Александр Пробатов

БРАТЕЦ ИВАНУШКА

Художник Яр. Штыков

Недавно гостил я в Рязанской области у знакомого лесничего. Нет другого такого края, как моя Рязанщина, откуда я родом, где вырос и где научился понимать красоту земли, ее леса, поля, реки, озёра.

Вокруг избушки на десятки километров раскинулся лес, среди которого затерялись небольшие деревеньки.

Русский лес — весёлый лес… Солнечный свет золотит верхушки деревьев, звенят птичьи песни, перебежит дорогу заяц, прокукует кукушка-вещунья, прожурчит хрустальный студёный ручей, откроется озерцо, и плеснёт в прибрежных камышах щука. А воздух напоён запахом трав, хвои, земли, и дышится легко, и кажется, что становишься лучше, добрее, и на душе радостно.

Вот таким лесом шли мы с Денисом к озеру, о котором рассказал мне лесничий.

Денис, его сын, несмотря на свои десять лет, хорошо знал окрестные места и вызвался быть моим проводником.

Далеко позади остался хутор, откуда вышли мы с восходом солнца, когда на луговинах еще лежал белый туман, позвякивали колокольчики на шеях коров, было слышно, как в соседней деревушке скрипели «журавли», поднимая из колодцев наполненные водой ведра.

А теперь только лес окружал нас. Я не спеша шел еле заметной тропинкой, а рыжая голова Дениса, как колобок, мелькала впереди меня.

И вдруг перед нами открылось озеро. Что-то таинственное было в его облике. Огромное неподвижное черное око смотрело в небо. Вода казалась тяжёлой, плотной, неживой, и со всех сторон окружали ее трясины и зыбуны. Меткие названия дал народ таким гиблым местам. Трясина происходит от слова «трястись», а зыбун — от слова «зыбиться», то есть колебаться. Идешь по такому болоту, ноги проваливаются, и все вокруг ходит ходуном, то поднимаясь, то опускаясь.

Трясины на озерах образуются не сразу. Сначала на поверхности озера появляются водоросли, ряска, кувшинки. Постепенно возникает слой отмершей растительности. На нём начинают расти осока, кукушкин лён. Потом вырастает торфяной мох, сфагнум. Так из года в год утолщается растительная корка, и образуется трясина, которая всё больше и больше наступает на воду и со временем может закрыть всё озеро.

— Денис, поищи место для отдыха, — сказал я мальчику, а сам решил попытаться подойти к открытой воде.

Медленно и осторожно пошёл по зыбуну. Долго стоять на месте нельзя — трясина засасывает, ноги проваливаются всё глубже и глубже. И вдруг метрах в пятидесяти от себя я увидел нечто такое, что мне стало страшно. Передо мной лежала поляна, покрытая нежной изумрудно-зелёной травкой и голубыми незабудками. Чаруса! Так и хочется лечь на эту травку, отдохнуть, помечтать. Но осторожно — это смерть. Ступишь на чарусу — и провалишься в водную бездну, и не выбраться тебе обратно, наивный путник. Выбьешься из сил, и сомкнет чаруса над тобой свой очаровательный ковёр. Сгинешь, и никто никогда не узнает о твоей гибели.

Я знал о коварстве чарусы, повернул назад и был рад, когда достиг твёрдой земли.

А Денис тем временем расположился в тени старого дуба, и я поспешил туда. Красив и величествен дуб, настоящий русский богатырь, свидетель событий, давно минувших. Может быть, до сих пор слышатся ему лязг мечей, посвист стрел, ржание коней, стоны раненых, крики воинов; говорят, давным-давно случилась на берегах озера жестокая сеча русских с татарами.

Вывела меня из задумчивости огромная зелёная лягушка, она сделала прыжок в мою сторону и пристально посмотрела на меня. И такое было во мне сказочное настроение, что показалась она царевной-лягушкой, и я подумал, что где-то здесь, в густой траве, должна торчать из земли стрела Ивана-царевича, пущенная из Древней Руси и долетевшая до наших дней.

— Дядя Саша, расскажи что-нибудь, — попросил меня Денис, когда мы пообедали и растянулись на душистой траве. — О путешествиях расскажи, о приключениях…

— О каких же приключениях мне рассказывать? Конечно, путешествовал я много, где только ни пришлось побывать за свою жизнь. Работал на Аральском море и в Прибалтике, плавал по Сыр-Дарье и Амуру, скитался по тундре, бродил по тайге, видел необозримые просторы степей, и даже в Африку судьба заносила. Но ты зря думаешь, Денис, что за приключениями и красотами надо обязательно уезжать на край света. Далеко ездить— не значит много видеть. Интересное, загадочное, прекрасное можно встретить рядом со своим домом. Вот мы с тобой сегодня утром встали: светило солнце, пели птицы, каждый, лист на дереве, казалось, звенит, как серебряный. Разное я видел на своём веку, но такого великолепия нигде не встречал и уверен, что никакой пальме не сравниться с нашей берёзой… А вот хотел подойти к воде и чуть на чарусу не выскочил. Знаешь, что такое чаруса?

— Знаю, мне папка говорил.

— Вот тебе и приключение. А легенду про озеро слыхал?

— Как русские с татарами дрались? А правда, что по ночам над озером плачет жена князя, который погиб со своей ратью?

— Не знаю, Денис… Переночуем у костра, послушаем…

— Страшно…

— Конечно, страшно, пока не узнаешь, в чём дело… Может быть, птица какая кричит… Надо научиться открывать маленькие тайны, понимать прелесть одуванчика, иначе и в далёком путешествии ничего не увидишь, ничего не откроешь, ничего не поймёшь.

И стал я рассказывать Денису истории из своей жизни, смешные и грустные, короткие и длинные, одни из них случились со мной в детстве, другие — в зрелом возрасте, свидетелем некоторых я был во время дальних поездок, а иные наблюдал из окна своего дома. Разные это были истории, но без слонов и носорогов, без джунглей и тропического зноя, это были простые и обычные подчас события, так сказать, — приключения, которые могут быть у каждого.

Вот некоторые из них…

В Карской губе

Представьте себе такую картину: от берега отчаливают в лодке люди, уходят в залив и чуть не погибают из-за того, что лодка завязла в… грязи. Одно дело, когда грузовик на дороге забуксует, но застрявшая в заливе лодка — странная картина, правда? А такой случай в моей жизни был.

Изучали мы возможности рыболовства в Карской губе. Места там неприветливые, холодные. Недаром Карское море называют ледовым погребом. Пустынно вокруг. Вот если только чаек вспугнёшь — взголчатся, разорутся, потом успокоятся — и снова тишина. На большой килевой лодке обследовали мы западную мелководную часть губы. Кроме меня, в лодке было пять человек: один рыбак у руля и четверо за вёслами.

Мы уже собирались возвращаться обратно, когда начался отлив. Уровень воды в губе быстро понижался, и скоро наша лодка коснулась дна. А дальше стало ещё хуже: вода сошла настолько, что обнажилось дно, и мы прилипли к жидкому илу. Весло уходило в грязь, как в масло, не доставая твёрдого грунта. Мы бодрились шутили, а на душе у каждого кошки скребли. Оставалось ждать прилива.

Но когда он начался, мы поняли, что дела наши неважные! Вода прибывала, а лодка не поднималась: её прочно держал ил. Шутки, прекратились, как по команде; страх — он тоже умеет командовать. Заплескалась о борт мелкая волна, и только тогда мы вышли из оцепенения — стали раскачивать лодку. Со стороны можно было подумать, что взрослые люди просто балуются, но какое там баловство, если вода поднималась всё выше и выше, грозя хлынуть в лодку. Изо всех сил старались мы столкнуть лодку с места, налегали на вёсла, использовали их как шесты, переходили на корму, чтобы поднять нос — но… все наши старания были напрасны.

Тогда вытащили из ящика ракетницу. С пронзительным шипением взлетела в небо первая ракета, оставляя за собой узенькую ленточку дыма. Вода тем временем стала заливать лодку.

Ракет у нас оказалось всего три, и решено было пускать их через каждые полчаса. Мы стояли по колено в воде, когда второй огненный шарик, описав дугу, погас над заливом. А ещё через тридцать минут — третий. Последний.

И тут мы заметили вдалеке большую плоскодонную лодку, значит, с берега увидали наши сигналы — друзья спешили на помощь!

Когда плоскодонка подплыла к нам, мы, закоченевшие, стояли по пояс в ледяной воде. Через борта нашей лодки давно перекатывались волны. Нас пересадили на плоскодонку и доставили на берег.

А лодка наша так и пропала, её засосало и занесло илом.

Куропатка-чум

Предстояло мне пересечь полуостров Ямал с запада на восток. Путь дальний… Моим проводником был местный житель, ненец. Раньше ненцы были кочевым народом. А сегодня кочуют те из них, кто занимается охотой и оленеводством. Стада оленей всё время надо перегонять с места на место в поисках пастбищ. Живут оленеводы в чумах, остроконечных шатрах из оленьих шкур. Такое жильё легко разбирается и быстро ставится на новом месте. Запомните, ребята, что такое чум. Это вам пригодится в конце моего рассказа.

Итак, собрались мы в дорогу. Подготовили две нарты — длинные узкие сани с широкими лёгкими полозьями. В переднюю нарту запрягли трёх оленей, задняя с двумя оленями предназначалась для меня. Выехали утром.

Беспредельны просторы тундры. Нет в ней дорог, троп, путевых указателей. Единственный способ передвижения — олени, запряжённые в нарты. Колёс тундра не знает. Летом стараются ехать по болотам, по влажным низинам — полозья легче скользят по мокрой траве. Летом олени в упряжке быстро утомляются. Зато зимой по снегу нарты летят стрелой.

С ненцами на оленьих упряжках проехал я по тундре сотни километров, и меня всегда удивляло, как они угадывают направление пути. Им приходится запоминать холмики, повороты рек, величину и форму озёр… Если не жить в тундре с малолетства, то запомнить всё это невозможно. В зимнее время, когда солнце не показывается над горизонтом и круглые сутки темно, ненец находит дорогу по звёздам.

Не слыхано, чтобы в тундре когда-нибудь замёрз ненец. А морозы тут доходят до пятидесяти градусов. Ненцы носят одежду из оленьего меха. Сверху надевают малицу, которая шьётся мехом внутрь из шкур молодых оленей. Никаких пуговиц нет. Человек влезает в малицу, как в футляр. Для головы к малице пришит капюшон, а к рукавам пришивают рукавицы. На ноги ненцы надевают длинные меховые чулки, а сверху натягивают унты. Вот так были одеты и мы с проводником.

Бескрайнее небо лежало у нас над головами, а вокруг раскинулась холодная снежная равнина. Сначала олени бежали резво. Через каждый час езды мы делали остановку минут на десять, чтобы животные могли отдохнуть. Ненец закуривал трубку, а я прохаживался около нарт.

Время подходило к вечеру, началась позёмка, скоро перешедшая в метель. Ветер дул в лицо. Олени перешли на шаг, потом остановились.

— Куропатка-чум! — крикнул мне ненец.

Мы привязали оленей мордами к нартам — в таком положении они не могли убежать. Проводник достал из мешка мороженую рыбу, острым ножом нарезал её тонкими стружками, и мы сытно поужинали. Вокруг бушевал буран, в двух-трёх шагах ничего не было видно. Каждый, из нас лёг около своей нарты, воткнув в снег хорей, деревянный шест, которым погоняют оленей. Снег за несколько минут запорошил меня, и я перестал слышать завывание ветра. Одежда на мне была надежная, от моего дыхания вокруг головы образовалось небольшое пространство, я чувствовал себя отлично и не заметил, как уснул.

Очнулся, когда услышал своё имя. Это мой провожатый освобождал меня, разгребая снег ногами:

— Буран нет. Надо ехать.

Я поднялся на ноги. Было тихо. Над тундрой сверкали тысячи серебряных звёзд. Я посмотрел на часы, получалось, что мы, убаюканные пургой, пролежали под снегом десять часов.

Поели, запрягли оленей, и двинулись в путь. Перед нами расстилалось бескрайнее снежное поле. Вдруг под копытами оленей взметнулся белым пламенем снег — рванулась в сторону стая белых птиц.

— Куропатки! — закричал ненец. — Умный птица. Спит в снегу. От бурана прячется в снегу. Мы, однако, тоже хитрый, как куропатки!

Он засмеялся, радуясь звездному небу, белому простору и, наверное, догадливости своих далёких предков, которые научились у птиц пережидать непогоду нехитрым способом, смысл которого раскрывается всего в двух словах — куропатка-чум, дом куропатки.

Медвежонок Черныш

У инспектора рыбоохраны Василия Павловича объявился в доме медвежонок. Охотники подарили. Шерсть у камчатских и курильских медведей чёрная, потому и назвал инспектор своего подопечного Чернышом. Сначала его кормили сгущённым молоком, разведённым в тёплой воде. Оно очень нравилось медвежонку, и он старательно вылизывал свою чашку. Потом Черныш стал есть рыбные консервы и не отказывался от супа, приготовленного из сухих овощей.

Первое время Василий Павлович не мог нарадоваться на медвежонка: уж больно забавный и приятный зверёныш — мордочка острая, глаза живые, весёлые, сам чёрный, а на груди белое пятно; с людьми играет, как котёнок, кувыркается, встаёт на задние лапы. Особенно любил Черныш возиться с пуховым одеялом: накрывался им, делал из него убежище, таскал по полу, подкрадывался и набрасывался, будто одеяло было живым. Василий Павлович повздыхал, повздыхал и отдал одеяло медвежонку в полное его распоряжение. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало!

Черныш рос да рос, превратился в красивого сильного зверя, а чтобы подчеркнуть свою самостоятельность, стал ходить обедать в столовую. Вот тут-то и сказался его дерзкий, неуживчивый характер. А надо сразу сказать, что курильские медведи гораздо злее российских бурых мишек. Если в столовой Черныша гнали прочь, он не отходил в сторону, а, обиженно сопя, норовил лапой дать затрещину обидчику. Теперь представьте, что вы несёте горючие щи, а какой-то неотёсанный лохматый грубиян толкает вас так, что капуста из щей разлетается по всей столовой. Конечно, это никому не понравится.

Дома ещё хуже: медведь стал рвать одежду, царапать мебель, а когда был не в духе, перевёртывал стол. Попробовал инспектор наказывать своего воспитанника, но тот даже безобидных нравоучений не терпел и сразу лез в драку. Что с ним поделаешь? Тёмный человек, в лесу родился, в школу не ходил. Не милицию же вызывать!

Когда Чернышу исполнилось шесть месяцев, Василий Павлович решил избавиться от него. Рано утром отвёл медведя в безлюдную часть острова и оставил среди зарослей кедрача.

А вечером, ложась спать, вспомнил инспектор Черныша и жалко ему стало беднягу.

Ночью в окно кто-то постучал… Открыл Василий Павлович дверь — на пороге стоит Черныш, будто с гулянки вернулся: пошатывается, взъерошенный, дышит шумно и лапой отмахивается: мол, только без расспросов.

Прошло ещё несколько дней. Возвратился инспектор с работы домой — что такое? На полу валяются железные банки, всё вокруг заляпано сгущённым молоком и рыбными консервами, среди банок сидит Черныш и клыком, как консервным ножом, вскрывает последнюю крышку. Пропал запас всего инспекторского отряда, в котором, кроме Василия Павловича, работали ещё три человека — помощник инспектора, моторист и матрос! Схватил инспектор своё охотничье ружьё…

— Василий Павлович, пароход пришёл! — закричали с улицы. Надо было ехать на разгрузку. Это и спасло медведя.

У острова стоял большой белый пароход, а от берега плыли к нему за грузом баржи. Поднялся инспектор на борт одной из таких барж, глядь! — и Черныш уже рядом. Подплыли к пароходу. Хозяин по верёвочному трапу поднимается, медведь за ним лезет. Капитан парохода как увидал такого смешного зверя, так от Василия Павловича ни на шаг не отходит: подари да подари команде Черныша! Василий Павлович помялся для приличия, а сам рад-радёшенек.

А медведю всё на корабле интересно. Это что такое? Шлюпка? А почему под брезентом? Сорвать! Вот так. Эта лестница куда ведёт? В машинное отделение? Посмотрим, посмотрим!

Всё в новинку медведю. Даже не заметил, как хозяин на берег вернулся.

Ночью пароход поднял якорь, дал прощальный гудок и вышел в открытое море. Так и уплыл Черныш в дальние края.

Кто знает, может быть, плавает он по морям и океанам до сих пор. И может быть, он уже вовсе и не медведь, а настоящий морской волк.

Случай на охоте

Не приходилось ли вам, ребята, кататься в одной лодке с бурым медведем? Уверен, что не приходилось. Впрочем, я тоже не катался. Это Феде Балею, моему товарищу по отряду, с которым мы работали на Дальнем Востоке, посчастливилось совершить такую прогулку.

Наша палатка стояла на берегу озера, окружённого лесом. Перед восходом солнца и на закате над озером с шумом проносились стаи уток.

Как только выдавалась свободная минута, кто-нибудь из нас обязательно отправлялся на охоту. Бывало, вернёшься без добычи, а досады никакой не чувствуешь — уж очень красиво и торжественно кругом.

Однажды мы готовили ужин, а Федя Балей решил поохотиться на уток: взял ружьё, свистнул Пузьку, резвую смышлёную собачонку, и поплыл на маленькой лодочке по озеру. Лодка скользила по воде бесшумно, не нарушая тишину ни постукиванием уключин, ни плеском вёсел. А в это время на берегу озера сидел большой бурый медведь и, опустив лапу в воду, ловил рыбу. Он был так сосредоточен, подкарауливая добычу, что не услышал приближения лодки. Ведь все настоящие рыбаки — народ серьёзный, на пустяки внимания не обращают.

А Федя плыл и плыл себе, не подозревая о предстоящей встрече. Пузька сидела на носу лодки, вечер был тихий, тёплый, и очень вероятно, что собачонка размечталась, задумалась о своих собачьих делах, а может быть, просто задремала. Что бы там ни было, только не учуяла Пузька мишку.

Вылетела лодка из-за мыска и чуть медведю лапу не прищемила. От неожиданности вскочил зверь на задние лапы, заревел и, не соображая, что делает, прыгнул в лодку. Пузька с визгом бросилась в воду, Федя от страха выронил вёсла, лодка задрала нос и перевернулась, и все оказались в воде.

Первой на берег выбралась собака и, не разбирая дороги, помчалась, к лагерю, повизгивая от испуга. За нею вылез медведь и, ворча сердито под нос, скрылся в чаще. А Федя ещё долго барахтался в озере, нырял за ружьём, переворачивал лодку и вычерпывал из неё воду. Вернувшись в лагерь, он поведал нам о своём приключении и закончил рассказ жалобой на косолапого.

— Всю охоту испортил…

Интересно, что сказал бы по этому поводу медведь?

Лемминги

Занимались мы изучением рыб в северных реках. Стояло лето, мы жили в брезентовой палатке, но одевались тепло: в Арктике даже летом погода холодная. На ночь приходилось залезать в спальные мешки, утеплённые мехом. В моём отряде, кроме меня, работали четыре рыбака. Все они носили фамилию Малыгиных, хотя и не являлись родственниками. Все четверо — молодец к молодцу: смелые, предприимчивые и всё умели делать: рыбу ловить и парусом управлять, и избу построить, и хлеб испечь, и одежду сшить. Они были поморы из села на реке Мезени, впадающей в Белое море. С Мезени весь народ такой дельный.

Иначе и нельзя — пропадёшь в этих суровых краях, если не будешь мастером на все руки.

Прожили мы на одном месте недели три, и пришло время перебираться к верховью реки. Сняли палатку и стали грузиться в лодку. Среди всякого добра был у нас в запасе мешок с рисом. Ели мы пшённую и гречневую кашу, а рис берегли, чтобы полакомиться в последние дни работы. Пришла очередь нести в лодку и наш заветный мешок. Подняли брезент и ахнули от удивления — рис исчез! Остался пустой мешок.

— Приятного аппетита! — уныло пошутил я. А сам никак не мог понять, куда мог деться мешок риса. Значит, кто-то стащил. Но кто? В милицию не позвонишь, когда вокруг тундра, в которой деревце трудно обнаружить, а телефонные будки вообще не встречаются.

— Лемминги, — мрачно сказал один из Малыгиных и показал на маленькие дырочки в мешке.

— Они, — подтвердил второй.

В тот год в тундре было видимо-невидимо полярных мышей — леммингов. Это очень приятные зверьки — туловище плотное, короткое, хвостик очень маленький, и его не видно в пушистой рыжевато-серой шёрстке. Это они и перетаскали во рту в свои норы целый мешок риса. На всю зиму запаслись. А нам на новом месте снова пришлось есть пшённую и гречневую кашу.

— И как это не уберегли рис? — сокрушались Малыгины.

А я улыбался. Малыгины с удивлением смотрели на меня, но ни о чём не спрашивали. А если бы спросили, не знаю, что ответил бы им.

Ведь я представлял, как лемминги в своих норках, сняв тёплые шубы, по вечерам варят себе на ужин вкусную рисовую кашу.

Ценная находка

— Мы старые пираты, нам всё нипочём! — любил повторять Климыч, начальник экспедиционного отряда, в котором мне довелось работать на северном побережье Аральского моря.

Вообще-то нашего начальника звали Николаем Климовичем, но, посудите сами, что за пират с таким именем, потому и нарекли его Климычем — всё немного посердитей…

Однажды наш отряд в составе трёх человек остановился в рыболовецком колхозе на берегу залива Сары-Чаганак, и здесь заинтересовал нас рассказ старого казаха-рыбака о том, что он знает место, где из крутого берега моря выступают огромные кости. Казах был почтенным в колхозе человеком, аксакалом, как принято называть таких людей у казахов, и заподозрить старика в выдумке мы не имели права.

…Когда-то, будучи мальчишкой, он пас с отцом овец. Ночью у костра и поведал ему отец легенду о богатыре-охотнике… Великаном был охотник, головой облаков касался. Когда, умирая, упал на землю, дрогнули окрестности, будто обвал в горах случился. Давно это было, не одна тысяча лет прошла, а многие казахи до сих пор побаиваются проходить мимо того места, где упал богатырь.

— Мы старые пираты, нам всё нипочём! — сказал Климыч и стал упрашивать рассказчика показать нам богатырские кости. Еле упросил.

Рано утром вышли мы из посёлка. Старик ехал на осле, а мы двигались пешком. Долго шли, километров пятнадцать прошагали под палящими лучами солнца. Наконец провожатый остановил осла и, показывая на крутой морской берег, произнёс: «Мерген-Сай».

— Овраг охотника, — перевёл Климыч.

Казах сошёл с осла, с трудом вскарабкался вверх по склону метров на тридцать и замахал руками. Мы поднялись к старику.

— Здесь. Искать надо.

Мы, как муравьи, стали ползать по откосу, но никаких костей не находили. Прошёл добрый час, а поиски наши были безрезультатны.

— Может быть, вернёмся? — предложил я.

— А может, отпустим старика, а сами останемся, — возразил Климыч.

Так и сделали. Климыч поблагодарил аксакала, подарил ему новые ботинки, старик спустился вниз, сел на осла, крикнул на прощание: «Здесь. Искать надо!» — и мы остались одни.

Солнце жгло немилосердно, мы дышали, как рыбы, выброшенные на песок, и медленно продвигались по склону оврага.

— Вон до той коряги дойду и поворачиваю обратно, — с унынием сказал наш третий товарищ.

— Какой коряги? — насторожился Климыч и вдруг заторопился вперёд.

Мы бросились за ним. Когда подбежали к «коряге», Николай Климович встретил нас строками пушкинского стиха:

И видят — на холме, у брега Днепра,

Лежат благородные кости.

Действительно, из земли выступали огромные серые кости. Мы поняли, что здесь погребён скелет какого-то крупнейшего животного.

Отдохнув, принялись разгребать землю: выкопали позвонок величиною с ведро, нашли окаменевшие раковины устриц и кусок панциря черепахи. Если бы удалось обнаружить панцирь целиком, то он, наверное, походил бы на большой круглый стол, за которым можно было посидеть, обсуждая наши находки.

Мы с товарищем оживлённо и взволнованно обменивались впечатлениями, а наш предводитель раскрывал тайны вымерших животных. Климыч по праву считался среди нас первоклассным натуралистом, но особенно увлекался он природой древних геологических эпох. От него мы узнали, что когда-то на большей части планеты рокотал океан. А двадцать пять миллионов лет назад на месте Аральского, Каспийского, Азовского, Чёрного и Средиземного морей образовалось одно огромное Сарматское море, которое обособилось от океана. Таким образом, кости, обнаруженные нами, могли принадлежать как обитателям Сарматского моря, так и Мирового океана.

Спустя некоторое время мы получили ответы на все вопросы: в посёлок рыболовецкого колхоза прибыл отряд палеонтологической экспедиции Академии наук. Как известно, палеонтологи занимаются изучением ископаемых животных и растений. Николай Климович рассказал сотрудникам отряда о нашем походе в урочище Мерген-Сай, и вскоре там закипела работа. Все кости осторожно очистили от земли и покрыли гипсом, чтобы предохранить скелет от разрушения. Учёные установили, что кости принадлежали гигантскому киту. О такой ценной находке можно было только мечтать. Ещё бы! Киты в Сарматском море не водились, наш кит заплыл сюда ещё во времена существования Мирового океана.

— Теперь понимаете, почему наше чудо-юдо имеет мировое значение? — смеялся Климыч.

Позже он часто любил рассказывать о том, как на берегу небольшого Аральского моря обнаружил исполинского кита. Когда доверчивые слушатели выражали удивление, откуда в полупустыне взялись кит, Климыч хитро улыбался и, прежде чем начать своё повествование, говорил:

— Мы старые пираты, нам все нипочём!

Шакалы

Моё знакомство с шакалами состоялось на берегах Аму-Дарьи. В тот год после паводка вода в реке вдруг резко спала и в образовавшихся озерцах осталось много молоди ценных рыб: усача, осетра-шипа, сазана, леща. Меня послали помогать людям, спасавшим молодь. Они прорывали канавы, по которым мальки уходили в Аму-Дарью, или облавливали водоёмы неводами и пойманную рыбу в чанах отвозили к реке.

В первую же ночь я услышал протяжный, наводящий тоску и страх вой — будто плакали дети.

— Шакалы, — сказал инспектор-казах, ночевавший со мной в одной палатке. — Наши старики до сих пор считают, что ходят в темноте чудовища с железными когтями, нападают на людей и терзают их. Потому и раздаются по ночам такие вопли.

— А что представляет собой шакал? — поинтересовался я.

— Шакал похож на волка, но поменьше его. Морда острее, хвост более короткий. Очень труслив, но хитёр, как лиса. Подкрадывается так осторожно, что и не услышишь, и не увидишь его. Мех у шакала рыжеватый, с пепельным оттенком. Плохой мех, но шапки и куртки шить можно. Охотится на грызунов, птиц. Ест падаль… Ты рыбу хорошо спрятал? — неожиданно спросил меня инспектор.

— Накрыл тазом, а сверху тяжёлый камень положил, — ответил я.

— Как бы не украли. Они, знаешь, какие воришки? — засмеялся мой собеседник.

Утром, выйдя из палатки, я увидал, что таз отброшен далеко в сторону, а в ведре ни одной рыбины.

Через несколько дней мне представилась возможность поохотиться на шакалов. Я мечтал отомстить пронырам.

Мы с инспектором выбрали широкую поляну среди камыша, взяли старый мешок, набили травой и сунули в него ногу убитого кабана. Мешок положили на середину поляны, а сами с заряженными ружьями спрятались в камышах. Прошло примерно полчаса.

— Смотри, никак мешок шевелится? — прошептал вдруг инспектор.

Я напряг зрение. Да, мешок уползал в противоположную от нас сторону. Мы вскочили во весь рост и увидели двух шакалов, притаившихся за мешком. Никто из нас не заметил, когда они подползли к приманке Мы так растерялись, что в первое мгновение забыли о ружьях. А когда вскинули их, звери уже были в камышах. И кабанью ногу успели прихватить. Хорошо, хоть мешок оставили.

Ошибка

Этот случай произошёл в низовьях Сыр-Дарьи. В нашем экспедиционном отряде кончился провиант, и мне пришлось заняться охотой на диких уток. Прежде всего сделал я несколько деревянных уток. Выстругал туловища, хвосты, шеи, головы и всё это сколотил гвоздями. Краской обвёл контуры крыльев. Если рассматривать вблизи— топорная работа, если смотреть издалека, можно принять за настоящих птиц. На воде мои утки перевёртывались вниз головой. Тогда я просверлил им в брюшках отверстия и закрепил в них тонкие шесты. Шест втыкался в илистое дно озера с таким расчётом, чтобы тело утки касалось поверхности воды. Шесты были ещё удобны и тем, что ни ветер, ни волны не могли угнать мои макеты в камыши.

На охоту я выходил незадолго до заката солнца. Выбирал какой-нибудь заливчик, расставлял вблизи берега свои деревяшки, а сам прятался среди густых зарослей тростника и ждал, когда дикие утки начнут перелёт. В сумерках мои поделки действительно были похожи на уток, и пролетающие птицы часто садились на воду рядом с ними. Выстрел! — и обычно пара уток делалась моей добычей. Собаки в отряде не было, и мне приходилось добираться до уток вплавь или вброд.

В один из вечеров сидел я, как всегда, в засаде, подстрелил несколько крякв и хотел прекращать охоту. Неожиданно странный шум послышался над головой — будто порыв ветра ударил по камышам — и в ту же секунду что-то крупное и тёмное камнем пронеслось вниз. Это был огромный орёл. Он вонзил свои острые когти в деревянную утку, выдернул её из воды вместе с шестом и стал набирать высоту. Шест раскачивался из стороны в сторону, мешая орлу лететь. Только поднявшись высоко в небо, он выпустил из когтей свою добычу, и та, со свистом рассекая воздух, полетела вниз, ударилась вблизи меня о землю и разлетелась на кусочки. Я от души рассмеялся. А потом представил, как деревянная утка падает на меня, и смеяться перестал. Случись такое — смеялся бы орёл.

Сайгаки

Между Доном-рекой, Каспийским морем и Кавказскими горами на многие километры раскинулись Чёрные земли; обычно зимой тут выпадает мало снега, ветер сдувает его, обнажая почву, которая зябко темнеет среди редких белых островков снега, — потому и назвали эти земли Чёрными.

Водятся в здешних краях интересные антилопы — сайгаки. Спина и бока сайгака желтовато-серые, брюхо белое, нос длинный, подвижный и свисает над нижней губой, как хоботок. Если нос сайгака покажется вам не очень симпатичным, тогда можно полюбоваться его красивыми рогами, они светло-жёлтого цвета, невелики по размеру, похожи на лиру и высоко ценятся как украшение.

Сайгака не надо уговаривать — съешь то! покушай это! — он ест всё: злаки, травы и даже горькую полынь. Воду он может пить не только пресную, но и солёную, а это очень важно для животного, потому что лето на Чёрных землях стоит очень жаркое и пресную воду найти не так-то просто. Зато солёной воды по побережью Каспийского моря предостаточно. Следует заметить, что сайгаки — отличные бегуны и в поисках воды и пищи пробегают огромные расстояния. Вот вы смогли бы пробежать стометровку за шесть секунд? Конечно, нет! И никакой чемпион мира не пробежит. А сайгак пробегает. Это значит, что он развивает скорость до семидесяти километров в час. Как автомобиль.

В нашей стране сайгаки обитают в Казахстане, в Средней Азии, но я хочу рассказать о сайгаках, которых видел на Чёрных землях.

Ехал я зимой на поезде из Ростова-на-Дону в Астрахань. Зима выдалась на редкость суровой, было холодно, в степях бушевали бураны. Такие зимы в этих местах — редкое явление, но в тот год Чёрные земли не оправдали своего названия и скрылись под толстым слоем снега. Не было больше Чёрных земель — везде лежала ослепительно белая пустыня.

И вот из окна вагона я увидал сайгаков — они цепочкой быстро неслись за поездом вдоль железнодорожной линии.

Как это так? Как это так? Как это так? — стучат колёса вагонов.

Сайгаки обычно очень осторожны и избегают встреч с людьми. А тут я вижу, как изящные пугливые антилопы стремительно бегут за грохочущим поездом. Потом то тут, то там стали встречаться животные, неподвижно стоящие у насыпи с понуренными головами.

— Голод, — догадался я, — голод заставил сайгаков выйти к людям. Белая смерть кружила по степи, заметая снегом скудный корм животных.

— Помоги!

— Помо-гу-у-у-у-у-у-ууу! — закричал на всю степь паровоз.

У него было горячее доброе сердце, но что мог сделать он, питавшийся каменным углём, если антилоп могло спасти только сено…

На помощь пришёл человек. Загудели над необозримыми снегами моторы. Летит над белой равниной вертолёт. Вот крохотными чёрточками обозначились внизу сайгаки.

— Они! — кричит пилоту помощник.

Вертолёт делает разворот, и летят вниз тюки сена. Немного фантазии — и вы представите, как лето с ароматами трав и цветов, стрекотанием кузнечиков, пением степных птиц и сверканием утренней росы, спрессованное, сжатое в прямоугольные бруски, падало с неба в глубокий снег, спасая тысячи ценных животных от голодной смерти.

Существует легенда, в которой рассказывается о том, как странникам, идущим через пустыню, бог сыпал манну небесную. И бог, и манна, сыплющаяся с небес, — ерунда, конечно, а вот люди, сбрасывающие с неба сено для сайгаков, это было в действительности, на Чёрных землях, что раскинулись между Доном-рекой, Каспийским морем и Кавказскими горами.

У страха глаза велики

Слыхали вы такую пословицу — у страха глаза велики? Так говорят про тех, кто видит опасность там, где её нет. Вот и со мной был случай.

Работал я на Азовском море. Жил у приёмщика рыбы, дом которого стоял шагах в пятидесяти от берега. Днём и ночью прислушивался дом к рокоту прибоя. А немного дальше раскинулся рыбацкий посёлок.

Однажды утром я вышел из комнаты и вижу, что хозяйская четырёхлетняя дочка бьёт кого-то прутиком в углу коридора. Бьёт и приговаривает что-то. Мало ли в какие игры играют маленькие дети! Я собирался пройти мимо, но услышал странное шипение. Присмотрелся внимательнее и похолодел: в углу извивалась змея. Я схватил девочку, выбежал с ней на улицу, выдернул из плетня палку и вернулся в коридор. Змеи не было. Уползла…

— Бывает, — спокойно сказал приёмщик рыбы, когда услышал от меня рассказ о случившемся.

Днём я поведал рыбакам о своём приключении, и те стали вспоминать похожие истории. Историй было много, одна страшнее другой, и я подумал, не привирают ли рассказчики. Во время беседы молодой рыбак нечаянно зацепил лежавшую на земле циновку, и из-под неё — о ужас! — выскользнула змея и устремилась в камыши. Никто из рыбаков даже не шевельнулся. Зато я снова очень напугался.

Вечером хозяйка послала меня к колодцу за водой. Надвигалась гроза, и на улице быстро темнело. Я набрал воды и пошёл к дому. Вдруг мне показалось, что я слышу за спиной какой-то шорох. Оглянулся назад и вздрогнул — по дороге ползла длинная крупная змея. Вспомнив хладнокровие местных жителей, я только ускорил шаг. Обернулся — змея не отстаёт. Я побежал. На бегу ещё раз оглянулся — змея, поднимая пыль, стрелой летела за мной. И тогда я закричал, призывая на помощь. Набежали люди и вдруг стали хохотать. Хохотали до упаду. И далёкий гром подхохатывал им своим хриплым басом.

Ещё бы не хохотать! Моя змея оказалась обыкновенной верёвкой, привязанной к ведру.

О семье аистов, стае синиц и одном воробье

Все мы, и дети и взрослые, любим ходить в зоопарк. Ещё бы! Кого там только ни увидишь — слонов, удавов, бегемотов, разных диковинных рыб и птиц.

Вот о птицах я и хочу рассказать вам, ребята. Только не о пёстрых заморских птицах, а о тех, которых вы видите почти каждый день, — о воробьях, синицах. И ещё об аистах.

— Чего же тут интересного? — спросите вы.

А вот послушайте…

Живут в нашей области большие белые птицы с чёрными крыльями, длинными красными ногами и длинными красными клювами. Это аисты. Красивые птицы. В народе считают, что они приносят счастье тому дому, рядом с которым построят своё гнездо. Я недаром употребил слово «построят», потому что аисты свои грубые большие гнёзда не вьют, а сооружают из сучьев и палок.

Кто не хочет быть счастливым? Все хотят. Поэтому так часто на крышах домов или на деревьях рядом с жильём люди устанавливают специальные шесты или столбы с колесом телеги наверху, чтобы аисту легче было строить гнездо.

Семья аистов, за которой я наблюдал, состояла из аиста, аистихи и четырёх птенцов. Папа-аист не только заботился о пище — приносил птенцам лягушек, мышей, а иногда и змей, — но работал ещё и дворником. Если во дворе дома кто-нибудь разбрасывал бумажки, он тщательно собирал их клювом и уносил в гнездо на подстилку. Правда, заодно он мог прихватить и хозяйскую тряпку или мочалку, но никто не обижался на птицу. Нечего разбрасывать по двору необходимые вещи, привыкайте к порядку!

Аист — молчаливая птица. Но когда у него хорошее настроение, откинет голову назад и начнёт громко стучать клювом,

будто кто палкой по забору ведёт,

будто сторож свою трещотку вертит,

будто участник художественной самодеятельности на ложках играет.

А вы видали, как аист учит птенцов летать? Замечательное зрелище! По определённому звуковому сигналу молодые аистята один за другим бегут против ветра и машут крыльями. Старый аист стоит в стороне, как командир. Если каком-нибудь аистёнок не желает бежать или выходит из строя, то папа аист ударами клюва даёт встрёпку неслуху. Конечно, драться нехорошо, лучше бы поставить озорника и угол, но, судите сами, откуда в чистом поле возьмётся этот самый угол?

В сравнении с аистами синицы совсем крохотные пичужки. Весной и летом они живут в лесах, а когда с деревьев опадает листва, перебираются поближе к жилищам человека, где им легче найти корм.

Зимой я жил в городе на одной из оживлённых улиц. Моя квартира находилась на четвёртом этаже. Как-то я заметил, что вывешенный за окно бумажный пакет с колбасой и сыром порван во многих местах. Я достал пакет, тщательно осмотрел ею и увидел, что из ломтиков колбасы вытащен весь жир. А на другой день обнаружил и воришек. Они были великолепны: шапочка и хвост чёрные, спина оливковая, грудь и брюшко ярко-жёлтые с чёрной полосой от шеи до хвоста, щёки белоснежные.

Стал я им давать корм — покупал сливочный маргарин и вывешивал его за форточку в авоське. Чтобы не мешать друг другу, синицы клевали маргарин по очереди, поторапливая медлительных хлопаньем крылышек и сердитым попискиванием.

Синицы очень любопытны. Я брал спичечную коробку и ставил её на подоконник; птички разламывали её, чтобы посмотреть, что там внутри.

Так всю зиму прилетали синицы к моему окну, а весной, когда потеплело, они спели мне весёлую песню, словно благодарили за внимание к ним, и улетели в леса и сады.

Приближалось лето… Я жил у моря на даче, окружённой со всех сторон акациями. Море волновалось днём и ночью. Сначала мне трудно было привыкнуть к его спокойному ровному гулу. Но прошло время, и рокот волн стал восприниматься мною как глубокая тишина. Часто я даже напрягал слух — не мог понять, шумит море или нет.

Однажды утром я услышал под окном громкий, отчаянный писк. Выглянул на улицу и увидал на песчаной дорожке беспомощного воробьиного птенца, выпавшего из гнезда. Я принёс его в дом, положил в корзиночку с ватой. На ручку корзинки набросил платок и поставил получившийся шалашик на подоконник. Птенец затих. Наверное, ему понравилось новое жильё. Однако через некоторое время он стал громко пищать, широко открывая рот и вертя во все стороны головой. Птенец требовал обеда. Я бросился ловить мух. Это получалось у меня не очень ловко. Птенец проглатывал корм, требовал нового и с укоризной смотрел на меня: тоже, мол, воробей называется — не может накормить ребёнка. Не мог же я ему объяснить, что я вовсе не воробей. К концу дня я убедился, что забот теперь у меня будет предостаточно.

Утром, проснувшись, я прежде всего смотрел, есть ли в комнате мухи. К концу первой недели я выбился из сил. С раннего утра и до вечера птенец требовал одно и то же — есть, есть, есть!

«Бедные родители, — думал я, подкрадываясь к очередной мухе, — сколько же им надо работать, чтобы прокормить пяток таких сорванцов?»

Потом я додумался вымачивать в молоке мякоть белой булки и пихать её в рот воробью. Такая пища вполне его устраивала, и я избавился от необходимости ловить мух.

Шло время. Воробушек покрылся перьями и стал выходить из своего гнезда: то сядет на край корзиночки, то попрыгает на подоконнике. А на акациях сидели старые воробьи и с любопытством следили за нами.

— Воробей живёт с человеком? Подозрительно!

Постепенно мой воробушек осмелел, стал вылетать в окно, садился на дерево, а потом возвращался ко мне. Первое время уличные воробьи гнали его из своей компании. И когда я ходил в рыбацкий посёлок за продуктами, то Красный Сапожок сидел у меня на голове или на плече. Красным Сапожком я назвал своего выкормыша не случайно — чтобы не спутать его с другими воробьями, обмотал ему одну лапку красной ниткой — получился красный сапожок.

Всё чаще стал отлучаться из дому воробей, но ночевать по-прежнему возвращался в свою корзину. А ближе к осени стал прилетать только на кормёжку. Я отлучался на несколько дней, но каждый раз, вернувшись, мог наблюдать, как Красный Сапожок стучится в окно, требуя, чтобы его впустили в дом.

Поздней осенью я уехал в город и с тех пор не видал своего воробья. Может быть, вы, ребята, встречали его? У него на правой ножке — красный сапожок. Конечно, сапожок запачкался и, наверное, теперь не красный. Но что поделаешь — у меня не хватило времени научить воробья чистить свою обувь.

Братец Иванушка

Было мне тогда лет восемь-девять. Жарким летом шёл я окраиной нашего села. Стоял полдень. Село казалось вымершим: большинство людей работало в поле, а оставшиеся пережидали зной в сенях и каменных амбарах.

Вдруг до меня долетело тихое блеяние. Я остановился, прислушался. Около дороги стояла старая заброшенная изба, вокруг которой рос густой бурьян. Она была дряхлой и выглядела, как избушка на курьих ножках, потому что развалившееся крыльцо и на самом деле было похоже на большую куриную лапу. Бурьян напоминал настоящую лесную чащу. Так что баба-яга могла тут жить запросто.

Стало немного страшно.

Блеяние повторилось. И тогда я, чтобы подбодрить себя, стал вспоминать другую сказку, которую мне часто рассказывала мама — про сестрицу Алёнушку и братца Иванушку. Помните: мальчик попил из копытца и превратился в козлёночка?

Подойдя через заросли к избе, я заглянул под высокое деревянное крыльцо и действительно увидел там козлёнка. Беленького, с крохотными серыми рожками. Он лежал на боку, вытянув ноги, полузакрыв глаза, и едва заметно прерывисто дышал.

Ступени крыльца обжигали ладони, словно были не из дерева, а из раскалённого железа, от дурманящего запаха бурьяна кружилась голова, от сухого воздуха горели губы — и, наверное, поэтому я сразу догадался, что козлёнок умирает от жажды. Стрелой помчался я домой, схватил глиняную чашку, набрал воды и, разбрызгивая её во все стороны, побежал обратно к безлюдной избе. Братец Иванушка не обратил на меня никакого внимания, он всё так же тяжело дышал и изредка жалобно мекал. Я стал пригоршнями зачерпывать воду и мочить его мордочку. Почувствовав на своих губах влагу, он облизнулся, открыл глаза, потом поднял голову и начал пить из чашки, а когда утолил жажду, лизнул мне руку, словно благодарил за заботу. Это меня обрадовало больше всего.

Я выскочил из-под крыльца, нарвал охапку травы и положил её около козлёнка. Тот попробовал есть, но был ещё очень слаб — жевал стебельки вяло и медленно. Прежде чем уйти домой, я ещё раз сбегал за водой, нарвал свежей травы и оставил всё это под крыльцом.

Засыпая, я представил, как братец Иванушка, набравшись сил, под лучами серебристой луны по пыльной дороге уходит искать сестрицу Алёнушку.

Но когда утром я прибежал к пустующей избе, козлёнок встретил меня у крыльца. Глаза у него были весёлые, он с удовольствием съел кусок чёрного хлеба, который я захватил из дома, и не испугался, когда я стал гладить его.

Ещё два дня кормил и поил я козлёнка, а на третий день он доверчиво пошёл за мной к нашему дому. Так началась наша дружба.

Когда я выходил во двор, козлёнок подбегал и тёрся головой о мои ноги. Если я шёл купаться, мой новый друг следовал за мной. Даже по селу мы ходили вместе.

— Собака да и только! — удивлялись односельчане.

Прошло полгода. Козлёнок вырос, окреп. А однажды, в начале зимы, совершенно неожиданно к нам в дом пришёл крестьянин из деревни, расположенной от нашего села километрах в десяти. Он оказался хозяином козлёнка. Разумеется, отец отдал ему Иванушку.

Долго плакал я в тот вечер горькими слезами. Родители утешали меня, обещали купить нового козлёнка. Откуда им было знать, что мальчика, когда-то не послушавшегося свою сестрицу и превратившегося в козлёнка, нельзя купить ни за какие деньги; его можно встретить только в сказке или в детстве.

* * *

…Вот такие истории поведал я Денису, когда сидели мы с ним на берегу лесного озера. Нехитрые истории…

Вы можете возразить: приручить воробья, встретиться с козлёнком, конечно, может любой из нас, но как быть с путешествиями по снежной тундре или по знойным пескам?

Огромная, яркая жизнь окружает вас, ребята, и дорог в этой жизни на ваш век хватит. А пока смотрите, слушайте, наблюдайте…

Кусочек янтаря, найденный вами на берегу моря, напомнит о таинственных лесах, сорок миллионов лет назад шумевших на земле; вернётся из дальнего плавания ваш отец или старший брат, и запах океана, и далёкие страны, и диковинные рыбы — всё ваше, только запоминай и мотай на ус; однажды прокричит под окном горластый деревенский петух, возвещая о восходе солнца, — и это будет означать, что прекрасный мир приключений к вашим услугам!

Надо только запомнить, что этот мир начинается сразу за порогом вашего дома.

Content

Александр Пробатов
БРАТЕЦ ИВАНУШКА

В Карской губе

Куропатка-чум

Медвежонок Черныш

Случай на охоте

Лемминги

Ценная находка

Шакалы

Ошибка

Сайгаки

У страха глаза велики

О семье аистов, стае синиц и одном воробье

Братец Иванушка