Кира Калинина

FABULA RASA, ИЛИ МАШИНА ЖЕЛАНИЙ

Вообще-то войны между Бесской Республикой и мерзами не было — так, эпизодические пограничные стычки. И уж конечно, «Огнедышащий» не ожидал повстречать мерзский корабль так далеко от нейтральной зоны.

Кораблик был так себе — маленький, старый, хилый, ещё класса «спрут». Сонанта слышала, их сняли с вооружения лет двадцать назад. Но, дряхлый и медлительный, «спрут» всё же представлял некоторую опасность для эсминца Республики. Он мог спастись бегством, тогда его перехватили бы другие корабли по наводке «Огнедышащего». Но мерз не побежал, сдаться отказался и первым открыл огонь. Капитан Камингс нарочно дождался вражеского залпа, чтобы иметь чистую совесть и все доказательства перед Комиссией по соблюдению Соглашения по нейтральной зоне.

Пусть до нейтральной зоны глаза вылупить, комиссия всё равно захочет знать, как это Камингс набрался наглости обстрелять беззащитное мерзское судно, которое, не исключено, нуждалось в помощи и зашло на территорию Республики как раз за ней. Получится, что капитан не только погубил три десятка невинных мерзских душонок, но и вызвал жуткую эскалацию напряжённости в без того натянутых отношениях с мерзами; мерзы пришлют ноту, и капитан пойдёт под трибунал, чтобы продемонстрировать миролюбивые намерения Республики; назавтра какой-нибудь мерзский вояка прибьёт бесский корабль послабее, и мерзский представитель скажет, что они с Республикой квиты…

На самом деле капитан Камингс хотел немедленно размазать «спрут» по вакууму, подождать ему посоветовал третий помощник и уже потом, после боя, изложил все эти соображения. Камингс поморщился, ругнулся и махнул рукой. В конце концов, это и есть обязанность военного аналитика — упреждать капитана от необдуманных действий. Третий помощник Рауна был военным аналитиком, а Сонанта была его помощником. Она служила на «Огнедышащем» меньше года, но тоже понимала, что капитану не надо стрелять первым, и только удивлялась, что капитан сам этого не понимает.

Должно быть, именно поэтому из военных аналитиков практически никогда не выходили капитаны. Зато капитаны оставались капитанами, если время от времени слушались своих третьих помощников. И самое главное, умели правильно выбрать, когда именно их надо слушаться.

«Огнедышащий» проглотил мерзский залп, облизнулся и в ответ долбанул по нарушителю из всех орудий, отчего мерз разлетелся на мелкие кусочки. То есть не совсем мелкие. Были там и довольно большие куски, просто-таки кусищи, и Камингс велел поискать в них, не выжил ли кто. Сканирование показало, что перед атакой мерзы не приняли никаких мер предосторожности — не поставили перегородок между отсеками, не надели защитных костюмов, не надули гомеостатических силовых пузырей… хотя посудины вроде «спрута» ими, наверно, ещё не оснащались. Выслушав доклад, Камингс поджал губы. Он хотел боя, а не бойни.

На периферии взрыва обнаружили обломок корабля с неповреждённым, герметически закупоренным отсеком. Размером он был совсем мал, но датчики сканера замигали зелёным. Обломок взяли на борт, запечатанный отсек вскрыли и извлекли оттуда свёрнутого в три погибели бесчувственного человека. На запястьях у него были наручники, на теле следы побоев.

Корабельный врач Формоза оглядела найдёныша, пошаманила над ним приборами и заявила, что это не мерз. И уж не бесс, конечно. И вообще не факт, что он одного с бессами и мерзами человеческого корня. Но чтобы установить это наверняка, требуется провести основательное обследование. Пошаманив ещё и взяв несколько анализов, Формоза заключила, что бедняга до бровей накачан наркотиками, оттого и без сознания, а вовсе не потому что стукнулся головой при взрыве, как все подумали.

Врага мерзов, к тому же изрядно от них пострадавшего, следовало бы сходу записать в друзья, но Камингс решил не торопиться. Техники доложили, что отсек, в котором его держали — меньше гроба, — был задраен вручную. Даже на такой развалине, как «спрут», автоматизация была полная, двери открывали и закрывали нажатием кнопки. Но этого пленника кнопке не доверили. И замуровали ещё до того, как «спрут» столкнулся с «Огнедышащим». Но, подумал Камингс, если человека, который одурманен, скован, истощён, побит, а следовательно не способен причинить хоть какой-то вред своим тюремщикам, ещё и запечатывают, как сардину в банке, это значит, что мерзы не просто хотели поиздеваться, — они боялись своего пленника. Так боялись, что не поручили сторожить его капризной машине, а прибегли к варварскому, но самому надёжному способу… Может, Камингс и ошибался — кто поймёт, что у мерзов на уме, — но ни третий помощник Руана, ни даже доктор Формоза не стали возражать, когда он распорядился установить за неизвестным непрерывное электронное наблюдение, окружить ту часть лазарета, в которую его поместили, гомеостатическим пузырём и в придачу выставить вооружённую охрану.

Если Формоза ничего не напутала, то «Огнедышащий» сделал открытие века, потому что все формы жизни, которые находили до сих пор на чужих планетах, были явно неразумны. За исключением, может, семеев и муланян. Но некоторые и на их счёт сомневались. С семеями вообще пока не удалось установить контакт, и учёные без конца спорили — то ли они разумные существа, то ли просто высокоорганизованные животные, даром что строят города и используют орудия. С муланянами уже тридцать пять лет поддерживались дипломатические отношения. То есть со стороны бессов они были дипломатические, а что это было для муланян, знали только сами муланяне. В бесском языке не имелось слов, чтобы передать муланские понятия, и наоборот. Переговаривались образами. Но у муланян для всякой абстракции были свои образы, а у бессов — свои, и вместо общения получалось чёрт-те что. Торговли с муланянами не велось, потому что у них торговли в принципе не существовало, во всяком случае в человеческом понимании. Туризм тоже не задался. У муланян не было ничего, на что стоило бы посмотреть, только горячие камни и жёлтый, ядовитый для человека пар. Пятизвёздочных отелей не наличествовало, и муланяне не обнаруживали ни малейшего желания ими обзаводиться. Вообще, казалось, что бессов они терпят из вежливости, а сами к ним никакого интереса не питают — муланяне ничего не спрашивали, только отвечали, а их представители на Централи жили в громадном контейнере, где поддерживались привычные им условия, и не казали носа в мир за его, контейнера, стенками.

Люди всегда считали любопытство едва ли не главным признаком разумности — человеческое любопытство, разумеется, а не кошкино или свинячье — и отсутствие такового у муланян говорило не в их пользу. Хотя сторонники контакта утверждали, что любопытство у муланян есть, только направлено оно не на суетные дела мирские, а на высокие материи, и постичь величие муланского ума у людей просто кишка тонка.

В общем, человечество всё равно чувствовало себя одиноким во вселенной. Правда, само оно теперь делилось на дюжину подвидов, которые несколько веков развивались совершенно обособленно, а теперь, воссоединившись, не очень-то ладили между собой. По сути, люди и друг с дружкой не знали как ужиться — только инопланетян им ещё не хватало. На этом фоне обнаружение гуманоида неземного происхождения становилось событием скорее тревожным, чем радостным. Но всё равно было сенсацией со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Если честно, Сонанта считала, что Формоза поторопилась с выводами. Мало ли куда могло занести человека за тысячу лет и мало ли во что он мог при этом переродиться. В академии Сонанта прошла краткий курс анатомии человеческих подвидов и на всякое насмотрелась. Формозе, конечно, виднее, но Сонанта, со своей дилетантской точки зрения, приметила ещё одну неувязочку: как доктор за несколько минут усекла, что чужак под кайфом. Откуда ей знать, чему полагается быть у него в крови, а чему нет. И в чём, если уж на то пошло, он так отличается от человека?

Пока капитан и третий помощник Руана анализировали записи сражения и думали, как лучше доложить о происшедшем командованию, чужак пришёл в себя. Поглядеть на него и, если получится, расспросить отправили второго помощника Венатика — после Руаны у него лучше всех на корабле получалось разговаривать. Сонанте велели идти с ним как аналитику. Она нервничала, потому что ничего серьёзного ей Руана до сих пор не поручал. Это задание тоже вряд ли стоило считать серьёзным, говорить-то всё равно будет Венатик, а у Сонанты главная задача послушать и доложить Руане. Сначала факты, без помощи мини-блока, на память. Потом свои выводы, которые, конечно, окажутся неправильными. Что, впрочем, не страшно. Кроме Руаны об этом всё равно никто не узнает, а от него щелчок по самолюбию Сонанта как-нибудь перетерпит — не первый ведь и не последний. Нервничала она оттого, что Венатик мог посчитать её настоящим аналитиком и обратиться за консультацией, и уж тут, если она ошибётся, Руана с неё три шкуры сдерёт. Хотя это вряд ли — Венатик, по примеру Мадженты, отказывался принимать Сонанту всерьёз.

Но больше всего помощница аналитика волновалась из-за самого свидания с чужаком, пусть и думала, что закончится оно быстро, — найдёныш не знает их языка, а они его. Пока-пока компьютер разберётся…

Венатик и Сонанта вошли и уселись немного поодаль от медбокса, в метре от гомеостатического барьера. Чужак повернул голову и посмотрел на них мутными, как туман, больными глазами. Доктор Формоза ходила у компьютеров и делала вид, что страшно занята, хотя её присутствие при допросе — или первом контакте, если угодно, — вовсе не требовалось. Но захоти Венатик её выставить, Формоза скажет, что должна следить за состоянием пациента и за тем, чтоб ему не повредили, они поругаются, и ещё неизвестно, чья возьмёт. Когда дело касалось чьего-то здоровья, доктор ощущала себя очень важной персоной и могла переспорить даже капитана. А Венатик не хотел, чтобы его переспорили и, конечно, не собирался спорить в присутствии чужака. Поэтому он сделал вид, что не замечает доктора Формозы.

— Вы говорите по-бесски? — спросил Венатик, наклонившись вперёд.

Чужак поглядел на него с большим вниманием. Тогда Венатик сказал, тщательно артикулируя слова:

— Это военный корабль Республики бессов «Огнедышащий», здесь вы в безопасности. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Меня зовут командор Паво Венатик, я второй помощник, а это мичман Сонанта, помощник… военного аналитика.

Хотел сказать «помощник третьего помощника», поняла Сонанта. Но что поделать, если её должность в корабельном расписании так и называлась.

Говоря, Венатик поднял руку, поглядел на грудь Сонанты, но ткнуть в неё пальцем не решился, хотя Сонанта заподозрила, что в принципе он был бы не прочь. Наверно, его не раз брало любопытство: отличается ли её грудь от груди Мадженты? Сонанта приняла неприступный вид.

— Я Венатик, — повторил второй помощник. — Это Сонанта. Вы меня понимаете?

Но чужак только хлопал глазами и морщил лоб. Потому, догадалась Сонанта, что он знает по-мерзски — всё-таки языки родственные.

— Сэр, может, он чему-то научился от мерзов?

Венатик коротко глянул на Сонанту и кивнул с таким видом, будто это ему было давно очевидно.

— Вы говорите по-мерзски? — спросил он.

Чужак шевельнулся, разлепил губы и прохрипел что-то похожее на «да».

Венатик снова представил себя и Сонанту и пообещал спасённому безопасность на борту «Огнедышащего», особо напирая на то, что бессы это не мерзы, а гораздо лучше.

Чужак прокашлялся, туман ушёл из его глаз, они стали жёлтыми и стеклянными, как у птицы. Глядя в эти глаза, Сонанта почти поверила, что перед ней — нечеловек.

— Давно? — хрипло спросил он.

Венатик чуть нахмурился.

— Давно я здесь? — уточнил чужак.

— Меньше трёх часов. Вы знакомы с мерзским счислением времени?

— Вполне.

Венатик подумал и спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — чужак приподнялся на локтях, полежал так и сел, опершись ладонями о края бокса.

— Осторожнее, — сказала Формоза с другой стороны комнаты.

— Да, конечно, — чужак сосредоточенно подглядел на воздух у себя над головой, хотя, по идее, никак не мог видеть изгиб гомеостатического поля.

— Меня зовут Атур, — представился он и спросил: — Что вы собираетесь со мной делать?

— Мерзы причинили вред вашему здоровью, — осторожно начал Венатик. — Некоторое время, думаю, вы ещё побудете в лазарете под опекой доктора Формозы. Как полагаете, доктор, когда вам удастся поставить нашего гостя на ноги? — он всем корпусом обернулся назад, так что Атур не мог видеть его лица, а перед глазами Сонанты оставались только висок и скула. Кожа на скуле забавно подёргивалась. Похоже, Венатик строил гримасы — посылал сигналы Формозе.

— Если он и дальше будет поправляться такими темпами, — ответила та, откровенно пялясь на чужака, — то уже к концу дня.

Венатик засопел, взгляд у него сделался обиженный. Он явно не мог придумать, куда деть Атура, когда того выпустят из лазарета. А Формоза не поняла или не захотела понять его мимических намёков. Впрочем, когда Венатик повернулся к чужаку, он был само радушие.

— Мы отвезём вас на нашу базу. Это очень красивое место, восходы там похожи на розовый бутон, а закаты подобны вздоху засыпающего ребёнка… — Говорили, что Венатик тайком пишет стихи и печатает их под псевдонимом в каком-то журнале для графоманов. — Вы знаете, как-то раз мы с приятелем… он тоже офицер ВКС… собрались порыбачить. Погода стояла чудесная, тёплая, но не жаркая, ивы склонялись к воде, как девушки, мечтающие разглядеть облик любимого, в камышах кричали утки, голубые стрекозы проносились над самой водой… Ах, — Венатик сделал вид, будто вдруг очнулся от наваждения. — Когда мы будем на месте, я непременно свожу вас к этому озеру. Не пожалеете!

— Ни за что, — согласился Атур слегка насмешливо. — А где эта планета?

— Довольно далеко отсюда, — Венатик лучезарно улыбнулся и тут же придал своему лицу озабоченное выражение. — Но, скажите, не можем ли мы как-то вам помочь? Вы, наверное, хотите известить своих, что с вами всё в порядке. Мы с радостью перешлём сообщение…

— Мне некого извещать, — сказал чужак каменным голосом. Глаза его стали мрачными и очень карими.

— Мерзы? — спросил Венатик участливо.

— Нет, другие. Мерзы добили то, что от нас осталось. Знаю, у вас много вопросов, — Атур в упор взглянул на Венатика. — Но будет лучше, если сначала я сам кое-что расскажу.

Второй помощник спорить не стал.

— Мой народ называл себя наталами, — изрёк Атур. — Мерзы имновали нас тупон-аки. Это слово, не понимая его значения, они переняли у наших прежних врагов разаги-оки… вы о них никогда не слышали, потому что разаги-оки вымерли до того, как вы пришли в эту часть космоса.

Венатик открыл было рот, но передумал и закрыл.

— А нашу планету они уничтожили раньше, чем сюда пришли мерзы… С тех пор мы прятались и скитались, нас осталось так мало, что мы могли лишь скрываться и убегать, а дрались, только если нас обнаруживали и пытались поймать. Вы, наверное, не понимаете, зачем я вам всё это рассказываю. Но есть и другой вопрос, который, полагаю, вас занимает: почему на нас так упорно охотились — и мерзы, и розаги-оки, а до них и другие?

— И почему же? — спросил Венатик.

— Потому что мы обладаем необычными способностями, которых у других нет. Мы можем управлять всеми видами корпускулярных и волновых взаимодействий.

— Иными словами… — начал Венатик и замолчал.

Атур улыбнулся. Откуда-то снизу послышалось недовольное прерывистое гудение. Венатик вскочил:

— Доктор Формоза, проверьте поле!

Формоза оторвалась от созерцания чужака и, побледнев, бросилась к компьютеру.

— Оно исчезло, — сообщила доктор дрожащим голосом.

Венатик замотал головой, оружия у него при себе не было. А Сонанта смотрела на чужака — он порозовел от натуги, над верхней губой и на подбородке выступили малюсенькие крапинки влаги. По крайней мере потеет он, как человек, подумала Сонанта. Она тоже была напугана, но понимала, что чужак затеял представление и не собирался им вредить, во всяком случае сейчас.

Атур опять улыбнулся, напряжённо и немного болезненно.

— Включилось! Поле опять включилось! — вскрикнула доктор Формоза.

Венатик посмотрел на неё зверем, она сконфузилась, но ненадолго, потому что была очень, очень красивой блондинкой немногим старше Сонанты. Говорили, что она переспала со всеми мужчинами «Огнедышащего», кроме капитана. Сонанта мало вникала в такие вещи, но сейчас ей стало интересно, числится ли Паво Венатик среди трофеев Формозы. И если да, что сделает первый помощник Маджента, если об этом узнает, и что сделает капитан, если узнает, что она что-то сделала…

— Я пока плохо себя контролирую, — сказал Атур, как бы извиняясь. — Всё равно не смог бы блокировать его долго.

— А что вы сможете, когда будете полностью себя контролировать? — спросил Венатик резко.

Сонанта не знала, поверил ли Венатик фокусу чужака, зато хорошо знала, что того просветили в нескольких диапазонах, а мерзскую одежонку, в которой он был, отобрали всю до ниточки и уничтожили. Значит, у этого Атура нет ничего, кроме собственного тела и разума, и он, когда совсем оклемается, может натворить больших бед, если не получит, чего хочет. А он чего-то хочет, Сонанта теперь не сомневалась, и рассчитывает добыть это от «Огнедышащего»… Лучше всего было бы опять вколоть чужаку какую-нибудь химию, сунуть его в мешок и выбросить в космос, но гуманист Камингс на это не пойдёт, а Формоза так просто костьми ляжет в защиту своего пациента. Ну, хоть впрыснули бы ему лошадиную дозу какой-нибудь подходящей гадости, чтобы дрых до самой Централи!

Пока Сонанта обдумывала, как это устроить, Атур ответил второму помощнику:

— Смогу взять под контроль ваш корабль, например, — чужак глядел на Венатика без улыбки. Он вообще глядел только на Венатика, и иногда на Формозу, или в никуда, а Сонанту будто не замечал.

— Эта наша способность управлять электроникой и интересовала разаги-оки, а после них ваших сородичей мерзов. Они нас ловили, оглушали наркотиками и сращивали с корабельными компьютерами, в результате мы переставали быть наталами и становились биологическими машинами, тупон-аки, без чувств, воли и желаний… Хотя тут я не прав, у тупон-аки тоже есть чувства, воля и желания, только они не человеческие и всецело служат интересам поработителей. Корабли, управляемые тупон-аки, быстрее, сильнее и надёжнее обычных, и всё это благодаря природным особенностям нашего мозга.

Но тупон-аки означает «человек-придаток», и свободные наталы во всём превосходят этих несчастных. Мы очень долго отражали атаки на нашу планету, пока один из разаги-оки не нашёл способ пробить защиту. Однако удар оказался таким сильным, что разнёс планету в пыль… Говорят ещё, будто наталы сами уничтожили свой мир, не желая становиться рабами. Не знаю, я тогда не жил.

Атур замолчал и облизнул губы. Сонанта встала, отошла и шёпотом спросила у Формозы, можно ли ему пить. Формоза собственноручно поднесла чужаку стакан воды, хотя вообще-то в медицинском боксе была автоматическая поилка. Атур поблагодарил, рассматривая её с живым интересом. Сонанта решила, что в нём слишком уж много человеческого.

— Но только вот беда, — снова заговорил чужак, — люди-придатки не умели воспроизводить себя, а клоны, выращенные в генных лабораториях, оказывались бесполезными кусками мяса. Тогда стали ловить уцелевших женщин и отправлять на специальные фермы, но многие успевали покончить с собой, прежде чем их схватят.

Венатик сочувственно хмурился, Формоза в ужасе закатывала глаза, и только Сонанта сидела с безучастным лицом. Она была уверена, что у бесского правительства найдутся задумки и похуже. И ещё в ней крепло подозрение, что парень просто пересказывает им сюжет любимого комикса. Но Венатик и Формоза, если и сомневались, то никак не могли этого показать, Сонанта же сполна наслаждалась преимуществом стороннего наблюдателя, который не обязан видимо реагировать на не обращённые к нему речи. По правде, Сонанте правильнее было числить себя не наблюдателем, а стулом или шкафом, потому что к ней, как к стулу или шкафу, никто обращаться и не собирался.

— В последующие десятилетия, — говорил Атур, — мерзы выловили почти всех, кто уцелел. Не возьмусь утверждать наверняка, но, насколько мне известно, из выживших я — последний.

Чужак замолк. Лицо у него стало каким-то серым, взгляд потух.

Венатик тоже помолчал из вежливости. Секунд десять.

— Я бы хотел задать вопрос, если вы позволите.

Ещё бы кто-то ему не позволил! Венатик несколько лет служил в нейтральной зоне и много раз допрашивал мерзов, которые попадали там в плен, а с мерзами, говорят, деликатничать бесполезно.

— Да, пожалуйста, — отозвался Атур с готовностью, хотя и очень усталым голосом.

От этого голоса Формоза встрепенулась, вытянула шею поглядеть, в каком состоянии её пациент, но не стала пока требовать, чтобы его оставили в покое. Должно быть, ей было интересно, о чём хочет спросить Венатик.

— Вы, конечно, можете не знать, и всё же… Видите ли, мы подбили мерзский корабль в глубине нашего внутреннего пространства, очень далеко от мест, где мерзы обычно появляются. Если его послали шпионить или выполнить какую-то особую миссию, то почему выбрали такую примитивную модель? Катеру типа «спрут» не укрыться от наших радаров и не выстоять против огневой мощи мало-мальски приличного корабля Республики…

Сонанта с трудом сдержала улыбку. «Мало-мальски приличного…» Пытаясь совместить в себе поэта и конспиратора, Венатик делался просто смешон. Даже чужак смутился. Сонанта внимательней поглядела на второго помощника. Не особенно красив, но высок и статен — вполне может быть трансформатом. А значит, не исключено, желал бы для себя другой судьбы, чем сидеть в летающей кастрюле и терзать дурацкими вопросами бедное больное существо, которое не знает себе подобных… Надо будет потом спросить у Руаны, откуда Венатик родом, решила Сонанта.

— …вы не в курсе, какой была цель этого полёта? — закончил наконец свою тираду второй помощник.

Атор опустил ресницы.

— Тут я не могу вам помочь. Меня захватили около Беты Южной Гидры. Что было дальше, мне неизвестно.

— Так вы не знаете, куда направлялись мерзы?

— Меня всё время держали в забытьи, и я…

— Отвечайте на вопрос! — рявкнул вдруг Венатик. — Знаете вы, куда летел «спрут»? Да или нет?

Формоза было снялась с места, но остановилась, повернулась спиной к Венатику и согнулась над компьютером.

— Нет, — тихо сказал Атур.

Венатик наклонился вперёд.

— Вы лжёте.

Чужак не оскорбился. Только спросил:

— Почему вы так думаете?

Венатик показал ему запястье с вживлённым мини-блоком — чёрная биокристаллическая нашлёпка размером с лепесток ромашки, на ней два огонька — красный и зелёный.

— Это портативный компьютер, который может дистанционно подключаться к совместимым стационарным системам, — таким, как диагностический узел медицинского бокса. Бокс непрерывно фиксировал ваши психофизические показатели. Так вот, они изменились. Вы сказали неправду.

Атор раскрыл глаза пошире.

— Я устал, — заявил он. — Это может быть причиной ваших изменений. Или что-то другое. Мой организм сложное устройство, в нём многое происходит, и всё не как у вас.

— Не всё, — сказала Формоза.

Атур досадливо скривил рот:

— Результат может быть один, а причины разные. Чтобы узнать наверняка, вам придётся меня разрезать. Ваша аппаратура создана для человеческих существ и просто не может правильно считать данные о моём состоянии.

Венатик едва дождался, пока чужак закончит.

— Эта машина фиксирует не только частоту вашего дыхания и сердцебиения, — начал он запальчиво, — но и сигнатуры электрохимических реакций, которые возникают в процессе высшей нервной деятельности в вашем мозгу. Их никто не может контролировать.

— Я могу, — сказал Атур.

Венатик фыркнул:

— Не можете! А если б и могли — вы же не знали, что мы за этим следим. Вы полагали, мы пользуемся обычным детектором, и пытались обмануть его. Боялись лгать слишком явно, уходили от ответа, выкручивались, прикрывались полуправдой, говорили о чём угодно, только не о том, что у вас спрашивали… Внимательный человек и без помощи машины мог бы сказать, когда вы начали притворяться. Разве что, — Венатик прищурился, — вы до сих пор не сказали ни слова правды, и вся ваша душещипательная история чистой воды вымысел. Но я в это не верю. Я думаю, вы говорили правду или то, что считали правдой. До тех пор, пока я не спросил о цели, — тут Венатик оборвал сам себя и несколько раз вздохнул, прежде чем заговорить снова. Голос его стал злым: — Хватит морочить мне голову. Вы прекрасно знаете, куда хотели попасть мерзы, и вы мне об этом скажете.

— Иначе? — чужак поглядел на него с насмешкой. — Вы прибегнете к тем же методам, что и ваши друзья мерзы? Они, знаете ли, очень неразборчивы в средствах, когда им что-то нужно…

— А что нужно вам? — выпалила Сонанта.

Атур, Венатик и даже Формоза уставились на неё с оторопью. Стул заговорил. Однако вопрос Сонанты отвлёк Венатика от провокационных слов чужака — второй помощник начал уже багроветь и раздул щёки, готовясь криком отстаивать гуманистическую природу бессов. Сейчас он успокоился, перестал пялиться на Сонанту и ждал, что ответит Атур. А тот понял, что ему придётся отвечать.

— Я хочу покоя, хочу найти место, где нет ни мерзов, ни бессов и никого другого, где никому от меня ничего не нужно, — заговорил он с тихим отчаянием в голосе. — Я хочу дожить свою жизнь мирно и незаметно, и в этой жизни не будет ничего, кроме воспоминаний…

— Командор, — сказала Формоза. — Мой пациент истощён до предела, он нуждается в немедленном отдыхе.

— Я ещё не закончил, — огрызнулся Венатик.

— Вы ставите его жизнь под угрозу. Я вынуждена просить вас немедленно покинуть лазарет!

Венатик встал. Его аж перекосило, так он был взбешён. Но Формоза не пожелала этого увидеть.

— Думаю, через несколько дней, когда он окрепнет…

— Молчать, лейтенант!

Формоза пискнула. Венатик кивнул и хотел сесть. Формоза закричала:

— Я требую…

Венатик стремительно развернулся к ней. Он был красен, как редис, но улыбался.

— Лейтенант Формоза, — голос его сделался медовым, — отправляйтесь к дежурному офицеру и доложите, что я приказал посадить вас под арест на трое суток за неподчинение старшему по званию.

— Вы…

— Ещё трое суток за пререкания.

Формоза ловила ртом воздух, но заговорить больше не осмеливалась.

Второй помощник вдоволь насладился этим зрелищем, а насладившись, милостиво отменил собственный приказ, велел Формозе сидеть тихо и не вякать. Ну, а в случае крайней надобности обращаться строго по уставу.

— Понятно?

— Так точно, сэр, — отчеканила Формоза. — Разрешите обратиться?

— Не разрешаю.

Чужак с интересом наблюдал за этой колоритной жанровой сценкой под названием «нравы бесских ВКС», а Сонанта наблюдала за ним. Он сейчас не выглядел ни измождённым, ни отчаявшимся — скорее сосредоточенным, собранным.

— Итак, продолжим, — Венатик отвернулся от Формозы и заговорил с чужаком ласково: — На чём мы остановились? Ах да, вы начали рассказывать мне, куда летели мерзы.

Атур прикрыл глаза, вздохнул, а Сонанта задумалась, не мог ли Венатик договориться с Формозой заранее. Уж очень ему было выгодно сейчас, когда чужак начал упорствовать, показать, как он умеет поставить на место зарвавшегося подчинённого, тем более, что Формоза подозрительно легко отступилась. Вообще-то корабельный доктор та ещё стерва, хоть и красотка, и никому одолжений не делает. Разве что они сговаривались в постели… Интересно, что Формоза потребовала взамен?

— Я вижу, друг мой, вы устали, — ворковал Венатик, — но вы же понимаете, как это важно. Ещё одно маленькое усилие, и вы сможете как следует отдохнуть… Мерзы очень коварный и злобный народ, не исключено, что они планировали диверсию. В этом районе множество густонаселённых планет, могут пострадать тысячи невинных людей, — после очередной увещевающей тирады Венатик делал паузу, проверяя, не проняло ли чужака. — В прошлом году мерзы взорвали орбитальную станцию над одной из планет в секторе Дракона, погибло почти сто тысяч человек, обломки станции упали на расположенные внизу города, мезонная волна вызвала серьёзные климатические изменения…

Венатик безбожно врал. Ничего мерзы не взрывали, и не было в этом месте космоса густонаселённых планет, и малонаселённых тоже, вообще никаких, потому через него и проходил маршрут тренировочного полёта.

— …невиданной силы цунами обрушился на острова Парайзии, прибрежные районы оказались затопленными, в море смыло целые деревни, было разрушено четыре крупных города, погибло около двух миллионов человек…

Венатик перевёл дыхание, напустил на себя грозный вид.

— Или вы с ними заодно? Кто вы — преступник, бежавший от правосудия родного мира, террорист, готовый примкнуть к самой кровожадной тирании ради воплощения своих сомнительных идей? — голос Венатика гремел, будто орудийная канонада. — Мстите вселенной за то, как несправедливо она с вами обошлась? Или просто работаете за деньги? Сколько вам платят?

Атур прикрыл глаза, будто свет стал ему слишком резок.

— Если бы я мог…

— Если бы могли — что?

Чужак растянул губы вроде бы в улыбке, но уголки рта остались опущёны, и получилась не улыбка, а горькая гримаса.

— Не беспокойтесь, — прошептал Атур. — Эти мерзы не хотели вам навредить, им вообще не было до вас дела.

— А до чего им было дело? — торопливо спросил Венатик, явно борясь с желанием сунуть голову в гомеостатическое поле. — Говорите!

— Вы не понимаете…

— Так объясните.

Атур обречённо вздохнул:

— Хорошо, я скажу. Вряд ли вы мне поверите, и это к лучшему… Мерзы искали Шамбалу.

— Что??

Право слово, Венатик ожидал услышать что угодно, только не это. Сонанта решила, что он сейчас непременно ударит чужака.

— Мерзы тоже не все верят в её существование, — спокойно согласился Атур. — Думаю, этот образ уходит корнями в вашу общую мифологию. А раз тут замешана мифология, все здравомыслящие люди считают истории о Шамбале суеверным бредом… Но те мерзы, что работают с тупон-аки, думают иначе. Они думают, что наталам известно, как найти Шамбалу. Тут мало знать координаты, надо уметь чувствовать, тем более, что Шамбала не стоит на месте, и искать её там, где она была год назад, бесполезно. Но тупон-аки больше не умеют чувствовать, они могут только помнить, что чувствовали, когда были цельными, а никто из наталов никогда не откроет чужим дорогу к Шамбале и сам не станет её искать…

Голос Атура угас, как свечка, веки опустились. Венатик сидел, жуя губу.

— Хотите сказать, — спросил он, морщась, — что мерзы заставили вас искать для них эту самую Шамбалу, а вы «нашли» её в нашем территориальном пространстве?

— Что ещё мне оставалось? — выдохнул Атур. — Я последний из моего народа.

— Зачем мерзам счастье? — Венатик презрительно хмыкнул.

— Счастье? — переспросил чужак в недоумении.

— Ну да. По нашим поверьям, нашедший Шамбалу обретёт абсолютное и вечное блаженство. У нас даже есть пословица: «Искать счастья в Шамбале». Это о бесплодном стремлении к недостижимому идеалу…

— Нет, нет, — возразил чужак удивлённо. — Не счастье, не блаженство — они хотели власти. Мерзы считают Шамбалу источником могущества, некоторые верят, что там спрятано сверхмощное оружие. Так думал и капитан расстрелянного вами корабля. Он обещал мне жизнь и свободу, если я приведу его к Шамбале. Это была только отсрочка, но я боялся… Стать тупон-аки — хуже смерти. Я сделал бы всё, лишь бы избежать этого.

Венатик явно растерялся. Будь пришелец человеком, неважно откуда, Венатик знал бы наверняка, что он лжёт. Но от чужака можно ждать чего угодно — он мог придумать всю историю от начала до конца, а мог сказать чистую правду. И мерзы-то в самом деле чертовски суеверны…

— И где она находится, эта ваша Шамбала?

— Я не могу сказать.

— Но мерзам сказали.

— У меня не было выбора.

— А сейчас, думаете, есть?

Атур не ответил.

И Венатик решил, что на сегодня хватит. Он изо всех сил старался обойтись словесным убеждением, ему хотелось, чтобы парень заметил, как выгодно бессы отличаются от мерзов и как приятно с ними сотрудничать.

— Хорошо, — сказал второй помощник, поднимаясь. — Вижу, вам нужен отдых. Спите, набирайтесь сил. После поговорим ещё.

Чужак только мигнул в ответ.

Прежде чем выйти в коридор, Венатик кивнул Формозе, Сонанта сделала то же самое и убедила себя, что ответный кивок красавицы предназначался им обоим.

На платформе транспортёра Венатик повысил Сонанту в звании — произвёл из мебели в человека, с которым можно обменяться мнениями.

— Не знаю, — заговорил он. — Не хочу его принуждать — пока не выяснится, что он такое. Но, по-моему, гадёныш просто дурит нас.

«Тогда почему у тебя так блестят глаза?»

— А вы что думаете? — спросил Венатик.

— Думаю, вы правы. Он морочит нам голову. Только зачем? — Сонанта примолкла на миг. — Можно мне будет попозже зайти к нему?

— Да ради всех богов! — второй помощник поморщился. — Вряд ли вы узнаете что-то новое, но, если повезёт, он заврётся, и удастся поймать его на несоответствиях. Будь моя воля, просто вколол бы ему «правдовыжиматель»… Только смотри, ничего не выболтай! Может, этот тип шпион.

Оба пошли на мостик. Сонанта — доложиться Руане, Венатик — капитану. О необъяснимом отключении гомеостатического поля оба промолчали — будто его и не было. Сонанта решила, что расскажет об этом Руане наедине. Что решил Венатик, она не знала.

Камингс между тем успел пообщаться с ближайшим пунктом связи главного командования, откуда ему приказали без промедления прибыть на ближайшую же штабную базу. Это было неизбежно, но Камингс всё-таки надеялся, что его отошлют на штатную базу ВКС, до которой от нынешних координат два дня лёту. Там начальником был его приятель по академии, во время расследования он прикрыл бы Камингсу тылы. А на штабной базе капитан сразу попадал в лапы чиновников, которые не имели ни малейшего понятия о неписаном кодексе флотского братства, зато хорошо разумели в политике и знали, как надо в данный момент повернуть дело. Единственное, что утешало, — до штабной базы, которая, как заведено, не имела собственного имени, а только порядковый номер, скакать было неделю. За это время офицеры «Огнедышащего» могли ещё раз всё продумать.

Понятно, что капитан был не в восторге от доклада Венатика. Ему совсем не улыбалось разбираться во всякой мистической чепухе. Он предпочёл бы считать Атура человеком с Окраин, обычной жертвой мерзских набегов, который, однако, мог бы стать для командования ценным источником информации о том, что происходит по ту сторону мерзских владений, и тем самым смягчить неудовольствие от его, Камингса, своеволия. Потому-то Камингс и велел Венатику — с подсказки Руаны, разумеется, — чтобы был со спасённым подобрее и не применял к нему насилия.

К досаде Венатика, капитан и сейчас не отменил своего приказа, распорядился допросить чужака ещё раз, а если опять будет нести чушь, плюнуть и просто как следует охранять его — может, у парня от общения с мерзами мозги съехали набекрень. Вмешался Руана и сказал, что хочет лично потолковать с чужаком. Капитану больше хотелось, чтобы третий помощник потолковал со своими друзьями в штабе, — они у него были, хотя и не занимали высоких постов. Однако разрешение на беседу с пленником… то есть со спасённым Камингс дал. А отключение поля, о котором Венатик всё же доложил, приписал техническим неполадкам и послал главного механика поглядеть, что к чему.

На следующее утро Венатик и Руана опять пошли в лазарет. Руана вызвал Формозу в коридор и долго с ней шептался, после чего Формоза сделала капитанским помощникам ручкой и удалилась, соблазнительно качая бёдрами.

— Что ты ей сказал? — удивился Венатик, но Руана отвечать не захотел.

Сонанта тоже была тут, при Руане, но сегодня она и вовсе не считалась, ей надлежало молчать и учиться.

Зато Сонанта знала, что третий помощник захватил с собой отражатель поля, а Венатик не знал, Руана не сказал ему. Не хотел, чтобы подумали, будто он верит бредням чужака.

Он и не верил, просто решил подстраховаться, но Венатику этого не объяснишь. Венатик герой, а Руана получится трусом.

Не то чтобы третий помощник так уж дорожил своей репутацией в глазах Венатика. Но положение обязывает: поступки военного аналитика должны быть логичными и выверенными, только тогда к его советам будут прислушиваться…

Руана сам заставил Сонанту проанализировать своё решение — она вспотела, подбирая формулировки поделикатнее. Речь её заняла минут пять, но Руана терпеливо всё выслушал и остался вполне доволен. А потом полюбопытствовал, что сама Сонанта стала бы делать на его месте. Сонанта рассказала. На этот раз ответ третьему помощнику не понравился. Он счёл, что Сонанта преувеличивает опасность.

Она не стала говорить, что отражатель поля, если Атур и в самом деле начнёт что-то излучать, может убить его. Руана и так это знал.

Когда они вошли, чужак сел. Несмотря на оптимистический прогноз Формозы, он ещё не был вполне здоров и двигался неуверенно. Как следует упершись руками, он медленно повернулся и перенёс ноги через край бордюра. Блестящая ткань тесного диагностического костюма, надетого на нём, натянулась, пошла безобразными складками — человек в таком костюме должен лежать, как бревно или как обёрнутая фольгой куриная тушка в духовке. А тут выходило, что эта самая тушка, как была в фольге, вздумала вдруг взлететь на забор и закудахтать.

Вряд ли Атур знал, как нелепо выглядит. Сонанта даже пожалела его. Самой ей в таком вот положении было бы очень неуютно. Атур, между тем, посмотрел на свои бледные босые ступни, которые болтались, как неживые, чуть-чуть не доставая до пола, и сказал:

— Вы не могли бы побольше надуть пузырь? Иногда, знаете ли, хочется постоять, — он поднял глаза и по очереди поглядел на каждого, даже на Сонанту. — Или вы нарочно причиняете мне неудобство?

Венатик кашлянул.

— Доктор Формоза считает, что вам пока рано вставать, но если вы настаиваете…

Он пожал плечами. Через свой мини-блок Сонанта почувствовала, как изменяются размеры поля. Она инстинктивно попятилась, а чужак поднял голову, улыбнулся и вскочил на ноги.

— В прошлый раз вы утверждали, что владеете необычными способностями, — сказал Руана. — Если это так, разве вы сами не могли подрегулировать поле, как вам удобно, или вовсе убрать его?

— Мог бы, — ответил Атур, — но не хочу, чтобы меня заподозрили во враждебных намерениях. А вы кто, капитан?

— Увы, нет, — Руана усмехнулся. — Всего лишь третий помощник. Но в необычных ситуациях, вроде вашей, капитан полагается на мои советы.

— А-а… Значит, мне надо произвести на вас впечатление? — Атур снова забрался в медбокс и сел, задрав колени.

— Попытайтесь.

Венатик сформировал табуреты. Атур не отрывая глаз следил, как из светло-серого пола растут три плоских овала, каждый на тонкой ножке.

— Интересная технология.

— У мерзов такого нет? — спросил Венатик.

— Я не видел, — Атур пожал плечами. — Я вообще мало что видел у них.

Табуреты закончили рост, офицеры сели.

— А вы не сможете это повторить? — полюбопытствовал Руана. — Соорудить ещё одну такую табуреточку?

— Я не умею перестраивать структуру материи, — сказал Атур.

— Вам и не нужно. Достаточно только отдать приказ компьютеру. Вы ведь отключили гомеостатическое поле — разве это не то же самое?

— Не совсем. Я не чувствую всех взаимосвязей. Слишком сложно. А поле я не отключил, просто разрушил. Хотя отключить что-то легче всего, но я тогда не понимал, как это сделать.

— А сейчас понимаете?

— Пожалуй.

— И можете отключить?

— Мог бы, но не буду.

— Почему?

Атур вздохнул.

— Вы правильно угадали: чтобы воздействовать на чужое поле, мне надо создать своё. Ваше оружие управляется дистанционно, с компьютера, вам довольно только захотеть, и мой мозг превратится в маленький ядерный реактор… я предпочту не рисковать.

Надо отдать Руане должное, он перенёс разоблачение достойно. Его лицо осталось бесстрастным, рука не спеша извлекла из кармана чуть изогнутую узкую пластину длиной с ладонь. Венатик глянул на третьего помощника возмущённо, но догадался промолчать. Пластина матово поблёскивала и была совершенно гладкой, только в её передней части угадывались тоненькие шовчики.

— Как вы узнали, что у меня с собой оружие? — спросил Руана спокойно.

— Почувствовал.

— А обезвредить могли бы?

— Уже смог.

Руана быстро глянул на пластиночку, перехватил поудобнее, подержал несколько секунд, плотно сжав губы, и стал царапать там, где швы. Пока он царапал, Сонанта разглядела на самом конце, в углу, крошечный индикатор — просто тёмное пятнышко. Сонанту владению этим специфическим оружием не обучали, она и не видела его до сегодняшнего дня. Наверное, индикатор должен был гореть.

Руана отковырнул крышечку, под которой нашлась панель ручного управления, и принялся давить на кнопки, всё время взглядывая на индикатор. Но огонёк так и не зажёгся, кнопочки на панели тоже мёртво чернели.

Венатик вскочил.

— Не надо! — бросил Руана.

Сонанта поняла, что Венатик хотел вызвать охрану, — но поняла только после того, как второй помощник сел. А Руана, подумала она, догадался сразу. От этого ей стало досадно. Но Венатик ещё больший дурак — мог бы не показывать виду, а просто подать сигнал тревоги через мини-блок, Руана тогда не успел бы помешать. Хотя если бы Венатик не хотел послушаться Руану, то и не послушался бы, он ведь выше должностью, потому — не дурак, а начальник. Это у Сонанты в голове не сработало…

— Я могу включить его снова, — нерешительно произнёс Атур.

— Уж будьте любезны, — сказал Руана отрывисто.

На пластинке, в уголке, вспыхнула оранжевая искра. Руана сунул отражатель в карман. Он был бледен.

— Вот видите, — пожаловался Атур. — Стоило мне показать свои возможности, как вы подумали, не лучше ли меня застрелить.

Он поглядел на Венатика. Тот сидел мрачный, будто окаменевший.

— А вы ещё и мысли читаете? — спросил Руана.

— Ну что вы, — Атуро грустно улыбнулся, отчего стал похож на доброго оленя из детской сказки. — Если бы читал, разве сейчас сидел бы здесь?

— Кто знает, — пробормотал третий помощник, поднимаясь.

Он отошёл к рабочему столу Формозы, а вернулся с двумя её приборами в руках. Приборы мигали пронзительными огнями. Руана протянул Атуру один из них, не больше отражателя.

— Этот отключить сможете?

— Сию секунду.

Атур сказал это, и приборчик потух, став похожим на спящую летучую мышь, — лапки кверху, крылышки в растопырку.

— Теперь включите.

Летучая мышь обернулась весёлой рождественской ёлочкой.

— А этот? — Руана поднял с колен другую машинку Формозы, точь-в-точь электронный скворечник, даже дырка посередине есть, а вокруг неё — белый светящийся ободок.

Ободок погас, исчезли данные с двух дисплеев. Интересно, что скажет Формоза, когда не найдёт их там, где оставила? Вдруг это что-то важное, результат долгой работы, какое-нибудь медицинское исследование… Когда Атур включил прибор, на дисплее опять появились цифры и специальные значки, но те ли, что были раньше или нет, Сонанта сказать не могла.

Руана отнёс приборы на место. Сев, он протянул Атуру руку.

— Как насчёт этого?

Атур, прищурившись, взглянул на Руану и кивнул.

Венатик тихо ахнул, когда красный и зелёный огоньки на мини-блоке Руаны померкли. А сам Руана, показалось Сонанте, перестал дышать. Глаза его широко раскрылись, кровь отхлынула от щёк.

Каково это — лишиться поддержки компьютера, гадала Сонанта с замиранием сердца. Наверно, всё равно как если бы тебе вдруг отключили ногу или руку. Или хуже — зрение и слух. Или часть мозга, так, что ты ни чувствовать, ни думать ясно не в состоянии… Но если Сонанта, которая носила мини-блок всего несколько лет, и то цепенела от ужаса, то Руана вырос на Централи, где к сети подключают с рождения, — ему-то каково?

— Включите, — шёпотом попросил третий помощник. И провёл рукой по лицу, когда огоньки опять загорелись. Сонанте показалось, что пальцы у него дрожат.

Венатик не стесняясь с шумом выдохнул. Даже Сонанта, не удержавшись, произвела на свет облегчённое «уф-ф». Она больше не чувствовала себя сторонним наблюдателем, тем более стулом, ей стало страшно. Одно дело умом понимать, что чужак опасен, а другое — увидеть своими глазами. Сонанта редко вспоминала Аркадию, свою родную планету, но сейчас ей захотелось оказаться как раз в таком месте, откуда космос видится далёким и недостижимым, а потому совершенно безопасным, то есть дома, — более заброшенного и отсталого мира Сонанта не знала. Оставалось только надеяться, что Руана после сегодняшнего приключения присоветует Камингсу что-нибудь очень негуманное, но благоразумное.

Руана молчал с полминуты, приходя в себя и задумчиво разглядывая Атура.

— Очень убедительно, — проговорил он наконец, неестественно растягивая слова и с хрипотцой в голосе. — Очень. Хотя эксперимент и нельзя считать вполне научным. Но, — Руана нахмурился, — если вы боялись нас встревожить, и вполне обоснованно боялись, зачем вообще рассказали о своём странном таланте?

Атура этот вопрос как будто огорчил. Он отвернулся от Руаны и со вздохом ответил:

— Хотел, чтобы мне доверяли. Вы… ваши учёные всё равно разгадали бы правду. А мне бы во всём пришлось врать вам — объясняя, кто я, откуда и что хотели от меня мерзы. Вы же потом, дознавшись, обязательно заподозрили бы злой умысел. Я не хочу, чтобы меня убили, и сам убивать не хочу…

— А приходилось? — быстро спросил Руана.

— Приходилось, — сказал Атур, мрачно блеснув глазами.

Приглядевшись, Сонанта решила, что глаза у Атура со вчерашнего дня потемнели ещё больше. Теперь они были тёмно-карими, почти чёрными, и оттого зловещими.

— А если бы мы решили поступить с вами, как мерзы? — допытывался Руана.

— Значит, так тому и быть. Я устал бегать от судьбы.

— Ну да, а на крайний случай оставалась ещё и Шамбала, не так ли?

Чужак отвёл взгляд.

— Я не спрашиваю вас, где она находится, — заметил Руана. — Объясните, что она такое.

Атур прикрыл глаза и наморщил лоб, припоминая.

— Мне рассказывали… — он помолчал. — Если не ошибаюсь, это мифическая страна из одного вашего древнего верования, его, так сказать, духовная прародина. В сердце той страны выстроен прекрасный дворец, окружённый горами в виде лепестков священного цветка. Человек, принявший это учение, — не припомню его названия, — может переиначить мир по себе. Я плохо знаком с историей вашей культуры…

Руана не вытерпел:

— Я и не прошу вас пересказывать историю моей культуры. Наши и мерзов общие предки…

Тут он скривился, как от оскомины. И не зря — разве человеку легко признать себя роднёй мерзам? Венатик насупился и тяжело задышал, а Руана, сказав эти жестокие слова, продолжил дальше с обычной непринуждённостью:

— Заселив эту часть космоса, выходцы с Земли дали незнакомым вещам привычные имена, ориентируясь на те или иные тождественные признаки. Шамбала — просто слово, которым назвали то, чего никто никогда не видел. Портовые байки, россказни дальних разведчиков, переиначенные отрывки из истории освоения — одни звёзды знают, откуда это пошло. Кто-то вытащил на свет древнее словцо и связанные с ним расхожие представления… Вы услышали это слово от мерзов, услышали, что, по их мнению, оно означает — и узнали в нём что-то своё, подходящее под это описание, давно вам известное, так? Но ведь это что-то совсем другое, и ваш народ зовёт его иначе, верно? И вы, Атур, прекрасно понимаете, о чём именно я вас спросил. Вы нас дразните, я только не понимаю — зачем.

Чужак сидел, понурив голову и ни на кого не глядя. Руана замолк, ожидая ответа, но Атур молчал. Тогда Руана заговорил вновь, его голос зазвучал чуть резче — он терял терпение:

— Для нас Шамбала — вечное блаженство, для мерзов — источник могущества, а что она для вас? Почему вы не хотите отвечать? Это связано с вашей религией? Священное место вашего народа? Табу для чужаков?

Атур повернулся к нему с неохотой и как-то рывком — будто его толкнули.

— Поверьте, вам это не нужно.

— Вы берётесь решать, что нам нужно? — гаркнул Венатик. Ему надоело молчать. Руана еле заметно поморщился, но обнаружил, что рык Венатика действеннее его увещеваний.

— Это место не для людей, — произнёс Атур с раздражением, тщательно выговаривая слова. — Не спрашивайте меня, кто и когда его создал. Оно было, сколько мы себя помним, — он вскинул голову, встретился взглядом с Венатиком, потом с Руаной. — Хорошо, я вам скажу. Но когда я скажу, вы захотите его найти, и это погубит вас.

— Если не скажете, тогда тем более захотим, — лёгким тоном заметил Руана. — Тайна притягивает.

Атур поглядел на него с грустью. И сдался.

— Это что-то вроде машины… Машины исполнения желаний. Мы зовём её Соркана — Ловец Душ. Потому что исполняет она не те желания, которые вычленил и сформулировал ваш рассудок, а невнятные, неосознанные, такие, которые, бывает, за всю жизнь никогда и не поднимутся на поверхность сознания, потому что слишком пугающи, низменны, отвратительны. Вы можете прийти к Соркане, моля исцелить вашу дочь от многолетней болезни, а вернувшись, обнаружите, что она умерла, потому что на самом деле вы желали не здоровья для неё, а освобождения для себя. Только раньше вы этого не понимали, вы верили, что любите и заботитесь, а теперь поняли и ощутили себя чудовищем, которому нет смысла жить. У каждого в душе сидит подлый, чёрствый эгоист, и его гнусный шёпоток Соркана слышит лучше самых громких призывов благородного разума. Были случаи, когда от одного визита к Соркане взрывались солнца, гибли целые планеты, исчезали народы и культуры. Мы не единственные и не первые, кто открыл Ловца Душ, но, насколько я знаю, только мы не захотели пользоваться этим сомнительным даром…

— Похоже на ещё один миф, — заметил Руана неприязненно.

— Я знал, что вы не поверите.

— Меня мифы не интересуют, — третий помощник поднялся. — Что касается ваших способностей… Думаю, вы понимаете: их вам лучше держать при себе. А сейчас отдыхайте. Мы ещё поговорим.

Венатик не сразу пошёл за ним.

— Если хотите, чтобы мы вам поверили, — сказал он Атуру, — назовите координаты этой вашей… Сорканы, — он запнулся, дожидаясь подсказки компьютера. — Нам надо знать, что там действительно что-то есть. Людей мы посылать не будет, только автоматы. Они не желают, — рот Венатика дёрнулся в усмешке, но голос её не выдал.

Атур покачал склонённой головой.

— Если вы узнаете, что там что-то есть, тогда уж точно не остановитесь.

— Человечество мудрее, чем вы думаете, — второй помощник заговорил вкрадчивым, напевным тоном, похоже, совсем не замечая, как фальшиво это звучит. — Не раз мы стояли на грани, но никогда — слышите, никогда — не переступали её. На заре времён мы ютились на единственной крошечной планетке, а теперь приручили звёзды…

— Звёзды вам не лесные зверушки! — прервал его Атур с неожиданной злостью. — Это вы для них букашки, от которых можно отмахнуться, если станут слишком назойливы…

— Думаю, мы не будим устраивать здесь философских диспутов, — резко бросил Руана от двери. — Венатик, ты идёшь?

Второй помощник помешкал, глядя на Атура с сожалением и явно ничуть не обидевшись на его отповедь, но не сказал больше ни слова и вышел следом за Руаной. А когда дверь за спиной закрылась, хлопнул себя ладонью по бедру и воскликнул:

— Каков гусь! Ты посмотри!

Руана посмотрел — не на гуся, конечно, а на Венатика, — но в ответ только пожал плечами.

Сонанта брела за старшими офицерами, глядя себе под ноги — на полупрозрачный, тускло светящийся пол, где под твёрдой поверхностью в токах чистой энергии колыхались, переливаясь, тончайшие биометаллические ткани внутренней оболочки корабля. Из экономии в коридорах и других подсобных помещениях поверх изоляционного слоя не наращивали отделочные микроспоры, и непривычному человеку там бывало жутковато. Размытые волны света и тени, колеблющиеся на неосязаемом ветру… Сонанта любила эти коридоры и могла бы часами сидеть здесь, на полу, растворяя сознание в гипнотических узорах. В академии она частенько так и делала, но с тех пор, как поступила на «Огнедышащий», — ни разу, только украдкой скользила взглядом, проходя мимо. И никого другого Сонанте за этим занятием пока подловить не удалось — наверное, большим девочкам и мальчикам оно не пристало. Если Маджента застукает её торчащей посреди коридора, погружённой в себя, как лунатик, и не отвечающей на приветствия… Жуть!

Ещё Сонанте нравилось смотреть, как корабль летит, плавно подбирая под себя бледные ленты-щупальца. Сокращаясь, они толкают вперёд светящееся торпедообразное тело и вьются следом в голубоватых облаках мезона — всего считанные секунды. И опять собираются, стягиваются в пучок, а потом, танцуя, разворачиваются, будто распускающийся цветок.

Простым глазом этого, конечно, не разглядеть. Аппаратура, способная запечатлеть полёт эсминца типа «кальмар» стоит дороже самого эсминца. Запись она воспроизводит с миллионным замедлением и почти без потери качества — увидеть её могут только военные, высшие правительственные чиновники да сотрудники судостроительных компаний. А миллиардам телезрителей показывают компьютерные имитации.

Разницу между имитацией и реальной записью заметит не каждый специалист, но Сонанте казалось, она сможет почуять подделку, как зверь чует капкан. Корабли, они ведь почти живые…

Да, живые — а если добавить к ним ещё и человеческий мозг… У Сонанты аж спина похолодела.

Камингс спросил Руану, что тот думает о чужаке. Руана покачал головой, будто не знал, как ответить. Но всё же ответил, и с полнейшей определённостью:

— Он пытается нами манипулировать. Довольно неуклюже — но, думаю, на свой лад он хитёр. И, безусловно, смертельно опасен.

При этих словах Камингс вздрогнул, сделал стойку, как добрый охотничий пёс, и уставился на Руану, ожидая, когда тот скомандует: «Взять!» А Руана снова покачал головой, теперь успокаивающе:

— Опасность потенциальная, сэр. Причин для беспокойства пока нет и, полагаю, не будет. В дополнительных мерах предосторожности необходимости не вижу, — военный аналитик поглядел Камингсу в лицо и вдруг язвительно улыбнулся: — Он рассказывает сказки… Для него это что-то вроде игры, но мы будет делать вид, что принимаем его правила. Мой помощник сходит к нему ещё пару раз — может, узнает что-то новое. А потом, перед прилётом, я займусь им и постараюсь обернуть его присутствие на корабле нам на пользу.

Камингс отчётом удовлетворился, а Венатика не было рядом, чтобы порассказать всяких ужасов об отключённом мини-блоке и машине для исполнения желаний. Может, Руана устроил это нарочно, чтобы капитан спокойненько готовился к расследованию и не забивал себе голову всякой ерундой.

Но способность Атура воздействовать на приборы — это не ерунда, да и Шамбала тоже. Возможно, Руана сначала хотел сам во всём разобраться, тут Сонанта его хорошо понимала. Но она бы непременно сказала капитану, что чужак держит руку на горле его корабля. Просто потому, что он имел право это знать. Однако Руана ей не велел, и она послушалась.

Но когда они с третьим помощником вышли из капитанского кабинета, Сонанта решилась поспорить.

— Мне всё это не нравится, — заявила она. — Надо что-то делать.

— А что? — спросил Руана. — Затолкать его в торпеду и выстрелить в открытый космос?

— Хотя бы.

— И кто сделает это? Уж не ты ли? Думаешь, у тебя получится?

Сонанта подумала и решила, что нет. Атур в самом деле способен предупредить почти любое их действие, а уж если задумает ответить ударом на удар, корабль спасёт только чудо. Но наверняка можно придумать, как обмануть его бдительность. Сонанта с ходу могла предложить несколько способов, но все они включали участие Формозы, а Формоза ни за что не согласится навредить своему пациенту. Если только Камингс ей не прикажет или Руана не убедит. И всё же Сонанта попыталась ещё раз:

— Вы ведь сами сказали, он опасен…

Руана отмахнулся.

— Это только часть правды. Другая часть состоит в том, что он в нас отчаянно нуждается. И не причинит вреда даже ради спасения собственной жизни.

— Не понимаю, почему тогда…

— Приходи сегодня после вахты, я объясню, — Руана улыбнулся.

Эта его особенная улыбка до сих пор смущала Сонанту, потому что означала переход к некой промежуточной форме отношений, с которой помощница аналитика никак не могла освоиться. Она понятия не имела, как себя вести в такие моменты и что говорить, поэтому сейчас не сказала ничего, только улыбнулась в ответ, постаравшись, чтобы её улыбка тоже была особенной.

Руана довольно прижмурил глаза, кивнул, коснулся на прощание её руки и свернул в боковой коридор, а Сонанта пошла на мостик.

Помощник военного аналитика был, по совместительству, ещё и младшим навигационным офицером, иначе держать его на корабле просто не имело смысла. Но Сонанта пока не видела аналитика, которому такой порядок пришёлся бы по вкусу. Оставалось мириться, терпеть и ждать — и утешаться тем, что вахты выпадают ей реже, чем другим. Хотя в этом был свой недостаток: рассчитывать курс и характер манёвра от Сонанты, разумеется, никто не требовал, но анализировать поступающие данные, принимать и вводить команды ей надлежало так же быстро и точно, как и штатным навигаторам, которые просиживали за терминалами день-деньской.

Работая с Руаной, Сонанта, по сути, проходила стажировку. Года через три-четыре шеф напишет представление, и она наконец получит лейтенантские ромбики и назначение на другой корабль третьим помощником. Это будет маленькая устаревшая посудина, на которой ей всё равно придётся стоять ненавистные вахты. Только лет через семь-десять, если всё пойдёт нормально, она дорастёт до положения «кабинетного офицера», нынешнего положения Руаны, от которого не требуется ничего — только думать.

Несчастье Сонанты усугублялось ещё и тем, что обязанности старшего навигатора всегда исполняет первый помощник, а на «Огнедышащем» это была Маджента. Если уж Сонанту присутствие Мадженты смущало, то Маджента Сонанту рядом с собой просто выносить не могла и лютовала по-чёрному. Сонанта видела её насквозь, понимала, как саму себя, но облегчения от этого не чувствовала ни капли.

Руана советовал проявить снисходительность. Но он-то был с Маджентой на «ты», он и с самим чёртом бы договорился… Это Мадженете следует быть снисходительной, она вторая на корабле, через пару лет сама станет капитаном — ей бы учиться ладить с людьми! А Сонанта кто? Камушек в её ботинке… Порой, глядя в зеркало, Сонанте хотелось расцарапать себе лицо, только бы не походить на Мадженту. «Она прекрасно понимает, что ты ни в чём ни виновата, — объяснял Руана. — Просто ей надо во всём быть первой. А лучше единственной. За этим она и пошла в ВКС.» Тогда почему, думала Сонанта, она не выбрала лицо, как у Формозы?

Руана, конечно, вступался за свою подопечную, иначе Сонанта только и делала бы целыми днями, что отрабатывала последовательность команд, перепроверяла данные, зубрила учебник по навигации, козыряла да щёлкала каблуками. Однажды Маджента заставила Сонанту перед всей вахтой двадцать пять раз вскочить с места и, приложив руку к голове, прокричать: «Здравия желаю, командор!» А всё потому, что Сонанта якобы приветствовала её небрежно, встретив в коридоре пару дней назад.

У Мадженты наготове всегда была сотня придирок, малейшую оплошность она превращала в преступление. Да что там оплошность — она зевать не позволяла в своём присутствии, даже во время ночных вахт. А если замечала, что Сонанта двигает челюстью, подавляя зевок, приказывала встать по стойке смирно и громко, чётко, в подробностях отчитаться, как помощница аналитика провела предыдущие сутки, — заодно объяснив, что помешало ей выспаться в отведённое для этого время.

Ещё Маджента постоянно бранила Сонанту за нерасторопность и лень. Единственный раз в жизни Сонанта опоздала на вахту на восемнадцать секунд. За это Маджента велела ей бегать подряд восемнадцать часов, причём первые два не останавливаясь, а потом с перерывом на десять минут каждый час.

Такого не делали даже самые свирепые сержанты на младших курсах академии.

Через шесть часов Сонанта уже не могла стоять, ноги у неё тряслись и подгибались. Может, какой десантник над ней и посмеялся бы, но от флотских офицеров звериной крепости мускулов не требовалось, лишь бы нормативы сдавали. А нормативы для них были куда ниже.

Сонанта присела отдохнуть и подумать, что делать дальше. Компьютер донёс об этом Мадженте. Та собственной персоной явилась на беговую дорожку и тычками согнала Сонанту со скамьи. Когда Маджента ушла, Сонанта с отчаяния пожаловалась Руане, а Руана наябедничал Камингсу. Камингс ничего Мадженте не сказал, просто пришёл в спортзал поупражняться и, обнаружив там Сонанту, одну, среди ночи и выбившуюся из сил, приказал ей отправляться спать.

Второй раз капитану пришлось вмешаться, когда Маджента посадила Сонанту учить наизусть таблицы эфемерид. Что это такое, знает каждый курсант высшей школы ВКС, пусть он и специализируется на военном анализе. А проходят эфемериды в разделе истории, вместе с секстантами и магнитными компасами. На память заучивать таблицы никого не обязывают — даже будущих навигаторов. Но Маджента потребовала сообщить, каково положение звезды Бернарда по отношению к Земле — к Земле! — да ещё и на данное мгновение. Сонанта не смогла ответить, и Маджента заявила, что «эта бестолочь» не выйдет с мостика, пока не вызубрит всю таблицу от корки до корки.

Расстояние между корками оказалось поистине астрономическим. Сонанте оставалось только доблестно помереть на посту.

Просидев за терминалом девять часов, она сочла возможным снова воззвать к Руане, а тот опять обратился к капитану. Камингс на этот раз не стал молчать. Что уж он там наговорил Мадженте, неизвестно, но она сама отменила свой приказ и больше в крайности не ударялась, хотя так и не простила вселенной существования Сонанты.

В тот вечер Сонанте как раз выпало дежурить с Маджентой, и хотя та пребывала в рассеянности и на своего двойника особого внимания не обращала, Сонанта так устала от одного её присутствия, что к Руане не пошла, а приняла душ и сразу легла спать. Она и так знала, что Руана ошибается. Хотя не должен бы. А вот почему он ошибается, когда явно не должен, она сказать не могла.

Утром Сонанта отправилась поговорить с Формозой. Объяснила, что её послал Руана, но прежде чем встречаться с Атуром, ей хотелось порасспросить о нём. А кого спрашивать, как не Формозу? Ведь она проводит рядом с чужаком столько времени и, конечно, успела его как следует узнать — в любом случае, лучше, чем другие. Сонанта немного нервничала, после вахты с Маджентой у неё всегда усугублялся комплекс неполноценности. Но Формоза приняла гостью благодушно и даже спросила, что именно ей интересно.

— Это так странно, — Сонанта потупила взгляд. — Он выглядит совсем как человек. То есть я хочу сказать, по виду он от нас ничем не отличается, и… — она замолкла, смущённо заглядывая в глаза Формозе.

— Как раз по виду он от нас очень отличается, — заявила Формоза с таким апломбом, что самой стало смешно. Она хмыкнула, но быстренько напустила на себя важный вид. — Вы обратили внимание, какое слабое у него надбровье — при таком-то профилированном лице? А наклон глаз? Внутренний угол выше внешнего, да как заметно! И при большой ширине глазной щели такой выраженный эпикантус. Даже у мерзов он почти не встречается. Немыслимая морфология. Но это мелочи. Лоб у него не имеет наклона, а переносицы и вовсе нет. Вы не заметили? Надо быть внимательнее, вы ведь изучали антропологию, пусть и в недостаточном объёме… А уши-то, уши! Форма мочки какая? Ромбовидная! Вы где-нибудь такое видели? А за ушами что? Жаберки! И это, замечу, лишь малая часть того, что мне дал один взгляд на его голову.

Сонанте ни один взгляд, ни несколько ничего похожего не открыли. Выглядел Атур, конечно, странновато, но если судить по наружности, скорее уж старший техник Ноби — инопланетянин. У него уши, как подсолнухи. Сонанта даже прикинула, а не сочиняет ли Формоза, чтобы покуражиться. Говорила-то она с самым серьёзным видом, но Сонанта с таким же слушала, хотя сомневалась в каждом слове и мысленно придумывала Формозе гадкие прозвища. Формоза, скорее всего, делала то же самое.

— Вспомните его руки! — потребовала красавица доктор. — У него же на больших пальцах по три фаланги! И по шесть костей пясти в кистях. Шестая косточка атрофированная, совсем меленькая, обнаруживается только при сканировании, но она есть на обеих руках. А вот ногтевая бороздка на верхней фаланге отсутствует. Ногти есть, а бороздок нет. Они у него не растут, представляете? И подбородок, как у женщины, бороде там просто неоткуда взяться. Боги, а какие у него глаза! На задней части радужной оболочки пигментация переменная, то темнее, то светлее, я раз двадцать просвечивала. И толщина роговицы меняется, а её диаметр даже больше, чем у фарров. А зубы? У него их сорок штук! Великие звёзды, а состав крови, а строение внутренних органов, а костная ткань, а мышечная… А череп, череп! У него нет ни швов, ни затылочного отверстия, вообразите себе!

Формоза перевела дыхание, прикусила верхнюю губку. Распахнула синие, как небо, глазищи, будто сама не понимала, отчего вдруг так разволновалась. Зрачки у неё блестели, точно игольные кончики.

— И, наконец, — Формоза сделала паузу и объявила, желая окончательно добить Сонанту: — у него нет органов размножения.

— То есть как? — спросила Сонанта с глупым видом. — Как же он?.. — она замолчала, приоткрыв рот и так усиленно хлопая ресницами, что в глазах зарябило.

— Ну, делением он, конечно, не размножается, — едко заметила Формоза. — Хотя в некотором роде… Видите ли, мужские организмы у наталов вообще не участвуют в процессе воспроизводства. Их эволюционное предназначение — добывать пищу, защищать женщин и детей, разведывать новые территории… словом, в точности как было у нас. С тем лишь отличием, что их женщины — андрогины и занимаются размножением в одиночку, безо всякого участия мужчин. Называть их «мужчинами» и «женщинами» поэтому не совсем правильно, зато удобно. Тем более, что первоначально у наталов, видимо, существовало обычное для нас разделение на два пола. М-м, надеюсь, вы не против такой терминологической натяжки?

Сонанта тупо покрутила головой.

— Но как всё-таки они?.. Я хочу сказать, что же, их «женщины» могут попеременно приобретать то мужские признаки, то женские, чтобы, э-э-э, спариваться друг с другом, или у них между собой тоже есть какое-то разделение?

— Ну что вы! — Формоза просияла, довольная собой. — Вы не поняли: каждая из них одновременно и мужчина и женщина и оплодотворяет себя сама. Это поразительно: при зачатии натала может сознательно «программировать» пол будущего ребёнка и даже изменять его на первых стадиях развития плода. Она сама решает, станет ли дитя продолжателем рода или бесплодным экспансионистом. Всё зависит от потребностей общества и собственных предпочтений матери. При необходимости она способна сократить срок вынашивания почти втрое и рожать непрерывно до глубокой старости. Или, напротив, уменьшить свою плодовитость до минимума. Так наталы могут регулировать численность и состав населения. Правда, за такой универсализм их «женщины» практически пожертвовали своей способностью к электродинамии. Зато у «мужчин» она развита в полной мере…

— Элетро… что? — переспросила Сонанта.

— Электродинамия. Так мерзы назвали способность наталов воздействовать на различные формы поля. Удивительный народ! Биологическими средствами они добились того, для чего нам потребовались тысячелетия технологического развития, — и даже большего! Представьте себе, они путешествовали в космосе в обыкновенных деревянных ящиках за счёт одних только манипуляций с гравитацией.

— Откуда вы всё это знаете?

— Атур мне рассказал. #285520869 / 01-Jun-2018 Я его спрашивала.

Формоза усмехнулась, смерив Сонанту колким взглядом. Пока вы, называющие себя аналитиками, ломаете головы над всякой заумной чепухой, говорил этот взгляд, настоящие профессионалы тихо и незаметно делают своё дело.

А может, он говорил что-то другое, и всё это Сонанте примерещилось. Тем более, что у Формозы и вправду были причины гордиться собой.

— Здорово, — восхитилась Сонанта.

Формоза снисходительно улыбнулась. Она ещё не всё выложила.

— Тем не менее наталы-«мужчины», — продолжила она, — сохранили атавистические половые органы и способность вести половую жизнь — исключительно для удовольствия. Видимо, это своего рода награда за службу виду и вместе с тем способ не дать им, выключенным из механизма воспроизводства, чересчур оторваться от корней. Так что Атур вполне мужчина, уверяю вас!

Формоза произнесла это таким тоном, что у Сонанты запылали уши.

Не могла же она попробовать, убеждала себя Сонанта, просто не могла!

— А как его самочувствие? — спросила она, меняя тему.

Формоза понимающе улыбнулась, потеребила ушко тонкими пальчиками и медленно наклонила голову, будто делала Сонанте одолжение.

— Значительно лучше, — объявила она. — Но его организм всё ещё ослаблен, обмен веществ полностью пока не восстановился, иммунитет подавлен. Постарайтесь не утомлять его.

Теперь уже Сонанта позволила себе понимающе улыбнуться. Но не слишком понимающе, потому что ссориться с Формозой ни в коем случае не хотела. А чтобы Формоза на этот счёт не сомневалась, с чувством, почти непритворным, поблагодарила за «неоценимую» помощь и попросилась в палату.

Атур выглядел бодрым и здоровым. Он дружелюбно приветствовал Сонанту, когда та уселась на выросший из пола стульчик, и улыбнулся Формозе, которая отошла подальше и демонстративно занялась своими делами. На этот раз Сонанта поняла её так: вмешиваться не буду, но не пропущу ни слова. Хотя кто её знает…

Сонанта подавила вздох. Лучше бы Формозе не слышать, что она собирается говорить. Но компьютер всё равно запишет каждый звук, а Руана сможет его прослушать. И даже Маджента, если ей будет до этого дело. Так что непосредственная близость хорошеньких Формозиных ушек ничего не меняла. У Сонанты оставалась только одна надежда — и Венатик, и Руана говоря с чужаком врали, значит, и она вольна поступить так же, а уж если её идея покажется им нелепой, тому виной её неопытность и ничего более.

Её сердце билось где-то у горла, горячее-горячее. Оно не давало заговорить, но Сонанта собралась с силами и как следует сглотнула — сердце скатилось вниз, в желудок, став холодным, как ледышка.

— Через шесть дней, — сказала Сонанта, — мы достигнем одной из наших баз. Там есть подразделение флотской контрразведки, которому мы будем вынуждены вас передать. Они будут вас охранять, как самый большой секрет, и на сто раз перепроверять каждое ваше слово. Они, конечно, тоже попытаются найти Шамбалу, но ни за что на станут рисковать, беря вас с собой. Они заставят вас открыть им способ, как добраться до неё без вашего личного участия.

Сонанта спиной чувствовала пристальный взгляд Формозы, но, хвала звёздам, у красотки достало ума держать язык за зубами.

— Зачем вы мне это говорите? — настороженно спросил Атур. Его дружелюбия как не бывало. — Думаете, если запугаете меня как следует, я раньше признаюсь вам?

— Я думаю, мне нет нужды вас запугивать. Вы хорошо знаете мерзов и знаете, как в подобном случае поступили бы они. Да и о нас, полагаю, наслышаны достаточно.

И почему они сразу об этом не подумали? Нет ничего труднее межвидовой коммуникации, а с Аутром они болтают так, будто он только вчера с Централи. Или с планеты очень на неё похожей. Даже с уроженцем Аркадии не удалось бы так легко добиться понимания. А Атур-то — чужак, и Формоза это только что подтвердила. Нет, он должен был жить среди них долгие годы, чтобы научиться мыслить и говорить так, как он это делал. Задавался ли Руана подобным вопросом — или считал ответ настолько очевидным, что и говорить не о чем?

Атур молчал, задумчиво рассматривая Сонанту. Будто видел её впервые.

— Они никогда вас не выпустят. И вы это понимаете.

Прежде чем продолжить, Сонанта мысленно досчитала до пяти:

— Конечно, вы должны сделать вид, что сопротивляетесь. Но если мы уйдём слишком далеко от Шамбалы, капитан может не захотеть вернуться. У него приказ.

— Вы тоже хотите, чтобы я дал вам координаты, — сказал Атур.

— Тоже?

— Ваш командор, Венатик, приходил утром.

— И что вы ему ответили?

— Что он ищёт гибели для человечества.

— А разве вам не всё равно, что будет с человечеством? С нами — или с мерзами? Разве вы не хотите, чтобы исполнилось ваше желание, одно-единственное?

Атур глядел на неё, прищурившись, страшными, почерневшими глазами. От его взгляда у Сонанты закололо в затылке.

— Я расскажу вам свою историю, — сказала она. — Вы поймёте зачем, — Сонанта глубоко вздохнула. — Я родилась далеко от Централи, на планете под названием Аркадия. Смешно, да? Это мир голых скал и серой пыли, только у экватора — пояс плодородной земли, которую возделывает горстка фермеров, поселившихся там во времена Раскола. Позже этот сектор отошёл к Республике, но для жителей почти ничего не изменилось. Разве что появились спутники-ретрансляторы, которые принимают единственный стереоканал «Дип Дарк Спейс». Его делают специально для планет, вроде Аркадии, отсталых и консервативных.

Там есть один космопорт, всего в десяти днях пути от нашей деревни — в этом мне повезло. Вокруг космопорта стоит посёлок, который гордо именуют столицей Аркадии. В нём резиденция губернатора и колледж — два больших деревянных дома. Самых больших на всей планете, если не считать ангаров для челноков. Но про ангары мало кто вспоминает, потому что билет до соседней Герны стоит больше, чем может скопить за год зажиточный аркадский фермер. А никто в здравом уме не станет тратить годовой заработок на один космический перелёт. Попутные пассажирские корабли заходят на Аркадию только по требованию, чтобы забрать кого-нибудь из нескольких десятков инопланетян, которые живут в посёлке, или привести новых.

Сонанта старалась говорить не останавливаясь, без пауз, и только молилась про себя, чтобы Формоза смогла молчать.

— Мне было пятнадцать лет, когда меня устроили учётчицей при строительной артели — родители считали, что так я скорее выйду замуж. Конечно, они мечтали, чтобы ко мне посватался фермер, землевладелец. Но население растёт, пусть и медленно, и земли стало не хватать. А я была маленькой, пухлой, как кусок теста, слабенькой, как котёнок, и трусливой, как заяц…

До этого места Аутр слушал с безучастным видом, но тут, выпучив глаза, стал водить взглядом по длинному стройному телу Сонанты. Она усмехнулась:

— Не удивляйтесь, меня изменили. Но всё по порядку. Мужчина с землёй считается завидным женихом и может выбрать лучшую девушку, красивую, сильную и домовитую, так что у меня не было шансов. Но быть женой строителя тоже неплохо, у строителей всегда есть работа, и некоторые из них умудряются скопить достаточно, чтобы купить землю. Хотя её редко продают. Ещё меня каждый раз брали на ежемесячную ярмарку, где собираются люди из трёх близлежащих деревень и с окрестных хуторов. Вдруг кто и заметит. Я хотела идти в колледж, там учат на агрономов, техников и медсестёр, но родители решили, что это пустая трата времени… Как-то раз на ярмарке отец сговорился с одним хуторянином о поставках мёда — тот держал пасеку. Оказалось, он вдовец и у него единственный сын, такой же малорослый, пухлый и застенчивый, как я. Он возил к нам мёд, а в конце зимы посватался. Все считали, мне крупно повезло…

Помощница аналитика остановилась, обнаружив, что рассказывает подробнее, чем хотела. Картинки прошлого являлись незваными призраками, тянули тощие когтистые пальцы к той частице её души, где были похоронены малютка вина и крошка ностальгия. Сонанта верила, что намертво вытоптала их могилу, не оставив над ней ни надгробья, ни хотя бы краткой пометки… Но отчего тогда так легко вспомнились рябина на улице у окна их дома, обитого крашеными в зелёный цвет рейками, и запах белого клевера, что рос у крыльца? И как на этом крыльце собирались ребята и девчонки играть в гляделки, и она могла переглядеть кого угодно, просто потому что умела сосредоточиться… Вспомнилось, как они с сестрой таскали ракушки из пруда, вскрывали, поддевая ножичками, и вытряхивали в воду скользкие, похожие на жёлтые обмылки, тела моллюсков, не понимая, что они живые…

Сонанта как наяву видела довольные круглые лица отца и матери, и братьев, посмеивающихся из угла, от печки, чувствовала застрявший в горле комок ужаса и онемение в ногах. Всё, ловушка захлопнулась. Остаётся только принять свой жребий и ни в коем случае никому не показывать, как плохо на душе, чтобы не стереть улыбки с этих лиц — любящих, желающих ей добра и не понимающих ничего-ничего. Она видела пунцовые от смущения щёки Густого Мха, его нервно дрожащие губы, когда он наклонялся, чтобы в первый раз поцеловать её… Сонанте хотелось рассказать обо всём этом и ещё о тысяче мелочей, о которых она никогда никому не говорила, даже не думала, что помнит. У неё перехватило дыхание, желудок сплёлся в тугой узел. Она заторопилась:

— Я всегда мечтала выбраться с Аркадии и всегда знала, что это только мечта. Думала, что знаю. Пока не заговорили о свадьбе. И я поняла, что в самой глубине души всё время на что-то надеялась, ждала чуда, и что если я выйду замуж, всякая надежда умрёт, и я умру вместе с ней. Тогда я и увидела по стерео рекламу о наборе в ВКС. О, я видела её всю свою жизнь, просто не обращала внимания. На Аркадии нет армии, только два дряхлых катера на орбите, с крохотными экипажами, которые не годятся больше ни на что, кроме как пить в портовом кабаке да затевать драки с местными. И уж никому на Аркадии в страшном сне не приснится, что женщина может быть солдатом.

Мы поехали в посёлок, купить кое-что к свадьбе — я, мой жених и мой брат, — Сонанта не называла имён, не могла себя заставить. Не могла даже смотреть на Атура, хотя он слушал с совершенно серьёзным лицом и очень внимательно. — У меня в кармане был адрес вербовочного пункта. Я думала, что скорее умру, чем войду туда. Думала, меня поднимут на смех — такую, какой я была. Ведь флот — это для сильных, высоких парней… Там были только клерк и компьютер, мне дали тесты, сняли медицинские показатели, взяли анализы и отправили домой. Я дважды находила предлог, чтобы отложить день свадьбы, всё ждала результатов. А когда дождалась, не поверила своим глазам: меня признали годной для офицерской школы, предложили контракт на генную трансформацию… Я удрала ночью, никому ничего не сказав. Просто взяла лошадь и сбежала. Подписала всё, что мне дали, и только из порта, перед самым стартом, отправила домой записку.

Сонанта замолчала, переводя дух, украдкой глянула на чужака. Он сидел не шевелясь, даже не мигая. Ждал продолжения. И она заговорила снова, спокойнее:

— Генная трансформация — очень сложная и дорогая операция. И даже за деньги её не делают иначе как с разрешения департамента безопасности. Частным лицами такие разрешения выдают редко. Заказы в основном поступают от армии — считается, что уроженцы периферийных планет физически не соответствуют требованиям, предъявляемым к современному солдату. Но именно они составляют большую часть рекрутов. Молодёжь с Централи неохотно идёт в армию, а для жителей отдалённых планет это единственный способ вырваться в большой мир. Каждый рекрут подписывает контракт, по которому обязуется прослужить не менее тридцати лет, чтобы окупить стоимость операции. Говорят, вся нужная информация есть в наших собственных генах, надо просто заставить её работать, чтобы получить здоровый и крепкий организм. Нас помещают в специальные баки и погружают в сон, который длится около года…

Сонанта постаралась не задерживаться на этой мысли. Тусклые, расплывчатые видения, отзвуки тех снов, уже вползали в мозг. Как всегда, она не могла разобрать их, но узнала по липкому следу ужаса. Прочь, прочь!..

— Ну, а внешние данные, — Сонанта заставила себя улыбнуться, сосредоточиться на последовательности произносимых слов, — внешние данные конструируются под заказ. «В новую жизнь с новым лицом». Мало кто отказывается от такой возможности, а плату за дополнительную услугу просто включают в счёт.

Она знала, что говорит почти крамольные вещи. И собиралась зайти ещё дальше. Хуже всего, что это правда. То, что она уже сказала и что сейчас скажет. Звёзды, только бы в этом был смысл, иначе она погубит себя ни за что.

— На самом деле, подозреваю, эти операции не столь дороги и не всегда так уж необходимы. Но контракты держат провинциалов в армии, не давая рассеяться по центральным мирам, а заодно позволяют сократить расходы на жалование. Мне предложили на выбор тысячи лиц, подходящих под строение моего черепа. Я искала такое, чтобы напоминало моё собственное, было симпатичным, но не чересчур красивым, потому что собиралась в армию, а не на подиум.

Спина у Сонанты напряглась и одеревенела, будто в ожидании удара. Помощница аналитика невольно сделала паузу — была уверена, что сейчас-то Формоза не выдержит. Но та не издала не звука.

— Меня заверили… Заверили, что выбранное однажды лицо сразу же исключается из базы данных. А когда я пришла на «Огнедышащий» и встала перед первым помощником командором Маджентой, чтобы доложиться, то подумала, что смотрюсь в зеркало, потому что ростом, лицом и фигурой она в точности, как я. Только причёска и цвет глаз другие. Никто из нас в этом не виноват, но Маджента ненавидит меня и мстит, как может… Я никогда не хотела служить в армии. И сейчас не хочу.

На этот раз Сонанте послышался за спиной сдавленный вздох. До сего дня она ни перед кем не произносила этих слов, даже перед Руаной, и не произнесла бы ещё четверть века. Но последние дни у неё было чувство, что впереди их ждёт что-то ужасное, её саму и всех на корабле, и перед этим ужасом её карьерные перспективы были что дымок из отцовской трубки: ветер дунул, и — нет…

— Будь у меня выбор, я бы поселилась на Централи и стала учиться чему-нибудь красивому… Но как вы думаете, каково моё самое потаённое, самое сильное желание? Может, я хочу убить командора Мадженту? Уничтожить всех, кто сделал меня такой? Разрушить саму систему?

А ведь моя история вполне обыденна. У нас в академии был парень с Медоны, планеты, превращённой в плантацию моки-воки. Вся она поделена на латифундии, которыми владеет дюжина семей, меньше сотни человек. Остальные жители, миллион с лишним, — рабы. Формально они числятся наёмными сельхозрабочими и гражданами Республики, о существовании которой даже не догадываются. Тот курсант родился увечным — одна нога короче другой, сухая рука. Лечить его не стали, а изуродовали и приспособили для потехи. Каждый год местный хирург переделывал его на новый лад. Когда мальчик случайно попался на глаза налоговому инспектору с Централи, телом он походил на краба, а лицом на череп — ему отрезали нос, уши и губы. Цивилизованный инспектор, хотя и взяточник, был слишком потрясён, чтобы оставить всё, как есть. По его докладу начали расследование, а мальчика он забрал с собой и добился, чтобы его приняли во флот и трансформировали. К тому времени расследование закончилось, и как раз выяснилось, что инспектор взяточник. Его отправили в отставку. А медонские помещики приняли от Республики деньги на школы и больницы, и что было дальше, никто не знает. В академии спасённый, конечно, прошёл курс реабилитации, но кто скажет, чего он жаждет в самой глубине своей души?

Не будь рядом Формозы, Сонанта могла бы рассказать и о ней. Как её отдали замуж в двенадцать лет за человека втрое старше — на планете, где женщины сидят по домам, не вправе говорить без дозволения и не умеют читать, несмотря на республиканский закон об обязательном среднем образовании. Через три года муж вышвырнул её на улицу, прилюдно назвав бесплодной, — страшнее в тех краях только обвинение в измене. Но за измену карают смертью, а про таких, как Формоза, говорят: «Бездетная женщина хуже собаки». Её подобрал сутенёр и полтора года сдавал внаём в подпольные публичные дома. Пока один из клиентов, солдат с местной базы ВКС, тоже трансформат, пожалев, не отвёл девчонку на вербовочный пункт. Оттуда её, в виде исключения, сразу же отправили на Централь — армейским грузовиком, замороженную. Потому что пассажирского корабля ждали только через месяц, а идти ей было некуда. Эту историю Сонанте рассказал Руана. Теперь Формоза стала красавицей и львицей и вовсю помыкает мужчинами, но кто знает, о чём её сны?..

— Что будет, — вопрошала Сонанта, — если его желания исполнятся? Или мои?

Или её?

— Что случится, если желания каждого на этом корабле начнут исполняться?

Сонанта сцепила зубы, собираясь во что бы то ни стало дождаться ответа. Но Атур молчал. Сначала он опустил взгляд, будто испытывал неловкость, но почти сразу поднял и теперь смотрел на помощницу аналитика холодно и бесстрастно, не двигаясь, даже не мигая, — словно хотел подчеркнуть свою нечеловеческую природу.

Сонанта поняла, что вообще не слышит не звука, никакого, кроме собственного неровного дыхания. Даже Формоза перестала возиться и затихла в ожидании. Взгляд Атура сверлил Сонанту, она готова была поклясться, что ей что-то давит на переносицу, холодное и твёрдое, как дуло пистолета. В чёрных глазах Атура мерцали далёкие звёзды. Всё вокруг стало каким-то ненастоящим. Всё, кроме этих звёзд. Голова у Сонанты закружилась.

Ждать больше нельзя, не то и она, как другие, подпадёт под Атуровы чары.

— Вот именно, — произнесла она хрипло. — Вам нет до этого дела.

Звёзды потухли, глаза Атура стали обычными, карими, а выражение в них — как у испуганного зверька.

— Вы ошибаетесь, — проговорил чужак тихо-тихо и вдруг спрятал лицо в ладони. — Отпустите меня, — шепнул он. — Дайте скафандр и отпустите. Космос велик, я растворюсь в бездне, и вы никогда больше обо мне не услышите. Я дам вам то, что вы хотите, только позвольте мне уйти.

Сонанта опустила веки, руки на коленях сделались тяжёлыми, как гантели, но где-то внутри, в самом глухом уголочке её души, чадил, будто лучинка, огонёк безумия — радость, что у неё получилось. Хотя радоваться было совсем нечему.

— Не могу вам обещать, — сказала она то, что должна была. — Моё слово мало значит. Но знаю точно, капитан не поверит никаким координатам, пока своими глазами не увидит, что там.

— Я провожу вас. Покажу, — Атур глядел прямо ей в глаза неподвижным завораживающим взглядом. Как змея на кролика, решила Сонанта.

Она попрощалась и вышла. Формоза пошла следом.

— Не понимаю, как вы это сделали. Он даже мне не хотел сказать.

Сонанта глянула на неё с испугом:

— Вы спрашивали?

— Обо всём, что могла придумать, — Формоза пожала красивыми плечами и хихикнула: — В тихом омуте черти водятся.

Это она мне, подумала Сонанта. Мне — комплимент.

Звёзды, что же будет?

Формоза улыбнулась ей. Не покровительственно, как раньше, а по-дружески. И даже не подумала пожалеть Атура, который остался сидеть на краю бокса, сгорбившись, одинокий и несчастный. Сонанта натянула на лицо ответную улыбку и тоже пожала плечами.

— Я только учусь.

Формоза кошкой протекла обратно в лазарет, а Сонанта пошла к Руане. Неужто Формоза её зауважала? В другой раз Сонанта бы порадовалась — или позлорадствовала, по настроению, но сейчас ей было всё равно, только немного удивительно. Она рискнула всем, вывернулась наизнанку ради того, что ей совсем не нужно. И теперь не знала, что с этим делать.

По дороге Сонанта вспоминала глаза Формозы. Они сияли, как лампочки на приборах. Сияли предвкушением.

Когда Сонанта вошла, Руана, прикрыв глаза, полулежал в глубоком кресле и слушал новости с Централи. Он улыбнулся и протянул к ней руки — Сонанта, встав перед креслом, вложила в них свои.

Руана не спросил, почему она не пришла вчера. Он никогда не спрашивал.

Он выглядел усталым и немного сонным, но потянул её на себя, и она села верхом ему на бёдра, уткнув колени в спинку кресла. Когда-нибудь у неё тоже будет такое кресло. Если она вернётся живой из этого полёта.

Они поцеловались, нежно и медленно, но только один раз. Сонанта выпрямилась:

— Надо поговорить.

Руана молчал.

— Пожалуйста, это важно.

— Хорошо. Поговорим.

Руана чуть вздохнул и замер, положив ладони ей на бока и откинув голову.

Он никогда ни на чём не настаивал, и это Сонанте в нём нравилось, но порой пугало. Казалось, его уступчивость оттого, что на самом деле ему на всё на свете плевать. Кроме службы, конечно, а может быть, и на службу тоже.

Руана слышал часть её разговора с Атуром, но, как и Формоза, ничем не попрекнул. Сонанта гадала, было бы так, не получись у неё добыть координаты.

Она снова завела речь о том, что чужак — это угроза, а Шамбала — опасный соблазн…

Руана в раздумье прикрыл глаза.

—Зачем же ты добивалась координат?

— Лучше я, чем Венатик.

— Лучше… — пробормотал Руана. — Думаешь, он попытается что-то предпринять, если мы откажемся лететь?

На мгновение Сонанта растерялась, не поняв, кого он имеет ввиду — Венатика или Атура.

— Не знаю, — ответила она, решив, что всё-таки Атура. — Мы ведь и в самом деле можем отпустить его. Пусть катится на все четыре стороны вместе со своими тайнами.

Руана даже отвечать на такую глупость не стал, только поморщился.

— Мне страшно, — сказала Сонанта.

Руана приподнял ресницы.

— Так страшно, что даже не хочется хоть одним глазком посмотреть, что это за Шамбала такая?

— Но мы ведь не полетим туда? Пусть разведка этим занимается.

— Пусть, — согласился Руана. И попросил Сонанту слезть, потому что у него затекли ноги.

Они постояли, обнявшись, потом пошли в кровать. Тычась носом ей в ухо, Руана выдыхал «люблю тебя», а Сонанта молча обнимала его потную спину, ничего особенного не чувствуя, и это напугало её больше, чем собственные предостережения. Но она хотя бы расслабилась, желудок больше не стягивало в узел, а веки, если их закрыть, уже не вздрагивали.

Заснуть сразу она всё равно не смогла, а Руана смог бы и очень хотел, но не спал, потому что думал, что не должен.

— Не знаю, что мне сделать, чтобы ты перестала бояться.

Это звучало шуткой, но глаза у Руаны были серьёзные, и Сонанта успокоилась — он понимал…

— Скажи, что не дашь Венатику уговорить Камингса. Если мы не будем на базе вовремя, он погиб. Или если узнают, что мы отклонялись от курса.

Руана кивнул, соглашаясь, но сказал:

— Решать всё равно капитану.

— Он тебя послушает.

— Не послушает, если не захочет.

Сонанта даже рассердилась:

— Риск слишком велик. Он сделает, как ты скажешь.

Больше Руана спорить не стал, и Сонанта позволила себе верить, что всё ещё можно исправить. Чуть погодя ей пришла в голову мысль:

— Если он сказал правду, если он действительно один, то ему нечего терять. Как ты думаешь, у него хватит сил захватить корабль?

Руана не ответил. Он всё-таки не выдержал и заснул.

А Сонанта ещё долго лежала, раздумывая об Атуре и о Шамбале, на которую ей хотелось посмотреть больше, чем одним глазком. И о том, что если она позволит этому желанию взять верх, то пропадёт. И ещё — сделает ли Руана, как она просит.

Потом стала думать о самом Руане.

Даже в постели с ним Сонанта не могла забыть, что Руана ей начальник. А вскоре поняла, что и не должна этого забывать. Руана в любой момент мог перемениться, и она должна быть наготове, чтобы перемениться следом. Совмещать в себе любовницу и подчинённую. А это до сих пор не давалось Сонанте как дόлжно. Офицерская школа, где девушка училась телесной раскрепощённости, не подготовила её к таким неравным, неправильным отношениям. Но всё равно Руана был ей приятнее любого другого.

Было и ещё одно. Руана иногда спал с Формозой и секрета из этого не делал. Сонанта не хотела обижаться, ведь они не были постоянными партнёрами — в том смысле, как это обычно понимают. Но скромница с Аркадии ещё не совсем умерла в ней, а Формоза это чуяла и всегда поддразнивала соперницу. Сонанте тоже никто не запрещал бывать с другими, она сама не желала.

В такой необязательности была даже своя прелесть. К тому же Сонанта чувствовала, что её связь с Руаной будет длиться, пока она не покинет «Огнедышащий» Или пока не решит переступить невидимую границу, которую Руана очертил вокруг себя. Причина этого была, догадывалась Сонанта, не только в двойственности их взаимного положения, а больше в том, что Руана, сознательно или нет, избегал настоящей близости с кем бы то ни было. Он мало рассказывал о себе. Сонанта даже не знала, почему он, уроженец Централи, умный и способный, пошёл в ВКС. Может, когда-нибудь, в самом конце, она рискнёт спросить его. А пока будет мириться с тем, что есть, и учиться.

Сонанта заснула поздно, а проснулась, когда Руаны рядом уже не было. Он не стал её будить, пожалел, но Сонанта не думала, что он будет доволен, если она пронежится в постели слишком долго. Сонанте не хотелось, чтобы Руана счёл, будто она злоупотребляет его снисходительностью, так что она, по мере сил, делала то, чего, как ей казалось, от неё ждали.

Она как раз одевалась, когда свет поблёк и послышался слабый гул, который бывает, когда корабль наращивает энергию и разгоняется, готовясь к переходу в нигиль-пространство. Но очередной скачок они должны были совершить только вечером… Сонанта заторопилась.

Транспортёр ещё работал, значит, до скачка оставалось не меньше десяти минут. Сонанта вошла на мостик. Как она и опасалась, Атур был там. А ещё капитан и все три помощника, не считая вахтенных и полутора десятков младших офицеров, которым, по распорядку, полагалось находиться совсем в других местах. Сонанта подошла к Руане и тихо спросила: «Что происходит?», — хотя и так догадывалась — что.

— Атур хочет показать нам Шамбалу, — Руана ответил так же тихо, но Аутр услышал своё имя, поглядел на Сонанту и улыбнулся ей одними губами.

Компьютер предупредил, что до перехода осталось три минуты. Сонанта поискала глазами свободное кресло и не нашла. Все остальные уже сидели, даже Камингс, который обычно полагал всеобщие предосторожности для себя необязательными. Во время прохождения через нигиль-пространство всякое передвижение по кораблю прекращалось, большая часть электроники и внутренние силовые поля отключались, а людям предписывалось оставаться на местах, к чему-нибудь привязанными и, по возможности, на виду друг у друга.

Скачок вызывал непредсказуемые побочные эффекты. Но когда ничего не двигалось и не работало, дело чаще всего обходилось дурнотой и, у некоторых, галлюцинациями. А поскольку переход длился всего несколько мгновений субъективного времени, никто не успевал наделать бед. Камингс, бывало, переносил скачки на ногах, но это было нарушение техники безопасности, за которое всякого другого строго наказывали.

Сонанта понимала, что её выпроводят раньше, чем она успеет что-то сделать или хотя бы сказать. Но Атур пошептал что-то Мадженте, она согнала с места одного из зевак и указала на это месте Сонанте. Только у Сонанты пропала охота что-то делать, потому что сделать уже ничего было нельзя. Маджента, отворачиваясь к приборам, улыбнулась ей. Маджента. Сонанте опять страшно захотелось на Аркадию, на ферму с пчёлами. Куда угодно, только подальше отсюда.

Её кресло было далеко от Руаны, и он заговорил с ней через мини-блок:

— Атур уверяет, что это подходящая точка входа. Мы останемся в нигиль-пространстве до тех пор, пока он не укажет точку выхода.

Сонанта обомлела. Для стороннего наблюдателя переход совершался мгновенно, а люди на корабле успевали отсчитать несколько ударов сердца. Дальность прыжка ограничена двумя световыми годами. Считалось, что если увеличить субъективное время пребывания в нигиль-пространстве, то удастся, пропорционально, увеличить и дальность перемещения. Проводились соответствующие испытания, но ни один из испытателей не вернулся.

Вернее, один корабль смогли отыскать — в сорока световых годах от запланированной точки выхода. Корабль был связан узлами, как праздничный кренделёк, и прожарен насквозь, до румяной корочки, внутри — никаких следов пилота. Проверили сенсорные буйки в том районе. Оказалось, испытатель появился из ниоткуда через несколько секунд после входа в нигиль-пространство, что считалось в принципе невозможным. Решили, катастрофа и случилась как раз оттого, что нарушался принцип мгновенности.

В нигиль-пространстве не существует ни расстояния, ни времени, оно есть первородный хаос, ничто и нигде, его нельзя измерить или сфотографировать. Однако в него можно попасть, если разогнаться до скорости, на четверть превышающей световую, и включить генератор Хотакса.

Генератор построили на основе пушки, которая предназначалась для разрушения вакуума, первоосновы материи. В своё время этими пушками снесли полгалактики, а именно ту её часть, где помещались Земля, Солнечная система и самые старые человеческие колонии, которые и воевали между собой. Теперь на том месте зияла большая и прожорливая чёрная дыра.

Пушку запретили, но сначала один отчаянный капитан, пытавшийся убежать от превосходящих сил врага, задействовал её на отметке сверхсветовой скорости, которую в ту пору ни один корабль не мог преодолеть, не рассыпавшись на куски. Это было давно, и никто не знает, что там точно произошло. Возможно, капитан решил, что, раз нельзя спастись, лучше умереть, захватив с собой врагов и пару планет в придачу. Но ничего такого не случилось, а корабль оказался вдруг в двух световых годах от поля боя. Правда, на куски он всё-таки развалился, команда частью погибла, частью сошла с ума, но вахтенный журнал уцелел, и инженер Хотакс сумел воссоздать условия перехода, а учёные с тех пор всё пытаются объяснить его механизм.

Так появились теория лакун и теория космических пор, теория переменного пространства и новая теория времени, а ещё теория космического вдоха и выдоха, теория хаоса и космоса, теория божественного проникновения, теория соития кварков и антикварков и пара сотен других, менее известных. Но все они сходятся в том, что перемещение с одного места трёхмерного пространства на другое происходит без задержки в реальном времени, и быть иначе не может. Факт, что кто-то, побыв подольше на той стороне, припозднился с выходом, ломал все старые теории, а новых пока не было, поэтому происшествие с испытателем назвали каким-то там парадоксом и отложили до лучших времён.

Вот Сонанта и занервничала. Зайти в нигиль-пространство и подождать, пока Аутр что-то этакое почувствует, было равносильно самоубийству или чему похуже. Ни один человек на мостике в здравом уме не согласился бы подвергнуться такому риску ни за что на свете. И выходило, что в здравом уме осталась одна Сонанта. Эта мысль так смутила её, что она ничего не успела сказать.

Погасли обзорные экраны, дисплеи и индикаторы приборов, пропал свет, у Сонанты закружилась голова. Она вдруг увидела весь мостик красным и искажённым, будто в кривом зеркале, люди пошли волнами и вытянулись под потолок. В следующее мгновение Сонанта оказалась в объятьях волнообразной Мадженты, которая тыкалась носом ей в ухо и шептала, хихикая, «люблю тебя». Сонанта хотела закричать, но тут появился Атур, обычного роста и улыбающийся, протянул ей руку и увёл прямо в космос. А космос взорвался и стал распадаться, и рядом с тем местом, где были Сонанта и Атур, появился гигантский водоворот и стал глотать звёзды и планеты. Звёзды и планеты не могли сопротивляться, а Сонанта почему-то могла. Атур стоял на краю водоворота и ждал её. Мимо, с разинутыми, чёрными ртами, проносились Камингс, Руана, Венатик, Маджента и другие, но Сонанта всё держалась, пока силы не оставили её, и тогда она тоже полетела кувырком, вопя. Когда пролетала мимо Атура, тот схватил её за руку. Сонанта перестала кувыркаться и вопить. Они с Атуром падали внутрь воющего, клубящегося вихря, падали целую вечность…

Сонанта очнулась и увидела, что экраны снова загораются — «Огнедышащий» вышел в обычное пространство, но ни люди, ни компьютер не могли в нём сориентироваться. Может, успокаивала себя Сонанта, переход длился не так долго, чтобы успело приключиться что-то плохое. Но то, что она видела, противоречило этой мысли. Они были где-то далеко. Так далеко, что не узнавали звёзд, которые горят вокруг. И как теперь им вернуться назад?

Да никак, поняла Сонанта. Атур вовсе не собирается их возвращать. Сонанта пошла мурашками оттого, что её страхи сбылись. Она так надеялась, что это просто паранойя. Если бы знала наверняка, что Атур сделает такое, обязательно нашла бы способ остановить его… Чушь. Ничего бы она его не остановила и даже пробовать бы не решилась. Помощница аналитика закрыла глаза. Ей было стыдно и страшно. И почему-то совсем не хотелось умирать.

Сонанта слышала доклады вахтенных: они всё-таки сумели приблизительно сориентироваться по взаимному расположению нескольких туманностей, которые из пространства бессов едва могли разглядеть самые мощные телескопы. Отсюда эти туманности тоже виделись совсем крошечными, но как бы с другой стороны. Одни звёзды знают, сколько им придётся лететь обратно. Если вообще придётся.

Ещё доложили, что в пределах видимости нет ничего, похожего на Шамбалу.

— Надо немного подождать, — объявил Атур.

— Но здесь же пусто, — сказал Камингс раздражённо.

Давай, злись, убей его, молилась Сонанта.

— Может, вы ошиблись? — спросил Руана. — Вы когда-нибудь бывали здесь?

— Ни разу, — ответил Атур.

Все посмотрели на него, даже Сонанта открыла глаза.

— Какого чёрта вы… — начал Венатик, вскочив.

— Вот она, — сказал Атур.

Раздались восклицания, сначала удивлённые, потом разочарованные. На экранах и над голографическим проектором в центре комнаты висел мятый серый кусок камня — астероид, весь в кратерах и трещинах. Сонанта не видела, откуда он взялся. И, похоже, никто не видел. А значит, это и было то, что они искали. Или это был фокус, который Атур сыграл с электроникой.

— М-м-м, — протянул Камингс. — Выглядит не слишком внушительно.

Сам же он выглядел, как ребёнок, который развернул фантик, а конфеты там не нашёл.

— Выглядеть она может по-разному, — объяснил Атур, скалясь. — Как она выглядит, это не главное.

Он скосил глаза на капитана.

— Надо бы слетать посмотреть.

И, Камингс, как болванчик, распорядился готовить шаттлы. Венатик разве что не приплясывал от нетерпения. Сонанта встала.

— Капитан, — сказала она громко. — Сэр. Вы должны отменить приказ. Нас заманили в ловушку. Это существо хотело использовать мерзов, чтобы попасть сюда, но тут подвернулись мы, и…

— Мичман Сонанта! — заорал Камингс. — Как вы смеете оспаривать мой приказ! Я отдам вас под трибунал!

Сонанта не думала, что её можно отдать под трибунал за то, что она сказала, а Камингс никогда не был формалистом, но… Венатик и Маджента стояли рядом, суровые, Руана прикрыл глаза и горестно качал головой, а остальные глядели на неё так, будто готовы тут же схватиться за оружие. Хвала звёздам, оружия при них не было — его, во избежание недоразумений, на корабле не носили, а держали в оружейной под замком, который могли открыть только Камингс и Маджента. Или, подумала Сонанта, лучше бы оружие при них было, потому что тогда оно было бы и при ней, и она просто застрелила бы Атура.

Сонанта умолкла, печально хлопая глазами, и Камингс от неё отвернулся, и остальные тоже, как будто вмиг забыли о её существовании.

«Может, я сплю?» — спросила себя Сонанта.

Из ангара доложили, что шаттлы готовы. И десантники майора Ворпса тоже. Венатик попросился идти с ними. Камингс задумался. И пока он думал, Атур, ступая мягко, как кот, подошёл к нему и сказал:

— Не надо десантников. А шаттл полетит только один.

— Кто вы такой, чёрт побери, чтобы распоряжаться на моём корабле? — вскричал Камингс. Но как-то без должного пафоса.

Атур посмотрел ему в глаза, а после, по очереди, каждому на мостике, и, хотя было тут три десятка человек, это заняло у него не больше минуты.

— Возьмите кого-нибудь с собой, — предложил Камингс застенчиво.

— Непременно, — заверил Атур и поманил Сонанту.

У Сонанты ноги приросли к полу, на лице заблестел пот. Она ни разу в жизни не боялась, как сейчас. Венатик оттёр Сонанту в сторону и возник над Атуром, развернув плечи:

— Я полечу!

Сонанта подивилась, что не замечала раньше, до какой степени он высок.

— Никуда вы не полетите, — ответил Атур насмешливо, поглядев Венатику в подбородок, и отвернулся. — Сонанта?

— Нет, — сказала она, отступая. — Вы не можете заставить меня.

— А я и не собираюсь.

Тут Камингс опять заорал, что он приказывает Сонанте лететь с Атуром и что всё-таки отдаст её под трибунал, если она не подчинится. Сонанта заявила, что лучше пойдёт под трибунал, чем покинет корабль в компании инопланетного маньяка. Камингс рявкнул приказ, двое младших офицеров с каменными лицами подскочили к Сонанте и схватили за руки, но потянули не на гауптвахту, а следом за Атуром, когда тот пошёл с мостика. Сонанта стала вырываться и лягаться.

— Подождите! — окликнул Руана.

Атур остановился, поглядел вопросительно. А Руана мягко заговорил Камингсу:

— Сэр, вы совершаете ошибку. Пусть этот человек берёт шаттл и летит, но никто из наших людей не должен покидать корабля. Не стоит давать в его распоряжение заложников. Как мы можем быть уверены, что мерзы не подстроили всё это нарочно? Может быть, Атур их человек и только притворялся пленником?..

Руана явно бредил. На месте Камингса Сонанта ни за что не стала бы слушать такую дичь. Но Камингс слушал, хмурясь и бросая косые взгляды на Атура.

С сумасшедшим надо говорить на языке сумасшедших, поняла Сонанта. У неё появилась надежда.

Но тут Атур рассмеялся. Все посмотрели на него, а Камингс перестал хмуриться.

— Не тревожьтесь, командор, — сказал Атур Руане. — Вашу подружку я верну в целости и сохранности.

Улыбнулся и пошёл прочь. Сонанту повели за ним. Она не сопротивлялась.

Пока шли, Сонанта втайне надеялась, что кто-нибудь снарядит погоню. Но они сели в гондолу, и никто им не препятствовал. Гондола набрала ход и понеслась по транспортным туннелям, как скаженная, и никто её не остановил.

— Почему я? — не выдержала она. — Возьмите Венатика, он же хочет!

— Слишком уж хочет, не так ли? — Атур прищурился, и между ресниц у него вспыхнуло жёлтым. — А вы — вы ведь тоже хотите, признайтесь!

Охрана поехала в гондоле назад, Атур и Сонанта поднялись на шаттл. Атур устроился в кресле пилота, а Сонанта села у стены, подальше от него, рядом с дверью. Пусть сам разбирается с управлением!

Атур ни к чему не притронулся и не издал ни звука, но приборы разноцветно заморгали, а компьютер доложил о минутной готовности.

— Вас не выпустят из ангара, — сказала Сонанта.

Атур не счёл нужным ответить.

Острые лепестки ворот стало выворачивать наружу, между ними росла дыра. Шаттл поднялся над полом и поплыл вперёд, плавно и красиво, как лебедь.

Сонанта скомандовала отмену запуска, компьютер сделал вид, что не расслышал. Сонанта попробовала ещё, но получила только отчёт о работе корабельных систем.

— Да что же вы такое? — воскликнула она в сердцах. Атур тоже не расслышал.

Шаттл вышел из ангара. На экранах появился астероид и стал расти. Сонанта закрыла глаза, не хотела видеть его. Но долго так усидеть не могла.

— Всё-таки зачем я вам? — сказала она надломленным голосом в спину Атуру.

На этот раз он ответил — чуть повернул голову, сдвинув глаза вбок, и улыбнулся:

— Вы одна могли мне помешать. Вы не такая, как все. Ему понравится.

— Ему?

Атур кивнул на экран, где болтался мёртвый шар астероида.

— Не знаю, может, дело в вашей Аркадии, может, там все такие особенные, или это генные конструкторы что-то напутали. Или не напутали, а? Не приходило вам в голову, что над вами ставят какие-нибудь хитроумные опыты? Уж больно замечательная возможность, я бы такой не упустил…

— Хватит издеваться!

— Ну, будь вы порешительнее… Мне бы, думаю, пришлось убить вас.

Больше он ничего не сказал, отвернулся и прирос взглядом к экрану. Сначала астероид казался выщербленным осколком булыжника, а сейчас пучился, будто кит-гигант, который не лезет в глазок подзорной трубы. На нём не было ничего живого.

Сонанта велела компьютеру сканировать вглубь. Компьютер послушался, но нашёл только двести тысяч тонн сплошного гранита, и никаких затаившихся в недрах астероида грандиозных агрегатин, никаких излучений, кроме фоновой космической радиации, ничего необычного.

— Здесь ничего нет, — сказал Сонанта. — Вы сумасшедший.

В тот же миг шаттл ворвался в стремительно несущиеся навстречу клочья ваты, белые и розовые. Сонанта даже вскрикнула — так были напряжены нервы.

— Облака, — констатировал Атур.

Сонанта приготовилась сказать, что этого не может быть, но облака уже кончились, а то, что открылось под ними, было ещё невероятней, и Сонанта промолчала. Внизу летели рыжие каньоны — громадные ладони с поднятыми к небу каменными суставчатыми пальцами. Кое-где взблёскивали озерца. Больше ничего не было, но Сонанте хватило и этого. Ей захотелось разинуть рот и заорать во всю глотку.

Шаттл опускался в чашу каньона, подняв тучу пыли. Впереди высились обглоданные ветром скалы.

— Вы спятили, — промямлила Сонанта. — Здесь всё мёртвое.

Она сама едва соображала, что говорит, но Атур вдруг резко обернулся к ней, глаза у него были дикие и жёлтые, а лицо совсем нечеловеческое.

— Здесь — да, — сказал он.

Шаттл задрал нос и стал, будто по воздушной лестнице, взбираться к далёким горам. Горы вздыбились и ухнули вниз. Сонанта опять вскрикнула: за горами был город. Шаттл завис, Атур пялил глаза и ничего не делал. Его губы беззвучно шевелились. Напротив, на приборной доске, торчали видеосенсоры, компьютер прочёл движения губ:

— Гер'эба… Не может быть. Гер'эба…

Шаттл медленно пополз вниз и водрузился посреди круглой площади. Открылась дверца, выехала лесенка. Атур сиганул с верхней ступеньки, пробежался, прихрамывая, задрал голову и стал топтаться на месте с видом счастливого безумца.

Сонанта попросила шаттл взлететь — тот не послушался. Полукруг приборной доски лежал тусклый, как мёртвая рептилия, щетинясь чешуёй кнопок и сотней остекленевших глазков. Связи с кораблём тоже не было. Велев мини-блоку и дальше пытаться, Сонанта не спеша сошла по лесенке, села на нижних ступеньках, потому что не стоялось, и поглядела кругом. Город имел вид совершенно неземной, был по-своему красив, но ни один человек не назвал бы его уютным.

Площадь, мутную, стеклянистую, будто только что залитый каток, толпой окружали башни. Сонанта взбиралась взглядом по их длинным бокам и смотрела на город из поднебесья — картинку записали сенсоры шаттла во время посадки, а мини-блок считал из памяти бортового компьютера, но девушке казалось, что она видит всё собственными глазами. От горизонта до горизонта — лес зданий, узких, высоких, истончённых вверху до дымки и похожих на сосульки, повёрнутые носиком к небу. Округлые стены мягко поблёскивали в неживом рассеянном свете, льющемся невесть откуда. Башни не были ровными и прямыми, как стелы: с одной стороны потолще, с другой — похудее и точно в застывших потёках. Между башнями — тонкие перемычки, провисшие, как заледенелые канаты.

Виной этой корявости могли быть время, дожди да ветер, несущий песок из каньонов, но Сонанта так не думала. В месте, которое не может существовать, нормальные физические законы теряют силу. Нет, стены у этих домов таковы, как должны быть. Да весь город виделся одним громадным, причудливо подтаявшим куском льда или, если угодно, абстрактной композицией из дутого стекла… Собственно, пришло на ум Сонанте, город был ещё одним каньоном, в кругу песчаных скал, оплавленных в единый миг невыносимым жаром. Ни в одном здании Сонанта не заметила дверей — только окна в вышине, ни на одной улице не росло хотя бы чахлого стебелька.

В какой-то миг Атур случился рядом, и Сонанта окликнула его:

— Вам знакомо это место?

Атур будто не слышал, а настаивать Сонанта не стала. Вопрос того не стоил. Ни один вопрос уже не стоил того, чтобы добиваться на него ответа. Но едва Сонанта так решила, Атур повернулся к ней:

— Это Гер'эба, древняя столица моего народа. Я никогда не думал…

Он махнул рукой, то ли отметая Сонантино любопытство, то ли зовя за собой, и побрёл от шаттла. Сонанта осталась сидеть, надеясь, что Атур от избытка чувств забросит контролировать электронику. Он был уже крохотной фигуркой между могучих стеклянных стволов, когда лесенка под Сонантой зашевелилась. Девушка скатилась наземь и сию же секунду вскочила, но только и могла, что беспомощно глазеть, как дверца закрывается, а лесенка складывается и лезет в щель в борту. Компьютер шаттла не принимал её команд, прыгать за лестницей было глупо — только зря покалечишься.

Сонанта ругнулась с ненавистью в далёкую спину Атура и припустила за ним. Сделала несколько шагов — и вдруг, ахнув, со всего разлёта бухнулась коленями на твёрдую гладь. Но не почувствовала ни боли, ни слёз, бегущих по щекам.

Она вообще будто враз лишилась всех чувств. Сердце в груди замерло, воздух застрял в лёгких, и не было сил вздохнуть.

Теперь Сонанта знала, что испытал Руана в те несколько секунд, когда, милостью Атура, утратил всякий контакт с миром, кроме непосредственно физического. Это не значило ослепнуть, или оглохнуть, или отнять руку — такую малость можно легко пережить. Это было много хуже, жутче. Словно тебя пересадили… ну, хотя бы в тело рыбы. Рыба, она тоже цельное существо, что-то видит, как-то дышит, машет хвостом и плавниками, ест, совокупляется и, наверное, её рыбья жизнь вполне достойна и счастлива. Только, с точки зрения человеческой, не составляет абсолютно никакого смысла и никак не может считаться полноценной… Это всё равно что умереть и встать из могилы разложившимся трупом, с отмершей кожей, сгнившими глазами и крохотной искоркой памяти о том, что есть жизнь. И пытаться жить, как раньше, и с каждым мигом всё яснее убеждаться, что не можешь… В самом деле — Сонанте казалось, что физическая смерть вот-вот наступит, не может не наступить, когда душа её уже не живёт.

Сонанта поднесла к глазам ладони, но глядела не на зацветающие лиловым синяки, а на чешуйку мини-блока, вперившую в невозможное небо слепые зенки индикаторов. Глядела и не видела ничего — от слёз и оттого, что разучилась видеть одними своими зрачками.

Сонанта зажмурилась и обмякла. Думать она не могла, взять себя в руки не пыталась. Пока кто-то другой не сцапал её за плечи и не начал трясти:

— Сонанта. Сонанта, что с тобой? Сонанта?!

Она разлепила веки, не узнавая этого голоса, не узнавая лица, которое плавало перед ней в жидком тумане.

— Сонанта, что случилось? — Атур присел рядом и всё тряс, не отпускал.

— Включи… Включи, пожалуйста. Сделаю, что скажешь…

Сонанта не услышала себя и не удивилась этому — ведь она, должно быть, больше не умела говорить. Она попыталась поднять руку, чтобы показать Атуру. Атур схватил её запястья, уставился на битые ладони. Зашиблась она сильно, но покрытие площади было таким гладким, что не оставило на коже ни царапинки, а капли крови выступили сами собой, от удара.

— Ты что, упала? — растерялся Атур. — Скажи своему компьютеру, пусть даст обезболивающий импульс…

Он осёкся. Повертел её руку так и эдак.

— Это не я, Сонанта, честное слово! Я тебя не отключал…

Сонанта скрючилась, сунув лицо между коленок.

Атур помолчал. Нахмурился. Надулся… Лицо у него побагровело, лоб взмок. Через минуту он шумно выдохнул, отёрся и стал глядеть мимо Сонанты. Вид у него сделался крайне растерянный, даже испуганный.

— Не могу включить, — произнёс он медленно. — Даже не чувствую.

Он вскочил на ноги, ухватил Сонанту подмышки, потащил через площадь, к улицам среди стеклянных башен с переходами, как замёрзшие канаты. Сонанта, всхлипывая, умудрялась как-то перебирать ногами и даже не совсем висеть на Атуре, и чем дольше она перебирала, тем лучше у неё получалось. Видеть она, оказалось, тоже могла, хотя ракурс и пропорции для неё изменились, а от этого нарушилась координация движений.

Всё восприятие испортилось. Глядеть Сонанте теперь удавалось только вперёд, под ноги и по бокам. Что делается сзади и наверху, не обернувшись и не задрав головы, понять не было никакой возможности — да и тогда заглянуть получалось не дальше, чем умели глупые человеческие глаза. Будь кругом хоть тысячи сенсоров, что творится за углом, не узнаешь, пока не сунешь туда нос.

Больше нельзя было записать интересное событие, важный разговор или просто пару дней жизни, чтобы потом прокрутить в уме, — разве что по памяти. А память, она как дырявое ведро, что в ней, кроме беспорядочных обрывков, удержишь? Невозможно стало очутиться внутри отснятой компьютером картинки, чтобы видеть всё как бы своими глазами. Мало того, Сонанта разучилась определять точные размеры и расстояния. Не могла уже сказать, какой за бортом состав воздуха, безопасно ли есть такую-то ягодку с такого-то куста — и лишилась ещё многих полезных сведений, которые мини-блок был запрограммирован грузить прямо в мозг. И вопросы стало задать некому. А что совсем плохо, Сонанта не чувствовала больше обнадёживающего присутствия компьютера, не ощущала ни шаттла, ни далёкого корабля, который стал частью её самой настолько, что она и не замечала этого, пока не утратила.

Словно весь мир кругом вымер.

Атуру, видимо, надоело волочить Сонанту на себе. Он прислонил её к холодной твёрдой стенке и заговорил, дыша в лицо:

— Хватит скулить. Можно подумать, тебе руки-ноги отрезали. Ты же человек, а не придаток машины. Твой бог, или во что ты там веришь, создал тебя такой, как тебе и дóлжно быть. Дома, на Аркадии, ты, наверно, не бегала с антеннами в ушах, тебе хватало собственной головы и того, что в ней, — так разве с тех пор что-то изменилось? Ты не стала ни слабее, ни глупее, а ведёшь себя, как инвалид, которого отключили от экзопротезов!

Сонанте не хотелось слушать бодрящих нравоучений, ей хотелось сесть и горевать, и она разозлилась на то, что ей в этом мешают. Совсем немного бдбзйзв разозлилась, но достаточно, чтобы почувствовать боль в коленках и осознать своё полное одиночество. За это она стукнула бы Атура… будь у неё силы. Но сил не нашлось.

Атур подвинул Сонанту по стенке.

— Это Гер'эба, город моих предков, столица всех наталов. Разаги-оки разрушили её тысячелетия назад, но память о ней уничтожить не смогли. Образ Гер'эбы, каждая её улочка, прозрачная, как горный поток, каждый мост, невесомый, как радуга, каждый балкон, хрупкой лодочкой плывущий в розовых облаках, — всё это навсегда запечатлелось в наших головах и сердцах. Выжившие передали память о Гер'эбе тем, кто пришёл после. Я помню, как плакали кварцевые башни, тая под плазменным дождём, помню так ясно, будто видел сам, будто это было только вчера… Матери, зачиная в себе новую жизнь, мечтают о золотых садах Гер'эбы, и не родившиеся ещё дети знают Гер'эбу — прежде всего, до первой вспышки света, до первого глотка воздуха, как знают саму жизнь. Гер'эба рождается заново с каждым из нас, и с каждым воскресает вера, что однажды мы возвратимся домой и отстроим заново самый прекрасный на свете город… Я пришёл сюда не затем, чтобы увидеть Гер'эбу, я пришёл, думая о мести или забвении, но моя душа попросила, и ей даровали надежду. Не думаешь ли ты, что Учитель утолил и твою невысказанную жажду? Погляди в себя и увидишь, что ты сама хотела освобождения! Тебе ниспослан дар, о котором твои приятели на «Огнедышащем» и мечтать не смеют, так прими же его и радуйся!

Но Сонанта никак не хотела освобождаться, она хотела назад, в кабалу, а выслушав Атурову пламенную речь, звучавшую для неё как приговор, отпихнулась от стенки и заревела белугой.

Атур плюнул и пошёл дальше один. Сонанта же, поревев, как-то пришла в себя и смогла предпринять что-то осмысленное. Первым делом она вернулась назад, поглядеть, как там с шаттлом. С шаттлом было по-прежнему, и попасть в него снаружи не представлялось возможным.

Оставаться одной в стекольчатых пальцах города-призрака Сонанте показалось неуютно, и она заковыляла туда же, куда Атур. Она едва ли помнила, где он свернул, но мало думала об этом, просто брела себе не глядя по сторонам — а мимо, тоже не глядя на неё, брели гладкие мучнисто-мутные стены, низкие оградки, похожие на заросли кораллов, высокие арки, подобные сплетённым кронам, изогнутые мосты над сухими каналами с дном, как толстое стекло.

Шла Сонанта, пока не наткнулась на ледяную стену, невысокую, вздыбленную, как застывшая волна. Стена тянулась, насколько хватало глаз, от одного дома к другому, без проёмов и проходов. Сонанте подумалось о крепостном вале, хотя вряд ли в нём был смысл в городе вроде этого. Но смысла Сонанта не видела уже ни в чём, поэтому не удивилась и поплелась вдоль стены. Она здорово устала, ходьба требовала всех её сил, и это было хорошо, потому что так меньше слышались пустота и горе внутри, и можно было ползти, как одноклеточное, без мыслей, без чувств, от одного только бездумного рефлекса.

Раз подняв голову, Сонанта увидела Атура, который шёл навстречу, заглядывая на стену и трогая её ладонями. Он был так занят, что не усёк Сонанту, пока не оказался от неё в двух шагах. Сонанта осторожно сползла по стенке и устроилась, вытянув ноги. Атур глянул на неё сверху вниз.

— Похоже, стена тянется через весь город, — сказал он. — Где-то должен быть проход, но я не могу его найти.

Атур подумал и сел рядом с Сонантой.

— На корабле я вам соврал. Мы не считаем, что в этом месте исполняются желания. Здесь живёт Учитель, и тем, кто приходит к нему, он помогает достичь совершенства. При этом он сам решает, в чём именно каждый должен совершенствоваться, выделяет самую суть человеческой души и возводит её в абсолют… Хотя, говорят, постижение желаний — часть обучения. Так что, может, я и не совсем соврал.

Если бы Сонанте было до всего этого дело, она захотела бы дознаться, про какого такого учителя толкует Атур, а так она даже не стала спрашивать.

Атур, помолчав, добавил:

— Мне больше ничего не оставалось, но я до сих пор не уверен, что поступил правильно, придя сюда. Может быть, совершенство, которое мне предстоит обрести, будет совершенное отчаяние. Не знаю.

Он посидел, глядя перед собой, думая о своём. Что-то додумал и взялся тормошить Сонанту:

— Давай, поднимайся. Пойдём.

Сонанта прикинула, не послать ли его, но решила, что проще послушаться, и кое-как встала. Это было нелёгкое дело: ушибы причиняли боль, а мышцы слушались еле-еле, будто их только вчера пристегнули к костям, или будто в этом сумасшедшем месте изменённая плоть отторгала сама себя. Встав, Сонанта пошатнулась и схватилась за стену. И осталась так стоять в удивлении от двух вещей: во-первых, стена была тёплая, а во-вторых, ладони, прижатые к ней, совсем не болели.

Сонанта сказала об этом Атуру, потому что он вдруг заволновался и захотел знать, что с ней такое. Тогда Атур заволновался ещё больше и стал вдохновенно лапать стену. Но скоро приуныл и заявил, что ему стена кажется холодной. Сонанта посоветовала попробовать в том месте, где держалась сама. Атур попробовал и разочарованно завертел головой, сказав, что у Сонанты, наверное, просто горят ладони. Но Сонанта не считала, что может спутать одно с другим. Она тронула стену рядом, раньше, чем Атур успел убрать руку.

Он вскрикнул:

— Я чувствую! Подожди, не отпускай, я понял!

Они стояли рядышком, упираясь в стену с таким упорством, будто намеревались её сдвинуть. Сонанте это нравилось, потому что так она не чувствовала ни боли, ни тоски, а по телу разливались уверенность и сила. Сонанта даже закрыла глаза от удовольствия.

Атур вздохнул, отпустил стену, задев Сонанту плечом. Она открыла глаза и увидела, что стало темно. То есть не темно, пожалуй, а как-то сумрачно. И материал, из которого было сделано всё в городе, показался уже не льдисто-серым, а тёмно-золотистым.

Сонанта поглядела по сторонам. Перед ней не было непреодолимого барьера, но вокруг сомкнулись стены, небо закрыл потолок. Атур стоял рядом, ворочал головой и часто дышал от возбуждения.

— Мы прошли, — изрёк он победно. — Я уже начал думать, не ошибся ли… Но нет — я выбрал тебя правильно.

— Что это значит? — спросила Сонанта угрюмо. Ей не было так хорошо, как у стены, она чувствовала себя слабой, но уже не такой потерянной.

Они стояли на квадратной площадочке, от которой в одну сторону шёл узкий коридор. Атур отворотился от Сонанты и потянулся в коридор. Сонанта цапнула его за рукав.

— Что значит — выбрал меня?

Атур хотел стряхнуть её руку, но решил по-другому. Улыбнулся криво:

— Ты залог. Или, если хочешь, плата. Чтобы я мог уйти. Видишь ли, если Учитель решает, что ты достоин просветления, он будет учить тебя до тех пор, пока у тебя не пройдёт желание покинуть это место, и тогда он разделит с тобой вечность. Для этого он и живёт, говорят. Подожди, не возражай! Это не имеет для тебя смысла, но ты ведь хочешь знать, да? Поверь, ты поймёшь — позже… Чтобы ищущий мог уйти, он должен оставить вместо себя замену, душу, которая постигла то же, что и он, и в которой довольно страсти и боли, чтобы Учитель увидел её ценность, захотел принять. Ты — мой обратный билет, Сонанта. Я выбрал хорошо.

Сонанта попятилась, отдёрнув руку от Атура, как от какой-нибудь гадости.

— Да ты свихнулся!

— Ты уже говорила это, помнишь?

Ухмыльнувшись, Атур шагнул в узкий проём и медленно пошёл по коридору, оглядывая стены. Сонанта глядела ему в спину беспомощно и зло. Вдруг Атур остановился, просиял — Сонанта высунулась поглядеть отчего, но увидела только, что Атур глупо улыбается голой стене. «Кретин», — проворчала она. Атур протянул руку, будто хотел схватить невидимую ручку невидимой двери, качнулся вперёд и канул в стену. Сонанта кинулась туда, успела заметить в глубине расплывчатую удаляющуюся фигуру — и всё. Она потыкалась в стену, попробовала сделать, как Атур, но на этот раз её не грело и не успокаивало.

Тут Сонанта разглядела свои ладони — они были как новенькие, без синяков и кровоподтёков, и совсем не болели. Это что же, стенка её вылечила? Или, тут Сонанта нахмурилась, она тронулась умом, и у неё пошли галлюцинации? Может, на самом деле она сидит, отрубившись, перед стеной-преградой, а в голове вьются кошмары?

Сонанта крепко зажмурилась, представляя себя именно в таким положении, но тут же решила, что подобная реальность ей невыгодна, и мысленно перенеслась на «Огнедышащий», в свою каюту. Открыла глаза — ничего не переменилось. Тот же самый узкий коридор, длинный-предлинный, те же голые оранжево-золотистые стены, будто подсвеченные изнутри свечным пламенем, и… И дверь. Прямо у Сонанты перед носом. Всё из того же льдистого материала, но с ручкой, которая тонкой закруглённой скобкой торчала именно в том месте, где и полагается быть ручке.

Сонанта чуть было не ухватила эту самую ручку, но что-то толкнуло её повернуться. На противоположной стене оказалась такая же дверь, поодаль ещё одна, а дальше и другая, и третья. Сонанта вертела головой, вытягивала шею. Всюду были двери и двери, только выхода из коридора в квадратную комнатку не было. Коридор теперь шёл в обе стороны, концами утопая в темноте.

Сонанта выругалась. Это точно сон. Именно во сне так и бывает — повернёшься, и всё изменилось.

Технически в такой вот перегруппировке пространства не было ничего невозможного. Но Сонанте очень понравилось верить, что от происходящего кругом безобразия можно проснуться.

Она шла по коридору, глядела на двери и ни одну не трогала. Шла и шла, пока не увидела поворот. Взяла и свернула. И опять пошла, не касаясь дверей.

Коридор не выдержал и кончился. Но не тупиком, а ещё одной дверью. Её-то Сонанта и открыла. То есть она только взялась за ручку, дальше получилось само собой — была тут, а стала там.

В большой белой комнате.

У дальней стены на чём-то вроде операционного стола лежал человек, вокруг него стояли ещё люди, все в чёрном, высокие, худые, с волосами цвета пепла. Услышав Сонанту, они обернулись. Сонанта обомлела: это были мерзы. Пять здоровенных мерзов в форме убой-отряда. Волчьи лица, бесцветные глаза, смертельные улыбочки.

Один мерз с красной загогулистой нашивкой на кармане шагнул Сонанте навстречу и кивнул, как бы здороваясь. Остальные расступились, давая взглянуть на человека на столе. Лежащий повернул голову, и Сонанта схватилась руками за горло — на неё смотрели тоскливые голубые глазки Густого Мха. Его коротенькое рыхлое тело растянули по столу, как шкуру убитого зверя, прикрутили чёрными ремнями с тусклыми клыкастыми пряжками; от этих ремней Густой Мох весь пошёл складками, будто мятое одеяло.

На бедняге была праздничная синяя батистовая рубашка с высоким воротом, шитым жёлтыми подсолнухами и красными петухами, на рукавах и по подолу тоже цвели подсолнухи и пели петухи. Густой Мох вышил их сам тонкими малюсенькими стежками. Он был хорошим вышивальщиком и зимой, когда работы на ферме почти не было, вышивал на продажу, как и многие мужчины в их краях. Женщины чаще шили для дома, а мужчины — для ярмарки. Густому Мху нравилось это занятие, он вышил своей невесте шёлком и жемчугом красивую обручальную шаль…

Как-то на Централи Сонанта набрела на магазинчик, в витрине которого болтался платок с аркадской вышивкой. Сонанта удивилась и зашла. Были там ещё салфетки, передники, полотенца и пара скатёрок. Стоило всё не так чтоб очень дорого, да что там, гроши стоило — но в пересчёте на аркадские кроны за одну скатёрку можно было выручить пару коров. Сонанта ушла, ничего не купив, на душе у неё было гадко.

Сейчас красивая рубаха Густого Мха была порвана от ворота до пояска, обхватившего кругленький колышущийся живот, на бледной, как тесто, груди кудрявились редкие волоски. Пояс Густой Мох тоже сплёл сам из тесьмы трёх цветов — синей, жёлтой и красной — и сам вышил синие листики по бокам красных штанов, заправленных в жёлтые телячьи сапожки. Когда-то в этом наряде он казался Сонанте почти симпатичным, а сейчас был смешон и жалок рядом с длинными поджарыми мерзами в чёрных мундирах. Мерзы плотоядно улыбались. На подставке у стола в белой ванночке лежали ножницы, щипцы, ножики и прочая гадость, которой, говорят, мерзы пользуют пленников.

Это было неправильно, что мерзам достался именно Густой Мох, он и знать-то не хотел, кого там Республика числит во врагах, болотные черти из сказок были для него реальнее далёких, непонятных мерзов, и крови он боялся. Даже взрослый убегал и прятался, когда при нём рубили голову курице, а сам и вовсе никогда не брал в руки нож. Сонанта вот малышкой любила смотреть, как безголовое тулово носится по двору, не понимая, по куриной дурости, что пора умирать, а, набегавшись, валится на бок, бьёт ногами и затихает. Крестьянской девочке было любопытно, почему так происходит, она не замечала крови на белых встопорщенных перьях… Это потом, когда девочка выросла и стала глядеть в небо, от первобытных аркадских нравов её воротило. Но даже тогда она ещё звалась не Сонантой…

Густой Мох взмахнул светлыми пушистыми ресницами с блёстками слёзок, разлепил пухлый рот и позвал:

— Белое Облачко, помоги!

Да, так её звали. Белое Облачко. Мать рассказывала, что рожала Сонанту долго и с большой болью, ей было так плохо, что, казалось, душа расстаётся с телом. Она лежала, глядела в окно и молилась: пусть всё скорее кончится. И ещё молилась: пусть я умру, только с ребёночком всё будет хорошо. Открыла глаза — думала в последний раз — и вдруг увидела в ясном полуденном небе единственное облачко, лёгкое, как пух одуванчика, и обнаружила, что боль ушла, ей стало хорошо и спокойно. Через час она родила здоровую, хотя и маленькую, девочку, а когда малышку поднесли ей к груди, заплакала и сказала: «Вот ты какая, моё Белое Облачко!»

Сонанта всегда ненавидела своё имя, даже в детстве. Ладно бы Облако — а то Облачко. Ей казалось, непутёвое имя само собой обрекло её быть маленькой, толстой и никчёмной. Когда на Централи к новому телу ей посоветовали взять имя из реестра, она согласилась без колебаний. А не согласись, называться бы ей «Маленькое Белое Облако», потому что в верхнебесском нет такого излишества, как ласкательные суффиксы, и много чего ещё нет.

Вот в аркадском у словосочетаний бывает назывная форма. Как это? А так. Если у вас прохудился ботинок, вы скажете: «Дырявый башмак». А если от вредности характера вы решите этаким манером назвать сына, то два слова сольются в одно, при этом главное останется неизменным, а зависимое обрежется по особым правилам. Понятно, что на самом деле никто ребёнку такого имени не даст. Если в здравом уме. А если — нет? В школе с Сонантой учился парень, которого так и звали — Дырбашмак. Ох, и доставалось же бедняге…

На верхнебесском говорят цивилизованные люди. Глупо являться к ним с дикарским именем из трёх слов и с заковыристой фамилией о десяти слогах, в которых сплошное фырканье и храп. Кто знает, какая пакостная кличка к тебе тогда прилепится. А какая-нибудь прилепится обязательно, потому что кому надо ломать язык обо всякую абракадабру — или аркадокадабру?

Уроженцы Централи страшно удивлялись, слыша, что у аркадцев вообще есть фамилии. Ну да, достались от первых колонистов. В деревне, само собой, никто фамилию не спрашивал. Сонанте за всю жизнь пришлось называть свою всего пару раз, последний — когда она пришла проситься в ВКС. Сейчас у Сонанты не было фамилии, и это с головой выдавало в ней трансформата, но лучше уж так, чем всю жизнь величаться Белым Облачком…

— Помоги, Белоблачко, — шептал Густой Мох и плакал.

Мерз с красной нашивкой, не прекращая улыбаться, взял из ванночки тонкие щипцы с зажатым в них клочком ваты и помазал грудь Густого Мха чем-то зелёным. Другой мерз потащил с подставки меленькую хирургическую пилу. Нажал кнопочку, пила тонко завыла. Густой Мох дёрнулся и захлюпал носом, в ужасе пуча глаза. Мерз не спеша занёс пилу над грудью пленника, целя в зелёную полоску. Густой Мох взвизгнул, как поросёнок.

Сонанту замутило.

— Нет. Нет, — причитала она. — Это не то, что я хотела!

— Спаси меня, Белоблачко! — верещал Густой Мох.

У Сонанты сжались кулаки. Убить гадов, разнести тут всё к чёртовому дедушке!..

Она вдруг поняла, что сможет это сделать — стоит только захотеть. Но пути назад уже не будет. Она навсегда застрянет внутри своего кошмара, и он станет реальностью — для неё, для мерзов, для Густого Мха. А так всё-таки была надежда. Если крепко зажмуриться и громко проорать…

— Не-е-ет. Это всё ненастоя-а-ащее-е-е!

Вой пилы стал чуть ниже, Густой Мох страшно завопил.

Сонанта никогда не слышала, чтобы человек так кричал.

В руки легло что-то тяжёлое, и она застыла, глядя на прыгающий перед глазами ствол веерного излучателя. Палец на спусковой панели свело от напряжения. Если бы она выстрелила, то обратила бы в прах полкомнаты вместе с мерзами и пыточным столом.

Крик Густого Мха рвал барабанные перепонки, глаза заволокло красным.

Снова привиделась белая курица без головы, бегущая по вытоптанному двору со всех лап…

Нет, двор был крыт стеклобетоном. И не двор это вовсе, а пол в просторной комнате. И курицы уже нет — есть окошко в полстены, прозрачное с этой стороны и непроницаемое с той. За окошком ещё комната, в ней — связанный человек.

Из выемки в стене торчала гашетка, над ней был прицел. За спиной у Сонанты сидели инструкторы, сразу трое, врач и дежурный сержант с парализатором.

Первый раз убить трудно. Второй — тоже нелегко, но по-другому. Потому что знаешь уже, что будет. Третий… Сонанта не пробовала.

Тот прикованный к стенке тип в арестантской робе был в первый раз.

В мирное время люди вырастают нежными и впечатлительными, а военный должен уметь убивать. В бою учиться поздно — пока будешь собираться с силами, положат носом в землю, и пикнуть не успеешь. Вот курсантам и помогают переступить внутренний запрет в спокойной обстановке. На первое испытание — так это называется — выставляют преступников, приговорённых к смерти за особо гнусные дела, про которые испытуемому обязательно скажут, чтобы не очень переживал.

Сонанта смотрела в окошко на свою жертву, спина у неё ёжилась от чужих, подгоняющих взглядов. Присутствие зрителей должно оказывать психологическое давление: при них труднее отступиться. «Берёшь дичь на прицел, наводишь спокойно, не торопясь, как в тире», — голос инструктора был скучен, буднично сказанное «дичь» резало уши. Но и это, Сонанта понимала, тоже уловка. Есть люди, для которых убить что плюнуть, и ты с ними бок о бок уже три года, — вот что на самом деле говорил инструктор. Назвался груздем, лезь куда положено.

Сонанта понимала, что это правильно, а если и нет, всё равно деваться некуда, но руки у неё дрожали и никак не хотели браться за гашетку. Человек за окошком, выбранная для Сонанты живая мишень, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни хотя бы головой, только двигал глазами, быстро и тревожно. Его уложили в углубление на специальной платформе, застегнули, чтоб не выпал, а платформу подняли стоймя. Этот лысоватый коротышка с рыбьей мордочкой был маньяк, серийный убийца, он насиловал и резал маленьких девочек. Старшей было десять лет, а всего жертв у него набралось тринадцать душ. Сонанте показали фотографии.

Жалеть гада не было никаких причин. Она и не жалела. Только он выглядел, как человек, был живой и тёплый, пусть в двадцати шагах, за толстым стеклом, и с этим Сонанта ничего поделать не могла.

Они постарались, чтобы ей было легче. Инструктор заткнулся, все молчали и ждали. Сонанта знала: чем дольше она собирается с духом, тем больше у неё шансов вылететь с флота. Армия провалившуюся курсантку всё равно не отпустит, за неё деньги плачены. Но служить можно и где-нибудь в жаркой пыльной колонии, на базе, от которой до ближайшей деревни миль сто. И будешь ты, подруга, жрать землю на марш-бросках и драить плац зубной щёткой, не за какую-нибудь провинность, а просто потому что командирам нечем тебя занять… В деревне, кстати, тебя на дух не переносят, и когда ты появляешься, бросаются тухлыми яйцами, которые специально для такой оказии загодя ставят на солнце, а в их чёртовой вонючей забегаловке тебе не нальют даже самого дрянного пойла…

Сонанта сунула пальцы в гашетку и приложилась к прицелу. Красная точка полезла по стене, вползла, как клоп, на лоб приговорённому, но никак не могла остановиться, всё дёргалась. Потому что у Сонанты дрожали не только руки. В тире она стреляла охотно и умело. Голографических мерзов и бессов-мятежников с Северного острова резала вдоль, и поперёк, и по диагонали, кромсала на ломтики, поджаривала и распыляла. А сейчас не могла даже зафиксировать прицел. Арестант, наверно, заметил в стене какое-то шевеление — он задёргал челюстью, выкатил глаза. И вдруг подал голос:

— Эй, вы что там задумали?

Гнусавый тенорок вякнул прямо у Сонанты над головой, она отскочила от окна и выпустила гашетку.

— Эй! — требовательно ныл убийца. — Отвечайте. Что это у вас за штука? Ну!

Сонанта надавила языком на нижнюю губу, подвинулась к прицелу. Надо с этим кончать, пока ещё можно.

Арестант перешёл на визг:

— Эй, вы. Мы так не договаривались. Вы сами дали мне выбирать, сказали, что у меня будет шанс. Эй! Я подписался на ваше испытание, вы же сами просили, уговаривали. А мог выбрать яд — быстро, легко и не пыльно, с самого начала думал: если поймают, выберу яд… Эй, вы не можете!..

Да выключите же звук, мысленно взмолилась Сонанта. Ей было жарко, как в тропиках, — но только снаружи, а внутри холодно, как в Арктике, и сосало, как от голода. Щипало глаза, то ли от пота, то ли от слёз. Сонанта закусила губу, навела прицел прямо в лоб «дичи». Руки конвульсивно дёрнулись, как бы сами собой — Сонанта их не чувствовала. Она даже глаза закрыть не могла, потому что если стрелок не видит цель, прицел отключается, и механизм не срабатывает.

Разрезало бедолагу очень некрасиво, аж на три куска. Хвала звёздам, крови почти не было, лазер рассекал плоть и сразу прижигал, а огнестойкие крепления не давали телу разваливаться.

Сонанта отошла на полусогнутых, прижимая одну руку к животу, другую к горлу. Её не тошнило, просто внутри всё болезненно сжалось, а бычьи морды инструкторов были как в тумане. Врач подался вперёд, всматриваясь в Сонанту, но не встал. Решил, видно, что она в порядке. Некоторые, говорят, сразу падают в обморок, другие бросаются на людей — на такой случай и нужен был сержант с парализатором. А кто-то просто уходит как ни в чём не бывало.

— Как вы, курсант? — инструктор глядел участливо, даже похлопал по плечу.

— Нормально, — сказала Сонанта.

Её вывернуло прямо на мундир инструктора.

— Чёрт, — буркнул тот, отскакивая, но не удивился.

А Сонанта удивилась. Ничего такого она делать не собиралась. Не надо было, думала она совсем спокойно, открывать рот.

…Так всё происходило в действительности или нет, Сонанта сказать не могла. Стресс от пережитого оказался слишком силён. Защитный механизм в мозгу затушевал события прошлого, смазал картинку, размыл подробности, превратил лица инструкторов в мутные пятна, стёр с подкорки имена. Но этот гадкий вкус во рту ей точно не в новинку…

Говорят, на самом деле человек ничего не забывает. Если копнуть поглубже, можно дойти до самого начала, до первого младенческого крика. Кто-то на проклятом астероиде потрошил её память и ширял иголками в подсознание, вынуждаю заново окунаться в самые пакостные мгновения жизни. Этот «кто-то» такой же псих, как Атур. Один чёрт знает, чего он добивается.

На этот раз лица инструкторов Сонанта запомнила, но ни одно не узнала. А такое вряд ли могло быть. Инструкторы менялись, но не так часто, чтобы хоть один даже спустя пару лет не показался знакомым. Значит, и в прочих деталях могли быть расхождения.

Сонанта пыталась сообразить, какие именно, пока врач, усадив на табуреточку, колол ей тонизирующее средство. Дальше её заставят пересказать, что она делала и чувствовала, сначала просто так, потом под гипнозом. И будут учить жить с этим, не ощущая себя преступницей и нелюдем. А она заключит, что готовят её вовсе не к бою, потому что в бою-то, в настоящей драке, когда ты или тебя, убить как раз просто, инстинкт самосохранения заставит, даже не поймёшь, что сделал, пока всё не кончится. Но ей-то вряд ли доведётся стрелять в людей, пусть даже из бортовых орудий. Зато не избежать принятия решений, от которых кто-нибудь, по ту сторону или по эту, непременно умрёт. И решать она будет не в горячке боя, а в покойном мягком кресле в чистой ухоженной каютке, с холодной головой, исходя из расчёта, не из эмоций. Опыт собственноручного убийства должен научить её не жалеть чужих и не швыряться своими без крайней нужды. Ну, а будет таки нужда, не пускать слюни… Сонанте тогда до зарезу хотелось бросить академию. Она держала это при себе, но начальнички, верно, знали, что делается с курсантами после «испытания», и пустили в ход все свои психологические трюки. Да на всякий случай ясно намекнули: единственная для Сонанты альтернатива — пойти жрать землю.

Врач вывел курсантку в коридор и куда-то делся. А Сонанта очнулась от себя прошлой и стала собой настоящей. Ей дали передышку, в которой случившееся отдалилось во времени и остроте. Казалось, с того момента, как огненный нож разрезал голову приговорённого, будто арбуз, надвое, а потом, вильнув, отпластал кусок груди с плечом и рукой, прошло не несколько минут, а по меньшей мере полгода.

Увы, передышка оказалась недолгой.

— Сонанта, держи.

Она обернулась на голос и протянула руку. Лейтенант Венис подал ей, рукояткой вперёд, нож с длинным широким лезвием, непорочно белым, как лепесток водяной лилии. Лейтенант Венис Сонанте нравился, но преподавателям связи с курсантами не разрешались. Рассказывали, что даже одного проректора, командора и героя нейтральной зоны, отправили сторожить заключённых где-то в Поясе освоения, на планету, ещё не терраформированную. Что стало с курсантом, который ему приглянулся, не говорили, но вряд ли и тот легко отделался… Сонанта обхватила удобную пористую рукоять и повела пальцем по желобку для стока крови.

— Ни о чём не думай. Сделай это и всё, — посоветовал Венис. Должно быть, Сонанта ему тоже нравилась.

Девушка повернулась к серой двери в серой стене. Она опять перестала быть собой настоящей и будто вернулась на два года назад, в день, на который было назначено её второе испытание.

Она знала: на этот раз всё будет иначе. Ей не сказали, кто таков человек, посаженный для неё за дверью, и что он сделал. Зато доходчиво объяснили, что убивать ей придётся не нажатием кнопки, но собственной рукой, подойдя вплотную к жертве и всадив нож в сердце.

Дверь отодвинулась и задвинулась опять, едва Сонанта переступила порог, пряча оружие за спиной.

Это был мерз.

Высокий худощавый человек, одетый в мышиную форму мерзского флота с нашивками младшего офицера, сидел на стуле в середине пустой комнаты пятнадцать на пятнадцать шагов. Только раз глянув мерзу в лицо, Сонанта поняла: он знает. В серых глазах не было ни толики страха, только непримиримая, холодная ненависть. И, пожалуй, презрение.

Сонанте захотелось обратно за дверь. Она боялась сделать и шаг поближе к мерзу.

Стул, на который пленник был посажен, вырастал из пола, сдвинуть его было никак невозможно. Лодыжки мерза были пристёгнуты к ножке стула, руки завёрнуты за широкую спинку и там надёжно связаны — во всяком случае, Сонанта на это надеялась. А голова мерза оставалась свободной. Вряд ли, конечно, он мог что-то сделать головой. Но Сонанте, даже в таком вполне беспомощном положении, мерз казался опасным, как сама смерть.

Чем дольше испытуемая медлила, тем больше презрения появлялось во взгляде мерза. А ведь может быть, ему не впервой умирать, сообразила Сонанта. Если человека с дырой в сердце вовремя сунуть в медбокс, он не только выживет, но и встанет на ноги через несколько дней. Пленных в нейтральной зоне захватывали регулярно, но их всё же не было так много, чтобы хватило каждому курсанту и каждому солдату-новобранцу во всех учебных лагерях хотя бы на одно испытание. Тем более, что некоторых приходилось возвращать — по всяким соглашениям, или в обмен на своих, а других надо было показывать комиссиям по соблюдению прав военнопленных, пусть, по закону, они военнопленными и не считались. Ведь войны-то между бессами и мерзами, как уже говорилось, не было.

Тех, кто стал «дичью», должны числить наверняка погибшими. А они умирали и воскресали без конца. Сонанта не представляла, сколько человек может вот так продержаться — рано или поздно организм несчастного износится до состояния, из которого оживлять его покажется слишком затратно. Но раньше чем тело, откажет разум… Сонанта не захотела даже воображать такое.

Этот мерз был, по виду, вполне в своем уме. Он прекрасно знал, для чего Сонанта здесь и что ей отчаянно трудно. Он ощущал, и по праву, своё над ней превосходство. Сонанта подавила вздох. В её распоряжении пять минут. Если за это время она не убьёт, то будет считаться провалившей испытание.

Сонанта вынула нож из-за спины, перехватила поудобнее, чтобы лезвие было, как учили, параллельно полу, и медленно пошла к мерзу. Он ничего не говорил. Сонанта тоже молчала. Разговаривать с жертвой категорически воспрещалось. И рассказать о том, что здесь произойдёт, нельзя будет никому, только своему инструктору и психологу; все курсанты перед испытанием дают подписку о неразглашении.

Даже между собой обсуждать испытание было не велено, но они, конечно, пренебрегали запретом. Шептались по ночам, делились крохами переживаний и страхов, но больше пересказывали всякие слухи. Говорили, будто лишь тех, кого готовят на «мирные» флотские должности, испытывают дважды. Будущим операторам боевых постов приходится убивать троих, и вот с третьим им велят поговорить, потому что человек, с которым ты обмолвился хотя бы парой слов, уже не кажется тебе чужим и прикончить его труднее. Десантников будто бы заставляют убить пять раз, причём последней жертвой становится ребёнок. Его пускают вольно бегать по открытой местности, а испытуемому не дают оружия. Сонанта почти готова была поверить в эту жуть. Она точно знала, что для некоторых курсантов мужского пола «дичью» хотя бы раз выбирают женщину. Ведь примерным мальчикам с детства внушают, что поднять руку на женщину мерзко. Нельзя, чтобы воспитание потом мешало им в деле.

Через мини-блок Сонанта чувствовала, что прошло уже полторы минуты. Стул, на котором сидел мерз, был низкий — чтобы ударить в сердце, ей придётся наклониться, и её лицо окажется у его лица. От одной мысли об этом у Сонанты цепенели мышцы, а кожа потела. В ладони, сжимающей нож, было мокро и противно, но пористая рукоятка совсем не скользила.

Тонкие губы мерза искривила усмешка, глаза презрительно сощурились. Наверно, ему случалось видеть и таких, кто не выдерживал и бежал к двери под его взглядом. Мне бы хоть капельку его храбрости, пожелала Сонанта. Она подошла к мерзу, подняла руку с ножом, наклонилась… Она не раз втыкала нож, похожий на этот, в неживое сердце манекена, отрабатывая силу и точность удара, пока не довела движение до автоматизма, но сейчас рука стала вялой и слабой, а взгляд мерза вытягивал душу.

Сонанта успела отвернуть лицо, плевок угодил ей в щёку. Она утёрлась рукавом, почти не почувствовав отвращения. Взяла мерза за волосы, оттянула ему голову, чтобы не мог глотнуть, прицелилась и вогнала нож в одетую серым грудь, быстро и метко. Как учили. Позже ей сказали, что многие колебались дольше.

Лезвие вошло легко, как в манекен. Мерз чуть дрогнул и улыбнулся, глядя ей в глаза. Должно быть, хотел, чтобы его улыбка снилась ей по ночам. Сонанта потянула нож, он вышел, чавкнув плотью. Глаза мерза закатились, из оскаленного рта полезла кровь. Сонанта отвернулась и стала глядеть на утерявшее невинность лезвие — всё такое же белое, но в тошнотворных кровавых разводах. Может, инструкторы придумали это нарочно. Как символ. Сонанте хотелось бросить нож, но она не смела. Вместо этого наклонилась и вытерла лезвие о коленку мёртвого — так невыносимо ей было видеть на белом кровь.

Голова мерза свисала назад, под таким углом, которого живому никогда не выдержать, на мышиной груди пухло чёрное пятно, с почти неуловимым оттенком красного — у Сонанты от этой картины темнело в глазах. Дверь почему-то не отворялась, хотя Сонанта только что кулаком по ней не колотила, пока не поняла, что её время ещё не вышло. Все пять минут она должна провести здесь, с мерзом, живым или мёртвым.

Сонанта села у стены на пол, нож положила рядом. Она бы поплакала, но не могла. Девочка с Аркадии, если бы ей только сказали о таком, заплакала бы непременно. Но не Сонанта, не теперь. Перед внутренним взором стояли стекленеющие глаза мерза. Хотелось потерять сознание и очнуться в другом теле, которое не умело резать живых людей.

Рассказывали, некоторых подводила рука, нож не входил как надо, и они пыряли опять и опять, пока грудь жертвы не превращалась в месиво, но и тогда не могли достать до сердца. Кое-кто в панике начинал тыкать оружием куда попало — в живот, в горло, в лицо…

Когда время истекло, Сонанта встала, подобрала нож и вышла в дверь, стараясь не смотреть на убитого, но и не прятать глаз слишком явно. За ней наверняка следили.

Всё было, а как будто и не было. Сонанта опять стояла в белой комнате, где чёрные мерзы мучили Густого Мха. «Убей! Убей!» — раздавалось у неё в голове. Мерз с красной нашивкой улыбался, щуря глаза, стальные и такие холодные, будто в черепе у него был кусок льда. Густой Мох орал, как резаный. Как…

Сонанта разжала пальцы и кинулась вон из комнаты. Ноги подогнулись, она шмякнулась об пол, но не остановилась, поползла на корячках, ничего не видя и непонятно как зная, куда надо ползти. Пальцы нащупали ручку, потянули, Сонанта вывалилась в коридор, слыша за спиной издевательский хохот мерзов и хриплый вопль Густого Мха:

— Белое Облачко, не бросай меня-я-а-а!

Дверь ухнула, как гром, над головой сошлись золотистые стены. Сонанта захлопнула глаза, радуясь обступившему её могильному безмолвию и стараясь поверить, что там, за дверью, всё было ненастоящее. Нет, Густой Мох сейчас преспокойно живёт на Аркадии и знать не знает ни о каких мерзах, он утешился, женился на хорошей девушке, наплодил детишек и сидит сейчас у печи, шьёт им рубашки…

Сонанта вытерла лицо и села, подперев плечами стену. Почему ей привиделось такое? Это что же, символическое выражение того, что уход в ВКС убил её прежнюю жизнь? А застрелив мерзов, можно было эту жизнь вернуть? Сонанта вдруг сообразила, что могла пожелать себе другое оружие, более аккуратное и точное. Но даже уничтожь она палачей и освободи Густого Мха, где гарантия, что за дверями их не ждали бы сотни мерзов?

Нет, правил в этой игре она не знала. И хорошо сделала, что убралась оттуда. По телу Сонанты прошла судорога, когда она вспомнила, как близка была к тому, чтобы нажать на спуск.

Все они выходили из академии убийцами — не солдатами. Они убивали, не спасая свою жизнь, не защищая родную землю, а просто потому, что так велели. Сонанта не слышала, чтобы кто-то отказался — один-два человека с курса обычно не справлялись, но ведь пробовали! В каждом это есть, и в ней тоже, и всегда было. Не может быть, чтобы за пару лет она так переменилась…

Ладно, первое убийство можно считать исполнением приговора, на этот счёт были даже какое-то бумаги. А вот второе запросто квалифицировалось как военное преступление. Она убила мерза за то, что он мерз, хотя он мог быть невинен, как младенец. Он мог быть и бесс, похожий видом на мерза и одетый в мерзскую форму, — она не разбиралась, не спрашивала, просто сделала, что приказали. Вот как далеко она зашла. И смогла бы зайти ещё дальше, шаг за шагом, постепенно…

Дура, она думала, их учат ответственности. А их просто повязали кровью.

Мерзы знают, что каждый бесский солдат, каждый офицер, даже распоследняя штабная крыса, лично убил хотя бы одного из них. Попади Сонанта к ним в плен, с ней бы обращались как с убийцей, тварью, не заслуживающей человечности.

Интересно, а сами они разве не делают что-нибудь такое? Нет, если бы делали, об этом кричали бы газеты по всей Республике от Медоны до Аркадии…

От неожиданности Сонанта распахнула глаза. «Мерзы гуманнее нас?» Вообще-то официально они тоже — республика. «Это мы, бессы, обозвали их Мерзской Кликой». Сонанта начала истерически смеяться, по щекам покатились слёзы. Она не пыталась унять ни слёз, ни смеха. Всё равно ей сидеть тут вечность — пока кто-нибудь не найдёт или пока не доконают голод и жажда. Ни в какие двери она больше не полезет, даже ради спасения собственной души. От мысли о душе Сонанта захохотала ещё пуще. Пробеги мимо взвод мерзов, она бы не услышала и не заметила.

Но что-то отвлекло её. Сонанта проморгалась, придержала рвущийся из горла клёкот и обнаружила, что уже не одна в коридоре. Прямо в двух шагах стоял человек и глядел на неё, склонив голову на бок. Сонанта было решила, что перед ней Атур, но он, кажется, не носил ни юбки, ни бороды, а этот субъект обрядился в какой-то мешок до пола, и на широкой мордочке у него болталась светлая козлиная бородка.

Когда Сонанта это разглядела, у неё сразу прошла истерика. Она даже вскочила — слишком уж близко подпёрся этот тип. Если он и выполз из её же подсознания, то она решительно не знала, из какого именно угла!

Пришелец наклонил голову в другую сторону и осклабился. Выглядел он как деревенский дурачок, только в глазах было что-то нехорошее, так что Сонанта предпочла отойти на пару шагов.

— Ты кто? — спросила она грубо. — Что тебе надо?

Тип в мешке завертел стриженой под горшок головой:

— Ага! Являются, понимаешь, без спросу, можно сказать, без приглашения, и хамят, как какой-нибудь побирушке… Во времена-то пошли!

Голос у незнакомца был тонкий и визгливый.

— Хочешь сказать, что я схожу с ума? — Сонанта нахмурилась. — Если ты мой очередной кошмар, я не собираюсь с тобой связываться.

И хотя Сонанте было очень не по себе, она всё же повернулась к незнакомцу спиной и потрусила по коридору, глядя только себе под ноги.

— Интересно, — прокричал он вслед. — А зачем ты тогда сюда притащилась? Нервы что ли пощекотать?

Сонанта стала как вкопанная. Сердце, казалось, перестало биться. Она медленно обернулась.

— Кто ты? — спросила снова, только теперь тихо, даже робко. — Ты… давно здесь?

— Я здесь всегда, — заявил пришелец, хихикнув.

— Ты Атура видел?

— Атура? А-а, мальчика, который пошёл искать вчерашний день… Пусть себе поищет, ему так веселее.

Это ещё ничего не доказывает, сказала себе Сонанта, но всё-таки полюбопытствовала:

— Это тебя он называет учителем?

Козлобородый принялся хихикать.

— Не-ет, не-ет… Хотя, если посмотреть с другой стороны, — он дёрнул себя за бородку, принял задумчивый вид. — Может, в некотором роде… Только учу я не тому, что он думает.

— А чему?

Козлобородый закудахтал и затряс щеками:

— Это что же за народ пошёл! Прутся на край света, не имея понятия, что им надо! Приличных людей беспокоят…

— Я никого не собиралась беспокоить, — зло отчеканила Сонанта. — И я никуда не пёрлась, меня приволокли силой. Я ни о чём так не мечтаю, как убраться отсюда и вернуться к себе на корабль.

— Да? — спросил Козлобородый, опять клоня голову и тараща круглые прозрачные глаза. — Так возвращайся, кто тебя держит?

Сонанту аж затрясло.

— Не будете ли вы так любезны, — произнесла она едким, дребезжащим голосом, — показать мне выход из этого лабиринта. А заодно дорогу к шаттлу. И уж не забудьте активировать мой мини-блок, чтобы я могла попасть внутрь…

— И всего-то? — хмыкнул Козлобородый. — Шуруй!

Он поглядел Сонанте за плечо. Сонанта развернулась на каблуках, да так шустро, что едва не опрокинулась навзничь, но не заметила этого, потому что смотрела совсем на другое: шагах в пятидесяти коридор обрывался круглой дырой, в которую видно было кусок стеклянной площади, а на ней шаттл с приветливо раззявленной дверью.

Сонанта, как человек воспитанный, не кинулась к шаттлу сей же секунд, она чуть-чуть погодила, наводя глаза то на своего избавителя, то на шаттл, — чтобы не пропал, — и без перебоя растроганно бормоча: «Спасибо, спасибо, спасибо…» Даже когда ноги у неё не выдержали и зашевелились, голова всё равно вращалась, а губы шептали благодарности. #285520869 / 01-Jun-2018 Избавитель глядел на неё, блаженно скалясь.

Длилось это недолго. Подумав, что приличия соблюдены, Сонанта припустила со всех лап, и только успела подумать, что так и шею недолго свернуть.

И не зря подумала, потому что на выходе споткнулась и почти ткнулась носом в землю, вернее в ту гладкую гадость, которой была покрыта площадь. Нетрудно представить, что стало бы с её носом, случись такое. Сонанта попрыгала, как карась на сковородке, но на ногах удержалась и быстренько вбежала в шаттл. Дверь за ней закрылась.

А Сонанта встала, открыв рот, потому что была уже не в шаттле, а в баре на «Огнедышащем». Она сперва подумала, что так и лучше, но тут же поняла, что всё это тоже уже было. Она, как дурочка, сама прибежала прямёхонько в ловушку.

По крайней мере в этом эпизоде её не ожидало ничего ужасного — если, конечно, всё пойдёт, как она помнит. Сонанта глядела на себя саму, сидящую за дальним столиком напротив Руаны… Мгновение, чтобы дать ей освоиться, — и вот она уже там, жмётся в уголке, на жёстком стуле, стиснув руки между колен, а у двери, где только что стояла, никого нет.

Сонанта тогда пробыла на «Огнедышащем» месяца полтора и чувствовала себя ещё неуверенно. Вот и сидела, слившись с интерьером, глотала газированную воду, а хотела бы вина, но боялась попросить — вдруг нижним чинам не положено? Руана заметил её и подошёл. Как-то сразу на столе появилась бутылка золотого с Заршины и тарелки с рыбой, печёной в сметане и с грибами, а к ней картошечка, жареная на настоящем коровьем масле, которого, как Сонанта думала, на борту вообще нет. Незамысловато, зато приятно.

Говорили, понятно, о работе. Руана наставлял, а Сонанта тихо слушала и жевала. Когда одолели полбутылки, стало повеселее, и Руана уже не поучал, а рассказывал всякие забавные истории из своей многолетней практики, Сонанта же хихикала, прикрывшись бокалом. Не всё время, разумеется, а так, иногда, и то, чтобы сделать приятное Руане. Сонанта считала его строгим начальником, но сейчас он был какой-то другой, мягкий и расслабленный, и этак украдкой трогал Сонанту взглядом, отчего у неё вспыхивали уши. Это, кстати, было заметно, потому что волосы у Сонанты в ту пору только-только начали отрастать — в академии-то она ходила бритая.

Последняя история, которую Руана считал забавной, была о книге, полученной им от своего шефа много лет назад, ещё в бытность стажёром. «Я был тогда совершенным оболтусом, — рассказывал Руана, — и тоже ничего не понимал…» Это «тоже» Сонанте очень не понравилось. «А особенно не понимал, — продолжал Руана, — как можно примириться с глупостью людей, стоящих надо мной. С глупостью, невоздержанностью, придирчивостью и ревностью», — тут он остро глянул на Сонанту. Не далее как позавчера ей пришлось, по приказу Мадженты, стоять две вахты подряд, причём вторую действительно стоять — у плеча выбранного Маджентой навигатора, чтобы видеть, как надо работать. Из-за этого она не попала вовремя к Руане и вынуждена была объясняться.

Сонанте опять стало тоскливо. А Руана рассказывал, что и сам был в похожей ситуации, только невзлюбил его капитан, что, стоит признать, гораздо хуже. Капитан был трансформат и не переносил «пижонов с Централи», просто выживал таковых со своего корабля. Руана, отчаявшись, попросил третьего помощника, своего наставника, похлопотать о переводе, хотя знал, что если молодой офицер в первый же год начинает бегать с корабля на корабль, это очень вредит его карьере. Третий помощник не хотел, чтобы Руана себе вредил, считал его перспективным и взял да и подарил вьюноше книгу, которая должна научить его мудрости, терпеливости, приятию неизбежного и ещё множеству вещей, полезных не только в этом, но и в других случаях. Он уверял, что получил эту книгу от своего начальника, а тот от своего, и так далее, и передаётся она вот так со времён колонизации.

Руана к тому моменту прочёл много умных и полезных книг, но антикварные бумажные издания видел только издали, а уж держал в руках такую диковину в первый раз. Неудивительно, что книга его впечатлила… На Аркадии все книги были бумажные, но Сонанта не стала об этом говорить. Предполагалось, что трактат, который дал Руане третий помощник, написан ещё в докосмические времена. Руана этому не верил, но книгу всё равно ценил. И не только как раритет, он и в самом деле кое-чему из неё научился — как принимать мир и людей во всём их несовершенстве, использовать это несовершенство к своей выгоде, если есть возможность, и смиряться с ним, если такой возможности нет.

Но теперь для него все книжные науки дело прошлое, и он задумал продолжить традицию — передать реликвию своей ученице. Сонанте всё это показалось подозрительным, она понимала, что была не первой стажёркой у Руаны и ничем не заслужила особого расположения, да и не могла бы за такой короткий срок. И с чего тогда Руана вздумал дарить книгу ей? Сонанта сперва поотказывалась, потом поблагодарила, думая, что разговором всё и кончится. Но тут Руана, загадочно улыбнувшись, предположил, что если Сонанте случится проходить мимо, — скажем, завтра вечерком? — она могла бы заглянуть к нему, и он отдал бы ей книгу. Отдал бы и сегодня, да не знает точно, где та лежит, потому что не брал сокровище в руки несколько лет, надо искать. Говоря, Руана смотрел на Сонанту особенным взглядом, от которого у неё не только уши, но и щёки загорелись.

Сонанта уже не была столь невинна, чтобы не понять, зачем Руана её зовёт, но она не знала, нужно ли ей это и какие тут могут быть последствия. Ладно хоть он не тянул её с собой сейчас же, давал время подумать и, если она правильно сообразила, в случае чего отказаться. Сонанта промямлила, что наверно придёт, хотя посмотрит, как у неё назавтра со временем.

Руана не был так высок и плечист, как трансформаты, с которыми Сонанта спала в академии, он выглядел, пожалуй, худосочным, хотя и подтянутым, нос у него вырос великоват, в лице не хватало мужественности, а глаза были как куски копчёного стекла, за которыми играло солнце… В общем, Сонанта находила Руану вполне интересным, к тому же она ещё не пробовала никого с Централи. Но вот его начальственное положение смущало. Сонанта не очень понимала, как связать одно с другим. И если что-то пойдёт не так… ей ведь служить при Руане годы!

Время было позднее, Руана ушёл первым, на прощание улыбнулся неопределённо, а Сонанта допила заршинское и совсем не пьяная отправилась спать.

…Она не рассчитывала, что ей и правда дадут вздремнуть. И то верно — её сразу же мокнули носом в другое воспоминание, более раннее и совсем нежеланное, даже премерзкое. Трансформаты, получив новые тела, обычно пускаются во все тяжкие, начальство этому не препятствует, только следит, чтобы молодь соблюдала внешние приличия. Сонанта всё скромничала, а в конце третьего курса решила, что раз уж она убила человека, переспать с мужчиной пора и подавно. Ладно хоть её не угораздило в кого-нибудь влюбиться — серьёзные отношения в академии редко у кого складывались.

Тот парень уже подходил к ней как-то, ещё в первый год, но тогда она дала ему от ворот поворот, хотя сама лишилась сна на неделю, всего-то постояв рядом пять минут. Ещё бы не лишиться, парень-то вылитый Клод Нисс! Сонанта сохла по нему ещё на Аркадии — Нисс был могуч, красив и играл благородных героев. По правде, сохла-то Сонанта, и не она одна, как раз по этим героям, а про самого Нисса читала, что он скандалист и распутник, но это ведь ничего не меняет, если точно знаешь, что никогда в жизни человека не увидишь… Копировать реально существующих людей один к одному, конечно, запрещено, за такое и засудить могут, но вот «некоторое сходство» мыслится вполне допустимым, а уж насколько оно «некоторое», решают пациент с пластическим хирургом.

Парень, звали его Машак, вёл себя нагло и самоуверенно, Сонанта просто не могла его не отшить. С тех пор он и близко не показывался, а тут будто почуял, что настрой у Сонанты переменился. Машак был тогда уже без пяти минут выпускник, держался поприличнее, и Сонанта пошла с ним, совсем не подумав, зачем человеку надо, чтобы в нём видели Клода Нисса.

Поначалу он и вёл себя, как Клод Нисс на экране, а когда Сонанта размякла… Вспоминать о произошедшем не хотелось, и она упиралась изо всех сил. Ей удалось не забыть, что это только воспоминания, и они появлялись обрывками, как кусочки сна, почти не трогая чувств.

Машак прошёлся по ней, как каток, а под конец ещё и наговорил гадостей. Тогда Сонанта просто растерялась. Может быть, так и должно быть на самом деле, думала она, рыдая в подушку.

Первый опыт оставил только слёзы и синяки — и решение никогда его больше не повторять. Со временем Сонанта успокоилась, хорошенько подумала, порасспросила подружек и заключила, что сама дура. Попалась на смазливую мордашку, как первокурсница.

Первокурсниц Машак и брал в оборот — наивных, восторженных девочек-трансформатов из диких мест, где, однако, был стереоканал и шли фильмы с Клодом Ниссом. Девочки млели, Машак корчил из себя киногероя, а когда доходило до кроватки, перевоплощался в дикого грубияна и делал в точности противоположное тому, чего ожидали от человека с внешностью девичьего кумира. Может, он заказал себе такую завидную физиономию, а потом понял, как ошибся? Люди цивилизованные поглядывали на подделку с усмешкой, а глупышки из глухомани вешались на шею вовсе не ему, а именно Клоду Ниссу… Или ему ещё раньше вздумалось за что-то мстить женскому роду? Сонанта заподозрила, что он и в ВКС пошёл за этим.

Никто на Машака не жаловался, да и чего было жаловаться? Сами в очередь строились. Но обычно начальство всё равно подмечало, у кого какая странность и не смахивает ли она на патологию, а если решало, что смахивает, напускало на заподозренного психологов, благо этого добра было чуть не по штуке на курсанта.

Машак выпустился, и Сонанта постаралась выкинуть его из головы, надеясь, что ей не доведётся однажды попасть к нему под начало. Но меньше чем через год объявились ищейки из отдела служебных расследований и стали потрошить девчонок со второго и третьего курсов — кто-то, видно, их навёл. Сонанта была уже на четвёртом, её не тронули, хотя расследование не было тайной и всякого, кто хотел стукнуть на Машака, встречали с распростёртыми объятьями. Слухи ходили стадами. Говорили, погорел бедняга из-за того, что не сумел вовремя перестроиться, подкатил со своим приёмчиком к какой-то десантнице, совсем молоденькой и с виду чистой простушке. Девица обиделась и подала рапорт, обвинив красавчика во всяких безобразиях, которые совсем не пристали доблестному офицеру бесских ВКС.

Куда именно Машака списали, Сонанта выяснять не стала, но решила, что справедливость на свете есть.

Сразу после этого их отправили на учения на дрейфующую базу «Сенега», где были курсанты из трёх других академий. Среди них нашлось много славных парней. С одним, молодцем по имени Роррис, у Сонанты произошёл бурный роман.

Вкалывали курсанты по восемнадцать-двадцать часов в сутки, уставали до полусмерти. От такого насилия над организмом Сонанта жила, как в бреду, но всё равно каждый день выкраивала часок, чтобы зажаться со своим любезным в укромном уголочке. Как-то голубков угораздило заснуть в оранжерее, среди папоротников и лопухов, за цветущим сиреневым кустом. Засечь их было нельзя, иначе как подойдя вплотную. Но, на беду, у адмирала из командования учениями приключилась бессонница, он вышёл подышать кислородом и сиренью — и узрел непорядок. Поставил влюблённых засонь смирно, не дав хотя бы оправиться, распёк по первое число, грозя зверскими карами. Чуть не надорвал связки, но добился, чтобы глаза у нарушителей, сначала мутные щёлочки, стали, как тарелки. Адмирал был человек хороший, хода делу не дал, а вернулся к себе и мгновенно уснул. Сонанта с Роррисом на два дня прекратили свидания, а после стали лучше беречься.

Это было самое настоящее умопомрачение, которое Сонанта посчитала реакцией на крайнее напряжение сил, — во время учений она, конечно, ни до каких объяснений не доискивалась, раздумывать начала, когда всё прошло. Перед расставанием оба поплакали друг в дружку и поклялись, что непременно добьются назначения на один корабль, чего бы оно не стоило.

Вернувшись в академию, Сонанта раз позвонила Роррису, и Роррис тоже один раз ей позвонил. Вот и вся любовь. Сонанта чувствовала себя преданной и одновременно предательницей. А отчего так? Может, у Рорриса причина и была, в себе же Сонанта, покопавшись, таковой не обнаружила. Прошло — и всё. Казалось, чувства просто перегорели. Но пробудившийся плотский интерес уцелел, и за оставшийся год Сонанта до некоторой степени наверстала то, что упустила за первые два.

Только сейчас это не имело никакого значения. Сейчас она стояла перед дверью в личную каюту третьего помощника, человека в звании командора, лет на пятнадцать её старше, и не знала, надо ли входить. Вряд ли потом у неё будет выбор — слишком неравные отношения. Ещё сбивало с толку странное, немного пугающее ощущение предопределённости, как будто всё это уже было, будто она уже стояла вот так в сомнении… Она не может пройти мимо, как не может изменить прошлое.

Сонанта пожала плечами — некоторые вещи просто происходят — и тронула панельку распознавателя.

Руана был такой же, как всегда, спокойный и непонятный, в наглухо застёгнутом мундире. Сонанта никогда не видела его другим. Он и спит, наверно, не снимая формы. Это было что-то вроде шутки для личного пользования, но от неё Сонанте стало не весело, а тревожно.

Сонанта тихонько шевельнула глазами — она первый раз была в каюте старшего офицера. Каюта оказалась не слишком большой, но всё равно втрое просторнее, чем её собственная, а формой смахивала на фасолину. Не для красоты — углы мешали полю в защитной прослойке распределяться равномерно, поэтому все помещения высшей степени защиты были округлые. Каюты старших офицеров помещались далеко друг от друга, в наименее уязвимых местах корабля, на тот случай, если кого-то из командиров зашибёт прямым попаданием. Остальные, или на худой конец кто-то один, всё равно выживут и позаботятся о корабле и экипаже. Если ещё будет о ком заботиться. В каютке у Сонанты было целых пять углов… конечно, выгоднее спать в командирской.

Руана косил взглядом в дальний конец комнаты: там на тёмных стеклопластовых дверцах стенного шкафа прыгали блики живого огня. Сонанте пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть, откуда они берутся.

На круглом полированном столике раскорячился высокий подсвечник, подняв пару тонких синих пальцев с огненными коготками, в маленькой вазочке кучерявились красные цветы — и всё это между металлически блестящими приборами, приготовленными на две персоны. Руана, значит, не сомневался, что она придёт. И останется. Сонанту почему-то покоробило.

Она встала у порога. Кашлянула.

— Сэр, вы сказали, что хотите дать мне книгу. Если я не вовремя…

Руана, брызнув глазами на накрытый стол, сказал:

— Я собирался ужинать. Подумал, может, вы захотите присоединиться?

— Я… не знаю. Сэр.

— Не стесняйтесь. Наверняка проголодались после вахты.

Вахта сегодня была с Венатиком и прошла легко, а потом Сонанта успела зайти поесть. Она поглядела на стол, на Руану, отвела глаза и промолчала.

— Понимаю, — сказал Руана. Он улыбался, но глаза были настороженные. — Вы забежали на минутку, только забрать книгу. Ничего страшного.

Руана отвернулся к рабочему столу с терминалом, постоял так пару секунд и снова предстал перед Сонантой — взгляд безмятежный, в руках толстенный том в потрёпанном переплёте.

Сонанта приняла тяжёлую книгу, открыла наугад, изображая интерес, и прочла взятые в кавычки слова: «если ты, будучи тих и скромен, натолкнулся на отпор со стороны женщины, не торопись делать из этого вывод о её неприступности: придёт час — и погонщик мулов своё получит». Сонанта от неожиданности захлопнула книжку, едва удержавшись, чтобы не хихикнуть, хотя на самом деле ей было даже страшновато. Не зря она чувствовала, что всё уже определено.

— Я… вообще-то не очень тороплюсь, — Сонанта подняла глаза на Руану и глядела, пока он не догадался, отобрав книжку, взять её под локоть и отвести к столу.

Заиграла музыка, тихо-тихо, так, что едва можно было расслышать, и Сонанта подумала, что он проделывает такое не в первый раз. Она совсем перестала сомневаться и нервничать и оставила всё, что может случиться дальше, на усмотрение Руаны, решив, что и теперь, и потом это будет уместнее всего.

Ночью Сонанта очнулась, в поту, с сильно бьющимся сердцем и твёрдым знанием, что тогда, на самом деле, этого пробуждения не было. В то утро она проснулась рано, задолго до подъёма, и Руана медленно и настойчиво целовал её несвежим со сна ртом, а потом… Но повторится ли это сейчас, в этом дубле, зависит только от неё. Что, если не ходить никуда, остаться здесь, где ей самое место?

Вряд ли это её спасёт. Возможно, она проживёт предстоящий год так же, как один раз уже прожила, но потом опять будет бой с мерзом, и подобранный чужак в консервной банке, и полёт с ним в никуда, и безумные дебри галлюцинаций, из которых нет выхода. Получался замкнутый круг. Сонанта не обольщалась относительно своей способности изменить будущее. Она встала, не особенно таясь, уверенная, что Руана не проснётся, оделась и вышла в коридор…

«Эрос и Танатос. Любовь и Смерть. Чёрт вас побери!»

…с глянцевито-золотыми стенами. Одну из них подпирал Козлобородый. Сонанта не ожидала найти его так скоро. Козлобородый когда-то успел переодеться — вместо рубища на нём было тёмно-зелёное шёлковое одеяние, ниспадающее на пол красивыми складками. Хотя если время по эту и по ту сторону дверей шло одинаково, у него была возможность не только принарядиться, но и выспаться.

— Ну и что дальше? — прокричала Сонанта. — Чего ты добиваешься?

Козлобородый не обязательно был тут хозяином, даже мыслящим существом, вообще живым. Не исключено, он просто овеществлённая голограмма, но Сонанте надо было к кому-то обращаться.

— Может, попробуем договориться? — спрашивала Сонанта, наступая. — Для чего я вам? Где Атур?

Козлобородый улыбался, теребя свою накидку и не отвечая. Надо было с этим что-то делать. Сонанта подумала и прыгнула, крякнув, с задранной ногой. Может, она и попала бы, куда учили, но тело без мини-блока не слушалось, как раньше. Козлобородый глянул и отошёл в сторонку, удивлённый, но не переставший улыбаться.

Сколько уже раз Сонанта ударялась об этот отвратительный, убийственно твёрдый пол, пора бы и привыкнуть, но сейчас из неё чуть дух не вышибло. Козлобородый что-то сказал, Сонанта не расслышала, дожидаясь, пока кусочки духа, которые всё-таки вылетели, вернутся обратно.

Она не хотела плакать, слёзы посыпались сами. Мазнув рукавом по лицу, Сонанта заговорила, изо всех сил усердствуя, чтобы рыдания не попали в голос:

— Не понимаю только одного: почему вы не хотите ничего объяснить. Куда я здесь от вас денусь? Кому расскажу? Поймите, я скорее смирюсь, если буду знать, зачем вам понадобилась. Даже если вы думаете порубить меня в капусту, так и скажите, мне будет легче, правда. Пожалуйста…

Под конец она всё-таки курлыкнула и захлопнула рот, чтобы не разреветься во всё горло. Хотя какая разница, сколько гордости у неё осталось? Если он захочет, то постелит её под дверь и ножки вытрет и ещё спасибо заставит сказать… Сонанта дошла уже до того, что задумалась, не встать ли ей на колени, чтобы получше выразить своё смирение, но тут Козлобородый фыркнул, дёрнув себя за волосёнки, и заявил:

— Не канючь! Ладно уж. Если так невмоготу, то пошли, отведу. Хотя, по-моему, это всё глупости. Девчоночье нытьё.

Наверняка ещё одна ловушка, но Сонанта всё равно пошла, потому что единственная альтернатива этому была остаться на месте. Что тогда случится, неизвестно, но вряд ли это будет лучше того, что уже случилось.

Козлобородый не ждал и не оглядывался, топотал себе, мягко шурша обувкой, — какой, под длинной юбкой было не разглядеть. Сонанта догнала его и держалась рядом, боясь отстать, и не без причины, — её проводник часто сворачивал в боковые ходы, которые появлялись неведомо откуда, а значит, могли так же, неведомо куда, исчезнуть.

Шли долго, было время подумать. Хотя ни о чём важном задумываться не имело смысла — всё равно ничего нельзя ни понять, ни сделать. Сонанта попыталась прикинуть, сколько прошло времени, и решила, что немного. Она, конечно, подустала, но не так чтоб очень, проголодалась, но совсем чуть-чуть. Может быть, ощущения обманывали её или в своих странных флешбэках она ела и спала по-настоящему? Сонанта вздохнула. Даже на такой простой вопросик ответа не найти.

Она прибавила шагу, поравнялась с Козлобородым; тот подёргивал подбородком и шлёпал губами.

— М-м, — сказала Сонанта, и Козлобородый поглядел на неё вопросительно.

Он, похоже, совсем не злился из-за того, что Сонанта пыталась его ударить. Что, если потрогать его — настоящий он или нет?

— Как называется это место? — Сонанта постаралась говорить миролюбиво.

— Как хочешь, — ответил Козлобородый. — Как ни зови, всё будет одинаково.

— В каком смысле?

По сути, ни на один вопрос Козлобородый не дал ещё вразумительного ответа. Сейчас он вздохнул досадливо:

— Тебе во всём надо докапываться до смысла? А смысл в том, что мне всё равно.

— Всё равно — что?

— Кто какие имена придумывает, вот что.

— Ну, ладно, — не отступалась Сонанта, она хотела хоть что-то понять. — Пусть тебе всё равно, но ведь какое-то название было первым. Как звали это место те, кто его построил?

— Ха! Думаешь, я помню?

— Хорошо. А как зовут тебя?

— Я же сказал: не помню!

Сонанта даже остановилась, но сразу опять припустила за Козлобородым, который не замедляя шага нырнул в очередной поворот.

— Подожди, — взвизгнула Сонанта.

Козлобородый оглянулся. Вот, оказывается, как всё просто — надо было только позвать. Но догнать Козлобородого тоже было нетрудно, и «подожди» Сонанта крикнула вовсе не затем, чтобы его попридержать.

— Подожди, — выпалила она, — ты хочешь сказать, что отождествляешь себя с этим местом?

Козлобородый недовольно заворчал:

— Ничего я не отождествляю. Чтобы что-то отождествить, надо это сначала разграничить. А я тебе не цифирь какая-нибудь, чтобы меня делить и складывать. Я, знаешь ли, целый!

Сонанта не удержалась и хватанула Козлобородого за рукав. Он шарахнулся вроде как в испуге, но в следующий миг прищурил глазки и мерзко захихикал:

— Можешь погладить меня как следует, красотуля. Мне приятно.

Сонанта, ругнувшись, отскочила. Козлобородый с хохотом прошёл мимо. По крайней мере, она явственно почувствовала в пальцах скользкую ткань, а под тканью тёплое упругое тело. Но это ничего не значило, полчаса назад Руана тоже казался ей оч-чень настоящим.

Коридор наконец иссяк, выведя Сонанту в такую же комнату, из какой началось её путешествие, или даже в ту самую, — без мини-блока она совсем не ориентировалась. Только в этой комнате по стенкам были сплошные двери, как в коридоре. Сонанта невольно вспомнила об Атуре и как сдуру помогла ему пролезть сюда.

В этот самый миг одна из дверей распахнулась, и из неё выскочил Атур, красный, всклокоченный и вообще сам не свой. Вытаращился на Сонанту и Козлобородого, перевёл дух и стал приглаживать волосы.

— Резвишься? — спросила Сонанта недружелюбно, хотя, если честно, ей вполне понравилось видеть Атура. Он-то хотя бы настоящий. Или нет?

— Ты призрак? — вскрикнула Сонанта, не дав ему осознать первый свой вопрос.

— А ты? — подозрительно сказал Атур, вынимая пятерню из головы.

Козлобородый хмыкнул:

— Ну-ну, детки, развлекайтесь.

От его тона Сонанте опять захотелось плакать. Вот уж кто точно развлекается!

— Я настоящий, Сонанта, — сказал Атур, проникновенно глядя ей в глаза. Подождал, пока до неё дойдёт, потом скорчил страдальческую гримаску. — Сонанта, мне жаль, что так получилось, поверь. Если бы можно было вернуться и всё исправить…

— И ты бы не затащил меня в это чёрт-знает-что?

В ответ на такое глаза у Атура пробежались туда-сюда и скатились вниз, задёрнув за собой ресницы. Сонанта подумала, не дать ли ему в зубы.

— А Сонанта хочет уйти, — вдруг жалобно сказал Козлобородый.

Атур сразу же вскинулся.

— Сонанта, ты не можешь уйти, ты же понимаешь! Не надо думать об этом, — для большей убедительности он подошёл поближе и взял Сонанту за руки. — Я знаю, что ты чувствуешь, но я ведь не для себя старался. Не для себя одного, ради целого народа. Я должен был кем-то пожертвовать, вас ведь, бессов, много…

Сонанта вырвала руки. Прыгать она не стала, а просто как следует размахнулась. И хорошо — Атур бултыхнулся носом в небо, отлетев к самой стене, и остался лежать там, не двигаясь и не моргая. Об этот пол, подумала Сонанта, если стукнуться головой, можно и насмерть зашибиться. Она не думала убивать Атура, и ей было немного не по себе. Совсем немного. Потому что Атур ей враг — не безымянный мерз, даже не преступник, которого она видела впервые в жизни, — нет, этот сделал плохо ей самой, и она его не жалела.

— Ого, — сказал Козлобородый, вроде бы с уважением.

Сонанта погладила отбитый кулак. Боль проходила быстро. На «Огнедышащем» после такого удара ей пришлось бы держать руку в медбоксе минут двадцать.

Атур не умер. Мигнул, заёрзал, потрогал разбитые губы.

— Живой, — сказал Козлобородый с идиотской ухмылкой.

— Сонанта… — Атур хрюкнул и, повернувшись на бок, плюнул кровью и парой зубов. — Сонанта, мне правда жаль. Но уже ничего нельзя сделать.

— Лучше заткнись, — посоветовала Сонанта устало.

— Белое Облачко…

Помощница аналитика подскочила.

— Это ведь твоё настоящее имя — Белое Облачко?

Больше всего ей хотелось убежать. Она много лет стыдилась этого имени, а теперь ещё и боялась. Но бежать было некуда, поэтому Сонанта вздёрнула подбородок и холодно прищурилась, глядя в лицо правде, то есть Атуру.

— Откуда ты знаешь?

— Я был там.

Она сразу поняла, где там. Но не поняла…

— Кем?

Мерзом, наверное, мерзом.

— Тем, кого зовут Густой Мох. Чуднóе имя… Знаешь, Сонанта, если бы ты по-настоящему пожелала, то могла бы вернуться туда, на Аркадию, вырваться из этого ужаса, на который сама себя обрекла. Он ведь любил тебя, ты была для него как солнце, он не хотел другого света… Я знаю, я ведь чувствовал, как он. Вернись к нему, и ты снова станешь тем, кто ты есть. Белое Облачко. Белое Облачко, Белоблачко…

Сонанта сама не знала, как удержала себя в руках.

— Хочешь, чтобы я тебя опять ударила? — спросила она сухо.

Атур промолчал. Понял, наверно, что она это всерьёз.

— Если хочешь знать, я ни о чём не жалею. Несмотря на всё, что потом было — и что ещё будет, на всё, что со мной сделают и что сделаю я. Слышишь? Я не жалею. И единственное, чего хочу, — быть тем, что я есть, и там, где была, пока ты не решил принести меня в жертву, — это слово Сонанта выплюнула с гадливостью.

Говорила она не для Атура, ему она не хотела ничего доказывать, а для Козлобородого, на тот случай, если у неё всё-таки есть хоть какой-то шанс. Но, что самое интересное, говорила чистую правду. Сонанта и в самом деле ни о чём не жалела, но поняла это только здесь, сейчас. Получалось, что какая-то польза от путешествия в воссозданную Гер'эбу была. Только вот признаваться в этом никак не стоило, не то решат, что ей хорошо будет тут задержаться.

Козлобородый в задумчивости поскрёб щёку.

— Ну, не знаю. По-моему, в этом что-то есть. Как, мальчик, отпустим девочку?

Атур, до этого примерно изображавший дохляка, вскочил и запричитал, что, мол, они так не договаривались и это он привёл Сонанту с собой, а не она его, что Сонанта всё равно человек конченный, потом, таких, как она, много, а он, Атур, один. И что это будет геноцид — не отпустить его, потому что он последний из себе подобных, а если отпустить, он придумает способ не быть последним. Наконец, отпустить Сонанту, а его, Атура, оставить будет просто не честно. И всё тут!

Он запыхался, и, пока глотал воздух, Козлобородый вставил слово:

— Я тебе ничего не обещал, парень.

Атур залупал глазами:

— Но как же так, Учитель, вы же…

Козлобородый подпрыгнул, заверещал, затопал ногами.

— Цыц, козявка! Цыц! Настырный какой… Что ты вообще знаешь? Думаешь, мне больше делать нечего, только рассказывать сказки глупым маленьким мальчикам, которые ни за что не хотят взрослеть?

— Но я хочу, Учитель! — завопил Атур. Глаза у него сверкали, как пара бенгальских огней. — Научите меня!

Козлобородый скривил рот, того и гляди сплюнет. Но нет, он дёрнул свою бородку, успокоился и кивнул, сощурив глаза в две жиденькие щели.

— Хочешь учиться, да? Хочешь знать правду? И не боишься? Ладно. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Краем глаза Сонанта заметила, как беззвучно проваливается стена. Обломки истаяли в ничто, а за стеной открылся такой же проём, в каком Сонанта уже раз побывала, но сейчас там не было площади с шаттлом, а была больничная палата. Или, может, лаборатория. Кругом сплошная электроника, люди в белых мешковатых костюмах и в перчатках, лица закрыты мягкими мутноватыми масками. Посередине — машина, круглая как каракатица, в ней — человек, голый и безволосый, с зажмуренными глазами. Люди в белом были явно мерзы, голый человек в машине лицом походил на Атура, только на этом безмятежном, младенчески гладком, розовом личике не было и проблеска мысли.

Машина с лежащим в ней человеком была слишком далеко, чтобы его хорошо разглядеть, но Сонанта обнаружила, что внутренним зрением может приблизить любую часть виденного, как во время, когда её связь с компьютером ещё не расстроилась. Человек плавал в бесцветном желе, подёрнутом сверху тонкой лоснящейся плёночкой. Люди над ним переговаривались, сыпля медицинскими терминами.

Сонанта плохо понимала, что тут к чему, но Атур, сдавленно охнув и выкатив глаза, как загипнотизированный, пошёл к проёму и, чем ближе подходил, тем бледнее делался. У него, правда, хватило разумения не ступить внутрь, но выглядел он так, будто готов в любое мгновение шлёпнуться в обморок.

— Пульс участился, — сказал один мерз в белом. Он не то чтобы сообщал это кому-то, а просто удивился.

— Альфа-ритмы убыстряются, — откликнулся другой. — Мозговая активность возрастает. Ему, похоже, что-то снится! Его мозг самостоятельно генерирует сновидения!

Сонанта не видела, что в этом невероятного, но мерзы пришли в возбуждение, загалдели, засуетились.

— Попробую конвертировать импульсы! — крикнул кто-то, бросаясь к ближайшему терминалу. — Включаю декодер… по-моему импульсы достаточно сильны…

Над машиной развернулось бледно мерцающее полотно голографического экрана, по нему побежали помехи, вспышками замелькали картинки — Сонанта не успевала ничего разглядеть. Хоть бы кто им подсказал, что некачественное изображение лучше видно на обычном экране. Но мерз у терминала что-то подрегулировал — рябь в воздухе заколыхалась медленно, как морские волны, а между ними прорисовался вполне различимый пейзаж. Сонанта не особенно удивилась, признав угловатые башни-сосульки злосчастного города Гер'эба. Город был жив: дома ослепительно сверкали всеми цветами радуги, на стеклянистых улицах копошился народ.

Пока Сонанта приглядывалась, экран корябнула помеха, и за ней оформилась другая картина: те же самые башни на фоне красного неба, обугленные, чёрные и будто обглоданные, крошатся и осыпаются, как насквозь прогоревшие спички.

Атур попятился, в горле у него забулькало.

Башни пропали, теперь какие-то существа, больше похожие на пауков, чем на людей, но в форме и с оружием в лапах, гнали по низким железным коридорам с десяток испуганных пленников… Нет, это уже не пауки, а мерзы, двигающиеся с паучьей грацией. Вот людей толкают в какую-то дверь. Там, в большом сумрачном зале, — уродливые железяки, путаница прозрачных труб с клокочущей жидкостью, красной и зелёной, солдаты в чёрном. Голого визжащего человека укладывают в увитый проводами кургузый агрегат, провода впиваются ему в голову и в живот, по тонким трубкам из него течёт красная жидкость, а в него — зелёная, визг переходит в хрип и стихает, глаза человека стекленеют…

Так вот что происходит, сообразила Сонанта. Атур видит, как мерзы превращают его в тупон-аки. Сонанте даже стало жаль беднягу. Что бы он там ни сделал, такого наказания никак не заслужил. Она уже хотела подойти к Атуру, взять за шкирку и встряхнуть, сказав, что это просто ещё одна иллюзия, что с ней уже так было, но подумала о своём шансе и никуда не пошла.

— Откуда он это взял? — сказал мерз около машины. — В программе такого не было!

— Подсознание причудливая вещь, даже у модифицированного клона, оказывается, — промямлил себе под нос невысокий пухленький человечек. Сонанта никак не думала, что у мерзов бывают толстяки. Если поразмыслить, они, ясное дело, должны быть. Только обычно мерзов представляют высокими и худыми, и те, которых Сонанта видела, именно такими и были. А человечек мямлил дальше: — Знаешь его с тех пор, как он был вот такусенькой молекулой, думаешь, он что-то вроде твоей любимой игрушки, а он возьмёт и…

Негромкий тенорок сгинул в бравом рёве высоченного амбала:

— Так это ж здорово! Скоро ему эротические сны начнут сниться. Эй, я не ошибаюсь? — Мамаша Мот, кажется, единственная женщина, которая подходила к нему близко. — Кто-то хмыкнул. Амбал мечтательно завёл глаза и обратился к лежащему: — Представь, Мамаша Мот нависает над тобой, огромная и неотвратимая, как крейсер класса «морок». Мамаша Мот, зачем вы держите перед собой эти дыни? Бросьте их! — Сынок, это не дыни, это мои…

— Дайкон, Дайкон, — один из мерзов потянул амбала за рукав. — Запись идёт, не забыл?

Амбал загрёб ртом пригоршню воздуха, а с ним кусок маски, но природная наглость победила испуг, хотя когда он, выплюнув маску, опять разинул рот, азарта в его басе поубавилось:

— Да что там! Это ж совсем маленький кусочек. Покси его сотрёт. Правда, Покси?

Тот, кого звали Покси, вынул нос из мониторов, толчком развернул стул на колёсиках так, чтобы видеть здоровяка, и ухмыльнулся, ехидно, как лисица над придушенной курицей:

— Я бы рад, Дайкон. Но проект-то сверхсекретный, а человек слаб — кто ж доверит такое дело оператору? Запись дублируется на девяноста двух независимых носителях. Пломбированных. Но ты сильно не горюй, там всё обновляется каждые тридцать шесть часов. Правда, если вдруг директору вздумается устроить выборочную проверку… сам знаешь, на него иногда находит.

Амбал икнул, лицо под маской сделалось каким-то нездоровым, но он всё храбрился:

— Может, Старику даже польстит, что Мам… э-э-э-э… его почтенная супруга ещё способна вызвать у кого-то такие фантазии.

Кругом неискренне захихикали, и здоровяк совсем стушевался.

— Всё это совсем не смешно, — сказал кто-то резким голосом. — Вы что, не видите? На подсознательном уровне он воспринимает нас как врагов, одни черти знают, во что это выльется.

— Согласен, — подал голос маленький толстяк. — Мы накачиваем его информацией, а надо бы придумать ему личность, сочинить память, хотя бы эпизодическую. Вечно занятый папаша, мамочка, не вылезающая из косметических салонов, братишка, который писал ему в кровать, любимая собака, прятавшая под стол его ботинки, приятели, с которыми нюхал бэйн по подворотням, школьные учителя, которые драли за это уши, соседская девчонка с мягкими сиськами — и какое-нибудь недоразумение, сделавшее его таким… особенным.

— Это ты своё детство вспомнил? — хмыкнул кто-то.

Щёки у толстяка порозовели, он не повернул головы в сторону насмешника.

— Ага, — возразили рядом, — выдать ему идентификатор и кредитник, назначить жалование, женить на хорошенькой лаборанточке… А когда его попросят заняться делом, он скажет, что не обязан, и приведёт адвоката.

Толстяк понурил голову:

— Всё верно, слишком большие расходы. Старик никогда не подпишет… Но помяните моё слово, однажды у нашего парня в голове что-нибудь сбойнёт, и мы пожалеем, что дали втянуть себя в это дерьмо…

Управлять электроникой без посредства компьютера, без имплантатов, одной лишь силой человеческой мысли, легко и естественно, как собственным телом, — вот чего они добивались. Этот, в машине, был первый удавшийся образец, между его гипоталамусом и таламусом сформировались нужные узлы, не вызвав слабоумия, не расстроив нервных связей… Более того, в нём соединились сильный интеллект и тонкая эмоциональная организация, без которой невозможно глубокое, полное взаимодействие. Ему только шесть месяцев, но его мозг уже поглотил больше информации, чем другие усваивают за десятилетия. Скоро, очень скоро его глаза увидят подлинный мир, других людей, но к этому времени он уже будет знать, что сам не человек, а всего лишь орудие. В нём предполагали воспитать беспрекословное подчинение, но и твёрдую волю, которая заменила бы бесстрастность, присущую машине. Оставался вопрос, можно ли сделать подобное существо полностью управляемым, хотя бы предсказуемым?

Сонанта открыла, что читает прямо из мерзских баз данных, притом информация находит её, а не она информацию.

— На этот случай стоит прицепить ему к извилинам пару крепких крючков, — говорил какой-то мерз. — Только заартачится, мы ему: «Сидеть!» И он уже виляет хвостом. Заметьте, этот способ не требует дополнительных затрат — пару дней поработаем сверхурочно…

— Его подсознание конструирует собственную мифологию, — пробормотал толстяк, ни к кому не обращаясь.

До Сонанты постепенно дошло, что Атур давно не стоит перед проёмом, а всё это время ей слышится какой-то звук, ноющий и хлюпающий сразу. Она поглядела: Атур скрючился на полу и скулил, как неправедно битый щёнок.

— Прекратите это! — сказала Сонанта Козлобородому.

Тот пожал плечами. Повернув голову, Сонанта увидела, что на месте проёма опять глухая стена, подошла к Атуру и потянула его за шиворот.

— Вставай. Это всё бред. Даже если такое было, он просто не может этого знать.

— Я-то не могу, — вмешался Козлобородой, — а твой приятель знал и сейчас вспоминает. Спроси, он тебе скажет.

— Вряд ли он сейчас способен что-то сказать, — с отвращением буркнула Сонанта.

Но Атур задрал голову, немного разогнулся и посмотрел на Сонанту убитым, безысходным взглядом.

— Ну, — участливо, как больного ребёнка, спросил его Козлобородый, — теперь понял, что тебе с той стороны ловить нечего? А вот с этой истина и заблуждение значат одинаково мало… Хочешь возродить свой народ? Да ради бога! Сколько угодно. Я очень, очень ценю, что ты сюда пришёл и привёл эту замечательную девочку. Передатчик и приёмник-ретранслятор. Я вас хорошо настроил, просто чудненько. Ты молодец, точно выбрал, сочетаетесь вы распрекрасно, вам бы пожениться… Жалко, что таких, как ты, делать больше не будут. Но я не расстраиваюсь, там у них народу много. Что, сообразил? Я бы не стал болячку бередить, но ты сам напросился. А… — Козлобородый вдруг оборвал себя и коршуном уставился на Сонанту: — Ты ещё здесь? А ну, брысь! Нечего подслушивать!

Он ткнул пальцем: в стене, за которой делали Атура, растопырилась брешь. В ней опять был шаттл, не на площади, а на дикой каменистой земле и совсем рядом. Сонанта вздохнула и пошла в брешь. Шаттл высунул ей лесенку, но только Сонанта хотела на неё ступить, как что-то перед ней вспыхнуло — будто кулаком дали промеж глаз. Да так, что Сонанта с ходу отключилась.

Она пыталась открыть глаза, но ей было тепло, темно и мокро, и хлипкая искорка сознания, чудом уцелевшая в черноте и тумане, который обнимал Сонанту, предположила, что, наверное, готовится родиться заново. Потом искорка погасла, и Сонанты не было — долго-долго. Когда она снова появилась, вокруг было по-прежнему тепло и мокро, и вновь затлевшая в темноте искорка решила, что это сейчас она родится, а тогда умирала. Но как это случилось, почему темнота стала светом, она не запомнила и не поняла.

Иногда откуда-то являлись лица. Сонанта их не узнавала. Она не узнала бы и собственного лица, если б увидела.

В какой момент свет обернулся лазаретом «Огнедышащего», Сонанта тоже не поняла. Ей казалось, она знала это с самого начала, хотя не помнила, что считать началом. А лица, которые показывались перед ней, были Формозой и Руаной. Раньше были и другие, но Сонанта не могла восстановить в памяти их черты. Это случилось так давно и будто не с ней. Пока её сознание просыпалось, собирая себя по капелькам, вселенная могла погибнуть и родиться снова и, может, не один раз, но Руана, как-то очутившийся рядом, сказал, что прошло всего три дня. Он сидел бочком на бордюре медбокса, а Сонанта лежала внутри, одетая в диагностический костюм, не способная шевельнуть хоть пальцем.

Сонанта расклеила губы и спросила:

— Как?.. — вышел невнятный вздох, в котором она и сама не разобрала бы вопроса, если бы не знала, что он там есть.

Но Руана чудом понял.

— Ты вышла из шаттла и оставалась снаружи семнадцать минут, прежде чем тебя подобрали. Мы выслали спасательную команду сразу, как только вы приземлились. Тебе досталось, но сейчас всё в порядке.

Он не сказал, что двадцать семь минут она была мертва, что вакуум разорвал ей лёгкие и сердце, а глаза заморозил в ледышки, и первые два дня её показатели оставались критическими, так что даже компьютер не знал, выживет ли она. Сонанта удивилась — мини-блок снова работал, и это было так же хорошо, как жить, даже лучше.

Сонанта улыбнулась. Руана, тоже улыбнувшись, моргнул, и глаза у него заволокло дымком.

— Звёзды, я так рад, что ты вернулась…

Он наклонился и тронул губами губы Сонанты.

Этого не может быть, подумала она. Руана никогда не делал такого на людях. Но сейчас он смотрел на Сонанту совсем откровенно и не отрывая взгляда, словно боялся, что она исчезнет.

— Где мы? — спросила она.

На этот раз голос её послушался, но дал понять, что больше двух коротких слов не осилит.

И опять Руана верно разгадал вопрос.

— Завтра будем на базе.

— Но…

Дурацкая улыбка на лице Руаны слегка поблёкла, он стал почти самим собой.

— Это тоже была фальсификация. Как только вы вышли из шаттла… то есть мы полагаем, что он тоже вышел с тобой, хотя ни корабль, ни шаттл этого не зафиксировали, мы оказались в своём пространстве, в нескольких парсеках от точки входа. Вернее сказать, мы там и были, и сенсоры наконец смогли сообщить адекватную информацию о нашем местонахождении. Системщики считают, это был своеобразный вирус, который, сделав дело, самоуничтожился. Или… Атур… — Руане явно стоило труда выговорить это имя, — разрушил его, послав команду с астероида, хотя трудно поверить, что он способен воздействовать на такое расстояние. Так или иначе, но мы почти не отклонились от курса и будем на базе в срок.

Руана помолчал, наконец отведя глаза от Сонанты.

— Никаких записей о задержке не сохранилось, данные о пребывании… Атура… на корабле будто вылизаны из памяти компьютера. Даже люди начинают забывать. Уже сейчас мне кажется, с тех пор прошёл год, а кое-кто сомневается, что это было на самом деле. Думаю, когда мы доберёмся до места, половина экипажа и не вспомнит случившегося, а вторая решит, что ей всё приснилось. А ты, Сонанта, ты помнишь, что с тобой было?

— Помню, — прошептала Сонанта, содрогнувшись.

Руана стал гладить её руку и говорить глупости о том, что теперь все будет хорошо. А решив, что Сонанта вполне успокоилась, не утерпел и спросил:

— Ты знаешь, куда он подевался?

— Остался, — ответила Сонанта. — Там.

— Где? — не понял Руана.

Для него астероид так и был безжизненным куском скалы.

— Во сне.

Сонанта помолчала.

— Лучше вам было бы, — вздохнула она, — дать мне умереть.

Руана открыл рот, и Сонанта поскорее добавила:

— Меня не зря отпустили.

Третий помощник нахмурился.

— Тебя подвергли полному сканированию, — признался он неохотно. — Никаких инородных тел, ничего, что вызвало бы подозрения.

— Ничего и не должно быть. Дело во мне, — Сонанта и сама едва могла объяснить, почему ощущает себя бомбой замедленного действия. — Я теперь вроде инфекции. А зараза, которую я несу, вроде радиоволны, и она будет распространяться, заставляя других искать его снова и снова, отдавать ему свои жизни…

— Может, это было вовсе не то, чем казалось, — задумчиво произнёс Руана. — Не человеком, а некой иной формой жизни, которая просто пыталась освободиться?

Сонанта подумала, что надо бы его убедить, но он так хорошо держал её за руку, и так хотелось спать…

— Мы сообщали на базу, что подобрали выжившего, но сигнал, похоже, не прошёл. Оно и к лучшему, — говорил Руана.

Голос его уплывал, тонул в мутных кругах света…

Сонанта много спала и редко просыпалась. Во сне ей виделись золотые стены и бесконечные коридоры, уводящие в темноту, и начинало вериться, что эти стены и есть единственно подлинная реальность, а корабль только сон, вернее, одно из видений, от которого у неё не достаёт сил освободиться.

Иногда ей снилось, что она живёт за пределом времени и пространства, в состоянии вне здесь и сейчас и каким-то образом только здесь и сейчас, и на свете нет ничего, кроме её снов. В одном из этих снов она, хотя тела у неё вроде бы не было, сидела на берегу серой реки, за которой было серое ничто, и слушала его мысли: я не знаю, кто я и откуда, я помню, что когда-то знал, но это было давно, а с тех пор я досыта набил своё брюхо историями и душами, а если думаешь брюхом, разве сможешь всё упомнить? я не понимаю, зачем мне это, но разве птица понимает, зачем ей лететь, или — абстрагируясь от возвышенных аналогий — разве свинья понимает, зачем жрёт? а это похожий процесс, настолько похожий, что я начинаю сомневаться в своей разумности, потому что я, судя по всему, живу согласно с инстинктом, а не с разумом; я не знаю, для чего я, и это скорее радует, давая надежду, что я возник сам по себе для собственной надобности, а не для чьего-то удобства или пользы, но в то же время я не ощущаю в себе свободы воли и тяги к переменам, а ведь всякое живое должно меняться, эволюционировать, на худой конец, оно должно рождаться и умирать, а я, кажется, вечен; с другой стороны, я многое забыл и от этого, наверное, всё-таки изменился, только не в состоянии это осознать, потому что не помню, каким был до изменения; порой мне кажется, что я что-то припоминаю, но не могу поручиться, что это и правда воспоминания, а не фантазии, которые оправдали бы моё существование: порой мне чудится, что меня оставили с этой стороны, чтобы собирать сведения о тех, кто здесь обитает, сведения особого рода, о том, что не измеришь, не взвесишь, не сосчитаешь и не учтёшь; не знаю, то ли срок моего задания ещё не вышел, то ли им стало не до меня, но я чувствую потребность не только собирать, но и делиться собранным, а меня почему-то никто не спрашивает; а то мне кажется, что я ещё не стал самим собой и стану только когда наберу достаточно историй, воспоминаний и переживаний, когда слопаю довольно душ, чтобы переварить их и обрести собственную, может, тогда я пойму, кто я и зачем; может, я бог?

Просыпаясь после таких снов, Сонанта начинала думать, что всё и впрямь может быть хорошо, даже лучше, чем раньше. Или ей так казалось оттого, что рядом почти всегда оказывался Руана, который приятно держал её за руку и глядел туманным улыбчивым взглядом, не похожий на себя, но такой замечательный.

* * *

— …И вот что я вам скажу. Жили они долго и счастливо. Детей, правда, не народили, но сдали свой генетический материал в Банк Освоения, так что, может статься, отпрыски у них всё-таки заведутся. Только вряд ли родители дождутся от них «спасибо», потому что разве это радость родиться из пробирки где-нибудь в непролазных джунглях или в топких комариных болотах, или в горячих песках, ну да хотя бы на пыльном космодроме, как этот!

Рассказчик, коротышка с мятым, пропитым лицом и длинными нечёсаными космами, мазнул взглядом по раскуроченному полю, где среди наваленных кучами глыб монобетона торчали корявые хребты строительных машин. Потянул носом пыльный воздух, чихнул, поскрёб, задрав подбородок, щетинистую шею — кадык торчком — и рыгнул.

— Но всё-таки хорошо, что вы, на Аркадии, решили расширить свой космодром. Если поведёте дело с умом, может, и в люди выбьетесь.

С полдюжины рабочих в грязных форменных рубахах и куртках молча кивнули, остальные ничем не ответили. Они были приезжие, и их ничуть не заботило, что будет с Аркадией, — они явились потому, что на Централи для такого отребья не нашлось работы. А аркадские строители хоть и кивнули, но промолчали, потому что расширять космодром решили вовсе не они.

— Ладно, вы тут посидите, — сказал рассказчик, хитро ухмыляясь, — а я до ветру сбегаю.

Он ещё разок глотнул из огромной потной кружки, крякнул и юркнул в темноту.

Рабочие поглядели ему вслед и тоже взялись за кружки. Вроде этот тип ничего такого не говорил, и чего они заслушались? Аж харч остыл.

Бар «Звёздный» был так себе забегаловка, тесный вагончик да широкий навес, под которым на голой земле сгрудились стаей пластиковые столы. Единственный автоматический пылесос, который был в баре, давно сломался, теперь приходилось посылать разносчицу, чтобы дважды в день смахивала со столов пыль. Она могла бы и вовсе этого не делать, потому что когда она заканчивала, на столах оказывалось пыли ничуть не меньше, чем когда она начинала. Пыль хрустела на зубах, но каждый вечер бар бывал полон, и два других — «На взлёте» и «Крошка Мосси» — тоже.

Коротышка долго не возвращался, и четверо, которые делили с ним столик, заволновались. Уходя, он бросил на стул мятую выцветшую шляпу, на спинке болтался широкий пыльник. На столе остались кружка, шеренга пивных бутылок и пара здоровенных, но пустых уже тарелок — вроде парень весь вечер не закрывал рта, а умудрился навернуть целую гору тушёного мяса и миску макарон.

Немолодой уже аркадец, который получал в восемь раз меньше, чем рабочие с Централи, но всё равно почти каждый вечер торчал в «Звёздном», громко сказал:

— Во козёл! Нажрался и свалил. А платить-то кому — нам?

Пошли искать, но повстречали только страшного, как чёрт, кота, который сидел там, где комья вывернутой с мясом земли сгребли в уютные кучи, и тёр лапой нос. На него топнули, цыкнули. Кот подскочил, как мячик, и пропал в ночи.

Целую неделю потом сердитый работяга с приятелями выглядывал пройдоху-коротышку на космодроме и по посёлку, но тот как сквозь землю провалился.

А тяжёлые грузовики строительной компании день и ночь ревели над тихими когда-то улочками, где по растрескавшемуся асфальту прогуливались пухленькие мечтательные барышни и задирали мордочки к облакам. За облаками, высоко-высоко, прятались звёзды. Барышни жмурили глазки и томно вздыхали, ощущая в груди пробуждение неясных и тревожных желаний. А между ними сновал чумазый лишайный кот на длинных лапах и нагло ухмылялся

Content

Кира Калинина
FABULA RASA, ИЛИ МАШИНА ЖЕЛАНИЙ