё дикаря-людоеда хуже пули «цивилизованного» отморозка?»

Нет, отказавшись от предложенного Ольгой бессмертия, Юрий Меньшиков не стремился как можно скорее сложить голову и уж тем более не помышлял о самоубийстве — просто, после вызволения из ада наложив на себя запрет на убийство кого бы то ни было, даже напавшего на него душегуба, и зная нравы Дикого Поля, он не надеялся на долгую жизнь. Ну, а то, что теперь, когда судьба, ехидненько ухмыльнувшись, вместо Дикого Поля забросила его к дикарям-людоедам, отпущенное ему время жизни, по всей вероятности, окажется значительно короче, чем он предполагал — ничего не поделаешь. Выбрав путь, нечего сетовать на неожиданные опасные повороты. Ведь он не знает: вдруг да отдать себя на заклание в прямом смысле этого слова — есть то единственное средство, которое снимет с его души неимоверную тяжесть ста тридцати двух убийств? Ведь, как известно, пути Господни неисповедимы…

Прежде, чем что-то предпринимать, Юрий Меньшиков решил выяснить, действительно ли он попал в мир живших за четыре тысячи лет до нашей эры Речных Людей? Ведь леса по левому берегу Дона могли произрастать и в других инвариантных континуумах. Кто знает, каким был здешний ландшафт 60 тысяч лет назад? Или — 600? Или, чего доброго — 6 миллионов? А то, понимаешь, разахался, предположив, что попал к людям эпохи энеолита! А к питекантропам, голубчик — не хочешь? Ведь племя Речных Людей для тебя — наёмного убийцы! — в нравственном отношении стоит на недосягаемой высоте. Впрочем, и питекантропы — заглянув к тебе в душу, далеко не всякий из этих волосатых предков согласился бы пожать твою руку.

Прислушавшись, Меньшиков услышал журчание воды и, выйдя на опушку леса, увидел, что текущая под косогором неширокая быстрая речка очень похожа на ту, на берегу которой их «Уазик» «материализовался» солнечным декабрьским утром прошлого года. Да, сейчас вокруг всё цвело и зеленело, но намётанным глазом разведчика Юрий скоро нашёл тот заросший тальником мысок, на котором «приземлился» их, заброшенный в прошлое, автомобиль. Чтобы рассеять последние сомнения, Меньшиков решил наведаться в памятную ему и Сергею рощу — где они в прошлом году, судорожно сжимая в руках почти бесполезное оружие, напряжённо всматривались в горящие в лунном свете глаза приближающегося к ним неведомого чудовища.

Быстро найдя оплывшую от весенних дождей, вырытую ими в прошлом году землянку, Юрий Меньшиков окончательно убедился: его родным миром отныне является затерявшийся в инвариантном континууме мир Речных Людей. Что ж, могло быть и хуже… А ну как искупать свои прошлые «подвиги» ему бы пришлось среди австралопитеков?

Примирившись со своей участью, бывший «снайпер-одиночка» решил, что ему первым делом следует отыскать Шамиля — по словам Димки Ушакова, бородатый командир чеченцев хоть и отличался диким нравом и имел своеобразные представления о чести, но был, по-своему, справедливым: никого не убивал и не мучил зря.

Прячась от зорких глаз аборигенов, на Шамиля Юрий Меньшиков смог выйти только на третий день своих поисков, и, неожиданно для себя, был встречен не просто с доверием, но с удивительной для сурового горца теплотой. Более того, бородатый командир сразу же предложил ему место первого заместителя, нарисовав при этом заманчивую перспективу предстоящей культуртрегерской работы среди местных дикарей. Всё это походило бы на чудо, если бы не выяснилось, что накануне Речных Людей посетила Великая Богиня — так, вслед за Иркатом, аборигены назвали Ольгу. Да и чеченцы, если бы они не всосали с материнским молоком, что нет Бога, кроме Аллаха, запросто могли бы обожествить женщину, которая больше чем богиня — такое сильное впечатление произвела на них путешественница по инвариантным мирам. Конечно, ни Шамиль, ни тем более дикари не могли догадаться, что Ольга является центром зарождающейся Сверхцивилизации — они просто чувствовали исходящую от неё Нездешнюю Силу. И когда женщина, которая не женщина, сказала на прощание, что скоро к Речным Людям присоединится её друг Юрий Меньшиков и растворилась в призрачной розовато-зеленоватой вспышке — кающемуся грешнику был гарантирован самый дружеский приём.

Иркат настолько обрадовался добровольному согласию Лигайды последовать за ним хоть на край света, что простил Бейсару его предательство. Тем более обидное, что если юноша в ком-то и сомневался, то как раз в Лигайде, а не в своём друге. Ведь о женитьбе на этой девочке он до сих пор только грезил, изредка перекидываясь с нею несколькими невинными словами, а Бейсар мало того, что, пройдя посвящение, пожелал остаться мальчиком-женщиной, так ведь ещё по несколько раз на дню объяснялся в любви… Как теперь, вероятно, клянётся в любви своему новому «мужу» — пришельцу Шамилю… ну, продувная бестия! Сумел соблазнить до сих пор презрительно уклонявшегося от соитий с мальчиками сурового командира! Бранка побери этого сластолюбца! Видит Айя, будь у него побольше времени, взял бы палку и превратил белую аржу Бейсара в сплошной синяк! Хотя… вспомнив, что на него самого Бейсар положил глаз едва ли не на следующий день после пропажи своего предыдущего любовника Кайхара, Иркат перестал злиться: что возьмёшь с этого ветреника? Таким уж он уродился — влюбчивым, привязчивым, но неверным… не стойким в своих пристрастиях. Слава Увару уже за то, что в Страну Вечного Лета за ним последовала Лигайда — девочка, которую он любит вот уже вторую весну. И слава Шамилю за то, что он избавил Лигайду от роли жертвы — не пожалел за неё двух волшебных ножей. Нет, если по честному, от пришельцев Речным Людям больше, пожалуй, пользы, чем вреда. Да, слегка пошатнулась вера, кое в чём изменились обычаи, но к добру эти новшества или к худу — он бы, Иркат, не торопился судить. Ведь если бы Шамиль не додумался выкупить Лигайду — его любимую девочку уже бы сели… слава Шамилю! И пусть Бейсар, соблазнивший бородатого командира, будет ему наградой — видит Айя, он, Иркат, нисколько не ревнует своего переметнувшегося любовника! И нисколько не сердится на ветреного мальчишку… да, задержись он на родине — возникли бы некоторые трения: быть бы Бейсару не единожды битым… но зачем думать о таких мелочах, когда его призвала Великая Богиня служить ей в Стране Вечного Лета! И Лигайда, девочка, жениться на которой на родине не дозволял обычай, последует за ним! И там, в Горнем Мире Богов и Предков, станет его женой!

Как только «Уазик» «материализовался» на родине Ирката, Ольга почувствовала ментальный след Юрия Меньшикова — и не старый, прошлогодний, а свежий, появившийся здесь не позднее двух часов назад. Стало быть, родным для её подопечного сделался этот инвариантный континуум — что ж… пожалуй, оно и к лучшему…

Слегка попеняв себе на рассеянность — имея примером Светлану, прежде, чем высаживать Меньшикова в Диком Поле, следовало выяснить, не сделался ли этот континуум для него чужим? — Ольга телепатически обратилась ко всем своим спутникам: людям, фантомам, монстрам:

— Оказывается, действия Маргинальных Структур не всегда деструктивны. Вернее — результаты этих действий: поскольку образовавшее Маргинальные Структуры Коллективное Бессознательное вряд ли стремиться к чему-то ещё, кроме реализации Себя в положительно существующих континуумах. Так вот, сколько я ни внушала Юрочке Меньшикову, что его смертные грехи можно искупить только напряжённой духовной работой, а отнюдь не телесной гибелью — всё равно: бессознательно он стремиться к гибели. Причём, на виду, совершив подвиг самопожертвования.

— Погоди, Оленька, — не совсем согласный с выводами жены, протелепатировал Иван Адамович, — а разве ты его исцелила не полностью? Конечно, пробудившаяся во время болезни совесть не даёт Юрию покоя ни днём, ни ночью — легко сказать, 132 безвинно убитых! Но ведь ты же ему, кажется, разъяснила…

— Нет, Ванечка, — мысленно ответила Ольга, — все мои разъяснения по-настоящему Юру утешить не могли. И уж тем более — окончательно исцелить. Да, они худо-бедно поддерживали его душевное равновесие, помогали справляться с отчаянием, но — до поры, до времени. Ведь суд собственной совести — это и есть Страшный Суд. И постоянно слышать обвиняющий внутренний голос… В общем, бессознательно в Юрочке сидит твёрдое убеждение: спастись он может только погибнув. Да, вздорное убеждение, но повлиять на него я не могла — ведь оно же у Юры на глубоко бессознательном уровне. Так вот, попади Юрочка к Иннокентию Глебовичу, он бы очень скоро нарвался на пулю — увы, в жизни всегда есть место подвигу. А вот, оказавшись здесь, он крепко подумает, прежде чем положить голову на алтарь отечества — ибо у Речных Людей это понимается не в переносном, а в прямом смысле. И вряд ли Юра захочет, чтобы его съели живьём ради увеличения плодородящей силы земли — для такой жертвы нет у него не рассуждающей дикарской веры. Напротив, постарается сделать всё, чтобы отвратить Речных Людей от человеческих жертвоприношений. То есть, волей-неволей займётся необходимой душевной работой. Да, сначала — на низшем уровне, убеждая других, но со временем это неизбежно скажется на его собственной глубинной сути: просветляя чужие души, он исцелит свою. Конечно, если Речные Люди не съедят его раньше времени. А чтобы не случилось этого несчастья — их следует предупредить. Не беспокойтесь, я скоро вернусь.

Оборвав телепатический монолог, Ольга исчезла из кабины «Уазика» и материализовалась в хижине Шамиля. Привыкшие к её мгновенным исчезновениям Иван Адамович и Сергей восприняли это как должное, Света от изумления раскрыла рот, а суровый воин, когда перед ним из воздуха вдруг соткалась светящаяся женская фигура, одновременно выхватил из ножен кинжал и воззвал к Аллаху, чтобы тот защитил его от нечистой силы.

Дабы успокоить растерявшегося командира, Ольга не стала тратить времени на словесные объяснения, а соединилась с Шамилём телепатически, открыв своё сознание для мыслей недоверчивого горца. А поскольку при глубоком телепатическом контакте высвечиваются самые сокровенные уголки сознания, то Ольга, узнав о душевном преображении, случившемся у попавшего к людоедам террориста, прониклась симпатией к суровому воину Аллаха — надо же! Потеряв надежду вернуться в свой мир и около полугода пожив среди доисторических дикарей, Шамиль ступил на тот же путь, на который, выкарабкавшись из комы, шагнул Юрий Меньшиков. Стало быть — им по пути. Можно подумать: этот инвариантный мир не случайно сделался родным для бывшего наёмного убийцы и раскаявшегося командира террористов. Да, оказаться в своём времени — несомненная удача! Вообще, не из-за того ли происходит большинство душевных трагедий, что люди рождаются и живут не в своём времени и не на своём месте? Увы, как сказал поэт, времена не выбирают…

Задержавшись у Речных Людей на пару часов, чтобы Иркат успел объясниться с Лигайдой и Бейсаром, Строители Новой Вселенной, не мешкая, сели в «Уазик» — Ольге хотелось как можно скорей «дематериализовать» всех проникших в инвариантные континуумы монстров, дабы маргинальные структуры лишились возможности положительного существования во всём спектре квазибытия.

Глава 9. Уголовник и скатерть-самобранка. Гурия даёт сдачи. Ни фига себе — райские нравы! Стеклянная палица. Слава Упырю! Совместное заявление «Эта» и «Кси» цивилизаций

Оставшись в одиночестве в раю, Димка Ушаков первым делом сотворил бутылку водки. Затем — автоматически — маленький солёный огурчик. После чего, немного подумав, он сотворил рюмку и два бутерброда с красной икрой.

Откупорив бутылку и налив водку в рюмку, Ушаков с опаской поднёс к губам драгоценную жидкость: чёрт его знает, как сработает райская механика? Ведь Ольга предупреждала, что это грёбаное Большое Облако имеет свойство пакостить по мелочам.

Понюхав и сделав маленький глоток, Упырь с радостью убедился: никакой подлянки, водка — супер!

Похрустев солёным огурчиком, Димка выпил вторую рюмку — класс! Никогда в прежней жизни — до того, как судьба-злодейка забросила его к доисторическим людоедам — Ушаков не пил такой божественной водки! А если учесть, что последние полгода он не пил вообще ничего путного — у Речных Людей существовал слабо хмельной напиток, вроде фруктовой браги, но Димка от него не пьянел, а маялся изжогой — то лучшей водки нельзя было даже вообразить! Воистину, райское наслаждение!

Третью рюмку Упырь закусил обстоятельно — бутербродом с икрой, а под четвёртую соорудил шашлык. Большое Облако работало как швейцарские часы — стоило Димке подумать о шашлыке, и перед ним тут же возник мангал со скворчащими над пылающими углями, нанизанными на шампуры кусочками умопомрачительно пахнущей баранины. Под такую роскошную закусь, естественно, потребовалась вторая бутылка — Ушаков не заметил, как напился до потери сознания.

Очнувшись, Дмитрий с удовольствием обнаружил, что не испытывает никакого похмелья — то ли и вправду выпитая водка была волшебной, то ли Большое Облако лучше всякого профессора заботилось о его здоровье: ни тошноты, ни головной боли, ни даже лёгкого дрожанья рук.

Оглядевшись по сторонам, Упырь не заметил никаких следов бывшей пьянки: ни пустых бутылок, ни потухшего мангала, ни разбросанных шампуров с недоеденным мясом — приютившую его девственно-зелёную поляну окружал благоухающий дивный сад с раздающимися повсюду птичьими голосами. Эдем — да и только! Впрочем…

…недоверчивый уголовник подумал о кружке холодного пива, и она тут же явилась — надо же! Эта супербаба Ольга ничуть не врала, говоря, что ему здесь не будет отказа в еде-питье. Дескать, стоит лишь пожелать — и правда! О какой выпивке или закуске он ни подумает — они появляются, как по щучьему веленью! Да ещё — в музыкальном сопровождении: соловьи, жаворонки и прочие пернатые так и рассыпаются в мелодичных трелях!

После второй кружки отменного пива Димка расчувствовался и, сотворив семиструнную гитару, под собственный аккомпанемент приятным баритоном спел «Мурку», «По тундре, по железной дороге», «Течёт речка по песочку», «Будь проклята ты, Колыма», «Когда качаются фонарики ночные» и ещё несколько песен соответствующего репертуара.

Удовлетворив эстетические запросы и выпив третью кружку восхитительного райского эликсира, Ушаков почувствовал, что до смерти хочет бабу — чёрт! Богиня-Ольга предупреждала, что Большое Облако будет выполнять не все его требования, что за иные пожелания он вполне может схлопотать по шее, а блудить в раю, надо думать, не полагается? С другой стороны… ни сама Ольга, ни все её спутники отнюдь не святые… а этот двухметровый мальчишка Олег — вообще! Сотворил себе сразу двух тёлок и хоть бы хны! Гребёт их и в ус не дует! А он, спрашивается, Димка Ушаков — чем хуже этого переростка?

Для храбрости выпив большую рюмку водки, Дмитрий закрыл глаза и представил себе ядрёную молодую девку в натуральном виде — как на развороте «Плейбоя». И сразу же почувствовал, что вокруг его шеи обвились нежные женские руки, и услышал жаркий нетерпеливый шёпот: Димочка, родненький, раздевайся! Я вся горю, я сейчас кончу — скорее!

Открыв глаза, Ушаков первым делом увидел большегубый порочный рот с высунувшимся кончиком языка — ну, стерва! Хоть бы минуту покочевряжилась для вида — нет же! Сама лезет на мужика! Того и гляди — засосёт с проглотом!

Дмитрий схватил за плечи навалившееся на него голое, синеглазое, рыжеволосое, бело-розовое чудовище и попытался отстранить бесстыжую девку хотя бы на расстояние вытянутых рук — тщетно! Силы и настойчивости этой гурии было не занимать — Ушаков не успел оглянуться, как был раздет, повален на траву и форменным образом изнасилован сексуальной маньячкой. Ни фига себе — райские нравы! Любовь небожительницы! Да на земле самая последняя «прости господи» не позволит себе ничего подобного! Разве что — за отдельную плату. А тут…

(Ушаков не догадывался, что нетерпение небожительницы вызвано отнюдь не повреждением райских нравов, а его, Димкиным, сексуальным голодом — который неизбежно передался измышленной им гурии.)

Утолив животную страсть, Упырь плотно прижался к нагому женскому телу и забылся в сладкой истоме: баю, баюшки, баю, не ложися на краю, а не то придёт телушка и возьмёт тебя за ушко… ну, и пусть! Она телушка, а он — бычок! Вот возьмёт и боднёт в бочок! Благо — ещё остались силы.

Убедившись, что сбережённые за полгода силы не до конца сгорели в пламени первой любовной битвы, Ушаков дал понять развратной небожительнице, кто здесь хозяин! Затрахал бесстыжую гурию до поросячьего визга! Вернее: Дмитрию так казалось, а кто кого в действительности затрахал до поросячьего визга — вопрос. Главное, сей процесс понравился и человеку и придуманному им фантому. Увы, человеку — мужчине-уголовнику — никакое, равенство с женщиной не могло понравиться надолго. Особенно — равенство в сексуальных отношениях: женщина, по твёрдому убеждению Ушакова, могла являться только принимающей (страдательной) стороной — объектом если не прямого, то завуалированного насилия. Сама же тащить мужика в постель она имела право только за деньги — будучи профессиональной проституткой — во всех других случаях бесстыжей бабе следовало давать укорот. Однако, попробовав доходчиво разъяснить развалившейся на траве голой развратнице, кто здесь главный, Димка схлопотал первую плюху.

Спросив у гурии, как её зовут, и получив в ответ лишь недоумённое хлопанье ресницами, Упырь рассердился и коротко врезал этой непроходимой дуре по сопатке. Вроде бы, несильно, но из глаз Дмитрия посыпались искры, а из носа побежала розовая юшка — ни хрена себе! Эта сучка — что: профессиональная каратистка? Ведь он даже не заметил ответного удара!

Между тем, оконфузившая матёрого блатаря юная небожительница, как ни в чём ни бывало, продолжала лежать на спине, невинно вылупив на Димку небесно-синие зенки. Ушакову сделалось несколько не по себе: никакая каратистка не могла бы провести столь молниеносный удар, а тем более — так неуследимо быстро вернуться в исходное положение. Что же… получается — он сам себя двинул по носу? Ведь на роже у этой сучки ни синяка, ни царапины, а, между тем, его кулак явственно почувствовал упругую человеческую плоть… выходит — свою плоть? Чёрт бы побрал это грёбаное Большое Облако со всей его райской механикой! Нос, небось, на сторону, да и кровища…

Подумав об ущербе, непонятно каким образом причинённым его лицу, Дмитрий вдруг обнаружил, что нос почти не болит, а главное, нет никакой крови — даже и вытекшей. Чудеса в решете, да и только!

Заодно Ушакову пришло в голову, что выдуманная им тёлка, не назвав своего имени, вовсе не собиралась его сердить — действительно? Как она могла назвать несуществующее имя?

— Вот что, — подумав ещё немного, произнёс Упырь, — ты будешь Марусей… А также, — добавил он, спохватившись, — Маруськой, Машкой, Манькой, Манечкой.

— Я знаю, Дима, — как ни в чём ни бывало, отозвалась лежащая на траве нагая гурия, — у меня просто не было имени, а когда ты мне его дал, то теперь я знаю, что меня зовут Марией. А Маруся и всё остальное — это производные.

— Ишь, сучка — умная! — забыв об осторожности, вскипел Ушаков, — знаешь, и молчи себе в тряпочку! Учти, Манька — будешь умничать, схлопочешь по роже.

— Нет, Димочка, я не умная, — невозмутимо заметила небожительница, — я просто знаю всё, что знаешь ты — и немного больше. Всё, что ты когда-то учил в школе, о чём прочитал в книгах и газетах, что услышал от людей или по радио, увидел по телевизору — то есть, всё, что ты когда-то знал и забыл, я помню.

— Заткнись, сучка! — взбешённый невозмутимым, (как ему показалось, наглым) тоном дерзкой гурии, вспыльчивый Ушаков напрочь забыл только что полученный им урок, — вот тебе, гадина, получай!

Скорчившись пополам от пинка в солнечное сплетение, Упырь возблагодарил Бога, что не успел надеть солдатских ботинок — нетрудно представить, какой страшный удар получил бы он в этом случае! Но и босой ногой тоже вышло не слабо — не меньше минуты Димка с выпученными глазами ловил воздух открытым ртом — уууууууу, стерва!

— Димочка, тебе плохо?

Когда этот участливый вопрос дошёл до сознания продышавшегося Ушакова, то, прорычав нечто нечленораздельное, Упырь бросился прочь: ещё и издевается гадина! Да случись подобное на земле — стёр бы подлюку в порошок! Измолотил до потери пульса! А скорее всего — убил бы! При его-то бешеном нраве…

(В этой связи следует заметить, что бешеный нрав проявлялся у Димки Ушакова далеко не всегда, а только с теми, кто заведомо слабее его, в основном — с малолетками.)

С разбега влетев в цветущий сиреневый куст, Упырь опомнился и посмотрел назад: у-у, сучий потрох! Лежит себе эдаким невинненьким ангелочком и приветливо машет ему рукой: дескать, куда ты, Димочка? Возвращайся, видишь, я жду?

«Жди, жди, подлюка, — подумал Упырь и витиевато выматерился, — вот сейчас развоображу тебя сучку, будешь знать!»

Закрыв глаза, Ушаков представил, что на поляне никого нет, а когда их открыл, то выматерился ещё раз: чёрт бы побрал это Большое Облако! У него, как у человека, попросили нормальную бабу, а оно подсунуло какую-то сумасшедшую каратистку! А главное — не хочет забирать назад!

(Дмитрий больше не сомневался, что вымышленная им райская гурия — каратистка высшего класса, которая умеет наносить такие молниеносные удары, что их нельзя заметить. Ведь если самому себе заехать кулаком по носу физически вполне возможно, то пальцами ступни ударить в солнечное сплетение — извините! Чтобы совершить сию выдающуюся глупость — нужны пластилиновые ноги!)

Поняв, что по честному ему с небожительницей не совладать, Упырь решил извести её хитростью. Как ни в чём ни бывало вернувшись к лежащему на траве нагому райскому созданию, Димка предложил выпить за любовь и соорудил роскошный стол — с коньяком, шампанским, ликёрами, чёрной икрой, поросёнком с хреном, белужьим балыком и прочими яствами и напитками.

Мария, не обращая внимания на свою наготу, поднялась с травы и села на сотворённый Ушаковым стул; это Упырю не понравилось — он, чёрт возьми, не извращенец нудист, чтобы сидеть за столом с голой бабой! — и Димка представил на небожительнице белое свадебное платье, которое тут же скрыло её дразнящее тело.

Райская гурия с видимым удовольствием ела человеческую пищу и не отказывалась от постоянно наливаемых ей Ушаковым ликёров, коньяка, шампанского. Пила их как воду — с тем же эффектом: не пьянея. Вообще-то, для затеянного Упырём требовалось не столько напоить, сколько отвлечь Марию, и это, в конце концов, ему удалось: улучив момент, когда женщина, любуясь закатом, повернулась к нему спиной, Ушаков схватил полную бутылку шампанского и этой стеклянной палицей изо всех сил ударил небожительницу по затылку — крак! На миг полыхнув в Димкиных глазах тысячью солнц, закат разом погас — Упырь провалился в первозданную тьму.

— Никогда больше, Димочка, так не делай, — дошло до Ушакова из бездны, — я как увидела — ужас! У тебя же у бедненького не просто раскололся череп, а мозг вывалился наружу. Это же надо — до такой степени ненавидеть людей! В том числе — и себя.

(Потом, когда к нему вернулась способность соображать, вспоминая слова райского создания, Упырь решил, что Маруся не права: люди, как таковые, были ему до лампочки; ненавидел он только ментов, сук, пидоров, инородцев, мигрантов или козлов, имевших неосторожность вызвать его гнев, и уж, в любом случае — не себя. Да, не сказать, чтобы себя он особенно любил, но, тем не менее, всеми силами старался избегать страданий и получать удовольствие — собственно, ради того и жил… воровал, грабил, насиловал, мучил, убивал… будучи твёрдо уверенным, что и все другие делали бы то же самое, имей они достаточно смелости, хитрости, силы, ловкости…)

Лёжа ноющим затылком на коленях Марии и слушая её нежные утешения и ласковые укоры, Димка Ушаков плакал от бессилия и жалости к самому себе — чёрт побери эту сучку Ольгу и её грёбаное Большое Облако! Довели до ручки! Не просто унизили — морально раздавили! Уж на что несладко было у людоедов, но здесь в тысячу раз хуже! При немыслимом материальном изобилии — полная духовная нищета: тобой же созданной бабе не можешь съездить по роже! Что, спрашивается, делать в таком мире: жрать, пить да без конца трахать развратную тёлку? А покуражиться? Поизгаляться над малолеткой? Замочить фраера? Грохнуть богатенького Буратино? Да даже элементарно — сорвать банк?

Конечно, у людоедов в этом отношении тоже было не разгуляться, но ведь у них — временно. Ведь стоило повертеться среди Речных Людей — начали открываться весьма заманчивые перспективы. А через полгода — вообще! Не его бы грёб Повелитель Мёртвых, а он, Упырь, в хвост и в гриву драл бы всех юных дикарочек! Ведь люди всегда люди, и для них всегда главное — власть. Когда ты на верху — ты всегда прав, и чем выше стоишь, тем больше у тебя возможности топтать слабых, являя, так сказать, свою самость. Да, в прежней жизни Димке Ушакову никогда не удавалось забраться достаточно высоко, как правило, над ним всегда нависал какой-нибудь уголовный авторитет, но подсиживать вышестоящего — тоже кайф, и немалый. А здесь… здесь…

…ощущая затылком тёплые, мягкие бёдра Марии, Упырь смотрел в темнеющее небо и не видел выступающих на нём звёзд: слёзы застилали глаза — весь мир для Димки Ушакова сосредоточился в его раздавленном Ольгиной подлостью сердце: надо же! Эта баба, которая больше чем богиня, создала для него такое изобилие, что хочется волком выть! О чём ни подумаешь — всё по первому требованию: ешь, пей, сколько угодно трахай бесстыжую тёлку — у, сучка! Всё материальное — и ничего духовного: ни самому пострадать, ни всласть помучить другого! Ни прогнуться под сильным, ни раздавить слабого! Да разве же это жизнь! Когда единственное, что есть в человеке духовного — воля к власти — не может реализоваться здесь ни в малейшей степени!

И словно бы продолжая издеваться над Упырём, Мария, нежно гладя его по лицу, вкрадчиво нашёптывала: если хочешь, Димочка, можешь меня немного побить — тебе самому не будет больно.

Этого только не хватало! Он — что, извращенец, чтобы играть в садомазохистские игры? Лупить бабу, которой его побои доставят удовольствие? Фигушки! Зачем колотить тёлку, если она знает, что ты не можешь её не только убить, но даже и изувечить? Ведь главное — не боль, главное — страх! Не зря же в Писании чётко сказано: да убоится жена своего мужа! А кто же убоится лёгких затрещин, массирующих шлепков да шуточных тумаков? Ишь, размечталась, — можешь меня немного побить, — как же! Нашла извращенца! Вот если бы он мог изуродовать её, как Бог черепаху — сломать рёбра, отбить селезёнку, почки, свернуть на сторону рыло — другое дело! Измудохал бы с удовольствием, чтобы на век запомнила, кто здесь главный! А так… так…

Сломленный великодушием Марии Димка Ушаков несколько раз судорожно всхлипнул и заснул, а когда проснулся, то не нашёл ничего лучшего, чем уйти в длительный запой: на неделю, на месяц, на год, а может быть, и на сто, и на тысячу лет — в этом грёбаном Большом Облаке совершенно терялось чувство времени.

Когда водка настолько вошла в метаболизм перестроившегося Димкиного организма, что перестала доставлять забвение, протрезвевший Упырь с тоской глянул на полчище придуманных им по пьянке девочек-малолеточек, забавных уродцев, бесенят, порхающих ангелочков и прочей нечисти — Господи! Что ему делать с этим сонмом обожающих его порождений пьяной фантазии? Ведь развоплотить их он не в силах, а всякий из придуманных им фантомов так и лезет с проявлением своей безумной любви — тьфу! Бесстыдники и бесстыдницы, извращенцы и извращенки — кыш! Ага… чёрта с два они теперь от него отвяжутся! Не зря Маруся, за время его тысячелетнего запоя ставшая чем-то вроде жены-домоправительницы, постоянно нашёптывает, что он в ответе за тех, кого создал — что он им и мамочка, и папочка, и работодатель, и массовик-затейник — у, сучка! Нашла, понимаешь ли, шоумена! А они всё лезут и лезут со своей дурацкой любовью… чёрт! Чем бы занять эту шальную кодлу? А если?..

…и Ушакова осенило: вообразив алмазный трон, Димка взгромоздился на него, а весь сонм обожающих его фантомов, трижды возгласив, — слава Упырю! — рухнул ниц и, повиляв задницами, крылышками и хвостами, стал на колени. Затем, дружно взревев, — велик Упырь! — все снова пали лицами на мощёную изумрудами, сапфирами и рубинами площадь… и в другой раз… и в третий… и Димке это весьма понравилось… и Упырь понял, что на ближайшие сто лет обеспечил себе недурственное времяпрепровождение…

* * *

Постоянное Верховное Собрание «Кси» цивилизации — Высшему Совету «Эта» цивилизации.

В ответ на Ваш запрос сообщаем, что нам ничего неизвестно о двусторонних контактах Большого Облака с Арбитром. Согласны с Вами, что мы до сих пор недооценивали размерность этого ассоциированного Члена нашей цивилизации — она действительно может достигать двадцать пятого, двадцать седьмого уровней сложности. Однако для прямых двусторонних контактов с Арбитром необходим, как минимум, тридцатый уровень организации Управляющего Менталитета, какового «Эта» и «Кси» цивилизации в лучшем случае могут достичь только в четвёртой фазе следующей Квазипульсации. Предполагать же, что Большое Облако уже вышло на тридцать первый уровень самоорганизации, у нас нет ни практических, ни теоретических предпосылок. Практически — по нашим наблюдениям — не выявлено ничего, указывающего на высший, чем двадцать седьмой, уровень Ментальности Большого Облака. Да, здесь не исключена возможность ошибки, но есть теоретические соображения накладывающие ограничения на размерность всех, принадлежащих к Системе, объектов. А именно: всякий объект выше тридцатого уровня сложности не может принадлежать Системе. С этим (вытекающим из фундаментальных принципов симметрии многомерных континуумов) выводом согласны как «Эта», так и «Кси» цивилизации, а поскольку Большое Облако, какова бы ни была его истинная размерность, находится в Системе, то его уровень сложности следует считать недостаточным для двустороннего обмена информацией с Арбитром.

Относительно зарождающейся на базе психосимбиота «Ольга+» Четвёртой Сверхцивилизации непосредственно от Большого Облака нами получено уведомление, что вышепоименованный психосимбиот не собирается ограничиваться возвращением к положительному квазибытию погибшей моноразумной расы пятой планеты звезды F8, а намерен «воскресить» все, когда-либо существовавшие в Системе, разумные расы — в том числе и самоуничтожившиеся. Есть все основания рассматривать подобные действия как нарушение Концепции Невмешательства, но поскольку, в отличие от Большого Равновесия, данная Концепция не вытекает из Центрального Логического Постулата и, следовательно, не затрагивает основ существования Системы, то наша цивилизация не считает нужным препятствовать психосимбиоту «Ольга+» в осуществлении этой попытки. О предполагаемом нарушении Концепции Невмешательства Большим Облаком и психосимбиотом «Ольга+» наша цивилизация информировала Арбитра, что, по нашему мнению, является достаточной мерой противодействия планирующемуся некорректному эксперименту.

Исходя из выше сказанного, Постоянное Верховное Собрание «Кси» цивилизации предлагает Высшему Совету «Эта» цивилизации обратиться к Арбитру с совместным заявлением по поводу наметившейся тенденции, а именно: предложить не считать отныне Большое Облако ассоциированным членом «Кси» цивилизации, а определить его как самостоятельную Сверхцивилизацию. Далее: предложить считать психосимбиот «Ольга+» частью этой Сверхцивилизации, так как без активной поддержки Большого Облака метасознание аборигена третьей планеты звезды G2 Ольги ни в коем случае не могло бы образовать ядро формирующейся самостоятельной инвариантной Системы.

Глава 10. Храмина из драгоценных камней. Совесть — дочь сострадания. Розги для Арбитра, или Философия общего дела. Третья волна преображения — Он искупил вину

«Дематериализовав» последних монстров и таким образом «запечатав» Маргинальные Структуры в отрицательных псевдоконтинуумах, Ольга и её друзья вернулись в Большое Облако. Прежде чем приступить к созиданию Новой Вселенной, требовалось заплатить по старым счетам. Вернее — по одному оставшемуся: следовало определиться с Дмитрием Ушаковым — что делать с этой криминальной мордой: вернуть к людоедам или оставить в раю?

И то и другое для психосимбиота «Ольга+» не представляло ни малейшей сложности, но вот для человека Ольги являлось проблемой: нечаянно переместив Ушакова сначала за четыре тысячи лет до нашей эры, а затем удалив его из земного мира вообще, жена Ивана Адамовича чувствовала свою ответственность и перед этим бедолагой уголовником, и перед Речными Людьми, и перед группой Шамиля, и перед Юрием Меньшиковым. Конечно, разумнее всего было бы оставить Упыря в раю, но… вечность без благодати — вынесет ли её человек напрочь лишённый творческого начала? Не превратиться ли за какую-нибудь жалкую тысячу лет в законченного идиота? Или она ошибается, и у Дмитрия глубоко под спудом бьётся исследовательская жилка? И в этом случае он сможет осилить вечность?

Представшее глазам Ольги и её друзей бредовое сооружение из гигантских драгоценных камней заставило усомниться женщину: полноте! Они отсутствовали меньше двух дней, а Ушаков уже успел так накуролесить!

А когда из чудовищно огромной храмины грянуло многоголосое: «слава Упырю!» и через небольшой промежуток времени — «Упырь велик!», Ольга поёжилась: ни фига себе! Если Димка всего за два дня чокнулся до такой степени, что будет с ним через три, четыре года?

И хотя Большое Облако тут же телепатировало Ольге, что для Ушакова прошло не два дня, а две тысячи лет — это нисколько не обнадёжило женщину: нет! Вечность для Димки — непосильное бремя!

Да, но возвращать Упыря на Землю? Не говоря о том, что даже для людоедов он не подарок, как быть с созданными Дмитрием фантомами? И хотя Ольга знала, что почти все измышленные Ушаковым уродцы не наделены индивидуальным сознанием, а образуют нечто вроде квазимоноразумной расы, это никоим образом не лишало их права на жизнь. Тем более, что помимо мыслящих в унисон девочек-малолеточек, бесенят, ангелочков, карликов, великанов и совсем ни на что не похожих насекомоподобных тварей Ушаков измыслил трёх наделённых индивидуальными сознаниями женщин — до того, как у него начались галлюцинации, вызванные неумеренным потреблением алкоголя. И от этих трёх женщин за две тысячи лет родилось шесть тысяч детей — которые, слава Большому Облаку, оказались бесплодными. Да… но с какой стати Большое Облако вообще допустило этот демографический взрыв? Ведь она, Ольга, оставляя Упыря в раю, всецело положилась на благоразумие этой, ментально с ней тесно связанной, Сверхцивилизации? Или её метасознание и сверхразум Большого Облака, несмотря на существующую между ними постоянную телепатическую связь, всё-таки не до конца понимают друг друга? И ей, Ольге, ни с кем не удастся разделить ответственность за судьбу нечаянно ею похищенного Дмитрия Ушакова?

Большое Облако, оправдываясь в затеянном им эксперименте по социализации Упыря, телепатировало Ольге, что теперь оно несёт равную с нею ответственность за духовное преображение этого исключительно бездуховного типа. И что не надо расстраиваться, видя плачевные результаты первых двух тысяч лет эксперимента — вздор! Обезьяне и той, чтобы превратиться в человека, потребовалось не меньше пяти миллионов лет. А ведь она начинала, так сказать, с чистого листа. Другое дело, убеждённый в своей правоте паразит-уголовник — да ему, чтобы пробудилась совесть, может не хватить и пятидесяти миллионов лет. Конечно, совесть, как дочь сострадания, даже у законченного мерзавца может проснуться в любой момент — здесь невозможны никакие прогнозы — однако без страшных душевных потрясений такое случается крайне редко. А поскольку никто не имеет права провоцировать душевные катастрофы у мало-мальски разумных существ, то оно, Большое Облако, избрало медленный путь, ограничив Ушакова в возможности вредить ближним, даже — фантомам. И неважно, что этот путь может занять многие миллионы лет, ведь Дмитрий его будет проходить в инвариантном континууме, и как только у него родится чувство сострадания и заговорит совесть, то Ольге не составит никаких проблем или вернуть Ушакова на Землю, или оставить при себе, в качестве одного из Строителей Нового Мира.

Н-да…

Большое Облако постаралось, ничего не скажешь…

Вот только, выслушивая его аргументы, Ольга обзывала себя безответственно дурой: столь безоглядно довериться не просто негуманоидному, но, в сущности, неживому разуму — будь он хоть двадцать седьмой размерности! — вопиющая глупость. Достаточно услышать, как из огромной храмины доносятся тысячеголосые вопли «слава Упырю!» и «Упырь велик!», чтобы понять: в результате затеянного Большим Облаком эксперимента, Димка Ушаков полностью сошёл с ума.

Однако, прочитав Ольгины мысли, Большое Облако возразило: нет, Дмитрий не сошёл с ума, просто возгласы «Упырь велик» и «слава Упырю» напрямую стимулируют центр удовольствия в его мозгу, и это неописуемое блаженство, соответственно, передаётся славящим Ушакова фантомам — к обоюдному восторгу сюзерена и его вассалов. Ибо только через восторг временного коллективного безумия абсолютный эгоцентрик Дмитрий сможет в конце концов осознать, что другие — столь же самоценные личности, как и он: видят, слышат, страдают, живут, надеются.

И хотя Ольге эти доводы показались сомнительными, ничего лучшего — даже в качестве психосимбиота «Ольга+» — она не могла придумать: пока у Дмитрия не проснётся совесть, ему нет места на Земле. Даже — среди самых диких дикарей. Искусственно «привить» Ушакову чувство сострадания? Да, но такая грубая «селекция» — это же насильственное изменение психотипа. Покушение на ментальную свободу личности. И?.. Согласиться с Большим Облаком? Которое не нашло ничего лучшего, как даровать Упырю миллион лет неземного кайфа?

— Нет, Оленька, так нельзя, — в обмен мыслями между психосимбиотом «Ольга+» и Большим Облаком вмешался Иван Адамович, — ведь Дмитрий, по сути дела, сидит на игле. Да ещё на какой! Ведь крысы, которым вживляют электроды в центры удовольствия, не едят, не пьют, а только нажимают на педаль, чтобы получить стимулирующий разряд. И если их вовремя не отрывают от этого занятия, то умирают с голода. Конечно, Дмитрию такая смерть не грозит, Большое Облако обеспечивает его организм всем необходимым для бесконечной жизни, но… понимаешь, Оленька, по-моему, на земле вот-вот грядёт эра абсолютного наркотика, который будет напрямую стимулировать центр удовольствия — химически, электрически, гипнотически или ещё как, неважно. И это станет таким нелёгким испытанием для человечества, что все современные проблемы с наркотиками и наркоманией покажутся сущим пустяком — ещё бы! Вживи себе электрод и без конца вкушай райское блаженство! Ну, до тех пор, пока в немыслимом наслаждении не умрёшь от голода. И то, что Дмитрий уже тысячу лет ловит этот бесовский кайф… знаешь, Оленька…

— Знаю, Ванечка, — отозвалась Ольга, — да, на земле наркотик, напрямую стимулирующий центр удовольствия, принесёт кучу бед — согласна. Но здесь — другой случай. С одной стороны, Дмитрий здесь под контролем — ничего непоправимого ни физически, ни психически с ним не произойдёт. А с другой — контроль, осуществляемый Большим Облаком, это внешний контроль, к которому Ушаков худо-бедно приспособился ещё в прежней земной жизни, наловчившись обманывать контролёров. Следишь, Ванечка, за моей мыслью?

— Слежу, Оленька, — согласился Иван Адамович, — но пока не вижу в ней ничего нового — ну, такого, чего бы я не знал раньше. Допустим, многотысячелетнее сидение на игле здесь, в Большом Облаке, не принесёт Дмитрию большого вреда — а дальше? Бог знает, сколько миллионов лет он будет стимулировать себя кодовыми словами «Упырь велик» и «слава Упырю»? Ведь это же полный застой, никакого движения! Ведь, насколько я понимаю, для возвращения Ушакова на Землю, необходимо, чтобы у него пробудилась совесть. А я что-то ни разу не слышал, чтобы у наркомана, кроме желания принять дозу, существовали другие чувства. Тем более — такие сложные и неоднозначные, как совесть. Нет, Оленька, здесь что-то не так. И ты, и Большое Облако, кажется, перемудрили…

— Возможно, Ванечка, — согласилась Ольга, — дело в том, что эта проблема не имеет рационального решения. Ведь и сострадание, и совесть — чувства в значительной степени иррациональные. Или, если угодно, настолько сверхрациональные, что для их осмысления необходим интеллект Арбитра. И не попади Дмитрий в Большое Облако по моей вине — ей Богу, послала бы его к чёрту! Оставила бы навечно в алмазном дворце слушать напрямую стимулирующие центр удовольствия возгласы «Упырь велик» и «слава Упырю». Для уголовника — не худшая участь. Увы, Ванечка, не могу…

— Оля, — вдруг в унисон промыслили Шарик и Монстрик, — а почему бы не соединить сознание Дмитрия с моноинтеллектом Взыи? Ведь тогда разом снимутся все проблемы — выйдя на седьмой уровень континуума, он ужаснётся злу, переполняющему его душу.

Не успела Ольга ответить допотопным чудовищам, как в её голове кристаллизовалась чёткая мысль Ирката:

— Богиня, позволь мне убить Димку! Нет, я знаю, что в Стране Вечного Лета убить никого нельзя, в стране Вечного Лета нет смерти, но ведь ты же можешь вернуть меня с ним на землю? Я — быстро: один удар ножом, и Димка окажется в Стране Вечной Зимы.

— А что, Оля, — иронически хмыкнул Сергей, — позволь переполненному состраданием Иркату на минуточку уединиться с Упырём? Этот совестливый юноша мигом избавит Ушакова от наркотической зависимости! Попутно решив все, связанные с социализацией уголовника, проблемы. А выдуманных Упырём фантомов ты наверняка сможешь «переключить» на себя — несколько тысяч призраков, подумаешь! В населённой покойниками Новой Вселенной они будут очень даже на месте.

— Серёжа, — чтобы подчеркнуть значение излагаемой ею мысли, Ольга, отказавшись от телепатии, заговорила на родном языке, — по-моему, ты ещё не сделал свой выбор. Возможно, тебе со Светочкой действительно стоит лет на двадцать, тридцать вернуться на землю — в ту благословенную Россию, в которую твоя жена влюбилась с первого взгляда? Нет, погоди, — заметив, что Сергей хочет ей возразить, Ольга пресекла эту попытку, — дай я договорю. Я вовсе не имею ввиду, что тебе, как Иннокентию Глебовичу, необходимо сподобиться особенной благодати. Понимаешь, Серёжа, — Ольга на секунду запнулась, подыскивая необидные слова, — ты, в глубине души, до сих пор ещё не смирился с дарованным мне Арбитром метасознанием. — Да, — вскинув голову, Ольга обратилась ко всем присутствующим, — мне только сейчас открылось, что Арбитр сыграл решающую роль в образовании психосимбиота «Ольга 47». Когда, будучи в Х-мерном континууме, Сорок Седьмой случайно перехватил моё сознание и пошёл «в разнос», не сумев адаптироваться к чужой ментальности, только Арбитр смог сохранить мой разум — ни «Эта», ни «Кси» цивилизациям не удалось бы справиться с этой задачей. В общем, без вмешательства Арбитра в результате практически невероятного стечения обстоятельств имелись бы умалишённая баба и свихнувшийся искусственный интеллект. Так вот, — Ольга вновь обернулась лицом к Голышеву, — в образовании у меня метасознания нет никакой моей личной заслуги — ни духовно-умственного труда, ни природных дарований. Я, Серёжа, говорила тебе об этом ещё зимой и повторяю сейчас: я ни при чём, слепой случай — и всё. Но это — не главное. Главное, Серёжа, из-за чего я подумала, что тебе, прежде чем принять участие в строительстве Нового Мира, следует ещё лет двадцать, тридцать пожить на Земле — твоё отношение к Иркату. Твоя неспособность оценить его высокие нравственные нормы. И идущее отсюда постоянное подтрунивание над юным «дикарём».

— Погоди, Олечка, — перебив Ольгу, за мужа заступилась Светлана, — ведь Иркат действительно хочет убить Диму Ушакова. А ты говоришь о его высоких нравственных нормах — ничего себе, нравственность! Чуть кто-то тебе не по сердцу — сразу его ножом! Да, понимаю, у доисторического юноши другие принципы, чем у наших современников, но ведь не до такой же степени…

— До такой — Светочка! — энергично возразила Ольга, — ведь от Ирката до Христа — четыре тысячи лет! Скажи, откуда знать неолитическому юноше, что надо любить ближнего, как самого себя? Ведь подавляющее большинство из нас, живущих через две тысячи лет после Спасителя, знают эту заповедь умом — не сердцем! Ведь если бы мы её знали сердцем — каким замечательным был бы наш мир! Прости, Света, отвлеклась, — заметив, что её занесло, продолжила Ольга более спокойным тоном. — Так вот: нравственные нормы и принципы Ирката соответствуют представлениям Речных Людей о месте и роли человека в мире. И какими бы они нам ни казались дикими и жестокими — они есть, вот что главное. Да, по нашим меркам, чувство сострадания у Ирката в самом зачатке, но ведь это — по нашим меркам. Ведь этот юноша, в состоянии аффекта убив домогавшегося его насильника, позаботился о сражённом им воине — обеспечил его душу необходимыми в посмертии плотью и кровью. Да, в значительно степени — боясь мести покойника, но также и потому, что пожалел убитого. Вот, Светочка, в чём основное отличие Ирката от Ушакова: у дикаря есть внутренние нравственные запреты, у уголовника их нет. Я не говорю о людях случайно совершивших преступления, я имею в виду, так сказать, идейных уголовников — блатных. К каковым, увы, относится Ушаков.

В затеявшейся после этих Ольгиных слов всеобщей дискуссии, в которой приняли участие не только люди, но и фантомы, монстры, «Уазик» и даже Большое Облако, были высказаны любопытные гипотезы о происхождении и сущности таких сложных чувств, как вина, стыд, сострадание, совесть. Но, кроме афористической формулировки, что стыд — сын страха, а совесть — дочь сострадания, ни до чего особенно интересного спорящие не договорились. Можно, пожалуй, выделить не лишённое интеллектуального изящества предположение Ивана Адамовича, что стыд и совесть объединяет чувство вины — из-за схожести испытываемых грешниками нравственных страданий — и всё. Каким образом, не изменяя его психической сути, можно сдвинуть Ушакова с позиции абсолютного эгоцентризма, из всех этих мудрствований оставалось по-прежнему неясным. Из сверкающей рубинами, изумрудами и сапфирами гигантской храмины через небольшие промежутки времени по-прежнему раздавались троекратные возгласы: «слава Упырю» и «Упырь велик».

Самые радикальные выводы из состоявшейся дискуссии сделал, пожалуй, Иркат. Одной рукой обнимая за плечи совершенно растерявшуюся в раю Лигайду, другую руку юноша вытянул в направлении фантастического сооружения и произнёс:

— Богиня, я больше не хочу убивать Димку — зачем? В Стране Вечной Зимы ему будет лучше, чем в этом большом-большом-большом Доме. Без конца слушать одно и то же — ни Бранка, ни Увар не придумают муки страшнее. Богиня, оставь Димку в этом Доме, и его душа скоро сама уйдёт из тела. И Димка станет живым мертвецом. Жаль только, — дикарское воображение юноши не могла не поразить огромная, сложенная из драгоценных камней храмина, — что нам нельзя будет жить в этом большом-большом и красивом-красивом Доме. Настоящим людям нельзя быть рядом с живым мертвецом, потому что он может съесть их души.

Значительно дополнив существующую у Речных Людей концепцию посмертного воздаяния, Иркат, чрезвычайно довольный высказанной им идеей, вопросительно посмотрел на Ольгу: мол, как? Одобряешь? Ведь, правда, Богиня, я умею служить не только руками, но и головой?

Ольга одобрила мысль Ирката в той части, где юноша отказывался от идеи убийства Дмитрия Ушакова, заметив по поводу остального, что не людям определять меру загробного воздаяния. Тем более, что Ушаков сейчас жив, здоров, и вопрос не в том, что ждёт Димку в посмертии, а в том, оставить ли его здесь или вернуть на Землю. Вообще, если посмотреть непредвзято, складывается забавная ситуация: нечаянно похитив отморозка Упыря, они вынуждены или «приговорить» его к райскому блаженству, или мучаться угрызениями совести из-за неумения устроить судьбу нераскаявшегося разбойника.

После оживлённой дискуссии последовала продолжительная пауза, которую прервал виноватый голос Ивана Адамовича:

— Прости, Иркат, старого маразматика. Не только Серёга, но и я, грешным делом, смотрел на тебя как на дикаря — свысока, с эдакой снисходительной усмешечкой: мол, какой спрос с юноши эпохи энеолита? Мол, до чувства сострадания и, значит, до понимания заповеди любви к ближнему ему расти и расти… тьфу! Будто я, родившийся на шесть тысяч лет позже тебя, понимаю эту заповедь должным образом! Прости, Иркат.

Вместо смутившегося Ирката подполковнику Груберу телепатически ответила преисполнившаяся гордости за своего возлюбленного Лигайда. Конечно, девочка не поняла, почему и за что немолодой седовласый воин извиняется перед юношей — у Речных Людей подобное было абсолютно немыслимо — но она почувствовала, что Иркат в Стране Вечного Лета стоит не на последнем месте и, соответственно, порадовалась за своего избранника. Поскольку ответ Лигайды не был облачён в словесную форму, то пересказать его невозможно, а суть сводилась к тому, что её возлюбленный с благодарностью принимает извинение Великого Воина, и в свою очередь почтительно просит простить его за возможное недостаточное уважение к Старшему. Лигайда также попросила прощения у Ивана Адамовича от своего имени за то, что имела дерзость первой заговорить с мужчиной.

После извинения Ивана Адамовича, сконфузившийся Сергей тоже попросил прощения у Ирката, ещё большей гордостью наполнив сердечко Лигайды. Эту чреду взаимных извинений прервал лукавый всхлип Змея:

— О-Олечка, я сейчас расплачусь и тоже начну у всех просить прощения-ааа. Шарик, Монстрик, простите ехидную змею-ууу-ку за то, что глумился над вашим судьбоносным поеди-иии-нком, представив его обыкновенной дра-ааа-кой. «Уазик», прости, что не всегда следовал твоим мудрым сове-эээ-там. Евочка, Лилиточка, про…

— …замолчи, Змеюша! — рассмеявшись, Ольга оборвала паясничание созданного ею Змея, — ты ведь, в отличие от «Уазика», не железный, и тебя очень даже можно хорошенечко «повоспитывать»! Вот сотворю сейчас розгу, и…

— Прости, королева, я больше не буду! Не надо меня «воспитывать», я — само совершенство! — поспешил игриво покаяться Змей и сразу же перешёл на серьёзный тон: — Олечка, а почему ты так беспокоишься о судьбе Дмитрия? Ведь ему здесь очень неплохо. В раю никому не бывает плохо — в раю всем хорошо.

— Хорошо-то, хорошо, Змеюша, — также серьёзно ответила женщина, — только — какой ценой? Ведь Ушаков не крыса, чтобы всё райское блаженство заключалось для него в искусственной стимуляции центра удовольствия. То есть, он-то как раз не против, но…

— Оля, а тебе не кажется, что чрезмерная забота о благополучии ближнего попахивает тиранией? — заполняя паузу, заговорила Света, — вспомни инквизицию, ведь она тоже, заботясь о душах грешников, живьём сжигала их немощную плоть. Да и, вообще, все диктаторы только и делают, что «заботятся» о благополучии своих подданных, мучая и убивая неблагодарных отщепенцев, дабы они не омрачали всеобщего счастья. Да что — правители: спроси Ушакова и он тебе, как дважды два, докажет, что грабил и мочил фраеров для их же блага!

— Светланочка, по-моему, ты утрируешь, — не согласился с женой Сергей, — ведь Оля переживает не из-за того, что не может осчастливить Димку. Дело в том, что его проблема с совестью, точнее, с отсутствием оной, не имеет рационального решения — вот в чём соль. Правда — Оля?

— Правда, Серёжа, — согласилась Ольга, — но и Светочка тоже в чём-то права: излишняя забота о благополучии ближнего до добра, как правило, не доводит. Во всём необходима мера — не дай Бог, навязывать счастье силой. А вообще, — приняв решение, женщина, которая не женщина, воскликнула с девчоночьей непосредственностью, — я, пожалуй, соглашусь со Змеюшей! И с Большим Облаком — от добра добра не ищут! В раю — не в аду: миллион лет Ушаков как-нибудь перебьётся! Так что, дамы и господа — в путь! Нас ждут великие дела!

— Погоди, Оля, — прежде чем последовать за психосимбиотом «Ольга+», Сергей решил окончательно расставить точки над «i», — как я понял, ты уже не ссылаешь меня и Светочку на тридцать лет на Землю — ну, из-за Ирката? Однако, как ты знаешь, я не совсем разделяю твои взгляды на воскрешение погибших цивилизаций — то есть, на возвращение их к положительному бытию в инвариантных континуумах. Конечно, сгоревших разумных «муравьёв» воскресить было необходимо — их неприкаянная ноосфера слишком тесно переплелась с земной. Но зачем, подобно гончим псам, нам рыскать по миллиардам вселенных в поисках следов миллиарды лет назад погибших цивилизаций? Уж если ты такая могущественная, не лучше ли, создавая Новый Мир, населить его Новыми Людьми и прочими Разумными Существами, а не покойниками? А не то, честное слово, попахивает кладбищем…

Выслушав это признание Сергея, Ольга долгим, внимательным взглядом посмотрела на него, готовясь к обстоятельному ответу, ибо знала, что этот вопрос занимает не только Светиного мужа, но и саму Свету, и Ивана Адамовича, и представителей моноразумной расы Взыи — Шарика и Монстрика. Да, для них данный вопрос не имел той остроты и того значения, как для Сергея, и никто не захотел задать его вслух, и, тем не менее, прежде чем сообща браться за очень трудное и очень ответственное дело, следовало убрать все закавыки. Поэтому, заговорив с Сергеем, Ольга вместе с тем обратилась ко всем присутствующим.

— Серёжа, начинать с чистого листа — всегда много охотников. А вот поправлять испорченное — желающих гораздо меньше. Почему, собственно, и образовались кладбища погибших цивилизаций. Да, конечно, столь печальный итог в значительной степени получился из-за предложенной Арбитром Концепции Невмешательства — согласившись с ней, «Эта» и «Кси» цивилизации отказались от всякой опеки над зарождающимся разумом. Но ведь эта Концепция не носит абсолютный характер, предлагая её, Арбитр допускал минимальные воздействия в критические моменты эволюции — к сожалению, ни «Эта», ни «Кси» цивилизации не захотели взять на себя такой ответственности, пустив всё на самотёк. Арбитр признался мне…

— Погоди, Оленька! — воскликнул Иван Адамович, ты что — имеешь непосредственную связь с Арбитром?

— Да, Ванечка, теперь имею, — скромно ответила Ольга и, как ни в чём ни бывало, продолжила прерванный монолог: — Так вот, Арбитр признался мне, что не удовлетворён реализацией своей Концепции Невмешательства — за четыре квазипульсации миллиарды самоуничтожившихся цивилизаций и всего шестнадцать случаев образования метасознания у индивидуально мыслящих разумных существ. Да и то, во всех этих случаях — включая меня — Арбитр хотя бы немного помог «обмануть» теорию вероятности: слишком ничтожны шансы, чтобы полагаться на слепой случай. Понимаете, — Ольга запнулась и, обведя друзей проникновенным взглядом, понизила голос, — Арбитр, по сути, признался мне, что со своей Концепцией Невмешательства чуть-чуть напортачил, что он виноват перед погибшими цивилизациями, и что с моей помощью хочет исправить эту маленькую ошибку.

— Ни фига себе, маленькая ошибка, — сквозь зубы процедил Сергей, — Оля, скажи этому деятелю…

— Нет, моя королева, прежде, чем говорить, — вставил реплику Змей, — сотвори для него длинную-предлинную розгу. Вот кого необходимо хорошенечко «повоспитывать», а вовсе не меня — невинного небожителя.

— Оленька, — исполненным нежности и тревоги голосом к жене обратился Иван Адамович, — как только ты выдерживаешь такое дикое напряжение? Ведь, насколько я понимаю, даже для Большого Облака общение с Арбитром — проблема. И вдруг — ты… хоть и психосимбиот, а — человек… женщина… любимая… Оленька, пожалуйста, ничего не говори этому сверхсверхсуществу!

— И не скажу, Ванечка, — сразу и мужу, и Змею, и Сергею ответила Ольга, — ибо не имею с ним двусторонней связи. Во всяком случае, — почувствовав, что сейчас что-то произойдёт, поправилась женщина, — пока не имею. Серёжа, а тебе, ну, относительно Новой Вселенной, — в свете близящегося Преображения, Ольга спешила выговорить свою мысль, не заботясь о порядке и связи слов, — слава Богу, что нам не придётся начинать с чистого листа! Ты представляешь, какая бы это была ответственность? Отвечать за своих детей и то — страшно: а за созданный тобою Новый Мир? Да ещё — во всех его инвариантных разветвлениях? Да при том условии, что твоё вмешательство должно быть минимальным — в противном случае это будет уже не самостоятельный Мир, а отражение твоих представлений о Мире? Постоянно видеть страдания и гибель зарождающегося разума — представляешь, Серёжа? Да если в нас есть хоть немножечко сострадания — наши сердца разорвутся миллиарды раз! Конечно, в «воскрешённых» Вселенных тоже будут случаи самоистребления носителей индивидуального сознания, и наша совесть всё равно будет болеть, но, во-первых, они уже однажды погибли, а во-вторых: мы будем иметь возможность «воскрешать» их вновь и вновь. Арбитр пересмотрел свою Концепцию Невмешательства, заменив её Концепцией Минимального Воздействия — только на этих условиях я, Большое Облако и моноразумная раса Взыи согласились помочь ему исправить трагическую ошибку: вернуть расы и цивилизации канувшие в отрицательные псевдоконтинуумы к положительному бытию в Системе. Серёженька, когда я говорю «я», то имею в виду психосимбиот «Ольга+», в состав которого вот-вот…

Ольга не договорила — Большое Облако всколыхнула первая Волна Преображения.

Рухнула придуманная Упырём изумрудно-рубиновая храмина, рассыпался алмазный трон, и вместо них воссиял нетленный Храм Духа. Очнувшийся от многотысячелетнего сна Дмитрий Ушаков рука об руку с Марией, ведомый Анной и Анастасией, в окружении родившихся у него от этих женщин детей и сонма вдруг ставших удивительно прекрасными страшилищ шагнул на пестрящий цветами зелёный луг.

И ни у Ольги, ни у её друзей не осталось никаких сомнений: спящая под тысячелетними наслоениями жестокости и душевной чёрствости у Дмитрия пробудилась совесть.

По Большому Облаку прокатилась вторая Волна Преображения.

Люди, фантомы, монстры, искусственные интеллектуальные образования сделались единосущими и психосимбиоту «Ольга+», и Большому Облаку, и друг другу — все стали всем, но при этом никто не потерял своей индивидуальности: изменившись, каждый остался собою. Зародившееся при соединении человеческого разума и искусственного интеллекта Сорок Седьмого метасознание, вобрав в себя ментальности всех Ольгиных друзей, Большого Облака, а также Дмитрия и созданных им фантомов, вышло на тридцатый уровень континуума.

Третья Волна Преображения создала Новый Мир.

Возрождённая четвёртая планета звезды F8 оказалась в одном из спиральных рукавов одной из сотен миллиардов возникших в инвариантной Системе галактик. Исполненные состраданием и любовью Ольга и её друзья, слившись в одно и вместе с тем каждый оставаясь самим собою, сделались разумом и душой этой Системы. Совесть Арбитра перестала болеть — возродив погибшие цивилизации, Он искупил вину.

2005–2007.

Content

Леонид Пузин
ПРИГОВОРЁННЫЕ К СОВЕРШЕНСТВУ

Часть I НАЙТИ И УЗНАТЬ ДРУГ ДРУГА

Глава 1. Встреча в степи. Отморозки. «Самосожжение». На войне как на войне

Глава 2. Сквозь кровь и пыль. Мальчики, не стреляйте. «Замороженная». Драть тебя некому

Глава 3. Батька Дикого Поля. Героиновая революция. Исцеление замороженной. У Колодца расколоться. Ноосфера пятой планеты звезды F8

Глава 4. Похищение или бегство? Свете становится страшно. В плену у работорговцев. Феномен коллективного разума. Догоним! Разобьёмся! Быстрее! Опасные флуктуации

Глава 5. Облако с привидениями. Заглянуть в бездну. Телепортация. Ралли с препятствиями. Триста долларов и пять литров спирта. И был на дороге камень

Глава 6. Родословная Ивана Адамовича. Карл — пожиратель дорог. Размышления о Содоме и Гоморре. Ольга заступается за инопланетян. Усмирение плоти. Ошибки при перемещениях в континуумах высших размерностей

Глава 7. Как начиналось Дикое Поле. Россия после референдума. Миссия полковника Горчакова. О маке и героине. От нечестивого государства к Святой Руси

Глава 8. Света показывает зубки. О пользе «эротического массажа» для женщин бальзаковского возраста. Седой или Батька — кто кого? Маркиз — кореш Упыря

Глава 9. Неприкаянная ноосфера. Гибель пятой планеты звезды F8. Повторный приступ странной болезни. Отчёт Сергея — Иннокентий Глебович сердится

Глава 10. Снайпер-одиночка заметает следы. Погружение в вечность — что увидела Ольга в иной реальности. Света предаётся самобичеванию. Взаимодействие разнородных ментальностей — ошибка Сорок Седьмого

Глава 11. Расстрел подсолнуха. Рабыня страсти. Импровизация параноика. Света попадает в заложницы. На линии огня. Мужики, он не опасен. Медовый месяц у моря

Часть II ЗАТЕРЯННЫЕ ВО ВРЕМЕНИ

Глава 1. Осётр в бельевом корыте. Света ревнует. А кое-кого и плёточкой. Сорок Седьмой переходит на Х-мерный уровень

Глава 2. Экстрасенсорные способности Ольги. Четверное сальто-мортале полковника Горчакова. Метасознание аборигена третьей планеты — у «Эта» и «Кси» цивилизаций возникают проблемы

Глава 3. Взгляд в прошлое. Стать мужчиной. Инициация у Речных Людей. Грех Ирката

Глава 4. Прижизненная смерть Юрия Меньшикова. В гостях у «натуральной ведьмы». Из ниоткуда в никуда. Запредельный голос

Глава 5. Стать богом. Бейсар — наложник Кайхара. Невиданные чужаки. Реверанс в сторону мертвеца. Волшебный свет электрического фонарика. Иркат выходит на тропу войны

Глава 6. Прямое попадание ста пятидесяти миллиметровым. Террористы в доисторическом заповеднике. Психосимбиот «Ольга 47». Когда прамама скушала прапапу

Глава 7. Зазевавшийся часовой. Похищение. Мирошниченко в роли бога. Магические орудия чужеземцев. Командир всегда прав. Отпечаток босой ноги. Террористы и голый мальчик

Глава 8. Губернатор не верит Свете — Горчаков сомневается. Если будет нарушено Большое Равновесие — мы не родимся. Жертвоприношение. Автомат стреляет «сам по себе»

Глава 9. Голоценовый оптимум. Среди невиданных зверей. Динозавры из будущего. Проблемы, связанные с образованием полного логического девятичлена

Глава 10. Предрассветные вопли. Обглоданный труп на дереве. Мирошниченко съели живьём. Стрела из зарослей. Пробуждение ноосферы F8. Арбитр хоть и не человек, но всё понимает

Глава 11. Голые воины — стрела против пули. Самобеглые капища пришельцев. Взбешённый Шамиль отводит душу. По следам Злых Волшебников

Часть III БЕГСТВО ИЗ РАЯ

Глава 1. Охота на Andrewsarchus'а. Иннокентий Глебович открывает у себя способности к телепатическому общению. Лучше никаких плодов, чем ядовитые

Глава 2. Иркат у чужеземных колдунов. Уроки чеченско-дикарского. Омега-Центр Подмножеству 13. Киско-собачка с крокодильей головой. «Шарик», — телепатически представился монстр

Глава 3. Вой нерожденного разума. Преображение Зверя. Виртуальная сингулярность второго рода. Облако — рай. Внутри огромного Мозга. Остров в воздушном океане. Знание — Сила

Глава 4. Мыслящая протозвёздная туманность. Змей-искуситель. Плоды с Древа Жизни. Сотворение Евы. Союз с моноразумной расой второй планеты звезды К6. Операция «Бегство из рая»

Глава 5. Пришельцы и Большая Бледная Образина. Димка, прогони монстра! Неуязвимое чудовище. Быть съеденным — священное право вождя

Глава 6. Съешьте нашего

Глава 7. Мыслящий автомобиль. Нетривиальный способ достижения гармонии в полигамном браке. Естественный отбор глазами Зверя. Садистские наклонности газообразной туманности

Глава 8. Беременная Света попадает в инвариантный мир. Бой с монстрами. Ложись, дура! Документы, гражданочка? Конвой открывает огонь без предупреждения. Слава КПСС. Принцип Изгра

Глава 9. Лягушка весом в 673 килограмма. Как стать олимпийским чемпионом. Подумаешь, динозавр! Иннокентий Глебович размышляет о цене крови. Возвышение Упыря

Глава 10. Олечка, помоги, меня хотят расстрелять! Монстры атакуют. Съесть по правилам. Фантомы приходят в ужас. Назад — в рай. Истинная размерность психосимбиота «Ольга+»

Часть IV НЕБОЖИТЕЛИ

Глава 1. Света спускается в преисподнюю. Вкус воды — вкус жизни. Детектор лжи, он же — Правдоискатель. Явление в аду такой пасти, от которой чертям стало тошно

Глава 2. Конец наркобизнеса в Диком Поле. Мыслить по-новому. Вскрытие «динозавра». Полковник Горчаков и московский мэр. Света, ау?

Глава 3. Лигайду хотят принести в жертву. Террорист становится культуртрегером. Аржа Бейсара и грехопадение Шамиля. Излом линии сердца. Ультиматум Большого Облака

Глава 4. Только в раю можно жить по-человечески. Юноша эпохи энеолита и заповедь «не убей». Покаяние женщины, которая больше чем богиня. Имеют ли фантомы бессмертную душу?

Глава 5. Иннокентий Глебович ищет свою Вершину. Бессмертие — ещё не вечная жизнь. Шарик и Монстрик: битва титанов. Да, у вас рай, но моя судьба — Россия. Ментальный след Светланы

Глава 6. Чрезвычайно вежливые подростки. А может, у вас и революции не было? Бокал вина на свежем воздухе. Домашняя картинная галерея доктора Стародубского. За Россию, которая не поддалась соблазнам!

Глава 7. Воссоединение. Сделать выбор — Иркат и Юрий. Управление автомобилем в Х-мерном континууме. Деторождение в раю: раса ангелов

Глава 8. Юрий Меньшиков радуется, что искупать грехи ему выпало среди кроманьонцев, а не у питекантропов. Если бы Иркат не спешил, он бы хорошенько надрал аржу Бейсару

Глава 9. Уголовник и скатерть-самобранка. Гурия даёт сдачи. Ни фига себе — райские нравы! Стеклянная палица. Слава Упырю! Совместное заявление «Эта» и «Кси» цивилизаций

Глава 10. Храмина из драгоценных камней. Совесть — дочь сострадания. Розги для Арбитра, или Философия общего дела. Третья волна преображения — Он искупил вину