Марина ЮДЕНИЧ

Доля ангелов

Часть первая

БЕЗ ХРОНОЛОГИИ

2002

Многие по сей день считают меня человеком холодным и, возможно, жестоким.

Все потому, что в тот день я хранила спокойствие.

Неподдельное.

Бывает по-другому.

Спокойным, к примеру, кажется человек, отрешенный от внешнего мира. Чем вызвано отрешение — другой вопрос. Мое отрешенное спокойствие, вне всякого сомнения, объяснили бы горем. Оно, дескать, полностью заслонило окружающий мир. И разумеется, это было бы понято. И принято.

Бывает спокойствие на грани — истерики, обморока, помешательства. Человек, хранящий такое спокойствие, как правило, мобилизует душевные силы, сжав зубы, сдерживает эмоции. И думает только об одном: выдержать, не сорваться, не обнаружить слабости, которую отчего-то считает постыдной. В таком состоянии меня тоже поняли бы и простили. Возможно, слегка пожурили бы за гордость. А вернее — гордыню.

Еще, насколько я понимаю, бывает спокойствие сродни смерти. Когда все уже безразлично, ничто не держит в этом мире, ничто не тревожит душу, не занимает рассудок. Человек спокоен — потому что отчасти мертв.

Но это тоже не про меня.

Мое спокойствие было настоящим. Искренним. Не вызывающим сомнений. Потому, возможно, что я не считала нужным его скрывать.

Даже платок — кружевной, с фамильным вензелем — не поднесла ритуальным жестом к глазам.

Зачем?

Ради кого и, уж тем более, ради чего, скажите на милость, стоило лгать, притворяться, изображая глубокую скорбь, которой не было?

Единственно — ради стариков, родителей Антона. Однако ж им — воистину — было не до меня. Горе свалилось вдруг и так прибило несчастных к земле, что оба, похоже, видели теперь только ее — землю. И хищную пасть свежевырытой могилы. И гроб — свинцовую коробку, обшитую дорогим палисандровым деревом, с бронзовыми ручками и замысловатыми виньетками.

Похороны — по классу «люкс». VIP-погребение. Прости, Господи, мою грешную душу!

Но, право слово, не я же придумала все эти мерзости. Друзья и близкие покойного.

Не я — восторгалась обилием именитых персон у гроба и местом на Ваганьково, которое, несмотря ни на что, удалось заполучить.

Не я — с дотошностью исполнительного бухгалтера подсчитывала, во что обойдется мероприятие.

Не я — наконец — со скрежетом зубовным отмечала возмутительное спокойствие вдовы. Новый — черный, с крепом — костюм от Chanel, спешно доставленный из Парижа, прямиком с rue Cambon[1]. Широкополую шляпу с вуалью.

К слову, шляпку за два дня соорудила мастерица из Питера, стремительно вошедшая в моду шляпница. Очень, кстати, своевременно явилась свету эта умелица. Наши долго держались, не принимая «шляпных» традиций — теперь, однако, сдают позиции. В моду входят конные состязания, того и гляди доскачем на легкой рыси до турниров по поло. Куда уж теперь без дюжины шляпок? Опять же — похороны! Траурная шляпа с вуалью — вполне comme il faut[2].

А еще на моих руках тугие ажурные перчатки, разумеется, черные. Но кольца надеты поверх. Знаю! Это так же не прижилось пока, как шляпы. Тем лучше. На безымянном пальце, под тонким обручальным кольцом от Tiffani, скромный дар усопшего — семь чистейших каратов от Cartier.

Парижская юбка слегка прикрывает колени. В результате, пожалуй, немного вызывающе.

Но — Боже правый! — зачем так подробно о том, что надето и обуто?

А вот зачем.

Я знаю точно: десятки глаз, не отвлекаясь на мелочи погребения, рассматривают теперь исключительно меня.

В упор.

Беззастенчиво.

Их обладатели уверены: я не обернусь — и потому спокойны. В обратном случае они смотрели бы исподволь, опасливо. Потому что знают: иногда я бываю не слишком приятной в общении. Могу, к примеру, задать неудобный вопрос.

Однако ж не теперь. Потому — буравят взглядами.

И вслед за ними — но в отличие от них — я совершенно сознательно отвлекаюсь от того, что происходит сейчас.

И мысленно отвечаю на вопросы тех, кто смотрит пристально.

На меня.

А вовсе не туда, куда следовало бы.

1980

То, что принято называть «тишиной пустой квартиры», на самом деле никакая не полная и абсолютная тишина, да, если разобраться, не тишина вовсе.

Я разобралась. Было время и бескрайние практические возможности.

Разобралась и запомнила. Выходит — на всю оставшуюся жизнь.

Пресловутая «тишина» складывается из доброго десятка звуков, настолько простых и привычных, что скоро их попросту перестают слышать.

Взятые вместе, они составляют непреходящую песнь обыденности, имя которой — «тишина пустой квартиры»

Что за звуки, желаете знать? Извольте.

Тиканье часов, у каждого — понятное дело — своих.

В той квартире, тишину которой когда-то слушала до одури, до умопомрачения, это был оглушительный стрекот большого дешевого будильника, много раз падавшего — по собственной ли инициативе, потому ли, что кому-то приходила в голову мысль использовать стрекочущий агрегат в качестве метательного орудия.

Но как бы там ни было, корпус будильника был теперь изрядно помят, для верности схвачен тугой петлей синей изоляционной ленты.

Большое выпуклое стекло треснуло, но чудом держалось на месте, прикрывая стрелки. Они же, несмотря ни на что, уныло двигались по заданному маршруту.

Словом, будильник, как ни странно, работал исправно и — если вовремя завести — оглушительно дребезжал в нужное время.

К тому же тикал постоянно.

И это был первый отчетливый звук в «тишине пустой квартиры»

Вторым — по значимости, а вернее, знаковости — стал звук монотонно падающих капель.

Квартира была запущенной, съемной, в спальном — как говорили тогда — районе Москвы, подразумевая грязную рабочую окраину.

Поэтому второй звук, вне всякого сомнения, был именно знаковым.

Краны в таких квартирах вечно подтекают, и крупные капли непременно падают в грязные — сколько ни три — облупленные раковины. Те, в свою очередь, постоянно текут и засоряются. Тогда — было время, я владела ритуалом в совершенстве — следовало, приложив некоторое усилие, открутить пластиковое «колено» — изгиб трубы под раковиной. Пропитанное застывшим жиром, зловонное звено поддавалось не сразу. Однако ж в конце концов подчинялось: глухо чавкало, падало в предусмотрительно подставленную пустую кастрюлю. Вслед за ним вываливался сгусток утрамбованных объедков.

Затор прочищен.

Это, впрочем, конечно же, отступление. Отнюдь не лирическое, увы.

Третьим в симфонии тишины был утробный звук мусоропровода, шумно глотавшего очередную порцию отбросов.

Четвертым — ржавое дребезжание разболтанной кабинки лифта.

Пятым — хищное клацанье ее же створок.

Существовали, разумеется, и другие звуки. Разные — в разных квартирах.

Порой, наверное, ласкающие слух. К примеру, мелодичный бой часов и слабый перезвон хрустальных подвесок, растревоженных чистым дыханием ветра.

Одно, пожалуй, едино и некоторым образом созвучно с утверждением классика: привычные звуки своих домов счастливые люди одинаково не слышат.

Потому, надо думать, это они — благополучные — заговорили однажды о «тишине пустой квартиры», а там — пошло, поехало, эхом пронеслось в пространстве, брызгами счастливого озарения упало на чистый лист бумаги — обернулось литературным штампом. Фразой.

Люди несчастные — независимо, из чего вытекает и во что выливается их беда, — звуки пустых квартир слышат. Обречены слышать. Каждый — свои.

Я — было время — слушала убогие звуки утлой двухкомнатной квартирки, крохотной соты гигантского улья, прилепившейся на втором этаже двенадцатиэтажной башни. Сестры-близнеца в хаотическом нагромождении таких же унылых орясин, устремленных в хмурые небеса.

Солнце здесь — честное слово! — появлялось редко. Много реже, чем в уютном городском центре. А если являлось, все равно не могло совладать со здешней угрюмой тоской — чахло, бледнело и в конечном итоге спешно убиралось восвояси, подальше от этих мест.

Возможно, впрочем, так думала только я.

Все вокруг, включая солнечный свет, видела сквозь призму мутных окон чужой квартиры с ободранными обоями, подозрительными пятнами на потолке и мебелью, которую, похоже, наспех собрали на окрестных свалках.

Мы сняли жилье, когда, поразмыслив, Антон решил, что совместная жизнь может обернуться большей выгодой, нежели наоборот.

Размышлял он, конечно, о собственной выгоде.

Мне в ту пору было совсем не до размышлений.

Я парила. Разумеется, на крыльях и, как водится, в облаках.

Словом, это была любовь. Настоящая, первая. А унылую обреченность чужого жилища, обставленного мебелью с помойки, я заметила несколько позже.

Впрочем, дело было совсем не в помоечной мебели.

Все началось именно тогда, когда впервые зазвучали в моем сознании звуки пустой квартиры, иезуитски отчетливые в тишине.

Главным, разумеется, было дребезжание лифта.

Именно лифт увозил от меня Антона. Всегда — в неизвестность. Причем настоящую, простиравшуюся в пространстве и во времени, ибо я никогда не знала наверняка, куда и насколько отбывает любимый.

Тот же грязный, зловонный лифт, расписанный непристойностями от пола до потолка, доставлял мое счастье обратно.

Потому дребезжание кабинки было главным.

Остальные звуки я слушала по инерции, убивая время.

Был сентябрь.

С Антоном мы познакомились в июне.

Я держала вступительные экзамены в МГУ. И вероятно, могла поступить с первого раза. Провинциальная отличница, золотая медалистка, победительница всяческих олимпиад, гордость школы. Притом отчаянная фантазерка, мечтающая, как все провинциальные отличницы, обо всем сразу.

Престижном институте.

Блестящей карьере.

Верных подругах, влюбленных друзьях и, разумеется, принце.

Кстати, насколько я теперь понимаю, ненасытная жадность провинциалов, желающих получить все и сразу, проистекает вовсе не из дурных особенностей местечковых натур.

Все проще. Лишенные большинства того, что, не задумываясь, пользуют обитатели столиц, они мечтают. Ничего другого не остается.

Мечты — опасная штука. Закравшись в душу, они имеют обыкновение расти и шириться, заполняя собой пространство. И вот уж нет того, о чем не мечтается в тихой звездной ночи. Все жадно, как губка, впитывает провинциальная душа. Во все верит.

Я не была исключением. И жаловаться, пожалуй, теперь не стану. Разочарование, конечно, не прошло мимо, но об этом позже.

Пока же, демонстрируя некоторую симпатию, судьба начала с того, что явила мне принца.

Сдав документы в приемную комиссию МГУ, в компании с тремя такими же заезжими абитуриентками, впадающими попеременно то в восторг, то в ужас, мы отправились прожигать столичную жизнь.

Это тоже было в мечтах — за чем же дело стало?

Где-то услышали мимоходом: «подвал на Рождестве». Робея, уточнили. Речь шла о маленьком питейном заведении на Рождественском бульваре. Ехать было недалеко, три остановки на метро: от тогдашнего «Проспекта Маркса» до тогдашней же «Кировской».

В бар попали спустя полтора часа, отстояв приличную очередь.

Внутри было темно, тесно, оглушительно гремела музыка, поверхность столов липла к рукам, но никому не приходило в голову просить протереть столы. Да и некого здесь было просить о такой мелкой услуге. Бармен — величественный, как принц крови, и надменный, как индийский набоб, — возвышался над стойкой в ореоле ритмичных бликов.

Он был почти божество. Владение казалось великолепным, даже с грязными потеками на столах.

Настоящий бар.

Коктейли в высоких стаканах с разноцветными трубочками. Дольки апельсина сверху и кубики льда внутри. Мерцающая музыка.

Все произошло после третьего коктейля.

«Послушай, — произнес кто-то у меня за спиной, — пойдем на бульвар. Целоваться».

Я обернулась, не очень понимая, чего от меня хотят.

Сзади, слегка повернув царственную голову, обрамленную гривой темных волос, стоял принц.

Он был неотразим и совершенно серьезен.

Уже на бульваре, после первых поцелуев, я узнала: принца зовут Антон.

Ничто другое в тот момент меня, собственно, не интересовало.

2002

Первый же вопрос, обращенный ко мне утром, ставит в тупик.

— Вы собираетесь ехать в офис? — на пороге столовой без стука возникает начальник службы безопасности.

Формально — нашей с Антоном.

Фактически — он подчинялся исключительно Антону и, надо думать, до недавнего времени воспринимал меня не иначе как один из одушевленных предметов в окружении шефа. Возможно, дорогостоящий, требующий особо тщательной охраны. Или, напротив, изрядно поднадоевший. Потому не слишком ценный. Не будет большой беды, если вдруг по какой-то причине выйдет из строя. Замена в любом случае имеется и пребывает в постоянной готовности. Кто-кто, а начальник личной охраны знал это наверняка. Я, впрочем, тоже.

Теперь ситуация радикально изменилась.

Любимый шеф — из собственных источников я знала: главный секьюрити был искренне привязан к Антону — сам некоторым образом превратился в предмет. Исчез с поверхности земли.

А охранник остался.

И стало быть, как ни крути — а крутить наверняка пытались и так и эдак, — служить теперь должен мне. Бывшему предмету.

Впрочем, у него есть выбор.

Заявления об отставке, однако, не последовало.

Зато последовал неожиданный вопрос.

Пришлось оторваться от кофе, первой чашкой которого я наслаждалась в тишине и покое. Давно забытое чувство.

— Вам что, не передали команду?

Вопрос звучит неожиданно. Даже для меня.

Оказывается, я могу в точности повторять совершенно антоновские интонации, которые на самом деле терпеть не могу. Простите за дурной каламбур. К тому же следует говорить: не могла.

И мне отнюдь не почудилось, начальник службы безопасности услышал то же. Бедняга даже вздрогнул.

Говорю же: была между ними какая-то трогательная история, когда Антон оказал охраннику серьезную услугу, прикрыв всей мощью своих недюжинных возможностей — то ли от тюрьмы, то ли от чего похуже. Словом, в преданности главного телохранителя он был уверен и даже любил прихвастнуть ею. Грело, надо полагать, душу.

Меня, однако ж, совсем не греет. Потому не вижу причин говорить иначе.

И не смягчаю тон.

— Передали, но…

— Но — что? — Определенно интонации Антона мне удаются.

Не интонации даже — приемы общения, что были у него в ходу. Любимый — перебить человека, не позволить закончить фразу, хотя понятно: тому есть что сказать. Он знал: это здорово бьет по мозгам. Особенно если мозги к такой манере общения не приучены.

Охранник — уж точно — не приучен.

Его, обязанного и — главное! — готового в случае чего прикрыть собственным телом, Тоша привечал. Брал в парную, на корт, если не было под рукой достойного партнера. В машине снисходил до приятельского трепа.

И вдруг — щелчок по носу.

Возможно, я не права.

Однако ж меня этот сгусток мускулов, с волевым подбородком и мощными челюстями, телом своим не прикроет. Это точно.

К тому же тон взят непроизвольно, а значит — почти наверняка правильно.

— Я только хотел уточнить — готовить кортеж?

— А вы как думаете?

— Я не знаю. Потому и спрашиваю.

Кажется, нас задело.

Ничего милый, привыкай.

Кстати, решение ехать кортежем, в точности повторяя замашки покойного супруга, я приняла только что, наблюдая за смятением охранника.

— Не понимаю вопроса. Или вы предполагаете, что руководить компанией я буду отсюда?

С дачи, на которой ваш дражайший шеф запер меня с иезуитством средневекового сатрапа.

«Зачем тебе в город? Пробки, грязь, смог. Тряпки мы все равно покупаем за границей. Да и куда тебе их носить, тряпки? Гардеробную перестраиваем третий раз, все равно — тесно. И где ты, собственно, бываешь, кроме косметического салона? А там вы расхаживаете в неглиже, как я понимаю…

Выс-тав-ка? Брось. Не королевское это дело толкаться в толпе голодных недоумков, представляющих себя андеграундом. Кого из творцов желает лицезреть ваша светлость? Ей-богу, привезу сюда со всем барахлом — меньше головной боли.

Те-а-тры?..»

Et cetera…

Однако ж, разумеется, эта претензия уже никак не может быть адресована начальнику охраны. Да и не претензия теперь. Скорее — воспоминание.

Он молчит, переживая, надо думать, бурю чувств, отнюдь не дружественных.

Но не уходит.

Похоже, что-то еще.

— Я слушаю. А кофе стынет.

— Извините. Следователь прокуратуры интересуется, когда вы можете уделить ему время?

— Зачем? Мы уже встречались.

— Остались какие-то формальности.

— Формальности? Или они сомневаются в том, что произошел несчастный случай?

— Они не сомневаются.

— А вы?

— Какая разница?

— Вот как? Мне казалось, что именно вы отвечали за безопасность Антона Васильевича. А теперь отвечаете за мою. Значит, не отвечаете?

— Мне подать заявление?

— Я подумаю.

Он замирает на мгновение, но этого достаточно, чтобы понять, насколько растерян и даже смятен наш — а вернее, мой — главный охранник.

В принципе, он готов к такому повороту событий, но в глубине души рассчитывает все же на чудо.

Именно — чудо.

Вернется вдруг, живой и невредимый, любимый шеф, будто не он вовсе камнем сверзнулся с высоты птичьего полета, запутавшись в стропах собственного парашюта. Притом — дополнительно в последнем, смертельном броске — врезался в прибрежные скалы и вдрызг расшибся. После — для того, надо полагать, чтоб уж наверняка — рухнул в неуютную пучину холодного северного моря и некоторое время болтался на поверхности обезображенным трупом, но все же умудрился затонуть. С пристегнутым парашютом. Большая редкость, как утверждают специалисты.

Он сумел.

Тело извлекала из глубин целая водолазная команда. Такой кульбит.

Маниакальное Тошино стремление во всем превзойти окружающих, удивить, а лучше ошарашить — скорчило напоследок самую мерзкую свою гримасу.

Пафос в том, что на сей раз не кому-то — ему самому.

Интересно, успел он ее разглядеть?

Но я отвлеклась.

Охранник по-прежнему у двери.

Ах да, прокуратура, формальности, время встречи.

— Скажите, пусть подъезжает на следующей неделе.

— Я передам.

* * *

Он наконец убирается.

Но кофе действительно остыл.

И наслаждение растворилось вместе с пряным ароматом. Разумеется, я могу заказать вторую чашку, третью и тридцать третью, черт меня побери! Могу вообще никуда не ехать. Спешных дел в городе нет — это известно мне так же хорошо, как прежде было известно Антону. Дела настолько «швах» и несколько хуже того, что настало затишье. Нас даже не атакуют. Просто ждут.

И тем не менее в офис — неукоснительно следуя традиции Антона — я прибуду вовремя.

То бишь в его время.

И ни минутой позже.

Так-то.

1980

На поверку принц оказался таким же заезжим абитуриентом, как и я, однако — со стажем. Год как барахтался в Москве, оставшись за бортом юридического факультета.

В те годы амбициозные абитуриенты из провинции покорять столичные вершины начинали, как правило, с самых недоступных. ВГИК, МГИМО, МГУ и прочая…

По большей части — исключительно — вследствие дремучей провинциальной наивности.

А потому, едва ступив на палубу вожделенного лайнера, который, по расчетам, шел прямиком к туманным берегам мирового признания или на крайний случай отечественной славы, отважный местечковый таракан немедленно оказывался за бортом. Сброшенный легким пинком первого же матроса-экзаменатора. Тогда, вдоволь нахлебавшись соленой мутной воды, не слишком чистой у причала, заезжий либо окончательно терял рассудок и продолжал отчаянно карабкаться на ту же недосягаемую палубу. Разумеется, срывался вниз, снова уходил с головой в мутные прибрежные воды.

Случалось, тонул. Но также случалось, оказывался на поверхности. И снова карабкался, и снова падал.

До бесконечности. Или — до победы.

Такое тоже случалось — шалые от счастья тридцатилетние дяди и тети в толпе юных первокурсников.

Либо — значительно чаще — умнел на глазах и тихо взбирался на борт какого-нибудь утлого суденышка, которое вечно страдало от хронического недобора экипажа, зато барражировало в столичных водах.

Были, разумеется, еще некоторые варианты.

Лазы и лазейки вроде заочных и вечерних отделений, подготовительных курсов, в сочетании с обязательным каторжным трудом на конвейерах московских заводов, других ударных объектах социалистического труда, куда москвичей калачом не заманишь. Словом, неудачникам «предоставлялось общежитие», в паспорт шлепался штамп временной московской прописки, на лоб — несмываемое клеймо «лимитчика».

Надо ли говорить, что все эти низости принцу крови были не к лицу… Он и не думал ни о чем подобном.

Сорвавшись в воду, быстро вынырнул на поверхность, ловко взобрался на причал, брезгливо отряхнул капли нечистой воды, поправил платье и, не оглядываясь по сторонам, скрылся в закоулках порта.

А там…

Там принц быстро нашел людей, неожиданно близких по духу: портовых бездельников, горьких бражников, самоуверенных проходимцев, авантюристов и откровенных головорезов. Подле, как полагается, всегда были продажные женщины, дешевое вино и быстрые грязные деньги, исчезавшие так же скоро, как приходили. Стал принц разбойником. И не разбойником даже — бродяжкой. Однако бродяжкой рассуждающим, с мировоззрением.

О рассуждениях, впрочем, несколько позже.

А вот история о том, как появился Антон в Москве, как жил в Первопрестольной целый год, сложилась в моем сознании как-то странно.

Звучал почему-то отчетливый морской мотив.

Москва, однако ж, город никак не портовый.

Ответ нашелся быстро: с гитарой счастье мое почти не расставалось, любило — в числе прочих — одну славную песню.

Пелось там про город, который называется Москва, улочку, узкую улочку, маленькую комнату, похожую на бочонок, женщину с ниткой бусинок меж ключиц.

Дальше шло вроде немного морское. Хотя не про море вовсе.

Изгоняли ее с тронов короли,

Увозили в кругосветку корабли.

Оставалась караулить берега

Ложь — любовница, разлучница,

Деньга…[3]

Словом, пел Антоша про эту истинную женщину очень проникновенно, и чудилось мне, глупой, что поет про меня.

Казалось, на самом деле похоже.

Потому как «тонкая бронзовая рука» была и «темные печальные зрачки» тоже были. Определенно. И сомнения были по поводу того, кто сотворил меня такую и обрек на все это — Бог или вечный его оппонент? И хотелось, конечно, чтобы Пушкин бредил или Блок, но более всего — девятнадцатилетний мальчик Антоша.

А он и бредил.

Только не мной, а вообще…

Запив с утра пару таблеток ноксирона бутылкой дешевого портвейна.

Бредил натурально.

То клялся истово в любви. В метро, в переходе между станциями, в водовороте толпы, опускался вдруг на колени и долго смотрел в глаза, ничего вокруг не замечая.

То сатанел без повода: мог ударить — не больно, но нарочито оскорбительно, наотмашь — прилюдно, в том же переходе или на перроне.

Однажды от удара с меня слетели очки в дорогой французской оправе, купленной им же, Тошей, у фарцовщика в Столешниковом переулке.

Бог бы с ней, с оправой, хуже то, что без очков я сразу почти ослепла. Близорукость в ту пору была довольно сильной — оба глаза по минус пять. Контактные линзы, лазерные операции — все было потом, потом.

Тогда же народ на платформе испуганно шарахнулся в стороны: вид у любимого был свирепый. Я беспомощно шарила руками в пространстве, пытаясь удержать сокровище.

Горький опыт стремительных расставаний был накоплен. Счастье могло исчезнуть вдруг, грубо отпихнув меня посреди улицы, или, нежно шепнув на ушко: «Посиди в сквере. У меня короткая встреча», раствориться в толпе до глубокой ночи.

Был случай, я сидела на лавочке в ЦПКиО с девяти утра до одиннадцати вечера.

Во-первых, потому, что верила — когда-нибудь он придет.

Во-вторых, потому, что идти было некуда. Грязной квартирой в «Орехово-Кокосово» мы еще не располагали, ночевали у Тошиных приятелей и подруг, в общежитиях, случалось — в подъездах, лифтах, на вокзальных скамейках.

Памятное сидение кончилось тем, что меня забрали в милицию, куда немедленно — словно только того и ждал — явился милый с приятелем москвичом. Приятель размахивал паспортом с пропиской, Антон кричал, что «эти люди не читали Шекспира», я плакала, оттого что сподобилась сравнения с Джульеттой.

Все кончилось хорошо — нас отпустили и даже, кажется, извинились.

Словом, в метро я не столько горевала об утраченных очках — отдельной, надо сказать, особой моей гордости.

Не так стыдилась того, что множество людей стали свидетелями моего унижения.

Главное было — удержать Антона, вцепиться из последних силенок в мускулистую руку, сжать зубы и, сколько ни пытался отпихнуть, сколько ни бил бы снова — не отпустить ни на шаг. Не дать затеряться в толпе, пропасть. Быть может, навсегда.

Это, кстати, был мой вечный кошмар, живший в душе постоянно — наяву и во сне. Он уходит навсегда, а я остаюсь. Одна. В чужом, неласковом городе. Без денег. Без друзей. Без жилья. Но главное — без него. Жизнь кончается.

И я цеплялась.

В метро, однако, Антон отошел удивительно быстро.

Какая-то сердобольная женщина еще увещевала его, придерживала за руку, на всякий случай заслоняя меня большим, полным телом, а решение было уже принято.

Метаморфоза происходила на глазах удивленной публики — распоясавшийся хам стремительно превращался в безрассудно отважного рыцаря.

Легко отстранив добрую женщину, Тоша прыгнул на рельсы.

Толпа ахнула в предчувствии страшного. Придвинулась вплотную к краю платформы, в надежде рассмотреть грядущий кошмар во всех кровавых подробностях. Все, надо полагать, ждали запаха жареной плоти, обугленного тела. К тому же из тоннеля вот-вот должен был появиться электропоезд. Для того, разумеется, чтобы довершить трагедию.

Ничего ужасного, однако, не произошло.

Только страшно завыло и зазвенело вокруг, расталкивая людей, побежали по платформе милиционеры, женщины в форменных тужурках и сатиновых халатах.

Тошу выволокли наверх, скрутили руки, потащили куда-то, я с рыданиями пробивалась следом.

Незрячая, но счастливая.

В отделении милиции он с усмешкой отдал мне очки: «Прозрей, четырехглазая!»

Милиционеры умилились.

Про оплеуху все как-то сразу забыли, зато ясно было — парень жизнью рисковал из-за очков подслеповатой девчонки.

И снова все кончилось благополучно, нас отпустили, не спросив даже документы.

Так жили.

2002

Офис — огромное здание в центре, окнами на Кремль.

Мрамор, стекло, вокруг — гектар английского газона.

По газону — редко — голубые ели. Почти кремлевские, и мысли в этой связи навевают соответствующие.

Собственно, это еще один прием Антонова арсенала — штришками, штрихами, деталями, мелочами и разными действительно серьезными штучками провоцировать определенные ассоциации.

К примеру, день рождения одного из первых лиц в государстве знаменовался появлением в Тошином кабинете огромного букета цветов и скромной коробочки с известным всему миру торговым знаком, оттиснутым где положено. Невелика коробочка, но лежит так, что заметна каждому, заглянувшему в кабинет.

О цветах и разговора нет, — клумба.

К концу дня Антон исчезал вместе с заметными дарами, ничего никому не объясняя.

Большинство понимало все правильно. То есть так, как нужно было Антону.

Как обстояли дела на самом деле, не знал никто, кроме молчаливой охраны, да и та вряд ли что понимала: мало ли в каких особняках справляют какие праздники.

У богатых, как известно…

К тому же я совсем не исключаю, что подарок действительно попадал по назначению. А может, и не попадал. Или попадал, но отнюдь не из рук Антона.

Сплошной туман.

Любимый Тошин камуфляж.

В итоге — в сознании людей рождалась необъяснимая уверенность в Антоновой близости к верхам.

Самым-самым…

Новичков подобное величие приводило в трепет, у людей посвященных — рождало чувство собственной ущербности. «Если это так — а я отчетливо чувствую, что это так, — стало быть, мной что-то упущено, что-то пронесли мимо моего вездесущего носа. Убью гадов!» — последнее относилось к когорте собственных клевретов, ответственных за связи с Олимпом.

Справедливости ради надо отметить — были времена, и близость действительно была.

Но закончилась.

Там, наверху, сидят, как правило, «коварные изменщики», знающие толк в этом паскудном деле: кому изменять, с кем и, главное, когда.

Возможно, потому напоследок Антон цеплялся за пресловутый гектар отчаянно. Совершенно как утопающий за ту соломинку. «Соломинка», бесспорно, даже по нынешней плачевной ситуации тянула миллионов на двадцать. Но спасти, по определению, не могла. Двадцаткой наших — впрочем, теперь уже моих — проблем не решить. И тем не менее избавиться от нее следовало как можно быстрее — стеклянная поверхность здания, отражавшая кремлевские купола и собственные голубые ели, бросалась в глаза. И многие глаза откровенно раздражала, напоминая, что существует на свете дом, который — как в детской песне — построил некто. То обстоятельство, что «некто» не сказать, чтобы благополучно, но все же покинул этот мир, вряд ли смягчило твердокаменные души конкурентов и кредиторов. И право слово, у них были все основания и презирать, и ненавидеть, и бояться.

Последнее, впрочем, напрасно.

Бояться — по сути — было некого еще при жизни Антона, теперь же, когда на его опустевшее место заступила я — тем более.

В тот миг, когда обыденный — не дрогнуло сердце, не перехватило в предчувствии события дыхание — телефонный звонок принес благую весть: мой муж, Антон Васильевич Полонский, мертв, — решение было принято твердо и бесповоротно.

Мое решение.

Войны не будет, и даже слабого сопротивления не последует — белый флаг, безоговорочная капитуляция и далее… как полагается, на милость победителя. Относительно милости, впрочем, были сомнения.

Однако ж решено. Пора приступать.

Офис встречает меня настороженно — именно офис, о людях пока стараюсь не думать, — ощутимой прохладой мраморного вестибюля. Дом, если правы те, кто утверждает, что и дома имеют души, предчувствует предательство. Когда-то я любила его и наезжала часто, был даже кабинет. Само собой, во сто крат скромнее, чем у Антона, но все же… Теперь, надо полгать, в нем обитает кто-то из менеджеров средней руки.

Ближний Тошин круг роскошествует в новых апартаментах. Их оформляла дорогущей итальянской мебелью модная французская дизайнерша, выписанная из Нью-Йорка.

Такой коктейль.

И только картины Антон выбирал сам.

Потому-то, переступив порог кабинета, я первым делом упираюсь взглядом в Малевича.

Огромное полотно на белой шероховатой стене.

Под ним — вытянутый волнообразный рабочий стол размером с маленькое летное поле; зеленоватое муранское стекло в паутине серебристого металла.

Странно и страшно. Хрупкий на вид, к тому же безобразно — по мне — искореженный металл удерживает на весу холодную плоскость массивного стола, заставленную всевозможной техникой, заваленную книгами, альбомами, журналами и газетами.

Красное кресло со стеганой спинкой.

Похоже, ему виделся трон.

Разумеется, на колесиках, иначе взлетную полосу стола не объехать.

Однако ж главный фокус не в этом.

Высокой спинкой кресло-трон развернуто к двери, и, стало быть, входящих Антон встречал именно так, спиной.

— Он хотел постоянно видеть картину.

Ах вот оно что!

Мило.

Особенно если учесть, что покойный ни черта не смыслил в живописи и долго искренне хохотал, впервые увидев репродукцию какого-то из квадратов.

— Миллион долларов? За это?! Я нарисую лучше. И дешевле, клянусь!

Теперь, оказывается, он не мог ни на минуту оторваться от полотна.

Что ж! Люди меняются.

Кстати, о людях…

Заведующую секретариатом зовут Вероника. Впервые мы увиделись на похоронах.

Я удивилась.

Ей далеко за пятьдесят, она не скрывает этого — и даже не пытается.

Приятный голос слегка вибрирует металлом, не слишком естественно, но именно потому сбивает с толку. Мы иногда общались по телефону. Металлический голос был неизменно вежлив, безусловно предан Антону, отменно лгал всем прочим, включая меня, и назывался Вероникой.

Я — в равной степени — допускала присутствие в приемной и Барби, и Наоми.

Вероника оказалась сюрпризом.

Хорошо бы последним.

— Но когда человек входил? — Меня по-прежнему занимает проблема общения с человечеством в присутствии Малевича.

— Если разговор был долгим, он поворачивался.

— И?.. — Я оглядываюсь. В другом конце огромного кабинета, у противоположной стены, маленький красный диван. И крохотный столик подле него.

— Они общались.

— Он за столом, а они…

— Да, это диван для гостей.

— И он никогда не приближался?

— Нет. При мне по крайней мере.

— А друзья? То есть ближний круг?

— Они собирались в овальном зале. Хотите расположиться там?

— Вероятно, да.

— Я распоряжусь.

Распорядитесь, голубушка.

Меня раздражает Малевич на голой стене и стол в серебристой паутине.

Бумаги потерпят, к тому же большая их часть наверняка «времен очаковских…».

Впрочем, это, кажется, о газетах.

Они — тоже. И журналы, и обрывки каких-то записок на пожелтевших клочках бумаги. Дискеты. Визитные карточки.

Интересно было бы взглянуть, как визитеры подносили их к столу, и вообще — приближались ли, чтобы пожать руку хозяину?

И что потом? Пятились задом в лучших имперских традициях?

Жаль, не увижу уже никогда и не узнаю, вероятно.

А барахло со стола — без разбора в камин. Но — позже.

В овальном зале те же шероховатые белые стены — правда, без Малевича. В строгих рамах — кто-то мне неведомый. Но угрюмый.

И снова муранское стекло на серебристой паутине, стеганые кресла с высокими спинками.

Одна, разумеется, выше прочих.

Все правильно. Даже за круглым рыцарским столом монарх оставался монархом. Почти друг и почти равный со славными братьями-рыцарями, но никогда — не ровня.

И странная гамма цветов.

Редкий для Мурано фиолетовый оттенок стекла, фиолетовая кожа тронного кресла, ковер на полу — фиолетовое поле, рассеченное черными контурами геометрически безупречных фигур.

Шторы на окнах — плотная ткань двух цветов — черного и фиолетового.

Все остальное — чернее черного.

Кресла рыцарей. Багеты на стенах. Деревянный матовый потолок.

Уж не принял ли он католичество, мой покойный супруг? Цвета, если память не изменяет, принадлежат Ватикану.

Хорошо бы полюбопытствовать, но Вероника вряд ли знает, а если и знает, не скажет.

И Бог бы с ней.

— Пригласить всех top-менеджеров?

— Нет. Только Юрия Львовича.

— Остальное руководство пусть ждет?

— Нет. Остальное руководство свободно вплоть до отдельного распоряжения.

— А секретариат?

Сто — к одному, она хотела спросить: а я?

И я, пожалуй, отвечу на ее вопрос.

— Секретариат — тоже. Вас попрошу немного задержаться.

Едва заметный всплеск эмоций в глазах, которые до сих пор ничего не выражали.

Он — ненадолго.

Я-то знаю.

— Пока мы с Юрием Львовичем не закончим беседу.

— А потом?

— Потом — также до отдельного распоряжения.

Это — за вранье. В ту пору, когда оно меня еще задевало.

Она давно работала с Антоном, лет семь, примерно.

А может, и больше.

Ну, так это ведь аксиома — всему когда-нибудь приходит конец.

1980

Идея снять квартиру пришла, разумеется, Антону, однако вследствие нелегкого решения моей мамы.

Отец погиб давно, мне было пять лет — я ничего не помнила о нем, не скучала и не считала себя обделенной. Разве только — подсознательно. Потому, наверное, стремительно и намертво прикипела к первому надежному и сильному — на вид — мужчине.

Единственное, что досаждало в ранней юности — причем с каждым годом все больше, — скудость усеченного семейного бюджета. Мама, однако, тянулась изо всех сил — до поры я жила почти счастливо.

Но все кончается — пришли другие времена.

О существовании Антона мама, разумеется, не знала.

Иначе… Но что уж теперь гадать?

Одно ясно: иначе моя судьба наверняка развернулась бы как-то по-другому.

Она не знала и скрепя сердце смирилась с тем, что талантливая, умная девочка волей нелепого случая — а вернее, чьей-то нечестной игры, подтасовок, царящего в стране безобразия — оказалась за бортом московского института. Однако ж — наверняка не сломалась, не утратила веру в себя. Утроив — да что там утроив! — удесятерив силы, вгрызется теперь в гранит науки и уж во второй-то раз непременно займет место на студенческой скамье, заслуженное по праву. Пока — в этом, собственно, состояла суть компромисса — девочке действительно лучше остаться в Москве, обвыкнуть в городе, тем более — зачисляют на подготовительные курсы далеко не всех. Манкировать такой удачей безрассудно.

«Подготовительные курсы» я, разумеется, придумала, солгав и в том, что поступить на них очень сложно.

Она поверила, родительское благословение снизошло на мою грешную голову вместе с восьмьюдесятью рублями ежемесячного пособия, пробившими огромную брешь в скромном мамином бюджете.

Впрочем, совесть моя на ту пору лишилась вдруг и голоса, и слуха, идеально воплотясь в трех знаменитых обезьянок, которые, как известно, ничего и никому…

Я не стыдилась, не страдала и даже не задумывалась о том, что такое эти злосчастные восемьдесят рублей для моей немолодой, не слишком здоровой мамы.

Я ликовала.

Ибо в глазах Антона ежемесячное вспомоществование изрядно прибавляло мне привлекательности.

И — странное дело — сознание этого постыдного обстоятельства нисколько не оскорбляло меня и даже не смущало.

Повторюсь: я ликовала.

В античной трагедии здесь, вероятно, вступил бы хор, бубнящий что-то о Божьей каре, обернувшейся потерей рассудка.

Но как бы там ни было, любимый здраво рассудил, что собственный угол значительно упростит нашу жизнь. Оставшиеся деньги, вкупе с теми случайными заработками, которыми перебивались до сих пор, обеспечат почти беззаботное существование в городе, который пришелся ему по вкусу.

К тому же за широкой Антоновой спиной постоянно маячил призрак армейской удавки, и каждый встречный милиционер был опасен вдвойне.

Съемный угол — чужое, но все же относительно постоянное жилье — в этой связи казался манной небесной. В нем можно было залечь, затаиться, переждать.

Что потом?

Об этом Антон думать не желал и говорить запрещал категорически. Он не терпел неприятных мыслей, гнал от себя людей, избегал ситуаций, которые могли их навеять.

С первыми деньгами, полученными переводом «до востребования» на Главпочтамте, мы отправились в Банный переулок.

Было в Москве такое заповедное место, где постоянно топталось несколько десятков людей довольно странного вида.

Сходясь, они, как правило, перебрасывались парой коротких фраз и быстро расходились в поисках новых собеседников.

Вид при этом у всех был деланно безразличный: «Дескать, не знаю, кто зачем, а я — так просто воздухом дышу, ноги разминаю. А что, нельзя?»

Новичков толпа немедленно брала в плотное кольцо.

Кольцо судорожно сжималось, волнообразно сокращалось и распадалось стремительно.

Чаще — без какого-либо заметного результата.

Вновь прибывшие пополняли ряды праздно фланирующих, перенимали их ужимки, полностью сливаясь с массой.

Иногда ритуальный хоровод оборачивался некоторым результатом, заметным, впрочем, хорошо наметанному глазу.

Рассыпавшееся кольцо покидала плотная группа из двух-трех фигур.

Негромко, деловито переговариваясь, фигуры удалялись в ближайший скверик.

И дальше — если все складывалось удачно — спешили на ближайшую троллейбусную остановку или, нервно притопывая, ловили такси у кромки проспекта Мира.

На самом деле ничего запредельного здесь не происходило: люди пытались сдать или снять жилье.

Всего лишь.

Однако ж в имперские времена процедура эта была не вполне законной, как многое привычное сейчас — вроде обмена валюты.

Потому обладатели свободных комнат и квартир, равно как соискатели съемного угла, выглядели странно и почти зловеще.

Рассказывают, встречались неудачники, проводившие в Банном не один месяц.

Разумеется, были здесь и профессиональные маклеры, и люди не вполне здоровые душевно или просто безумно одинокие — для них ритуальные хороводы становились единственной формой человеческого общения.

Завсегдатаи здесь непременно предостерегали новичков от общения с милой пожилой дамой, одетой со старомодным изяществом. Снисходительно улыбаясь, она предлагала желающим роскошную трехкомнатную квартиру на улице Горького, обставленную от и до, за смехотворно низкую плату.

Желающие — из числа тех, кого не успели предупредить, — бросались ловить такси.

Старушка называла адрес.

В машине она долго и с видимым удовольствием рассказывала новым знакомым о том, что муж-академик недавно умер. Ей нелегко одной в опустевшем доме, и сын, конечно же, забрал мать к себе в прекрасную квартиру на Смоленке.

К тому же — есть большая дача в Валентиновке.

И разумеется, она сдает не из-за денег — денег достаточно: пенсия мужа, заботы сына, сбережения…

Нет, дело не в средствах.

Все сложнее, не всем дано понять.

Она не хочет, чтобы пустовали родные стены, стыли вещи, среди которых текла когда-то счастливая, беззаботная жизнь…

Долго думала, но — вот — решилась…

К тому же у новых знакомых такие замечательные лица. Она видит, в каком затруднительном положении они пребывают, понимает, как это, наверное, ужасно — не иметь крыши над головой.

Обалдевшие от счастья квартиросъемщики со всем соглашаются: «Прекрасные, еще какие прекрасные, это вы совершенно точно подметили… Квартирку будем холить как свою… Затруднительно, ужасно… просто погибаем на мостовой».

Старушка улыбается кроткой улыбкой ангела.

Возле дома — действительно респектабельного — выходят из такси.

«Минуточку, — говорит старушка, — возьму ключи у домоуправа. Всегда оставляю, чтобы не потерять…»

Съемщики млеют от восторга: ключи у домоуправа — какой изыск…

Так в умилении остаются ждать.

Старушка, разумеется, не появляется.

Завсегдатаи утверждали: на самом деле старая дама живет в коммуналке.

Понятное дело — никакой квартиры, мужа-академика, детей и дачи. Хотя, может, и были когда-то.

Спину старушка держала на старорежимный манер — прямо и тонкие вытертые перчатки в любую погоду носила на хрупких руках.

И шляпка была с вуалью.

Такая история.

Нас тоже немедленно взяли в кольцо, далее все, однако, решилось быстро и без каких-либо проблем.

Антон всегда обладал удивительным, очевидно, врожденным свойством: безошибочно — о чем бы ни шла речь — выбирать лучшее.

Потом — так быстро, как позволяли обстоятельства — это лучшее отбирать. Или — значительно реже — приобретать иным путем. Словом, получать в безраздельное пользование.

Нечто подобное произошло и в Банном.

Точным взглядом — будто полжизни осваивал ремесло квартирного маклера — Тоша вычленил в кольце двух немолодых, несмелых женщин, явно робеющих в непривычной обстановке.

Внешность обеих была не московской: интеллигентные южанки — армянки или грузинки. Но любимый неведомым способом чутко уловил: они сдают.

Дальше события развивались вполне в духе Банного — стремительно и непонятно для окружающих.

Антон галантно подхватил обеих, ловко вывел из кольца и голосом, исполненным мягкого, обволакивающего тепла — можете верить, у него чертовски хорошо это получалось, — задал единственный вопрос:

— Что у вас? — притом щедро искупал женщин в расплавленном золоте карих — в желтизну — глаз, обволок сладким, медовым сиянием.

Они немедленно заговорили хором, перебивая друг друга.

Будто испугались: что-то разладится, дивный молодой человек уйдет, отказавшись от их ужасной квартиры.

Так и думали, определенно.

Обаяние Антона — когда он этого хотел — обезоруживало самых разных людей.

Словом, двухкомнатная квартира — убогая, не знавшая ремонта и даже основательной уборки, к тому же на далекой окраине — поступила в наше распоряжение всего за сорок рублей в месяц, что было по-божески.

Хозяйки не поинтересовались нашими паспортами, не говоря уже о прописке, удовлетворившись проникновенной историей двух влюбленных студентов, столкнувшихся с черствым мещанством собственных семей.

Дамы были из той породы потомственных московских интеллигенток, которым любая хозяйственная деятельность противопоказана по определению, чьи руки обладают уникальным свойством превращать любые, даже несметные, сокровища — в прах. В чьих домах непременно плодятся моль, тараканы и прочая вредная живность.

Притом зачастую — это прекрасные, талантливые люди, великолепно образованные, но совершенно не устроенные в жизни. И в общем-то не особо к тому стремящиеся.

«Наши» были сестрами, дочерьми знаменитого некогда армянского скрипача. Впрочем, при жизни его называли «советским». И никак не иначе.

Одна, выпускница консерватории, всю жизнь преподавала музыку, другая, архитектор по образованию, корпела в каком-то конструкторском бюро.

Теперь обе были на пенсии.

Родителей схоронили давно и, если говорить о сугубо материальной жизни, прошедшее время потратили исключительно на то, чтобы свести на нет все, что было оставлено в наследство.

В итоге огромная и, надо думать, роскошная квартира в центре Москвы многократно разменивалась, мебель, картины, сервизы — распродавались.

Сестры выходили замуж, разумеется, неудачно — разъезжались с мужьями, всякий раз с определенными жилищными потерями.

В итоге — в сухом остатке на двоих — осталась запущенная квартира на окраине и комната в коммуналке, в центре.

В комнате сестры жили.

Квартиру впервые в жизни решили сдать, ибо пенсий обеих едва хватало на жизнь.

В этом смысле сделка с нами была почти бесполезной.

Сорок рублей, по определению, не могли решить десятой доли проблем.

Они признались, что по старой памяти не пропускают премьер в московских театрах, регулярно бывают в консерватории, любят пирожные из кондитерской в Столешниках… словом, отправляясь в Банный, явно рассчитывали на большее.

И — видит Бог — имели все основания это «большее» получить, если бы не медовый взгляд «молодого Лоэнгрина», как немедленно окрестила Тошу одна из сестер.

Та, что была консерваторкой.

Это несколько согрело душу — не одной мне, стало быть, с первого же взгляда увиделся рыцарь…

Итак, несмотря на крушение планов, сестры были счастливы, страшно смущены убожеством квартиры и, похоже, готовы — стоило Антону намекнуть — снизить цену.

Он, однако, был великодушен.

Пригласив нас запросто заглядывать на кофе с пирожными, дамы удалились.

Антон, все еще пребывая в роли, отправился провожать.

Я впервые осталась один на один с чужой, неприветливой квартирой.

2002

Странное дело: уникальная способность Антона манипулировать людьми, откровенно навязывая свое решение, схему, манеру, феноменальным образом простирается во времени и после его смерти.

Невозможно по определению, но очень похоже: расположившись в овальном зале, я, не задумываясь, усаживаюсь спиной к двери.

Бред.

Пересаживаться, однако, лень.

Теперь вот напряженно прислушиваюсь к мягким шагам по фиолетовому ковру.

Кто-то, аккуратно прикрыв за собой тяжелые двери, медленно приближается сзади. Пусть я почти наверняка знаю, кто именно, все же немного не по себе.

Уверена, Антон испытывал то же.

Он никогда не был храбрецом и даже детскую боязнь темноты и пустых незнакомых помещений к сорока годам изжил не вполне.

Истоки странного обыкновения демонстрировать посетителю собственный зад заключались, разумеется, в стремлении ошарашить визитера, заставить немедленно, не успев собраться с мыслями, выбрать линию поведения в неординарной, откровенно провокационной ситуации.

Очевидная, но отнюдь не единственная причина.

Другая, надо думать, открыта была только Антону.

И мне.

Убеждена, знаю наверняка и, стало быть, не могу ошибаться: он, как и я, не терпел чужого присутствия за спиной.

Негромкие шаги, будто сама судьба — или смерть? — стараясь до поры не привлекать внимания, готовится нанести удар, наверняка всякий раз тревожили и страшили Антона.

Замирало в испуге сердце, холодный ветерок ужаса, просочившись из-за спины, свободно гулял в груди.

Однако ж стоически не менял позы.

Напряженно прислушиваясь к шорохам, переступал через себя, ломал через колено трусливую душу, учился побеждать собственные страхи, доказывал себе, что это возможно.

Ну а я что же?

Мне-то к чему трепетать в ожидании?

Оборачиваюсь резко, чуть более поспешно, чем следовало бы.

Человек, идущий к столу, вздрагивает и замирает на месте.

Некоторое время мы внимательно разглядываем друг друга.

Совсем недолго — каких-нибудь пару секунд.

А после — каждый про себя — облегченно вздыхаем.

«Это она», — думает Юра, имея в виду гораздо большее, чем просто констатацию факта: за столом — та самая женщина, которую он предполагал здесь увидеть.

«Это он», — мысленно признаю я с некоторой даже радостью. И это означает, что главный юрист компании, вернее, руководитель правового департамента, Юрий Львович Птица, остался, похоже, прежним — или почти прежним — Юркой Птицей или Птахой, каким был в начале пути.

Простите уж за банальность.

Когда-то, не слишком давно, но, разумеется, и не вчера — лет пятнадцать назад — мы вместе начинали дело. Ощущение было именно такое: отправляемся в дорогу и настроение — вполне чемоданное.

Хотя, разумеется, никто никуда не ехал.

Сидели на месте, в двух маленьких, тесноватых комнатах — первом офисе, который, к слову, называли именно офисом. И никак иначе.

Позже — когда появились особняки с колоннами, плазы, отлитые из зеркального стекла, — стали говорить: контора, лавка.

Теперь — вышло так — не осталось никого из тех, кто ютился в тех комнатушках.

Отряд рассыпался на марше, и кто-то был уже в мире ином.

Кто-то осел много ниже.

Кто-то барражировал в соседних водах, не желая ни о чем вспоминать.

Кто-то, возможно, по-прежнему был рядом, но изменился до неузнаваемости и легко сходил за чужого.

И только Юрка Птаха — почти не изменившийся — стоял в двух шагах от меня и, похоже, думал о том же.

Я легко преодолеваю эти шаги.

И вот уже крепкие, слегка оплывшие руки — Птаха, впрочем, всегда был грузноват — подхватывают меня и вроде бы искренне прижимают к широкой, мягкой груди.

И мне хорошо, спокойно на этой груди, вдыхать слабый запах незнакомого парфюма, табака, кофе, еще чего-то неуловимого, чему не знаю названия, а вместе — запах чужого мужчины.

Впервые я мимолетом думаю об этом — о запахе чужого мужчины, чужом мужчине, в частности Птахе, и чужих мужчинах вообще.

Впервые — спустя день после похорон Антона и двадцать два года — со дня первой встречи с ним.

Забавно — нельзя сказать, что за эти годы мне не доводилось обнимать мужчин по разным поводам: здороваясь, поздравляя, шутя, наконец, — но ничего подобного ни разу не приходило на ум.

Выходит, так верна была Антону, несмотря на все?

Черта с два!

Я-то знаю, пусть не случилось формальных, физических измен с другими мужчинами.

Мысленно — сотни раз.

Как в ранней юности — придумывая все от начала до конца, до мельчайших деталей. Подолгу днями — вернее, ночами, — смакуя очередную фантазию.

Физической близости притом не хотелось ни с кем.

Антон, несмотря на все, не забывал о супружеском долге.

По мне, вспоминал о нем слишком часто.

Дружеское объятие с Птахой тем временем затянулось.

Я отстраняюсь, а у него в глазах мимолетный вопрос. Вполне может быть — показалось.

Но как бы там ни было — все равно.

Юрий Львович Птица — по определению — герой не моего романа.

— Ну, здравствуй!

— Здравствуй.

— На похоронах я… не предложил своего общества.

— И правильно сделал. Теперь поговорим спокойно.

— Мы будем вдвоем?

— Тебя это не устраивает?

— Напротив. Но в этом случае давай поищем другое место. Поуютнее, что ли… Ты меня понимаешь?

— Пойдем к тебе?

— Можно. Но там тоже…

— Стекло и кожа в белых стенах?

— Нет. Стекло, кожа, красное кресло и красные квадраты — только здесь. На вершине. Ниже — каждый высказывал свои пожелания, и сообразно с ними, так сказать… У меня, кажется, уютно и даже тесновато. Хочешь, пойдем взглянем…

— В другой раз. Сейчас — в другое место, где можно по душам…

— Не в этих стенах.

— Понятно. А если я распоряжусь убрать все «жучки»?

— «Закладки». Они называют это «закладками».

— Не суть. Прикажу — «закладки».

— Уберут, конечно. А ночью или в твое отсутствие нашпигуют другими.

— А если бы Антон приказал?

— Он бы не приказал.

— Ладно, идем в другое место.

Другое место отыскалось неподалеку от «мавзолея» — мы выбрали его, пройдя немного пешком по узкой, запруженной людьми и машинами Никитской.

Охрана — трое одинаковых мальчиков — аккуратно следовала на некотором отдалении, в точности исполняя указание.

Покидая офис, я — снова! — вспомнила нужную фразу и произнесла ее так естественно, будто отдавала приказ ежедневно.

«В режиме наружного наблюдения», — сказала я. Небрежно, на ходу, как делал это Антон.

Птица вздрогнул и оглянулся в изумлении.

Даже легкое подозрение проскользнуло в этом взгляде и мимолетный испуг.

Что ж, если Антон Васильевич в самом деле решил с того света руководить своей охраной, избрав сенситивом меня, — пусть.

Я не против.

В конце концов его молодцы теперь стерегут вроде бы мою жизнь.

Пусть руководит.

У входа в кафе, большие витрины которого задуманы так, что всякому на улице виден каждый внутри, охрана отстала, органично растворилась в людской массе.

Куда мы денемся в этом аквариуме?

Мы, впрочем, не думаем никуда деваться — столик выбираем у окна.

Казалось, что сидим на улице и суетливая толпа протекает мимо, чудом не задевая локтями, коленками, сумками, портфелями.

Здесь неожиданно вкусно кормят, хотя без изысков.

И красное домашнее вино простое, дешевое. Но приятное на вкус.

Я спросила вина, Птаха — пива.

Настало время поговорить откровенно о делах серьезных.

Но прежде все же интересуюсь:

— Почему ты считаешь, что Антон не расстался бы со своими игрушками: прослушкой, наружкой и прочими «ушками»?

— Именно потому, что это были любимые, а последнее время — так просто единственные игрушки. Дела наши скорбные, полагаю, в общем и целом тебе известны. Собственно, последние месяц-два не было дел — тишь, как в глухом лесу. Все попрятались по норам, мелко дрожали хвостиками — ждали конца. И Антон ждал. Не такого, конечно, который вышел в итоге. Однако — страшного. А чтобы не так страшно было ждать, играл в солдатиков. Вернее, в шпионов. Впрочем, слабость к секретным службам у него наблюдалась всегда. Ты же помнишь: пароли, кодовые слова, спутниковые телефоны вместо мобильных. Туча охраны… Внутреннее наблюдение, наружное наблюдение, наблюдение за наблюдающими.

— Он с детства любил шпионские фильмы.

— Понятно. Не он один. Повзрослели мальчики, появилась возможность — стали играть в шпионов по-настоящему. До поры, однако, все было в пределах допустимого. А уж когда посыпалось основательно — игра превратилась в манию. Впрочем, допускаю: он действительно боялся за свою жизнь. Слишком уж много образовалось недоброжелателей. А доброжелателей, напротив, не осталось ни одного. Я имею в виду — заступников в высших сферах. Знаешь, я долго думал о причине нашего краха. В итоге решил, что самая большая ошибка Антона заключалась именно в том, что главную и единственную ставку в любой игре он делал на высоких покровителей.

— Не он один.

— Верно. Но он возвел эту технологию в абсолют. Работал без лонжи, как говорят цирковые. И к тому же использовал возможности не только во благо. Отнюдь. Главную мощь бросал на войну.

— Он называл это «дружить против».

— Умница. Потому, когда ряды покровителей поредели, а потом вовсе распались, Антон Васильевич оказался у разбитого корыта, за спиной осталась отнюдь не вредная старуха. Прости, не о тебе, разумеется, речь, образно говорю. За спиной оказался легион с копьями да пиками. И намерениями, как ты понимаешь, самыми недружественными.

— Так, может, шпионские страсти разыгрались отнюдь не на почве маниакально-депрессивного синдрома?

— Разумеется. Хотя синдром тоже присутствовал.

— Вне всякого сомнения. И тем не менее ты полагаешь… он действительно погиб случайно?

— Абсолютно уверен. Я ведь примчался туда одним из первых, полицейское расследование проходило, можно сказать, на моих глазах. И все было серьезно, по-взрослому. Не Россия-матушка. А ты что же? Неужели сомневаешься?

— Нет. Но прокурорские зачем-то снова хотят меня видеть.

— Формальности. Там ведь остались какие-то его вещи — сиречь имущество. Мелочь. Но по закону они обязаны передать тебе, как единственной наследнице, все до последнего цента. Или — гульдена.

— Да, пожалуй. Я думала о том же.

— А кто, позволь спросить, рассудил иначе?

— Да никто, собственно. Ваш главный охранник как-то вертит носом.

— Гена? Дурачок. Все еще надеется сохранить позиции, штаты, деньги.

— Каким образом, интересно?

— А закошмарить тебя, допустим. Внушить для начала, что смерть Антона не была случайной, или по меньшей мере зародить в душе сомнения. На следующем этапе речь пойдет уже о твоей безопасности.

— Исключается.

— Почему? Ты ведь задумалась, я вижу.

— Задумалась я или нет, кошмарить меня бесполезно. Об этом, собственно, хочу поговорить. Так вот. Решение принято. На мой взгляд, единственно возможное, но даже если это не так — я вряд ли его изменю.

— Что за решение?

— Простое, как истина. Отдать. Всё, всем. Каждый кредитор должен быть удовлетворен если не полностью, то максимально возможно. Для этого — продать все, что осталось, не торгуясь, не дожидаясь лучших времен. Всё! Ты меня понимаешь? Недвижимость, машины, технику, заводы, газеты, пароходы, лицензии, технологии, брэнды. Если понадобится — дом. Тот, в котором сейчас живу. Машину, на которой я езжу. И кстати, они, кредиторы, враги — легион, по твоему определению — должны это знать. А точнее — верить. Я действительно готова отдать все, включая собственные цацки. И тряпки продать с аукциона, чтобы покрыть долги Антона. Не хватит — извиняйте! На панель не пойду. Да если и пойду, много не заработаю. Старовата для этого ремесла. Остальное — в полном их распоряжении. Такое решение. Что скажешь?

— Скажу — молодец. Единственно правильное решение. Единственно.

— Ну слава Богу! Нашелся единомышленник. В таком случае скажи мне вот что…

— Сойдется ли «дебет с кредетом»?

— И если не сойдется, то в каком приблизительно соотношении?

— Сойдется, и даже профит будет положительным. Правда, мизерным. Дом по крайней мере и машину, не говоря уже о цацках и тряпках, можешь оставить в покое. Остальное — займет время. То, которого, кстати, фатально не хватало Антону. Но если ты действительно намерена вот так прямо, как мне сейчас, заявить свою позицию публично и вдобавок принести извинения — полагаю, народ подождет. К тому же твоя личность ни у кого не вызывает остракизма. В этом смысле, отодвигая тебя от дел, Антон Васильевич, сам того не ведая, оказал услугу. Неоценимую. Тебя никто не возненавидел, как его. Скорее — напротив. Давние партнеры, те, которые еще помнят тебя в деле, — сочувствуют. Словом, приятно тебе это или нет, в глазах общественного мнения ты — жертва. И значит, по одну сторону баррикад с теми, кого так или иначе задел Антон. С легионом. Стало быть, пойдут навстречу. Будут ждать. Других проблем не вижу.

Полное, добродушное лицо Птицы излучает уверенность и покой.

Светлые, немного навыкате глаза в обрамлении пушистых белесых ресниц смотрят на меня ласково, с одобрением и прежней братской любовью.

Похоже, он искренне рад тому, что услышал, с души свалился непосильный груз.

И воспарившая Птаха с высоты своего полета действительно не видит более серьезных, неразрешимых проблем, только что застилавших небо.

Глядя на мир его спокойными, чуть насмешливыми глазами — я тоже не вижу ни облачка.

Вокруг — сплошная прозрачная и бесконечная синь.

И даже луч надежды забрезжил на горизонте.

Слабый, но тем не менее различимый.

— Послушай, — говорю я, не слишком, впрочем, обольщаясь. — А копи? Те, африканские… Помнишь?

Секунду он искренне пытается сообразить, о чем речь.

Потом, осознав суть вопроса, смотрит на меня с жалостью. И некоторым даже разочарованием.

Дескать, совсем нормальной показалась старушка поначалу, вменяемой, не лишенной прагматизма.

И вдруг на тебе.

Такое.

Он молчит, но мне не нужны слова.

Так даже лучше, есть шанс реабилитироваться быстро, пока сомнения всерьез не подточили его веру.

В меня.

— Не знаю, почему-то вспомнились вдруг. Вернее, знаю — это ведь был мой последний проект. Вот и выползло то, на чем оборвалась нить. Понимаешь?

— Понимаю… — Птаха вздыхает облегченно.

Я говорила убедительно.

Да, все, очевидно, так и есть.

— Понимаю, — задумчиво повторяет Птаха. — Подумать только: алмазные копи — звучит как название романа. Только вот чьего? Давно не читал ничего такого. Джека Лондона? Или Майн Рида? Не суть. Хотя, возможно, судьбой лицензии следует поинтересоваться. Столько лет прошло…

— Пять без малого.

— Четыре. Там ведь была война, потом вроде все разрешилось. Значит, существует какое-то правительство. Возможно даже, демократическое…

Он готов рассуждать и дальше.

Но для меня уже очевидна тщетность попытки.

И незачем тратить время, развивая пустые мысли.

Совершенно незачем.

1980

Сначала я радовалась квартире как маленькая.

И в точности как маленькие дети «понарошку» пекут пироги из песка, пыталась приукрасить убогое пространство.

Именно «понарошку», ибо реальной возможности изменить здесь что-либо у меня не было.

Прежде всего потому, что не было денег.

Ни копейки в собственном распоряжении.

Все, что присылала мама, немедленно, у окошка кассы на Главпочтамте, исчезало в кармане Антоновых джинсов.

Не говоря уже о том, что иногда умудрялся заработать он сам.

Раз в месяц я получала три рубля «на лекарства» — имелись в виду специфические женские нужды.

Этих денег хватало еще на пару самых дешевых колготок Тушинской — до конца жизни запомню! — трикотажной фабрики.

Прочие редкие обновы — к примеру, французская оправа за пятьдесят целковых, джинсы, башмаки и даже белье — появлялись у меня исключительно по воле Антона, сообразно с его настроением и представлениями о том, что мне следует носить и как выглядеть.

К примеру, залюбовавшись однажды героиней какого-то фильма — телевизора в квартире не было, но в кино мы ходили часто, — Тоша решил, что мне следует преобразиться в ее стиле, и щедро субсидировал поход в парикмахерскую.

Приглянувшаяся актриса была ярко-рыжей и подстрижена «тифозной скобочкой» — состригая пышные пряди пшеничных волос, мы с парикмахершей рыдали в унисон. А перед этим вся парикмахерская отчаянно пыталась удержать меня от очевидной глупости. Я наплела что-то про съемки на «Мосфильме» и непреложное условие изверга-режиссера.

Они поверили.

Впрочем, апельсиновая стрижка, как ни странно, оказалась мне к лицу — в восемнадцать лет, надо полагать, женщине идет многое, если не все.

Тоша остался доволен.

Я обрела дополнительную статью расходов — «на парикмахерскую».

Впрочем, этого никак не могло хватить на благоустройство обветшалой квартиры.

Скрепя сердце я распорола две пестрые ситцевые юбки, еще домашние, сшитые подругой.

Благо в моде тогда было «макси» — юбки до пят. Ткани хватило на то, чтобы изобразить подобие кухонной скатерки и занавески, прикрывшей стекло в кухонной двери.

Стекло, к слову, было треснутым и скоро, разумеется, разлетелось окончательно. «Юбочная» занавеска пришлась как нельзя кстати.

В пыли на антресолях пустой квартиры неожиданно обнаружилась коробка масляной краски — возможно, кто-то из сестринских мужей был художником или, скорее уж, школьным учителем рисования — не суть.

Краска слегка подсохла, но еще вполне годилась для дела.

Ею я рисовала веселые рожицы, цветочки и какие-то невнятные силуэты на грязно-сером кафеле ванной комнаты. В тех местах, где он еще сохранился.

Большие прогалины шершавого бетона — там, где кафель уже отпал, пыталась закрасить той же краской, выбирая цвета поярче.

Убожество никуда не девалось. Но взгляд по крайней мере не так угнетало хмурое однообразие. И несмываемые потеки не бросались в глаза.

Антоша фыркал, однако хозяйственной возни не пресекал — я была счастлива.

Недолго.

Любовь к облупленной квартире кончилась быстро, хотя была настоящей, искренней и, наверное, трогательной любовью к первому совместному жилищу.

Она прошла тотчас, как стало понятно, какой ловушкой обернулась для меня наша первая квартира.

Беспокойная бродячая жизнь имела, оказывается, одно неоспоримое преимущество — мы постоянно были вместе. Точнее, я постоянно была при нем. Как выяснилось, исключительно потому, что деваться было попросту некуда. Вот и таскал за собой, как громоздкий чемодан, который — согласно известной сентенции — выбросить жалко, а носить надоело до чертиков.

Однако ж — носил.

С появлением квартиры все изменилось.

Теперь чемодан был брошен в угол и забыт до поры.

Тоша оставил меня в пустой квартире, изредка забегая, чтобы бросить корм и проверить — жива ли?

Другого — того, к примеру, что могу куда-нибудь деться — Тоша не допускал. И правильно делал — никуда, разумеется, я не делась и деться не могла по определению.

Задним — как принято говорить — умом теперь понимаю: за время наших скитаний изрядно надоела Антону, и, надо полагать, в один далеко не прекрасный день он просто оставил бы меня на очередной лавочке и исчез навек.

Здесь одинаково возможны два варианта.

Я могла умереть сразу. От любви, тоски и предательства. Не суть, что было бы указано в казенном свидетельстве о смерти. Банальный суицид, дорожно-транспортное происшествие, смерть от переохлаждения или острая сердечная недостаточность. Все это в равной степени могло быть правдой и неправдой одновременно, потому что так или иначе я умерла бы именно от любви и предательства, которое невозможно пережить.

В другом — перетерпев, зажила бы иной, неизвестной жизнью. Возможно — счастливой, возможно — нет. Но как бы там ни было, теперь это была бы не я.

Какая-то другая женщина сорока с лишним лет.

Однако ж несчастные мамины восемьдесят рублей!

Бросить их Антон не мог, да и не хотел. Зачем бросать, если можно иметь и пользовать, ничем при этом не поступаясь?

Словом, он милостиво оставил меня при себе, а вернее — при пустой, грязной квартире.

Сам же — заскучав по былой абсолютной свободе — пустился во все тяжкие.

Антон любил жизнь во всех ее проявлениях и жил как дышал — полной грудью.

Всегда.

Он и тогда наслаждался жизнью, не подозревая, что наслаждения убоги, жизнь грязна и пахнет отвратительно, как дешевый портвейн, который потреблял ежедневно.

А может, догадывался обо всем или даже знал наверняка, но не страдал от того нисколько и даже не морщился. Дожидался лучших времен, которые — уверен был! — наступят однажды сами по себе.

И наступили же!

До той поры наслаждался тем, что было доступно.

Возможно, все было так. Потому его всегда раздражал утонченный восточный снобизм Хайяма: «Уж лучше голодать, чем кушать что попало…»

Антон до поры был совсем не сноб, легко мог — «что попало». И с удовольствием.

Словом, именно в те дни открылись для меня звуки пустой квартиры.

Антон мог отсутствовать днями и даже неделями.

Я замирала, впадая в анабиоз, и только слух обострялся до крайности, вбирая — будто бы — энергию всего тела, замершего в тупом оцепенении.

Потом, однако, ситуация несколько изменилась.

Он стал появляться чаще — и я, наивная, разумеется, возрадовалась, и размечталась, и воспарила…

Не представляла, что сулят эти перемены.

Не чувствовала смерти, которая притаилась близко. Выжидала.

А дело было за малостью.

Подходящим случаем.

2002

Я начинаю привыкать к Малевичу.

Правда, возможность лицезреть шедевр значительно поубавилась.

По собственной воле я свела ее к минимуму, одним поворотом кресла, похожего на трон.

Даже стол, похожий на взлетную полосу Небольшого аэродрома, не пришлось отодвигать от стенки. Он стоял достаточно далеко: кресло вместе со мной легко поместилось в этом пространстве.

Преобразований оказалось почти достаточно.

Все — по крайней мере в этом сегменте офисной жизни — приобрело относительно нормальный вид.

Малевич — на белой шершавой стене.

Под ним — я в кресле, похожем на трон, за столом, напоминающим… et cetera.

Визитеров ко мне — немного, но все равно маленький красный диван изжит. Вместо него появился круглый стол с шестью небольшими креслами.

Туда я усаживаюсь вместе с гостями.

В делах более существенных, нежели перестановка мебели, все движется тоже поступательно. Как и предполагалось.

И даже — несколько лучше.

Птица был прав: массовое неприятие Антона в нашем обществе достигло апогея.

Его не гнали, перед носом не закрывали дверей, не отказывали от дома.

Нет.

Гораздо хуже.

Они были вынуждены принимать его как прежде — и за это ненавидели еще сильнее.

Почему вынуждены, спросите вы?

Позиции Антона Васильевича Полонского оказались безнадежно утрачены во всех сферах, начиная, естественно, с финансовой.

Об этом не сообщили, пожалуй, самые ленивые журналисты из тех, кто вообще касался этих тем. Да Бог бы с ними, с журналистами. Они теперь завираются так часто и бессовестно, являют миру такой пещерный уровень образования и воспитания, что периодике давно не верит никто.

Об этом говорили уверенно в кабинетах и кулуарах, где каждое слово обеспечивается как минимум золотым запасом государства.

Однако ж — прошлое…

Прошлые Антошины наживки, заброшенные и проглоченные со смаком, прижились, как выяснилось, во многих желудках, обладатели которых, случалось, от этого жестоко страдали.

Однажды мне довелось наблюдать похожие страдания. Очень давно, в моем далеком детстве.

Злые мальчишки привязали за ниточку кусок колбасы — и голодная маленькая собачонка, конечно же, эту колбасу немедленно проглотила.

Тогда-то и начались ее муки, смотреть на которые было невыносимо.

Мальчишки тянули ниточку обратно, дворняжка корчилась на земле, тощее тельце сотрясали рвотные судороги. Колбаса, как назло, застряла где-то в горле и никак не выскакивала обратно. Несчастная псина задыхалась, из помутневших глаз катились слезы.

У меня началась истерика — прибежали взрослые, прогнали мальчишек, полуживая дворняга с воем отползла в кусты.

Все кончилось благополучно.

Спасти людей, оказавшихся в подобной ситуации, куда сложнее. К тому же страдают они, вероятно, острее — потому что страдают морально. И понятное дело — не могут отползти в кусты. Ибо в большинстве своем — фигуры заметные.

Потому — принимали, улыбались, делали вид… и ненавидели.

А он, понимая, что обречен, думаю, не отказывал себе в удовольствии периодически дергать за ниточки.

И было тех ниточек…

Об этом, впрочем, никто не знает наверняка. Теперь уже не узнает никогда.

Мое же счастье заключалось в том, что прежде составляло мою непроходящую печаль — четыре года назад Антон окончательно отстранил меня от дел.

Когда-то — общих.

Он мог бы пойти дальше — вышвырнуть из дома, отнять машину, драгоценности, одежду.

Оставить на улице, под забором одного из наших особняков такой же нищей и бесправной, какой подобрал когда-то, двадцать с лишним лет назад.

Отчего-то не пошел.

Возможно, просто не успел, запутавшись в стропах своего парашюта.

Но как бы там ни было, теперь Антонова подлость стала моей индульгенцией.

Негласную поддержку «легиона» я ощутила очень скоро, едва ли не на физическом уровне.

Конечно, пришлось униженно каяться, посыпать голову пеплом, просить прощения, обещать…

И снова каяться.

Мудрый Птаха сделал все, чтобы избавить меня от многократного повторения всяческих унижений.

Дождавшись, когда «общее мнение» оформилось более-менее ясно, собрал пресс-конференцию.

В овальный зал нашего «мавзолея» журналистов набилось около сотни.

Возле стола, за которым мне предстояло сидеть, выстроилась батарея телевизионных камер, под ними прямо на полу расселись фотокоры.

Когда-то в ту пору, когда наш бизнес с Антоном был общим…

Повторяюсь.

Однако и впредь вынуждена буду повторяться, потому как слишком много событий связано с «той самой порой, когда…», да и все последующее, собственно, из нее вытекает.

Итак, в ту пору, когда… в числе прочих обязанностей я отвечала за promotion компании, многих пишущих господ знала лично и лично же щедро прикармливала с руки.

Делалось это так.

За чашкой кофе, чаще — за обедом в приличном ресторане, в приватной беседе — упаси Боже, никаких интервью! — я ненавязчиво излагала наше видение той или иной проблемы. Этого, как правило, было достаточно — материал, подающий проблему в нужном ракурсе, в скором времени появлялся на страницах солидного издания (с бульварной мелочью работала пресс-служба, я «обедала» исключительно золотые перья).

Потом мы снова встречались с автором, который вместе с картой десерта получал фирменный узкий конверт с некоторой суммой денежного вознаграждения. Порой — если знакомство было давним — процесс укладывался в формат одной встречи. Иными словами, заказ поступал одновременно с гонораром.

С телевизионными людьми было проще — продюсер или руководитель программы, если тема не была противна каналу в целом, без обеденных церемоний объявлял сумму и незамедлительно получал ее, после чего сюжет появлялся в эфире.

И в газетах, и на телевидении был народ еще более свойский — в большинстве из числа тамошних элит, — состоящий практически в штате компании. Этих попросту содержали — открывали кредитные карты в своих банках, оплачивали дорогие покупки — жилье, машины. Брали с собой на отдых.

Словом — дружили.

Я и теперь вижу в зале несколько знакомых лиц, а вернее, затылков — оглядываю публику из небольшого кабинета в бельэтаже, отгороженного от любопытных глаз зеркальным стеклом, — но особо не обольщаюсь.

Воды с той «обеденной» поры утекло предостаточно — большинство старинных знакомцев не раз и не два сменили хозяев — такие теперь времена.

И кто его знает, с кем обедают теперь?

Однако, как ни странно, чувствую себя уверенно.

И даже некий кураж, давно забытый, откуда невесть просочился в душу.

Она встрепенулась. Возбуждена, конечно. Но это, без сомнения, радостное возбуждение.

— Пора, — говорю я Птахе и главному охраннику, который с завидным упрямством следует за мной по пятам и вообще совершает все положенные ритуалы, словно не замечая подмены.

Пресс-секретарь — приобретение последней Антоновой поры, — молодой, прыткий, амбициозный, рысью несется вниз объявить выход.

Я иду не спеша.

Высоченные шпильки «траурных» туфель в принципе исключают спешку. И это правильно.

Костюм, поразмыслив, я надела тот же, что в день похорон.

Не хватает только шляпы с вуалью, это, однако, был бы уже перебор.

Причем весомый.

Так — comme il faut, как говорят французы.

Просто, достойно, с намеком на траур, но без явных его признаков.

Зал встречает меня глухой, настороженной тишиной.

Сгусток любопытства отчетливо клубится в воздухе.

— Здравствуйте, дамы и господа. Прежде всего я хочу сказать вам спасибо за то, что пришли…

Теперь самое время сделать паузу и оглядеть зал.

Максимально долгую паузу — как учила моэмовская Джулия, великая актриса и мужественная женщина из породы победительниц.

Замолкаю и смотрю прямо, не скрывая того, что рассматриваю их в упор.

Примостившийся в первом ряду Птаха начинает проявлять признаки беспокойства.

Напрасно.

Сейчас я начну говорить, и — видит Бог! — они с восторгом проглотят все, что я сочту нужным произнести.

«Схавают», — сказал бы Антон.

Но я никогда не одобряла сленга.

1980

Час настал — подходящий случай представился.

Но прежде прошло не так уж мало времени. Достаточно для того, чтобы мой восторг испарился.

Антон действительно стал бывать дома чаще, а после и вовсе перестал высовывать нос на улицу.

Однако ж происходило это вовсе не потому, что в сердце суженого проснулась вдруг любовь или — на худой конец — привязанность. Смешная, глупая фантазия — Антон, по определению, был человеком не домашним.

Все было проще и прозаичнее во сто крат: он устал.

Надоело шататься по городу, обретаясь в грязных притонах.

Это раз.

Второе — однажды на улице Антона остановил милиционер. Все, разумеется, обошлось, Тошино красноречие в минуты опасности было самым надежным его оружием. Он и тогда отболтался — но страх, дремавший в глубине души, проснулся и заголосил. В грязном закутке чужой квартиры он замолкал, и Антон, не терпевший душевного дискомфорта, предпочел закуток.

Третье — настал октябрь.

Мягкое тепло поздней солнечной осени уступило место серой хмари.

Зарядили дожди. Мелкие, холодные, бесконечные.

Город расквасился.

Мостовые растеклись грязными лужами, в уютных скверах гулял холодный ветер, срывал озябшую листву, устилал ею аллеи и лавочки, на которые совсем не хотелось присесть.

Холодно, уныло и совсем уж грязно стало в маленьких пивнушках. Здесь за двадцать копеек автомат выдавал порцию мутного кисловатого пива — ровно пол-литра в любую тару. Кружки были дефицитом, их караулили, дожидаясь, пока очередной забулдыга утолит отчасти неутолимую в принципе жажду. Впрочем, в ходу были другие емкости — стеклянные банки, пластиковые пакетики из-под молока. У небольших прилавков разбитные торговки с золотыми зубами или мрачные мужики в грязных полотняных фартуках меняли любые деньги — от мятых рублей до липких засаленных медяков — на монетки по двадцать копеек. Там же можно было легально прикупить соленых баранок или орешков к пиву, нелегально плеснуть в емкость немного водки.

Впрочем, водку, как правило, приносили с собой.

Орешки и баранки игнорировали вовсе — по причине дороговизны и ненадобности.

Летом в пивнушках было тесно, шумно, в меру грязно, но в целом почти весело, хотя драки, легкие потасовки и просто устные выяснения отношений случались постоянно.

Сейчас даже автоматы изменились неузнаваемо.

Бредущие с улицы пьянчужки тащили с собой липкую грязь, она растекалась по полу, смешивалась с пролитым пивом, грязными кляксами оседала на стенах. Народу заметно поубавилось. И было холодно, почти как на улице.

И наконец, четвертое — Антоша вдруг сообразил, что шумные, порой случайные компании отнюдь не противопоказаны нашей квартире. Соседи, судя по некоторым признакам, сами были не прочь погулять от души. К чужим слабостям относились снисходительно.

И началось.

Публика, повалившая к нам, была очень разной и удручающе одинаковой одновременно.

Разница заключалась в возрасте, половой принадлежности, темпераменте, бывшем статусе, остаточном уровне культуры и воспитания, материальном состоянии или полном его отсутствии. Словом, в большинстве своем относились к прошлому.

Общим у всех было настоящее.

А в нем — неуклонное погружение на дно, в липкую трясину того безликого, бесполого, лишенного возраста, души и разума социума, именуемого отбросами общества.

Автор этого определения был, похоже, человеком наблюдательным. Вконец опустившийся люд действительно подобен биологической массе и в этом качестве похож на отбросы городских свалок, спрессованных в плотную, вязкую, зловонную субстанцию.

Однако ж осознание этого пришло ко мне много позже, когда появилась возможность взглянуть на собственное прошлое, в котором обитали бледные призраки городских помоек, со стороны. Притом — издалека.

Пока же — в пустую и тихую до поры нашу квартиру пришли люди.

Частью это были старые приятели Антона, знакомые уже более двух лет, — ровно столько провел любимый в столице, в созерцательном ожидании белого коня, красной дорожки и распахнутых навстречу Спасских ворот.

Порой существо появлялось в квартире случайно, едва попав под руку Антону в ближайшем винном магазине, именуемом «три ступени», потому, разумеется, что к его дверям вели три истертые ступени.

Существа пили, ели, случалось — ссорились и дрались, сокрушая мебель и посуду.

Иногда — совокуплялись на нашем продавленном диване, из которого кое-где опасно выпирали пружины, готовые вот-вот распороть грязную ткань обивки, пронзить наконец осточертевшие за долгие годы человеческие тела с их вечной возней, не дающей старому дивану обрести покой: благополучно развалиться и истлеть.

В такие моменты я страстно хотела и даже — грешница! — просила Бога, чтобы это наконец произошло: пружины вырвались наружу, вонзились в потные тела, занятые животной случкой на моей постели.

Пусть уж диван остановит их, если Антон не желает, а я не смею.

Но диван терпел.

И я терпела.

Когда пьяный разгул становился совсем диким, пряталась, зарываясь в ворох грязной, плохо пахнущей одежды, сваленной на полу в прихожей.

Я уже слишком хорошо знала: в такие минуты попадаться на глаза Антону опасно. Впрочем, все равно попадала — и вечно ходила с синяками и ссадинами на лице и на теле.

Всему, однако ж, приходит предел.

Настал день, а вернее — вечер, и переполнилась чаша моего терпения.

Шли четвертые сутки затяжной, небывало буйной — даже по нашим тогдашним меркам — пьянки.

Поначалу — развеселой, с плясками и песнями под гитару. Любимый истово рвал струны — даже я подпевала что-то про звонкий лед на Чистых прудах.

Следующий этап обернулся тупой, беспричинной яростью. Бились до крови, жестоко, безумно. Привычные вроде бы соседи, не выдержав оглушительного мата, глухих ударов, треска ломающейся мебели, застучали в стену, пригрозили, что вызовут милицию. Бойня, впрочем, затихла не потому, что кто-то испугался милиции. Рассудок к тому времени уже вряд ли адекватно реагировал на происходящее.

Просто выдохлись.

Компания заметно поредела, избитые собутыльники уползли восвояси зализывать раны.

Я почти успокоилась, благополучно — на сей раз — отсидевшись в своем углу.

Теперь предстояло последнее испытание — мучительный Тошин уход в беспамятство. В такие минуты он требовал меня к себе. Странно, однако ж, перед тем, как провалиться в небытие, совершенно обессиленный Антон испытывал потребность в плотской любви — долгом, грубом, безо всяких эмоций сексе.

Но и потом не мог заснуть.

Душа или та субстанция, которая ее заменяла, упорно не желала погружаться в сон. Словно боялась — на этот раз не сумеет проснуться.

Антон не спал, не давал заснуть мне, что-то бормотал и требовал ответа. Порой становился трогательно-беззащитным, словно ребенок. Совершенно по-детски просил рассказать сказку.

И я рассказывала.

В ту пору — не слишком размышляя над тем, насколько унижена, раздавлена и, собственно, жива ли еще? — я почти любила эти тяжкие ночные бдения.

Антон обычно забывался под утро.

И наступало отдохновение.

Долгое — до середины грядущего дня, когда, проснувшись, Тоша потребует пива.

Так было.

В тот вечер, скорчившись под вешалкой у двери, я ожидала неизбежного — тяжелых шагов в коридоре, визгливого стона диванных пружин и пьяного рыка любимого, призывающего меня к себе.

Судьба, однако, готовила другое.

Шаги в коридоре действительно прозвучали, но это были нетвердые шаги двух пар ног.

Держась одной рукой за стену, другой — Антон обнимал лохматое существо неопределенного возраста, но явно женского пола. Сухая, как стог прошлогоднего сена, спутанная грива существа была безжалостно вытравлена перекисью водорода.

В былые времена женщины империи для окраски волос часто пользовались именно перекисью — чистым химическим продуктом. Достать человеческие парикмахерские красители было сложно.

Вопрос, однако, заключался в интенсивности окраски — волосы женщины, которую обнимал Антон, казались вытравленными намертво.

Другим явным признаком пола была яркая помада на лице.

Надо полагать, собираясь предаться любви, дама решила «навести красоту», но рука была не слишком тверда — помада перепачкала пол-лица, зато ее невозможно было не заметить. Даже в полутемном коридоре.

В остальном это было типичное существо: грязное, пьяное, потерянное, как все нынешние гости.

Даму привели гонцы, отправленные утром в пресловутые «три ступени» за очередной порцией дешевого пойла.

Ближе к вечеру — показалось — она убралась вместе со всеми.

На кухне вроде бы оставался Антон со старым приятелем по кличке Шура Балаганов.

Теперь выходило, что я ошиблась.

Парочка между тем скрылась в спальне, и взвизгнул досадливо старый диван.

Как обычно.

А через пару минут из нашей спальни раздались характерные звуки, известившие меня о том, что этой ночью мои услуги не понадобятся.

Некоторое время я сидела тихо, до конца осознавая происходящее. Когда же наконец поняла все достаточно ясно — случилось небывалое.

На самом деле это была всего лишь попытка бунта: слабого, беспомощного — первого моего бессознательного восстания против собственного рабства.

Нормальное явление.

Тысячи женщин, оказавшись в схожей ситуации, ведут себя так же или еще хуже.

Теперь-то я знаю.

Тогда казалось — страшное, нечеловеческое горе свалилось на мои одинокие плечи. И — лишило рассудка.

Маленьким хищным зверьком метнулась из своего убежища, ударом собственного тела распахнула дверь спальни и — разумеется! — вцепилась в пергидрольную паклю, разметавшуюся на моей подушке.

И начался кошмар, подробности которого я, к счастью, помню смутно.

Первый удар Антона был таким сильным, что кожа у меня на лбу немедленно лопнула.

Возможно, он бил не рукой, а тем самым будильником, оглушительное тиканье которого составляло мифическую «тишину пустой квартиры». Но как бы там ни было, хлынувшая кровь заливала глаза, а казалось — мутный поток застилает сознание.

Происходящее было странным.

Именно странным, страх куда-то ушел, а удивление осталось.

Я удивлялась.

Тело вдруг непонятным образом переместилось в пространстве. Ноги оторвались от земли.

Перед глазами — сквозь призму горячей крови — стремительно пронеслись грязные стены комнаты.

Потом оказалось: я почти касаюсь лицом холодного оконного стекла.

Потом тело снова резко переместилось, стекло исчезло, в лицо пахнуло сырой вечерней прохладой.

— Как же ты надоела мне, сука! Как надоела!

Голос любимого звучал совсем рядом.

Сильные руки крепко, до боли сжимали меня.

Но недолго.

Все вдруг пропало.

Тьма — кругом, холодная, влажная тьма. Не беспамятство, нет — поток воздуха за нашим окном подхватил меня, понес куда-то, ласково овевая разгоряченное тело.

Странным был этот полет, но приятным и, главное, спокойным.

Тишину, однако, распорол отчаянный женский крик.

— Что ты делаешь?! Не надо!!! — кричала женщина.

Но это была не я.

Я молчала.

Возможно, потому, что уже не могла кричать.

Все кончилось как-то вдруг: сырость, прохлада, полет. Ничего не было вокруг.

Темнота.

2002

Пресс-конференция выдохлась через два с половиной часа.

Публика, похоже, сполна удовлетворила интерес.

Остался, разумеется, неизменный — или неразменный? — десяток журналистов, охочих до «эксклюзива».

Этих медом не корми — дай припереть «news maker»[4] к стене, заглянуть в глаза, ухватив за локоток или пиджачную пуговицу, задать вопрос так, чтобы не слышали другие, перемолвиться — многозначительно — парой слов.

Караулят жертву, заранее, минут за десять до окончания конференции, занимая места предполагаемого отхода.

Стража, впрочем, тоже не дремлет — любителей приватно поболтать с охраняемой персоной аккуратно оттирают от тела.

Потому в конце любого мероприятия почти всегда возникает небольшой ажиотаж, легкая толкотня, возня, словом — сумбур.

То же случилось со мной, хотя главный охранник рыл землю носом, доказывая собственную профессиональную пригодность. Его инкубаторские орлы вовсю работали локтями. Широкие спины самоотверженно сливались в живую изгородь.

Тщетно.

Неразменный десяток ловко перехватил меня на выходе и получил то, что хотел — подержался за рукав жакета, покрутил пуговицу, близко заглянул в лицо, задал припасенные вопросы.

Словом, все как положено — и неизменный сумбур в финале.

И любопытный разговор, растворившийся в этом сумбуре.

Собственно, не разговор даже, так — короткий обмен репликами и визитными карточками.

Никем не замеченный, как мне показалось.

Но я ошиблась.

Команда, которая готовила мероприятие, осталась довольна — с чувством выполненного долга, раскованно расположилась за круглым столом в моем кабинете.

В действительности я хотела всего лишь сказать спасибо. Но процесс вроде бы сам собой покатился по накатанной — мной же когда-то! — колее.

Начался «разбор полета».

— Что ж, по-моему, все сложилось. — Птаха говорит веско, без эмоций. — Вопросы, которые мы хотели услышать, прозвучали. И наоборот. Нежелательных вроде не было.

— Работали с людьми! — Бойкий пресс-секретарь буквально сочится самодовольством.

— С этими людьми можно работать сколько угодно, все равно в лес смотрят, — назидательно парирует Птаха.

— Ты им льстишь, Юра. Волк — животное благородное.

— Значит, сколько ни корми…

— …все равно кусают за пятки.

— Ну, тебя сегодня не кусали.

— Был один вопрос… — Девочка из пресс-службы замолкает в смущении и смотрит на меня, будто спрашивает, можно ли продолжать. Я понимаю, что за вопрос она имеет в виду. Птаха соображает не сразу…

— Чей вопрос?

— Этой… Не помню фамилию, яркая такая блондинка…

Она права — блондинка на самом деле была яркой.

И сексапильной, в стиле Мэрилин Монро. С такими же короткими, аккуратно уложенными волосами и пухлыми губами. Разумеется, пунцовыми.

Она и говорила похоже, с чувственным придыханием.

— Вы любили его? — негромко поинтересовалась «Мэрилин», подавшись вперед так умело, что выпиравшая из-под блузки грудь легла на плечо пожилого дядечки-«правдиста».

Дядечка нервно заерзал.

Зал затаился.

И совершенно напрасно.

Это был хороший вопрос — возможно, самый лучший из всех, что прозвучали сегодня.

По крайней мере отвечать на него было легко.

Я не лгала и даже не кривила душой.

— Любила. Как никого в жизни…

Публика вздохнула сочувственно.

Я опустила глаза, разглядывая каракули, которые чертила от нечего делать на чистом листе, подумала про себя: «Вы ведь не уточнили, о каком времени идет речь. Нынешнем или прошлом? В любом случае употреблено было прошедшее время. И правильно. Теперь о нем всегда будут говорить только так, в прошедшем времени. Слава тебе, Господи!»

Глаза можно поднять.

Взгляд грустный, слегка затуманенный. Самую малость.

Это очко как минимум, если не все десять.

Разумеется, в мою пользу.

— Нет, — говорю я теперь, обращаясь к стеснительной девочке из пресс-службы. — Это был совсем не трудный вопрос.

* * *

Птаху вопросы любви занимают мало.

Возможно, он запомнил другое?

— А кстати… Мой африканский контракт, оказывается, помнят.

— Да, — удручающе односложно. А ведь я отчетливо видела, как завертелась его большая круглая голова, отыскивая в зале журналиста, задавшего с места вопрос о судьбе алмазного контракта.

— Помнят! — упорствую я.

Птаха смотрит укоризненно.

Мне и впрямь становится стыдно за глупое упрямство, но в большей степени — за подозрительность, конечно.

Решили ведь накануне — проехали эту тему. И забыли. Сама настаивала.

Пытаюсь отыграть ситуацию.

— Yes, I do, а фигли толку! — Птаха понимающе фыркает, а юркий пресс-секретарь, слегка переигрывая, умиляется.

— Отлично сказано!

Кстати, никак не могу запомнить его имя.

Со мной бывает — личность, не вызывающую интереса, сознание воспринимать отказывается.

Категорически.

Тогда — хоть кол на голове теши! — все связанное с ней вылетает из памяти, не оставляя даже малой зацепки.

Заметки — где ни пиши — исчезают самым мистическим образом.

Выходит — не человек, а сплошной пробел восприятия.

— Охолонись, малыш. Это присказка из серии… — Птаха вертит ладонью на уровне собственного живота. Вниз — вверх.

Приходит мой черед понимающе фыркнуть, а безымянный пресс-мальчик окончательно шалеет.

Но Птаха великодушен.

— Не бойся, птенец, ничего неприличного. Этот жест означает всего лишь: когда мне было столько лет, — он вновь указывает на свой живот, перевернутой вниз ладонью демонстрируя рост ребенка, — у этого анекдота была уже такая борода. Ладонь переворачивается вверх, отмеряя длину бороды.

Все смеются, будто слышат об этом фокусе впервые.

Собственно, так и есть — мы с Птахой единственные здесь сорокалетние.

Остальные — мелочь, едва дотянувшая до тридцати.

У них свои гэгги.

В подтверждение моих мыслей безымянный пресс-секретарь на сей раз совершенно искренне уточняет:

— Анекдот?

— Анекдот. — Птица парит на волнах своего великодушия. — Американская экспедиция заблудилась в глухой сибирской тайге. Неделю петляют, другую — одичали, оголодали, замерзли. Вдруг из чащобы навстречу им — мужик. Здоровый, заросший, в тулупе, валенках, с ружьем. Они пугаются и радуются одновременно, не рассчитывая на успех переговоров, на всякий случай интересуются: «You speak English, sir?» И слышат в ответ угрюмое: «Yes, I do, а… фигли толку». Мы, правда, говорили иначе.

— Здесь дамы, Юрий Львович.

— Я помню, босс.

Ничего, казалось бы, странного не прозвучало.

Я — босс.

Слава Богу, наши умельцы определять профессиональную принадлежность с учетом половой, любители «секретарш, докторш и дикторш» не сподобились еще по-своему приспособить иностранное словечко.

Стало быть, все верно — босс.

Однако ж ребята из пресс-службы едва заметно напрягаются, а эмоциональная девочка, смущенная вопросом о любви, и вовсе пугается, вздрагивает, вскидывает на Птаху трепетный взгляд.

На их памяти боссом он называл только Антона.

На моей, впрочем, тоже.

И вот любопытно: зачем так подчеркнуто обратился теперь ко мне?

Перед кем разыгрывал спектакль? Не перед этими же детьми из пресс-службы!

Значит, передо мной?

Задумавшись, я непроизвольно качаю головой: «Нет, так нельзя. Кажется, я становлюсь клоном. Не доверяющим никому, одержимым манией преследования, совсем как покойный оригинал».

Мысли, однако, остаются при мне, но качание головой замечают все.

И каждый толкует по-своему.

Птаха принимает за осуждение.

— Ну, прости. Я ж ничего не сказал, подумал только…

Пресс-секретарь относит на свой счет:

— Что-то было не так? У вас замечания?

Пора возвратить в их души покой.

— Нет. Я задумалась…

— Об алмазах? — немедленно реагирует Птаха.

Выходит — никакого покоя.

Определенно Птаху чем-то цепляет этот проклятый контракт.

Мотаю головой еще более энергично.

— Нет, конечно. Что ты к нему прицепился?

— Я прицепился? Ну ладно, я так я. Кстати, слушай, что за тип притер тебя на выходе?

— Фи, Юрий Львович! Почему — притер? И почему — кстати?

— Хорошо, некстати. Но притер определенно. Что-то шептал на ушко…

— Этих типов было около десятка, ты не заметил? Журналист. Хочет интервью о проблемах компании, вернее — о причинах, породивших проблемы. Как я их себе представляю.

— Откуда он? — живо интересуется Птаха.

— Да, какое издание? — Безымянный никого не желает пускать в свой огород. Невзирая на весовые категории.

— Какая-то издательская группа из новых. Они теперь плодятся как грибы после дождя. Не помню. Впрочем, он дал карточку…

Я деловито роюсь в сумке, но карточка, как назло, куда-то запропастилась.

Иначе и быть не может.

По определению.

Ибо в данный момент я вдохновенно вру.

Человек, обратившийся ко мне с неожиданным вопросом, действительно оказался в кровожадной стае журналистов, отловивших меня на выходе.

Однако не журналист.

И не просил об интервью.

Отнюдь.

1980

Это было похоже на сон.

Странный, хотя и не страшный.

Не кошмар из тех, что мучили меня, если вдруг удавалось заснуть бесконечными ночами, когда Тоша пропадал неизвестно где.

Однако он не был приятным, этот сон, не сулил и счастливого пробуждения.

В нем все было смещено, притом — неуловимо. Похоже на реальность, в которой что-то необъяснимо разладилось, что-то не так, как должно быть.

А что — непонятно.

В этой неправильной реальности я вроде иногда просыпаюсь, открываю глаза и вижу просторную комнату с белыми стенами, белым окном, из которого порой струится белый свет, порой — окно исчезает и свет струится откуда-то сверху, однако остается таким же белым, ровным, ярким, но не слепящим.

Мир кажется странным.

Пелена белого света образует между мной и окружающим тонкий прозрачный барьер.

За ним возникают иногда человеческие фигуры.

Порой мне кажется — я вижу Антона, но не испытываю при этом ни радости, ни душевного трепета. Одно лишь слабое любопытство.

Он ли это? И если он — как оказался здесь?

В белом пространстве таким, как он, нет места. Еще одно знание, данное неизвестно кем.

Пытаюсь проникнуть взглядом сквозь преграду, убедиться, что глаза не врут.

Иногда — почти удается. Невидимый барьер исчезает, я приникаю взглядом к тому, кто кажется Антоном, вижу, что это он. И одновременно — не он, но удивительно похожий.

Или все же он, изменившийся так сильно, что перестал быть самим собой, сохранив притом внешность прежнего Антона.

Еще одно усилие, попытка разрешить головоломку.

Но — нет. Не дано.

Меркнет белый свет.

И — все.

Потом, надо думать, наступает тьма, но этого я уже не помню. И понимаю, что пребывала во тьме, только в момент следующего пробуждения, когда в густой пелене проступают белые стены. И белый свет.

Пытаюсь осмыслить происходящее и понимаю, что это сон, однако никак не могу понять, откуда мне это известно.

Просто чувствую — что-то не так, как бывает наяву.

Что-то не так.

Но — что?

Удивительное и не слишком приятное чувство — просыпаться во сне.

Но загадочные пробуждения становятся все чаще, и постепенно я начинаю понимать, почему вместе с ними приходит ощущение ирреальности.

Просыпается сознание, но не тело.

Тела своего я не чувствую вовсе. И решаю, что я умерла.

Странно, но мысль не вызывает в душе ни паники, ни страха, ни боли.

Напротив, именно она неожиданно приводит все к единому знаменателю — да, умерла, потому и не чувствую тела, утратила способность двигаться, перемещаться в пространстве, но вижу и воспринимаю окружающий мир.

Он кажется странным — но это естественно, поскольку это другой мир.

Все просто.

Оставалось только ждать, как будут развиваться события в этом мире.

Время шло, я ждала, просыпаясь все чаще, привыкая к белому пространству вокруг.

И однажды подумала: возможно, не стоит ожидать никаких событий? Так будет всегда.

И снова — на удивление — осталась спокойна.

Всегда так всегда.

Не могу сказать, что в новом состоянии я чувствовала себя хорошо, однако оно не было тягостным.

Мне было никак.

И это определение укрепило мысль о том, что земное существование завершено.

Все кончилось внезапно. Так неожиданно, что я испугалась.

И это, к слову, была первая сильная, яркая — почти как в прежней жизни — эмоция с того момента, как начались странные пробуждения.

Проснувшись в очередной раз, я услышала голос.

Собственно, от этого громкого голоса я и проснулась.

— Смотри на меня! Слышишь? Открой глаза и смотри!

Голос был властным и даже грубым, но не злым.

Говорил определенно мужчина.

Ему возразил другой — тоже мужской, но гораздо мягче, тише, я с трудом разбирала слова.

Однако ж разобрала.

— Не стоит, Георгий Нодарович… Подержим еще дня три…

— И что?! Закопаем? Я что, по-вашему, зря корячился шесть с половиной часов? Коту под хвост? Нет, голубушка, ты у меня оживешь, а не оживешь, так я трех дней ждать не стану. Придушу к чертовой матери прямо сейчас! Собственными руками!

— Георгий Нодарович!..

— Пошел к дьяволу!

Голос гремит совсем рядом.

Но главное — впервые с той минуты, как рассеялась мгла, я ощущаю свое тело.

И боль.

И чье-то резкое прикосновение: меня трясут за плечи.

Трясут сильно.

Боль крепчает.

Но вместе с ней, проявляясь, как изображение на фотопленке, проступает в сознании и пульсирует все более отчетливо мысль о том, что жива.

Однако вместо радости ведет за собой страх.

Я давно пришла в себя и могу открыть глаза, но от ужаса сжимаю веки все крепче.

И только слезы — вот еще неожиданное явление! — просачиваются наружу и горячие — забытое ощущение! — катятся по лицу.

— Георгий Нодарович, ради Бога! Вы действительно!.. — негромкий голос срывается на крик.

Меня прекращают трясти.

Но рядом по-прежнему чье-то горячее дыхание, и первый голос, словно поменявшись ролями со вторым, произносит еле слышно.

Почти шепотом:

— Она плачет. Смотри, Слава, она плачет…

Я наконец решаюсь открыть глаза.

Вижу над собой чужое лицо.

Незнакомое.

Смуглое, обрамленное аккуратной темной — с проседью — бородой. Горбоносое и крутолобое.

Глаза напряженно ловят мой взгляд — большие темно-карие глаза под густыми, вразлет, бровями.

Странно — много странностей совершается нынче вокруг, потому так часто повторяю это слово.

Но, наверное, повторю еще не раз.

Странно, но я, оказывается, могу вот так сразу, едва вырвавшись из небытия, фиксировать особенности чужого лица. В состоянии даже мгновенно оценить их про себя, будто только что вынырнула из людской толпы, где привычно, со знанием дела разглядывала незнакомцев.

И не было долгих дней, проведенных в белом пространстве.

А может, и вправду не было ничего? Только сон?

— Эй! — обращается ко мне бородатый грубовато и одновременно ласково. А еще безграничное удивление сквозит в его голосе. — Эй, ты жива? Ты меня видишь?

— Вижу… — Губы мои, оказывается, стали непослушными. Слово дается с трудом, но я произношу его и слышу свой голос. И бородатый слышит.

— Солнышко мое, радость! — говорит он, совершенно меняясь. — Дорогая ты моя девочка. Жива.

Он смотрит так, словно перед ним самый близкий человек на свете: нежно и с умилением.

— Георгий Нодарович… — Второй голос теперь звучит негромко, а тот, к кому он обращается, внезапно снова взрывается:

— Георгий Нодарович, Георгий Нодарович! Что ты заладил? Иди! Зови этого сумасшедшего Ромео…

Я так и не успеваю разглядеть второго человека, но отчетливо слышу его торопливые шаги, звук открывающейся двери и — сразу же следом — какой-то неясный шум.

Шум приближается, и теперь понятно — еще одни шаги, быстрые, даже бегущие.

Тот, кого зовут Георгием Нодаровичем, тихо произносит:

— Вот… — и отступает, освобождая кому-то место.

Надо мной склоняется другой человек.

В первую секунду кажется, что это Антон.

Но только — в первую.

Безучастное белое пространство снова пытается взять надо мной власть — этот человек оттуда, из полусна, из-за барьера.

Похожий на Антона, как брат-близнец, но совершенно другой.

Впрочем, теперь, после встряски бородатого, я оказываюсь много выносливее — сил на то, чтобы рассмотреть «близнеца», хватает.

Жадно всматриваюсь в чужое и одновременно знакомое лицо, пытаясь разрешить наконец таинственную метаморфозу. Отыскать — совсем как в известной головоломке — едва уловимые различия.

И — нахожу их.

Этот — в отличие от Антона — аккуратно подстрижен, но главное — явно моложе, совсем мальчишка.

Открытое, светлое лицо без угрюмых морщин, глубоких складок по углам рта, серого, нездорового налета на коже и неизменной щетины.

И глаза.

Карие, с желтыми искрами, совершенно такие же, как у Антона, смотрят иначе — широко и восторженно.

Нет в них знакомой злой усмешки, пренебрежения, замешенного на малой толике жалости, нет презрения, обращенного ко всему миру. Нет ярости, слабо мерцающей в глубине, но готовой в любую минуту вспыхнуть, обжечь, испепелить любого, кто в недобрый час встанет на пути.

Я уже собираюсь с силами, чтобы спросить, кто он такой, этот Антонов двойник…

Но он опережает. Внезапно опустившись на колени, припадает губами к моему уху, шепчет горячо и страстно, захлебываясь словами, будто опасаясь, что не успеет сказать что-то чрезвычайно важное.

— Ты — сама. Понимаешь, я сказал, что ты сама… Хорошо? Слышишь, умоляю, скажи, что ты сама… Пожалуйста, ну, пожалуйста, прошу тебя…

Он плачет.

Широкие плечи сотрясают рыдания.

Чужие слезы сбегают по моей щеке.

Мои просохли. И больше не хочется плакать.

Хотя именно теперь окончательно прихожу в себя, вспоминаю все.

Влажный ветер, сырость за окном, женский крик, разорвавший ночную тишину…

Никаких сомнений и никаких двойников больше.

Это — Антон.

1991–1997

Надо сказать, что к свободной, разгульной жизни Антон возвратился довольно скоро, после того как первый успех в делах и первые деньги пришли в нашу жизнь.

Поначалу, однако ж, это было едва ли не обязательным условием принадлежности к клану новых. Тогда еще только строителей, творцов грядущей жизни.

Будущих хозяев.

Обязательной составляющей образа начинающего капиталиста.

Начинали на ровном месте или — хуже того — карабкались из глубокой ямы дремучего невежества.

Еще не обтесались «по Европам», не разглядели как следует, вблизи настоящих потомственных акул. Не распознали, как те резвятся в бескрайних океанских просторах, чем тешат свирепые души.

Потому — оглядывались назад.

Вспоминали — благо память была свежа, да и пресса, охваченная разоблачительной лихорадкой, не скупилась на подробности «сладкой жизни» предшественников.

Государственная дача за зеленым забором, гаишник, отдающий честь вслед машине, несущейся по Рублево-Успенскому шоссе. Баня с бассейном, много виски и обнаженной женской натуры.

Предел мечтаний, символы успеха.

Калька тайных утех свергнутой партийной элиты.

Резвились, по крупицам множа собственные символы.

Ранние — часы «Rolex», костюмы от Versace, черный глянец шестисотых «Mercedes» вместо черного же глянца «ГАЗ-31». Номера, однако, те же. Предпочтительнее прочих — магическое «МОС».

Резвясь, впрочем, решали дела.

Делили страну, потрошили закрома Родины, прикупали усидевших чиновников, назначали новых, заключали коалиции, подписывали конвенции, карали нарушителей.

Как полагается — «после непродолжительной гражданской панихиды».

Классиков, впрочем, в новом прочтении трактовали буквально.

Хоронили тогда часто.

Однако не грустили. С утра отпевали очередного нарушителя конвенции, в обед «поднимали десятку грина», вечером садились ужинать в узком кругу и за ужином продолжали делить страну, назначать чиновников…

Et cetera.

Тогда Антоновы загулы — «забеги в ширину», по собственному его определению — были скорее нормой, чем исключением из правил.

Но времена неуловимо менялись.

Как ни забавно, мы действительно вписывались в цивилизованный мир. Корявым почерком, с ужасными — порой непростительными — ошибками. И не на титульном, разумеется, листе — где-то с краю, на полях.

К тому же имя «нам» было отнюдь не легион.

Десятка-другая в авангарде. За ней, на порядок ниже, — еще несколько сотен самых «продвинутых» и дерзких.

Не суть.

Вписывались — вот что было главным.

Процесс — как говаривал на заре перемен первый и единственный президент империи, благополучно сметенный ее же осколками, — пошел.

Вписавшись, как губки постепенно впитывали повадки мировых элит, включая их маниакальную страсть к «здоровому образу жизни».

Впрочем, жизнь, опаленная этой страстью, при ближайшем рассмотрении вряд ли покажется здоровой. Ибо вся она — суть бесконечная погоня за уходящей молодостью. Стремление любой ценой поддержать или приобрести — благо современная медицина это может — «товарный вид»: упругое тело с безупречными пропорциями, лицо без единой морщины, античный (или любой другой) нос, ослепительную улыбку и так далее, и тому подобное… В том же духе до бесконечности.

Сиречь — абсолютного совершенства.

Стремление вполне объяснимое — счастливую жизнь, конечно же, хочется продлить максимально. К тому же в праздничном вихре следует блистать и наслаждаться.

Порхать, а не тащиться в инвалидной коляске.

Страстишка, кстати, развивается, как правило, в геометрической прогрессии. Чем безоблачнее небо, тем более непреодолимым становится желание жить под ним вечно.

Но как бы там ни было, протиснувшись в чертоги, «наши» тоже озадачились телесным здоровьем.

В моду вошло разумное воздержание.

А также диеты, диетологи, фитнесс-клубы, персональные тренеры, йога, калифорнийские стоматологи и пластические хирурги, релакс в Монтрё и Марианском Лазнике, талассо в Довиле и Биаррице, горные лыжи в Сент-Морице и Куршавеле, теннис, гольф и конные прогулки.

А еще — нравственные ценности, в первую очередь семейные.

Любовницы и случайные подруги из числа успешных фотомоделей, исполнительниц стриптиза с высшим актерским образованием и малолетних певичек с незаконченным средним, длинноногие барышни-секретари и проверенные боевые подруги — одинокие business-woman, разумеется, никуда не делись.

Но для жен, в точности повторяя протокол высоких государственных визитов, стали планировать отдельные программы, связанные в основном с приобщением к высокому искусству, благотворительностью, всевозможными клубами по интересам и, разумеется, все тем же маниакальным оздоровлением, омоложением и достижением Абсолютного Совершенства.

Поначалу Антон рванул к вершинам вечной молодости вместе со всеми и даже меня потащил за собой.

Но тут откуда ни возьмись набежали тучи.

Небо над нами затянуло серым, налилось свинцом, темнело, набухало, грозя разразиться бурей.

И гром грохотал уже где-то вдалеке, и молнии — далекие пока всполохи — сверкали.

Ничего хорошего это не сулило, но — допускаю — все еще можно было поправить.

Возможно, Антону следовало собраться с силами и разогнать тучи, как в преддверии кремлевских праздников разгоняют облака над Москвой.

Возможно, грозу нужно было пересидеть, укрывшись за надежными — пока! — стенами наших домов. Не важно — в России или за ее пределами.

Возможно, удар стихии надлежало встретить с открытым забралом. Сжав зубы, перетерпеть предстоящую трепку.

А после, как погорельцы, идти с протянутой рукой, просить милости людской и Божьей.

Дескать, извините, что к вам обращаемся, сами не местные.

Мотив известный.

Вполне вероятно, и простили бы, и подали.

Но Антон рассудил иначе.

Впрочем, рассудок как раз оказался не у дел. Возобладали чувства.

Вернее, одно-единственное чувство. Страх.

Я-то знаю.

Собственно, страх постоянно жил в его душе, но до поры вел себя смирно. Он поселился в дальнем закоулке в тот, полагаю, день, когда Антон окончательно осознал свое новое состояние. Приятное во всех отношениях, потому что это было осознание сбывшейся мечты.

Белый конь, красная дорожка и гостеприимно распахнутые ворота Спасской башни — не в точности, разумеется, но по сути — именно так.

Все сбылось.

Пришло неожиданно, свалившись буквально на голову, вернее — на мокрый затоптанный газон перед блеклым домом на грязной окраине. Вместе с женщиной, выброшенной в пьяном угаре из окна.

Со мной.

Однако ж везение могло ускользнуть так же внезапно, как появилось.

Это было бы вполне логично — Антон тогда жил, руководствуясь исключительно логикой.

И выходило — проснувшись однажды, он не найдет рядом с постелью подноса с горячим кофе, теплыми гренками и ледяной икрой. За дверью спальни не встретит десяток услужливых людей. Не подадут к подъезду глянцевый лимузин с двумя массивными джипами «на хвосте» — машинами сопровождения. Не вспыхнет над крышей машин голубое сияние «мигалок» — проблесковых маячков. Не схлынет на обочину поток машин на трассе, не отдаст — заученно — честь знакомый офицер ГАИ…

Бесконечная череда «не» рождала в душе панику, сливаясь в одно неотвратимое, ужасное «не», полностью заслонявшее белый свет — причем в буквальном смысле, ибо речь шла о небытии.

Странно, поднявшийся «из грязи — в князи» Антон был совершенно уверен, что, вернувшись обратно в грязь, немедленно погибнет.

Пусть «грязь» окажется не такой зловещей, как та, в которой с удовольствием барахтался когда-то. Пусть не черный омут, а так — серое, обыденное житье, расцвеченное мелкими житейскими радостями. Все едино. Смерть.

Зная об этом страхе, я иногда позволяла себе шутить.

— Пей, не смакуя, — ласково советовала Антону, наблюдая, как тот самозабвенно наслаждается ароматом «Petrus» урожая 1963 года. — Скоро опять придется привыкать к портвейну. Слушай, а теперь вообще-то существует дешевый портвейн? Вроде того, который — помнишь? — разъедал пластиковые стаканчики? Наверное, нет. Ну ничего, будешь пить водку — это даже лучше. Сообразишь, по старинке, «на троих» с забулдыгами у палатки. И — на лавочку, в скверик.

— Не смей!.. — Антон захлебывался рубиновой роскошью «Petrus».

Бледнел.

И даже глаза, стремительно выцветая, белели, наполняясь неподдельным животным ужасом.

Он панически боялся краха, но одновременно сам приближал его, все ощутимее отбиваясь от стаи, нарушая — с каждым днем все заметнее — ее неписаные законы.

Именно тогда он начал пить совершенно так же, как двадцать лет назад: дико, безумно, до полной потери рассудка.

Впрочем, теперь это было намного страшнее.

Не для меня. Я-то могла легко избежать встречи — две квартиры в Москве, три загородных резиденции позволяли разминуться без особых проблем.

К тому же в пьяном бреду Антона мне не было места — и опасаться было нечего.

Двадцать лет назад, постоянно путаясь под ногами, я всего лишь раздражала его своим присутствием.

Теперь на смену раздражению пришли гнев и ненависть. Слава Богу, направлены они были не против меня — враги, окружавшие Антона, были персонами куда более значительными.

Ужас ситуации заключался в том, что, впадая в запой, он пытался расправиться с ними так же свирепо и безоглядно, как некогда со мной.

Разумеется, этих людей нельзя было просто выбросить в окно.

Да и Антон вряд ли удовлетворился бы теперь такой короткой и быстрой расправой. В воспаленном мозгу рождались изуверские планы. И — самое страшное! — возможность привести их в исполнение еще была.

Совершенно реальная возможность, подкрепленная высоким профессиональным мастерством людей, которых — я знала точно — он долгие годы скрупулезно подбирал, заманивал и постепенно приручал.

Словом, именно в ту пору, когда Антон стремительно скатывался в пропасть, пытаясь то ли зацепиться за мифическую соломинку, то ли в предсмертной ярости утащить в преисподнюю своих преследователей, — пролилась кровь.

Разбилось вдребезги несколько блестящих карьер.

Прокатился шквал оглушительных скандалов. Потеряны были большие деньги, не говоря уже о потрепанных нервах.

Слава Богу, в то время я уже полностью отошла от дел.

Вернее, была отодвинута, если не сказать больше.

Не суть.

Совесть моя чиста.

И это — главное.

1980

— Идем отсюда, Слава! Не желаю наблюдать, как этот несчастный Ромео окончательно растечется слезной лужей.

Невидимый Слава безропотно подчинился.

Снова раздались шаги, звук закрывающейся двери.

И тишина.

Рыдания Антона смолкли.

Потом раздался голос — изменившийся, но вполне узнаваемый:

— Ты меня слышишь? — Вопрос был окрашен осторожной лаской.

И даже некоторый испуг сквозил в нем, и отчетливо слышалась неуверенность, будто Антона обуревали те же сомнения: я ли это?

Или некто удивительно похожий на меня и непохожий одновременно.

Словом, известная шарада — найти отличия на двух картинках. А картинки одинаковые на первый взгляд. Но отличия есть — известно доподлинно.

Вот и гадай.

По всему выходило — гадать теперь предстояло Антону.

Его настал черед.

— Слышу, — отвечаю я и, чтобы окончательно рассеять сомнения, добавляю: — Можешь не сомневаться…

«…это я» — не успеваю договорить. Антон не дает закончить.

У него — свой вариант.

И я, похоже, снова основательно заблуждалась, полагая, что Тошу обуревают те же сомнения, что и меня.

Отнюдь.

У него другие вопросы. И проблема другая, впрочем, мучает она его ничуть не меньше.

— …в том, что ты все помнишь? Я и не сомневаюсь. Но подумай, разве тебе будет лучше, если меня посадят? Ведь нет? Рассуди здраво. Ты разумная девочка!

Бог ты мой, «девочка»!

Теперь я, пожалуй, уже и не вспомню, когда Антон называл меня девочкой.

Называл ли вообще?

Нет, определенно называл — раз или два. В самые первые дни знакомства.

А после — ни-ни.

И вот вам, пожалуйста, снова «девочка»! К тому же разумная.

Какие нежности при нашей-то бедности, как говаривала некогда моя покойная бабушка.

И тут впервые с того момента, когда очнулась в безмолвном белом пространстве, я отчетливо — настолько, что оторопь берет — постигаю неожиданную истину.

Отныне «я» — это вовсе не «я».

И никакой мистики.

Никаких психиатров, пожалуйста! Рассудок в полном порядке.

Дикая на первый взгляд сентенция при внимательном прочтении ясна как дважды два: нынешняя «я» совсем не то, что была «я» прежняя.

Диаметрально противоположное «не то».

Вот в чем суть.

Напрасно Антон не усомнился в моей подлинности, как показалось сначала.

Очень напрасно.

Этой нынешней мне он не то чтобы безразличен — нет. Пожалуй, даже интересен. Как объект, заслуживающий внимания, впрочем, не слишком пристального, ибо этот объект для меня — прозрачный сосуд.

Со всеми — видимыми и объяснимыми — изъянами, слабостями, страхами. С больным самолюбием, гипертрофированными амбициями, патологической ленью, махровым эгоизмом.

И прочими — мягко говоря — слабостями, разглядев которые, можно поступить двояко.

Или — бежать, а еще лучше — гнать его прочь. И уверенность — кстати! — теперь была: ничего не случится со мной без Тошиной близости.

Да и что, собственно, могло еще случиться хуже того, что произошло?

Воистину некоторым особам, преимущественно женского пола, необходима самая жесткая встряска — вроде падения со второго этажа, — дабы их мозги заработали в полную силу.

Второй вариант заключался в том, чтобы остаться с Антоном, а вернее, оставить его подле себя.

Может, исключительно ради того, чтобы взять реванш. Возможно, в пользу этого варианта говорили другие соображения.

Однако до поры «соображало» подсознание. Его аргументы открылись много позже, пока же решение принималось интуитивно.

Я выбрала второй вариант, но это вовсе не означало, что отношение к Антону осталось прежним.

И заговорила наконец, прервав затянувшуюся паузу:

— Нет. Лучше не будет. Можешь успокоиться — я ничего не скажу.

— О-о-о… — Из него будто выпустили пар. И силы. Тоша медленно сел прямо на пол возле кровати. Из глаз снова катились слезы. — Ты не представляешь… Ты просто не можешь себе представить, что я пережил за это время!

Ну, разумеется, где уж мне было представлять, а главное — когда. Болтаясь на тонкой ниточке случая между двумя мирами.

Действительно не представляла.

Не до того было.

Но Антон далеко не глуп — мысли его, похоже, работают в том же направлении.

Он пытается исправить ошибку, продолжая оконченную вроде бы фразу:

— Пока не ясно было, выкарабкаешься ты или нет…

Понятное дело, выкарабкаюсь — значит, смогу говорить. И расскажу ненароком совсем не то, что требуется Антону. Иными словами — правду.

Тогда…

Он будто бы читает мои мысли, а скорее всего понимает, что не слишком убедителен в своей трогательной тираде.

Но не сдается — продолжает с большим напором:

— Знаю, тебе сейчас трудно в это поверить. Я бы ни за что не поверил. Кому?! Человеку, который пытался меня убить? И почти убил. Ни за что бы не поверил! И ты… Не сомневайся, я понимаю, о чем ты сейчас думаешь. Ты думаешь: он потому так пляшет, что боится. А потом, когда я скажу все, что ему нужно, начнет сначала. Пьянки, побои, оскорбления… Да? Ты ведь именно так думаешь сейчас? Нет!!! Поверь мне. Это трудно, но поверь. Эти дни… Как объяснить тебе, что происходило со мной? Нет таких слов. Только — знаешь? — я совершенно другой теперь. Ты и представить себе не можешь, как я теперь изменился. Я — понимаешь? — теперь не смогу жить без тебя. Ни минуты, ни дня. Так дико и страшно все это вышло, но получается — чтобы понять, нужно было почти потерять тебя… А может, так и должно быть? Или это судьба испытывала нас на прочность…

Он говорит долго.

И — вот что совершенно неожиданно для меня! — красиво, стройно образно. Никогда — даже в самые первые наши дни — Антон не выговаривал ничего подобного.

Выходит, есть все же некая доля истины в его словах о том, что изменился.

Однако, так полагаю, для этих перемен потребовалась вовсе не моя смерть — или «почти смерть», как элегантно выразился Антон.

Отнюдь.

В основе их лежит страх за свою собственную драгоценную шкуру.

Ужас перед возможными последствиями дикой выходки, если не сказать — преступления.

Вот в чем причина.

Что же до красивостей стройной речи, Антон, разумеется, усвоил их не вдруг, с перепугу.

Я ведь и прежде знала: он родился и вырос в приличной семье. И воспитан был, надо полагать, неплохо. В школе ходил в отличниках и красавчиках, по которым сохнут девчонки. Книжки умные читал. Размышлял о вечном и, конечно же, мечтал о вселенском признании или, на худой конец, отечественной славе совершенно так же, как миллионы провинциалов в тиши унылых, пыльных городишек, разбросанных по всей стране.

Однако ж все утонуло в дикой злобе на город, не пожелавший расстелить красную дорожку, горожан, не обративших внимания на явление завоевателя, на меня — случайно подвернувшуюся под руку, влюбленную и оттого послушную, бессловесную дуру.

А еще — в пьяном угаре, грязной брани, тупом бормотании безнадежных забулдыг, которыми окружил себя, чтобы возместить горечь поражения, испытать знакомое чувство лидерства.

Теперь — надо полагать — действительно наступили перемены.

По крайней мере прикованный страхом к моей больничной койке Антон не пил и волей-неволей общался с людьми приличными, а если судить по бородатому громовержцу, так и вовсе неординарными.

И заговорил иначе — проснулось, ожило заложенное некогда в успешном провинциальном прошлом.

— Где мы сейчас? — следует наконец перевести разговор в конструктивное русло.

К тому же мне действительно интересно, кто он такой, этот богоподобный бородач со странным — похоже, грузинским — отчеством?

А главное — что, в конце концов, сталось со мной? Когда окончательно приду в себя и приду ли вообще? Когда смогу встать с постели? Если смогу…

На самом-то деле начинать следовало именно с этого.

Но так уж, видно, устроена моя психика — на первый план просочились иное.

А это — только теперь.

Антон немедленно улавливает перемену. Похоже, с облегчением.

Тон его меняется, лирические нотки затухают, на смену приходит странная интонация.

Деловитый восторг.

Именно так.

— О! Ты еще не знаешь, как тебе… то есть нам… повезло. Ну… В определенном смысле…

Он понимает, что сказал глупость.

А вернее — правду. Ту, однако, которую говорить не следовало.

Слишком цинично звучит сказанное.

Впрочем, некоторое время спустя я, безусловно, с ним соглашусь.

Нам действительно несказанно повезло.

1997

Момент, когда наше общее с Антоном дело вдруг стало делом Антона, я помню с точностью до месяца, числа, дня недели и времени суток.

Однако ж это отнюдь не делает мне чести.

Что же касается событий, а вернее — тенденций, которые всего лишь выплеснулись наружу в известный момент, их-то как раз я — к своему стыду — проворонила.

Нельзя сказать, что не замечала вообще ничего, мирно плывя по течению успешного бизнеса, с привычной — уже! — ленцой пожиная плоды заслуженного успеха.

Отнюдь.

Были смутные тревоги, совершенно конкретные факты, известные из собственных источников.

Было, наконец, ясное, проверенное временем знание о том, что представляет собой Антон Полонский — муж и партнер на протяжении семнадцати лет.

Закономерен вопрос: зачем существовал так долго союз людей если и связанных между собой, то исключительно глубокой взаимной неприязнью?

И более того — ненавистью, давней, вязкой, привычной.

Или — во имя чего?

Разумеется, в разное время на разных этапах нашего совместного существования я задавалась этим вопросом множество раз — и всегда находила ответ.

Неутешительный, но очень простой.

Мы были нужны друг другу, и только вместе, объединенные застарелой ненавистью, способны были сотворить то, что сотворили в итоге, — успешное, процветающее дело.

Белок, наверное, может ненавидеть желток, заключенный в скорлупе одного яйца, или же оба, к примеру, люто возненавидят скорлупу, однако — как ни крути — обречены на совместное существование.

Иначе просто не может быть.

И точка.

У нас сложилась примерно та же ситуация.

Сначала я была необходимым условием успеха. И даже не я сама как таковая — стечение обстоятельств, подаривших именно мне участие посторонних людей.

О них, однако, речь впереди.

Потом моя роль перестала быть единственно главной, однако продолжала оставаться значимой.

Одной из главных — скажем так. И это будет справедливо.

Я была персонажем, без которого пьеса рассыпалась бы еще в первом акте, потому что именно я генерировала идеи, разыгрывала ситуации, расписывала варианты — то есть, собственно, создавала сюжет.

Однако должна признать — залогом позитивного развития стали тогда свойства Антоновой натуры.

Его потрясающее умение переступать через людей, а если в том была необходимость — шагать по головам, не разбирая, друг или враг стоит на пути.

Или человек незнакомый вовсе.

Его патологическое стремление — однако ж и умение тоже! — подчинять себе всякого, кто оказывался рядом, тем более в ком была некая, пусть и самая малая, потребность. Приманивать, прикармливать, незаметно подкладывая в лакомые куски беспощадный крючок.

Ничего такого я делать не умела, да и не было у меня ни малейшего желания ловить на живца, ломать через колено, работать локтями, кулаками, зубами.

Но не противилась тому, что творил Антон, ибо слишком хорошо понимала: без этого невозможно поступательное — будь оно трижды неладно! — движение, во имя которого мы все еще были вместе.

И — более того! — крепко, как никогда, держались друг за друга.

А двигаться — разумеется, вперед и вверх — хотелось.

Движение стало потребностью, потому что привычка к хорошей жизни, которую оно обеспечивало, слишком прочно засела в душе.

Почти как Антонов крючок.

А кроме того, дерьмовое наше прошлое не забылось, постоянно маячило в памяти. И казалось, малейшая остановка, заминка в пути немедленно опрокинет назад, в бездну нищеты, бессилия и безволия.

На дно.

Середины не было.

И казалось, быть не могло.

Но как бы там ни было, оба — и я, и Антон — отчаянно цеплялись за лестницу, бесконечно бегущую вверх, вроде той, что струится в метро.

И еще — друг за друга, потому что жили в уверенности: только так, в неразрывной сцепке сумеем преодолеть подъем.

Однако ж время шло.

Постепенно открылась истина: незаменимых нет, есть не замененные.

Стало ясно: функции, которые успешно выполнял партнер, могли исполнить другие люди.

Их достаточно было просто нанять. Заплатив, разумеется, хорошие деньги.

И — черт его знает! — пришло осознание потому, что наступили иные времена и появились такие люди.

Либо — марафонский подъем был закончен. И вместе с мускулами окрепли мозги.

Открылось второе дыхание, новый взгляд на мир. Иначе увиделся порядок вещей и отношений.

Стало очевидным то, что прежде пряталось в тумане ложных представлений и глупых предрассудков.

В этот момент, пожалуй, начался отсчет нового времени.

Длительный воспалительный процесс в нашем общем — одном на двоих — организме стремительно покатился к трагическому разрешению — гангрене и неизбежному потом отторжению части от целого.

Кто первым подлежал ампутации? Вот в чем заключался вопрос.

Но как бы там ни было, снежный шар сорвался с вершины горы.

Антон, к примеру, предложил, а я без колебаний согласилась разделить на две равные доли общее состояние, большая часть которого была надежно укрыта в потаенных финансовых лабиринтах «Swiss bank corporation».

Предлог был, бесспорно, благой. Классический принцип русского предпринимательства, известный со времен царя Гороха, нисколько не утратил актуальности в наши дни. Он, как известно, предписывал не хранить все яйца в одной корзине.

Об этом, собственно, говорили мы друг другу и тем немногим, кто был посвящен в тонкости наших финансовых операций.

«Немногие» искренне поддерживали предусмотрительное решение.

Мы же в глубине своих душ прекрасно знали — никакие яйца ни в чьей корзине здесь ни при чем.

Предусмотрительность заключалась в том, что каждый подспудно готовился к ампутации, хорошо понимая, что другой делает то же.

Я — в свою очередь — взяв на вооружение тезис «Преторианская гвардия из охраны превращается в конвой», сформулированный каким-то латиноамериканским диктатором, предложила разделить охрану.

Принцип, в сущности, был тот же — про яйца в одной корзине.

Что до ножей в спину, вонзенных собственными гвардейцами, полагаю, латиноамериканские диктаторы знали предмет.

Антон согласился не сразу.

Задумался.

Слишком уж очевидной была игра.

Но я «добила» его цитатой из Макиавелли, которого Тоша боготворил.

— Разделяй и властвуй, — сказала я.

— Ты имеешь в виду: они будут стучать друг на друга?

— Ну, разумеется.

— Логично.

Решение было принято, и я немедленно начала претворять его в жизнь.

Однако ж, думаю, Антон «сломался» отнюдь не потому, что принял довод.

Макиавелли с его несокрушимой мудростью придворного коварства был ни при чем.

Шла игра.

Опасная. По сути своей — на выживание.

И Антон до поры соблюдал ее негласные правила.

Только и всего.

1980–1982

Антон был прав.

Нам действительно повезло. Но везение открылось не сразу.

Поначалу карета «скорой помощи» доставила меня в Институт Склифосовского, и там особого оптимизма не проявили. Травмы, полученные при падении, были слишком серьезными.

Перелом позвоночника, такой неудачный — впрочем, может ли быть удачным перелом позвоночника? — что повреждены оказались легкое и почка. Неизбежное внутреннее кровотечение практически не оставляло мне шансов выжить.

Однако именно здесь началось чудесное везение.

В то же самое время в травматологию института прибыл профессор Надебаидзе. Светило, как принято говорить, мировой величины. Создатель новой школы, руководитель Института, слава о котором гремела.

Он ставил на ноги людей, приговор которым был подписан во множестве медицинских инстанций. И это был в высшей степени суровый приговор: неподвижность, полная и абсолютная, до конца жизни.

Спортсмены и артисты балета, автогонщики и альпинисты, каскадеры и десантники, получившие страшные травмы, покидая клинику профессора, возвращались к профессиональной деятельности.

К нему — уповая на чудо — везли безнадежных больных со всего мира.

И он творил чудеса.

Стоял уже поздний вечер, и близилась ночь, врачи — кроме дежурных — давно покинули свои отделения.

Тем паче профессора мирового уровня.

Однако заведующий травмой Института Склифосовского, в канун того самого вечера, просил профессора Надебаидзе проконсультировать сложного больного. И доктор Надебаидзе, разумеется, не отказал коллеге.

Приехал, однако, когда смог.

А смог — после двух собственных операций. Притом, что на сотворение каждого чуда тратил, как правило, часов по пять.

Словом, порог знаменитого «Склифа», Георгий Нодарович Надебаидзе пересек одновременно со мной.

Он — просто переступил, меня внесли на носилках.

Кто, когда и в какой связи сообщил консультирующему светилу о том, что в приемном покое отдает Богу душу девица, выпрыгнувшая со второго этажа, я так и не узнала.

А жаль, ибо этот человек, по существу, стал моим спасителем номер один.

Спаситель номер два немедленно захотел взглянуть на больную.

Участь моя была решена самим провидением. По всему выходило — именно так.

Был, впрочем, один вопрос, неприятный мне и сегодня. Трудный, болезненный вопрос.

Антон утверждал, что знает ответ.

Я же и теперь надеюсь — судил, что называется, со своей колокольни. В действительности все обстояло иначе.

Хочется верить.

А вот говорить на эту тему не хочется вовсе.

Однако, взявшись вспоминать, перечитывая, как роман, собственное прошлое, нельзя пролистывать страницы.

Читать так читать. Обо всем без утайки.

Об этом — тоже.

Вот он, вопрос, который мучает меня поныне.

Рванулся бы доктор Надебаидзе в приемный покой, набитый, как всегда, до отказа — пострадавшими в катастрофах, искалеченными в драках, обожженными и прочими страждущими, — спасать неизвестную женщину, решившую добровольно уйти из жизни, если бы не одна давняя трагедия?

Историю этой трагедии поведал мне Антон, как только мы остались наедине.

Сначала плакал и витиевато говорил о любви. Потом переключился на прагматический лад, заговорил о везении, причем двойном.

Оно, собственно, и заключалось в той давнишней трагедии, расколовшей жизнь доктора Надебаидзе.

Как водится в таких случаях, на две части: до и после.

Человек большой силы духа, он сумел преодолеть эту пропасть, разлом в собственной судьбе. Однако ж не до конца. Просто навел мосты.

Другие, кстати, в подобных случаях — жгут.

Созидатель по призванию, он умудрился перекинуть зыбкий навесной мостик, вроде тех, что на его родине, в горах, соединяют крутые берега бурных потоков.

Привыкший виртуозно латать людскую плоть, соединять осколки раздробленных костей, и на свою распоротую судьбу сумел наложить шов. Однако ж в отличие от ювелирных швов профессора Надебаидзе, исчезавших со временем без следа, этот — остался навеки.

Девять лет минуло с той поры, как шестнадцатилетняя дочь доктора, наглотавшись таблеток, выбросилась с седьмого этажа. Из окна их квартиры в фешенебельном доме на Старом Арбате, точнее — на улице Алексея Толстого.

Возможности земных богов — увы! — не беспредельны. Ее он не спас и даже не пытался. То, что осталось лежать на асфальтовой дорожке, мало напоминало человеческое тело.

Мне повезло больше — я упала на газон. К тому же этаж был всего лишь вторым.

Антон утверждал: узнав об этом, доктор немедленно провел параллель. И даже — параллели.

Сознательно или нет — не суть.

Эта — была первой.

Следующей всплыла на поверхность мысль, разъедавшая его душу на протяжении всех девяти лет: спасать Лали нужно было задолго до рокового дня. Много раньше, когда в компании десятиклассницы московской спецшколы появились мальчики и девочки, подверженные опасной страсти.

Наркоманы.

Хотя в ту пору это слово старались не произносить вслух. Наркомании, как и секса, в стране победившего социализма не могло быть по определению.

А наркоманы были.

Причем согласно известной сентенции: рыба гниет с головы — порок гнездился в самых благополучных семьях.

В чем заключалась эта параллель?

Мы-то с Антоном никак не тянули на мажоров — но были явно неблагополучными детьми. Именно «детьми» — он так и звал нас с самого начала.

Третьей — стало неожиданное сходство. Я оказалась удивительно похожа на жену профессора. В отличие, кстати, от Лали — абсолютной копии отца.

Виргиния Николаевна была русской, но родилась и выросла в Тбилиси.

Они познакомились на студенческой скамье и поженились, несмотря на протесты влиятельного клана Надебаидзе, не желавшего принимать русскую невестку. По этой же причине, едва окончив институт, Георгий покинули Грузию.

Как выяснилось — навсегда.

Судьба в ту пору была к ним благосклонна — и даже больше. То, что казалось проблемой, обернулось везением, причем не только для четы Надебаидзе. Кто знает, что сталось бы с талантом хирурга, останься Георгий в Тбилиси, под сенью родственной опеки?

Вполне вероятно, разнежился бы в семейном лоне, утратил наступательный пыл первооткрывателя, превратился со временем в холеного тбилисского плейбоя, слегка оплывшего жирком и ленцой, на манер известного всем кота из «мультяшки»: «Гаити, Гаити… нас и здесь неплохо кормят».

Впрочем, теперь об этом остается только гадать.

Зато доподлинно известно: все хорошо у них было поначалу — родилась дочь, появилась клиника. Надо ли говорить, Георгий с головой ушел в работу.

Анестезиолог Виргиния Надебаидзе постоянно находилась при муже, а он был с причудами, доходящими порой до капризов.

Гениям — позволено. И даже — надлежит.

Одна из причуд: не терпел за операционным столом других анестезиологов.

Вива, стиснув зубы, тянула лямку — две, три, четыре тяжелых операции в день.

Надо сказать, в этой чертовой ортопедической хирургии — мне-то, впрочем, так говорить не пристало по определению, однако ж от истины никуда не деться — нагрузки на операционную бригаду здесь — на грани фола. Даже инструменты — не в пример обычным медицинским — называются и выглядят иначе. Малая пила, большая пила, молоток, долото… Набор трудяги — каменщика или плотника. И работа — под стать.

Словом, Виве доставалось.

Подъем на рассвете, в восемь — профессорский обход, в девять — первая операция.

При условии, что без экстрима.

В экстремальных ситуациях к операционному столу вставали и ночью, и в праздники — когда была нужда.

Маленькую Лали целиком доверили заботам бабушки — матери Виргинии Николаевны, выписанной по такому случаю из Тбилиси.

Время между тем шло, Лали подрастала, бабушка старилась, поглощенные работой родители ничего этого как будто не замечали.

После, когда все уже произошло, доктор Надебаидзе винил во всем себя, однако — в глубине души — не мог простить жене того, что проглядела дочь.

Воспитанный в кавказских традициях, он твердо усвоил: дом — при любых обстоятельствах — лежит на плечах женщины. И стало быть, она в первую очередь виновата, когда происходит такое.

Будучи человеком умным, вполне усвоил нормы современного общества и понимал, что Вива по определению не могла посвятить себя дому.

Еще и дому.

Понимал.

Но чувствовал все равно иначе.

Это было двойственное, раздиравшее душу чувство — грозный пыл обвинителя и сознание собственной неправоты.

Самое сложное заключалось, пожалуй, в том, что Вива знала об этом.

Потому отношения были тяжелыми, порой — мучительными для обоих. Георгий неделями бывал угрюм, вспыльчив, гнев — как правило, незаслуженный — обрушивал на жену.

Потом наступал период раскаяния, он страдал, сознавая собственную несправедливость, нежностью и щедростью пытался загладить вину.

Мир наступал, но почти никогда не было покоя. Вива знала: смутная ассоциация, мимолетное воспоминание могут навлечь грозу. Георгий знал, что она знает, и тяготился этим, ощущая себя бессердечным тираном. Внутренние переживания рано или поздно выплескивались наружу.

Замкнутый круг.

Спасались и жили только работой.

Впрочем, об этом я узнала много позже.

Пока — возвращаясь к третьей параллели, которую, возможно, провел профессор, впервые увидев мое искалеченное тело, — нужно сказать: эта мысль была самой невнятной, интуитивной, уходящей корнями глубоко в подсознание.

Перемешалось все: постоянное чувство вины перед женой, вечные разговоры — пока жива была Лали — о том, что сходство с отцом — верный залог будущего счастья. Рикошетное, смутное, потаенное — может, лучше бы ей родиться похожей на мать…

И я, показавшаяся в первый миг точной копией Вивы в молодости — даже оторопь взяла и похолодело в груди.

К тому же выпавшая из окна, но пока — или на сей раз? — живая.

Все сплелось.

Антон утверждал: именно это сплетение — обманчивым видением, призраком погибшей дочери — поманило профессора, едва прослышал про девушку, умиравшую в приемном покое, а после увидел меня.

Оно же — пускай лишь первое время — направляло его действия.

Когда — неожиданно для всех — велел немедленно готовить операционную: транспортировке мое несчастное тело не подлежало.

Собирал в ночи свою операционную бригаду.

И до рассвета — шесть с половиной часов — бился за мою жизнь, шаг за шагом, стежок за стежком, отвоевывая ее у вечной своей соперницы — смерти.

Так думал Антон.

А мне — повторюсь — не хочется верить.

Да и какая, в конце концов, разница — что двигало доктором в первые минуты нашего одностороннего знакомства и после, когда без малого год выхаживал меня в своей прославленной клинике, заново обучая всему — дышать, двигаться, жить?

Вполне возможно, прав Антон — окружающие в один голос утверждали: профессор носится со мной, как с дочерью.

Еще бы!

Тот год, что я провела на больничной койке, Антон жил в доме Надебаидзе.

Как зять. Нас «расписали» прямо в палате, и, надо сказать, на этом настоял Антон. Он полностью вжился в роль, к тому же понимал — такой жест по достоинству оценят доктор и Вива.

Они оценили. С Антоном носились едва ли не так же, как со мной.

Стоит напомнить: в те далекие годы в имперской жизни все решали отнюдь не способности человека, не талант и даже не деньги.

Связи.

Надо ли говорить — у профессора Надебаидзе их было более чем достаточно.

Иначе не видать Антону подготовительного отделения МГУ, а позже — юридического факультета, как своих ушей.

Впрочем, пока я заново училась жить, для нас было сделано много больше.

Московская прописка, а позже — когда пришло мне время покинуть клинику — отдельная квартира на Чистых прудах, с видом на зеркальную гладь водоема, утопающего в зелени бульвара, с неимоверно высокими потолками, большими светлыми комнатами и просторной кухней.

В ордере было указано: «…свободна, за выездом жильцов». Что в переводе с кондового конторского означало: прежние жильцы почему-то покинули свой дом. Солидный чин из Моссовета, виртуозно исполнивший неимоверный — по тем временам — кульбит: вселение двух безродных голодранцев в двухкомнатную квартиру в центре, успокоил. С бывшими — все в порядке.

И даже рискованно пошутил: «Возможно, лучше, чем у нас с вами»

Семья, занимавшая прежде квартиру, уехала на историческую родину.

А квартира осталась.

Мебель, посуду, постельное белье мы покупали вместе с Вивой.

Вернее, покупала Вива, вдобавок заботливо интересовалась: нравится ли мне, придется ли по вкусу Антону?

И разумеется, снова задействованы были связи, связи, связи… Страна который год продиралась сквозь эпоху тотального дефицита.

Позже, когда квартира была обставлена, Антон исправно посещал занятия на подготовительном отделении, а меня — на профессорской машине — ежедневно возили в клинику, на занятия лечебной физкультурой и массаж, доктор озадачился следующей проблемой:

— На будущий год ты тоже пойдешь учиться. Только — прошу по дружбе — не надо ВГИКа, ГИТИСа, короче, всяких актерских штучек. Договорились?

— Я и не собираюсь.

— А куда собираешься?

— В медицинский.

— Вот как? И чем же — в медицине — мы собираемся заниматься?

— Хирургией. Ортопедической.

Он долго молчал, внимательно смотрел на меня.

И — мрачнел, в темных глазах плескалась печаль.

Удивительное дело, но я — несмышленыш — осознала в тот миг, откуда его печаль.

Доктор понял: я выбрала медицину всерьез, на самом деле, не потому вовсе, что благодаря его необъятным связям все дороги будут открыты.

Потому что хочу — как он или вслед за ним…

Словом, знаю: за мной — неоплатный долг, возвратить который следует не ему, доктору Надебаидзе, — другим, неизвестным пока людям, которых еще только караулит беда. В будущем. Возможно — далеком.

Но вышло иначе.

— Нельзя тебе в нашу хирургию, девочка.

— Почему — нельзя?

— Потому. Спинку твою я починил, как смог. Ходить, бегать, плавать и вообще жить ты будешь. Нормально жить. Слышишь? Но стоять у стола по десять часов тебе противопоказано. Ясно? До тридцати ты этого не поймешь. А после придется уходить из профессии. Тридцать — тридцать пять — самый творческий возраст. Зачем заранее программировать проблемы? Медицина — бескрайнее море. Терапия, психиатрия, стоматология… Хоть гинекология. Пожалуйста! Хорошая, кстати, профессия для женщины.

— Не хочу я гинекологию…

— Не хочешь — не надо. Слушай, если решила, давай в мед… Потом определишься.

— Я уже определилась.

— Сказал — нельзя!

— Тогда и в мед не надо.

— А куда надо?

— Все равно.

— Хочешь — на юрфак, с Тошей? А? Вместе учиться легче, по себе знаю.

— Хочу.

* * *

Ничего на самом деле я не хотела. Кроме медицинского, а потом — хирургии.

Однако спорить не смела.

Так и вышло в итоге: в следующем сентябре оказалась на студенческой скамье юрфака.

1986–1996

Оглядываясь назад, отчетливо вижу, понимаю и удивляюсь, как неправдоподобно, в духе святочной истории или рождественской сказки, сложилась тогда судьба.

Впрочем, сказочники, как правило, черпают сюжеты из жизни, слегка окутывая их флером волшебства, расцвечивая елочной мишурой и таинственно мерцающими гирляндами.

Притом к исходному материалу — реальным жизненным историям — подходят избирательно, отсекая за ненадобностью все, что может нарушить непреложные сказочные законы.

Несбывшиеся мечты. Зло, оставшееся без наказания. Добро, потерпевшее поражение.

В жизни истории, которые — по всему — имеют основание стать сказками, имеют оборотную сторону. Чудесам всегда находится объяснение.

Чудесным превращением из бродяг в респектабельную молодую пару мы были всецело обязаны внезапному покровительству четы Надебаидзе.

Сюжет, бесспорно, сказочный.

Была, однако ж, и у него оборотная, сугубо житейская сторона, осознать которую я смогла много позже.

Оба они с отчаянной, необъяснимой готовностью ринулись устраивать нашу жизнь, спасаясь от собственной тоски. Пытаясь вынырнуть из омута беспросветного горя, взаимных претензий и горьких упреков, едва не поглотивших обоих с головой.

Мы — в этом смысле — служили чем-то вроде поплавка.

К тому же их самоотверженное служение чужим заблудшим детям вполне укладывалось в формат древней максимы: в свой трудный час найди того, кому еще труднее, — и помоги.

Впрочем, были на оборотной стороне нашей сказочной истории куда более темные, сумеречные закоулки.

Им-то уж точно не нашлось бы места ни в одной сказке, иначе это была бы очень грустная сказка. Если не сказать — горькая. И жестокая.

Слава Богу, все открылось не сразу, и потому благодеяния семьи Надебаидзе осеняли нас еще долго. Как минимум около десяти лет, пока, оперившись, мы окончательно не стали на ноги.

Да и «оперились» мы, безусловно, благодаря профессору и его жене.

Они — а не кто другой — в 1986 году представили Антона директору крупного оборонного завода. Тот залечивал в клинике травмы, полученные в дорожной аварии. Речь поначалу шла о месте в юридическом отделе завода, и, разумеется, Антон его получил.

Однако дело пошло много дальше.

В стране наступали новые времена — всемогущая некогда «оборонка», для которой закрома родины были когда-то то же самое, что собственный бюджет, а понятие собственного бюджета отождествлялось с золотым запасом государства, переживала тяжелые времена.

Выхода — по сути — было два.

Безвольно и безропотно скользить по течению, влекущему не куда-нибудь — на самое дно. В пропасть.

Либо, смирив гордыню, искать новые формы существования, возможно, не столь престижные и почетные, но — гарантирующие выживание.

Директор — классический «красный барон» — горазд оказался не только гонять на пижонской разукрашенной «Волге» с форсированным двигателем. Не струсил, когда речь зашла о гонках более серьезных.

Антон был тут как тут.

Уже на последнем курсе института вовсю практиковал, формируя «пакет уставных документов» для первых кооперативов, индивидуальных частных предприятий и прочей мелочи, нарождавшейся как грибы после дождя.

Клиентов у Антона прибывало. И дело было поставлено на поток.

Ночами он уже не корпел над составлением документов. Отработанным жестом извлекал из портфеля типовой пакет. Но клиентам заученно «пудрил мозги», объясняя уникальность и сложность их ситуации. Назвал процесс «разведением лохов на бабки» и исполнял виртуозно.

Однако ж одновременно внимательно приглядывался к «лохам», а более всего косил глазом на продавцов «железа» — дешевых азиатских компьютеров, бывших тогда в ходу.

В чьей голове — его или «баронской», директорской — родилась неожиданная идея производить «железо» в России, я не знаю.

Антон, разумеется, утверждал, что — в его.

Однако с оригинальными идеями у Тоши всегда было туговато, потому, предполагаю, дело обстояло иначе.

Антон — завидущие глаза которого давно зацепились за крупные барыши торговцев «железом» — предложил директору «замутить» дело под крышей завода, пользуя, кстати, налоговые и прочие державные послабления издыхающей «оборонке». Открыть кооператив, поставляющий на голодный российский рынок низкосортное «желтое железо».

Директор же — по старой привычке — мыслил масштабно, к тому же хорошо знал возможности своего гигантского производства.

Его, думаю, и осенила идея.

Однако, как бы там ни было, она пришла вовремя. И — кстати.

Через год вся российская пресса трубила об «успешном вхождении в новую экономику гиганта социалистической индустрии», превознося качество и дешевизну первых российских персональных компьютеров.

Через пять лет «гигант социалистического производства» плавно и не менее успешно переместится из государственной — в нашу с Антоном собственность, положив начало череде «заводов, газет, пароходов», которыми мы — в недалеком будущем — обзаведемся.

Тогда, в девяносто первом, мы, пожалуй, «оперились» окончательно.

Городская квартира опустела. Начавший «походы во власть» Тоша схлопотал для нас государственную дачу в Ильинском.

Небольшой двухэтажный коттеджик.

Однако ж — на Рублево-Успенском шоссе, за зеленым «политбюрошным» забором, под охраной всемогущей стражи самого президента и — главное! — в тесном соседстве с крупными государевыми чиновниками, дружбы с которыми в ту пору исподволь добивался Антон.

Многим из них предстояло заглотать коварный Тошин крючок, но — до поры — никто ни о чем не догадывался.

Нас принимали радушно по одной простой причине — в нужные моменты Антон умел быть фантастически щедрым и предупредительным.

Стоило напыщенной матроне — супруге одного из президентских сподвижников — вскользь посетовать, что муж озадачил ее вечерним приемом гостей, Антон немедленно хватался за телефон. Вечером гостей матроны обслуживал один из самых дорогих ресторанов. Тоша заказывал все: закуски, напитки, бригаду официантов во главе с расторопным метрдотелем.

Et cetera…

Контакты с Надебаидзе в то время заметно сократились.

Нет, мы не ссорились, более того — при всяком удобном случае Тоша пел дифирамбы профессору и Виве, не таясь, рассказывал всем и каждому о том, что за роль сыграла эта чета в нашей судьбе.

Подробности, разумеется, опускались. Речь шла о серьезной травме, которую я получила однажды. Все почему-то думали об автомобильной катастрофе. К тому же люди в большинстве своем были интеллигентными или хотели таковыми казаться — лишних вопросов не задавали.

И тем не менее встречались мы все реже.

Притом — вот ведь проклятая обыденность! — все складывалось как бы само собой. Постепенно, исподволь, незаметно — но от того ничуть не менее по-свински, чем обстояло на самом деле.

Они пару раз побывали у нас на даче. Антон обставлял приемы с пафосом — на мой взгляд, излишним. Грузинский ансамбль, выписанный из какого-то московского ресторана, барашек на вертеле, бочонок вина — самолетом — прямиком из Кахетии и прочие изыски не произвели впечатления. А если произвели — то прямо противоположное тому, которого добивался Тоша.

Теперь, впрочем, я почти уверена — именно этого он и добивался.

Отвадить Надебаидзе, но так, чтобы никто никогда не посмел его в этом упрекнуть.

У него получилось.

Мы стали далеки друг от друга — как родственники, давно утратившие всякую связь, друзья из прошлого, оказавшиеся в разных весовых категориях или вовсе по разные стороны баррикад, вдруг возникших на ровном месте.

Потом пришло жуткое известие: у Вивы обнаружили застарелый неоперабельный рак.

Дни ее сочтены.

Антон привычно схватился за телефон.

— Остановись! Кому ты собираешься звонить?! Неужели не ясно — в медицине для него нет закрытых дверей.

— Да? Пожалуй. Ну а если за границей? В Штатах, по-моему, как-то с этим справляются.

Он был не слишком уверен.

И не слишком упорствовал — можно сказать, сдался сразу.

Так не похоже на Антона!

Собравшись с силами, я решила позвонить Виве сама.

— Да, — сказала она новым — глухим, бесцветным — голосом, — это конец. И не вдруг вовсе. Мне уже полгода делают химиотерапию, мы, как ты понимаешь, предпочитали до времени не распространяться. Теперь уже все ясно. И скрывать нечего.

— Можно я приеду?

— Нет.

Она говорила по-прежнему глухо, негромким, лишенным интонаций голосом, но «нет» прозвучало очень жестко.

В груди у меня похолодело: у Вивы были все основания так говорить со мной.

Ни к чему прикрываться хитрыми Антоновыми манипуляциями. Мне-то их сущность всегда была ясна.

Однако ж не воспротивилась, не пресекла, не поступила по крайней мере по-своему. Не стал бы он, в конце-то концов, вязать по рукам, не заковал бы в кандалы, вздумай я самостоятельно поддерживать прежние отношения с Надебаидзе.

Пауза длится недолго, Вива будто читает мысли.

— Не обижайся, не относи это лично к себе. Я сейчас… В общем, никого не хочу видеть, вернее — не хочу, чтобы меня видели такой. И не звони сюда больше, пожалуйста. Мне тяжело говорить. Прощай, я желаю тебе счастья. Если получится.

Не дожидаясь ответа, она положила трубку.

И я в оцепенении долго слушала короткие гудки отбоя, не в силах пошевелиться и даже вздохнуть полной грудью.

«Если получится», — сказала Вива.

Сказала так, будто все про нас с Антоном ей было известно.

Все — досконально.

Потому и сомневалась в том, что получится.

Для меня это было откровением.

Виву я любила и доверяла ей по-женски много больше, чем доктору.

Однако его считала всегда более прозорливым. И — откровенно говоря — всегда побаивалась, что наша тайна однажды откроется ему, если уже не открылась.

Тогда…

Собственно, я слабо представляла себе, что случится тогда, одно, однако, знала совершенно точно: он не станет молчать, не пощадит Антона.

Что мне было до этого за дело?

Не знаю… До поры я не хотела терять Тошу, ибо чувствовала интуитивно — до поры мы можем существовать только вместе.

Теперь выходило, что именно Вива откуда-то знала все.

И молчала?

Это плохо укладывалось в голове, несколько дней я пребывала в тяжелых раздумьях. Путалась, сбивалась на эмоции, тонула в смутных предположениях — логика ускользала.

Но постепенно успокоилась.

Антон — будто учуял неладное: подвох или скрытую угрозу — неожиданно поволок меня отдыхать на далекие острова, бросив — определенно рискуя — неотложные дела в Москве.

Совершенно не в его духе.

Там, под пальмами, в ленивом, расслабляющем течении раскаленной жизни я в самом деле успокоилась.

Загадочное «если получится» показалось всего лишь всплеском пессимизма, вполне объяснимого в настроении человека, стоящего на краю могилы.

Там же, под пальмами, настигло нас известие о смерти Вивы.

— Полетим?

Антон выжидающе смотрел на меня, явно не желая принимать решение, а вернее — явно не желая никуда лететь. Притом стремясь избежать упреков.

Впрочем, он, похоже, был уверен во мне, иначе не рискнул бы передоверить.

И вопросов задавать не стал — без труда отыскал бы пару-тройку веских причин, делающих полет невозможным.

Я тянула, пытаясь определиться, на душе было погано.

Но лететь в самом деле не хотелось.

— А успеем?

— Считай. Девять часов до Европы. Вены, скажем. Или — Лондона. Куда — ближайший рейс. Оттуда — еще около трех — в Москву. Если будут билеты и вообще… Короче, клади сутки.

— Двое. Сегодня мы уже не улетим.

День действительно клонился к вечеру. Европейские рейсы прибывали в маленький островной аэропорт утром, отчаливали — сразу после обеда.

— Да, об этом я не подумал. Значит — двое. Можем не успеть. Определенно не успеем.

По существу, это был заговор.

Безмолвный внутренний заговор.

Слова были не нужны, ибо оба чувствовали в этот момент одно и то же, однако ни один не желал в этом признаться.

Оба надеялись незаметно переступить болезненный рубеж и почти поверили в то, что переступили.

Не вышло.

1997

Моя новорожденная «преторианская гвардия» — по всему — не желала зря есть свой хлеб.

Уже на второй неделе службы ее руководитель — отставной офицер приснопамятной СБП — службы безопасности президента Ельцина — добыл информацию, наглядно иллюстрирующую тенденцию последнего этапа.

Тенденцию на разделение.

У Антона появилась возлюбленная.

В самом этом факте не было ничего нового.

Постоянно действующих дам сердца и случайных девиц Тоша менял как перчатки, не брезгуя — при случае — услугами проституток.

Надо ли говорить, что меня его сексуальные похождения занимали мало.

Напротив.

Когда случался у драгоценного новый роман, сопряженный, как правило, с традиционным «забегом в ширину» — затяжной пьянкой, он пропадал из виду на несколько дней. Случалось, отсутствовал неделю-другую, завалившись с очередной девочкой куда-нибудь подальше от дома.

Отсутствие Антона в обозримой близости всегда становилось для меня временем отдыха.

Можно было расслабиться. Не держать оборону.

Не напрягать в постоянной тревожной готовности мускулы души и тела. На всякий случай, а вернее — на случай внезапного сокрушительного удара, который Тоша мог нанести в любую минуту.

Впрочем, между своими вечными «забегами» и «заплывами» Антон уделял достаточно внимания и мне.

Более чем достаточно, на мой взгляд. Потому — от исполнения супружеских обязанностей пыталась уклониться под множеством предлогов. Но далеко не всегда успешно.

Зачем я требовалась ему теперь — не знаю.

Возможно, уподобясь коту, обходящему окрестности, Тоша чувствовал физиологическую потребность метить собственную территорию вкупе со всем, что на ней находилось.

И метил.

Душа моя на эти регулярные упражнения реагировала точно так, как всякое нормальное обоняние на кошачью метку.

Воротило душу. Однако терпела.

Потому — это было одно из условий игры. До поры соблюдаемых обеими сторонами.

И если уж говорить о сексуальных проблемах, то в большей степени меня занимали отнюдь не измены Антона, равно с его домогательствами, давно набившими оскомину.

Дело было во мне, а вернее, в моей фатальной неспособности изменить мужу.

Не станем, однако, говорить о нравственности. Ей давно уже не было места в наших отношениях.

Проблема заключалась в том, что в каждом мужчине, проявлявшем внимание к моей персоне, я видела Антона. Впрочем, в тех, кто не проявлял, — тоже видела.

Пусть не в целом — малую частицу. Отдельный штрих.

Мне и того было достаточно, чтобы отворотить намертво.

Патология. Фронт работ для хорошего психоаналитика.

Но к услугам психотерапевтов я не прибегала.

Не приучены мы к психоанализу, да и не встречались — откровенно говоря — достойные профессионалы.

Пыталась справиться собственными силами.

Был момент — решила, что своими мерзостями Антон навсегда отбил у меня естественный интерес к представителям противоположного пола.

Вывод напрашивался сам собой: стоило попытать счастья с представительницами собственного. Долгое время, однако, довольствовалась теоретическими погружениями в тему.

Почитывала Берберову, находя между строк, написанных не по-женски твердо, осколки истины. Потаенную страсть, упрятанную за безупречными логическими построениями, разящей иронией, не знавшей жалости и сострадания. Улавливала отголоски в стихах Гиппиус. И даже Цветаева, заложница самой что ни на есть естественной любви, оказалась не чужда иным влечениям.

Они, похоже, все поигрывали в запретные страсти, изломанные декадансом, неожиданные и странные в своих душевных и телесных порывах — дамы и девицы Серебряного века. Шагнувшие прямо из кокаиновой эйфории в кровавый туман самой дикой и сокрушительной революции из всех, что когда-либо сотрясали мир.

И выходило так: они поигрывали — я почитывала, не слишком стремясь перейти от теории к практике. Мысли, однако, имеют обыкновение навлекать события, порой вроде бы материализуясь.

Случай отведать новенького представился однажды столь недвусмысленный, что отступить было бы трусостью. Явной и очевидной.

И я не отступила.

Все случилось в Сент-Морице.

Был январь — разгар сезона. Укутанная теплым пледом, я загорала в уютном шезлонге, со смаком попивая ледяное «Veuve Clicquot».

Рядом в таких же шезлонгах нежились, подставляя лица мягкому зимнему солнцу, десятка три женщин из разных уголков планеты. Одинаково лениво кутались в экзотические меха. На холеных пальцах одинаково поблескивали отменные камни. Самые что ни на есть отменные.

Они — как и я — не катались на горных лыжах и прибыли в Альпы, сопровождая мужей, любовников, детей, приверженных этому занятию.

Или сами по себе — за непревзойденным альпийским загаром, хрустальным воздухом здешних мест, покоем и умиротворением, которые более всего наполняют душу у морских берегов, под баюкающий шорох волн и у горных вершин в абсолютной, торжественной тишине безоблачного лазурного неба, прильнувшего к ослепительным снежным вершинам.

Еще — за приключениями, почти неизбежными на каждом курорте.

Мадлен была гречанкой по матери и француженкой по отцу. Настоящая парижанка — некрасивая, худая, жилистая, с длинным горбатым носом и большими глазами в обрамлении густых черных ресниц, — она была исполнена классической французской грации, тонкого шарма, окутанного флером хороших духов, слабого табака и порока.

Мы оказались в соседних шезлонгах, легко познакомились и заговорили о всякой разности, которую — случайно сойдясь — обсуждают посторонние люди: погоде, ценах, моде, незнакомых соседках по террасе, которые, надеюсь, нас не слышали, — Мадлен была бескомпромиссной и язвительной в оценках.

Обычный, ни к чему не обязывающий треп.

И так, беззаботно рассуждая на безобидные темы, она вдруг взяла меня за руку. Тонкие прохладные пальцы начали — вроде невзначай, неспешно — перебирать мои.

Первым желанием было — отдернуть руку.

Но я сдержалась, хотя почувствовала себя неважно. Тело стало чужим: деревянным. Напряженным, как в момент водружения на гинекологическое кресло.

Любопытство, однако, оказалось сильнее — я терпела.

Она между тем с ласковой небрежностью и снова вроде невзначай перевернула мою руку ладошкой вверх и слабо, в одно касание, провела кончиком острого ногтя по ладони.

Царап. И еще раз — царап.

Глубокие, темные — под сенью пушистых ресниц — глаза в тот момент прямо взглянули на меня: понятен ли условный жест?

Разумеется. Я знала его со школьной скамьи. Завладев под партой рукой девчонки, наши мальчики старательно возили пальцем по ее ладони, что означало: я тебя хочу.

Я медлила, но не отнимала руки — этого оказалось достаточно.

Мадлен отпустила мою ладонь.

— Знаешь, — говорит она слегка изменившимся, фальшивым голосом, — у меня скоро облупится нос. Пойдем отсюда.

— Пойдем, — вторю я и слышу себя со стороны. Мой голос так же фальшив, вдобавок — заметно подрагивает.

— Выпьем чего-нибудь?

— Выпьем, — соглашаюсь я.

И в смятении думаю: ко мне нельзя.

В любую минуту может явиться Антон.

Ситуация идиотская, ибо классическая — когда в диалоге непременно участвует мужчина — формула «Ко мне? К тебе?» напрашивается сама собой.

Мадлен, однако, мягко обходит этот риф: к ней можно, она здесь одна.

Ничего такого не сказано — но все предельно ясно из дежурно-вежливой фразы: она предлагает заглянуть в бар ее отеля.

Туда мы действительно заглядываем, и я немедленно заказываю двойной коньяк, потом еще один — и еще. До тех пор, пока горячее хмельное тепло не разливается по телу, а мысли в голове остаются исключительно лихие, бесшабашные.

Про то, что море по колено.

Она медленно пьет красное вино, большой бокал на тонкой ножке близко подносит к лицу. У самых глаз слабо плещется рубиновая жидкость, и взгляд будто растворяется в ней, вязкий, с рубиновыми искрами в глубокой, бесконечной темноте.

Вино допито.

И вряд ли я осилю еще одну порцию коньяка.

— Пойдем, — просто говорит Мадлен.

И я послушно следую за ней к лифту.

В номере она бережно помогает мне снять жакет и тут же обнимает, тесно прижимается неожиданно горячим, узким и гибким телом. Сухие губы, пахнущие вином и табаком, ищут мои. И находят — впиваются глубоким поцелуем.

Внутренне я снова сжимаюсь в комок — былые представления об однополой любви летят в тартарары. В них не было места любовной прелюдии, которую мое подсознание, похоже, намертво связало с присутствием мужчины.

И ничего не желало менять.

Еще она говорит. Тихо, слегка задыхаясь. О том, как прекрасно мое тело, хороши — волосы, мягки и податливы губы.

Мысленно я отстраняюсь еще дальше, тот же штамп глубоко пустил корни: эти слова — прерогатива мужчины.

Тело живет своей жизнью — знакомая истома ласково пеленает его, пока Мадлен быстро и ловко снимает с меня одежду и раздевается сама.

Рассудок отстраненно фиксирует ее маленькие отвислые груди, мелкие складки дряблой безжизненной кожи под мышками и в паху. И констатирует — ей хорошо за сорок, если не все пятьдесят.

Телу до этого нет никакого дела. Знакомая теплая волна медленно нарастает внутри, постепенно захлестывает его целиком и через пару минут обернется потоком раскаленной лавы, сметающим все на своем пути. На гребне настанет пик наслаждения, и мощный сладостный импульс сведет мышцы до боли, до короткой судороги в стопах.

Еще можно все прекратить — бесстрастно напоминает рассудок. И тут же возражает сам себе: нельзя. Физиология. Начав чихать, к примеру, разве сумеешь остановиться?

Так, существуя параллельно в двух ипостасях — рассудочной и телесной, — я обретаю опыт однополой любви.

Первый в жизни — он же последний.

Потому что, получив свое, тело умолкает в сладкой истоме. Рассудок — напротив — работает с предельной ясностью.

Но избирательная память воистину спасительница наша. Не обладай она целительным свойством стирать со временем малоприятные воспоминания, как ужились бы люди с собственным прошлым? В памяти моей навеки растворились подробности того, что было.

Остались — обрывки воспоминаний, как осколки разбитого зеркала, в котором отражаются картины чьей-то чужой жизни.

Я помню, к примеру, как, сидя на низком бархатном канапе, Мадлен натягивает тонкие черные чулки. Попутно замечаю — ноги у нее очень худые, с крупными коленками и длинными узкими ступнями. Она почти голая в маленьких трусиках и узком кружевном поясе с резинками. Но руки — в перчатках. Обычных кожаных перчатках, какие носят на улице.

«Зачем это?» — без особого удивления думаю я. Мысли в голове вообще какие-то блеклые. И тут же соображаю: чтобы не оставить затяжек на чулках-паутинках. Следом набегает другая мысль, ленивая, как морская волна в раскаленный, безветренный день: «Я бы никогда не сподобилась на такое»

И весь обрывок.

— Пообедаешь со мной?

На ней уже маленькое черное платье без рукавов, едва прикрывающее крупные — как у подростка — колени. Короткий норковый жакет в руках — парижанка, готовая к выходу.

Поздновато, правда, для обеда — смотрю на часы: без двадцати семь. Антон уже наверняка вернулся с гор. Но эта мысль такая же вялая, как прочие: я не тревожусь и ничуть не беспокоюсь о том, чем стану объяснять свое отсутствие.

Еще припоминаю, что французы обедают поздно.

Однако идти с ней обедать не хочу.

Маленький осколок памяти больше не отражает ничего.

Еще я помню: она негромко говорит, улыбаясь, и — совершенно мужским жестом — двумя пальцами касается моей щеки.

— Позвони, если захочешь увидеться. Я буду здесь еще неделю.

Жест очень короткий, едва уловимый.

Потому что мы уже в людном холле отеля.

И это все, что я помню о прощании с Мадлен.

Наш номер в «Suvretta»[5], слава Богу, пуст.

* * *

Антон вернулся с гор — по комнатам в беспорядке разбросаны лыжные штаны, куртка, свитер, тонкое теплое белье, носки. Но, видимо, немедленно завалился в бар или — не дождавшись меня — отправился обедать.

Очень кстати.

Закрываюсь в ванной и — вот еще один сюрприз подсознания! — немедленно залезаю под душ, хотя обычно предпочитаю ванну — уютную, душистую, пенную.

Упругие струи впиваются в кожу, горячий пар застилает узкий пенал кабинки, и я понимаю: в подсознании сработал еще один штамп, на сей раз — привнесенный голливудскими лентами. Это их герои, потрепанные в переделках — не суть, физически или морально, — непременно отправляются в душ. И там — под напором воды — окончательно приходят в себя.

Такое омовение души и тела.

Под душем в самом деле легчает, и я окончательно понимаю — с однополой любовью покончено навсегда.

Глубокой ночью, возвратившись бог весть откуда, Антон не задает вопросов. Но, едва завалившись в постель, желает — по привычке — без церемоний исполнить супружеский долг. И я внезапно с энтузиазмом отвечаю на его порыв.

Вопреки обыкновению.

Еще одна шарада из области психоанализа: то ли комплекс вины, то ли внезапная радость благополучного возвращения в привычное лоно?

Но как бы там ни было, изумленный Тоша наутро предлагает заглянуть в ближайшую лавку «Cartier», бормоча сакраментальное: «Когда с нами по-человечески, и мы — по-людски».

Я не отказываюсь — семь каратов чистой воды нежданно-негаданно пополняют мою ювелирную коллекцию.

Кстати, именно это кольцо пятью годами позже украсит траурную перчатку.

* * *

Пока же — моя охрана обнаружила новую Тошину связь.

Отличную от прошлых, потому как на сей раз Антон поселил даму сердца недалеко от дома. В том же самом скромном двухэтажном коттедже, где мы обитали когда-то.

Помимо жилья, Антон обеспечил девушку машиной с водителем из нашего гаража, горничной, мобильным телефоном и еще какими-то удобными мелочами, чего раньше не делал ни для кого.

Докладывая об этом, мой главный секьюрити отводит глаза, вернее — с напускной деловитостью шарит ими в бумагах, разложенных на столе. Ждет, надо думать, реакции. Или по меньшей мере расспросов: кто эта новая избранница, какова из себя?

Я не спросила ни о чем, и он, забыв про бумаги, удивленно взглянул мне в лицо. И даже встревожился: все ли в порядке? Бывает, от потрясения впадают в ступор.

Но я никуда не впадала.

Что до спокойствия — оно не было напускным. Отнюдь. Появление постоянной пассии, которую в отличие от прочих Антон так трогательно опекал, означало только одно: мне готовят замену.

И это было логично, в русле тенденции на разделение, о которой уже шла речь.

Очередной шаг — только и всего.

1996

Мы возвратились в Москву спустя неделю после похорон Вивы.

И сразу же — едва сойдя с трапа — сказали друг другу: сейчас поедем к Георгию.

Но не поехали.

Железно решили — завтра. А сегодня позвоним. Вот только немного переведем дух.

Но не позвонили.

Шли дни, и каждый уносил с собой долю надежды на то, что мы вообще когда-нибудь осмелимся позвонить Георгию и уж тем более взглянуть ему в глаза.

Прошел месяц, и стало окончательно ясно — уже не сработают никакие отговорки: выключенные в тропической глуши телефоны, неведение, длительная отлучка — последний шанс упущен безвозвратно.

Выходило — расстались навек.

Разумеется, по причине исключительного нашего скотства.

«Черной неблагодарности» — как сказали бы в прошлом веке, и к этому нечего больше добавить.

Так думалось. Однако вышло иначе.

Он позвонил спустя два месяца — Антон накануне улетел в Давос, на Всемирный экономический форум. Тогда это было модно.

Он звонил, зная наверняка, что Антона нет в Москве: о форуме много писала пресса, особое внимание уделяла участникам. Те охотно раздавали интервью, позировали перед телекамерами.

Тоша не был исключением.

— Я приеду через час, — едва поздоровавшись, сказал Георгий хрипло и грубо. Тоном, не допускающим возражений. Да разве посмела бы я возражать?

Словно неожиданно вернулось прошлое: он снова был почти богом.

Я понеслась вниз, едва только охрана сообщила по рации, что «гость прибыл», стремглав слетела с лестницы, ведущей в холл, и как вкопанная замерла на нижней ступени.

Худой неряшливый старик с тусклыми, глубоко запавшими глазами и неухоженной клочковатой бородой неуверенно, будто слепой, переступил порог нашего дома.

— Не узнаешь? — Он взглянул прямо и слегка усмехнулся.

* * *

Усмешка осталась прежней.

И даже бровь — когда-то красиво очерченная, черная — двинулась вверх. Была у профессора Надебаидзе такая привычка — высоко поднимать правую бровь, выражая ироничное удивление.

Теперь его брови были тоже седыми, тяжелыми, и та, что пыталась занять привычное положение, только вздрогнула слегка — осталась на месте.

— Узнаю… Только…

— Только жизнь прошла. Так-то, — отозвался он уже без усмешки, но и без особой горечи. Буднично. — Я войду, если позволишь…

Я молча шагнула навстречу, но он отшатнулся и даже руку выбросил вперед, словно обороняясь от моего порыва:

— Обойдемся без объятий. Отвык.

В гостиной мы расселись, как чужие, на изрядном расстоянии, в низких креслах возле камина.

Он отказался от чая, кофе, коньяка и даже глотка воды не захотел сделать в моем доме. И я, разумеется, все принимала как должное, не донимала уговорами и просто ждала, что скажет.

Зачем-то же он все-таки приехал.

Он сказал:

— Его нет в Москве. Я знаю. Ждал, когда уберется куда-нибудь подальше. А ты… Я долго думал, но потом решил: ты должна знать. Слушай! Вива умирала долго… — Впервые голос его дрогнул, и пауза повисла в воздухе. Доктор Надебаидзе собирался с силами, чтобы продолжить. — Об этом я тебе рассказывать не буду. Это наше. А ты теперь чужая. Молчи! Знать ничего не хочу! Только слушай! Уже перед самой смертью она призналась мне… Покаялась… Ее я простил. А его… Короче, не девочка, сама понимаешь, о чем речь.

— Антон с Вивой?!

— Да! Сучьи вы дети! Да! Спал. Почти все время, что жил у нас, ел, пил из моих рук. И спал с моей женой. Пока не надоела. А когда надоела, бросил, да еще отпихнул, как собаку, пригрозил, мерзавец, что расскажет мне. Зачем не рассказал?! Я бы его убил, и она не мучилась бы, умирая. Моя Вива!!! А ты, неблагодарная скотина, знаешь, кого она звала, когда уже двумя ногами стояла в могиле? Знаешь? Его!!! Не меня.

Он кричит.

Гневно выплевывает раскаленные слова мне в лицо.

И бессильные яростные слезы стекают по впалым щекам, густо заросшим седой колючей щетиной.

— Я не знала…

Что я еще могу сказать? Бормочу еле слышно. Но он слышит.

— Теперь знай! Знай, каков твой Антоша! И еще знай: год пройдет, два, три… Жить будете в своих хоромах, есть на золоте, в золоте купаться, обо всем забудете. Вы, Иваны, не помнящие родства! Я умру. Но там не забудут! — Он неожиданно резко вскидывает палец к небу.

Скрюченный, дрожащий старческий палец с длинным нечистым желтым ногтем.

Боже правый, куда ж подевались тонкие, ловкие пальцы гения?

Где смуглые изящные руки, ухоженные, как у потомственного аристократа?

Где он вообще, профессор Надебаидзе, обаятельный, насмешливый, ироничный?

Умер, отмучился вместе со своей неверной Вивой?

Яростный, бесноватый старик между тем брызжет слюной и, потрясая крючковатым пальцем, выплевывает вместо слов свою боль.

— Там все помнят. И однажды — можешь не сомневаться! — он не просто умрет. Все умирают. Он страшно умрет. Сдохнет. Так страшно, что даже я не могу придумать. Ты поняла?

— Поняла…

Прав, наверное, доктор Надебаидзе.

Определенно прав, я — самая что ни на есть неблагодарная скотина.

Не потому только, что предала однажды его и Виву.

Со мной и теперь происходит нечто недостойное по определению — во мне закипает злость.

И ничего нельзя с этим поделать, хотя некоторое время пытаюсь сдержаться.

Не получается.

— Я поняла, не кричите. Чего вы ждете от меня? Ревности? Удивления? Ярости вроде вашей? Ничего не будет. И знаете почему?

— Ничего я не хочу больше знать… — Он устал. Приступ ярости отступил так же внезапно, как начался. А может, и не отступил вовсе — перекинулся на меня.

— И все же выслушайте. Я же слушала вас. Это не займет много времени. Откровенность за откровенность, Георгий Нодарович. Вы раскрыли мне тайну, полагая, что это страшная тайна? Да? Думаете, я не ожидала от него ничего такого? Думаете, Тоша в моих глазах исключительно «розовый и пушистый»? Тогда вот вам настоящая страшная тайна. Вам ведь сказали в тот вечер, что в приемный покой привезли девушку, которая выбросилась из окна. Правда? Вы потому и ринулись меня спасать, что первым делом вспомнили Лали. Скажете — нет?

Он вздрагивает, когда я произношу имя дочери.

Пытается возразить или оборвать меня — но лишь слабо взмахивает рукой.

Вспышка ярости сожгла последние силы.

А меня все терзает злой бес:

— Можете не говорить, никому не нужны ваши признания. Я точно знаю, что это было именно так. А теперь скажите, профессор, стали бы вы спасать меня, если б узнали, что никогда — слышите, никогда! — по доброй воле я не пыталась уйти из жизни. И не прыгала из окна…

— Не прыгала?.. Я же видел тебя на столе, латал твое легкое, собирал позвонки… Где же… Что ты хочешь сказать? Ты не прыгала… значит, тебя…

— …выбросили. Кто это сделал, надеюсь, ясно. Вы ведь тоже не маленький.

Черт побери, оказывается, это все еще волнует меня.

Слезы — откуда ни возьмись — подступают к глазам, так становится жалко себя, тогдашнюю. Доверчивую сентиментальную дурочку, позволившую вышвырнуть себя из окна, а позже — объявить самоубийцей.

Впервые за двадцать лет эта мысль прорывается в сознание и поднимает в душе целую бурю.

Бог ты мой, ведь никто никогда ни разу не пожалел меня, пережившую такое…

Я уже реву в голос.

Проходит вечность, прежде чем истерика стихает.

Все это время он сидит, уронив голову на грудь. Слегка успокоившись, слышу тяжелое, хриплое дыхание и в какой-то момент начинаю сомневаться, не заснул ли профессор, совершенно по-стариковски, в середине беседы.

Если то, что происходит сейчас между нами, можно назвать беседой.

Но он не спит, поднимает голову — мутный, тяжелый взгляд упирается в меня:

— Но послушай… разве ты не понимаешь, он не должен жить…

Такая простая и ясная мысль.

Я даже замираю на мгновение и перестаю дышать.

Господь вседержитель, почему же раньше я никогда не думала об этом?

Озарение.

И сразу же — напрочь забыв о докторе Надебаидзе, вине перед ним, обиде на него, жалости к себе — начинаю думать.

Полагаю, нет необходимости объяснять — о чем.

1997

С этой мыслью я жила довольно долго.

Вынашивала, как ребенка, которого — к слову — у нас не случилось.

Решение было принято — и сомнения отброшены в сторону. Да и не было, откровенно говоря, никаких сомнений.

Что до решения, оно — полагаю — зрело во мне долгие годы, а потом — когда время пришло — упало в руки, как спелый плод.

И пусть в сплошную канонаду сливались тогда в России одиночные выстрелы наемных убийц, автоматные очереди прошивали известных предпринимателей, взлетали на воздух бронированные автомобили. И яды шли в дело, и более совершенные отравляющие вещества.

Словом, изрядно положили народу.

Но дело все равно оставалось деликатным. К тому же без связей в определенных кругах решить его было не так-то просто.

Не выписывать же в самом деле киллера через Интернет, как пиццу в офис. Или — искать в газете бесплатных объявлений. В разделе «Работа — предложения — прочие услуги».

Встречались, впрочем, идиоты и идиотки — находили по объявлениям других идиотов, возомнивших, что на самом деле могут грамотно убить человека.

И убивали, случалось. Проливая массу лишней крови. Умудрялись выпустить целую обойму и только ранить слегка, после долго добивать несчастную жертву чем ни попадя — топором, ржавым обломком водопроводной трубы, булыжником, подобранным на дороге.

Потом их, разумеется, ловили. На первом же допросе наемники сдавали заказчиков с потрохами. На том завершалось.

Нет, самодеятельность была не для меня.

Да и сложно было бы доморощенному киллеру добраться до Антона через несколько рубежей вполне профессиональной охраны.

Почти невозможно. Даже с моей помощью.

О том, чтобы сделать все собственными руками, я не помышляла. Это казалось еще большей самодеятельностью. И результат — очевидно — был бы тем же. Антон — возможно — в могиле, но я — вероятнее всего — в тюрьме.

Это категорически не годилось.

Я медлила, присматриваясь, оценивая, выбирая.

Процесс разделения тем временем набирал обороты — Антон все реже появлялся дома. Жил почти открыто с той девочкой, что поселил по соседству.

Мы встречались в офисе, только что отстроенном «мавзолее», в зеркальных окнах которого отражались кремлевские купола.

Но и тучи отражались тоже, правда, еще не грозовые. Однако ж они уже появились на нашем небосклоне, исподволь затягивали лазурь.

Небо туманилось — но все более прояснялось сознание, неумолимо фиксировало: время теперь идет вспять, отсчитывая дни, как секунды на старте космического корабля: десять, девять, восемь, семь…

И скоро — совсем уже скоро — нулевая отметка.

А там…

Словом, надо было спешить.

Очень может быть, в конечном итоге я нашла бы то, а вернее, того или тех, кто вполне профессионально взялся за дело.

И возможно — исполнил заказ.

Но милосерд Господь — отвел от греха. И наказал примерно за дурные мысли.

Авантюра — совершенно в духе приключенческих романов конца позапрошлого века — неожиданно захватила меня так сильно, как давно уже не захватывало ничто в окружающей действительности.

История — в точном соответствии с законами жанра — происходила в небольшой африканской стране.

Удручающе бедной.

Притом, что в горячих недрах здешней земли имелись большие — несметные, если придерживаться заданной терминологии — залежи алмазов.

Разработать месторождения и разом покончить со всеми своими проблемами стране, однако ж, было недосуг. Она воевала.

Три местных племени враждовали между собой с незапамятных времен и с тех же пор перманентно вели войну посредством коротких рукопашных схваток, коварных ям-ловушек, отравленных стрел, увесистых камней и дубин. Словом, сосуществовали почти мирно. И так, обмениваясь зуботычинами, дотянули до середины двадцатого века.

К тому времени сокрушительная волна научно-технического прогресса достигла девственных джунглей, и племена вооружились всем необходимым для тотального уничтожения друг друга.

Вдобавок, настигнутые цивилизацией, стали называться этническими группировками и каждое обзавелось страной-покровительницей из числа известных co-sponsors урегулирования межэтнических конфликтов.

В результате вековое противостояние и в самом деле близилось к завершению. По причине полного и абсолютного уничтожения противоборствующих сторон.

Как таковых.

Однако ж нет худа без добра.

«Цивилизованная» война племен оказалась такой сокрушительной и жестокой, что отпугнула от драгоценных залежей даже известную пожирательницу алмазов — акулу «De Beers».

Словом, второе тысячелетие близилось к завершению, страна еще каким-то чудом существовала и даже обрела зыбкое подобие мира. Co-sponsors были ни при чем — сработал спасительный инстинкт самосохранения.

Вожди племен — sorry, лидеры противоборствующих группировок — вроде бы как-то договорились. В столице — маленьком грязном городишке, занесенном песком и загаженном до неприличия войсками сепаратистов — начал заседать республиканский парламент. Избранный, разумеется, из тех же сепаратистов, продолжавших по привычке гадить прямо на тротуарах. Потому городок и в мирные дни сохранял удручающий вид солдатского сортира.

Образовался кабинет, названный — как водится в таких случаях — правительством народного доверия. Во главе встал почти цивилизованный полковник.

Когда-то, в эпоху борьбы за победу мирового социализма, империя Советов — не без дальнего прицела — тянула мозолистую руку пролетарской помощи братским африканским народам, лучшие представители которых отправлялись на учебу в Москву. Большая часть — в Институт дружбы пародов имени Патриса Лумумбы, в просторечии — «лумумбарий».

Все — в прошлом. Благостная пора почти победившего интернационализма давно уж канула в Лету, но прицел, наведенный твердой пролетарской рукой, не сбился. Избранный премьер-министром, выпускник «лумумбария» обратил свой взор не куда-нибудь — в Москву.

Рассчитывать на масштабную государственную помощь, разумеется, не приходилось. Не те уже были времена.

Однако ж в новом постимперском обществе вполне могли найтись рисковые инвесторы.

И нашлись.

Длинная цепочка бывших однокурсников, родичей, друзей и подруг привела полковника — а вернее, его доверенное лицо, тоже, разумеется, лумумбового птенца — к нам.

Антон загорелся сразу, а я поначалу восприняла в штыки.

Долгие годы тамошний алмазный промысел был нелегальным. Отлаженная сеть незаконной добычи и контрабанды камней была, по сути, единственной в стране бесперебойно работающей системой. Прочие, включая структуры государственной власти, либо — в зачаточном состоянии, либо — в руинах.

Задача сломать такое мощное образование казалась мне невыполнимой. Даже при помощи национальной гвардии, содействие которой клятвенно обещало доверенное лицо.

Взамен, разумеется, требовались инвестиции, инвестиции и еще раз инвестиции.

Впрочем, за получение государственной лицензии на разработку всех алмазных месторождений сроком на десять лет требовалась вполне определенная сумма. Единовременно. Вдобавок ничтожно малая по сравнению с действительной ценой вопроса. И в то же время — огромная. Чуть больше половины того, что было у нас с Антоном.

Инвестиция номер раз.

Инвестиции номер два, три, четыре, пять… потом. В неопределенном будущем.

Притом, что профит составлял несколько сотен процентов. Фантастическая — по всем параметрам — прибыль, вполне сопоставимая с той, что имеют наркокартели.

Но совершенно легальная.

Антон подсчитал: если лицензия пробудет в наших руках всего год — вложения окупятся вдвое, далее — в геометрической прогрессии.

Впрочем, считал не только Антон.

Мои колебания были приняты к сведению, но отвергать предложение премьер-полковника Тоша не спешил.

Нашелся паллиатив.

Собрали экспертов, специалистов в алмазном бизнесе, знатоков африканской специфики и прочих, включая тех, кто обеспечивал безопасность промыслов в похожих условиях, к ним присоединились наши юристы, top-менеджеры. Сложилась команда, которая заработала быстро и — на удивление — слаженно.

Вердикт был вынесен спустя пару недель. Проект признали перспективным, разумеется, с целым рядом оговорок.

Однако ж в целом очень могущим быть.

И только я продолжала сомневаться.

* * *

— Не слышу разумных возражений! — Раздражение Антона просачивалось наружу. Я вообще изрядно раздражала его последнее время. Впрочем, он пользовался взаимностью.

— Ты ведь и сам понимаешь — классическая авантюра образца девяносто третьего — четвертого…

— Верно. Но разве мы не поднялись именно тогда? Вспомни!

Еще бы я не помнила!

В ту пору именно — было дело — мы получили лицензию на организацию мобильной связи на территории одного из суверенных государств, бывшего некогда братской республикой СССР, — всего за сто тысяч долларов.

Откровенно говоря, на взятку был ассигнован миллион.

В действительности лицензия «тянула» на все десять.

Притом — мы были абсолютно честны.

В столицу республики я прилетела за месяц до официального тендера. И сразу же вступила в конфиденциальные переговоры с доверенным лицом тамошнего президента — вице-спикером местного парламента. Надо сказать, он был большой оригинал — встречи назначал в тенистом парке, окружавшем отель, неизменно в половине восьмого утра. Два дня подряд, едва проснувшись и наскоро проглотив чашку кофе, я отправлялась на свидание.

Косые лучи утреннего солнца насквозь пронизывали тенистые аллеи, пустынные в эти ранние часы.

Доверенное лицо бережно поддерживало меня под руку — и так, будто счастливые любовники, которые никак не могут расстаться после бурной ночи, бродили мы под сенью раскидистых лип и пятнистых платанов. И говорили, близко сдвинув головы, почти шепотом.

Не о любви, разумеется, совсем не о любви.

Отнюдь.

В первый же день я предложила «лицу» популярную в те годы схему цивилизованного получения взятки.

В любой указанной им офшорной зоне — хоть в экзотическом Гибралтаре, хоть в неприметном Джерси, крохотном городишке на побережье Атлантики, двадцать минут полета из Лондона на маленьком самолете внутренних линий ВА — открывается счет. На чье угодно имя. На счет поступают деньги, однако банковское соглашение составлено таким образом, что воспользоваться ими новый клиент может только тогда, когда банк получит сообщение от лица, сделавшего вклад. Сообщение — понятно — поступает в тот момент, когда получатель полностью выполнит свои обязательства. Если же по истечении оговоренного срока сообщение не поступает — вклад навсегда остается в банке.

Обман, таким образом, не выгоден никому.

Все было просто, понятно даже школьнику — и безотказно работало на всей территории постсоветского пространства.

И даже за его пределами.

«Лицо» слушало внимательно, беззвучно шевелило губами, пытаясь в точности запомнить каждое слово, донести суть хозяину, ничего не напутав.

На следующий день все повторилось с точностью до наоборот.

«Лицо» старательно, как школьник, вызубривший вчерашний урок, пересказало мой вчерашний спич, сверяя каждый пункт схемы: «Я правильно понял? Вы это имели в виду? Все произойдет именно так?»

Я терпеливо кивала — все так. И никак иначе.

Через час, уставший, но, похоже, удовлетворенный вполне, он проводил меня до порога гостиницы, многозначительно обронив на прощание: «Это очень интересная схема. Очень. Думаю, наше сотрудничество будет плодотворным».

Я позвонила Антону в полной уверенности, что дело сладилось, велела предупредить банкира о предстоящей трансакции.

И с удовольствием завалилась спать: утренние прогулки — признаться — изрядно выматывали.

Поздним вечером «лицо» назначило новую встречу.

Хронический недосып притупил внимание — явившись в треклятые семь тридцать на «наше» место, я не сразу заметила: оно было явно не в своей тарелке.

Едва поздоровавшись, мой утренний собеседник начал мелко перебирать ногами, выписывая вокруг меня загадочные круги. Не взял — привычно — под локоток, не двинулся чинно вдоль прохладной аллеи.

Что-то было не так.

«Конкуренты!» — мысленно всполошилась я.

И ошиблась.

— Мы с большим интересом изучили вашу схему. — Он замолчал надолго, продолжая при этом странное движение по кругу.

— Вас что-то не устраивает?

— Нет, отчего же. Устраивает вполне… Вот только…

— Сумма?

— Да, — немедленно отозвался он.

Я вздохнула с облегчением.

Слава Богу, не конкуренты.

А сумма — вопрос обсуждаемый. Мы готовы были удвоить и даже утроить.

К счастью, ничего этого я не сказала.

Он заговорил первым:

— Понимаете, у нас выборы. — Он заходил издалека. «Пятерка», — без энтузиазма подумала я. И снова ошиблась. — Деньги понадобятся скоро, причем здесь и сейчас, как говорят психологи. Вы меня понимаете?

— Пока — не очень.

— Ваша схема, конечно, очень привлекательна. Но ситуация у нас, откровенно говоря, довольно сложная.

— А конкретнее?

— Сто тысяч наличными — и вопрос решен. А? — Он наконец остановился и просительно заглянул мне в глаза.

— Чего — сто? — Вид у меня, надо полагать, был ошалелый.

— Долларов, конечно, не наших же тугриков. Но — в ближайшие дни. Вас устроит?

Нас устроило.

Этим же вечером Антон прилетел в уютную столицу с аккуратным кейсом, в котором — как Кощеева смерть в утином яйце — лежали десять аккуратных пачек по десять тысяч долларов каждая. Наш пропуск в мир одной из самых высокорентабельных — тогда — отраслей предпринимательства.

После нефти, оружия, алмазов и алкоголя, разумеется.

Он прибыл сам, желая удостовериться, что я не сошла с ума.

Такая история.

— Когда это было!

— В девяносто четвертом, если память не изменяет.

— В том-то и дело, что в девяносто четвертом, а сейчас…

— Это у нас — сейчас… А у них, в джунглях, не то что девяносто четвертый — четырнадцатый.

— Почему — четырнадцатый?

— Потому что самые высокие прибыли в ряде отраслей были зафиксированы именно в четырнадцатом, народ поднимался на военных поставках. Да что там поднимался — взлетал…

Антон любил исторические примеры.

Притом нещадно привирал, на ходу изобретая нужный.

Кто знает, в конце концов, как оно там было, в одна тысяча девятьсот четырнадцатом?

Я — не знаю.

И убедил меня в результате отнюдь не опыт далеких предшественников, составивших капиталы на Первой мировой войне.

— А знаешь что, это даже неплохо, что ты так упорно сомневаешься. — Тоша внезапно меняется. Раздражение уходит — он что-то придумал. — Поезжай туда. И разберись на месте. Чтоб уж наверняка.

Я соглашаюсь.

В конце концов, это действительно любопытно — взглянуть на девственные джунгли не из окна туристического джипа.

И собственными глазами увидеть, как извлекают из земли алмазы.

Единственное условие, с которым, поколебавшись, соглашается Антон: в Африку со мной отправится новая команда экспертов. Совсем уж независимых.

Чтобы действительно наверняка.

1998

Подробности африканского турне — самое больное мое воспоминание.

Падение из окна, смерть Вивы, жестокие откровения доктора, суммарная тяжесть лет, прожитых с Антоном, — все, как ни странно, уходит на второй план.

Меркнет перед горечью этого короткого эпизода.

Притом, что сам по себе он не содержит ничего ужасного.

Обычная деловая поездка, каких были десятки и даже сотни. Не слишком комфортная, возможно.

Потому что жара, и плохие дороги, и гостиница — единственная приличная в столице — далека от мировых стандартов. И столица — убогий городишко, загаженный донельзя бывшими сепаратистами. С бараками, набитыми нищетой, открытыми сточными канавами, прокаженными и вич-инфицированными, продажными детьми — девочками и мальчиками от десяти и старше, уличными попрошайками, воришками и военными патрулями.

Но зато президент — совершенно натуральный, в новенькой полевой форме и берете, залихватски сдвинутом набок. Национальная гвардия — свирепая и вроде преданная президенту, до зубов вооруженная нашими «калашами», американскими «М-16», израильскими «узи».

И главное, разумеется, алмазные трубки — повсюду, стоит только отъехать от столицы на сотню километров. Обыкновенные с виду узкие шахты, уводящие вглубь, в раскаленные недра сухой неприветливой земли. Огороженные кое-как, наспех. Или — вовсе без ограды. И — без охраны. Так что кажется: всякий может подойти, заглянуть, спуститься — попытать счастья.

Понятное дело — кажется.

Есть охрана, ничуть не менее свирепая, чем национальные гвардейцы, вооруженная до зубов… et cetera.

Да и вообще чужие здесь не ходят. Опасно.

Но алмазы. Их при мне высыпают из грязных, насквозь пропитанных потом мешочков. Горкой — на шершавую поверхность колченогого стола. Неприметные прозрачные камешки. Крохотные — размером с ноготь моего мизинца, это, между прочим, карат или чуть больше. Далее — по возрастающей. Неправдоподобные — с куриное яйцо, это уже сотня каратов. Фантастика!

Большинство, впрочем, обманки. Оценщик, вальяжный ливанский армянин, морщится, недовольно крутит головой. Но тут же полными волосатыми пальцами неожиданно ловко выхватывает из горки камешек, придирчиво разглядывает в лупу и вроде бы снова отрицательно качает головой.

Но уже блеснули — коротко и остро — круглые маслянистые глаза.

И продавец — изможденный африканец в изодранных джинсах и такой засаленной майке, что призыв «Vote for Clinton!» едва различим, — это заметил.

Торг начался.

Это, впрочем, картинки. Необычные. Запоминающиеся. Но не более.

Горки алмазов на грязных досках впечатляют, но никак не способны повлиять на окончательное решение.

Его, однако, следует принять, не затягивая.

Время идет, президент нетерпеливо сучит под столом мускулистыми ногами в высоких армейских ботинках. В страну, похоже, прибывают конкуренты. За завтраком в отеле замечены двое респектабельных европейцев. Антон из Москвы подтверждает: да, переговоры — параллельно с нами — ведут британцы, по поручению все той же «De Beers». Акула почуяла: добычу можно взять.

Эксперты — новые, независимые, приглашенные мной лично, чтоб без подвохов, на которые Антон большой мастер, — едины во мнении: проект перспективный.

Последняя инстанция — банк.

Антон готов лететь в Цюрих — сумма сделки велика, простым поручением такие деньги не переведешь. Впрочем, он и не собирается вкладывать свои деньги: речь идет о кредите под залог наших капиталов. Обычное дело, обсуждению подлежит только ставка. Возможно, ее удастся несколько понизить — мы давнишние клиенты, банкиры охотно идут навстречу.

И тут — отчетливая поступь судьбы, нечто бетховенское в переложении для информационных агентств — 17 августа, дефолт.

Не смертельно и даже не очень страшно для нас — активы давно уже за пределами России. Кому-то тем не менее следует остаться в лавке. Как-никак катаклизм. Кто знает в конечном итоге — куда занесет кривую падения национальной валюты?

В Цюрих лечу я.

И там, в живительной прохладе умеренного европейского лета, принимаю окончательное решение.

Но прежде — долго беседую с нашим банкиром.

Он довольно молод, но уже профессионально бесстрастен и, наверное, безжалостен, хотя безупречные манеры создают иллюзорное ощущение сердечности.

Он никогда не ошибается в своих прогнозах, его рекомендации — как нить Ариадны — благополучно проводят клиентов сквозь запутанные лабиринты финансовых потоков.

Это он несколькими годами раньше предложил разместить изрядную долю нашего капитала в азиатских акциях. А когда рынок рухнул, мировое сообщество билось в истерике, Антон метал громы и молнии — сдержанно улыбался и призывал не беспокоиться. И оказался прав: через три года азиатские акции принесли без малого десять миллионов. Потому как испуганное размером обвала мировое сообщество ринулось спасать азиатов. Да и сами они проявили чудеса мобилизации — нации в полном составе отрекались от импортных продуктов, домохозяйки жертвовали обручальные кольца. Словом, рынок не только стабилизировался, но и стремительно рванул вверх. Тоша млел, просматривая котировки. Однако ж именно в этот момент наш финансовый гений предложил выйти из пула. И снова оказался на высоте. Азиаты недолго продержались без кока-колы, у домохозяек вышел запас обручальных колец, мировое сообщество, успокоившись, вернулось к своим проблемам — акции медленно поползли вниз. Мы ушли как нельзя более вовремя, к тому же — красиво.

Он принимает меня в маленьком зале для переговоров, странном помещении со стеклянными стенами и абсолютной — как утверждают в банке — звукоизоляцией. Поверить в это трудно — прозрачное стекло вокруг создает ощущение аквариума, кажется: раз уж все на виду, то и на слуху.

Но, разумеется, это не так. В банках такого уровня с клиентами не шутят.

Он и теперь очень серьезен, Улыбка слабо тронула кончики губ. Полупоклон, аккуратное вялое рукопожатие. Ритуал приветствия окончен, приличия соблюдены — можно переходить к делам.

— Я изучил материалы вашего проекта.

— Мы подготовили их в самом сжатом виде, есть, разумеется, развернутый меморандум…

— Не вижу необходимости. К тому же мы располагаем оценками наших экспертов. Они совпадают с тем, что сказано у вас. И в этой связи я уполномочен сделать вам деловое предложение. Разумеется, банк готов предоставить кредит, однако мы готовы также перевести наше сотрудничество в новую плоскость.

— Новую?

— Да. Сделать следующий шаг. Иными словами, нам было бы интересно войти в проект на правах партнерской структуры. Риски в этом случае, разумеется…

Он говорит, как всегда, сухо, сжато, оперируя исключительно цифрами. Доводы отточены, логика безупречна.

Впрочем, ясно и так.

Вхождение в проект партнера, именуемого «Swiss bank corporation», практически уравнивает наши шансы с акулой «De Beers», решает множество отнюдь не мелких проблем, и вообще такое партнерство открывает заоблачные перспективы.

Он поскромничал, говоря о «следующем шаге», а вернее, проявил изрядную деликатность: не стал уточнять, сколько именно шагов отделяет нас, сегодняшних, от финансовой махины SBC. Измерять расстояние следовало бы не в шагах. В километрах. В милях. И будет тех миль… Не сосчитать, если говорить откровенно.

Воистину так.

В голове моей, однако ж, рождается еще одна мысль. И заслоняет собой все прочие.

Короткая пауза повисает в аквариуме, собеседник улавливает ее немедленно, но трактует неверно. Первая ошибка банкира — звучит как название детективного романа.

Впрочем, несколько пошловато.

Но я отвлеклась.

— Вам, очевидно, необходимо посоветоваться с господином Полонским? Возможно, он захочет лично прибыть в Цюрих?

Возможно. И вероятнее всего, захочет. Если узнает о сути такого заманчивого предложения.

Но может и не узнать. Вот о чем думаю я сейчас.

Однако брошенную соломинку подхватываю на лету — удобный повод завершить разговор, не подводя итогов.

Не точкой — многоточием.

— Да, конечно. У нас есть пара дней, чтобы все обдумать?

— Разумеется. С учетом, однако, того, что интерес к проекту уже проявляют…

— Знаю, «De Beers».

— Не только. К тому же правительство известной страны находится в крайне затруднительном финансовом положении.

— Понятно. Значит, два дня.

— Договорились. В это же время, если вас устроит.

Устроит, разумеется.

Но я уже сейчас готова дать ответ. Отрицательный. На первый взгляд совершенно безрассудный.

Однако ж — только на первый.

Выйдя из банка, я иду пешком по тенистой Банхофф-штрассе, собираясь как следует подумать и насладиться отменной домашней колбасой, которую подают не порциями — метрами.

Есть в Цюрихе такой забавный ресторанчик.

Большой зал уставлен длинными столами, вдоль которых на широких лавках рассаживают клиентов — человек по тридцать за каждый стол, как на деревенской свадьбе. Главное блюдо — домашняя колбаса, ее везут между столов будто гигантского удава, аппетитно зажаренного и аккуратно уложенного кольцами на огромном блюде. И каждому — когда наступает его черед — отрезают кусок по вкусу. От десяти сантиметров до метра — больше на моей памяти не заказывал никто. К колбасе, разумеется, пиво — бочковое, забористое, пенное. И тушеная капуста. Такое вот совершенно баварское угощение.

Здесь всегда многолюдно, шумно, тесно.

Локоть незнакомого соседа упирается в бок, прямо над ухом горланят поднабравшиеся англичане. Сзади — тоже оглушительно громко — сухо каркают немцы. Издалека долетают обрывки русской речи, по большей части — ненормативной.

Содом.

Но — как ни странно — очень располагает к сосредоточению. В полном одиночестве — в толпе — думается хорошо.

Проверено многократно.

Предложение банка, вне всякого сомнения, манна небесная — вернее, имело бы все основания быть таковой, если бы не одно существенное обстоятельство. Неизвестное — до поры — их вездесущим экспертам.

Тенденция на разделение.

А в ее русле выгодное замужество — или женитьба — для человека, дни которого сочтены. Вот что это такое, в пересказе на обыденный, житейский язык.

Изуверски шутит судьба.

Возможно, мстит за прошлые грехи, но как бы там ни было, принимать этот запоздалый дар я не собираюсь.

И Антон ничего не узнает о нем, до тех по крайней мере пор, пока не завершу того, что задумала. Задумка моя довольно проста и почти гениальна — как все простое. Так кажется.

Я не стану просить у банка кредит. Поступлю по-другому: вопреки сложившейся традиции вложу в проект собственные деньги.

Мои собственные.

Половины нашего капитала, размещенной — после разделения — на моих счетах, будет достаточно.

И контракт с правительством молодого полковника подпишет моя фирма. Надо ли говорить, у нас с Антоном десятка два дочерних компаний — фирм и фирмочек, учрежденных под крышей основной структуры, которой владеем на равных. Они существуют в разных точках планеты, принадлежат разным людям, в том числе мне и Антону — уже без всякого паритета.

Лицензией, которую приобретет моя фирма, я, разумеется, распоряжусь по собственному усмотрению. Амбиции притом простираются не слишком далеко — конкурировать с «De Beers» на алмазном рынке не собираюсь. Отнюдь. Не по Сеньке шапка. Все проще. Продам, подержав в руках — а вернее, в банковском сейфе, — пару недель. Всего-то.

Покупатели — убеждена — не заставят себя ждать. Живой интерес к проекту финансовых воротил из «Swiss bank corporation» тому порука.

Остается самое сложное: провести операцию так, чтобы Антон — до поры — ничего не заподозрил.

Понимаю, что тянуть с этим нельзя — ситуацию может изменить радикально любая непредсказуемая случайность.

Банкиру зачем-то понадобится Антон. По другому вопросу. В телефонном разговоре, однако ж, неизменно всплывет «алмазная» тема.

Антону — вдруг — срочно понадобится банкир… Очень возможно, в стране, если верить информационным агентствам, творится черт знает что.

И — все.

Время сейчас работает против меня.

Знаю, чувствую, как утекают секунды. Представляю песочные часы — зримо, будто и вправду стоят передо мной, рядом с запотевшей пивной кружкой.

Но — боюсь.

Это будет последний шаг, сделанный мной в рамках нашего сосуществования, он же первый — в нарушение негласной конвенции, соблюдение которой висит на волоске. Но — висит.

Разрубить волосок, оказывается, не так-то просто.

Антон, впрочем, разрубит без колебаний, как только представится случай.

Я ведь не сомневаюсь? Ничуть.

Почему же медлю? Случай представился мне. Так распорядилась судьба, и — в конце-то концов! — разве это не справедливо?

В высшей степени справедливо!

Решаюсь. Поджигаю фитиль — секунды проходят, длинные, как часы, — бежит незаметное, крохотное пламя…

Звоню в Москву:

— Они взяли тайм-аут.

— Нормально.

— Я так не думаю.

— А что?

— Похоже, играют на себя.

— В смысле?

— Им самим это интересно…

— Откуда информация?

— Наш друг недвусмысленно намекнул…

Это я хорошо придумала.

Спонтанно — но очень хорошо.

Если Антон вздумает проверить, все подтвердится. А детали в коротком телефонном разговоре не всплывут. К тому же я могла неверно истолковать слова банкира. Глупая баба услышала, к примеру, предостережение вместо предложения.

Антон ругается долго и витиевато. Он умеет.

— Послушай, время уходит.

— Предложения?

— Я больше ни на чем не настаиваю. И вообще закрываю эту тему.

— Так. А дальше?

— Перевожу сумму на любой счет.

— Он же поймет.

— И что? Откажет перевести?

— Нет. Но…

— В том-то и дело, что но… Завтра распоряжусь и завтра же вылечу туда. Понимаешь? И людям нашего воинственного друга скажу, чтобы летели туда же.

— Да… Уйдет дня четыре. Пока деньги упадут на их счета… Пожалуй, даже неделя… Да, можем успеть…

Yes!!!

Он клюнул.

Ударился в подробности, завяз в деталях, упуская суть.

Большего — не требовалось.

Дальнейшее происходит — на удивление — быстро и гладко.

Следующим утром, не дожидаясь, пока истечет оговоренное время, звоню в банк. Мы встречаемся в том же аквариуме. Наш финансовый поводырь — как и следовало ожидать — хранит спокойствие. Только легкая досада сквозит во взгляде. И пожалуй — разочарование.

Не более.

Вечером я покидаю Цюрих, отправляясь к теплым берегам Гибралтара. В один из тамошних банков хитрыми финансовыми тропами — одновременно со мной — следуют мои деньги. Туда же в спешном порядке вылетают представители нетерпеливого полковника.

Через пять дней все, кажется, завершено. Сделка совершилась.

Я возвращаюсь в Москву, поручив надежным людям заняться поисками достойного покупателя.

Прошел месяц — и настала пора настоящего финала.

Он был простым. Ужасным. И наверное, закономерным.

Эксперты не ошиблись и не обманули, однако ж их оптимистические прогнозы были напрямую увязаны с личностью премьер-полковника. Его гарантированным пребыванием у власти в течение пяти ближайших лет. Как минимум.

Пехотную мину-ловушку, завалявшуюся в дорожной пыли с военных времен, никто, конечно же, в расчет не брал.

У судьбы, однако, свои резоны.

И никакого пафоса.

Малая нужда настигла полковника в дороге — громоздкий армейский джип притормозил у обочины.

Идиотская привычка сепаратиста гадить где попало. Только и всего.

Справедливости ради надо сказать, Антон боролся довольно долго.

Стадо высокооплачиваемых адвокатов еще с полгода топталось вокруг далекой африканской страны.

Там снова была война. Будто только и делали, что ждали того момента, когда первый общенациональный лидер так неудачно пописает у дороги. Или — не успеет, бедняга, предстанет перед Господом с полным мочевым пузырем. И расстегнутой ширинкой.

Но как бы там ни было, теперь до его обязательств никому не было дела. Деньги, бумаги, доверенные лица ухнули в топку вооруженного противостояния. И разумеется, сгорели дотла.

Такое создавалось впечатление.

— Канули наши деньги — очередная бригада юристов вернулась ни с чем. Самое время было остановиться.

— Твои… — Антон смотрел в сторону. Говорил небрежно, будто не придавая особого значения.

— Мои?

— Ну, разумеется. А разве нет?

Никогда не забуду этот миг.

Тоша резко вскинул голову. Полоснул острым, насмешливым взглядом.

В груди у меня похолодело: понял.

Он, однако ж, молчал. Смотрел. Смешинка в глазах наливалась злостью.

— Не слышу! — Интонация была прежней — из далекого прошлого. Требовательной — до грубости. Угрожающей. По сути — хамской.

— Видимо, да.

— Так-то! — Он успокоился быстро. Двух слов оказалось достаточно. Надо полагать — тоже расслышал интонацию. Прежнюю.

И — все.

Ничего не было сказано. Потому не знаю: разгадал Антон мои замыслы или просто действовал по собственному обыкновению. Мяч в любом случае был на его подаче. Он и ударил.

Ничего не изменилось внешне.

Он не прогнал меня из дома, не отобрал машину, одежду, украшения.

Никто ничего не понял, кроме самого ближнего круга. Друзей и врагов, как водится в ближнем кругу.

Только с этого дня я потеряла право голоса. Да и вообще все права.

Прошлое возвратилось.

Выходило — самый большой и прочный крючок из Антоновых снастей достался мне. И любимая Тошина наживка — человеческая слабость — была на том крючке. Моя слабость.

С этим ничего уже нельзя было поделать, «поздняк метаться» — как говорил Антон.

Страшно рыбе умирать на крючке.

Еще страшнее — умирать медленно. Потому что рыбак, оступившись на крутом берегу, долго падает в пропасть и рыбу — вместе с удочкой — тащит за собой.

Очень долго. Целых четыре года.

2002

Этим вечером я припозднилась в офисе, домой возвращаюсь затемно.

Народ все никак не мог разойтись, все мусолил подробности прошедшей пресс-конференции, наслаждался плодами собственного успеха.

Маленького, не слишком значительного. Однако первого — за месяцы бесконечной тоски в ожидании окончательного краха.

Новый Арбат непривычно пуст, сияет рекламой, как рождественская елка.

Мы проскакиваем его за несколько минут, вылетаем на Кутузовский — значит, дома будем уже через четверть часа.

Мне, однако, неймется.

Визитная карточка — та, которую демонстративно долго «искала» в сумке, — вот она, аккуратно отложена в сторону от всяких мелочей, в боковой кармашек. Вдобавок застегнутый на молнию.

Незнакомое имя. Странный адрес.

— Скажи-ка, Гена, Антон Васильевич часто ездил в издательство «Премьер-пресс»?

— Куда? — Внушительные габариты не мешают главному секьюрити ловко развернуться на переднем сиденье машины. Подвижная гора мускулов, ничего не скажешь.

— В издательство «Премьер». — Сверяясь с визиткой, называю адрес.

— Ни разу не ездил. По крайней мере с нами.

— А без вас?

— А без нас последние полтора года Антон Васильевич не выезжал.

— Ну и ладно.

Вот ты и попался, голубчик.

Сомневаться в твоей искренности у меня есть все основания.

А тому, чье имя значится на визитке, нет никакого резона врать.

Он не журналист и — кажется, я уже говорила об этом — не просил интервью.

— Простите, — сказал он негромко, легко коснувшись моего локтя рукой, — вы не могли бы уделить мне пару минут? Дело, видите ли, в том, что Антон Васильевич незадолго до гибели передал нам для публикации свой роман. — Последнее — почти шепотом, едва не касаясь губами моего уха.

— Что передал?! — Я понимаю: лучше бы чутким журналистским ушам этого не слышать. Но не могу скрыть изумления.

— Роман, — очень тихо, одними губами. Я не ослышалась, хотя никак не могу поверить в то, что слышу.

— Поговорим об этом отдельно, хорошо?

— Разумеется. Здесь мои координаты. Позвоните, пожалуйста, я буду ждать.

— Обязательно позвоню.

Моя бы воля — схватилась за трубку прямо сейчас или еще раньше, едва переступила порог кабинета.

И вообще не стоило отпускать издателя. Взяла бы под локоток, увлекла за собой к лифту. Мало ли что? Приглянулся, к примеру, журналист. Задал интересный вопрос, нашел ключик. Бывает.

Однако — сдержалась.

Теперь вот умираю от любопытства.

Антон написал роман?! Невероятно.

— А что?

Выдержав паузу, охранник Гена все же срывается — задает вопрос. Он напряжен. И нервишки сдают.

Единственное, чего добивается, дурачок: укрепляет меня в мысли о том, что врет. И — боится.

Вопрос: почему?

— Да ничего, собственно. Предлагают сотрудничество. Я подумала, может, Антон уже вел переговоры.

— С издательством?

— Ну да. Мне так показалось. Они, впрочем, могли встречаться где угодно. У нас в офисе, в ресторане…

— С этим типом… с водянистыми глазами? Нет, Антон Васильевич с ним не встречался. Никогда.

— Ты так в этом уверен?

— Абсолютно уверен.

Игра становится по-настоящему интересной.

Мало того, что главный охранник безошибочно вычислил издателя в плотной толпе журналистов, он зачем-то упорствует.

Был ведь хороший повод выйти сухим из воды. Допускаю вполне: Антон не ездил в издательство. Не королевское это дело, в конце-то концов. Встречались действительно на другой территории. И — взятки гладки. Охрана, в принципе, не обязана помнить всякого, с кем когда-либо общался Тоша.

Он, однако, настаивает.

Зачем? Не понимаю. Еще одна вязанка дров — сухих и горючих — в костер моего любопытства.

Тот, разумеется, вспыхивает с новой силой.

Утром, едва дождавшись приличествующего времени, звоню, готовая, в принципе, ко всему.

Узнать, к примеру, о том, что визитка липовая, никакого издательства «Премьер» не существует. Или — существует, но человека, чье имя значится на визитке, там не знают. Или — знают, но вчера ни на какие пресс-конференции он не ездил, а про Антона Полонского слышит впервые. Или — не впервые, но исключительно из прессы.

Et cetera…

Дурацкая шутка, розыгрыш, наваждение, в конце концов.

Однако ж — ничего подобного.

Да, отвечают мне по указанному номеру, знают, ждут. В любое удобное время.

Надо ли говорить, оно наступает через полтора часа — ровно столько потрачено на сборы и дорогу до издательского офиса.

Там, в небольшом безликом кабинете, обставленном, возможно, дорогой, но совершенно обычной незатейливой мебелью, меня встречает «тип с водянистыми глазами».

Молодой человек неброской внешности — совершенно под стать кабинету. Глаза у него действительно очень светлые, притом какого-то неопределенного цвета. Блекло-голубые? Серо-голубые? Бледно-зеленые? Невозможно сказать наверняка.

Сам он тоже какой-то неопределенный и неуверенный. Не хозяин вроде. А так — заглянул на пару минут по какой-то нужде. То ли проситель, то ли клерк. Никак не владелец крупного издательского дома.

Однако ж он — собственной персоной. Табличка у двери тому порукой. И вежливая девушка-секретарь в приемной.

Что ж, у каждого свой стиль.

Он между тем смотрит в сторону. Говорит аккуратно, будто вслепую нащупывает слова.

— С Антоном Васильевичем мы знакомы года два. Кто-то случайно представил. Где-то. Сами, наверное, знаете, как бывает. Потом встречались пару раз — тоже мельком. Три месяца назад он позвонил и попросил о встрече.

— Попросил?

— Да. Вас это удивляет?

— Нет. Скорее интересует: вы встречались здесь, в вашем офисе?

— Да. Здесь. Именно в этом кабинете, если быть точным. А почему вы спрашиваете?

— Так. Некоторые личные обстоятельства… К вам это не имеет отношения. Простите, что перебила. Итак, Антон Васильевич прибыл к вам…

— Да… не с пустыми руками. Он принес рукопись. Сказал, что много размышлял последнее время, мысли записывал — хочет теперь поделиться с читающей публикой, так сказать. Мы поначалу решили: мемуары. Возраст, правда, еще не располагал… Но всяко бывает. Прочли — оказалось иначе. Интереснее. Откровенно говоря, мы не ожидали…

Он все время говорит «мы», и в конце концов это начинает раздражать.

То ли «мы, императоры всея Руси…».

То ли некий загадочный круг посвященных, от лица которых вещает.

Это, пожалуй, подходит.

— Простите, что перебиваю снова. «Мы» — это кто?

— Мы? — Он как будто искренне удивлен вопросу. — Ну как вам сказать… Я, мои коллеги. Заместители, главный редактор, конечно же. Рукопись читали несколько человек.

— Понятно…

Ни черта на самом деле мне не понятно.

То есть понятно, конечно, что у каждого руководителя есть заместители, в каждом издательстве существует главный редактор и еще туча всякого народа.

Однако ж нечасто на моей памяти владельцы компаний говорили о себе во множественном числе, имея в виду персонал.

— Значит, это был роман?

— Скорее, повесть. Довольно необычная. Такая, знаете… С элементами мистики. И философии. Вроде притчи. Наши маркетологи, кстати, считают — может пойти. Хотя сомнения были. И есть. Но мы решили печатать. Антон Васильевич подписал договор… И тут…

— Его не стало.

— Да. Простите, я не принес соболезнования.

— Все нормально. Я могу прочесть рукопись?

— Конечно! Я ведь затем и просил о встрече. Мы — повторюсь — готовы печатать. И вероятнее всего, напечатаем в ближайшее время. Но не хотелось бы… без вашего ведома. Вопрос не юридический и не финансовый даже. Договор подписан и — как говорится — вступил в законную силу. Должен сказать, финансовая сторона Антона Васильевича почти не интересовала. Он, собственно, предлагал возместить расходы…

— Вот как?

— Нет, нет, не беспокойтесь. Этот вариант обсуждался, но… понимаете… если бы рукопись вообще не представляла интереса… Тогда — возможно. А так мы пошли обычным путем. Сумма авторского гонорара предусмотрена соглашением. Она невелика, в общем, стандартная для России. Словом, нас в большей степени волнует этический момент. Вы правопреемник… И мы считаем, необходимо…

Он окончательно заплутал в своем множественном красноречии.

Официальную часть встречи — по всему — пора завершать. Неофициальной, впрочем, не планируется. Главное — заполучить повесть.

Или — роман.

Там будет ясно: печатать — не печатать. Поживем — увидим.

А точнее — почитаем.

Через полчаса я покидаю издательство.

Рукопись — при мне. Тонкая — страниц тридцать — папка с допотопным шнурком вместо застежки.

Четвертушка стандартного листа наклеена снаружи. На ней — крупным жирным шрифтом — имя автора, название романа.

Не верю глазам. Не замечаю ничего вокруг.

— В офис?

— Домой.

И — все.

Погружаюсь.

Часть вторая

ЛЕСТНИЦА

(семь снов, приснившихся напоследок)

Сон первый,

в котором душа моя ощутила смутную тревогу

Дело, разумеется, было ночью, потому что я не имею дурного обыкновения спать днем.

Если только не пьян мертвецки. Такое случается, но, хлебнув как следует, я не вижу снов.

Ночь — другое дело.

Я никогда не верчусь во сне, как некоторые. Лежу смирно, аккуратно до самого пробуждения.

Зато душа свободна. И уж она-то — можете поверить — не задерживается под одеялом. Любит — бродяга — гулять по миру, заводить разные приятные знакомства с такими же, как она, блуждающими душами.

Этой ночью стало душе моей отчего-то неловко. Вроде утратила прежнюю легкость. Хотела пуститься в странствование, не стремясь никуда определенно. Но не смогла. Будто что-то мешало. А вернее — звало.

Незадача, однако! Столько лет беззаботно фланировала во вселенском пространстве, и вдруг появилось желание отправиться куда-то, в точно указанное место.

Но загвоздка-то заключалось именно в том, что никем ничего указано не было.

Что-то смутное, где-то вдали, возможно — на востоке, но вполне может быть — на юге. Запад тоже не исключается. И север — если призадуматься.

Поди разберись.

Заволновалась душа, но решила все же не отказывать в привычном. Пустилась в путь. Без особой радости, впрочем. Скорее, в тревоге.

Так бывает. Собираешься, к примеру, в обычную дорогу. На отдых. Или — в какие гости. Или — просто прошвырнуться в чужих краях. Ничего необычного. Ездил сто раз, летал, даже плавал. И вдруг накатывает тревога. Начинаешь дергаться беспричинно, оглядываться по сторонам. То ли — караулят, притаившись в толпе. То ли — пытаются предостеречь добрые поводыри по жизни. Настроение уже совсем не то.

Но все равно отправляешься в путь. Чтобы, к примеру, не прослыть мнительным идиотом.

Вот и она — отправилась. А тревога росла.

Мне приснился отель.

Маленький, уютный, недорогой — в центре города, залитого мерцанием огней, дорогим вином и дешевой любовью.

Был уже поздний вечер, и ночь совсем не за горами, и публика в lobby-bar расслабленная вполне. Красивые женщины, между прочим.

И вроде бы — джаз: негромкий, хриплый саксофон — «Опавшие листья» Владимира Косма.

Янтарный Scottish в тяжелом стакане. Двойной, разумеется.

Сигаретный дым стелился по головам, подрагивал в полутьме серебристый зев саксофона.

Он появился неожиданно. Ниоткуда. Словно сгустился прокуренный полумрак, сплелись загадочно сизые клочья дыма. Из них возникла человеческая фигура.

Вполне реальная на первый взгляд.

А на второй — если присмотреться как следует — тоже какая-то дымчатая. Серая, невнятная, зыбкая.

Может, так.

Но вполне вероятно, совсем иначе.

Нормальный мужик. Ну, не слишком яркой наружности. Что ж с того? Таких, между прочим, большинство вокруг.

Волосы — бобриком, аккуратным, неброским и таким коротким, что не разобрать цвета, — кожа на черепе зато просвечивает очень отчетливо. Потому, может, что волосы светлые? Или — седые? Черт его знает!

А лицо молодое. Вернее, не старое. Потому что откровенно старое — всегда заметно. Юное, впрочем, тоже. С вызывающим таким румянцем. Где мои семнадцать лет?

У того странного типа, что материализовался в полумраке, лицо было не старым, но и не молодым. Нормальное совершенно лицо, без особых примет — нос ровный, глаза небольшие, рот стандартный, скулы симметричные, лоб покатый.

Надо ли говорить про одежду? Впрочем, если бы и надо — ничего определенного сказать не могу. Нечто приличное. Но не более того. Вроде спокойного серого цвета, а может, и не серого вовсе.

Он заговорил.

И голос оказался под стать фигуре: негромкий, невысокий, но и не слишком низкий. Не тенор, не бас. Баритон, вероятно. К тому же едва различимый в глухом ворчании людного места.

— Вы позволите?

Обычное дело.

Столики заняты, а я один.

Однако взяла досада. Потому как не хотелось никакого общения, тем паче — с такой необъяснимой личностью.

Но — делать нечего, кивнул. Недружелюбно, впрочем. Он не заметил. Или не обратил внимания.

Присел аккуратно, откуда-то тотчас взялся на столе стакан. Или — кружка? А может, рюмка. Не помню. Емкость с какой-то жидкостью, одним словом. И не вздумайте только спросить меня — какой. Не скажу. Что-то пил мой таинственные vis-a-vis, помню — точно. Отхлебывал аккуратно, поджимал, промокая, губы. Но — что именно? Разрази меня гром, не отложилось в сознании.

Да и что бы ни пил, в конце концов! Какая, к черту, разница?

Разговор — вот что было по-настоящему интересно.

— Не хотелось бы играть с вами в прятки.

— Я предложил?

— Не вы, не вы, господин… — Он назвал мое имя.

Упс!

Вечер мог сложиться интересно. Что не радовало. Но и не пугало поначалу.

Факт.

В этом сне мне вообще все было параллельно, как теперь говорят. Раньше бы сказали — безразлично. Что по сути одно и то же.

Словом, реакция был слабой, можно сказать, что реакции почти не последовало, разве что взглянул на собеседника чуть более внимательно, чем прежде.

Он, впрочем, принял как должное. Знал — полагаю — стервец, с кем имеет дело. Изучал предмет.

Продолжил невозмутимо:

— Предложили не вы. Однако ж, взвесив все, я решил обсудить условия с вами. Сначала — с вами. А уж потом… В зависимости, так сказать, от наших договоренностей…

Фраза вышла долгой и путаной.

Совсем не в его стиле.

Это, впрочем, стало понятно позже, когда разговор состоялся вполне и я получил возможность судить о стиле.

Тогда же, рассуждая задним числом, я понял: он сознательно лопотал именно так — загадками и довольно бессвязно. Хотел завести меня, разозлить, втянуть в полемику. Знал, скотина: не терплю длинных, лишенных очевидного смысла речей. Завожусь с пол-оборота.

И — готово!

С чего бы ни пришлось — начало положено.

Так и вышло.

— О чем, собственно?

— Докладываю. Дело, видите ли, заключается в том, что известная нам обоим особа изволит теперь разыскивать меня, дабы заказать одну работенку.

— Вы умеете говорить толком?

— Умею, можете не сомневаться. Вот только тема больно деликатная, боюсь, как бы вы не огорошились без надлежащей подготовки.

— Не бойтесь.

— В самом деле? Славно! Стало быть, известная особа желает поручить вашему покорному слуге ликвидацию.

— Чего — ликвидацию?

— Кого, сударь. Вас-с. Собственной персоной. Такие дела.

— Убить?

— Так точно. Ликвидировать.

— А по морде?

— Сколько угодно. Я битый.

— А в полицию?

— Глупо.

— Значит, киллер?

— Да хоть горшок. Лишь бы не в печку.

— Ну, допустим. Она разыскивает. А вы — ко мне? Почему?

— Потому что она еще только разыскивает. А вернее, подумывает, как бы разыскать. Вашу степень готовности я расцениваю как более высокую. К тому же возможности ваши много существеннее. Арифметика-с. Даже не алгебра.

— Касательно расчетов — пожалуй. А данные? Откуда дровишки?

— Из лесу, вестимо. Предел откровенности высок, но ограничен. Профессиональную тайну, в конце концов, никто не отменял.

— Профессиональную?

— Напрасно иронизируете. У нас — в первую очередь.

— Готов признать. Выходит, однако ж, вы ее нарушаете.

— Аргументируйте.

— Чего ж тут аргументировать? Тайна вклада, к примеру. По аналогии. Человек вам — деньги, а вы, задрав штаны, — к конкуренту.

— Штаны опустим. В остальном — подмена понятий. Никаких денег, никакого человека. Ситуация. Первоклассный банкир — продолжу вашу аналогию — знает, к примеру, как обстоят дела в стане потенциальных клиентов?

— Допустим.

— Наверняка. Идем дальше. Может он — опять же к примеру — взвесить возможности, степень — улавливаете мотив? — готовности, тому подобное… И, оценив ситуацию, сделать первый шаг? Вероятная коллизия?

— Теоретически…

— И на том спасибо. Банкир, стало быть, может теоретически. Ну, так из этого следует, что ваш покорный слуга представляет сообщество более прогрессивное. Только и всего.

— Прогрессивный, выходит, киллер?

— Выходит, так.

— Арифметически выверено?

— Да хоть и арифметически.

— Исключительно арифметически. А надо бы — много шире. Психологию, к примеру, не мешало бы присовокупить. Как насчет психологии?

— Положительно. А что?

— А вот не желаю я, к примеру, следовать вашей арифметике. Алогичный я человек. Допустим — в качестве бонуса вам за дерзость, — что арифметическое построение справедливо. Хотя — извиняюсь, конечно, — дикая бредятина. Но — допустим. Она… Особа, как вы изволите выражаться, известная нам обоим, помышляет о чем-то эдаком.

— О том, чтобы отправить вас на тот свет. Давайте уж говорить прямо.

— Давайте. Отправить меня на тот свет желает особа, нам обоим хорошо известная. А кстати — о ком речь? Сверим часы во избежание досадных недоразумений. Не возражаете?

— Помилуйте! Очень своевременно. Супруга ваша. Пока еще — законная, правда, не венчанная, ну так по нынешним временам это без разницы. А вы, товарищ муж, кого имели в виду?

— Ну, допустим, ее имел. В виду.

— Совпало. Дальше.

— Дальше — больше. Жена, стало быть, желает меня извести. Допустим. А я — несмотря ни на что — смерти ей не желаю. И куда — при таком раскладе — отправляется ваша арифметика? В жопу-с.

— При таком — возможно. Только расклад иной.

— Откуда известно?

— Оттуда же, откуда — про намерения особы. Из источников. И потом, что такое: не желаю? Глагол настоящего времени, похоже?

— Ну, допустим.

— Ошибочка-с. Вам бы следовало сказать: не желал. А вернее, желал. И — надо признать — своего добился.

— Это как понимать?

— Да как? В буквальном, разумеется, смысле. Вы, голубчик, не только желали смерти дражайшей супруги, но и самым что ни на есть натуральным способом отправили ее к праотцам…

— Хих! Источники, говорите?

— Источники. И я не закончил. Отправили благополучно. А счастливые обстоятельства спасения вышеуказанной особы от вас никоим образом не зависели. Это уже из области совсем других отношений. Я бы сказал, нематериальных. Так что, как ни крути, выходит — желали, исполнили. Финал, однако, не удался. Из-за чего, полагаю, досадуете и поныне. К чему лукавить? Степень вашей готовности я оцениваю как более высокую.

— Забавная вытанцовывается история. Я, подлец, ее убил, но не до смерти. Не успокоился, пребываю… в высокой степени готовности. Она, страдалица, тем временем подыскивает киллера. Он же — прогрессивный профессионал — приходит ко мне. С деловым, конструктивным предложением. Так, что ли?

— Можно сказать и так. Рабочая ситуация.

— Желаете, значит-ца, поработать на меня?

— Желаю. А вам как будто не по себе? С чего бы? Разве — впервой?

Мягко сказано: не по себе.

Поздновато замечено.

Впрочем, я старался изо всех сил. Держался. Куражился. Даже шутил, а вернее — иронизировал.

На самом же деле чувство было такое… Отвратительное.

Мелкая дрожь внутри, пот холодный — снаружи. Хорошо, что пиджак, и не видно под ним, как рубашка прилипла к телу, расползаются из-под мышек и на спине потные пятна.

Сухость — во рту.

Scottish, понятное дело, давно допит. Заказать другую порцию — за такой-то беседой — руки не дошли. Или — в голову не пришло. Какая, собственно, разница? В горле теперь скребло наждаком, и язык подчинялся без особой охоты. Может, от страха?

Чего уж греха таить! Струхнул основательно.

И проснулся.

Знаете, наверное, как бывает во сне; все кончается вдруг, на полуслове, нелогично и необъяснимо.

Рвется нить, связующая миры.

Ты просыпаешься. В тревоге, тоске, с отголосками пережитого в помертвевшей душе.

И не сразу понимаешь, что за мир вокруг?

Так все и было.

Позже подумалось: может, вообще не стоило просыпаться?

Потом началось такое…

Сон второй,

в котором душа моя получила некоторые разъяснения

Наступила другая ночь, и я заснул.

Вопреки обыкновению — не сразу. Совсем не сразу. Можно сказать, что этой ночью мне не спалось.

Виной, разумеется, были события прошлой ночи, хотя, сказать откровенно, ни черта толком я не помнил. Но проснулся в прескверном расположении духа.

День пропал. Я был зол как скотина. Хотел уйти в нирвану: выпил бутылку виски, запил пивом, покурил траву — не пришло. Только налился под завязку. Со мной бывает.

А голова ясная.

Иногда — если настроение, конечно, подходящее — впадая в такую паршивую непонятность, я притворяюсь.

Бормочу, к примеру, что-то несусветное, башкой мотаю, как ушибленный бык, слюни пускаю — народ вокруг в полной уверенности: не в себе человек. Хватают, волокут, реплики всякие… А я слушаю, на ус мотаю. Поучительно.

В общем, к вечеру стал я никакой. Привезли, положили.

А заснуть — не могу.

Однако — за полночь зашло — забылся.

Душа к тому времени чуть не изошла в ожидании. Потому как колбасило ее, душу, ничуть не меньше моего.

Тошно было, но надеялась. Были все же кое-какие основания. Смутные догадки. Вдруг разъяснится именно этой ночью?

Ничегошеньки, однако, не разъяснилось. Совсем наоборот — запуталось еще сильнее.

Снова был бар, прокуренный и тесный. Заунывный напев саксофона. Звон посуды, женский смех.

Все — как прежде.

Однако не все.

Я устал.

В этом сне, а точнее, по условиям этого сна… Так бывает, не правда ли? Видится что-то определенное, что в реальном мире имеет четкое назначение, хорошо известные границы во времени и в пространстве. Но во сне возникает условие, вроде правил игры, по которым это вовсе не то и не так, как в жизни. Иначе.

Дети, бывает, играют в похожие игры. Ручка от швабры у них условно считается — конь. Зажал меж коленок и поскакал. Комочек песка — пирожок. Очень, между прочим, естественно подносят к губам и чмокают, будто вкусно. Или вдруг вообразят, что переместились во времени, в прошлые — к примеру — средние века. Затевают междоусобные войны, представляют себя рыцарями Алой и Белой розы. Между прочим, весьма натурально входят в образ и сами, похоже, на время игры верят, что время сместилось.

Называется: понарошку.

Вот и я понарошку, во сне, точно знал, что торчу в этом баре который уж вечер кряду. Никак не второй. И даже не десятый. Может, месяц, а быть может, и два прикован к паршивому месту цепями.

Кандалы ожидания.

Кто-то со знанием дела сказал однажды: самое мерзкое в жизни — ожидание и погоня. Насчет погони — не знаю. Меня, случалось, она увлекала. Что же касается ожидания, прав был неизвестный. Готов подписаться собственной кровью.

Жду. Томлюсь.

Будто знаю, что давешний зыбкий стервец непременно появится здесь, но не знаю — когда. И во что бы то ни стало должен снова увидеть его, расспросить обо всем основательно. Разобраться, наконец, в чертовщине, которую нес.

Тошно мне. Но сижу, караулю.

Ненавижу Косма, и «Опавшие листья», и саксофон, который, тужась нещадно, давит их из себя каждый вечер. Бесконечно.

А я все сижу.

Впрочем, верю: все кончается рано или поздно. Все проходит.

И это прошло.

Только так обернулось, что уж лучше бы не проходило, оставалось как прежде. Сидел бы в проклятом баре, как на привязи, и не знал ничего ни о чем.

Так нет же!

Он появился снова, как и прежде, внезапно и непонятно откуда. Вдруг возник за спиной, кашлянул негромко. Мне бы радоваться — кончилась пытка бессрочным ожиданием. Но, едва заслышав тихий кашель, похолодел.

Он тем временем бестелесной тенью обогнул стол, оказался напротив.

Блеклая наружность, бесцветный голос. Вроде есть человек — и нет человека.

Сплошной фантом.

— А вы тут, собственно, как? Зачем?

— Вас поджидаю.

— С какой бы стати? Вроде — не договаривались.

— Я бы сказал: не договорили. А это не есть хорошо. Не люблю многоточий.

— Ошибаетесь, батенька. Разговор был закончен. Притом весьма определенно. Вы, наверное, засиделись тут после. Приняли на грудь. В лучших традициях. А? Признайтесь, было?

— Ни черта подобного. Я…

Поперхнулся.

Именно так. Любимое местоимение застряло в горле, как кусок горячего мяса, проглоченный целиком.

Была такая история в ранней молодости: пили водку, жарили шашлыки. Умилялись, что «на природе». Природа, прямо скажем, была не ахти, всех-то красот — грязное болотце на городской окраине. Свежим воздухом, однако, шибануло по организму. Жрать хотелось неимоверно. Сизое мясо, пересыпанное скользким луком, едва успело зашипеть над костром. Расхватали самопальные шампуры. Обжигаясь, хватали молодыми хищными ртами, не жевали, спешили набить утробу. Вот и я заглотал здоровенный кусок. Подавился. Шмат горячего мяса проскочил, как говорят, «не в то горло». И застрял. Дыхание перехватило. Откачали меня кое-как. Ощущение было такое… запредельное. Запомнил на всю жизнь.

Теперь — похоже.

Никакого, понятное дело, мяса. Одни слова.

А состояние то же.

Потому что осознал внезапно: ни черта на самом деле не помню. Как закончили вечер с Незаметным? На чем порешили? Когда расстались?

Бермудский треугольник памяти. Пробел восприятия.

Он тихонько сидел напротив. Не смеялся, подлец, хотя имел основания. И даже не ухмылялся. То ли — боялся. То ли — не считал нужным.

— Запамятовали? Ну, не страшно. С кем не бывает. Хорошо, что я — вот ведь — совершенно случайно заглянул. Так, знаете, без определенной цели. Иду, смотрю, место вроде знакомое. Потянуло что-то. Интуиция. Но раз уж свиделись, рад доложить лично: дело сделалось чисто, без осложнений. Как, впрочем, всегда. У меня.

— Какое такое дело?

— Ваше, разумеется. Про другие — уж не обессудьте — умолчу. Профессиональная тайна. Про нее, впрочем, уже толковали.

Помню, как же.

Однако не до того теперь.

Другое зацепило.

— Мое?

— О, батенька! Вы… как бы это сказать… крепче, чем я предполагал. В том смысле, что совсем не так чувствительны. Мне было показалось… Даже начал сомневаться. А вы, оказывается, в состоянии шутить. Так скоро притом. Мои комплименты.

— Вы отвлекаетесь. Итак… Мое дело…

— Ну не ваше, не ваше! Что за охота, помилуйте, цепляться к словам. Не ваше. Вашей покойной супруги.

— Моей покойной… что вы такое несете?!

— То есть как?! Не понимаю. Погодите, вы что же — не получили отчета?

— Какого отчета?

— Моего, разумеется. Детального. Иллюстрированного. Никогда не манкирую документами. Фирменный стиль, если хотите.

Признаться, я обалдел.

Сказать: ошарашен — не сказать ровным счетом ничего. Потрясен — звучит приличнее, но тоже не отражает сути. Вдобавок возмущен.

Потому что чушь была несусветная.

Супруга моя — дама приятная во всех отношениях, однако ж меня это обстоятельство давно не волнует.

И волновало ли, собственно? Не уверен.

Живем, правда, долго. Так вышло… Прибило волной, как мелкую гальку на пляже. Ну и черт бы с ней. Пусть будет. Параллельно.

Всему, однако, есть предел. Безразлична мне тетка. Но не настолько, чтобы не заметить ее кончины. Хоронить — опять же — пришлось бы. Как минимум.

Полный бред.

— Что-то путаете, любезный.

Взглянул странно. Как на умалишенного.

Не удостоил даже ответом.

Указательный палец выпростал вверх, неспешно качнул пару раз в воздухе — аккурат у меня под носом.

Заблуждаетесь, дескать, уважаемый.

В голове творилось невообразимое.

А потом в полном хаосе возникла вдруг простая и ясная мысль: сумасшедший. Он — не я. Все как будто немедленно встало на свои места. Действительно псих.

Я отвел глаза.

Не то чтобы испугался. Просто не люблю смотреть на уродов. Физических, моральных — не суть. Некоторые, напротив, обожают. Есть такая категория граждан. Медом не корми, дай поглазеть на безобразное. Я — из другой породы. Меня воротит.

Отвернулся.

Скользнул глазами по дымному пространству, ничего не замечая. Спроси меня через секунду-другую: кто сидит за соседним столом, едва не соприкасаясь рукавами, — не ответил бы.

Никто, впрочем, ничего не спросил.

Он исчез. Растворился бесшумно.

Но не бесследно.

Маленькая, в пупырышек, салфетка, сложенная аккуратным уголком, белела на краю стола. Я заметил ее сразу и готов был поклясться, минутой раньше ничего там не было.

Странная все же коллизия! Ничего определенного не смог бы сказать про людей. Даже собеседника помнил смутно. А клочок бумаги бросился в глаза, как пульсирующий сигнал тревоги, датчик атомной электростанции.

Такая родилась аналогия.

Еще секунда вроде бы — и рванет.

Была когда-то такая планета… Земля.

Опасливо, двумя пальцами, потянул салфетку. Не рвануло.

Записка была корявой. Кособокие, приземистые буквы с трудом укладывались в слова: «Azay-le-Rideau. Manoir de la Remonière».

Что за хрень такая?

Заболела голова. Тяжеленный кузнечный молот мощно бухнул в висок. Боль немедленно отдалась в затылок. А в висках долбануло снова. Еще раз. И — еще.

Надо ли говорить, проснулся с головной болью. Тупой. Пульсирующей. Монотонной.

Было ясно — надолго. Потому что всерьез.

Сон третий,

в котором душа моя обнаружила Лестницу

Прежде должен сказать: он пришел не сразу, этот сон.

Не следующей ночью. И даже не той, что наступила потом.

Увы.

Три безумных дня голова моя раскалывалась, как тыква, по которой размеренно долбили увесистым кулаком.

Дело, однако, заключалось в том, что били изнутри и никак не могли расколоть окончательно.

Говоря по-человечески, было очень больно. Ничего не помогало. Ничего не лезло внутрь — никакие пилюли. И проверенные способы не работали. Плохо мне было, как никогда.

Третья ночь наступила, и я не то чтобы заснул — провалился. Отключился вдруг, неожиданно. И то слава Богу. Хоть так.

Сон приснился тоже какой-то… нездоровый. Ущербный. А вернее — щербатый. Урывками.

Вроде пил сначала в каком-то баре, может — том же, где все началось. Может — другом. Непонятно.

Так же было темно и тесно. Шумно. Накурено. Саксофона, правда, не наблюдалось. Никаких — потому — «Осенних листьев».

Было мне отчего-то не по себе.

Вроде надо на что-то решиться. Съездить, что ли, куда-то. Не помню.

А не хочется. Ломает.

Однако ж собрался. Понял: надо. Лучше — сейчас.

Потом, возможно, не хватит сил. Затянет обыденность, внешний порядок вещей. Лень спеленает туго, как деревенская повитуха новорожденного младенца.

И все останется как есть.

Кошмары ночами. Тупая апатия днем. Осязаемые часы-песчинки тяжело пересыпаются из прошлого в будущее. А настоящего — нет. Бесконечное созерцание ускользающего времени.

И все едино: пей — не пей, кури — не кури…

Следы от вязкого пластилина на кончиках пальцев и горькая сухость гортани с утра. Только и всего.

Огляделся по сторонам.

Меня никто не видел. То есть видели, конечно же, многие — никто не замечал. Даже руку, поднятую над головой, расторопный официант разглядел не сразу.

На улице моросил дождь. Невесомая влажная пелена облепила лицо, пахнуло свежестью, ароматом влажной травы, мокрой землей. Откуда бы? Вокруг — куда ни взгляни — тускло поблескивал влажный асфальт.

Deja vu.

Сон на том внезапно оборвался. Не занавес еще, но затемнение — выражаясь языком драматургическим.

Потом я вдруг очутился за рулем непонятной машинки. Именно что машинки, маленькой, тесной и такой допотопной, что рычаг переключения передач находился прямо под баранкой.

Вдобавок — на проселочной дороге, ухабистой, узкой. И — вязкой. Потому что дождь. Очень сильный. Ливень. Пелена воды застилала лобовое стекло.

Машинка содрогалась дряхлым тельцем и, похоже, всерьез подумывала о том, чтобы немедленно развалиться на запчасти. В ближайшей луже.

Движок рычал и захлебывался на пределе возможностей.

А я, несмотря ни на что, гнал как сумасшедший. То есть пытался гнать. Даже ногу свело, оттого что давить на педаль газа приходилось с нечеловеческим усилием.

Но — каким-то чудом — продвигались вперед, в кромешную тьму.

Желтоватый — не в пример теперешнему, пронзительно-белому — слабенький свет фар стыдливо плескался в потоке воды. Проникал, понятное дело, недалеко. По такой погоде, впрочем, следовало говорить: неглубоко.

Дорога между тем уперлась в ворота.

В хилом мерцании фар разглядел кованый узор. Даже издали было понятно — старинный.

Выходило — приехали. А вернее, приплыли. Вот уж действительно.

Посигналил. Подождал. Снова нажал на клаксон. Тишина. Только дождь монотонно барабанил по крыше, бился о стекла. Выходить не хотелось, хоть режь. Понимал, однако ж, что надо.

Вылез.

Прохладная вода обрушилась на голову, просочилась за воротник, залила глаза.

Воздух был… Именно! Пропитан свежестью, ароматом мокрой травы… Точно так, как почудилось давеча на пустынной улице, залитой неживым неоновым светом.

Ноги немедленно увязли в жидкой грязи. Прощай ботинки! И брюки — надо полагать — тоже. Да и ладно. Основательно хлюпая в дорожной вязи, подобрался к решетке вплотную, уцепился — для верности — руками и даже лбом приложился к холодному, мокрому железу.

Зябко.

И сразу — будто от холода прояснилось в голове — осенило.

Кладби́ще! С ударением на «и».

Azay-le-Rideau.

Ну, разумеется! Как это я сразу не догадался?

Пер-Лашез, Сент-Женевьев-де-Буа… Азэй-ле-Ридо. Из той же серии.

Черт, a Manoir de la Remonière в этом случае — что такое?

На всякий случай подергал решетку ворот. Закрыто.

Ситуация, между прочим, оборачивалась совершенным идиотизмом.

Ночь. Дождь. Кладбищенская ограда. И я — одинокий странник в ночи, на раздолбанной таратайке, которая — вдобавок! — наверняка прочно засела в трясине здешней дороги.

Нет, я не испугался. С кладбищами у меня вообще история отдельная.

В детстве, в компании друзей-обормотов, бегал, как стемнеет, на погост. Куражились, подлецы, на свежих могилах, непотребные словечки малевали на плитах.

И — ни-че-го.

Не восстали оскорбленные покойники, не грянул гром, не разверзлись небеса.

С той поры — не обессудьте! — отношусь без особого пиетета.

Experimentia est optima rerum magistra[6].

Сквозь пелену дождя, темные кроны деревьев, влажный туман, висящий в пространстве, мелькнул огонек. Чертовщина, однако! Что за огни блуждают ночью на кладбище? Откуда?

Екнуло что-то в сердце, зябкая дрожь пробрала душу.

И — затемнение. Как в театре.

А сон продолжался.

Видел большую комнату с тяжелым дубовым столом посередине. Массивные стулья, обтянутые потускневшим гобеленом. Закопченный камин. Большой настоящий очаг, в котором когда-то, подгорая на вертеле, румянились жирные туши. Стена над ним украшена древними изразцами.

Здесь и теперь, похоже, трапезничали. Где-то поблизости — кухня, оттуда аппетитно тянуло жареным мясом и душистыми травяными приправами.

Сейчас было пусто, я — не без опаски — двинулся дальше.

Увидел узкую винтовую лестницу без перил, с шершавыми ступенями песочного цвета. Такими же, кстати, были стены. Никакой тебе штукатурки и прочих современных штучек.

Свечи в круглых стеклянных плафонах расставлены прямо на ступенях. Живой пугливый свет струится низко по каменной поверхности и вроде зовет за собой наверх.

Я было собрался. Не вышло!

Кто-то окликнул из темноты. Негромко. Однако ж неожиданно. Споткнулся, едва не растянулся на первой ступени.

— Хотите комнату, дорогой?

Сказано было дружелюбно. Голос ласковый.

Однако ж — не по себе.

Кто там, за спиной, на самом-то деле? Какая еще такая нежданная встреча?

Проснулся в лихорадочной тревоге.

Сон четвертый,

в котором душа моя пыталась понять Лестницу. Но не смогла

День промелькнул — незаметно, скомканно, бездарно.

Наступила ночь — забылся.

Сон пришел сразу, будто и не просыпался накануне. Должен сказать, со мной такое приключается редко: чтобы один и тот же сон — две ночи кряду, наподобие мыльного сериала по ящику. Было пару раз. А затем — помню точно — подступали большие проблемы. Неприятности крупного калибра шли буквально косяком. Сезон штормов. И каких!

По всему выходило, надлежит готовиться к худшему.

А пока — снился пыльный полумрак старинного жилища. Лестница, мерцающая свечами передо мной.

И забавная тетка непонятных лет. Из тех — знаете? — у которых двадцать — в голове и шестьдесят — в паспорте. С буйной копной светлых волос, расчесанных без особого усердия. Вся в золотых браслетах, кольцах, серьгах. Одетая на манер английской наездницы: в приталенный пиджак из ткани «принц Галльский» и бриджи шоколадного цвета. На ногах — башмаки от Tod’s. В углу ярко накрашенного рта намертво прилипла дымящаяся сигаретка. Голос — низкий, с хрипотцой.

— Хотите комнату? Это можно. Придется только подождать, пока проснется дочь. Она занимается всеми вопросами. Бумажными. Денежными, в смысле — финансовыми. Не беспокойтесь! Ждать придется недолго, она встает чуть свет. Такая вот добровольная пытка — подниматься спозаранку. По мне уж лучше не ложиться вовсе. Не находите?

Говорила охотно, весело, но как-то небрежно, перескакивая с одного на другое.

Бесшабашная старушенция.

— Откровенно говоря, не задумывался. Но, пожалуй, соглашусь. Люблю поваляться в постели. А ложусь поздно.

— Вот-вот. Со мной та же история. А она, бедняжка, еще так молода, но — представьте! — чуть ли не с детства взяла себя в жесткую узду. Притом исключительно по собственной инициативе. Детей иногда калечат родители. Здесь не тот случай. Я-то как раз больше всего на свете ценю свободу. Категорически. Всю жизнь — с незапамятных времен. Вудсток[7], Хейт, Сен-Луи[8]… Вот — кстати! — о времени. Там, бывало, если спрашивал кто — который час, в смысле какое теперь время дня, — отвечали: хорошее. Или плохое[9]. Такие были времена, такие нравы. Вы не застали?

— Нет, не пришлось.

— Жаль, дорогой. Это было чудесно. Словами не передать. Ну да ладно. Не хотите пока взглянуть на комнаты?

— Почему бы нет?

— Так пошли!

Мы поднялись по лестнице, прилепившейся к шершавой стене.

Разбитная старушка, непринужденно болтая, вела за собой дальше, по узкому коридору, предлагая — на выбор — свободные комнаты.

Были они разными, совершенно непохожими на обычные гостиничные номера.

Каменный пол, неотесанный, но отполированный сотнями ног. Витражи в узких оконцах. Кровати с балдахинами. Ванны за ширмами. Потемневшие полотна: охотничьи пейзажи и портреты — самодовольные дяденьки с лукавыми глазами, в нарядных камзолах с кружевными жабо.

Кованые ручки дверей глухо позвякивают по темному дереву.

Тихо. По-домашнему уютно, но одновременно торжественно и немного таинственно. Попал будто бы в декорации «маркизы ангелов Анжелики». Если не больше — угодил в ту самую эпоху.

Смотреть бы и радоваться.

Я смотрел. И радовался. По крайней мере получал эстетическое удовольствие.

Однако ж до поры.

Гривастая старушка, позвякивая браслетами, провела меня по второму этажу, и тут…

Вижу, что лестница идет дальше, есть — по всему — и третий, но дорогу туда преграждает бархатная колбаска. Упитанный такой шнурок, натянутый поперек ступеней. Для полноты картины не хватает таблички «Private room». Но в том-то и дело, что никакой таблички нет. А я с детства страсть как любопытен, особенно если что-то запретное. Или ограниченное для доступа. Короче, захотелось подняться, осмотреть…

Старушенция тем временем вроде бы навострила лыжи обратно.

— Секундочку, — говорю, — мэм, желательно пройти этот путь до конца.

Она — в непонятку:

— Какой такой путь?

— Да вот, — говорю, — видимо, недалекий. Люблю, знаете ли, чтобы повыше. В penthouse.

Мадам улыбается. Но башкой мотает отрицательно. Шутку, дескать, оценила, но ничем помочь не могу. По причине отсутствия penthouse в нашем отеле.

Но я не унимаюсь:

— Это не страшно. На безрыбье, как известно… Короче, этаж, к примеру, третий меня вполне устроил бы. А если — паче чаяния — имеется чердачное помещение, еще лучше.

— Нет, — отвечает дама. — Никаких чердаков. Этажей всего два.

— Куда же в таком случае ведет лесенка?

И началось.

Нет, я не псих, не маньяк, не упертый осел.

Скажи она: на третьем у нас офис или частные апартаменты, комнаты прислуги — да что угодно, черт побери! — отстал бы мигом. Успокоился и напрочь забыл о том, что проклятая лестница существует на свете.

Так нет же!

Она говорит другое.

Она удивляется совершенно, между прочим, искренне:

— Какая лесенка?

— Да вот эта.

— Не понимаю о чем вы, месье.

Я разозлился.

Глупость вообще действует на меня, как красная тряпка на быка, тем более такая очевидная.

И уж тем более ненавижу, когда мне врут.

А выходило, как ни крути, — или дурачилась старушка, или была просто дура.

— Не понимаете, мэм? Объясню сию минуту.

С такими словами — прыгнул на чертову лестницу.

То есть собирался прыгнуть, занес было ногу, корпус двинул вперед со всей решимостью. Рассчитывал, знаете ли, снести мерзкий шнурок, выдернуть с потрохами.

Не вышло.

Потому что вдруг, ни с того ни с сего, как гром с ясного неба, поразил меня страх. А вернее, ужас.

Словно призрак кого-то, совершенно точно ушедшего, — бледный, с запавшими глазницами — встал на пути. И протянул руку. Тонкую, изможденную вроде. Но — жуткую. Потому как несло от этой руки гнилым духом тлена и холодом могильным. И пот ледяной, трупный проступал на увядшей коже.

Видел я такую руку однажды. И тянулась она ко мне, словно хотела утащить за собой в могилу. Я тогда отшатнулся. Не сумел скрыть брезгливого страха. А та, что стояла на краю, вдруг засмеялась. Тихо и так страшно, что волосы у меня встали дыбом. И спросила:

— Ты уже боишься? Рано.

Я тогда не понял этого «уже». И про «рано» тоже ничего не пришло на ум. Решил: бредит несчастная, заговаривается, потому что отходит.

Она и вправду отошла через пару минут после того, как спросила.

Я и забыл про все, послал Господь такую милость.

Да, видно, не навсегда. На время.

Теперь вспомнил.

Точно. Никакой не призрак, она, покойница, стояла на ступенях. И свечи мерцали у ног. И руку ко мне тянула.

А я — хоть и жутко было, спазм удушливый перехватил горло, в глазах потемнело — на призыв отозвался. Протянул руку.

Так бывает во сне: хочешь крикнуть — не можешь. И напротив — не хочешь идти, бежать, прыгать. Знаешь, что впереди — пропасть, увечье, смерть. Но идешь.

Вот и я. Не хотел, боялся, знал, что последует жуткое. Какая-то небывалая мука. Но рука моя — будь она трижды неладна! — двинулась навстречу ее руке. Медленно-медленно, как в кино. Словно нарочно, чтобы продлить пытку…

Кажется, я заорал нечеловечески.

И все. Оборвалось.

Проснулся в холодном поту.

Следовало бы радоваться: кошмар остался во сне.

Однако ж ни черта подобного.

Потому что на самом-то деле во сне остался маленький замок, кудлатая хозяйка, непонятная лестница, ведущая в никуда, и та, что стояла на ступенях.

А кошмар хищной тварью вцепился в душу и, болтаясь на ней, кровоточащей, просочился в реальный мир.

Сон пятый,

в котором душа моя начала кое-что понимать

Ночь пришла, я заснул, а душа моя, оказавшись на свободе, вдруг испытала приступ небывалого страха.

Все сошлось воедино.

Натерпелась, бедолага, прошлой ночью.

Все стояла перед глазами таинственная лестница в старом замке, будь она трижды неладна!

Любопытство разбирало. Непонятно было. Тревожно. Словом, можно сказать: колбасило основательно.

Но — как бы там ни было отправилась в путь.

И увидела замок из белого камня. Он стоял на берегу озера и отражался в зеркальной глади. Красивый, надменный, уверенный в своей неотразимости.

Неподалеку — в буйной зелени листвы — другой, поменьше, с круглыми башенками. Надо полагать, они состояли в родстве. Замок-нарцисс и замок-малыш, расположенные по соседству.

Вокруг был парк, похожий на лес. Старые раскидистые деревья. Тень от листвы на влажных тропинках, усыпанная солнечными пятнами. И оранжевые улитки, похожие на омаров, переваливаясь, ползут по чернозему.

Такая благодать.

Белый замок у озера много выигрывал у скромного соседа, но душа — понятное дело — выбрала второй.

Потому что — лестница.

И свечи на ней трепетали, как накануне. Красиво. Таинственно, черт побери.

Взяла душу оторопь, но — упрямая была, скотина — поднялась на второй этаж. Между прочим, выглянула в окно. Оказалось — под самой крышей. Выше — нет ничего.

Но лестница-то вела наверх.

И шнурок болтался поперек ступеней.

Задержалась душа.

Разглядела, хоть страх застилал глаза: спускается сверху, аккуратно скользит меж свечей другая душа.

— Ты все же пришла. Я ждала. Правда, не так быстро.

— Мы знакомы?

— Можно сказать и так.

— Погодите… Кажется, припоминаю. О…

Стало моей душе совсем неважно.

Вспомнила: было дело, зналась с той душой, а расстались… нехорошо. Гадко — прямо скажем — расстались. Стыдно. Был за моей душой должок. И какой! Можно сказать, неоплатный.

В высшей степени неприятная это штука — повстречать на пути кого-то, кому должен. Давно и много. И никак не отдать этот долг. Невозможно по определению. Потому что время упущено безвозвратно и вообще не тот случай, когда можно отдать. Бывает.

Говорить — если, не приведи Бог, случилась такая встреча, — как правило, не о чем. Нет слов.

— Вы… То есть ты… Прости… Как, собственно, теперь?..

— Ты хотел спросить: кто я теперь?

— Да-да. Именно так: кто теперь?

— Никто.

— То есть ты…

— Да… Слоняюсь в пространстве. И во времени. Нет пристанища. И покоя нет.

— Мне говорили: такими становятся, если уходят как-то нехорошо. Не по своей, скажем, воле. Или — не в срок.

— А по-твоему, я уходила хорошо? По доброй воле? В срок? Безболезненно? А вина? Обида, тоска? Что ты знаешь об этом? Впрочем, это как раз поправимо.

— Что такое ты говоришь? Почему?

— Потому что — по мне — лучше встречать беду с открытыми глазами. Чтобы с первой минуты — все ясно. Расставлено по местам. Никаких иллюзий…

— То есть ты хочешь сказать… Мне грозит то же?

— Вне всякого сомнения.

— Но тебе-то откуда это известно?

— Да уж известно. А теперь вот известно и тебе.

— Послушай. Я понимаю… Ты обижена… и все такое. В общем, конечно, имеешь право. Никто не спорит. Но зачем же так? Я же знаю: никому не дано предугадать. Никому из нас, имею в виду. И с какой такой стати должен тебе верить?

— Ни с какой. Можешь не верить. Можешь верить. Но забыть все равно уже не получится.

— Еще посмотрим.

— Посмотрим. И — кстати! — насколько я помню, ты всегда воспринимал все критически. Ничему не верил на слово.

— Вот именно. И действительно очень кстати вспомнилось.

— Ну, разумеется. Иначе зачем бы я стала об этом говорить? Так вот: задумайся, кстати, отчего Это тебя принесло именно сюда? На эту лестницу…

— Черт! Черт! Типун бы тебе на язык. Проклятая лестница, да что в ней — в конце-то концов — особенного?!

— А ты не знаешь?

— Нет!!! Дьявол меня забери! Откуда мне знать?!

— Вот оно что! Однако мне следовало догадаться…

— Догадаться? Да о чем же? Говори — умоляю — толком!

— Умоляешь. Вот и дожили до лучших времен. Что ж, в отличие от тебя… когда-то… я… отвечу. Дело, видишь ли, в том, что на самом деле этой лестницы вроде бы и нет вовсе. Вернее — она существует не для всех. Потому, собственно, многие ее попросту не видят. Ну а те, кто видит… тем в ближайшее время предстоит спуститься по ней…

— Ты хотела сказать — подняться?

— Я хотела сказать ровно то, что сказала. Впрочем, твое замечание не лишено оснований. В этом еще один парадокс Лестницы. Кстати, если уж мы взялись говорить на ней, тебе следует уяснить: речь идет именно что о Лестнице. С большой буквы. Иными словами, это отнюдь не обычный ряд ступеней.

— Догадываюсь… Так в чем же парадокс?

— В том, что поначалу действительно создается впечатление: ступени ведут наверх. На самом же деле все с точностью до наоборот.

— Ничего не понимаю.

— Неудивительно. Совершая многое в своей жизни, ты полагал, что движешься вверх, к сияющим — как говорят — вершинам. Не правда ли?

— Так и было.

— Не так. Но речь не о том. О тебе. Ты стремился вверх. И получалось. Продвигался, сметая преграды. Формально. А по сути — спускался все ниже. По этим ступеням, между прочим. Разумеется, ты не одинок. Таких… целеустремленных — легион. Вон и ступени стесали за века. Ходить стало опасно. Впрочем, опасно здесь было всегда. На то и Лестница, чтобы сворачивать шеи. Понимаешь?

* * *

Ничегошеньки не поняла душа. Но испугалась пуще прежнего.

Мне же под утро приснился сон, такой короткий и страшный, что больше походил на видение.

Видел маленький замок. Лестницу, освещенную слабым мерцанием свечей.

И еще кое-что. А вернее — кое-кого. Женщину, умершую давным-давно. Ту же самую, что привиделась накануне. С той лишь разницей, что в прошлый раз понимал, что вижу призрак.

В этом сне она была жива и — главное! — вроде бы вместе со мной. В одной компании.

Дальше случилось самое страшное.

Сон продолжался, но в какой-то миг я понял, что нахожусь в обществе покойницы. Совершенно отчетливо осознал.

И подумал: вот оно в чем дело! Серый киллер не спятил, утверждая, что женщина мертва. Просто ту перепутал с этой. Только и всего.

Следом всплыла в голове известная примета: если во сне приходит мертвец, зовет за собой и ты идешь — дни сочтены.

Надо ли говорить, все опять обернулось кошмаром. Криком. Удушьем. Холодным потом.

В итоге, разумеется, проснулся. Но ничего не забыл.

Настроение…

Что говорить, и так все ясно.

Сон шестой,

в котором душа моя все поняла окончательно

Навалилась тоска.

И какая-то гадина — интуиция или внутренний голос, будь он трижды неладен — затянула, завела шарманку, загнусила: жить осталось недолго.

Жить — недолго! Надо же было сморозить такую пакость!

Днем ходил не в себе.

Мысли в голову лезли самые что ни на есть поганые.

Сажусь, к примеру, в машину — обычное дело. В голове же всплывает неожиданно: остановись! Остерегись! Опасно!

Разумеется, еду. Больные фантазии — не повод отменять деловые встречи. В дороге, однако ж, чувствую себя не слишком уютно. Будто и правда за каждым поворотом караулит смерть.

Захожу в лифт. Безобидное, в общем, сооружение. И почти безопасное. Разве застрянешь между этажами минут на тридцать — сорок. Так ведь от этого не умирают. Закрываются мягко двери. В голове: вот и все. Обратной дороги нет.

Накатывает приступ клаустрофобии, самой что ни на есть натуральной. Никогда не страдал прежде. Чувствую себя законченным идиотом. Тем более люди вокруг. Близко. Глаза — можно сказать — в глаза. Понятное дело, замечают. Смотрят сочувственно, опасливо.

На душе — мерзость.

Такой выдался день.

Извелся. Достал окружающих. Измотал душу.

Заснул не сразу. Но забылся-таки.

И увидел храм. Церковь самую обычную, каких не счесть в ближайшей округе. Нашей, подмосковной.

Никакой тебе басурманщины: замков, парков, прудов, прокуренных баров — все знакомо до боли. Простите уж за банальность.

Потому, может быть, показалась церквушка известной. Вроде был в ней когда-то прежде.

А когда? Зачем? По какому поводу? Не припомню.

В чистом поле церквушка. Деревеньки — обычной, как принято — не наблюдается поблизости. Ни деревца.

Только ограда. Несерьезная, надо сказать. Одно название.

Тишина кругом. Безлюдно. Пасмурно. День, однако ж, по всему — летний. Небо хмурое, низко стелется над колокольней. Но веет теплом. Долетает откуда-то ветер, несет аромат свежей травы с горькой примесью полыни.

Определенно наши края. Ни в каких других так не пахнет.

Я иду по тропинке, что тянется к храму, убегает в сторону от дороги, узкой, разбитой, пыльной.

Поднимаюсь по истертым ступеням.

Дверь прикрыта, но легко поддается.

Внутри — полумрак, не горят даже свечи, только солнечный свет. Неяркий. Высоко, под самым куполом, узкие окошки.

Небогатое убранство. Беленые стены, образов немного, развешаны редко, многие без окладов.

Иду к алтарю. Уверенно, без опаски. Говорю же: знакомая церковь. Был не раз. Теперь — почти уверен.

Тут…

Не знаю как у кого, у меня, если случается во сне неожиданность, непременно — пугающая. Страшная. Такая, знаете, из области невозможного по определению. Запредельного.

И теперь, в храме, вижу вдруг на том месте, где положено быть алтарю, — лестницу.

Ту, из замка, будь она трижды неладна!

Неотесанную, каменную, прилепившуюся к такой же шершавой, грубой стене. Узкую, крутую — опасную. Без перил.

Те же свечи в круглых стеклянных плафонах дрожат на ступенях.

Тот же свет — мерцающий, пугливый. Стелется низко.

Замирает сердце, холодеет в груди. Знакомое уже состояние: хочется крикнуть — да не можется. Нет голоса. Пропал.

А по лестнице между тем спускается священник.

Как ни в чем не бывало. Не замечая будто бы несуразицы.

Обыкновенный с виду батюшка. Не сказать, чтоб молодой, но совсем еще не старый. Невысокий. Щуплый. С редкой несерьезной бородкой. В темной рясе. Без головного убора. Тонкие русые волосы аккуратно расчесаны на пробор. Глаза светлые. Смотрят ласково.

— Припозднились вы. Служба закончилась. Или — по делу?

Я молчу.

Собираюсь с мыслями. Хочу говорить со святым отцом. Только с чего начать? Спросить, к примеру, почему лестница в храме?

Глупо. Он по ней шагает спокойно, будто так и надо. Может, и в самом деле надо? Хорош я тогда со своими вопросами.

А не спрашивать, тогда — что?

Зачем, собственно, явился?

Ясно же как Божий день, коль уж скоро и здесь Лестница — дело-то в ней!

Выходит, нужно спросить?

Открываю было рот. И не нахожу слов. Шевелю беззвучно губами.

— Случилось что у вас?

— Лестница… вот, — только и смог выговорить. И то — с трудом. Но он понял.

— Вот оно что! Видите, стало быть, лестницу?

— А ее что же, на самом деле нет?

— Есть, отчего же. Только видит не всякий.

— Почему?

— Да как вам сказать. Лестница эта — в некотором роде — последний отрезок пути. Земного, разумеется. Открывается тем, кому в ближайшее время предстоит завершить земные дела. Но и в этом случае не все едино. То есть далеко не каждый видит именно лестницу. Случается, и довольно часто, человеку мерещится коридор. Или — тоннель. Многие видят свет и спешат навстречу. Это благодать. Ни страха, ни печали.

— Я помню. Читал про людей в коридоре. Так они будто бы пережили клиническую смерь. Пережили! Понимаете вы?

— Понимаю, конечно.

— Конечно?! Они умирали! Катастрофы. Увечья. Инфаркты. А я, между прочим, здоров.

— Так ведь это сон.

Улыбается слабо и кротко.

Как ребенку.

Такая, дескать, очевидность! Зачем капризничать? Кричать?

А я и вправду кричал. Правда, недолго.

Ласковый батюшка молвил негромко, глянул негрозно — весь мой кураж лопнул, как мыльный пузырь. Изошел.

Стал я тих. Ниже травы.

— Всем, значит, коридор. А мне — лестница?

— Ну, не всем. Большинству. Так ведь это, известно, по делам… Человек, как правило, жизнь свою проживает ровно. С некоторым, конечно, уклоном. Вверх или вниз. Как получится. Чаще, впрочем, попеременно: то вверх, то вниз. Всего понемногу. А в итоге выходит — ровно. Вперед. От первого крика до последнего издыхания. Но бывает иначе.

— Я, выходит, двигался исключительно вверх?

— Полагали, что вверх. Прилагали к тому немалые усилия.

— Что значит полагал?

— Ровно то, что я сказал. Полагали. Надеялись. Рассчитывали. Были уверены. Так ведь это не новость. Намерения человеческие обычно устремлены вверх. То есть всякий, что бы ни вознамерился совершить, рассчитывает, что ему от этого станет хорошо. Даже вор, отнимающий у нищего последнюю краюху, полагает, что творит добро. Для себя. Дескать, этот сухарь поможет ему двигаться дальше. Иными словами — вверх. К сытости. Богатству. И далее.

— Выходит, идущие к вершинам живут иллюзией?

— Не всегда. Не все. Вопрос в том, что — вершина? Для того, кто отнял у бродяги сухарь, ближайшая — сытость. Для другого — радость милосердия. Он сухарь отдаст. Про себя вы всё знаете сами.

— Да. Иллюзий не питаю. Но лестница-то, между прочим, ведет вверх. По-вашему — следовало бы в обратном направлении.

— По-моему, так и есть. А вы — до срока — видите вокруг привычный порядок вещей. Господь милосерд. К чему стращать раба, стоящего на самом краю? Все уже сотворено. Ничего не поправишь. Поздно.

— Говорите, милосерд? А раскаяние? Мне что же, отказано в этой милости?

— Никому не отказано. Но к чему же пустые слова? Была бы душа ваша способна… Открыта… Могла бы, пусть и на последней ступени, покаяться… он рассудил бы иначе. Не сомневайтесь. Но вы… Можете не отвечать. Или — если надумаете — скажите не мне. Себе. Признайте: и сейчас не раскаиваетесь ни в чем. Ни о чем не жалеете.

— Отчего же? Жалею. О том, что не всегда шел до конца. Ленив был. Самоуверен. Жалость порой пробирала, подлюка. Размазывал сопли по тарелке. Совершенно напрасно, как теперь понимаю.

— Вот. Теперь — ваша правда.

— Возможно. Но вы-то, батюшка, каковы? Вам-то ведь надлежит идти до конца, до последней минуточки убеждать меня в обратном. Спасать грешную душу.

— Это сон.

Напомнил снова. Негромко. Никакого тебе раздражения или, к примеру, назидательности.

— Запамятовал, простите! Но вернемся к лестнице, раз уж предъявили именно ее. Как я понял, на верхней ступени все закончится. Как же именно? Молния? Стрела? Копье? Другое разящее оружие? Десница Божья? Или этого до поры знать не положено?

— Отчего же? Все просто. Естественно. Я бы сказал, закономерно. Падение.

— Откуда?

— С высоты. Той, которая — по вашему разумению — достигнута. Согласитесь, это в высшей степени логично.

— Так. Понятно. Действительно просто. И со вкусом, ничего не скажешь. Долго падать?

— Сообразно с законами материальной природы.

— Ма-те-ри-аль-ной?!

— Так ведь тело — до поры — будет с вами. Душа к тому времени обретет уже некоторую ясность. Относительно лестницы прежде всего. Падение ее не испугает. Пока, впрочем, для вас это слабое утешение.

— Отчего же? Я понял. На деле-то лестница ведет вниз. Куда же падать с последней ступни? Ниже нижнего? Действительно не страшно.

— Надеюсь, Господь не оставит вас и тогда…

Он поклонился слегка и собрался вроде бы уходить.

Аудиенция, дескать, закончена. Объяснения даны. Приняты. И поняты.

Чего ж вам боле?

А вот чего.

— Постойте, святой отец. Раз пошла у нас такая откровенность…

— Слушаю.

— Растолкуйте заодно про тех, кто на лестнице… Вернее, ту… Она-то при чем?

— Видели кого-то?

— И даже говорил. Как теперь с вами.

— Так ведь это то же самое, что встречи в коридоре. В тоннеле. Вы про это читали когда-то. Если забыли, так теперь самое время вспомнить.

— Вроде умершая родня…

— Не обязательно. Тот, кто ждет.

— Ждет — зачем?

— Чтобы отдать долги. Или востребовать. Вам лучше знать.

— Как востребовать?

— Каким образом, вы хотели спросить?

— Вот именно. Каким?

— Как будет решено.

— Кем, разрази вас гром?

— Тем, кто вправе.

Терпение мое лопнуло.

Какого лешего, в конце-то концов!

Что за право такое? Кем дано, где предусмотрено?!

Я играю по правилам. Ну… пусть не всегда. Иногда — нарушаю. Да что там иногда — часто. Однако ж всегда известно, что преступил. Какую черту. Чем и как могу поплатиться. Кто спросит.

Это просто и внятно.

А другое…

Библейские истории, разумеется, известны.

Так ведь сказку про серого волка тоже знаю с пеленок. Прикажете теперь каждой твари зубастой, воющей на луну, со слезами бросаться на мохнатую грудь?

Некорректное, полагаете, сравнение?

Евангелие, стало быть, — о другом? О жизни отнюдь не сказочной. Свод законов и правил. Причем наиглавнейших. Вселенских. Допустим.

Но где же санкции? Какова процедура? Объясните мне четко и ясно: кто, за что, каким именно образом — вправе карать виновных? И главное! Продемонстрируйте неотвратимость наказания. Тогда, возможно, поверю. Приму. Подчинюсь.

Так нет же! Ничего подобного.

Миллионы ежедневно и ежечасно преступают ваши заповеди, попирают самым безобразным образом — и ничего. Процветают в благополучии. Зажигают. И счастливы безоговорочно.

И я вместе с ними. И мне — хорошо.

А потом появляется Лестница.

Дохлая тетка припоминает замшелые долги.

Тощий поп поучает.

Шел, оказывается, не в том направлении. Вел себя как-то не так. Не милосердствовал. Грабил нищих. И за это — расплата.

Кто сказал? Где написано? Кем решено?

«Тем, кто вправе…»

Не знаю такого!

Ни разу не видел, не ощущал даже мимолетного присутствия!

Я еще не выбрался толком из чертова сна, не сообразил, что происходит, но уже в лютой ярости отшвырнул одеяло, сшиб тяжелую лампу с тумбочки у кровати, разбил плафон, рассадил до крови руку.

И проснулся.

Сон седьмой,

Последний. В котором душе моей настала пора…

Все наконец-то стало на свои места.

Прояснилось.

Я ничего не боялся. Был ко всему готов. К любым неожиданностям.

Хотя — откровенно говоря — знал наверняка: никаких неожиданностей не последует. Кончились неожиданности.

Впереди — полная и абсолютная ясность.

Оттого — на душе светло и покойно.

Существует, правда, одно отвлекающее обстоятельство.

Неоконченное дело.

Не слишком, впрочем, обременительное. Потому что знаю, как именно следует его завершить. Где. В какие сроки.

Но главное — есть абсолютная уверенность: потом, когда все будет позади, наступит настоящая нирвана.

Потому — спешу.

Замок маленький, с круглыми башнями, знакомый, как собственное жилье, приветливый, уютный — вот он наконец. Окруженный старинным парком, похожим на лес.

Тяжелые, пыльные гобелены в столовой. И полумрак. С кухни привычно тянет жареным мясом. И травами.

Однако тишина. Похоже — никого. Хорошо бы! Не нужны сейчас никакие встречи. Лишнее. Все уже сказано, все понято. Зачем понапрасну-то сотрясать воздух? Тем более здешний — неподвижный, пронизанный вечностью.

Аккуратно ступаю по каменным плитам.

Вот и лестница.

Узкая каменная тропа, убегающая вниз. Вопреки тому, что кажется. Знаю точно. Вооружен теорией. Неуязвим.

Остался пустяк. Испытать теорию практикой. И — порядок. Никакие сомнения никогда не достанут душу, не дотянутся страхи, не допрыгнет ужас.

Благодать.

Первая ступень. Чем-то слабо пахнуло в лицо. Вроде легкий сквозняк. Может, там, наверху… то есть — чур, меня, чур! — оговорился, конечно… Внизу отворилась какая-то дверь. Едва заметно вздрогнуло крохотное пламя. Тень стремительно метнулась по стене. Будто кто-то, пытаясь обогнать меня, прыгнул вверх. Пусть бежит, смешной дурачок. Я иду в обратном направлении.

Вторая ступень. Определенно — впереди открытая дверь. Или окно. Ощутимо тянет сырой прохладой. Нервно трепещет пламя второй свечи. Причудливая тень, кривляясь, ползет по стене, дразнит, зовет. Напрасно. Я знаю дорогу.

Третья ступень. Дуновение ветра. Бодрящего. Свежего. Странно — такие обычно веют в поднебесье. Свеча дрожит испуганно, танцует тень на шершавой стене. Сгущается, образуя силуэт. Вроде знакомый. Не отвлекаться! Я должен идти.

Четвертая ступень. Ветер внезапно стихает. Но становится еще прохладнее. Что там внизу — дверь, ведущая в парк? Любопытно. Свеча горит ровно. На стене теперь никакой свистопляски. Моя собственная тень. Двойник, между прочим, движется вверх. Я не обращаю внимания. Оптический обман. Фантом. Слава Богу, дорога известна. Не собьюсь, что бы ни творилось вокруг.

Пятая ступень. Холодно. Откуда ни возьмись — мелкие брызги. Жалят лицо — коротко, влажно. Дождь? Как же так? Оттуда, снизу, из парка? Снизу — вверх? Невообразимо. Огонек свечи едва теплится, прибитый каплями дождя. Тень тает. Сгущается полумрак.

Шестая ступень. Неожиданный порыв ветра. Такой сильный, что едва сохраняю равновесие. Неосторожное движение, и, задетый ногой, срывается вниз маленький плафон. Увлекает свечу. Стремительный росчерк умирающего огня на стене — как предсмертный крик, короткий и страшный.

Седьмая ступень. Ветер ураганной мощи. Звезды. В черном небе — яркие, пронзительные огни. Не понимаю… Если парк у подножия, то где же деревья? Им бы сейчас шуметь надо мной, трепетать под напором ветра. Нет деревьев. А небо распахнуто. Близко подрагивают звезды, будто вправду дотянулся ветер. Треплет жестко, как мокрую листву. Странно. Страшно.

Ничего не понимаю.

Небо? Ветер? Звезды?

Значит, все-таки высота?

И — падение?

Нет. Не хочу. Не верю.

Но кончается Лестница. Дальше ступеней нет. Пустота.

И кажется, я понял.

Часть третья

ДОЛЯ АНГЕЛОВ

Утро приходит в положенный срок.

Бледный рассвет заглядывает в окна и удивленно пятится, отступает, путаясь в кустах сирени.

Клочьями прохладной дымки цепляется за ветки.

Недоумевает.

В доме — иллюминация.

Ярко сияют бра в холле, парадная люстра в гостиной, тяжелые мраморные светильники на стенах, вдоль лестничного пролета.

Даже в спальне — ослепительный свет. И отдернуты шторы.

Будто не было ночи. Только вечер. А потом сразу — утро.

Забавно. Но факт.

Поздним вечером накануне я возвратилась домой. Бережно, как ребенка или огромную ценность, на которую к тому же могли посягнуть в любую минуту, прижимала к груди тонкую картонную папку.

Допотопную. Канцелярскую. Перехваченную толстой грубой тесьмой.

Дальнейшее — провалилось в памяти. Ухнуло безвозвратно.

Остается только предполагать.

Предполагаю.

Мчалась по дому, не разбирая дороги. Зажигала — привычно — все, что попалось под руку. Светильники, люстру, бра. Не люблю блуждать в потемках. Не боюсь темноты, но в полумраке скучаю. Тоска караулит впотьмах. Проверено многократно. Ненужные мысли всплывают в сознании.

Добралась до спальни, сбросила туфли. Как была — в костюме — рухнула на кровать.

Развязала тесемки. Распахнула папку.

Время остановилось.

Теперь вот оказывается — наступило утро.

Глаза устали, но в целом состояние бодрое. С некоторым даже перебором. Вздернутое, я бы сказала, состояние. И какое-то… целеустремленное. Хочется немедленно идти, ехать, звонить. Собирать информацию, анализировать. Все немедленно с кем-то обсуждать.

Правильное, возможно, стремление.

Однако ж — очевидно преждевременное. Скоропалительное. Исключительно эмоциональное.

Надо ли говорить, информация, хлынувшая со страниц Тошиной рукописи, обескуражила. Изумила. Потрясла.

Никакая это, впрочем, была не информация, скорее уж — поток сознания. Чужого, сумеречного по определению. Вдобавок, очевидно, нездорового.

Суть, однако ж, не в этом.

Суть — в смятении. Которое, как выяснилось, захлестнуло его перед смертью. А теперь — рикошетом — добралось до меня.

Следовало, конечно же, во всем разобраться. Осознать и осмыслить.

Если это вообще подлежит осмыслению.

Встаю наконец. Ноют мышцы, узкая юбка больно впивается в тело, даже тонкие колготки раздражают кожу. Противное, что ни говори, занятие — валяться в одежде. Ночь напролет. Практически не меняя позы.

Каково, интересно, сыщикам в засаде? Неважно, полагаю.

При чем здесь сыщики?

Странные мысли болтаются в голове. Отвлекаюсь, похоже, бессознательно от того, что надлежит переосмыслить.

Раннее утро. Солнце только взошло. Косые лучи — немой упрек нерадивым горничным — пронизывают дом. В потоках ласкового солнца клубится пыль, которой быть бы не должно. По идее.

Но все равно — хорошо.

Утро прозрачное, свежее, нарядное. А главное — раннее. Тихо в доме. Пусто. Горничные, охрана, другие полезные люди появятся часа через два. Время есть.

В принципе, я могу отстраниться от окружающих, отгородиться невидимой, но прочной стеной наподобие магического круга, меловой — как в детстве — черты, за которую чужим хода нет. Могу читать и думать в толпе, не отвлекаясь на внешние моменты. Могу говорить с одним в окружении многих и слышать только собеседника.

А вот молиться в многолюдье не могу. Потому, наверное, что слова, обращенные к Богу — пусть и мысленно, — предполагают совершенно иное. Абсолютную, что ли, осознанную откровенность. Такую — чтобы душу наизнанку, кожу с себя — долой. Самое страшное, самое стыдное из темных, потаенных закоулков души — до последней капли.

Иначе — не вижу смысла.

В толпе, в народе не получается. Нужна тишина настоящая. Чтобы не только тело — душа признала: тихо вокруг. Помолчала, прислушалась, убедилась окончательно — так и есть: ничто не отвлекает. Собралась с силами.

Речь сейчас, разумеется, не о молитве. Хотя — как посмотреть.

Но — так или иначе — тишина нужна.

К счастью, все сложилось.

Душ, халат, кофе — на одном дыхании.

Потом — с дымящейся чашкой — в кабинет, в вольтеровское старое кресло — маленькую крепость, героически отвоевавшую у вселенной крохотное пространство. Удобное, уютное, хорошо защищенное.

Папку — на колени. Плечи вперед, вниз, подбородок — к груди, каналы восприятия отключены, сознание напряжено до предела — думать!

Первое. Нет никаких сомнений: это писал Антон. Из чего вытекает масса всяких «ахов» и «охов».

Выходит, к примеру, он знал обо всем. О моем, так сказать, преступном намерении. Желании — говоря языком человеческим — избавиться от его персоны. Заодно уж избавить мир.

«Ах», конечно. Еще какой «ах»!

Потому что — мистика чистейшей воды. Никогда ни с кем, даже с духовником на исповеди, не делилась этими мыслями. Именно что мыслями. Дальше-то дело не пошло. Кому знать, как не мне? Выходит, было кому. Антону.

Откуда?

Выведывал, что ли, ночами, накачав меня какой-нибудь гадостью? Психотропными — как теперь говорят — препаратами. Откровенно говоря, верится с трудом.

Догадался? Почувствовал? Уловил звериным чутьем? Много больше похоже на правду. И никакой мистики. Сгущалось между нами что-то эдакое… Грозовое. А вернее, предгрозовое. Когда в воздухе уже полно электричества. Исподволь копится предстоящая ярость, буря и… Что? Правильно: смерть. Очень логичное смысловое построение. Одинаково — между прочим — подходящее нам обоим.

В рукописи — кстати — про то же. Про степень готовности. Более высокую, между прочим, у Антона.

Так-то.

Другое «ах» — касательно Вивы. Не забыл, выходит, Антоша, не стер файл в памяти, не стряхнул воспоминания, как досадную крошку с безупречного лацкана. Или вспомнил, когда сам оказался на краю. Боль скрутила нечеловеческая, похожая на ту, что терзала ее. Физическая, душевная — все едино.

Странно однако ж: в бесконечной череде женщин, в этот час, припомнил только двух — ее и меня. И даже как будто перепутал. Впрочем — что уж лукавить? — ничего особенно странного в этом нет. Обе мы кое-что да значили в его жизни. Сыграли — как пишут в официальных биографиях — не последнюю роль. Вот и вспомнил. И объединил. Живую — с мертвой. Последнее — меня не задевает. Не пугает. Скорее уж — трогает.

Еще одно «ах» — вне всякого сомнения — следует адресовать философским экзерсисам Антона. Не ожидала. Однажды, впрочем, было уже нечто подобное. Меньше философской зауми, больше романтики — но тоже нежданно-негаданно. Давно. Двадцать два года назад. В клинике профессора Надебаидзе. Тогда — у больничной койки — он тоже говорил витиевато. И пожалуй, красиво. Теперь красивости заметно поубавилось, зато обозначилась попытка переосмыслить… Что, собственно?.. Жизнь? Законы мироздания? Догмы? Максимы? Он ведь, похоже, ринулся в богоборчество.

«Ах», да и только.

«Ахи», впрочем, следует исключить или по крайней мере отложить на какое-то время. «Ахи» — те же эмоции. Уведут — притом легко — в сторону, заморочат голову романтическим туманом.

Никаких более «ахов».

Второе.

Твердь под ногами, похоже, теряет несокрушимость. Потому что вопрос, обозначенный под номером два, не совсем укладывается в прокрустово ложе материального мира. Что до субстанций нематериальных — они для меня тайна за семью печатями. Срывать которые — откровенно говоря — не пыталась никогда. Предпочитала держаться на безопасном расстоянии.

Разве что гороскоп на глянцевой странице, случайно к тому же раскрытой, пробегала между делом. Удивляясь в очередной раз числу и упорству бесноватого племени жнецов и сеятелей на вечном поле чудес.

«Ракам сегодня следует проявить максимум осторожности. В пути вас подстерегают травмы, ушибы, серьезные увечья».

Всех. Одну двенадцатую населения планеты, включая грудных младенцев и безнадежно обездвиженных паралитиков. Воистину черный день для мировой травматологии.

Высмеивать гороскопы было, однако ж, делом нехитрым. Хитрых вопросов из области нематериальной судьба не подбрасывала. Щадила, что ли? Полагала, хватает того, что есть. Материального вполне. Но разве ж от этого легче?

Теперь, похоже, наметились некоторые перемены.

Вопрос номер два, к примеру. Как это писал Антон?

Как пишут вообще, целенаправленно или вдруг — по внезапному наитию — схватившись за перо? Порассуждать — дабы — обо всем на свете. Взглянуть на мир сквозь призму собственных умозаключений, оповестить читающую публику о том, что увидел. Разложить, уступая творческому томлению, сложный пасьянс впечатлений и чувств. Расписать потом — как легли карты. В назидание любителям потрепанных колод.

Словом, творил нечто: литературу, беллетристику? Страдал, наконец, графоманией?

Или — что?..

Твердь уже не колеблется — откровенно норовит ускользнуть из-под ног.

И все описанное позже он действительно пережил? Пусть во сне. Урывками. Кошмарами. Даже — собственную смерть. Удивительно, кстати, похожую на ту, что уже дышала в затылок.

«…кажется, я понял» — его последние слова.

Кажется, я понимаю тоже. Потому что помню, как это было: влажный ветер, налетевший вдруг, и странное чувство полета.

Твердь земная окончательно уходит из-под ног. На какой-то миг даже кажется: безвозвратно.

Но — нет. Возвращаюсь в обычное состояние, не успев испугаться по-настоящему. Только легкий противный сквозняк в груди.

И тем не менее — а быть может, именно потому — третье. На грани миров: материального и… того, другого. Место, где происходило это. Или — могло происходить.

Странный замок в заколдованном парке, лестница в небытие, стоптанные ступени, маленькие трусливые свечи и узкий, глубокий пролет. Смертельно опасный. Без перил.

Оно играет в любом случае, это место. У него своя роль — не проходная, не случайная. Не антураж, не декорация. И никакой маркизы Анжелики.

Это место — само по себе. Оно — в центре. А все остальное — вокруг. Думал, чувствовал, переживал или пережил Антон то, о чем писал? Грезил или видел наяву?

Не суть. Как бы там ни было — все происходило именно там. В этом месте. И никаком другом.

Грезил? Значит, грезилось место.

Видел наяву? Вполне вероятно. Много колесил Антон Васильевич по свету, замков — самых что ни на есть фантастических — видел множество. Из всего — однако ж! — разнообразия отчего-то выбрал именно этот. D’Azay.

Потому выходило — как ни крути — маленький замок на страницах Антоновой рукописи возник не случайно.

Что-то нежданное открылось там Антону.

Или — явилось.

Или — того проще — мирно хранилось на пыльной полке долгие годы, а может — века. И дождалось — пробил положенный час. Мерзкой, слякотной ночью усталый, раздраженный странник на старом авто явился к воротам замка.

Неплохое — между прочим — начало для сказки.

Сказка — в итоге — сложилась.

И даже написана, облечена — некоторым образом — в литературную форму. Не слишком, возможно, соответствующую жанру.

Судить — однако ж — не мне.

Но как бы там ни было, литературные достоинства Антонова опуса для меня не очевидны. Отнюдь.

Руководствуюсь, понятное дело, известным «принципом папуаса» — он же «принцип дилетанта», — основанным на двух простейших понятиях: нравится — не нравится.

Мне не нравится. Записки рефлексирующего истерика, не схваченные, пусть бы и на живую нитку, отдаленным подобием сюжета. И только. Определенно не «Записки сумасшедшего»! И рядом, что называется, не лежало.

Странная все же эта контора — издательство «Премьер-пресс», загадочная корпоративная структура — «мы». Рискованное, труднообъяснимое решение — печатать короткую невнятную рукопись, по определению не пригодную для публичного чтения.

Скорее уж…

Бывают пьесы одного актера.

По аналогии: это — рукопись одного читателя. Меня.

Потому что понять до конца, тем более оценить в полной мере хаос, царящий в его — автора — душе, степень ужаса и отчаяния, которые, очевидно, пережил напоследок, по-настоящему могу только я.

Еще — возможно и очень приблизительно — некоторое количество народа, «узкий круг ограниченных людей», хорошо знавших Антона. Если, разумеется, возьмется вдруг читать сомнительную беллетристику — и вообще читать. В чем сомневаюсь: не та популяция.

Не читающая по определению.

Однако ж если вдруг по случаю или потому, что заговорят в определенных кругах… возможно, снизойдут, пролистают, пробегут по диагонали. Испытают — надо думать — несколько неприятных минут, потому что нехорошим душком повеет со страниц. Необъяснимым, жутковатым. Зябко передернут плечами, что-то обронят вскользь про мистику и прочую чертовщину. Дескать, вот ведь, предчувствовал, оказывается, покойник. Дергался. Ждал. И — дождался.

Да, таких, понимающих, наберется десятка два. Никак не больше. Их Антон, пожалуй, считал ровней. Или — почти ровней. Вследствие чего — терпел с трудом. Побаивался. Случалось, боялся откровенно. Завидовал. Но всегда — ненавидел. И пользовался взаимностью.

Теперь выходило: им, что ли, адресовал тоскливый вой издыхающей души?

Невозможно. Потому что не может быть никогда. И точка.

Публику же вообще — «широкий круг читателей» — Тоша никогда не воспринимал всерьез. И вообще не воспринимал. «Не видел в упор» или, напротив, «видел в гробу и белых тапочках». Цитирую дословно. Звал — чтобы закончить с терминологией — «плебсом», «быдлом», «стадом». Далее — в том же духе, но уже непечатно.

Для кого же писал? Выворачивал душу наизнанку, желая притом всенепременно, чтобы эту вывороченную душу разглядели. Возможно — поняли. Но как бы там ни было, приняли к сведению то, что с ней, оказывается, происходило.

Особенно — в преддверии конца. Не души, разумеется. Приданного ей во временное пользование тела. Для нее конец, вероятнее всего, обернулся началом. И — слава Богу! — об этом ничего не известно. Про то лучше вообще не думать.

А думать, между прочим, следует о том, что очевидно лежит на поверхности. Во всей красе и полной, абсолютной непонятности. Безусловное и загадочное.

Что именно?

Послание Антона, разумеется.

Адресованное — нескромно, конечно, но бесспорно — мне, нелюбимой.

К чему бы это: к добру ли, к худу ли? Вопрос, между прочим, непростой. Учила когда-то старая нянька: привидится в темном углу кудлатый карлик-домовой, явится ночью к постели, встанет у изголовья — не журиться, не медлить, не мямлить — задавать заветный вопрос. Отвечать старичок, по преданию, должен правду. Ничего, кроме правды. Обязан.

Теперешняя история далека от нянькиных сказок, но тем не менее проглядывает некая параллель. Из мира иного, оборотного, обители домовых и прочих нематериальных субстанций, вещал теперь Антон. И непонятно было, к чему этот сказ.

Добра хотел покойный супруг? Расщедрился вдруг напоследок? Раскаялся?

Мерцающая лестница — допустим — была непростым и нелегким Антоновым путем к искуплению. Решил расплатиться за все. Ведут тогда ступени к истлевшей холстине. На ней голодный рисовальщик искусно начертал дымящийся котелок над пламенем домашнего очага. За пыльным холстом — дверь. За ней — всякий знает — заветное, желанное. У каждого — понятное дело — свое. Но как бы там ни было — нечто в высшей степени приятное.

Или остался Тоша верен себе до конца. Плел — у последней черты — вечные сети-интриги, заманивал в очередную ловушку.

Тогда замок — наживка. Очередное искушение из тех, какими — как розами другие мужья устилают дороги счастливых спутниц — усыпал мои пути-тропинки Антон.

А третьего не дано.

Я так понимаю.

Утро тем временем становится более уверенным.

Маленькая стрелка вплотную приблизились к девяти.

Истекает стремительно время праздных раздумий и невнятных мыслей, наступает пора действий.

Если все — говорю я себе, подводя итог ночному бдению, — не бред, следствие посттравматического синдрома. Не фантазии, рожденные вечной моей, неистребимой, идиотской верой в лучшее, которое наверняка где-то глубоко-глубоко присутствует в каждой душе. Даже — Антоновой.

Верой в чудо, если говорить по-простому. Несмотря на то что привычное «чудес не бывает» — твержу, как дятел. По поводу. И просто так.

Себя переубеждаю, что ли? Не иначе.

Если все — продолжаю я мысленно итожить продуманное и пережитое ночью — истолковано мной верно. Загадочный замок, расположенный, вероятно, во Франции, действительно открыл Антону нечто. Сыграл неизвестную, но, бесспорно, решающую роль — это место следует найти.

Как минимум.

Как максимум — понять, что именно там произошло. Чем обернулось для Антона.

Вопрос — зачем? — отчетливо повисает в воздухе.

К нему, однако, я готова вполне, в запасе не один — сразу несколько ответов.

Во-первых, это «что-то» может оказаться важным и для меня. Недаром так долго существовали бок о бок, неразделимые, как сиамские близнецы. И — кто его знает? — возможно, до сих пор неразделенные.

Во-вторых, монотонное течение времени, заполненное работой — тупой, скучной, унизительной, скорбный финал которой хорошо известен, — начинает изрядно тяготить. Самоубийство, разнесенное во времени. Смертельная доза яда, хладнокровно разделенная на порции, принимать которые следует ежедневно, притом — прилюдно. И — с комментариями. Вот что это такое. Речь, разумеется, идет не о смерти физической. Но — социальной, финансовой, личностной, в конце концов. Тот, кто станет утверждать: несравнимы, бесконечно далеки эти понятия, — либо лжет ради красного словца, либо искренне заблуждается, потому как никогда ничего подобного не испытывал и даже не наблюдал с близкого расстояния. И храни его от этого Господь!

Я ухожу из привычной жизни медленно. Размеренно, капля за каплей, глотая отравленное питье.

Чувствую, как яд растекается по телу.

Отступают, теряются люди — размыкаются круги, сначала ближний, потом следующий, привычный и тоже приятный. За ними — неизвестная, неприветливая человеческая масса. Толпа.

Недоступными — исподволь, постепенно и навсегда — становятся привычные вещи. Отодвигаясь в пространстве и времени, растворяются в виртуальной — теперь для меня — бесконечности нарядных витрин и глянцевых страниц.

Привычки, отказ от которых причиняет боль. Настоящую. Будто отняли палец, рубанули безжалостно тесаком. Кровоточащую культю не прихватили даже грязной тряпицей. Больно нечеловечески. И страшно.

Так противно живу, раздавая долги, искупая — по мере сил и возможностей — Антоново зло.

Так живу, понимая, что силы на исходе, потому прежде всего, что совершенно непонятно — зачем терпеть, тащить на себе ношу чужих грехов? Во имя чего? Что потом?

Желанная — вожделенная даже — некогда свобода. И — что?..

Увещеваю себя, конечно. Убеждаю. Взываю к разуму. Дескать, главное — жива, здорова, относительно молода… И далее про судьбу, которая, возможно, еще повернется когда-нибудь светлым ликом. Сложится как-никак.

Все, однако ж, теория.

Здесь — другое. Не практика, возможно, но вероятность конкретного события, интрига, действо. К добру ли, к худу ли — в этой истории не суть. Пусть бы и к худу, но всяко-разно не тихое, безропотное самоубийство, иезуитски разнесенное во времени. Тот самый, возможно, поворот судьбы.

Не проскочить бы, тупо следуя по главной дороге. Где дорожные указатели напоминают одно и то же: «Чудес не бывает». На каждом километре.

Не проскочу.

Чистый лист бумаги передо мной. На нем четким почерком записной отличницы излагаю нечто, отдаленно напоминающее план действий.

Довольно странный — если судить, руководствуясь формальной логикой.

Теперь, впрочем, не до нее.

Выходит следующее.

1. D’Azay — полная информация.

2. Поездки Антона за последний год.

3. Люди:

— Птаха

— Гена

— девица

— психоаналитик (хороший)

— туроператор

— специалист по паранормальным явлениям — (?)

Выходит совсем не сложно и — если не случится никаких неожиданных открытий — займет немного времени.

По крайней мере будет чем отвлечься, принимая очередную порцию яда.

Предложение позавтракать где-нибудь не удивляет Птаху и уж тем более не застает врасплох.

Время — самое что ни на есть располагающее: начало десятого.

Выбираем «Пушкин» — там пирожки отменные, народу в этот час немного, и офис — опять же! — в десяти минутах езды, при условии, что трафик на Тверской будет не слишком плотным.

Столик — в углу, у окна, маленький, на двоих — хорош для завтрака. Уютно, почти по-домашнему.

— Роман? — Птаха смотрит на меня так, как если бы снова зашла речь об африканском контракте. С изумлением, в котором отчетливо скользит проблеск некоторого медицинского интереса. Или сомнения. Озабоченности. Не суть. Так обычно смотрят врачи на больных, состояние которых внезапно и необъяснимо ухудшилось. А дело вроде бы шло на поправку.

— Ну, повесть… Какая разница? Литературное произведение.

— Написанное Антоном?

— И почти опубликованное. Кстати, тебе ничего не известно об издательстве «Премьер-пресс»?

— Нет. Но ты же понимаешь, где мы — и где издательские дела.

— Понимаю. Пересечений не наблюдалось.

— Официальных — по крайней мере — точно. Я бы знал.

— Выходит, не знал. Он подписывал контракт как частное лицо.

— Ты уверена? — Снова врачебные интонации, вкрадчиво, мягко, не слишком принимая всерьез.

— В чем, собственно? В том, что подписан контракт? Да. Я его видела собственными глазами. Подпись Антона тоже. Экспертизы, разумеется, не было. Но уж Тошину-то руку я знаю как свою. Впрочем, не тебе про это рассказывать.

— Да уж, не мне.

Мы усмехаемся одновременно, одному и тому же воспоминанию, а вернее — воспоминаниям.

Были времена — вследствие устойчивой недееспособности субъекта, то бишь затяжного, мертвецкого Антонова пьянства, сопряженного с очередным «забегом в ширину», — подписывать серьезные документы приходилось мне. Подделывая — попросту говоря — подпись. Бывали ситуации более рискованные — Антон куражился, отказываясь заключать заведомо выгодные сделки, нарушал принятые обязательства, ломал сложившиеся схемы. Был зол, хандрил, пил, пребывал в дурном расположении духа — причин для совершения откровенных, если не сказать рискованных, глупостей в его арсенале всегда хватало. Потом — жестоко каялся, кусал локти, бился головой о стену. Утраченного было не вернуть.

Однако ж не всегда.

Случалось, не было утраты, все складывалось наилучшим образом. Никто не догадывался о приступе идиотского, разрушительного упрямства, ибо в нужное время в нужном месте появлялась подпись господина Полонского.

Вернее — копия, выполненная госпожой Полонской с искусством опытного фальшивомонетчика. Знал об этом, как правило, только один человек — Птаха.

Теперь он усмехается, вспоминая прошлое.

Впрочем, недолго — настоящее увлекает гораздо больше. И тревожит, похоже.

С чего бы это?

— Значит, контракт существует и подписан Антоном. А издательство?

— Тоже существует. В реальном измерении, внешне — вполне респектабельное. Впрочем, можешь навести справки.

— Наведу, можешь не сомневаться. А ты, стало быть, там уже побывала? — В голосе Птахи отчетливо сквозит обида.

Я понимаю.

С того момента как мы обнялись, сойдясь в черно-фиолетовом пространстве, и долго говорили потом в маленьком кафе на Никитской — с той самой поры не было между нами секретов. И даже недоговоренностей не случалось.

Теперь вот, выходит, появились.

Я понимаю.

Но что-то внутри, в глубинах сознания, чему названия нет — возможно, интуиция, предчувствие или предвидение, — упрямо твердит: молчи. Делай, как говорю.

И я молчу.

Что-то говорю, разумеется.

Но большего — недоговариваю.

— Побывала. Не далее как вчера.

— И что?

— Тебя интересуют впечатления?

— Нет. Что ты намерена… с этим делать?

— Теряешь профессиональную форму, Юра. Контракт подписан Антоном. Вступил — как говорят коллеги — в законную силу. При чем здесь мои намерения?

— Зачем-то же все-таки ты к ним потащилась?

— За гонораром.

— Смешно.

— Тебе смешно. А мне, между прочим, странно.

— Что именно?

— То, что тебе смешно.

— Не понял.

— Ладно. Зайдем с другого конца: тебе, Юра, что же, совсем не интересно, что такое написал Антон?

— Вот ты о чем… Откровенно? Не очень. И знаешь почему?

— Теряюсь в догадках.

— А все просто на самом-то деле. Я очень хорошо представляю себе то, что накропал Антон Васильевич. Так сказать, напоследок. Ни секунды не сомневаюсь: хлопнул дверью. Основательно. С потолков наверняка посыплется штукатурка. И каких потолков! То есть в каких кабинетах. Или будуарах. Ну что смотришь? Я прав? И никаких странностей.

— Странностей действительно поубавилось. А насчет правоты… Увы, Юра. Должна разочаровать.

— Не верю. Чем еще мог разродиться наш незабвенный, кроме как откровениями великого ублюдка? Теперь, кстати, изрядно в ходу: записки гулящих девок, заметки мелких пакостников — в глянце, в документальном формате.

— Холодно, Юра. Вечная мерзлота.

— Детектив?

— Ничуть не теплее.

— Что-то из серии — как стать миллионером. Практическое пособие для начинающих.

— Северный полюс.

— Сдаюсь. И знаешь, ты была права насчет любопытства. Разбужено. Я бы даже сказал, разгорается со страшной силой.

— Потерпи немного, погаснет. А может — наоборот.

— Интригуешь?

— Даже не думаю. Вот она, рукопись, в сумке. Отдам, как только ответишь на пару вопросов. Не хочу терять время, пока ты будешь наслаждаться высокой литературой.

— А она — высокая?

— Не мне судить. Издатели считают: может пойти.

— В смысле — иметь успех?

— Я просто цитирую. Дословно. Насчет смысла не думала, если честно.

— Ладно. Отложим творческую дискуссию. Что за вопросы?

— Последний год перед смертью Антон раза два ездил за границу. Я не ошибаюсь?

— Дай подумать. Ну… Да. Два. Если не считать последнего.

— Не считать. А куда, помнишь?

— Помню прекрасно. В Лондон — встречался с адвокатами. Я, как ты понимаешь, летал с ним. Потом — в Париж. А вернее — во Францию. Просто так, пошататься, попить винца. Но это уже без меня.

— А с кем?

— Ну, ты знаешь…

— Да брось, Юра. Неужели похоже на приступ запоздалой ревности? Мне нужны персоналии. Он, она… И — все, что ли?

— Вроде так. Хотя странно. Последнее время Антон без охраны — ни шагу. А за границей нанимал вдобавок пару тамошних спецов. Разумно, между прочим. И внешний эффект — весьма. Двое, знаешь, таких черных гоблинов по бокам. Впечатляет.

— А не знаешь, случайно, где именно он шатался во Франции?

— Понятия не имею. Да и где там особо шататься-то: замки Луары, гастрономический тур по Бургундии, Бордо, Лазурный берег, Сардиния, Корсика, Нормандия… Хм, вообще-то прилично набегает местечек. Но так ведь это выяснить совсем не проблема. Тебе когда нужно?

— Сейчас.

— Тогда не обессудь, вынужден звякнуть известной особе. Твой слух не оскорбит?..

— Не оскорбит, и даже… Знаешь, Птаха, ты устрой, пожалуйста, так, чтобы мы с ней увиделись. Прямо сейчас.

— Это еще зачем? Я спрошу — она ответит. Ты что, мне не веришь?

— Я тебе верю. Но ты еще не читал этого. Потому — объяснять долго.

— А ты попробуй. Вкратце, телеграфным стилем. Не люблю, знаешь ли, импульсивных решений. Тем более — твоих. Побаиваюсь. Сделай милость, успокой старика.

— Хорошо. Вкратце: мне сейчас не так уж важно, где и с кем именно Антон был во Франции. Важнее: что там произошло?

— С ним?

— С ним. Или — вообще. Может, кстати, ничего из ряда вон выходящего не происходило, по крайней мере для всех прочих. Но они — прочие — были вместе с ним. И значит, видели кое-что… Не могли не видеть.

— Что видели?

— Замки, лестницы, парки… пейзажи, интерьеры… Не знаю. Что-то же они там видели?

— И сейчас тебе кажется, что это важно?

— Именно так.

— После того как прочла Антонов опус?

— Да.

— Хорошо. Я устрою вам встречу. Прямо сейчас. Только…

— Неприкосновенность шевелюры гарантирую.

— Фу! Об этом я даже не думал.

— Потому что ты не женщина.

— Справедливо. Однако ж мордобитие я в принципе исключил отнюдь не поэтому.

— Интересно — почему?

— Ничего интересного. С какой, собственно, стати ты станешь цепляться за ее шевелюру? Отсутствие мотива, матушка, — еще не отсутствие состава, но серьезный изъян в структуре обвинения. Тебе ведь это совершенно безразлично. Теперь — тем более. Да и прежде, думаю, не слишком беспокоило. Разве что в прошлом. Далеком-предалеком. Чего уж сейчас-то трепать шевелюру?

— Но у нее-то — не в прошлом?

— У нее — нет. — Птаха смотрит на меня серьезно и укоризненно. — Ей, знаешь ли, сейчас не до потасовок… В общем, горе у нее, хотя тебе, наверное, не слишком приятно это слышать.

Ошибается Птаха.

Мне безразлично. Параллельно, как говорил Антон.

Горюет — так что же? Мало ли народу печалится теперь на планете!

Пусть горюет сколько душе угодно.

Главное — чтобы заговорила, рассказала.

А еще главнее — чтобы было о чем рассказать.

Искомое порой является неожиданно, совсем не там, где собираются искать.

Так и вышло.

Не без колебаний, к тому же заметно волнуясь, Птаха исполнил все, как требовалось.

Она, «девица на замену» — так обозначился когда-то в сознании образ и, надо сказать, прижился вполне, — похоже, не колебалась и даже не задавала вопросов.

Встреча была назначена. И предстояла уже через пару часов.

Совершенно свободных.

Процесс искупления чужой вины, возврата чужих долгов и собственного поэтапного социального самоубийства уверенно катится по накатанной колее. Независимый, неуклонный и неумолимый.

Моего присутствия уже почти не требуется.

Внушительный том «Желтых страниц» — первое, что бросается в глаза в приемной.

Забавно.

Справочник наверняка был здесь всегда. Просто у меня не было в нем нужды. Теперь возникла. Едва ли не подсознательно.

Пункт номер четыре из утреннего списка — туроператор. Индивидуальный тур. Разумеется, во Францию, правда, еще не известно, куда именно, но это вопрос времени.

Двух часов, если быть точной.

Пока — не случайно же книжка попалась на глаза — можно просто проглядеть туристические агентства. Наверняка их тьма-тьмущая. Проще, наверное, расспросить знакомых. Того же Птаху, к примеру.

Но время есть.

И толстая книжка дешевой газетной бумаги уже на столе, раскрылась — между прочим, нечаянно — на букву «Т».

Бог мой, как погано, наверное, ощущают себя сегодня клерки бывшего советского «Интуриста» — когда-то великого и могучего. А главное — единственного в огромной стране. Сколько людей, трепеща, униженно обивали пороги нашей «конторы Кука» в вечном стремлении познать иные края, океаны и континенты — или на крайний случай разжиться парой приличных джинсов и пакетиком жвачки. Иное дело — теперь. Клоны Кука числом несколько сотен — только в Москве — наперебой зазывают путешественников в самые экзотические уголки планеты.

Без особого усердия листаю тонкие страницы — бесконечные «…туры», «…вояжи», «…трэвелы».

Уже рябит в глазах.

И вдруг — знакомое лицо в толпе. В океане чужих и чуждых физиономий. Мимолетно, вскользь. К тому же почти забытое. Кто-то — из прошлой жизни.

«Майя-тур».

Разумеется, «тур», как иначе на этой странице?

А вот Майя…

Майка Печенина.

Она училась со мной на юрфаке. Не подруга и даже не приятельница — однокурсница. Человек, впрочем, симпатичный, неглупый, веселый, в мелких гадостях, равно как и большом свинстве, не замеченный. Иногда мы ходили за компанию есть пирожки в стекляшку напротив «Библиотеки», курили на глухой лестничной площадке, трепались о чем-то мимолетном. Потом — как бывает обычно — потерялись, немедленно после государственных экзаменов и выпускного загула. И встретились, как — опять же! — случается чаще всего, неожиданно, на улице. Вернее, на «зебре» пешеходного перехода. Между прочим, в двух шагах от стен alma mater…

Я опаздывала на открытие какой-то выставки в Манеже. Официальной и официозной, потому — в присутствии высоких особ.

Опаздывать — стало быть — не с руки.

Но машины ползли черепашьим ходом.

Чертыхаясь, я выскочила у светофора.

Мчать к парадному подъезду рысью было — понятное дело — не слишком приятно. Выбирать, однако ж, не приходилось.

Слава Богу, горел зеленый, толпа деловито шлепала по переходу. Обгоняя зевак, я старательно перепрыгивала лужи: грязные туфли на сияющем паркете — зрелище безобразное.

Тихий оклик откуда-то сбоку — надо ли говорить? — был некстати.

На ее, Майкино, счастье, в пригласительном билете предусмотрено, как принято, два лица. А второе — Антоново — на ту пору отсутствовало в стране.

Мы не опоздали, хотя этого, разумеется, никто не заметил. Церемония чинно двинулась по наезженной колее.

Появилось время поговорить.

Разговор, однако, получился невеселым.

Я помнила, что она училась хорошо, подавала надежды, которые и сбылись поначалу: по распределению Майка попала в серьезный академический институт. Открылись — что называется — перспективы.

Но ненадолго.

Она и теперь работала в том же институте, старшим научным сотрудником. Успела защитить диссертацию.

Ей платили зарплату, равную примерно половине тех денег, что стоил обед, съеденный нами в ресторане «Maksim’s» — на углу Манежной и Тверской.

Теперь московского «Maksim’s» больше нет. А жаль. Он был уютным и вкусным.

Мы, кстати, хорошо посидели в тот раз и выпили, разумеется, бутылку моего любимого розового «Cristal».

И может, оттого, что легкий хмель растрепал чувства и развязал язык, я задала неуместный, к тому же едва ли не риторический вопрос.

Во-первых, потому что следовало бы пощадить Майкины чувства.

Во-вторых, в силу собственного глубокого убеждения. Человек — какая бы напасть ни случилась — обязан бороться. Биться до последнего. Любой ценой держаться на плаву. Идти на что угодно, но только не сидеть сложа руки, проклиная невезение и проливая слезы.

— Послушай, а какого, собственно, дьявола ты до сих пор торчишь в этом своем НИИ?

Она взглянула затравленно.

— А где еще я нужна?

— Юрист? С университетским образованием? Кандидатской степенью? Твоими мозгами, наконец?

— Ты не помнишь, конечно, но со студенческой скамьи я занималась государственным правом. Знаешь, как звучит тема моей диссертации? Советская социалистическая федерация как оптимальная форма государственного устройства… Ладно… зачем повторять всякую галиматью? Смешно, да?

Она заплакала.

Стыдливо отвернула лицо к окну, но там, за окном, была улица, как всегда, запруженная народом.

Народ заглядывал в большие нарядные окна, не скрывая любопытства. Кто там ест, пьет, с кем общается в дорогом ресторане?

Она испуганно отпрянула от окна, взглянула на меня — совсем уж потерянно и жалко.

— Совсем не смешно. Все учили эту галиматью про совершенные социалистические формы. Ничего, переучились на ходу.

— Я не переучусь.

— С чего ты взяла?

— Пыталась. Не раз. Рассылала анкеты. Разносила. Знакомые пристраивали в какие-то фирмы. Резюме, как теперь говорят. Потом — ходила на собеседование. Интервью. Везде одно и то же: «Вам необходимо освоить новую нормативную базу. Хозяйственное право, финансовое, международное…»

— Так освой! Ты же хорошо училась.

— Плохо.

— Не поняла?

— Я не училась. Я зубрила. Понимаешь, постигала задницей. Теперь так не получится. Годы не те. И материал не тот. Этот — не заучишь. Соображать надо. А я не могу. Ни строчки не могу усвоить. Ничего не лезет в голову. Господи! Если бы ты знала, как я ненавижу эту проклятую юриспруденцию!

— Но зачем же тогда…

— …пошла на юридический, хочешь сказать? Потому что семья… традиции… преемственность. Боже мой, я их тоже теперь ненавижу. Представляешь? Отца, деда, мать — всех… С их идиотским идеализмом.

— Так, приехали. Погоди. Про это поговорим как-нибудь в другой раз. Не обижайся, но если теперь удариться в эмоции, я вряд ли смогу помочь. К тому же ошибки предков — дело прошлое. Что за толк швырять камни вслед поезду, который давно ушел?

— А в чем вообще есть толк?

— В том, что тебя ничего не связывает с профессией. Ни любовь, ни привязанность. О перспективах нет и речи. Только времени потраченного жаль. Ну так следует по крайней мере сделать надлежащие выводы.

— Я не понимаю.

— Вот и я не понимаю, во имя чего ты продолжаешь транжирить жизнь. Годы, между прочим, идут, извини уж за банальность.

— Но что я могу?

— Все, что угодно! Но сначала остановись, проснись, пошли свою академическую богадельню куда подальше. Займись делом.

— Каким?!

— Не знаю. Выбирай. Переквалифицируйся, как говорили раньше. Теперь говорят — вертись. Торгуй газетами, пивом, сигаретами в подземном переходе. Съезди в Турцию, купи кожаные куртки, спортивные костюмы, трикотажные шмотки — продай в Москве на рынке.

— А денег на Турцию где взять? Сэкономить на завтраках? Не получится — потому что завтраков практически нет. Макароны вареные присыпаю слегка тертым сыром, масла сливочного кусочек, крохотный такой — помнишь? — как раньше в столовых давали. И чай. Правда, с сахаром, Бога гневить не буду. С сахаром. Такой вот готовлю завтрак. Каждый день. Мужу… он, кстати, в той же академической богадельне штаны протирает, за еще меньшие деньги, между прочим. Потому что до мэнээса только дослужился. Сыну-восьмикласснику. На чем же здесь сэкономишь? А насчет сигарет и пива… Посмотри на меня, ты правда думаешь, что я смогу… в подземном переходе? Не из гордости, конечно… Какая уж теперь гордость? Хотя представить трудно — с сигаретами, у грязной стены. Бомжи рядом, нищие побирушки… Но я не об этом. Это — как теперь говорят — мои проблемы. Я вообще, в принципе. Ты же умная, у тебя опыт, успех… Ты людей должна видеть насквозь, как на ладони. Кто чего стоит, на что способен. Посмотри на меня! Я действительно приживусь в подземном переходе? Заработаю хоть копейку? Меня не прибьют в первый же день? Не отнимут последнее? Не заберут в милицию?

Слезы высохли, и даже лицо разрумянилось.

Немолодое, осунувшееся, нездоровое лицо. Кстати — я не сразу узнала ее сегодня.

Позже, исподволь, пару раз заглянула в зеркало, пытаясь сравнить, а вернее, боясь обнаружить у себя те же неумолимые приметы.

И вздохнула с облегчением — ничего похожего не наблюдалось.

В чем, кстати, нет генетического чуда или большой моей заслуги. Титанического, к примеру, труда. Антон однажды — в очередном припадке жадности — подсчитал: на поддержание внешности трачу около сорока тысяч долларов в год.

Вернее, тратила.

Теперь, надо полагать, камешек сорвется, покатится с горы — погоня за неузнаваемо постаревшей Майкой будет короткой. И займет совсем не много времени.

Красота не требует жертв. Это теза времен тугих корсетов на китовом усе, дышать в которых было почти невозможно, а двигаться — в высшей степени затруднительно.

В наши дни красота требует финансовых вложений. И только.

Впрочем, эти мысли пришли много позже.

Тогда — упоительное сознание очевидного собственного превосходства. Более — ничего.

Правда, Майкино разрумянившееся лицо разглядывала уже по другому поводу.

Она права: очень важно понять на старте, кто на что способен, чего — не сможет выполнить никогда. По определению.

Я поняла.

Идея отправить Майку торговать в переходе оказалась действительно не самой удачной.

Турецкий вариант был немногим лучше.

Я умею признавать ошибки.

— Нет, не приживешься.

— Вот именно. И что в таком случае делать?

— А что тебе вообще хотелось бы делать?

— В каком смысле? — Майка оторопела. Беседа из русла унылой необходимости внезапно вырвалась на оперативный простор.

— В прямом. Кем хотела бы стать?

— Сейчас?

— В институте ты, по-моему, играла в теннис. Уимблдон — понятное дело — исключается.

— Не знаю.

— Знаешь наверняка. Просто никогда не задумывалась. Не смела. Потому, может, и сидишь до сих пор в своей богадельне.

— Ну, не знаю… Слишком уж все просто получается. Стоит, по-твоему, только изобрести для себя что-нибудь эдакое… привлекательное — и дело в шляпе?

— Не в шляпе. Или по крайней мере не сразу. Но вполне может оказаться. Потому что заниматься увлекательным делом — как бы это сказать? — сподручнее, что ли. Не проще, но легче. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю. Но ведь что бы я ни придумала, начинать все равно придется с экономии на завтраках… Изыскать начальный капитал, выражаясь языком современным. Круг — как видишь — замкнулся.

— А ты все равно подумай. Надумаешь — позвони. Поразмыслим, на чем еще можно сэкономить…

Прощаясь, она сбивчиво — и, похоже, презирая себя за это — благодарила за обед, «который, наверное, станет самым ярким воспоминанием…». За то, что терпеливо слушала. За что-то еще…

Бестолково, жалко.

И ни слова о том, ради чего — собственно! — я разорялась битых пару часов. О желании подумать о будущем.

И вообще — подумать.

Было как-то со мной такое.

Ворох старых фотографий сожгла в камине неуютным осенним вечером.

За окном безобразно выл взбесившийся ветер — в унисон тоскливо скулила душа.

В огонь тогда отправился целый пласт прошлой жизни. Без малого десять лет.

И никто не узнает теперь, какова я была в ранней молодости. Кроме тех, разумеется, кто помнит. Только их — слава Богу — осталось совсем уж немного.

Потому что была я в ту пору не слишком хороша собой.

Жалкий, затравленный заморыш на тонких ножках. С идиотской «тифозной» стрижкой, испуганными подслеповатыми глазами. Очков — даже в дорогой французской оправе — стеснялась, торопливо сдергивала перед объективом фотокамеры. Глаза становились еще более испуганными, чем обычно. А обычного, между прочим, хватало с лихвой. Незнакомые люди, бывало, участливо интересовались на улице: «Девушка, у вас что-то случилось?»

Все, слава Богу, существенно изменилось потом, с годами.

Гадкий утенок, как полагалось, стал лебедем. Не таким, возможно, прекрасным, как в сказке. Но сложился вполне. В соответствии со стандартом породы.

Пепел сгоревших фото давно рассеялся. Лет с той ветреной ночи прошло немало. И затравленное, неуклюжее собственное убожество — честное слово! — почти забылось.

Но забавно порой шутит судьба! Вспомнилось неожиданно и престранно. И не вспомнилось даже — увиделось, близко, в упор. Отнюдь не на старом фото, избежавшем огня.

Много интереснее.

Вдруг возникло мое отражение, помолодевшее на двадцать с лишним лет и соответственно подурневшее.

Вдобавок, повторяя мои тогдашние привычки, оно — отражение — так же часто и нервно поправляло указательным пальцем очки, упорно сползавшие по переносице. Оправа была тяжелой, массивной — этому лицу совершенно не подходила.

Я подумала: «Ну ладно, тогда, в восьмидесятом, хорошей оправы было не найти. Схватили ту, что попалась под руку, благо модная, французская, дорогая. Теперь-то, слава Богу, никаких проблем. Зачем же так-то себя уродовать? Неудобно к тому же. Помню — оказывается! — по себе. Вечно сползала с носа, тяжелая была. Уши болели».

Тут же одернула себя.

Бред — потому что — вышел полнейший. Какой — к черту — восьмидесятый? При чем тут уши? И я — при чем?

Маленькая — именно маленькая, а не молоденькая даже — девчушка сидит напротив, как две капли воды похожая на меня двадцатилетней давности.

Это явь, разумеется, — никакое не отражение.

Просто очень похожая девочка. Только и всего.

И возможно, будь у меня дочь, в свои двадцать она выглядела бы так же.

Только это, разумеется, никакая не дочь. Соперница. Правда, бывшая, потому как предмет притязаний скоропостижно покинул этот мир. Почил в бозе.

Прости, Господи, мою грешную душу!

А девчонка — неожиданно — вызывает симпатию.

Впрочем, чему уж тут, собственно, удивляться?

Похожие люди обычно привечают друг друга. А она действительно похожа на меня, бывшую.

Неужели ему действительно нравились такие женщины? Нескладные, неуверенные, неуклюжие?

Или это дурацкая попытка вернуть прошлое? Вернуться в прошлое?

Но зачем?

Мужская вариация классического кризиса середины возраста? Слишком примитивно для Антона.

Тогда — что?

Не знаю, не нахожу ответа.

А девочку искренне жаль.

— Где вы теперь? — идиотский вопрос. Но надо же с чего-то начинать.

— Вы… о доме? Освободила. Сказали, в течение трех дней…

— Кто сказал?

— Комендант поселка. Такой… пожилой отставник, говорит очень громко. Помните? Антон говорил, вы там тоже жили когда-то… — Она осекается на полуслове. Думает, что сказала что-то ужасное. Неприличное. Оскорбительное. — Простите…

— Да за что же? Действительно жила. И отставника помню. Продажная угодливая тварь.

— Да он… Правда. Лебезил всегда перед Антоном. А когда… все случилось, пришел… ну и совсем уже по-другому…

— Велел убраться в течение трех дней.

— Да… — еле слышно. И кажется, собирается заплакать. Страшные, наверное, были три дня.

— Сейчас есть где жить?

— Да. У мамы. У нас квартира в Сокольниках. Однокомнатная.

— Вам легче.

— Что?

— Да ничего, собственно. Хорошо, что было куда уехать.

— Да.

* * *

Повисает пауза.

Не слишком длинная, но за это время она умудряется натворить многое. Уронить наконец очки. Не куда-нибудь — в нетронутую кофейную чашку.

Мы встречаемся в милой, уютной кофейне, затерянной в кропоткинских переулках. Здесь всегда тихо, днем — почти пусто. А кофе дают приличный.

Он теперь растекается вязкой бурой лужей по белой скатерти.

А она пытается удержать чашку и очки одновременно. И конечно, неудачно. Все летит на пол.

«Хорошо бы очки не разбились, — отстраненно думаю я, — придется ехать в ближайшую оптику. Не бросать же слепую курицу на произвол судьбы. Практически — на погибель».

Хорошо, оказывается, помню, каково это — без очков на улице, с близорукостью в шесть диоптрий. У меня когда-то была именно такая.

У нее — никак не меньше.

И отчетливо понимаю: следует немедленно остановиться. Прекратить вспоминать, умиляться, сострадать. Проводить сентиментальные параллели. Дальше — если теперь же не отключить эмоции — будет больше. Я возьмусь опекать несчастное создание, устраивать его настоящее, будущее, залечивать прошлые раны. Благо хорошо знаю как. Лечилась когда-то от тех же хворей.

Благородно, конечно. Возвышенно.

Но категорически противопоказано.

Потому как собственных ран еще хватает. И других потерпевших: разоренных, униженных, искалеченных физически и душевно тем же самым субъектом — моим покойным супругом, — предостаточно.

И с какой, собственно, стати из всех утопающих спасать именно ее?

Впрочем, дело не в этом.

Лукавлю.

Дело в той импульсивной и, возможно, совершенно пустой идее — разобраться с таинственным замком, мерцающей лестницей, разгадать — притом любой ценой — загадку, что досталась в наследство. А вернее — была оставлена совершенно сознательно. Им, Антоном.

И одно лишь не ясно пока: что скрывает разгадка — кнут или пряник? Наказание, награда или пустышка поджидают меня?

Вот вопрос.

И пока не найду ответа, никакой благотворительности. Никаких протянутых рук.

Значит, самое время — закончить с лирикой и перейти к делу.

Это будет не так уж сложно, потому что главное мне уже известно. Очень важная информация прямо-таки упала в руки, как нечаянный дорогой подарок.

Агентство «Майя-тур» не подвело.

И Майка оказалась на высоте, несмотря на то что однажды — был такой грех — я отступилась, оставила ее в трудную минуту.

Помню и теперь.

И она, разумеется, не забыла.

«Ну и черт с тобой, загибайся на своих макаронах!» — в сердцах сообщила я невозмутимым спинам водителя и охранника, плюхнувшись в машину.

Майка, разумеется, этого не слышала.

Когда изнурительное прощание было исчерпано, я предложила подвезти ее, совершенно этого не желая и надеясь в душе, что она откажется.

Она отказалась.

Но пару недель спустя объявилась. Не просто так и даже не с какой-нибудь симпатичной идеей.

У Майки был план создания туристического агентства, развернутый и довольно толковый. С учетом многих аспектов, анализом ситуации на рынке, прогнозом и прочими премудростями.

А еще у нее изменились глаза. Радикально — со дня последней встречи. Теперь это были какие-то другие, совершенно новые глаза.

Сама по себе идея — понятное дело — оказалась не нова. Вольный туристический бизнес давно захлестнул Москву, стремительно прирастал провинциями. Но Майка действительно хотела заниматься этим делом.

И «только этим, ни на что другое я просто не способна» — так и заявила, сверкнув на меня своими новыми глазами.

Ей повезло.

Еще одно, кстати, подтверждение тезы, что люди, взявшиеся за дело, которым действительно увлечены, неведомым образом попадают на гребень какой-то загадочной волны. Чудом минуют рифы, узкие просветы меж скал, уходят под воду, но благополучно всплывают на поверхность. В итоге — достигают заветного берега.

Конечно, им приходится плыть. Отчаянно работать руками, ногами, хлебать в изобилии соленую воду, близко видеть пустые глазницы смерти и черные зрачки смертельной опасности. Но дело — как раз! — заключается именно в том. Они играют в игру, которая стоит свеч.

Вот и Майка взялась играть.

И, как водится с новичками, сорвала банк.

Серьезные корпорации в ту пору еще только осваивали практику создания собственных туристических агентств. Чтоб никакой головной боли, никаких проблем на туристической ниве. Руководство — по высшей категории, персонал — недорого, но сердито. И визы, и отели, и билеты, и чартерные рейсы. Свои люди в консульском управлении МИДа, на таможне, в зеленых пограничных кордонах. Залы VIP в аэропортах. И всякая прочая полезная всячина, и мелочи, которые надо предусмотреть, иначе отдых может обернуться полной своей противоположностью…

Просто. Удобно. Комфортно.

Мы, кстати, еще не обзавелись. Но подумывали. Антон к тому же пребывал тогда в приличном расположении духа.

И все сошлось воедино.

Правда, ненадолго.

Агентство «Майя-тур», возникшее под нашим крылом, со старта взяло хороший темп и скоро было востребовано в полной мере не только нашими людьми, но и разными дружественными — в том числе руководящими — структурами.

На них, утративших всякое чувство меры и реальности, ошалевших от дармового, вольготного житья чинушах — в итоге — Майка и погорела.

Хотя истинным виновником безвременной кончины процветающего российского туроператора стал — как ни странно — тогдашний вице-президент Соединенных Штатов Америки, Альберт Гор.

И никто другой.

Ради него, посетившего Иерусалим в год пятидесятилетия государства Израиль, администрация «King David», лучшего тамошнего отеля, дерзнула заменить единственные двухэтажные апартаменты — добросовестно и, разумеется, загодя забронированные Майкиными людьми — другими, практически равноценными. Совпадало все: размеры, количество комнат, обстановка, оснащение. И только уровни были разными. Гору досталось два.

В этом заключалась суть проблемы.

Ибо жить в проклятой Горовой двухэтажке должен был глава крохотной, нищей российской губернии. С супругой.

Губернаторская чета, между прочим, всерьез полагала, что совершает паломничество. Собиралась каяться у Гроба Господня, молиться у великих святынь.

Словом — подумать о душе.

Однако ж Богу — Богово, а упускать своего, губернаторского, они не захотели.

Скандал вышел страшный.

До выяснения отношений с американцем русский государев человек — понятное дело — не опустился. И до беседы с управляющим отеля, готовым принести личные извинения, не снизошел.

Досталось — полагаю, в полной мере — гиду. И все бы ничего: экскурсоводы, работающие с русскими — тем более пресловутыми very important persons, — ко всякому привычны.

Но злобный чин принялся названивать Антону — надо ли говорить, «паломничество» готовили и субсидировали мы?

И дозвонился, черт бы его подрал. Тоша, как назло, пребывал в прескверном расположении духа.

Все решилось быстро, гадко и страшно.

Последнее в большей степени относилось к Майке.

Ко мне, однако, тоже. В некоторой мере.

— Передай этой сучке, в ее услугах больше не нуждаются.

— Может, все же позволишь объяснить…

— Не позволю.

Разговор был окончен.

А вот духу поговорить с Майкой у меня не хватило.

Какая-то поганая, взвинченная была тогда ситуация. Очередная, впрочем, не первая и еще далеко не последняя. Но казалось — тупиковая, безвыходная. Период всеобщей истерики. А силы — на исходе.

Я струсила.

Да и о чем было говорить?

Птаха, впрочем, нашел какие-то слова и даже чем-то помог: то ли с документами, то ли с помещением. Или — клиентурой?

Не помню.

Все это выяснилось однажды, случайно, всплыло на гребне каких-то воспоминаний — и сразу забылось.

Утонуло вроде безвозвратно в глубинах памяти.

Но вот теперь неуклюжая толстая книга, случайно открытая на нужной странице. А там в бесконечных плотных колонках имен и названий — мелким шрифтом: «Майя-тур».

И телефон, разумеется.

Набираю номер, не уверенная ни в чем и готовая ко всему.

Ничего неожиданного или экстраординарного, однако, не происходит.

«Майя-тур» по-прежнему принадлежит Майке Печениной, и она соединяется со мной немедленно, отвечает приветливо, правда, некая едва уловимая ирония сквозит в голосе. Чего, разумеется, никогда не наблюдалось прежде. И представить было невозможно.

Времена, однако, меняются.

Все могло обернуться гораздо противнее. Окажись я на Майкином месте, говорить, возможно, не стала бы вообще. Или, напротив, отвела бы душу: наговорила кучу гадостей.

А ирония, кстати, относится вовсе не ко мне.

— D’Azay? Тебе, значит, тоже туда? Никаких проблем.

— Мне — тоже. А еще кому?

— Ты правда не знаешь?

— До сего момента не знала. Теперь догадываюсь.

— Ну, правильно догадываешься. Слушай — хотя, наверное, это бестактный вопрос, из числа тех… относительно размеров капитала…

— Приближаются к нулевой отметке.

— Да я не про это… Про замок. Там что — клад? Или какие другие раритеты?

— Может, и клад, может — раритеты. Все может быть, и в равной степени — ничего. Словом, хочу разобраться.

— Значит, ты не знаешь, зачем он туда ездил?

— Нет. А ты?

— Понятия не имею. Он ведь никогда не считал нужным объяснять свои поступки.

— Это верно.

— И тогда ничего не объяснил. Позвонил неожиданно…

— Сам?!

— Представь себе — да. Ты, впрочем, тоже сейчас — сама…

— У меня теперь статус другой. Секретариат не предусмотрен.

— Все так плохо?

— Терпимо. Значит, позвонил сам? Ты не удивилась?

— Не то слово. Но вопросы Антону Васильевичу задавать, как ты помнишь, наверное, было не принято.

— Тебе-то? Девушке на вольных хлебах?

— А дрессура? Заложено на уровне инстинкта. Он к тому же — знаешь? — говорил так, будто ничего не менялось. Директивно. Нужен тур, разумеется, индивидуальный. На две персоны. D’Azay, один из замков Луары. Проживание. Полный пансион. Никаких обзорных экскурсий и вообще развлечений. Главное — чтобы все отстали. Так и сказал — чтобы все отстали.

Характерная Антонова фраза.

Настолько характерная, что я почти слышу его голос.

К тому же Майка — непроизвольно, конечно же, но удивительно точно — копирует интонации.

— А туда вообще ездят?

— В замки Луары?

— В d’Azay.

— В моей практике — первый тур. Теперь, похоже, назревает второй?

— Похоже. И ты что же, ничего прежде о нем не знала?

— Ничегошеньки! То есть упоминается во всех проспектах, но так — знаешь — вскользь. Потому, наверное, что немного в стороне от основного маршрута, традиционного — «замки Луары». Турист ведь в большинстве своем существо стадное, его ведут утоптанной тропой, он и рад. Многие даже не догадываются, что поблизости существуют другие замки.

— А он, значит, догадался?

— Ну, Антона Васильевича всегда отличали пытливый ум и тяга к нестандартным решениям.

— Действительно. Значит, ни о чем не спрашивал? Что там и как? История, условия проживания…

— Никаких. Одни указания. А если бы и спросил… Говорю же: ничегошеньки про этот d’Azay тогда не знала.

— Но теперь-то — знаешь?

— Разумеется. Что тебя интересует?

— Все.

— Там прилично информации. Может, сбросить куда? На факс, на e-mail? Есть что-нибудь?

— Есть, разумеется. Дела еще не так плохи. Лучше — e-mail.

— Адрес тот же?

— Да.

— Сейчас отправлю. А тур?

— Что — тур?

— Заказывать? Или сначала почитаешь…

— Заказывать. Все то же самое, что для Антона. В точности. Понимаешь? Абсолютно то же.

Она понимала. И не понимала одновременно.

Было ясно, что я — притом буквально — иду по следу Антона. Как гончая, в предвкушении скорой добычи.

Совершенно не ясно, однако, что она собой представляет.

Ради чего, собственно, гон?

Официантка — расторопная девочка, к тому же хорошо воспитанная — и бровью не повела.

Улыбаясь приветливо, споро навела порядок: поменяла скатерть, принесла свежий кофе.

Пять минут — и будто бы не было никакого конфуза.

— Да… такие дела. Кстати, вот… пока не забыла… Собираюсь во Францию, предлагают тур по замкам Луары. Рекомендуют d’Azay. Вы, по-моему, недавно там были…

Откровенно говоря, собиралась закончить фразу вопросом.

Ненавязчивым. Из числа общепринятых, заезженных донельзя.

Что-то вроде: какие впечатления? Или — что скажете?

Закамуфлировать интерес светским трепом.

Не сложилось.

Девчонка встрепенулась так резко, что едва не опрокинула чашку снова.

Очки повисли на самом кончике носа.

Она же уставилась на меня поверх очков и — надо думать — различала смутно.

Но это было не важно, она смотрела на меня, а видела нечто совершенно иное, намертво засевшее в памяти.

Какое-то жуткое видение. Наваждение. Кошмар.

Такие были глаза.

— Вы все знаете?

Даже странно.

Мне казалось, что она лишилась дара речи надолго.

Впрочем, голос звучит совсем тихо. И сдавленно, словно ужас, который до сих пор бушует в глазах, перехватил горло.

Совершенно не представляю, что с этим делать, от безысходности — продолжаю невозмутимым светским тоном:

— Про вашу поездку?

— Да. То есть нет. Про маленький замок.

— Этот самый d’Azay?

— Нет. Это большой, главный замок. Маленький — рядом, через поле, бывший охотничий домик.

Manoir de la Remonière — у Антона, кажется, так.

Ну конечно! Охотничий домик по соседству с замком.

Странно, что Майка ничего про него не сказала.

Стало быть, я почти не лукавлю.

— Нет, про домик ничего не знаю. А он что, какой-то необычный?

— Там лестница.

— Лестница? Ну и что же?

— Скажите, вы правда ничего не знаете?

* * *

Наконец-то она действительно вспомнила обо мне. И очки — привычным жестом — водрузила на переносицу. И взглянула осознанно.

До того — разговор был какой-то односторонний.

Я задавала вопросы, отвечала — сомнамбула, полностью ушедшая в себя или какие-то иные миры.

Или — воспоминания.

Теперь, похоже, вернулась.

— Про что — не знаю?

— Про то, что там случилось с Антоном?

— А что там случилось с Антоном?

— Вы правда не знаете?

— Я правда не знаю. — Вернее, не понимаю. Но, в сущности, какая разница? Выходит, снова не слишком грешу против истины.

— Но почему же тогда… Зачем вам этот замок? Откуда вы про него узнали?

— Есть туристическое агентство, которое принадлежит моей подруге. Вернее, однокурснице…

— Майе?

— Майе. Вы с ней знакомы?

— Она сама предложила вам этот замок? Именно этот?

Моего вопроса она не слышит, зато упрямо задает свои.

Настойчиво.

С упорством фанатика, походя — говорят в таких случаях. Но в нашем случае это на самом деле так.

Глаза у нее теперь какие-то дикие, взгляд застывший. Но вполне осмысленный. И даже жесткий, упрямый.

Я понимаю: ни спорить, ни перебивать нельзя. Да и не выйдет.

И отвечать нужно спокойно, обстоятельно, по возможности правдиво. Или так, чтобы было очень похоже на правду.

* * *

— Конечно. И кстати, именно потому, что недавно отправляла туда Антона. Он вроде остался доволен. Разве нет?

— А ему, Антону, кто рассказал про этот замок? Она? Или он уже знал про все?

Она буквально рвется ко мне, снова рискуя злополучной чашкой.

И кажется, еще секунда — перегнется через стол, уцепится ручонками за плечи, тряхнет что есть мочи, требуя ответа.

Но бешеный напор быстро слабеет.

Плечи опадают безвольно. Глаза гаснут.

Заканчивает тихо, просительно:

— …Она, случайно, не говорила?

— Случайно говорила. Антон сам выбрал замок. И даже не выбрал, просто позвонил, продиктовал название, сроки, условия…

— Какие условия? — В глазах снова полыхнуло что-то, отдаленно напоминающее надежду.

— Не могу сказать обо всех, знаю только, что просил не беспокоить. Никому. Ни при каких обстоятельствах.

— Да. Конечно. Правильно. — Она соглашается с чем-то, известным только ей, так обреченно и горько, словно речь идет о смертном приговоре. Впрочем, скорее всего так и есть. Осталось разобраться в деталях.

— Что — да? Что — конечно?

— Он уже тогда все знал. Просто я… Я все еще думала, может — случайно. Совпадение. Обычная хандра. Вы же знаете, как это было…

— Знаю. Значит, в замке он впал в обычную меланхолию?

— Нет! Не обычную. В том-то все и дело. Понимаете?!

Она снова вспыхивает как спичка.

Именно спичка, потому что теперь я знаю наверняка — погаснет через несколько секунд.

Скиснет.

Начнет бормотать невнятное.

Хотя — надо сказать — кое-что из ее несуразиц я, кажется, понимаю.

Однако лучше бы прямым текстом.

Потому — надо ловить момент.

— Не понимаю. И, честно говоря, не очень представляю себе, что такого особенного могло произойти с Антоном в тихом французском захолустье, из которого он — между прочим — вернулся живым и здоровым. Может, вы путаете поездки? Ту, последнюю…

— Ничего я не путаю. И не надо смотреть на меня, как на помешанную.

— Я не смотрю. Но из того, что вы говорите, действительно трудно что-либо понять. Потому и возникают… вопросы.

— Вопросы… Если бы вы знали, сколько у меня вопросов… И ни одного ответа.

— Может, поделитесь? Подумаем вместе. В конце концов, я действительно собираюсь ехать в этот замок. И уж если там… что-то не так…

— Не так. Именно что-то не так. Только я не знаю, как это объяснить… Понимаете?

— Понимаю. И думаю, не надо пытаться делать то, что сделать не под силу.

— А что надо?

— Рассказать. Просто взять и рассказать все по порядку. С самого начала.

— Сначала?

— Да. Когда, по-вашему, это началось?

— У Антона была бессонница. Было очень плохо…

— Я знаю. Долго?

— Почти неделю. Потом…

— …он запил.

— Нет. В том-то и дело. Потом он заснул как ни в чем не бывало и проспал всю ночь. Но утром… Понимаете, все было так, как будто не было никакого сна.

— Понимаю.

Как не понять…

Долгие приступы бессонницы у Антона — однажды он не спал восемь суток — были страшным испытанием. Для него, возможно, в первую очередь. Но я так не думаю. По мне — гораздо в большей степени страдали те, кто имел несчастье находиться рядом.

Он сатанел, превращаясь в буйнопомешанного, и вел себя соответственно.

Уходил из дома пешком, уезжал на попутке, один — без охраны, без документов, денег, кредитных карт, без телефона.

В неизвестность.

И никто — даже главный охранник — не знал, где болтается драгоценный шеф.

Возвращался — через пару дней, недель, однажды пропадал целый месяц — изнуренный, осунувшийся, запущенный. Случалось — в чужом, грязном тряпье, со следами побоев.

С годами, впрочем, это стало не самым страшным испытанием для меня.

Хуже было, когда Антон оставался дома.

Тогда начинались действительно иезуитские пытки.

Однажды четыре дня подряд он слушал одну и ту же вещицу в жанре тяжелого рока. Дом, как назло, накануне оснастили модной акустической системой, невидимые колонки огромной мощности вмонтированы были в каждой комнате. Антон — на центральном пульте — звук врубал на полную мощность и методично, дозором обходил помещения. Отключить или хотя бы убавить громкость было нельзя. Нигде. Ни в спальне, ни в ванной, ни в бассейне, ни — даже — в прачечной и винном погребе. Как я сумела в тот раз сохранить рассудок? Не знаю.

Словом, теперь я ее понимала.

— Следующей ночью он тоже спал, но ничего не менялось… И так…

— …семь дней.

Вырвалось, черт возьми.

Очень уж необычная складывается история. Если не сказать больше. Разумеется, она реагирует немедленно и остро:

— Откуда вы знаете?

Импровизирую на ходу. Вернее — фантазирую:

— Было такое однажды.

— И чем закончилось?

— Обыкновенно. Запоем. В этот раз случилось иначе?

— Да. Он не запил. Наоборот. Сказал — надо отдыхать. Я обрадовалась как ненормальная. Мы уезжали… Вы знаете, это было такое счастье, особенно…

— …когда он жил со мной.

— Простите.

— Чего уж теперь. Значит, он вдруг решил уехать. Во Францию, притом — именно в этот замок?

— Я не знала. По крайней мере тогда. Антон сказал, что закажет тур. И все. Потом я ездила несколько раз в это агентство к Майе. Оформлять документы. Потом мы уехали.

— И приехали.

— Да. Там действительно красиво. Этот замок, d’Azay, нарядный, белый, у воды. Но мы поселились в маленьком Manoir. Там раньше был охотничий домик, а теперь — маленький отель. Тоже красиво. Все старинное. Гобелены. Мебель. Картины.

— Вы были одни?

— Из постояльцев, по-моему, да. По крайней мере к столу никто больше не выходил. И две хозяйки: мать и дочь. И — лестница…

— Какая-то необычная?

— Да. То есть, в принципе, ничего такого… Просто старинная. Такая, знаете, винтовая, но не железная — каменная. Вырублена прямо в стене. Мне очень понравилось сначала. Там свечи горели прямо на ступенях, в маленьких стеклянных баночках. Красиво.

— А потом?

— Потом Антон опять перестал спать. Но это был не приступ. Не как обычно. Вечером он ложился и нормально засыпал. А ночью… Я просыпаюсь — его нет. Лежу, лежу, жду. Идти искать боюсь. Он этого не любит, вы знаете… То есть не любил. Он возвращался по-разному. Сначала — довольно быстро. По крайней мере ночью — было еще темно. Потом — под утро, уже светало.

— А днем?

— Странный был. Не такой, как всегда. Хотя он разный был вообще, но там стал какой-то… непохожий на себя. Не такой, как всегда. Молчал. Подолгу гулял в парке. Ел мало и не пил. Совсем. А еще — что-то писал. Утром, Отправлял меня завтракать, а сам писал. Я возвращалась, видела. Он злился, но ничего не говорил. Сворачивал бумажки трубочкой, засовывал в карман и шел гулять.

— А что же лестница?

— Вот. Сейчас. Это была, по-моему, уже пятая ночь или шестая. Не помню. Я не спала, притворялась. Он заснул по-настоящему, проспал немного: час, может, полтора. Проснулся, полежал минут пять, встал осторожно, старался меня не разбудить. Даже наклонился, послушал, как я дышу. И вышел.

— Раздетый?

— Да. В том-то и дело. Понимаете, я решила, что он нашел какую-то женщину. Только не могла понять, кого именно.

— Из хозяек?

— Нет, что вы. О них я даже не думала. Старшая — она веселая, конечно, хохотушка, но ей за шестьдесят. А дочь… Такая… На старую деву похожа. Пресная, унылая. Не улыбнется, не пошутит. Правда, очень вежливая. Нет, Антон на нее не запал бы. Я думала другое. Будто он вызвал кого-то заранее. Она приехала, поселилась, живет, просто никому не показывается на глаза. Такое лезло в голову. Глупость, конечно. Зачем тогда было тащить меня? Но, знаете, такое состояние…

— Называется — ревность.

— Что?.. Да. Наверное. В общем, больше я так не могла. Он вышел, я подождала немного, потом встала, надела халат, пошла. Как бы стала его искать? Где? Понятия не имею. На нашем этаже был еще один номер — постояла под дверью, послушала. Тишина. Решила идти на другой этаж. Подошла к лестнице. А там — Антон. Спускается сверху. Голый. Увидел меня, глаза стали бешеные, и… ударил. С размаху, сильно. Я упала. Хорошо, на ступени. Там ведь нет перил, могла сорваться. Второй этаж, правда, но лестница крутая, все равно выходит высоко. А внизу — камень. Шершавый, неотесанный. Он еще раз ударил. Ногой. Уже не так сильно. Пнул. Переступил и пошел в номер. Я встала, не знаю, что дальше делать. Идти к себе боюсь. Бродить по дому тоже страшно: вдруг кто-то выйдет, увидит, спросит… Что говорить? И еще — холодно очень. Ночи были прохладные. Собралась с духом, решила вернуться. Антон спал. А утром — ни слова. Вернее, как обычно: «Иди завтракать», а сам сел писать.

— А дальше?

— Дальше была последняя ночь. Он снова ходил на лестницу. Утром вообще со мной не говорил. Собрались, уехали. Прилетели в Москву. Прямо из машины, едва отъехали от аэропорта, позвонил Майе. Сказал: «Спасибо, все было на уровне. Можешь считать, вернула постоянного клиента. И сразу — заказ. Есть такой тур-экстрим: прыжки со скал на парашютах. Его хочу». Она, наверное, спросила: зачем? Или — почему? Он ответил: «Сказал — хочу». И отключился. А потом… как будто про себя, очень тихо. Но я услышала… — Она замолкает надолго. И я не выдерживаю:

— Что именно?

— Слова: «Пора наверх. То есть — вниз. И черт бы с ним! По крайней мере все ясно».

— Именно так?

— Да. Я хорошо запомнила. Каждое слово.

— И все?

— Да. С этой поездкой все устроилось как-то очень быстро — мы улетели через неделю. И — все.

Как сказать.

Для Антона действительно все.

Конец.

Для меня — получается — только начало.

Майка по-прежнему работает безупречно.

В офисе меня ожидает короткое электронное послание: «Привет. Как обещала, подробная информация. Майя». К сему прилагается солидное вложение.

Открываю.

Сильно смахивает на выдержки из учебника истории, слегка разбавленные нарядными рекламными картинками.

Но — интересно.

«Замок d’Azay возвышается над живописной излучиной реки Эндр. Название «Азэй» происходит, возможно, от Asiacus, имени владельца этих земель. Город Азэй, основанный еще в эпоху Древнего Рима, превратился со временем в мощную каменную фортификацию, с которой дозорные могли наблюдать за бродом через Эндр.

В 62 году здесь поселилась вторая супруга римского императора Нерона — Поппея Сабина. И надо заметить, что именно с этого момента времени судьба ее приобрела трагический оттенок.

В 63 году у Нерона и Поппеи родилась дочь, первый ребенок принцесса. Событие было отмечено молебствиями и играми. Весь сенат отправился в Азэй поздравлять императора. Через 4 месяца ребенок умер и был обожествлен.

А в 65 году погибла сама Поппея, беременная вторым ребенком. Вспыливший Нерон ударил женщину так сильно, что «императрица скончалась немедленно», сообщают источники.

С XII века замок принадлежал Ридо или Ридель д’Азэй — человеку, прославившемуся своей жестокостью и прозванному «отродьем дьявола».

В начале XV века замок принадлежал герцогу Бургундскому. Оскорбление, нанесенное им дофину, будущему Карлу VII, и его армии, привело в 1418 году к расправе над крепостью: 354 человека из гарнизона были убиты, а замок и деревня — сожжены и разграблены. С этого момента из-за своих руин город получил название Сожженный. И только век спустя на месте старой крепости был возведен замок, который стоит по сей день.

Жиль Вертело, владелец части поместья в d’Azay, был в начале 1500 года крупным банкиром, отец которого — Мартин Вертело — занимал должность интенданта Финансовой палаты при Людовике XI и Карле VIII. Со своей стороны, Жиль также сделал блестящую карьеру и стал советником короля, главой Палаты счетов и правителем города Тура. Его брак с Филиппой Лебаи, владевшей основной частью территории в d’Azay, дал ему возможность распоряжаться всем поместьем и начать работы по строительству замка.

Своим особым рафинированным изяществом это здание обязано не только мэтру Руссо, скульптору Пьеру Мопуэну и плотнику Жаку Торо, но также супруге благородного сеньора — Филиппе, которая лично руководила работами, что придало всему ансамблю отпечаток изысканной утонченности.

Бальзак, который в окрестностях d’Azay сочинял свой роман «Лилия в долине», так описал замок: «Взобравшись на утес, я впервые любовался замком d’Azay, этим граненым алмазом, вставленным в оправу вод Эндра, возвышающимся на сваях, замаскированных цветами».

А жизнь мадам Вертело оборвалась внезапно и трагически. Оступившись на узкой винтовой лестнице, она сорвалась вниз и разбилась насмерть.

Жилю Вертело не удалось завершить строительство замка. Его двоюродный брат Самблансэ, суперинтендант по финансовым делам, был обвинен в хищении денег из государственной казны и повешен в Монфоконе. Жиль бежал в свободный город Мец, чтобы обезопасить себя от возможных неприятностей. Там, в ссылке, он и умер десять лет спустя. Франциск I конфисковал замок со всем его содержимым и передал его капитану своей гвардии — Антуану Раффину, который закончил строительные работы.

В 1871 году, после поражения французской армии, замок захватили прусские войска, реквизировав его у маркиза де Бьенкур. 19 февраля того же года принц Фридрих-Карл Прусский останавливался в замке со своим штабом. Рассказывают, что во время обеда, который подавали на кухне, огромная люстра, сорвавшись со свода замка, обрушилась на стол, чуть не убив принца. Фридрих-Карл посчитал это покушением на свою жизнь, и его офицерам стоило большого труда убедить его не сжигать замок в отместку. После отъезда принца и его офицеров замок вернулся к его законному владельцу и был продан в 1904 году по причине финансовых затруднений в семье. Новый владелец, М. Арто, в свою очередь, продал замок государству за 200 000 франков, после чего он наконец был восстановлен, а окружающий парк и берега Эндра обрели свой первозданный вид.

Замок окружен постройками различного назначения, входящими некогда в единый комплекс.

Сегодня каждое сооружение имеет вполне самостоятельную историческую и архитектурную ценность.

Как, например, капелла, построенная в 1603 году, служившая своего рола фамильной усыпальницей для владельцев замка.

В XVII веке был также построен большой хозяйственный двор, предназначенный для персонала и конюшен. Сегодня это массивное здание представляет собой самостоятельный архитектурный комплекс, оформленный в римском стиле. Направление стилизации выбрано не случайно: в непосредственной близости от «фермы» возвышалась когда-то вилла римской императрицы Поппеи Сабины.

Сейчас здесь ведутся археологические раскопки.

Но главная достопримечательность окрестностей d’Azay, вне всякого сомнения, другой маленький замок, окруженный угловыми выступающими башнями, — Manoir.

Он был построен в XV веке буквально на развалинах римской виллы, погребенных под толстым слоем земли.

Для строительства был использован белый песчаник из долины реки Шер. Камень привозили речным путем до Порт-о-Шалан возле Валлер, откуда оставшиеся 10 километров его везли на телегах.

Долгое время Manoir служил охотничьим домиком. Здесь отдыхали после удачной охоты в окрестных лесах и Франциск I, и Людовик XIII — в 1619 году, и Людовик XIV — в 1650-м.

Маленький замок и сегодня окружают шестьдесят акров великолепного природного парка, но лишь небольшая лужайка, протяженностью не более 500 метров, отделяет его от величественного соседа — замка d’Azay.

Сейчас в стенах охотничьего замка расположился небольшой отель, удачно сочетающий старинную атмосферу Manoir и самое современное оснащение.

Три комфортабельных номера Deluxe Suite расположены на втором этаже, одни апартаменты — на третьем.

Все номера отличает уникальный дизайн, в точности повторяющий убранство гостевых комнат Manoir.

На первом этаже находится столовая, обстановка которой воспроизводит антураж средневековой трапезной охотничьего замка. На стенах — как и шесть столетий назад — великолепные фламандские гобелены. Но главным украшением столовой, бесспорно, служит массивный камин с изразцами XVI века. Когда-то на этом месте был настоящий очаг.

Другая достопримечательность Manoir — узкая винтовая лестница средневековых сооружений, каких почти не встретишь теперь. Ступени высечены прямо в стене, сложенной из светлого песчаника. Конструкция лестницы заслуживает внимания еще и потому, что в эпоху Ренессанса, когда возводился маленький замок, предпочтение уже отдавали лестницам с прямыми широкими маршами, освещенным не бойницами, а широкими проемами.

Кстати, и окна в Manoir, также вопреки традициям Ренессанса, небольшие, довольно узкие. Но это обстоятельство вряд ли помешает вам в полной мере насладиться великолепным видом, открывающимся из них, — торжественный замок d’Azay в любое время суток перед вами как на ладони.

В распоряжении постояльцев отеля — два теннисных корта, поле для гольфа, бассейн, сауна… летом здесь устраиваются музыкальные спектакли с игрой света…»

Дальше — неинтересно.

Мрачная история плавно перетекает в заурядный рекламный проспект. Что, впрочем, уже не имеет никакого значения.

Что — имеет?

Некоторые знаменательные события, правда — далеко разнесенные во времени.

И тем не менее…

Умирает порфироносный младенец. Несчастную мать убивает муж-император.

Проходят годы, десятилетия, века. Время стирает память о прошлом. На месте древней виллы возникает замок.

И первый же его хозяин прозван дьяволом.

Потом — самонадеянный герцог, оскорбивший дофина. Тот не прощает. Приходит время — вступает на престол и учиняет жестокую расправу. Кровь, огонь, пепел, руины.

Жизнь возвращается только спустя столетие. И вроде бы новый владелец, а у него — возможности, покровители, планы. Но снова — несчастье. Словно страшная птица вспорхнула с руин, осеняя округу густой, беспросветной тенью распахнутых крыльев.

Срывается с лестницы — не той ли, мерцающей теперь свечами? — гибнет новая хозяйка.

А хозяин бежит. Королевская милость изменчива. Наступает опала. Впрочем, можно сказать, бедолаге еще повезло. Брат казнен. А его ожидает изгнание. Забвение. Смерть в нищете.

Мрачный финал.

Возможно, кара. Изящный маленький замок для шумных охотничьих трапез — Manoir — возведен на костях. Если верить проспекту — на руинах жилища убитой императрицы. Усыпальницы — ее и обоих младенцев. Умершей дочери и того, который даже не успел родиться.

А коллизия с люстрой, рухнувшей на голову прусского принца?

Ну и, лестница, наконец, история которой вызывает столько вопросов. Начиная с того, отчего это зодчие эпохи Ренессанса вдруг решили нарушить традиции? Прорубили ступени в стене. По старинке. Опасные — узкие, без перил.

Цепью бед и несчастий, похоже, окован замок. И загадочных, необъяснимых событий. Звенья тянутся сквозь века. Будто огненный хвост кометы стремительным росчерком опоясал однажды эти места.

Вероятно, однако, что такой уж зловещей вся история видится только мне. Сквозь призму Антоновых литературных упражнений, больных фантазий несчастной девчонки и собственной обостренной, застарелой тревоги.

А в действительности — ничего такого.

Замку — между прочим — без малого шесть веков. Про окрестности — говорить не приходится. Обитаемы тысячу лет.

За такое-то время — понятно — случалось всякое.

И к тому же…

Император Нерон — как известно — был не агнец. Отнюдь.

Император Карл — как водилось — огнем и мечом усмирял непокорных вассалов.

Казнокрадов — во все времена — случается, ловят. Иногда — карают. Вероятно, при том страдает родня.

С лестниц падают.

Люстры срываются с потолков.

А строители — сплошь и рядом — нарушают традиции. И правила.

Все так. И не так одновременно.

То есть я так не думаю. Сколько ни пытаюсь себя заставить. Убедить. Не выходит.

А выходит — с точностью до наоборот.

Вывод, впрочем, так или иначе один: надо ехать. Разглядеть все своими глазами, убедиться в чем-то, а что-то, напротив, отмести как мистический бред.

И успокоиться, наконец.

Майка ждет моего звонка.

Ждет вопросов, которые — понятное дело — должны возникнуть. Проспект, конечно, подробный, но как бы там ни было, всего не предусмотришь.

Путешественники — народ пытливый, дотошный.

Я — не исключение.

Однако ж прежде говорить намерена о другом.

Такого поворота она, вероятно, не ожидает.

И тем не менее.

— Антон, стало быть, остался доволен поездкой?

— Да… А ты откуда… Ну это, собственно, не важно.

— Откуда знаю?

— Ну знаешь и знаешь. Какая разница — откуда? Это не тайна. Остался доволен. Да. Звонил немедленно по приезде, чуть ли не из аэропорта. Благодарил.

— И?..

— Что — и?

— И — все?

— Вот ты о чем! Нет, не все. Заказал следующий тур.

— Последний?

— А ты не знаешь?

Ах ты, батюшки!

У тихони прорезались зубки.

Ну да ничего, мы привычные, кусаные-перекусаные.

— Знаю. Но хотелось бы услышать твое мнение.

— О чем?

— Разве не странно?

— Странно. А он вообще не был странным? Или — со странностями? Как тебе больше нравится.

— Мне никак не нравилось. А теперь уже все равно. Значит, ты удивилась?

— Как и в первый раз. В истории с замком. Но вопросов не задавала. Сейчас, к слову, в моде экстрим. Впрочем, нет. Кажется, я все же спросила: с чего бы это вдруг, тем более сразу? Он хотел как можно быстрее. Прямо-таки немедленно.

— Что он ответил?

— Сказал: «Хочу»

— И все?

— Ну, может, не все. Не помню дословно. Возможно, «я так хочу». Или — «хочется». Какая разница? Главное — односложно. Дальнейшие расспросы — как ты понимаешь — отпали сами собой. Хочу — и точка. Вполне в его стиле. Разве нет?

— Да.

— Ну вот видишь. А завелась.

— Я не завелась. Я удивилась. Обычные Антоновы странности — тараканы, как он говорил — совсем из другой оперы. А здесь… С чего бы это вдруг: с корабля — на бал? Вернее, с корабля на корабль? Да еще с такой спешкой?

— Не знаю. Странно, конечно. Но знаешь, когда человек уходит, тем более так неожиданно, многое начинает казаться исполненным какого-то смысла, знаковым… Но уже потом, когда все случилось. Не случись — так и осталось бы проходящим, малозначительным, возможно — несколько странным. Так и что с того? Мало ли странностей повседневно. Не замечала?

— Замечала. И все же — согласись…

— Да согласна я, согласна. Но мы ведь многого не знаем. Мог он, к примеру, встретить кого-нибудь там, в замке. Разговориться. Узнать об этих чертовых скалах. Загореться…

— Мог. Но не встретил.

— Ты уверена?

— Знаю наверняка.

— Ну, тогда я не знаю. Факты, однако, таковы.

— Да, факты… И к слову, по части исключительно фактических данных, они снова были вдвоем? Только он и она?

— Нет. На сей раз — втроем. Он, она и еще один он.

— Кто?

— Понятия не имею. Похоже — охранник. Летел по крайней мере в эконом-классе. Так что не друг и даже не приятель. Обслуга.

— Гена?

— Нет. Гену я помню. Отменно дрессированный держиморда. Как и вся свита Антона Васильевича, впрочем.

— Включая супругу.

— Я имела в виду охрану. Так вот. Этот, похоже, из новых. Мне по крайней мере неизвестен.

— А что анкета?

— Есть, разумеется. Если хочешь, посмотрю в папках.

— Очень хочу.

— Тогда ждите ответа.

* * *

В трубке отчетливо слышен уверенный стук ее каблуков, звук открывающейся двери. Следом — громкий характерный хлопок: дверь плотно закрыта.

И повисает тишина.

Надолго.

В какой-то момент мне начинает казаться — связь прервалась.

Несколько раз, без особой, впрочем, надежды, бестолково выкликаю: «Алло». И разумеется, не получаю ответа.

На всякий случай откладываю затихшую трубку в сторону. Со своего мобильного телефона звоню на Майкин.

Там занято.

Занятно.

Ничего, впрочем, экстраординарного. Ну зазвонил у человека мобильный, ответила, заговорилась — вероятнее всего, по делу. Само собой — на другой линии повисла пауза. Логично. Объяснимо.

И все же…

Глупости! Определенно частица Антона переселилась в меня — или же он во всей красе, целиком и полностью переселяется в меня по частицам? Упаси Господь!

Мнительность, однако, проявилась теперь совершенно Антонова. Тяжелая, мрачная, нездоровая.

Первая трубка между тем оживает.

— Извини, закопалась.

— Я тебя не слишком отвлекаю?

— Нет, все в порядке.

А ведь могла бы сказать: «Просто ответила на звонок», или «Зацепилась языком на другой линии», или…

Подозрительность мутным осадком оседает на поверхности души.

Чур, меня, чур!

— Нашла?

— Да, конечно. Значит, так. Караваев Артур Павлович, одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения… Хм, молоденький… Уроженец города Москвы. Образование — неоконченное высшее, Московская юридическая академия. Ну что ж, вполне профильное образование, хотя и неоконченное. Ближайшие родственники. Мать — пенсионерка. Отец — умер в одна тысяча девятьсот восемьдесят шестом… Безотцовщина, стало быть. Проживают вместе с матерью в Москве, на улице Русаковская… Все вкратце.

— А место работы?

— Секундочку… Имеется место работы. Извини, пропустила. Частное охранное предприятие «Центурион».

— Наше?

— Ваше. Так что, можно сказать, пасьянс сошелся.

— Можно, наверное.

— Почему наверное?

— Слишком уж молод…

— Ну это не ко мне.

— Действительно. Спасибо за информацию. Теперь — по моим делам…

Дела мои в части предстоящего путешествия обстоят великолепно.

Майка и здесь на высоте — все практически готово, даже виза ожидает во французском посольстве.

Дело за малым — за мной. Нужно окончательно определиться с датой отъезда.

И все.

— Послезавтра.

Вылетает само. Вдруг. Без какой-либо осознанной мотивации.

Ну и пусть.

Значит, так тому и быть.

Майка, похоже, улавливает ситуацию.

Уточняет на всякий случай, в большей степени для того, чтобы дать мне время взвесить все более осмысленно.

— Успеешь собраться?

— Что мне теперь? Как говорится, только подпоясаться — решение принято.

Следом — незамедлительно — поднимается в душе занятный кураж. Состояние полной и абсолютной бесшабашности. Из серии «Море по колено».

— Ну, смотри. Значит, я заказываю билет. Туда — обратно?

— Как было у Антона?

— Туда — обратно. Семь дней пребывания.

— Мне так же.

— Хорошо. И последнее. В Париже он не задержался ни на минуту. Трансфер в d’Azay прямо из аэропорта. Тебе — тоже?

— Да. И машину, если можно, ту же.

— И водителя?

— Если возможно.

— Никаких проблем. Я давно работаю с этой транспортной компанией.

— Тогда — все.

— Все. Bon voyage.

— Merci, cher.

С ней действительно все.

Наступило время обратиться к другому фигуранту.

Из серии «Следующий!» — как в поликлинике.

Гена хмур.

Как, впрочем, постоянно последнее время.

Смотрит в сторону, на вопросы отвечает односложно.

Все понятно: не по сердцу главному секьюрити мое пусть и вынужденное — к тому же временное — воцарение на Тошином троне. Если не сказать больше.

Корежит, сказал бы Антон.

Я скажу: раздражает безумно. Бесит.

Непонятно в этой связи лишь одно: что держит? При мне. При юбке ненавистной.

Надежды уже никакой. Перспективы ясны, как небо погожим, прозрачным днем. Но заявления об отставке до сей поры не поступило.

Чужая душа — известно — потемки. Душа персоны, постоянно прикрывающей спину, должна быть прозрачна, как оконное стекло по весне. Тщательно вымытое в преддверии солнечных дней.

Словом, я окончательно созрела инициировать процесс расставания.

И без малейших угрызений совести, между прочим. Ибо дело заключается отнюдь не в том, что верный Гена продолжает беззаветно любить покойника и ненавидит меня. Не в том даже, что он, такой ненавидящий по определению, не может — да и не хочет наверняка — думать о моей безопасности. Скорее, наоборот.

Но даже это не главное.

Главное — ложь.

Надо сказать, врет он не слишком искусно, шьет — что называется — белыми нитками. И не шьет даже — мечет на скорую руку. Неумело и бестолково.

Ложь — как вязкий болотный туман — стелется исключительно вокруг загадочной Антоновой поездки на берег Луары, а вернее, речушки Эндр. Но именно это обстоятельство существенно усугубляет вину главного телохранителя в моих глазах.

Потому как ничего более, кроме истории, приключившейся с покойным в этой самой поездке, меня теперь не занимает.

Впрочем, именно теперь — а вернее, только теперь, потому что другого раза, вероятно, уже не будет — смятенный центурион получает последний шанс реабилитировать себя в моих глазах.

Сказать правду.

Или по крайней мере какую-то ее долю, которая наверняка ему известна. Как минимум из рапорта юного подчиненного по имени Артур Караваев. Странным, кстати, если не сказать необъяснимым, образом допущенного к телу вместо самого главного охранника. Бессменного на протяжении многих лет. Тем более в отдаленных поездках.

* * *

— Как я понимаю, во Францию Антон Васильевич отправился без охраны.

— Да.

— Интересно. А помнится, вы говорили: последние годы и носа не высовывал без дюжины гоблинов.

— Он был не один.

— Но без охраны?

— Без меня.

— И без коллег из «Salladin»?

Этот контакт завязался еще при мне.

Оказалось — прочно и надолго.

«Salladin service» — крупное охранное агентство, формально — британское, по сути — международное, с чрезвычайно широким спектром услуг.

Говорят, в его пенатах нашли прибежище многие отставные сотрудники самых именитых спецслужб мира, от английского «MI» до израильского «Моссада». Поговаривают даже, что не только отставные, притом весьма и весьма квалифицированные. Специалисты экстра-класса, профессиональные возможности которых — как говорил Антон — практически безграничны.

Потому — услуги «Salladin» уникальны и доступны далеко не всем. Исключительно — избранным, а вернее — рекомендованным кем-то, особо доверенным. И проверенным.

Антон — в далекие наши безоблачные времена — такими рекомендациями заручился.

Не прав был Птаха, поминая чернокожих «гоблинов» за спиной покойного босса, способных только добавить внушительности.

«Нагнать понтов», как говорил Антон. Однако ж отнюдь не по этому поводу.

А Птаха основательно заблуждается — сотрудники «Salladin», сопровождавшие Тошу в зарубежных поездках, умели — и делали! — много больше внушительных «гоблинов». Но — выходило — даже приближенному Птахе знать об этом не полагалось. И Бог бы с ним.

Гена — наш доморощенный центурион — знал наверняка.

С него и спрос теперь.

Но он упорно темнит.

— Без них.

— Вот как? И давно мы отказались от услуг «Salladin»?

— В тот раз — впервые.

— И вы не возражали против такой беспечности?

— Возражал. Но Антон Васильевич решил.

— Ладно. Допустим. Умопомрачение нашло на Антона Васильевича, не иначе. А что за история вышла с последней поездкой?

— То есть?

— То есть почему вместо себя вы отправили сотрудника? Кстати, давно мы начали принимать на работу малолеток? Недоучившихся к тому же. Не говорю уже об отсутствии опыта.

— Не понял.

— Человек по имени Артур Павлович Караваев у вас работает?

— Нет.

— Но работал?

— Нет.

— И вам не известен?

— Нет.

Последнее «нет» — после некоторой заминки.

Мимолетной. Едва уловимой.

Но я сейчас как хорошая гончая, взявшая след, — чувства обострены до предела. И даже выше всяких пределов. Неимоверно.

— Вы уверены?

— Я его не знаю.

— И не слышали о таком?

— Слышал.

— От кого?

— Антон Васильевич говорил по телефону.

— С ним?

— Нет. С турагентством.

— Он сказал, что этот человек из его охраны?

— Да.

— И вы не удивились?

— Это не имеет значения.

— И промолчали?

— Нет. Спросил.

— И что вам ответил Антон Васильевич?

— «Не твое дело».

— Нормально — с издевкой?

— Нормально — совершенно бесстрастно.

Впрочем, в этом он, пожалуй, прав.

Он, а вовсе не я со своим убийственным сарказмом.

Ситуация действительно совершенно нормальная по меркам Антоновой реальности.

Штатная ситуация.

Не твое дело. И точка. Странно еще, что не добавил: собачье.

История, однако, запутывается окончательно.

Гена врет. В этом я по-прежнему нисколько не сомневаюсь. Но как-то избирательно.

В том, что касается загадочного типа, внезапно зачисленного Антоном в собственные охранники, — очень похоже на правду.

А в остальном?

Теряюсь в догадках.

А между тем происходит неожиданное. Я бы даже сказала — небывалое. По меньшей мере — из ряда вон выходящее.

Он заговаривает со мной по собственной инициативе, не дожидаясь вопроса.

Более того, спрашивает сам.

Волк сдох в окрестном лесу — никак не иначе.

— Я понял: вы тоже собираетесь ехать? Туда.

Последнее слово с отчетливым ударением.

Таким же, какое делаю я, размышляя об этих местах.

Но — размышляя!!! То есть про себя, никак не вслух — и уж тем более не в присутствии главного секьюрити.

Мне бы умилиться — нашелся наконец единомышленник.

Все, однако, происходит с точностью до наоборот.

Завожусь, что называется, с пол-оборота, злость закипает стремительно.

— Куда — туда?

— Во Францию. В замок.

Последнее снова многозначительно.

Накачанный паскудник, похоже, читает мысли.

Почти как Антон.

Набрался, что ли, ума от дражайшего босса? Перенял опыт?

Злость разрастается.

— Допустим. А вас, похоже, это волнует? С чего бы вдруг?

— Не надо вам ездить.

— Что?! — не верю ушам.

— Не надо вам ехать.

— Почему?

— Нечисто там.

Приехали.

Я, кажется, собиралась искать специалиста по паранормальным явлениям. Был такой пунктик в списке неотложных дел.

Точно помню.

Правда, под вопросом.

Но как бы там ни было, необходимость, похоже, отпала.

Вот он передо мной. А сколько лет рядился в тогу телохранителя!

— Это в каком же смысле?

— Не знаю, — очень хмуро, даже на фоне привычно угрюмой физиономии, — не разбираюсь я в этих вещах. Бабка покойная так говорила. Вот и вырвалось.

— И что же, по-вашему, там нечисто?

— Не знаю. Не был. Но Антон Васильевич после этого замка стал какой-то странный. Как подменили. Меня к себе не подпускал. Почти. До самого отъезда.

— Так взяли бы и разобрались, что за тип такой сопровождал его в последней поездке. В качестве вашего, между прочим, сотрудника. Неужто мозгов не хватило?

— Хватило.

— И что же?

— Во-первых, Антон Васильевич запретил. Когда еще был здесь.

Понятно, что не с того света.

Злость, между прочим, идет на убыль.

— А вы у него дозволения испрашивали? Умник!

— Не спрашивал. Доложили.

— Кто?

— Наши. Он приучал.

Это я понимаю. И верю безоговорочно.

Помню — как же! — мое «разделяй и властвуй», Антоново радостное «будут стучать?». Речь шла о том, чтобы разделить наши службы безопасности. Но он, конечно, играл в те же игры — со своей.

Стучали-с.

— А что во-вторых?

— Во-вторых… Я все равно проверил.

— И?..

— Нет такого человека.

— То есть как это нет?

— В смысле, установочные данные — липа.

— Вымышленные?

— Да нет. Но этот… настоящий Караваев на самом деле умер. Два года назад. Такой был тип… на игле. Короче, передоз. И — крышка.

— Это точно?

— Точнее не бывает.

И снова — верю.

Но разве от этого легче?

Визит в таинственный замок обрастает подробностями. Еще более таинственными.

Чтобы не сказать больше.

Теперь вот возник оживший покойник-наркоман. Или двойник. Или некто, пожелавший скрываться под именем покойника.

Последнее, разумеется, наиболее вероятно.

Вероятно также, что это было желание Антона.

Но зачем?

Кого понадобилось инкогнито тащить с собой, если в той последней поездке Тоша всерьез собирался свести счеты с жизнью?

Ступить наконец на последнюю ступень чертовой лестницы. Нижнюю или верхнюю, кто теперь разберет?

«Пора наверх. То есть — вниз. И черт бы с ним! По крайней мере все ясно» — кажется, так. Я запомнила дословно. Такие вещи вообще врезаются в память.

Намертво.

Впрочем — что это я? Толкую о том, что рассудок покойного напоследок повредился окончательно. Сама, между прочим, страдаю тем же недугом.

Помешательством.

Оно, зеркальное отражение моей загубленной юности, — она, девица, которую по-прежнему не желаю обозначать никак иначе, ничего не сказала о спутнике. И напротив — совершенно определенно заявила: они были вдвоем.

Солгала? Или на самом деле не знала?

Он ведь даже летел в другом салоне. Эконом-классом. Майка никогда не ошибается.

Стало быть, голый Антон ночами…

Меня разбирает смех.

Тоша сменил ориентацию? И выходит — несчастная девица терзалась ревностью не напрасно. Ошибалась бедняга в самой малости. Да какая, в конце концов, разница — любовник, любовница? Эдаким-то — ректальным — способом все едино.

Потешаюсь уже от души.

Бедный Гена тем временем, как в трех соснах, окончательно заплутал в трех собственных извилинах. Молча взирает на мое безудержное веселье. С нескрываемым ужасом.

— Не обращайте внимания, к вам это не относится.

— Я могу идти?

— Да. Свободны.

— Значит, все-таки едете?

— Теперь-то уж определенно.

Разумеется, он ничего не понимает.

А я? Немногим больше. Вопросов только прибавилось.

Кто — к примеру — избранник?

Персона настолько значительная, что — по чужим документам? В эконом-классе?

Фантасмагория.

Антон, конечно, был большим охотником всевозможных мистификаций. И мастером. Любил напустить таинственного туману даже в самых незатейливых ситуациях. Обожал само действо. Процесс. Полутона, полунамеки, полутени. А за ними — загадочное, пугающее, но одновременно манящее — нечто…

Выходит — всего лишь излюбленная схема?

Неужели так просто?

А повесть, фантазия, роман — как ни назови? То, что писано перед смертью. Там — ни намека на новое увлечение. Мрачно. Тоскливо.

И собственно, смерть?

Почти предсказанная, если вдуматься. Чем-то похожая на ту, что чудом миновала меня.

Голова идет кругом.

Ехать! Хорошо бы немедленно.

Никаких тебе — к черту — психоаналитиков и экстрасенсов.

Нет больше времени.

«Терпежу» — как говаривал покойный.

Сорок восемь часов — целая вечность.

Идет дождь.

Утренний рейс «Air France» отчаливает из хорошо промытого, удивительно чистого и — небывалое дело — почти безлюдного Шереметьева.

Возможно, впрочем, дело в том, что еще очень рано.

— Я не пойду через VIP.

— Там все заказано.

— Не сомневаюсь. Но не пойду.

Последняя наша беседа состоялась совсем недавно, но тон в отношении охранника заметно смягчился.

Я больше не злобствую и не упорствую, но Гена по-прежнему обескуражен.

Смятен, кандалами прикован к сотням специальных и общепринятых правил и норм, подчиняться которым обучен на протяжении жизни.

А более — ничему. Ну да и Бог бы с ним.

Кандалы — однако ж — тянут свое.

— Там провожающие.

Про-во-жа-ю-щие.

Забытое теплое слово.

И немного щемит в груди: пустой перрон, такой же чистый, как теперь бескрайнее поле Шереметьева, и легкая туманная дымка витает вокруг — прощальное дыхание минувшего дождя.

А в ней — люди.

В допотопных, набрякших влагой макинтошах, блестящих пластиковых накидках с капюшонами, у женщин — кокетливо схваченных у талии узкими ремешками. Кое-кто — совсем по старинке — в непромокаемых плащ-палатках цвета хаки.

Но все — с зонтами. Уже ненужными.

Неуклюжие, все как один, они мешают прощаться.

А все и так и без того суетливо, скомканно, бестолково.

И главное наверняка так и не будет сказано, зато про всякие глупости — горячие пирожки в верхнем пакете и соль в баночке из-под пилюль — станут кричать еще долго вслед уходящему поезду.

И долго, остервенело замашут платками.

И вот уж локомотив растаял в дымке, оставив после себя острый запах мазута, чего-то еще — чему названия никак не придумают, но всем хорошо известного: мимолетного, вокзального.

И грустно будет ступать восвояси, не слишком старательно переступая лужи, независимо от возраста и близости того, кто только что растворился в туманной дали.

Потому как с раннего возраста человеку на бессознательном уровне доступна простейшая истина о том, что нельзя в одну и ту же реку — дважды.

И значит, не будет уже никогда в природе ничего точно такого же. Туманного перрона и запаха вокзального, неповторимого, тогдашнего. Не случится.

Но что это я?

Каким лирическим ветром навеяло умильное видение далекого детства?

В эту реку — уж точно — хода нет.

А там за стеклянной стеной, гордо несущей на мерцающей поверхности громкую аббревиатуру VIP, нынче совсем другие провожающие: им не зябко, не холодно, не жарко.

Им — никак.

И распахнутые зонты — ясное дело — смотрелись бы атавизмом.

Они собранны и расслабленны одновременно. Внешне — много трудов прилагают, дабы изобразить безразличие ко всему, что творится вокруг. И — ко всем.

Знаю я эти VIP-игры, VIP-гримасы, VIP-представления.

Невидимые миру слезы.

Узок круг, потому всем — или многим по крайней мере — безумно интересно: кто летит, куда, с кем? Дам, разумеется, в большей степени интересуют спутницы именитых персон, туалеты, дорожные сумки и чемоданы, аксессуары. Особая статья: дети — хороши ли, умны, умеют ли держаться, туда ли следуют, куда должны, по общему мнению?

Безгранично жизнерадостными кретинами выглядят только иностранцы — эти наконец возвращаются восвояси, к привычному.

Et cetera…

Нет, определено туда я не хочу.

Птаха надуется, ну и пусть.

Майка исполнит многозначительную мину из серии «Мне давно все ясно».

А…

А больше провожать меня некому.

Такие дела.

Что уж там наплел запыхавшийся Гена «провожающим» — не знаю и знать не хочу. Главное — они не потащились следом.

Мы простились у металлической стойки таможенного контроля.

— Все же… сообщите, если что. Я на связи.

— Обещаю: о моей смерти ты узнаешь первым…

— Типун вам…

— Бывай.

И все.

* * *

«Новый мир», в который я погружаюсь теперь со всей отчаянной решимостью, ныряю «рыбкой», вниз головой, будто с головокружительного трамплина, — действительно оказывается новым.

Неузнаваемым.

Совершенно непохожим на тот, сияющий и почти недосягаемый когда-то. Имя ему в приснопамятные годы было — международный аэропорт Шереметьево-2.

Оно звучит так же, но только по форме — по содержанию это был совершенно другой мир. Вернее, осколок другой вселенной, крохотное зеркальце, что обронила в спешке легкомысленная пассажирка-инопланетянка в дамской комнате.

К нему, к чужому потерянному зеркальцу, прилагалось нечто невообразимое: настоящие мерцающие бары с высокими стойками и табуретами, правильными бокалами, льдинками и соломинками.

И бары те работали круглые сутки напролет.

А возле них…

Каких только невообразимо красивых людей, похожих на стадо лиловых фламинго, не доводилось нам наблюдать издалека у этих волшебных оазисов.

Теперь я знаю — это были обычные стюарды и стюардессы, пилоты и, может, техники, случались, наверное, пассажиры.

Теперь я уверена: не пройдет и часа, гибкая пария из тех экзотических красавиц с дежурной улыбкой спросит у меня, как интенсивно прожарить вырезку — mild или с кровью?

Еще мне известно, что уважающие себя пассажиры, если не случилось, конечно, какой погодной заминки, не просиживают штаны у барных стоек, прибывают строго к отлету.

К тому же есть в современных аэропортах местечки более уютные и комфортабельные.

Однако ж — теперь!

Когда-то в незапамятные времена… Двадцать два — если быть точной — года назад две тощих, лохматых особи, одинаково скверно, но с претензией одетых, примостившись подальше от людских глаз, жадно, на двоих съедали безумно вкусный бутерброд с соленой твердой сырокопченой колбасой на кругляшке душистого белого хлеба.

И были почти счастливы.

Потому что каждая про себя мечтала о тех временах, когда таким же нарядным лебедем причалит к мерцающей стойке, чтобы на скорую руку, между римской посадкой и парижским взлетом, проглотить на бегу малюсенькую чашечку кофе.

Мотив известный. Пропетый и перепетый много раз.

К тому же ночные набеги в Шереметьево, закрытое в ту пору для праздношатающейся публики заведение, случались у нас с Антоном нечасто.

Приятель-грузчик от щедрот пьющей души иногда устраивал радости жизни.

Потом… потом мы как-то сразу стали летать «через депутатский», как говорил Нодар.

Потом уж самостоятельно через приснопамятный VIP.

И собственный business-jet Citation X за восемнадцать миллионов долларов был в любую минуту готов к вылету, а аэропорты сродни британскому Biggin Hill[10] — к приему.

И черт бы с ними!

Слава Богу, от «Citation» — особой гордости Антона, самого быстрого самолета этого класса, прозванного летающим «Ferrari», — удалось избавиться на днях, потеряв на разнице самую малость.

Во сто крат больше занимает меня теперешний «Шереметьево» — воистину блеск и нищета цивилизаций.

Нарядные витрины лучших мировых марок, сотни темнокожих, узкоглазых людей, здесь же, на полу, вповалку, фривольно разметавшихся на глянцевом мраморе вестибюля.

И неизменные тетечки, невесть как протянувшие свои нагруженные котомки за бдительные таможенные кордоны. Те самые, что и двадцать лет назад вопили надрывно на перроне Курского вокзала.

И будто сошедшие с рекламы Armani джентльмены, одинаково вдумчиво погруженные в «Financial Times» и «КоммерсантЪ», и спутницы джентльменов — с обложек соседнего «Vouge».

И разумеется, вот оно — во всей своей свежей, первобытной красе, — «племя молодое, незнакомое». Ох, повернулся сейчас в своей последней обители великий пиит, да и не раз, надо полагать. Лет уж пятнадцать тянет зубки к локотку. Об этом ли грезил? Да разве ж укусишь!

Новые, «очень новые», «слишком новые» — каких только эпитетов не прилаживают теперь этой популяции соотечественников.

Я вот, к примеру, говорю: гоблины. И тоже неверно.

Ибо придумано давно и не нами — другим великим: имя им — Шариковы. И к этому — право слово — нечего больше добавить. Классика-с.

И смачные плевки на почти родосском мраморе благоухающих сортиров. Обрывки грязной ваты — не «Татрах» даже, вследствие неуемной рекламы которых менструирует как будто уже вся страна! — в изящных унитазах от Villeroy. И дружественное вполне: «Витьк, спроси у негра зажигалку»…

Это не от экономических неурядиц, долгов Парижскому клубу и даже не от какого не от дефолта.

Это от них — от Шариковых.

Ибо помню, как «Отче наш», любая разруха начинается там и тогда, где и когда существуют желающие гадить мимо унитаза.

Бог бы с ними со всеми, однако.

«Это наша Родина, сынок», — говорила однажды мама, навозная червиха, новорожденному младенцу.

Так ведь и моя — выходит — тоже.

Чего уж нос воротить!

Времени на это малопристойное занятие к тому же почти не остается.

В кармане нещадно звонит мобильный — это Птаха, уверена на все сто. Да кто бы ни был. Медленно — по возможности — опускаю серебристую коробочку телефона в элегантный мусорный бак. Прости, дружок. Так надо.

К тому же мелодичный перезвон в бесконечном людском гомоне и дежурный голос, не лишенный металла, в который уж предостерегают о вечном.

О том, что посадка на рейс авиакомпании «Air France» закончена. А пассажиры — внушительное стадо которых еще несется к заветному Gate — могут отправляться ко всем чертям.

Ничего подобного, разумеется…

Мило, улыбчиво и каждому пассажиру бизнес-класса вместе с бокалом шампанского — строго отмеренная толика галантного галльского гостеприимства.

И что-то приветливое, хотя ни черта толком не слышно.

Да и про что слушать-то? Про то, что меня в который уже раз приветствуют на борту самолета «Boing-747», выполняющего рейс по маршруту Москва — Париж…

Нечего слушать.

Эту протокольную галиматью — при желании — могу слово в слово повторить сама и прононс грассирующий, парижский изображу, пожалуй, ничуть не хуже.

Другое дело — рев турбин.

Шум двигателя заполнит собой все пространство — и нет для меня музыки более приятной, ласкающей слух и душу. Потому как она есть не что иное, как прелюдия. Увертюра к одному из самых любимых зрелищ и состояний души.

Надо ли говорить — у меня есть веские основания не любить полеты, более того — бояться.

Но я обожаю.

Мгновение, когда разогнавшийся лайнер едва уловимо отрывается от земли, наполняет мое сердце неописуемым восторгом.

Такая метаморфоза.

Еще я думаю в эти минуты, а вернее — несколькими секундами спустя, когда земной ландшафт уже отчетливо дает крен, заметно мельчают машины, строения, люди — и голубое бескрайнее небо распахивает мне навстречу объятия.

Я обязательно думаю: это начало. Непременно — начало. Там, на земле, оставлено нечто, чему пришла пора завершиться.

Порой мне становится грустно. Оставшееся внизу не так уж скверно. И греет сердце.

Порой — не греет. И радостно на душе, что завершен этап.

Но как бы там ни было — впереди восторг.

И ожидание чего-то запредельного, там, вдалеке, на другом краю воздушного пространства.

Конечно, ничего подобного не происходит. Не происходило никогда. Удачная поездка, очень удачная, менее удачная. Из рук вон скверная. В таком диапазоне. Никаких запредельностей.

Но счастье минутное, мимолетная шальная надежда — все равно со мной, в каждом полете.

Теперь — тоже.

Теперь, впрочем, немного больше оснований рассчитывать на нечто особенное.

Несколько больше.

Вопрос в том, чего «особенного» следует ждать: особой мерзости или особой радости?

Но не об этом я думаю теперь.

Маленьких радостей — тем паче таких острых — мало в жизни. Наслаждаться ими надо сполна, до донышка, до последней капли.

Кстати, о каплях.

— Минеральная вода, сок, шампанское? — Галльская улыбка, галльское радушие и поднос, уставленный небольшими — не шибко разгуляешься — рюмочками на тонких ножках.

— Коньяк. Мадам будет пить мой коньяк. Принесите, пожалуйста, бокалы.

Незнакомец в соседнем кресле материализовался будто из воздуха.

Помню точно: до той минуты, когда лайнер вырулил на взлетную полосу и, получив добро диспетчера, стал набирать скорость, а затем и высоту, — рядом не было никого.

Кресло пустовало, и, прежде чем насладиться радостью первых мгновений полета, успела мельком заметить: «Вот славно, потом можно будет даже прилечь».

Надо думать, он подсел в те минуты, когда я безраздельно наслаждалась расставанием с землей.

Ничего особенного и даже странного.

Салон бизнес-класса заполнен ровно наполовину, до взлета пассажиры фланировали почти произвольно.

Мог бы, конечно, спросить разрешения, но вполне вероятно, что спрашивал.

А я не ответила, потому что не слышала и не видела ничего вокруг.

Бог бы с ним.

Но коньяк — да еще так безапелляционно, — пожалуй, перебор.

На самовлюбленного нувориша, убежденного в том, что власть, обаяние и слава его безграничны, незнакомец вроде не похож.

Скорее уж нечто богемное — свободного покроя льняной костюм, мокасины, тонкий трикотажный джемпер — все в мягких пастельных тонах. Загорелый, подтянутый, правда — лысый. Однако ж ему идет. И глаза — красивые, цвета хмурой морской волны, нахальные и добрые одновременно.

Может, некая знаменитость на стезе изящных искусств, только я — по маетности душевной и занятости другими проблемами — современные изящные искусства знаю мало, тем паче отдельно взятых творцов.

Но коньяк — да еще с таким апломбом — все равно перебор.

Мысленно собираю слова, чтобы вышло без хамства, но задело. Словом, сразу — на место.

И дело с концом.

Стюардесса глядит выжидающе: это понятно — француженки редко отказываются от коньяка, тем паче в таком комплекте. Как ведут себя в таких случаях русские, она, похоже, тоже имеет представление.

Я наконец готова ответить.

Но она начинает первой.

— О да, — говорит она, растекаясь пуще обычного медом и патокой, — месье Самойлов наш гость… И коньяк… Да, мадам, настоятельно рекомендую попробовать…

— Да что там рекомендовать. Несите бокалы и бутылку. Себе — тоже.

— Вы что, владелец?

— Чего — владелец?

— «Air France»?

— Я? — Он задумывается на мгновение, будто вспоминает, есть ли в реестре его собственности такая структура — «Air France». — Нет, разумеется. А с чего это вы взяли?

— Первый раз вижу, чтобы так плясала обслуга. Даже в первом классе, когда он есть.

— А! Нет, я не владелец. Просто — гость, к тому же уже угостил их моим коньяком. А был бы владелец, ни за что не стал бы. Неужели не ясно?

— Не ясно.

— Но это же был бы тот коньяк, который заложен в себестоимость билета. Какого черта увеличивать? Тем паче охмуряя собственных стюардесс.

— Значит, вы винодел?

— С какого перепугу?

— Ну вы же сказали: мой коньяк.

— А! Нет. Будь я винодел, тоже вряд ли стал бы угощать всех подряд дорогущим коньяком. Разве так — плеснул по наперстку. Понюхать. В рекламных целях.

— Кажется, я поняла. Вы — жлоб.

— Жлоб? Первый раз слышу такое в свой адрес. Да я, если хотите знать, вообще душа парень. Добрейший человек.

— Так что ж вы так носитесь со своим коньяком?

— Да не мой это коньяк, вот что пытаюсь вам вдолбить. То есть теперь мой, подарочный, так сказать. Но — поверьте — отменный. Такого вы еще не пили никогда. Так что не вздумайте отказываться.

— И откуда такая манна небесная?

— О! А вот это потом — когда познакомимся и выпьем, разумеется.

Стюардесса тем временем несет долгожданное.

Деревянная полированная коробка с массивным бронзовым замком и таким же барельефом — томагавк на крышке — в целом очень похожа на герб.

Три пузатых коньячных фужера.

— Лимон? — Он придирчиво окидывает глазами натюрморт, но, обнаружив искомое, быстро успокаивается и поясняет по-русски: — Эти идиоты не подают лимон к коньяку. Не принято. А я люблю.

— Citron, citron, — счастливо бормочет стюардесса.

— Это индейский коньяк? — Я уже понимаю, что хочу отведать этого коньяка, но сдавать позиции надо красиво, по крайней мере с иронией.

— Индейский? А, томагавк! Вы что же, «Hennessy» ни разу не пили, голубка? И даже бутылку не видели?

Действительно «Hennessy»!

Теперь, когда массивная бутылка тяжелого граненого хрусталя извлечена из сундука, никаких сомнений.

И коньяк, безусловно, отменный, не XO[11] даже и не Paradis.

Что-то из серии Richard Hennessy[12], которую я — признаться — имела честь пригубить всего-то пару раз в жизни.

А томагавк действительно никогда не замечала, сколько ни перепито благородного напитка. Бывает.

Но хочется поиграть в простушку…

— Не-а-а. Как-то не приходилось.

— Врете.

— Это еще почему?

— Не отвлекайтесь от процесса. Не видите, девушка изошла, ожидаючи. Потом объясню.

— Опять — потом.

— Все самое лучшее всегда случается потом.

Очень назидательно.

А выпить впрямь хочется все сильнее. Еще не согретый как полагается, напиток уже благоухает так, что ноздри непроизвольно начинают подрагивать.

Как у породистой кобылы в нетерпеливом ожидании заезда.

Священнодействуем.

Стюардесса — с явным сожалением — возвращается к своим обязанностям.

— Еще по одной?

— Не сразу.

— Правильно. Сразу нельзя.

— Поэтому — говорите.

— Что говорить?

— Что было отложено на потом. Откуда дровишки? Чей гость? Почему — вру?

— Тсс… Это проза. Сначала покончим с поэзией.

— С бутылкой.

— Настырная попалась баба.

— Так смените.

— Не на кого.

Глоток коньяка уже согревает душу и чем-то еще наполняет ее, ласковым, покорным, пушистым.

Послушно оглядываюсь.

Действительно, во всем салоне — только одна женщина, я.

— А в «экономе»?

— Фи! — Он смешно морщит нос.

— Но — потом? Когда с поэзией будет покончено?

— Потом — я же сказал — наступает самое лучшее. Как, впрочем, всегда.

— Это у вас. У меня обычно начинаются мерзости.

— Вам просто не везло. Но это поправимо.

— Каким — интересно — образом?

— Держитесь рядом со мной. Удача — штука заразная.

— А вы, значит, удачливый тип?

— В высшей степени.

— Примеры можете привести?

— Сколько угодно. Ну вот для затравки, пожалуйста, — я гений.

— В области?

Коньяк действительно совершенно необыкновенный. Умопомрачительный. Произведение искусства, а не напиток.

Пить жалко. Но очень хочется.

Однако ж качество — качеством, а неизменные свойства — также при нем. И опьянение наступает как положено.

Горячее тепло разлито в душе, а мысли в сознании — легкие, бесшабашные.

Та стадия, когда еще хорошо отдаешь себе отчет в том, что уже пьян, но именно это обстоятельство кажется в высшей степени симпатичным.

И радостно на душе.

И хочется говорить глупости — и глупо над ними же смеяться. Но искренне, с огромным удовольствием.

Прекрасное состояние.

К несчастью, оно проходит довольно быстро, уступая место тупой апатии, агрессии, тоске, подозрительности, состоянию полного идиотизма — у кого как.

Я в итоге просто мирно засыпаю где придется или — если предыдущее попойке настроение было совсем уж пакостным — тихо, жалобно плачу, забившись опять же подальше от людских глаз. В итоге все равно засыпаю.

К счастью, а может, и к сожалению, — кто знает? — подобное — включая состояние счастливого бесшабашья — случается со мной очень редко. Сказались, надо полагать, годы, проведенные бок о бок с опасным алкоголиком — желание выпить и уж тем более напиться возникает редко.

Теперь возникло.

И время плакать пока не пришло. И в сон не клонит.

Потому — куражусь от души.

Получаю от этого огромное удовольствие.

К тому же еще одна метаморфоза счастливого состояния, а может, случайная составляющая того минутного наслаждения, что дарит мне обычно прощание с землей: незнакомец с такими странными глазами — красивыми, немного грустными и одновременно нахальными, поддразнивающими, зовущими, обещающими — мне определенно нравится.

В том самом забытом за двадцать с лишним лет жизни, вытравленном Антоном, смысле, который ясен и ему и мне без слов.

И даже полагаю — без коньяка.

По крайней мере очень хочу, чтобы это было именно так.

Без коньяка.

— Области… Фу, какая казенщина. Вы, часом, не из чиновных дам? Нет, это я промахнулся. Сто — к одному: Business-woman. Но с чиновным прошлым. Я прав?

— Мимо.

— Ну, комсомольским. А? «Ленин, партия, комсомол!» — как это они истово орали на съездах.

— Я не орала. А вы?

— Я тоже не орал. Но был рядом.

— Следили, чтобы не сбились орущие?

— Глупо. И совершенно не похоже. Я, матушка, почти что диссидент. Причем со стажем. В партии, между прочим, не состоял вообще. Не то что некоторые, выбывшие в августе одна тысяча девятьсот девяносто первого.

— В партии, значит, не состояли, но на съездах присутствовали.

— В точку. Я их запечатлял. И запечатлел-таки. Для истории. Когда-то думал — шелуха для первой полосы. А теперь взглянул… Поколение. Жизнь. Даже выставку сваял. «Back to USSR».

Я неожиданно вспоминаю: была недавно такая фотовыставка.

И шума вокруг было много.

Что-то о прошлом, которое дышит в спину, писали одни. Про то, как создатель советских хроник умудрился найти и сохранить отчетливый антисоветский ракурс.

Другие — про Империю, которую потеряли.

Гламурный глянец растекался про непреходящую эстетику соцреализма.

Словом, была ажитация.

Самих работ я, понятное дело, не видела. Писала уж выше про равную удаленность от разных изящных искусств.

Но слух дошел, значит — был громким.

— Так вы фотограф?

— А линкор — пароходом в присутствии капитана дальнего плавания называть не приходилось?

— Понятно. Обидеть не хотела. Исключительно из собственной необразованности. Как, кстати, правильно?

— А всяко правильно. Брессона, к примеру, можно и фотографом. Ничего не изменится.

— А вас еще нельзя?

— Да и меня можно, если подумать. Просто слово не люблю. Всю жизнь был специальным корреспондентом. Без всяких уточнений. Вот привык.

— Ну ладно. Гениальный спецкорр — это, наверное, везение. Персональная выставка…

— Так не одна ж…

— Ну, персональные выставки, о которых говорят, — тоже неплохо. А еще?

— Еще? Не еще, а во-первых, оно же во-вторых, в-третьих… в-пятых и вообще. Я человек счастливый. Я живу как хочу. Вижу мир и показываю его тем, кто не может таким его увидеть. Полярный круг обошел на упряжке собак с такими же свободными счастливчиками и сохранил для них и для себя то короткое счастье. На Эверест поднялся, когда захотелось вниз посмотреть с основательной высоты. И снова — в компании с замечательными, счастливыми людьми. И они теперь всегда со мной и вместе — хотя иных уж нет. В пустынях был, плоты сплавлял на Северах, путину снимал под Астраханью, погранцов на таджикской границе… Три дня караван с наркотой стерегли и взяли, хотя побиться пришлось.

— Это тоже счастье?

— Это? Ты себе представить не можешь какое… Когда уходят подонки, бегут, бросают оружие, убитых своих, зелье. А ты победил. Нет, я не стрелял — хвалиться не буду, — я снимал. Но это не важно.

Я смотрю на него во все глаза и понимаю: не врет.

Не рисуется. Ну если самую малость.

А главное: действительно счастлив.

И еще понимаю — приходит вдруг в голову трезвая, абсолютно достоверная мысль — очень долго, по крайней мере с того печального момента, как открылись подводные рифы семейной жизни Георгия и Вивы, счастливые люди не встречались на моем пути.

Или — попросту — проходили незамеченными, стороной.

Этот — почему-то — не прошел.

— А сейчас?

— Сейчас?! — В возбуждении он даже подпрыгивает в кресле. — Вот скажи, скажи, к примеру, знаешь ли ты, что такое доля ангелов?

— Доля ангелов?.. Что-то из области виноделия, кажется…

— Снова области… Нет, ты определенно чиновница. Правда, какая-то скрытая. Ну, не важно. Я все равно раскушу, разберусь — дай только время. Сделаем из тебя человека. Потому что задатки есть, определенно. И голова работает… Так вот, «долю ангелов» действительно придумали виноделы…

Он пускается в долгое, вдохновенное и действительно красивое объяснение, но я почти не слушаю.

В сознании занозой засело другое.

Заявленное — между прочим, вскользь — намерение «раскусить и разобраться», а главное — «сделать из меня человека».

Час назад, не говоря уж о сутках, я неизбежно «дала бы свечку» на эти слова, возмутилась, нахамила, велела идти вон, убираться к чертовой матери. И обидное что-нибудь наверняка присовокупила бы, норовя лягнуть больнее. По той самой, распахнутой вдруг, счастливой душе.

Час назад — наверняка.

Но не теперь…

И не надо, пожалуйста, про коньяк.

Это другое.

Это радость, которая просто так, без видимых причин, приходила всякий раз на взлете и сулила несбыточное, но очень славное, наконец решилась — поднесла свои хрустальные туфельки.

Я так это понимаю.

Потому и заноза в душе не приносит боли, не кровоточит — отнюдь, — хотя глаза наполняются предательскими слезами, приходится спешно разглядывать что-то в иллюминаторе.

А заноза… Она вонзилась потому, что никто — кроме доктора Надебаидзе, но это была совершенно другая история — никогда не собирался и даже вскользь не обещал сделать из меня человека.

Такая забавная история.

— Ты меня слушаешь?

Мы перешли на ты незаметно, но совершенно естественно.

— Слушаю, конечно. Долей ангелов называют ту часть алкоголя, которая испаряется из коньяка в процессе старения…

— Боже, какая пошлость…

— Ну не всем же дано излагать красиво. И… кстати. Одно дело — рассказать, другое — как ты собираешься это снять?

Я все же краем уха слушала его действительно любопытную историю.

Старейшие виноделы четырех французских провинций, лежащих в предместьях небольшого города Коньяк, — единственные на планете производители настоящего коньяка, все прочие всего лишь гонят бренди, и никак не более того — намерены запечатлеть свой труд во всей его изысканной красе.

Для потомков.

Или — в рекламных целях.

Не суть.

А «Доля ангелов», разумеется, название альбома.

Но не только.

Они хотят — воистину талант граничит с безумием — окончательно потрясти поклонников своего драгоценного зелья. Им, видите ли, вздумалось дать людям возможность не только оценить на вкус, но — лицезреть волшебство приношения.

Они — перебрав массу кандидатов — выбрали именно его. И даже нижайше просили оказать честь. Со всеми вытекающими последствиями. Отсюда — чрезмерная любезность стюардов «Air France» и залежи драгоценных бутылок.

И он согласился.

— Как снять? Понятия не имею. Пока. Сначала надо увидеть. Потом — придет. Потом. Но прежде — между прочим — нам предстоит целая ночь в Париже, с подобающим случаю ужином в отеле «Ritz» и совершенно фантастическим номером, в котором когда-то жил король.

— Какой еще король?

— Не помню, Людовик, наверное, какой-нибудь по счету…

— Зачем же он поселился в отеле?

— Не знаю. Ты слишком много от меня хочешь. В аэропорту будут встречать и все расскажут, если так интересно.

— Не расскажут.

— Это еще почему?

— Потому что меня в аэропорту тоже будут встречать.

— Черт! Об этом я как-то не подумал. Только не говори, что это будет муж.

— Водитель.

— Ну и черт с ним. Поедем на моей машине.

— Не поедем.

— Почему?

— Потому что в мои планы не входит ночевать в Париже. Прямо из аэропорта я отправляюсь дальше.

— Дальше Франции?

— Нет, в ее пределах.

— Ну так и отправишься завтра или послезавтра…

— Не отправлюсь.

— Ну как знаешь.

Я, кажется, снова готова разреветься.

Пробила полночь, хрустальные туфельки — как полагается…

А вместо хриплых башенных курантов дежурное: «Мадам, месье, просьба пристегнуть ремни, наш самолет…»

Дальнейшее тонет в обычной суматохе.

И слава Богу — можно упрятать чертовы слезы и красные глаза за дымчатыми стеклами очков.

Вроде бы так и задумано: дама в очках, с одним небольшим саквояжем ступает на землю Франции. Очень — между прочим — парижское начало.

В проходе — давка.

— Твой багаж здесь, наверху? — Он мельком вспоминает обо мне. Из вежливости, разумеется, зачем бы еще?

— Да.

— Ну, тяни.

И вместо того чтобы подать мне дорожную сумку, как поступил бы любой нормальный мужчина, хватает меня за талию и так, на весу, подносит к распахнутой пасти ячейки.

С трудом, неуклюже, тащу поклажу, роняю едва не на головы скопившихся в проходе людей.

Недовольный гул.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Похоже, он и не думает возвращать меня в исходное положение.

— Я взяла сумку.

— Я вижу.

Гул крепчает.

— Послушайте, поставьте меня, пожалуйста, на место.

— Мы, кажется, перешли на ты.

— Отпусти немедленно!

Народ в проходе уже возмущается в полный голос.

— Отпущу немедленно. Как только ты согласишься поужинать со мной сегодня. Просто поужинать. Решай быстрее — сейчас нас просто снесут добросердечные попутчики.

— Ты идиот!

— Вне всякого сомнения. Иначе давно отпустил бы тебя на все четыре стороны.

— Ладно. Но только…

— Предлагаю обсудить это в машине. Сейчас надо уходить. И быстро.

С этим трудно не согласиться.

И я соглашаюсь.

— Не нравится мне эта история.

— Мне тоже.

— Врешь. Тебе доставляет удовольствие копаться в этом дерьме.

— Хорошо, доставляет. Но тогда уж никакое это не дерьмо.

— А что же?

— То, чего ты не в состоянии даже объяснить. И даже я. По крайней мере теперь. Но намерена. А раз так — объясню непременно. Потому — интересно. Понял?

— Только то, что ты снова врешь. Хотя согласен, не «дерьмо» — чертовщина, но это мне нравится еще меньше.

— А мне — больше.

— Не пытайся казаться ведьмой в большей степени, чем ты есть на самом деле.

— А я — ведьма?

— О Господи! Она все еще напрашивается на комплименты.

— Разве другие твои женщины не напрашивались?

— Другие женщины? Ты о ком?

— О той половине Парижа, что побывала в этой постели.

— Я нес такую ахинею? Надо ж было так надраться. Но и ты, голубушка, хороша, претендуешь на тонкий аналитический ум, а такую заметную несуразицу пропустила мимо ушей.

— Которую — из сотни твоих сегодняшних сентенций, милый?

— Про постель. В этой — я обретаюсь впервые и, между прочим, на пару с тобой — с первых же секунд. Откуда взялась половина Парижа? И куда делась?

— Ну, о постели ты говорил вообще… Гипотетически. Образно. Кого-то — не помню, Аджани или Бинош — ты вроде бы любил прямо на заднем сиденье такси. Или это был лимузин? Вот только чей: твой или ее? И чем в это время был занят шофер?

— Разве я не сказал? Разгадывал кроссворд.

Мы ввалились в чопорный «Ritz» пьяные вдребодан, чем, надо думать, немало шокировали невозмутимую внешне обслугу.

Возможно, впрочем, что не шокировали вовсе — ибо под крышей парижского «Ritz», если верить проспектам и легендам, подолгу обитали весьма оригинальные и эксцентричные персоны, начиная действительно с британских (и прочих) монархов и заканчивая Марселем Прустом и незабвенной мадемуазель Коко, известной остротой своих высказываний и полным — порой — пренебрежением светскими условностями.

Ей было можно.

Прочим — гениальным, прославленным или по меньшей мере родовитым, — видимо, тоже.

По праву.

Нам — оказалось — тоже. Полагаю — исключительно благодаря тому, что знаменитые виноделы из коньячных провинций проявили отнюдь не французскую широту души.

Черт его знает, может, он и вправду был великим фотографом, единственным в мире, способным запечатлеть нематериальное.

Послушать его — это было именно так и даже во сто крат круче, вкупе с черной завистью старика Брессона, злыми слезами отринутого Ньюмена и дамской половиной Парижа, побывавшей в его постели.

Об этом — и прочих своих достоинствах и геройствах — он говорил без умолку в машине. Действительно — кстати — торжественном лимузине отеля, ожидавшем в аэропорту.

За ужином — в заказанных апартаментах, тоже действительно принимавших когда-то кого-то из монарших особ.

Высокие окна огромной столовой выходят прямо на Вандомскую площадь, отчего кажется, что, сидя за столом, мы парим в лиловом мареве, расцвеченном отблесками желтых фонарей.

Возможно, впрочем, это все еще был коньяк.

Непревзойденный «Richard Hennessy», употребленный в варварском количестве, под варварскую закуску авиакомпании «Air France».

В отеле нас ждал ужин, богато сдобренный отменными напитками, но, как ни странно, именно трапезничая, мы несколько протрезвели.

Возможно, кстати, благодарить за это чудное превращение следовало архиискусного в своем ремесле — да и как могло быть иначе в «Ritz»? — сомелье.

Впрочем, должна сказать, что поначалу — узрев наши пьяные физиономии в роскошной королевской столовой, готовые притом немедленно вкусить всего, чем пожелали потрясти заезжего гения коньячные магнаты, — бедный малый несколько оторопел.

Но сдержался.

— Могу я взять на себя смелость спросить, какие именно напитки вы употребляли в течение последнего времени? Это необходимо, чтобы правильно подобрать…

— Можете не усердствовать, старина. Мы понимаем, зачем вам это необходимо. И нет ничего проще, чем удовлетворить ваше любопытство. Ответ короткий: «Richard Hennessy».

— О! — Тонкие брови на бледном лице слегка подались вверх, выражая одновременно восхищение и некоторое удивление. Последнее, надо полагать, касалось количества. Он не сдержался. — Могу я также спросить, как много, месье?

— Можете. Ровным счетом две бутылки. Без малого. Помнишь, мы угощали стюардессу…

Последнее было обращено ко мне.

— Две бутылки?

— Совершенно верно. Всего их было три. И знаешь, приятель, если ужин будет приличным, так и быть, третья — твоя.

— Нет, что вы, месье, это слишком широкий жест.

— Твоя. Решено. А теперь — огласите приговор…

Он отрешенно задумался на пару минут, потом началась беспрерывная перемена блюд и напитков, вкус и аромат которых мы — как ни странно — различали.

И — удивительное дело! — трезвели.

К десерту — честное слово — все было почти в порядке.

Да и вообще все было в полном порядке.

Словно хрустальные туфельки на самом деле оказались на мне.

Когда же башенные часы хриплым боем пробили полночь, ничто не растаяло во мраке и не исчезло в лабиринтах больных, несбыточных фантазий.

Он снова обхватил меня за талию, оторвал от земли, но не было теперь вокруг гудящих недовольно пассажиров, и узкого прохода между кресел, и сумки, водруженной на чью-то голову.

Была прохлада огромной — воистину королевской — спальни, и полумрак, и персиковый шелк канделябра на тумбочке у кровати.

Когда-то я читала: этот нежный розоватый шелк специально подбирали в «Ritz», чтобы любое женское лицо в полумраке казалось юным и свежим.

Не знаю, каким увидел он мое лицо этой ночью, впервые коснувшись его губами.

В одном уверена абсолютно, хотя именно в это верится труднее всего, — ни разу за время, пока слабо мерцал у постели персиковый абажур, проливая на наши тела мягкий рассеянный свет, я не вспомнила об Антоне.

Впервые — за двадцать два года.

Время вообще, похоже, приостановило бег, и только — в безвременье — гулко бились сердца в унисон, и шепот срывался с губ — легкий, едва различимый. Но очень и очень важный.

Зато потом, когда размеренный стрекот массивных бронзовых часов на каминной полке вновь вернулся к привычному ремеслу и Федор впервые оторвался от меня, отстранившись слегка на огромной плоскости кровати — но сердце мое все равно тоскливо сжалось, будто между нами пролегла бесконечность, — он, покойный супруг, немедленно был возвращен и прикован пудовыми цепями к моей воспарившей было душе.

Причем не кем-то и — возможно даже — не по своей воле.

Им, Федором.

И никуда от этого было не деться.

— Так что это все-таки за история про гибель твоего мужа и замок с привидениями?

Выходит, я тоже не молчала, пока он воспевал себя, любимого.

А он, любимый, выходит, притом умудрялся слушать.

И я, конечно, рассказываю теперь все: в деталях и подробностях, умудрившись даже вкратце изложить содержание Тошиного романа.

И слышу в ответ:

— Не нравится мне эта история.

И отвечаю:

— Мне тоже.

Мы спорим вяло и весело.

Пикируемся, не забывая о кротких острых ласках.

И спорить так можно вечно, но уже светает, а завтра поутру его ожидает провинция Grande Champagne, за ней — Petite Champagne, а дальше — Les Borderies, и Les Fins Bois, и Les Bons Bois и Les Bois Ordinaires — все шесть великих коньячных центров Франции и вселенной, и в каждой — старые виноделы, их бочки, их виноградники, но главное — знаменитая доля ангелов, которую во что бы то ни стало нужно запечатлеть.

— Знаешь что… — Он устал и, конечно, уже не может думать ни о чем другом, кроме как о ней, о незримой доле, но и обо мне с моими привидениями — тоже. К тому же он привык принимать решения и обязательно отвечать за то, что решил. — Мы поедем в этот чертов замок вместе. Но — потом. И это логично. Сначала — ангелы, потом — нечисть. Соглашайся. Впрочем, можешь не соглашаться, одну я тебя все равно никуда не пущу.

— Согласна, — бормочу я, утыкаясь носом в его плечо, такое горячее, крепкое и надежное, что действительно очень хочется согласиться. Припасть. Ни о чем уже больше не думать. О своем. Пугающем, страшном, тревожном — когда есть поблизости такое плечо.

Велик соблазн.

Но нельзя поддаваться.

Потому что знаю, хотя понятия не имею откуда, — этот замок и эти привидения — только мои.

И покуда сама, исключительно собственными силами не пойму, не постигну, что там и как, — не будет счастья рядом с этим плечом.

И плеча не будет.

Как-то пакостно извернется судьба — и отнимет.

Знаю. Верю. Убеждена.

Стало быть, надо самой.

Утро такое раннее, что еще и не утро даже — краткий миг ускользающей ночи.

В холле «Ritz» на первый взгляд ни души.

Полный сюр — абсолютное безмолвие: пусто и гулко, как в музее.

На второй — обнаружился одинокий консьерж, не сумевший — от неожиданности — скрыть легкое замешательство при моем появлении.

А вернее, легкое замешательство оттого именно, что не сумел скрыть легкого замешательства.

А еще потому, возможно, что ничего, кроме безупречной дежурной улыбки, предложить мне не смог.

Завтрак еще не сервирован, бар, напротив, уже закрыт, room service не вызовешь в холл. И горячего кофе не видать утренней беглянке.

Очень жаль. Было бы кстати — ночь без сна позади, впереди же — полная и абсолютная неизвестность.

И тоска: не поймет, не простит. И ужас — расстались навеки.

Нет, об этом теперь лучше не думать.

Да и не верю я сейчас ни во что подобное.

Убеждена в обратном: доберусь до этого завороженного замка, разберусь с проклятой загадкой, оставленной мне на прощание или навек — как, возможно, думал Антон.

А вот черта-с-два!

Разберусь. Немедленно. Именно теперь. Не потрачу на все про все более суток.

И тогда — с легким сердцем — туда, куда рвется душа, в коньячные провинции.

За долей ангелов. Настало время. Прямо указано судьбой. Пора.

Достаточно дьявольских фантасмагорий.

Так думаю я, а невозмутимый швейцар любезно предлагает такси, которого нет поблизости и даже в обозримой дали.

И Вандомская площадь, как лесная поляна поутру, подернута дымкой.

Впрочем, такси он, конечно, найдет. Я не сомневаюсь. А вот нужно ли оно мне сейчас, такси?

Небольшой, но вполне респектабельный черный «Mercedes» на пустой стоянке отеля.

Не по мою ли душу?

Душа пугается, вздрагивает, но почти уверена — так и есть.

Что-то смутное всплывает в воспаленном мозгу: какая-то досадная встреча в аэропорту, кто-то, не слишком вежливо отправленный на все четыре стороны.

Ну, разумеется.

Этот самый «Mercedes», с водителем, говорящим по-русски — тем же самым, что вез Антона. Между прочим, это было мое условие.

Боже правый, неужели он дежурил здесь целую ночь?

— Не надо такси, спасибо.

Так говорю я швейцару и привычно сую в аккуратную ладошку пять франков.

— Доброе утро, месье, — на всякий случай по-французски обращаюсь к мужчине за рулем «Mercedes».

Завидев меня, он не вышел из машины, не открыл — как полагалось бы — заднюю дверцу.

Лишь скатилось бесшумно переднее правое стекло, являя миру и мне немолодое, хмурое лицо.

— Мадам Полонская?

Он хорошо говорит по-русски, ничуть не хуже меня.

И вероятнее всего, русский. Притом не первой и даже не второй эмиграционных волн. Те говорят чисто и правильно, но совсем иначе, чем мы.

Этот, судя по выговору, в прошлом — советский. Интересно бы знать — из каковских?

Но время вопросов еще не настало.

Зато — похоже — настало время претензий.

— Я встречал вас вчера в аэропорту.

— Да, я помню. Обстоятельства изменились.

— Я видел.

Какого черта!

Недоставало еще морали.

— Ваш труд будет оплачен.

— Не сомневаюсь. Мадам Печенина просила связаться с ней, как только вы сядете в машину.

— Свяжусь, когда сочту нужным. Мы можем ехать?

— Разумеется.

— Значит, поехали.

Он, кажется, понял меня правильно.

«Mercedes» лихо выруливает со стоянки. Слава Богу, вечный парижский трафик начнется часа через два, никак не раньше.

Мы к тому времени будем уже далеко. Почти у конечной цели.

Возможно.

Пока же — самое время для вопросов, ради которых, собственно, я и настаивала на этом водителе.

Возможно, следовало начать с общих: о протяженности маршрута, местных достопримечательностях, ресторанах по дороге и прочей туристической галиматье, которая влетает в одно ухо исключительно ради того, чтобы немедленно вылететь в другое.

Но мне отчего-то кажется, что с этим типом можно обойтись без реверансов. В том смысле, что никакой вежливый треп не заморочит ему голову.

Беру быка за рога сразу, с первой же фразы, как только напряженная пауза, повисшая в салоне после первого обмена любезностями, слегка рассеивается.

— Некоторое время назад вы возили по этому же маршруту моего мужа.

— Я помню.

— Он вам запомнился?

— Нет. Мадам Печенина сказала.

— А без нее вы бы не вспомнили?

— Вряд ли. Я вожу русских туристов каждый день. Этот был не самый запоминающийся.

— Почему?

— Молчал.

— Всю дорогу?

— Практически.

— А спутница?

— Она — тем более.

— Почему тем более?

— Это, конечно, не мое дело, но складывалось впечатление, что мадемуазель говорит только по его команде. А он молчал.

— Значит, между собой они тоже не говорили?

— Я по крайней мере не слышал.

— И сколько времени вы провели в пути?

— Около полутора часов. Столько же, сколько проведем сегодня. Надеюсь. Вы будете звонить мадам Печениной?

— Позже, — заявляю я тоном, не терпящим возражений, и демонстративно отворачиваюсь к окну.

Отделаться от Майки, однако, не так-то просто.

Не проходит и пары минут — мы едва лишь отъехали от «Ritz», — настойчивая трель мобильного телефона заставляет моего неулыбчивого водителя взяться за трубку.

— Мадам Печенина просит вас.

Просит так просит.

Хамить Майке нет никаких оснований.

Но говорить с ней нет ни малейшего желания.

А что делать?

Голос в трубке взволнован и даже напуган:

— Что случилось?

— Ничего. В самолете встретила знакомого.

— Но позвонить, предупредить, передать, наконец, водителю было трудно?

— Невозможно.

— Он это заметил?

— Совершенно верно. Напились вдребодан.

— Хороша…

— Имею полное право. Я женщина свободная — это раз. На отдыхе — это два. И вообще…

— Меня это не касается — это три.

— Заметь: ничего подобного я не произнесла.

— Но подумала. Ладно. Проехали. Сейчас, надеюсь, ты уже на маршруте?

— Так точно.

— Одна?

— С водителем, разумеется.

— Я имею в виду знакомого.

— Через пару часов он…

— Что?

— Будет уже очень далеко отсюда.

— В смысле — покинет Францию?

— Именно в этом смысле. Ради далекого острова, — зачем-то я вру. Необъяснимо. Но уверенно.

— На островах теперь не сезон. Старый знакомый?

— Из прошлой жизни.

— Я его знаю?

— Нет. Он был уже после института.

— Понятно. Не удивился твоей поездке?

— А чему, собственно, удивляться? Замки Луары — очень популярный маршрут. Сама же говорила.

— Я имела в виду особенности твоего тура?

— Нет. Зачем? Случайно встретились — случайно разошлись…

— Действительно. Значит, с тобой все в порядке?

— Голова болит.

— Хм, попроси остановить у ближайшего бистро, выпей бокал красного вина.

— Лучше пива.

— Во Франции это не слишком принято.

— Хорошо, выпью вина.

— Вот и паинька. И поспи. Дорога пока не блистает красотами.

— Слушаюсь и повинуюсь.

А он, собака, слушал внимательно.

— Хотите перекусить? — имелось в виду «опохмелиться».

— Не хочу.

И говорить не хочу.

О чем?

Идея поспать кажется мне более симпатичной.

Я просыпаюсь внезапно, вдруг.

И сразу же остро ощущаю: что-то изменилось в окружающем мире, что-то — разбудившее меня в конечном итоге.

Все проясняется довольно быстро.

«Mercedes» стоит — вернее, остановлен и даже слегка прижат к обочине полицейской машиной.

Мой угрюмый возница односложно отвечает что-то на вопросы белокурого жандарма, второй полицейский — сухопарый брюнет с классическим галльским носом — задумчиво обходит машину, глядя себе под ноги, словно ищет что-то в дорожной пыли.

Дорога — действительно пыльная и узкая, с двумя неширокими встречными полосами. Скорее уж средней руки российская дорога.

Оглядываюсь, заодно разминаю онемевшие конечности.

Похоже, что жандармы остановили нас в тот самый момент, когда машина намеревалась покинуть загородное шоссе, с тем чтобы свернуть на эту — узкую проселочную дорогу.

Бог мой, быть может, была погоня, нас преследовали, гнали по highway, загнали в эту глухомань…

Впрочем, глупости, конечно, — спросонок в голове родился классический голливудский сюжет.

Мы во Франции.

К тому же все, похоже, завершается миром: белокурый жандарм любезно желает счастливого пути.

— Что это было?

— Проверка документов.

— Обычное дело?

— Я бы не сказал. Черт знает, каким ветром сюда занесло легавых. А вообще-то… Делать им здесь просто нечего. Дыра.

— Мы уже близко?

— По такой дороге — минут двадцать. По трассе доехали бы за пять. Было два варианта, но вы спали. Я выбрал сам.

— Что за варианты?

— Можно было ехать через замок. Там красиво, хотя улочки узковаты. Можно — окраиной городка, по нормальному шоссе, свернуть на светофоре.

— Мы свернули?

— Только что. Тут и вылезли эти… Ну да фиг бы с ними. Я подумал, вы хотели в точности повторить маршрут. Потому и выбрал второй.

— Антон ехал именно так?

— В точности этой дорогой.

— Хорошо. Поезжайте дальше.

Дорога между тем совершенно деревенская, узкая, местами — извилистая, кое-где в густой зелени видятся одинокие крыши домов.

Глухомань.

«Потом я вдруг очутился… на проселочной дороге, ухабистой, узкой. И — вязкой. Потому что дождь. Очень сильный. Ливень. Пелена воды застилала лобовое стекло».

Дождя определенно не было, но дорога — похоже — та самая.

— Послушайте, вы, случайно, не помните, когда в прошлый раз везли сюда моего мужа, шел дождь?

— Не помню. Впрочем, возможно. Дело было ночью. Он отправился в путь сразу из аэропорта.

— Да, я знаю… Вы, случайно, не застряли ни в какой яме?

— Застряли? С чего это вы взяли, мадам? Я хорошо знаю эту дорогу. Она далеко не люкс, но таких рытвин, чтобы застрять… Нет. Ничего подобного.

— Да. И машина у вас вполне приличная.

— Не жалуюсь.

А вот Антон, помнится, жаловался на что-то допотопное, готовое вот-вот развалиться в ближайшей луже.

Авторский вымысел или состояние души? Теперь уже не понять.

Да и не важно.

Дорога тем временем упирается в помпезные кованые ворота. Широко распахнутые, между прочим.

Я помню, у Антона все было иначе.

Оказывается, помню наизусть.

«Дорога между тем уперлась в ворота.

В хилом мерцании фар разглядел кованый узор. Даже издали было понятно — старинный.

Выходило — приехали. А вернее, приплыли. Вот уж действительно.

Посигналил. Подождал. Снова нажал на клаксон. Тишина. Только дождь монотонно барабанил по крыше, бился о стекла. Выходить не хотелось, хоть режь. Понимал, однако ж, что надо.

…Воздух был… Именно! Пропитан свежестью, ароматом мокрой травы… Точно так, как почудилось давеча на пустынной улице, залитой неживым неоновым светом.

…Основательно хлюпая в дорожной вязи, подобрался к решетке вплотную, уцепился — для верности — руками и даже лбом приложился к холодному, мокрому железу.

…Зябко.

И сразу — будто от холода прояснилось в голове — осенило.

Кладбище! С ударением на «и»…»

Снова — вымысел.

Потому что распахнутые ворота гостеприимно приглашают скорее уж под сень тенистой парковой аллеи.

Велика ли, впрочем, разница, если вдуматься?

Стараюсь не думать.

Дорога посыпана гравием, по обеим сторонам — аккуратно подстриженный кустарник, цветы в потемневших от дождя каменных вазах, огромных, замысловатых, на вычурных ампирных ногах.

И кружевная тень от старых раскидистых деревьев.

Это было у Антона, определенно было. Как-то так или очень похоже.

Дорога спешит слегка под уклон, и вот он в буйной зелени листвы — маленький замок Manoir, простой, сдержанный, без каких-либо архитектурных изысков. Только кокетливые башенки по углам.

Напротив — массивное здание.

Я уже знаю, что это такое — ферма. Или хозяйственный двор, перестроенный в «римские комнаты».

Бывшая вилла бывшей императрицы где-то здесь, в толще плодородной земли.

Оглядываюсь в поисках чего-то обязательного, обещанного мне наверняка, и нахожу немедленно: обломки дорических колонн, какие-то старые серые камни.

Между фермой и Manoir — просто земля и пара раскидистых деревьев.

Только и всего.

Авто меж тем аккуратно — не сразу замечаю остановки — тормозит у распахнутых дверей Manoir.

Вернее — перед дамой на пороге, в проеме распахнутой двери.

Угрюмый возница сейчас являет чудеса любезности, покинув салон, распахивает дверцу передо мной.

— Bonjour, madame Gabriel.

Это — хозяйке. Французский, кстати, не слишком хорош. Что-то бьет по ушам, какой-то отчетливый акцепт. Не русский, однако.

Что странно.

— Приехали, мадам.

Это — мне.

Он сам извлекает мою сумку из багажника, со знанием дела направляется в дом.

Количество обслуги здесь, похоже, ограничено. Если не сказать — сведено до минимума.

Что ж, предупредительной роскоши «Ritz» никто и не обещал.

О нет! О «Ritz» лучше сейчас не думать, о «Ritz»… и вообще обо всем, что впереди.

А все внимание — прошлому. Надеюсь, последний раз. Очень хочу надеяться.

Дама на ступенях — воплощение дежурной любезности.

Британской, кстати. Никак не французской.

«Неподвижная верхняя губа» — совершенно в традициях туманного Альбиона — слегка растянута в подобие улыбки. Размер и степень приличествующего случаю оскала, вне всякого сомнения, заложены с детства, притом на рефлексивном уровне, в какой-нибудь закрытой школе для девочек.

Строгий твидовый костюм цвета кофе с молоком, плотные бежевые чулки на ногах, добротные коричневые туфли с круглыми тупыми носами, разумеется, на низком — «спокойном», как говорят британцы — каблуке.

Но французский чист, никаких островных отголосков.

— Рады приветствовать вас, мадам Полонская. Меня зовут Габриель, я управляю этим маленьким отелем. Надеюсь, вы полюбите его так же, как мы.

— Почти уверена в этом. Так много слышала об… этих местах.

— Благодарю, мадам. Мы приготовили ваши апартаменты, но при желании вы можете выбрать другие.

— Постояльцев сейчас немного?

— Нынешним утром вы наша единственная гостья.

Тонкие брови едва заметно досадливо вздрагивают, мне хватает и этого — она недовольна случайным признанием, торопится исправить ошибку:

— Минувшей ночью мы проводили последних гостей — они спешили к раннему рейсу в Париж, но уже завтра прибудут несколько туристов, а через пару дней здесь будет полно народа, в большом замке начнется «Фестиваль света», возможно, вы слышали об этом?

— Что-то похожее на лазерное шоу Жана Мишеля Жара?

— Вот именно! Волшебные картины в ночном небе, положенные на музыку Ренессанса.

— Даже не пытайся, Габи, это невозможно описать словами. То они представляют в небе летящих птиц, то пламя пожара, то королевские символы — лилии и саламандру. Женский голос поет про мечту. Здравствуйте, дорогуша… Добро пожаловать в наш сельский приют…

…Признаться, я уже успела подумать: это не та женщина.

Не та, о которой писал Антон, определенно. И даже отдаленно не похожа на ту.

Теперь я с трудом удерживаюсь от восклицания из серии «А, вот и вы!», «Так вот вы какая!», «Вы так похожи!». И тому подобное… в том же духе.

Ибо вторая женщина, неожиданно вступившая в разговор, вне всякого сомнения, именно та.

«Гривастая старушенция», по словам Антона, дама без определенного возраста, но ярко выраженной социальной принадлежности, а вернее — с демонстративным желанием социально принадлежать. Когда-то. Давно. Тридцать с лишним лет назад.

Вудсток, Хейт, Сен-Луи… Ну конечно, она оттуда, даже если нога не ступала в тех райских кущах.

Дитя благополучных и благонадежных буржуа, возомнившее себя ребенком цветов. И свободы.

Мальчики и девочки, пришедшие на свои земляничные поляны из респектабельных коттеджей, для того чтобы слегка взбудоражить мир и… вернуться обратно спустя десятилетия — к благополучному бытию своих предков. За исключением тех, разумеется, кто зашел слишком далеко в виртуальные дебри придуманных лесов, заплутал и остался. Уже навеки.

Большинство, к счастью, вернулось.

Вроде этой гривастой.

Зажило себе мирно под крышей слегка обветшалых отчих домов, обзавелось потомством, напрочь лишенным устремлений романтической свободы и свободной романтики.

Твидовый костюм как символ британского образования.

Им бы поменяться местами.

Дама в коричневых тонах больше годилась на роль мамаши.

Другая — с оплывшим телом и пухлым лицом, подвижная, невзирая на массу, с буйной шевелюрой мелких «химических» кудряшек, схваченных черным бархатным ободком, увенчанным крупной бабочкой блестящего шифона, — как ни странно, «тянула» на дочь.

По крайней мере казалась существом ведомым, взбалмошным, готовым в любую минуть брякнуть какую-нибудь несуразицу.

Она и теперь умудряется начать беседу именно с того скользкого — отчего бы, кстати? — момента, что несколькими секундами раньше не без труда миновала дочь.

— Вам жутко повезло. Габи уже сказала? Будете наслаждаться здешними прелестями в полном одиночестве. Как полноправная хозяйка замка. Каково, а?

— Замечательно.

— Я, конечно, сказала, мама. Но, к сожалению, это продлится недолго. Уже завтра… Разве ты забыла?..

— Неужели завтра? Мне казалось, впереди еще уйма времени… О Господи!

Последнее — вовсе не потому, что оконфузилась и надо скрыть неловкость.

Неловкости — насколько я понимаю — никакой, и скользкого момента мамаша не прочувствовала вовсе.

А был ли мальчик?

Возможно, все мерещится только мне и легкая досада «твидовой» — проста и понятна. Какой управляющий доволен, когда пустует отель?

Мамаша же сокрушается теперь по поводу внушительной лужи, в самом центре которой оказалась. В руках ее — толстый садовый шланг. Похоже, ради знакомства со мной мадам оторвалась от утренней поливки. Вода при этом, конечно же, продолжала сочиться тонкой струйкой.

И вот — лужа. Мокрые ботинки. И даже подол необъятной многослойной юбки из пестрого сатина с кружевами.

Дочь сокрушенно качает головой. И некоторое осуждение скользит во взоре. И слабое извинение, адресованное мне: родители, возраст, вы понимаете…

— Тебе надо переодеться.

— Глупости. Все высохнет за пару минут. Мне надо показать гостье ее покои и накормить. Держу пари, бедняга выехала в такую рань, что не успела проглотить и чашки кофе.

— Это правда, мадам. Но я, разумеется, с удовольствием подожду…

— Сказала: глупости! Никаких ожиданий. Следуйте за мной, дорогуша. Габи пока оформит все, как полагается.

Габи не спорит. Завладев моим паспортом, кредиткой, страховкой и еще парой бумаг, приготовленных Майкой, она удаляется уверенным, тяжелым шагом.

Глядя ей вслед, я думаю: это ошибка.

Ее ошибка, разумеется.

Ибо если мадам Габриель ничего злонамеренного даже не скрывает, просто не считает нужным раскрывать все тайны своего заведения каждому постояльцу, то оставлять разговорчивую мамашу наедине с гостьей — по крайней мере в первые минуты знакомства — явно не стоит.

Что же касается моих планов, можно сказать — повезло.

Думаю только — с чего начать?

Известно, к примеру, обеим дамам, кем приходился мне Антон?

Полагаю, известно.

Само собой, никто из них не позволит себе коснуться этой темы. Но если я сама, в порыве внезапного откровения, нахлынувших воспоминаний и даже обиды… Старушка легко может разговориться.

Мы уже в доме.

И я… легко могу закрыть глаза, потому что вижу…

«…большую комнату с тяжелым дубовым столом посередине. Массивные стулья, обтянутые потускневшим гобеленом. Закопченный камин. Большой настоящий очаг, в котором когда-то, подгорая на вертеле, румянились жирные туши. Стена над ним украшена древними изразцами.

Здесь и теперь, похоже, трапезничали. Где-то поблизости — кухня, оттуда аппетитно тянуло жареным мясом и душистыми травяными приправами…»

Все так и есть.

Веселая старушка между тем говорит не умолкая. Ее певучая речь, нескончаемая, как маленький источник в траве, удивительным образом вмещает в себя очень многое, если не все. Историю замков и виллы, упрятанной глубоко под землей, и бедной Поппеи Сабины, и мрачной королевы Екатерины Медичи, оказывается, тоже почтившей здешние места, а между ними — нехитрое меню простого деревенского завтрака, который для меня немедленно могут соорудить.

Я выбираю свежий гусиный паштет, немного деревенского масла, зеленый салат, заправленный лимонным соусом, с гренками и, разумеется, бутылку красного домашнего вина. А кофе потом.

— Выпьете со мной немного?

— С превеликим удовольствием.

Она сноровисто накрывает на стол.

Не знаю, как насчет поваров, но официантов или, на худой конец, деревенских служанок-подавальщиц здесь точно не водится.

Или являются строго к обеду и ужину.

Но мне все равно — еда на столе, и вот уже веселое «чин-чин» знаменует начало нашего приятельства.

Вполне пристойный момент для начала.

* * *

— Вам, наверное, сказали в туристической компании: я здесь потому, что совсем недавно эти места посетил мой покойный муж…

— О да… Бедняжка. Мне, к счастью, не довелось пока примерить вдовий наряд. Жак, слава Богу, жив и обитает, говорят, где-то в Лионе… Мы не общаемся. По настоянию Габи. Но вас я понимаю. Так молоды. Вы любили?

— Не слишком.

— О?!

— Он ведь и здесь был не один?

— Ну, это еще не повод для серьезного расстройства. Мужчины так устроены…

— Я не придавала этому значения.

— И правильно, дорогуша. Свобода — товар куда более ценный, чем кандалы. Им дорожат, как правило, обе стороны. Они, возможно, в большей степени, чем мы. Так вы решили повторить его вояж?

— Да… Тут довольно любопытная история. Покойный оставил путевые заметки.

— Бог мой, как интересно! Неужели о нас? Впрочем, не сомневаюсь. Будучи здесь, он не смог бы промолчать.

— Он не промолчал.

— Умираю от любопытства — какими мы ему показались? Каковы впечатления?

— Вас не обидит, если я скажу: несколько странные.

— Нисколько. Признаться, я ожидала чего-то подобного…

— Мама! Ты не даешь госпоже Полонской спокойно позавтракать! — «Твидовая» Габриель все-таки начеку.

— Вовсе нет, дорогая, мы просто болтаем. Можешь себе представить, месье Полонский оставил записки, посвященные нашему дому.

— Очень мило с его стороны. Ваша карточка, мадам Полонская. Все, разумеется, в порядке. Страховка. Ключ от номера. — Тяжелый кованый ключ, тихо звякнув, ложится рядом с моей тарелкой. Черный, литой, возможно, сохранившийся с тех самых пор, когда в полумраке здешних спален отсыпались после охоты именитые постояльцы или не отсыпались вовсе — предавались любви и коварству: составляли заговоры, ревновали, смешивали яды.

— Должна вам сказать, дорогая, наши гости не запирают комнат, разве что сами запираются изнутри на ночь. От привидений… — Мамаша громко заразительно хохочет.

— Здесь есть привидения?

— А как же! В таких-то стенах! Мы бы просто не уважали себя…

— Прекрати, пожалуйста. Мадам Полонская, возможно, не разделяет восторга твоих фантазий. Никаких привидений, разумеется. Единственная правда то, что наши гости действительно не запирают комнат. Впрочем, если вы сочтете нужным…

— И месье Полонский не запирал?

— Что, простите? Ах да, месье Полонский… Насколько я помню, нет.

— Насколько я помню, он не только не запирал своих апартаментов и не запирался в них, хотя был не один…

— Мама!

— Ах, оставь, пожалуйста, дорогая, мы уже обсудили этот вопрос с мадам Полонской и выяснили, что мыслим одинаково.

— И все равно…

— Но дай же мне договорить!

— Боюсь, именно этого делать не следует!

— Но я хочу!

— Позвольте мне все же дослушать вашу мать.

— Ну, разумеется, хотя не думаю, что она сообщит вам что-либо из ряда вон выходящее.

— Возможно, ты и права. Ничего такого… Я просто хотела сказать, что месье Полонский не только не запирался по ночам, но даже любил бродить по дому. Возможно, в поисках привидения! — Она снова заливисто смеется.

— Успешно?

— Вот уж не знаю. Вид у него иногда бывал странный.

— Какие глупости ты несешь, мама! Полагаю, ваш муж… То есть, простите, ваш покойный муж просто страдал бессонницей. Помнится, он даже просил у меня таблетку. Только и всего.

— Возможно, ты и права, дорогая. Не сердитесь, мадам, у меня действительно иногда может разыграться фантазия. Еще кофе?

— Нет, благодарю.

— Желаете отдохнуть?

— С удовольствием поспала бы пару часов.

— Нет ничего проще. Тут вас никто не потревожит.

Похоже, теперь она спешит быстрее убраться из-за стола и увести меня с собой, подальше от всевидящего ока Габриель.

Однако ж — молча.

Ручей, без устали струившийся в прохладном, слегка отдающем пылью пространстве, иссяк.

И мне сейчас не до речей — вот она предо мной — Лестница.

Я вижу то же, что видел Антон.

«…узкую винтовую лестницу без перил, с шершавыми ступенями песочного цвета. Такими же, кстати, были стены. Никакой тебе штукатурки и прочих современных штучек.

Свечи в круглых стеклянных плафонах расставлены были прямо на ступенях. Живой пугливый свет струился низко по каменной поверхности и вроде манил за собой наверх…»

Потом у него: «Я было собрался. Не вышло!»

У меня выходит с первого раза.

Ступени и вправду не внушают доверия. Истертые и шершавые одновременно, такие пологие, что местами трудно нащупать следующую, узкие, прилепившиеся к стене, без перил.

Определенно опасные ступени.

Если нестись по ним сломя голову. Пребывая к тому же не в себе.

В обычной жизни — не слишком комфортные, возможно. Но и только.

Старушенция тем временем не выдерживает долгого молчания.

— Здесь не очень удобная лесенка, но в ней — не находите? — есть своя прелесть. Все как и много веков назад. К тому же нам невысоко, всего на второй этаж. Гостевые апартаменты там.

— А выше?

— Выше?

Дыхание сбивается.

Сейчас? Между делом? Со мной? Среди бела дня?

Но если здесь вообще должно начаться что-то, то именно сейчас.

И речь, надо думать, пойдет о том, что выше нет ничего, хотя определенно — в узкий лестничный просвет я вижу — спираль стремится вверх…

— Выше — уже частные апартаменты.

Дыхание медленно восстанавливается.

Прохладное разочарование наполняет душу.

— Частные? Ваши?

— О нет. Мы не владелицы этого дома. Просто хранительницы. И заодно — обслуживающий персонал.

— А владельцы?

— Владелица. Она бывает здесь нечасто. Впрочем, этого никогда нельзя знать наверняка.

Сердце снова спотыкается груди.

— Как же так?

— У нее свой вход, свои ключи и свои замашки. Никогда никого не предупреждать заранее. Что поделать? В конце концов, она здесь хозяйка, разве не так?

— Разумеется. А как ее зовут?

— Мама! Ты опять досаждаешь мадам Полонской своими разговорами! — Бдительная Габи каким-то образом оказалась на втором этаже прежде нас. — Следуйте за мной, мадам. Ваши апартаменты в конце коридора.

С сожалением покидаю песчаную лестницу и разговорчивую старушку, успевая все же заметить: проход на третий этаж действительно перегорожен аккуратной полоской истлевшего бархата.

«…бархатная колбаска. Упитанный… шнурок, натянутый поперек ступеней», — подметил Антон.

Совершенно справедливо, между прочим.

— Ваш номер, мадам. Один из самых изысканных в замке. Апартаменты Екатерины Медичи.

Комната встречает меня густым полумраком.

Причудливые витражи в узких окнах сложены из темных осколков стекла, преимущественно красного и густо-сиреневого тонов. Надо думать, даже самое яркое солнце проникает сюда сильно приглушенным.

Много черного: огромная кровать, спиральные колонны черного дерева поддерживают балдахин тяжелого черного бархата.

Темные раскидистые кресла, темный резной туалетный стол. Большое старинное зеркало слабо мерцает во тьме.

Пол устлан старинной керамической плиткой. Разумеется, тоже темной и матовой, неровной. Словно тысячи ног обитателей этой опочивальни странным образом отпечатались в древней глине.

Где-то здесь и следы Антона.

А сейчас вот — время пришло — остаются в вечности мои ступни.

Легкий запах горьковатых трав витает в воздухе. Подходящая обитель для королевы-отравительницы. Ничего не скажешь.

Но теперь я думаю совсем не о ней.

* * *

— Мадам Габриель!

— Да, мадам?

— Как зовут владелицу этого замка?

— Ее имя? Но зачем оно вам, мадам?

— Кажется, мы знакомы.

— Это вряд ли. Впрочем, пожалуйста. Ее зовут Вирджиния Саби.

— Вирджиния? Это ведь, кажется, то же самое, что Виргиния?

— Возможно. Последнее — больше в античном стиле.

— Не французское имя?

— Вероятно, нет. Это все?

— Да, благодарю.

В это трудно поверить.

Почти невозможно.

Однако ж я засыпаю немедленно, едва коснувшись головой подушки. Последнее ощущение: приятный шелк белья на королевском ложе — прохладный, струящийся и, разумеется, черный.

Сон приходит не скоро.

Именно сон, а не просто беспамятство, в которое рухнула сразу, как в темные воды омута, не раздумывая и с головой.

Надо думать, в ласковом королевском шелку я провалялась довольно долго: в комнате уже не полумрак — тьма.

Слабый свет — вполне вероятно, лунный — пробивается все же сквозь плотное стекло витражей: едва различимые багровые и густо-сиреневые тени играют на черном.

Я еще сплю, а вернее, еще только продираюсь в лабиринтах собственного подсознания, пытаясь проникнуть в тот сон, что поджидает, затаясь, в прохладном пространстве опочивальни Екатерины Медичи.

Но уже известно наверняка: он ждет и он обитаем.

Так и есть.

Открываю глаза — отдавая полнейший отчет в том, что сплю, — вижу контур человеческого тела, примостившегося в ногах, на самом краю кровати.

— Антон?

— Ты и теперь хочешь его видеть?

Это Вива.

— Нет. По крайней мере совсем иначе, чем прежде. Просто это было бы логично…

— Логика — ваша религия.

— Да, пожалуй.

— Ты и теперь не жалеешь об этом?

— Что толку жалеть? Хочу изменить.

— Что ж. Ты уже изменилась.

— А ты — нет.

Это правда.

Теперь, погрузившись в сон окончательно, я вижу ее хорошо.

Тьма королевской опочивальни здесь не помеха.

Это сон — он течет по своим законам и правилам, отличным от законов физического мира.

И Вива молода. Почти такой же я увидела ее впервые, на третьи или четвертые сутки своего волшебного возвращения к жизни.

Странно, почему она не появлялась подле меня раньше?

Никогда не задумывалась об этом, а теперь, казалось бы, какая разница?

И тем не менее:

— Почему ты пришла ко мне не сразу? Как Георгий?

Двадцать с лишним лет прошло, но она на лету подхватывает мысль.

— Потому что уже был Антон.

— Сразу?

— Практически в первый вечер после того, как зашили тебя.

— Ты любила?

— Нет, никогда. Сначала — жалела, отвлекалась от собственной боли. Мстила Георгию.

— Он изменял?

— Не больше прочих. Я мстила не за измены. За груз. Он ведь струсил. Пусть и мысленно. Понимаешь? Струсил в душе, возложив всю вину на меня.

— Он тоже понимал.

— Я знаю. Вот и надо было уйти из этого круга. Разорвать. Мне казалось: череду обид и оскорблений можно пресечь оскорблением более сильным. Клин клином. Антон оказался очень кстати.

— Ты всегда это знала?

— Подсознательно.

— А потом?

— Когда он бросил меня? Это была ярость. Мальчишка, выкормыш… Комок глины, вылепленный мной. Как посмел? К тому же я все знала про тебя.

— Он сказал?

— Нет. Никогда бы не сказал такое. Он был очень осторожен. Я сама поняла, догадалась по тому, как складывались ваши отношения. Потом — проанализировала характер твоих повреждений. Это было не так уж сложно. Счастье Антона, что не было экспертов, а Георгий в запале не обращал внимания на мелочи.

— Ты сказала ему?

— Да. Думала — туз в рукаве. Он рассмеялся: «Кто сейчас станет в этом копаться? Кто поверит? Она все равно скажет как надо. Даже под пыткой».

— Почему он так был уверен?

— Тебе виднее. Да, я была в ярости. Бессильной — как пишут в плохих романах. С ней уходила. Ты не можешь себе представить, как это трудно.

— Георгий сказал: последним ты звала его, Антона.

— Не звала, проклинала. А Георгий… Он тоже получил свое.

* * *

На мгновение я теряю нить разговора.

Так бывает во сне, будто рвется какое-то звено, распадается цепь, и потом — возвращаясь к тому, что происходит — подхватываешь обрывок. Порой начинаешь совершенно заново.

Так и происходит.

Я возвращаюсь. Вива по-прежнему рядом.

Столько всего надлежит обсудить, уточнить, понять, наконец. Включая самое главное — последнее послание Антона, их встречу и тайну мерцающей лестницы.

Но — вот еще один непреложный закон сновидений! — полное отсутствие логики.

Логика — религия реальности.

Сны — алогичны.

Начинаю с того, чему, казалось бы, никак не время теперь.

— Доля ангелов. Знаешь, что это такое?

— Конечно. Напрашивается сравнение, да?

— Вот именно. Наши души, они с годами ведь тоже…

— Отдают свою часть. Дыхание. Долю.

— И крепчают.

— Верно. Однако не все.

— Как коньяк. Забродивший, к примеру, прогорклый…

— И даже прокисший, прогнивший, отравленный, смертельно опасный.

— Дело в бочке?

— И в ней. Но по большей части в виноделе и винограде. А еще — в окружении: солнце, дожде, ветрах. И в самой отчуждаемой доле.

— Кому — она?

— Не так категорично, девочка. Она — по определению — обоим. Одному и другому. Вопрос — кому придется по вкусу? Они избирательны. И придирчивы, не хуже ваших виноделов.

— Ваших?

— Надеюсь.

— Спасибо.

— Погоди. Это еще не так близко. Мне бы надо сказать: уходи. И вообще — не стоило бы тебе приходить сюда. Между прочим, ты снова пошла за ним, а ведь хочешь, чтобы все изменилось.

— Хочу. Но уже не уйду. Мне кажется…

— Кажется… Тебе вообще слишком долго многое казалось. Но теперь уходить действительно нельзя. Теперь — иди. Только не бойся. Ничего не бойся. Тогда — возможно…

— Что возможно?

— Ваши виноделы…

— Ты полагаешь, это возможно снять? — снова я не о том, хотя главное где-то рядом…

— Долю ангелов? Смотря что иметь в виду. Бестелесное дыхание вечности — вряд ли.

— Но что?

— Он поймет. Если ты сегодня не струсишь.

И все.

Ухожу. Погружаюсь в забвение.

А сон обрывается так же внезапно и совсем не понятно, как пришел.

Ничего вокруг и никого — рядом.

Одиночество в прохладном пространстве королевской опочивальни, немного пыльном, пронизанном слабым ароматом горьких трав.

Просыпаюсь не вдруг, не сразу, как если бы по звонку будильника или телефона, но что-то извне настоятельно требует этого.

Диктует: проснись!

И я открываю глаза.

Как странно.

Красиво, немного страшно, но завораживает: в полумраке спальни мечутся всполохи рубиново-красного и густо-сиреневого света, будто кто-то невидимый — и незнамо зачем — сигналит издалека, играет светом, создавая одному ему известные знаки и символы.

С минуту лежу, наслаждаясь таинственным видением, слегка обескуражена, но не очень испугана.

Скорее — заинтригована.

Потом вспоминаю: меня ведь предупредили об этом дважды — «Фестиваль света», лазерное шоу. Правда, вроде бы не сегодня, на днях. Но возможно — репетиция.

Распахнутое настежь окно-витраж все расставляет по местам.

Уходит таинственное рубиновое мерцание, растворяются лиловые отголоски — темно, однако ж хорошо различим на другом конце опушки, метрах в семистах по диагонали, торжественный замок.

Там-то и разыгрывается удивительный спектакль: десятки лазерных лучей создают замысловатые узоры на белых стенах. Магический синий свет пронзает черное небо.

Музыки не слышно, надо думать, репетируют пока без нее, но так — по мне — даже лучше.

Тишина.

Стрекочут кузнечики.

Ночь.

На моих часах — 23.45.

Что ж, самое время отправиться в путь дорогой Антона, той, что звала и страшила его одновременно.

Пройти — да, я помню — и, главное, не струсить.

Как в сказке.

Могло бы казаться забавным, но мне действительно не по себе.

Тяжелая дверь опочивальни подается легко — кровавая Екатерина, наверное, тоже любила бродить ночами. Ей было необходимо — враги, заговорщики, опять же яды. Воздать каждому по делам. Ночами, конечно, ночами. Притом — бесшумно. Потому и легка массивная дверь. Смазаны петли.

Узкий коридор, конечно, пуст, но не темен: дорожка из свечей, расставленных прямо на полу, — выходит, не только лестницу ночами здесь украшают гирляндами живого света — указывает дорогу.

Причудливые тени трепещут на древних сводах…

Конец коридора, и там наконец мерцающая лестница-отгадка — рядом: он совсем невелик, этот простенький замок, задуманный всего-то для охотничьих утех.

А может, напротив, — престранно порой шутит вечность — как центр мироздания, единственное, потому неприметное звено, связующее миры?

Лестница.

«С нами Бог, с нами крестная сила!» — разумеется, про себя.

В гробовой тишине спящего замка осторожно ступаю на первую ступень — и… не испытываю ничего, только слабое удивление: бархатной полоски, отделявшей приватную территорию, больше нет.

Впрочем, и это объяснимо — загадочная хозяйка Вирджиния Саби, возможно, как раз теперь дома.

Хороша буду я — с ночным визитом: «Permettez-moi de me presenter, madame… Probablement, vous etiez la maîtresse de mon mari»[13].

Но отступать некуда.

Вторая ступень, третья, четвертая — все без изменений.

Странно, у Антона их было всего семь — выходит, аллегорически? Вверх ведут куда больше ступеней.

Седьмая — и словно удар хлыста, — хотя на деле всего лишь легкий сквознячок.

«Может, там наверху… или внизу отворилась какая-то дверь. Едва заметно вздрогнуло крохотное пламя. Тень стремительно метнулась по стене. Будто кто-то, пытаясь обогнать меня, прыгнул вверх. Пусть бежит, смешной дурачок. Я иду в обратном направлении».

Да, да, я помню, все именно так и очень похоже на самом деле.

Перевожу дыхание и быстро — поскольку логику его прогрессии я, кажется, постигла — пробегаю следующие семь ступеней.

Замираю на четырнадцатой.

«Определенно — впереди открытая дверь. Или окно. Ощутимо тянет сырой прохладой. Нервно трепещет пламя свечи. Причудливая тень, кривляясь, ползет по стене, дразнит, зовет. Напрасно. Я знаю дорогу».

Стало быть, их сорок девять?

А дальше?

Не думать и не бояться.

В доме — позади меня, вокруг и, главное, наверху — по-прежнему тишина.

Следующие семь.

Дышать уже тяжело.

И сердце тяжело ухает в груди. Так, впрочем, лучше, когда кромешный ужас — оно застывает.

«Дуновение ветра. Бодрящего. Свежего. Странно — такие обычно веют в поднебесье. Свеча дрожит испуганно, танцует тень на шершавой стене. Сгущается, образуя силуэт. Вроде знакомый. Не отвлекаться! Я должен идти».

Никакого силуэта.

Но я тоже должна.

Двадцать восьмая ступень.

«Все внезапно стихает. Но становится прохладней. Что там внизу — дверь, ведущая в парк? Любопытно. Свеча горит ровно. На стене теперь никакой свистопляски. Моя собственная тень».

Все так поначалу.

А потом…

Все происходит иначе, совсем иначе, и сердце уже не трепещет, не рвется наружу, загнанное бешеным подъемом.

Оно застывает.

Потому что сзади, вернее, снизу, у меня за спиной, отчетливо слышу чьи-то аккуратные шаги.

А сверху — вместо мелких брызг несуществующего дождя, к которым я совершенно готова и даже почти ощутила разгоряченной кожей, — внезапно сильный порыв холодного ветра.

И гибнут в ужасе маленькие свечи.

Лестница погружается во тьму.

Проходят секунды. Глаза мои всегда хорошо адаптировались к темноте. «Ты кошка, — говорил Антон, — определенно кто-то из семейства кошачьих».

Но как бы там ни было, кошачьими, зрячими во тьме глазами я вижу отчетливо то, что должна была бы разглядеть раньше, на семь ступеней ниже.

Силуэт. Знакомый.

И это, конечно, не Вива. С ней мы уже встречались сегодня.

Это Антон.

— Ты?

— Ну конечно.

Неожиданно он резко срывается с места.

Тень приближается ко мне очень быстро, тень наступает справа, словно хочет прижать и расплющить по шершавой стене, а может, и вовсе, вцепившись намертво, уволочь куда-то за грань, разделяющую миры. Ту самую сомнительную, неприметную, которая вдруг — подчиняясь чьей-то странной фантазии — оказалась шершавой древней стеной в старом маленьком замке.

Сознание отзывается ужасом и животным почти, бессознательным импульсом — стремлением отшатнуться, отпрыгнуть в сторону как можно дальше.

А там…

«Только не бойся, ничего не бойся», — откуда-то издалека доносятся до меня слова Вивы.

Не бояться, значит?..

Я медленно оседаю на ступени, сознание туманится, потому что тень нависает надо мной совсем близко.

Но сзади снизу — не послышались, стало быть, в глухой тиши чужие осторожные шаги — кто-то оглушительно рычит:

— The step has more, Mr. Polonsky! I shoot![14] — почему-то по-английски.

Но я замечаю это только несколько позже.

Потому что практически одновременно с окриком за моей спиной ярко вспыхивает что-то.

Ослепительный свет заставляет тень резко отшатнуться влево, вскинуть руки к лицу…

Этого достаточно — предательские ступени древней лестницы действительно чертовски опасны.

Я закрываю глаза секундой позже и не вижу — к счастью — ничего, что происходит потом.

Только слышу.

Отчаянный крик, пульсирующий ужасом и яростью.

— Сука! — кричит Антон.

И больше не успевает произнести ничего.

«…небо распахнуто. Странно. Страшно».

Это конец.

Я-то знаю.

— You started to remove what devil?! We have agreed — we’ll go silently. Simply to go![15] — Чей-то голос снова вопит снизу по-английски. Он возмущен.

— Ну, прости. Когда я его увидел… Это нужно было снять. Я не смог удержаться, понимаешь? Да не убивайся так, туда ему дорога. Ты в порядке?

С ума сойти! Не прошло и часа — он обратил внимание на меня.

— В порядке. Даже больше. Теперь я знаю, как снимать твою долю ангелов.

— Я тоже.

Он наконец обнимает меня.

И кажется, я плачу.

Обеденный стол, за которым когда-то трапезничали короли-охотники, теперь изрядно смахивает на конторский.

Так много бумаг, фотографий, какой-то невнятной, но хитрой техники в чемоданчиках и без них.

Инспектор, типичный француз, и более того — типичный французский инспектор, похожий сразу на Алена Делона и Жана Поля Бельмондо в каких-то очень известных детективах, в просторном светлом плаще, безупречной сорочке, небрежно прихваченной ярким пижонским галстуком, говорит по телефону и одновременно поясняет мне, не выпуская изо рта сигареты:

— Вообще-то мы уважаем «Salladin». Во всем мире уважают «Salladin»… То обстоятельство, что их высокопоставленный сотрудник был тут в момент происшествия и, можно сказать, вел расследование, конечно, сильно упрощает дело. Но, мадам, — широким жестом он обводит королевский стол, заваленный бумагами, — все это надо еще как-то оформить. Не говорю уже — переосмыслить.

— Ерунда. Через четверть часа, не больше, я получу санкцию своего руководства, а ты, дружище, — копию моего рапорта. И все немедленно встанет на свои места. Вся кипа обретет достойный стройный вид и даже сложится в папки. — Теперь мне понятно, отчего мой угрюмый возница так странно говорит по-французски и так отменно — по-русски. Он англичанин, долго живший в России. И никакой, разумеется, не шофер.

— К тому же прошнуруется, пронумеруется и даже уляжется на полки. — Это Федор. Несмотря на то что высокопоставленный сотрудник «Salladin» сгоряча едва не вмазал ему по физиономии, а прибывший французский коллега поначалу норовил надеть наручники, он пребывает в прекрасном расположении духа. И норовит шутить.

— Заткнись! Мрачная тень неосторожного убийства еще маячит над твоей бестолковой башкой.

— Разве мы не решили, что это несчастный случай?

— Мы — решили. Но у этого парня есть еще начальство. А у вашего дважды покойного мужа могут найтись покровители.

— Покровители покойного — это что-то новенькое. И потом — кого тут, собственно, неосторожно отправили на тот свет?

— Ладно, оставим дискуссию.

— К тому же вы все не о том. Да, старина, твое начальство наверняка проявит лояльность, я получу рапорт — пасьянс сойдется. А русские?

— Что — русские?

— Наследники этого типа. Предполагаемая жертва. Их, по-твоему, устроит несчастный случай?

— Они перед вами в одном лице. Их устроит.

— Sur mon Dieu! Мне говорили, что русский криминал замешен круче итальянского, бразильского и китайского, вместе взятых. Но в нашей глуши…

— Ничуть не круче. Я бы сказал, мы имеем дело с криминальной конструкцией исключительно европейского образца. Возможно — североамериканского. Но как бы там ни было — основанной на классических рыночных пружинах. Хотя определенная русская специфика все же имеет место быть — должен признать.

— Ага, значит, должен?

— Должен. А вернее — могу. Но исключительно в психологическом аспекте.

— Не говори мне про Достоевского.

— Почему нет? Очень кстати.

— Я так и не смог осилить.

— Теперь осилишь.

— Наверняка.

— И — со знанием дела.

Мы произносим это почти хором.

Двое русских и один британец — в унисон — одному растерянному французу.

Телефон в кармане нашего британца звонит еле слышно, но слышат все.

И все — попирая приличия — напряженно вслушиваются в его короткие реплики.

От этого разговора зависит многое, и дело, похоже, решается в нашу пользу.

— Все как я и думал. Копию рапорта ты получишь завтра утром.

— А мы?

— А вы не получите. Нет санкции.

— Тогда говорите.

— Или я буду делиться своими соображениями.

— Было бы любопытно. Но очень хочется спать.

— И есть.

— Послушайте, предлагаю компромисс. Хозяек этого богоугодного заведения увезли ваши жандармы?

— Разумеется.

— Так вот. Мы не сильно нарушим французское законодательство, если я проникну на кухню и сооружу легкий ужин?

— Самую малость. Но я готов ее не заметить.

— Отлично. Я приготовлю ужин. Этьен закроет на это глаза. А вы… Кстати, как вас зовут?

— Алекс.

— Алекс, вы коротко изложите содержание собственного рапорта.

— А мистер Самойлов? Он что же, будет ужинать на халяву?

— Я тебя сфотографирую. Запечатлею для истории.

— Вот этого как раз делать не следует. Категорически.

— Хорошо. Тогда — не сфотографирую.

— И отдашь мне пленку, которую уже отснял.

— Идет.

— Согласен.

Ужин, как ни странно, мне удался.

— Все началось не так уж давно — лет пять назад. Мадам решила действовать самостоятельно. Отношения с покойным… простите, мне придется говорить не слишком приятные для вас вещи.

— Не беспокойтесь об этом.

— Так вот, отношения с покойным становились все хуже, дело откровенно шло к разводу, разделу имущества, а может — чему-то похуже. Господин Полонский был известен крутостью нрава и… скажем так… традицией решать проблемы радикально. Словом, мадам решила подстраховаться. Возможно, нанести превентивный удар. Не знаю. На собственные деньги она приобрела лицензию на разработку алмазных месторождений некой африканской страны. Сделка провалилась. В стране сменился режим, деньги канули, мадам осталась один на один с разгневанным супругом. Ему, однако, в ту пору было уже не до нее: дела шли из рук вон плохо, проблемы накатывали со скоростью лавины. Должен отметить — господин Полонский умел наживать врагов. А друзей — терять. Ситуация в конце концов зашла в тупик. Вариантов разрешения было не так уж много. К примеру, пуля в лоб. Не суть притом — самоубийство или месть раздосадованных кредиторов. Арест, следствие, неизбежно — тюрьма. Бегство из страны, скитания по миру под вечным прицелом оптической винтовки, притом практически без средств к существованию. То есть, по сути, вариантов не было. Но он нашел. Довольно неординарный, хотя не такой уж исключительный, если вдуматься. Уйти из жизни, восстав немедленно — уже совершенно новым человеком.

— То есть отправить вместо себя…

— Совершенно верно.

— Артура Павловича Караваева…

— И да, и нет. Там вообще довольно темная история, обильно пересыпанная героином или — я уж не знаю! — каким другим чертовым зельем. Словом, наркотики. Брат новой пассии Антона Васильевича был наркоманом. Законченным. Из тех, что практически списаны обществом, слоняются бесцельно по городам и весям. И пропадают в конечном итоге незнамо где. Никто, разумеется, никогда их не ищет. А этот как раз, на беду, внезапно отыскался, прибился к дому, к тому же с чужими документами. Артур Караваев был когда-то его приятелем, таким же беспросветным наркоманом без роду и племени. И умер тихо, от передозировки. Все как положено. Зачем понадобился нашему братцу чужой паспорт? Просто так, в бредовом порыве, или была серьезная причина скрываться, — теперь не узнает никто. Да и что за прок? А вот мистеру Полонскому бесхозный наркоман, вдобавок под чужим именем, пришелся очень кстати. Полагаю, сама идея подмены родилась у него немедленно после знакомства с фигурантом.

— А сестра?

— Что — сестра?

— Все знала и что же — на все согласилась?

— Сестра… Вы, господин Самойлов, переадресуйте этот вопрос госпоже Полонской, она, пожалуй, ответит на него лучше, чем я. Про согласие, которого умел достигать господин Полонский.

— Вопрос снимается.

— Ну, как хотите. Словом, план был прост и почти гениален.

— Не почти. Просто — гениален.

— Действительно. Все у них получилось. Брат-наркоман благополучно сверзнулся в пучину морскую. Техника, полагаю, никого здесь особо не интересует. Понятное дело, все было как-то обустроено технически. А потом — юридически. В том смысле, что останки несчастного братца Иванушки были объявлены останками серого волка, сиречь — господина Полонского, и благополучно преданы земле.

— Да, мосты сожжены, ничего не скажешь.

— И все — заметь! — кредиторы, мстители, враги, наемные убийцы — все остались по одну сторону пепелища вместе с мадам, которой предстояло расхлебывать остывшую кашу.

— Она была все еще горячей.

— Полагаю, да. Что же касается той стороны пепелища… Кое-кого он все же оставил с собой. Новую пассию. Простите, мадам. Это раз. Понятно, без нее теперь было никак — сестра. Еще одно доверенное лицо…

— Птаху?

— Да. Господина Птицу. Тот, между прочим, первым примчался к месту трагедии, громко рыдал над обезображенным телом и, разумеется, общался с братом безутешной возлюбленной. Да и вообще, полагаю, господину Полонскому в будущем необходимо было иметь своего человека на останках собственной империи. Хотя бы в качестве наблюдателя.

— А Майка?

— Who is — Mike?

— Туроператор.

— Нет, туроператор Майка привлечена была несколько позже, когда возникла нужда. Пока же на том берегу их оставалось только трое. Как в вашей старинной песне. Трое странников без гроша за душой. И нежданная благая весть.

— Алмазный контракт?

— Да, госпожа Полонская, ваш алмазный контракт. Очередное правительство еще только готовилось прийти к власти, поддержанное рядом международных организаций, но — главное! — уже заявило о признании всех обязательств вашего полковника. Это, собственно, было одним из условий — инвесторами трагически погибшего лидера выступали не только вы. Я бы даже сказал, не в первую очередь. Разумеется, информация растекалась пока исключительно в форме слухов и гипотетических построений. Но она уже была! Откровенно говоря, я все время ждал и даже — честное слово! — надеялся: вас осенит. Дойдет. Допрет, как говорят некоторые русские. Оно же вертелось вокруг, в воздухе, благое известие, адресованное лично вам. Заслуженно, между прочим. И вы говорили, вспоминали о нем, отвечали на какие-то вопросы, даже спорили с господином Птицей, но ни разу — слушай, Федор, ты связался с удивительно бестолковой женщиной, — ни разу не озадачились проблемой всерьез.

— Но был же Птаха… Я просила его сначала. Он что-то выяснял…

— И выяснил. И почти не соврал вам, набрасывая ситуацию. Гипотетически. Ту, что уже складывалась на самом деле. Словом, ситуация с оживающим контрактом радикально меняла ситуацию. А вот изменить что-либо принципиально относительно собственного статуса господин Полонский уже не мог. Коллизия! Он де-юре мертв, вы — единственная наследница и, стало быть, на днях, возможно, несколько позже, пусть через месяц, через два — единственная законная владелица лицензии, стоимость которой теперь оценивается астрономически. Надо ли говорить, смириться с таким поворотом дел Антон Васильевич не мог.

— Категорически.

— Стоп! — Это Федор. До сей поры он слушал молча. И хмурился, что уже беспокоило меня всерьез. — Пока все было ясно, как в учебнике новейшей истории, самой новейшей, которая про очень новых русских. Теперь все летит к черту. Логично — в свете всего услышанного — благополучно отправить ее к праотцам, списав на кредиторов, врагов, мстителей, депрессию, автомобильную катастрофу, в конце концов. Кто бы стал разбираться?

— А вот я, кажется, понимаю, в чем тут дело. Начинается Достоевский.

— Ты гений, Этьен. Начался Достоевский.

— Вернее, Антон Васильевич Полонский собственной персоной. Просто так, к праотцам, посредством киллера или автомобильной катастрофы, он не мог. Да и не захотел бы. Не тот уровень, не его стиль. Покойный был…

— Я помню: великий мастер мистификаций. — Он и вправду помнит, мы говорили об этом ночью.

— И страстный любитель.

— Но такие сложности…

— А никаких особых сложностей. Роман? Или что там — повесть, притча… Не удивлюсь, если он действительно написал это здесь. Настроение было… надо ли говорить? Все пронизано мрачной готикой — очень похоже.

— Как и здешний антураж.

— Вот именно. Кстати, Этьен, как давно он приобрел этот замок?

— Пять лет назад.

— И нанял — тогда же — обеих дам?..

— Чем заслужил их пламенную любовь. И преданность. Правда, я думаю, это называется иначе. За дочкой тянулась приличная растрата из другого, такого же маленького, пансиона. Маячил суд. Он погасил долги. И дал другую работу. Намного спокойнее — здесь ведь не было никакого отеля. Просто маленький частный замок…

— …в который он намерен был изредка наезжать. Или селить нужных людей.

— Очень в духе Антона.

— Он и решил в конечном итоге — использовать его совершенно в собственном духе.

— А издательство?

— Приобретено примерно семь лет назад. По принципу: пусть будет на всякий случай. Курировал лично господин Птица.

— Тоже — похоже. Был у Антона период таких приобретений.

— И тоже пригодилось, как видим. Словом, не было никаких особых сложностей. Скорее — любимая игра. Вроде конструктора. Пара-тройка старых деталей под рукой, хитроумное инженерное решение — и ловушка готова. Еще раз простите, мадам.

— Прощаю. Правда, мне отчего-то представляется иная картина. Рыболовные снасти. Пара-тройка надежных крючков, любимая наживка, которая всегда наготове. И — конец. Но оставим сравнения. Что же Майка?

— Да, Майка. Ее он действительно подтянул, когда возникла нужда. И она поспешила на зов. Думаю, с радостью.

— Но почему?! Антон ведь однажды выкинул ее на улицу, без всякой вины, не пожелав даже выслушать объяснений. Просто выбросил, как нашкодившую собачонку.

— А вы? Просто отошли в сторону. Не так ли? А она, между прочим, шла за вами и верила вам. Что предательство постороннего человека! Другое дело, когда отступает близкий, надежный вроде бы человек. Протянувший однажды руку. Такие обиды куда больнее. И месть слаще. Не находите?

— Не задумывалась.

— Напрасно.

— Возможно. Но постойте — ее ведь выбрала я сама. Случайно. Можете не сомневаться.

— Не сомневаюсь. Случайности тоже порой работают в рамках отлаженной схемы. А если бы не было случайности, поверьте — они отыскали бы не один способ ненароком подбросить вам идею воспользоваться именно ее услугами.

— Да, вероятно.

— Погодите, это все Достоевский. У меня вопрос по части — как вы это назвали, Алекс? — рыночной пружины.

— Валяйте, Этьен.

— Как он вступил бы в права наследства? Покойник?!

— Просто. Полагаю, мы скоро обнаружим завещание в пользу юной леди, составленное действительно незадолго до его «кончины» либо состряпанное задним числом. Но как бы там ни было, наследницей его, а значит, и покойной мадам Полонской — поскольку иных наследников у супругов не было — оказалась бы она. Пассия. Это ясно?

— Как божий день.

— Не ясно другое. Возможно, последнее.

— Да, мадам?

— «Salladin»

— «Salladin»?

— Как давно вы следите за ситуацией?

— Лет пять.

— С того момента, как подписан алмазный контракт?

— Можно сказать и так. История с «гибелью» господина Полонского, разумеется, заставила нас удвоить внимание. К тому же подоспели новости из Африки. И вся последующая мистификация… Понятно стало, что ваша жизнь висит на волоске.

— А Гена?

— Он давно сотрудничает с нами.

— Сотрудничает или работает на вас?

— Без комментариев.

— Понятно. И полицейские на развилке…

— Разумеется, мы готовили операцию.

— А этот тип? — осторожно киваю в сторону мрачного Федора.

— О! Этот тип чуть не спутал нам все карты. Он вылетел из отеля как ошпаренный, едва ли не сразу же вслед за вами. Схватил такси и обещал шоферу такие деньги, что имел все основания не только догнать вас, но и приехать в замок намного раньше. Пришлось охлаждать его пыл. Однако это оказалось не самой простой задачей. К тому же он пришелся нам по душе. Словом, решили обойтись меньшей кровью — договорились идти вместе. С него взяли слово…

— …которое я нарушил.

— Да. И это стоило жизни господину Полонскому. В очередной, окончательный — надеюсь — раз.

— Он обещал не снимать?

— К тому же со вспышкой. И вообще никак не обозначать своего присутствия.

— Я не выдержал. Это был такой план… Прости.

— Не понимаю, о чем вы толкуете, господа. И дамы. Господин Полонский оступился на лестнице в собственном замке, разве мы не пришли к единому знаменателю? И наши эксперты толкуют о том же.

— Разумеется.

— И вот еще, Алекс, твой рапорт… он безумно интересен, но боюсь…

— Я уже понял: не слишком укладывается в логику твоей версии.

— Вот именно.

— Тогда сделаем вот что…

Они погружаются в долгое-долгое сугубо профессиональное бормотание, из которого мне ничего ровным счетом не ясно.

И — совершенно неинтересно.

Здесь и сейчас решится другое.

Самое главное.

Как, собственно, и было обещано в начале.

Не обманула судьба, сбылись предчувствия.

— Ну, я так полагаю, пора.

Федор говорит совсем негромко, но, конечно же, я слышу.

И горячий горький ком поднимается в горле.

И тоска. Я уже знаю, какой она будет: бесконечной и беспросветной.

Все решилось вполне справедливо.

Потому — ничего другого я просто не заслужила.

Все правильно.

— Уезжаешь?

— Уезжаю, конечно. Так ведь и ты не остаешься.

— Это кто же решил?

— Я. И ты. Кто-то вроде собирался запечатлеть долю ангелов. Кто-то утверждал, что знает, как это сделать.

— Я! Я знаю! Понимаешь, я поняла… Наши души, и вообще души людей, они ведь тоже с возрастом отдают свою долю… Вот и выходит, что снимать надо людей… Понимаешь?!

— Тсс… Ты действительно легкомысленная женщина. Постичь такое… И не понять: это ужасно длинная история. Огромная работа. На целую жизнь. Вставай! Идем! Времени, между прочим, осталось не так уж много…

Ноябрь 2002 — июнь 2003

О-в Kudahuraa (Индийский океан) — пос. Николина Гора.

PS. Все вышеизложенное является авторским вымыслом, любые совпадения могут быть только случайными.

Доля ангелов

Много лет назад юноша и девушка из провинции приехали ЗАВОЕВЫВАТЬ МОСКВУ в полной уверенности, что очень скоро столица окажется у их ног.

Но в жизни НИЧТО не дается ДАРОМ.

Здесь принято — ПЛАТИТЬ.

За успех мужчины — духовной пустотой, жизнью на адреналиновом драйве, вечной опасностью, постоянным предчувствием беды…

За удачу женщины — браком с ненавистным человеком, одиночеством, тоской по обычному человеческому счастью…

Остается только верить, что однажды ВСЕ ИЗМЕНИТСЯ.

Вот только — КАК изменится?..

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Улица в Париже, где расположен дом Chanel.

2

То, что надо (фр.).

3

«Истина» — стих. Т. Кузовлевой, муз. С. Стеркина.

4

Герой новостей (англ.).

5

Фешенебельный отель в Сент-Морице.

6

Опыт — лучший учитель (лат.).

7

Рок-фестиваль.

8

Знаменитые колонии хиппи.

9

Время в соответствии с идеологией хиппи — аспект оценки событий, а не их последовательность.

10

Небольшой аэропорт в окрестностях Лондона, предназначенный для приема частных самолетов.

11

По гамме дома Hennessy — смесь более ста коньяков — результат смешивания нескольких сотен коньяков из старых запасов компании.

12

Смесь коньяков, дистиллированных 200 лет тому назад.

13

Позвольте представиться, мадам… Возможно, вы были любовницей моего мужа (фр.).

14

Ни шагу больше, мистер Полонский! Я стреляю!

15

Какого дьявола ты начал снимать?! Мы же договорились — будешь идти тихо. Просто идти!

Content

Марина ЮДЕНИЧ
Доля ангелов

Часть первая БЕЗ ХРОНОЛОГИИ

Часть вторая ЛЕСТНИЦА (семь снов, приснившихся напоследок)

Часть третья ДОЛЯ АНГЕЛОВ

Примечания