Елена Басманова

БОМБЕЙСКИЕ ЧУДОВИЩА

Издательский Дом «Нева»

представляет изящные детективы

Елены Басмановой:

в серии «Иронический ретро-детектив»

Заговор стервятников

Роковая жемчужина

Опасный младенец

Охота за саркофагом

Крещенский апельсин

Тайные пороки

Бомбейские чудовища

Глава 1

— Вбегает в аптеку мужчина и кричит: «Спасите! Жене стало хуже»! Аптекарь интересуется: «И пиявки не помогли»? Муж отвечает: «Нет. Три штуки съела и больше не хочет»!

Редакционную комнату эротического журнала «Флирт» заполнил дружный хохот сотрудников. Холодное февральское солнце едва освещало просторное помещение, в котором журналисты сошлись на традиционное собрание по планированию следующего номера своего популярного еженедельника. Ленивые лучи с трудом добирались до концертных и театральных афиш в простенках между шкафами, застревали в кипах потрепанных журналов и газет на полках, замирали на желтоватых изразцах жарко протопленной печи.

В сумрачной сотрудницкой стоял бритоголовый, белобрысый молодой человек, известный фельетонист Фалалей Черепанов и изображал незадачливого муженька. Справа, за столом, заваленном бумагами, расположился заместитель редактора Антон Треклесов — на этот раз и он, обычно вялый и пресно-серьезный, изволил рассмеяться: его внушительное пузо и двойной подбородок мелко-мелко тряслись. В углу наискось от Треклесова, за другим столом, сидела строгая барышня с дурным характером, Аля Крынкина, но и она нынче не смогла сохранить серьезности. Громче всех смеялся дородный красавец женоподобного вида — театральный обозреватель Модест Синеоков, в его подведенных глазах блестели слезы. Тихо хихикал притулившийся на подоконнике переводчик Иван Платонов, — в толстовке и мятых брюках, заправленных в сапоги. Рядом с ним, сложив руки на груди, криво ухмылялся репортер Мурин.

— А, Самсоша, друг, давай к нам, — Фалалей хлопнул по плечу появившегося на пороге стажера, крупного, русоволосого юношу, — будь как дома. Слышал последний анекдот? Лежат муж и жена. На другой день исполняется пятнадцать лет, как они поженились. Жена думает: «Что мне завтра подарит муженек? Французские духи или соболиный палантин?». А муж думает: «Если б я ее убил в первый день, завтра бы уже вышел на свободу!»

Новый взрыв хохота привлек и других сотрудников: из смежного закутка высунулись машинистка Ася и музыкальный обозреватель Леонид Лиркин, оба со стаканами в руках. Легкий аромат горячего чая влился в устоявшийся букет запахов — духов, одеколона, табака и бумажной пыли. Клетчатым привидением мелькнул в дверном проеме усатый человечек и, загребая кривыми ногами в сапогах, плюхнулся на стул напротив Треклесова. Лицо клетчатого было мрачно.

Стенные часы отбили половину первого.

— Безобразие! — возмутился репортер, — в этой проклятой редакции нисколько не ценят чужое время. Уже полчаса потерял.

— А куда вы так спешите, господин Мурин? — Треклесов выпрямился в кресле и, подняв брови, смерил сидящего на подоконнике репортера влажным рыбьим взглядом.

— Почему я не вижу госпожу Май? — негодовал тот, не реагируя на вопрос. — Почему задерживается собрание?

— Ольга Леонардовна, господин Мурин, проводит важное совещание с господином Либидом, — изрек Треклесов, отрывая руки от подлокотников и любовно оглаживая лежащий на столешнице последний выпуск журнала за январь 1908 года, — полюбуйтесь пока на наш свежий номер. Весь тираж про падших мужчин распродан. Едва дозвонился до типографии, чтобы заказать дополнительный. Такой успех! Гонорар всем выписан в двойном размере! А вы бузите.

— Вы счетовод, вот и считайте ваши рубли и копейки, заработанные нашим потом и унижением, — вспыхнул Мурыч, — а в творческие проблемы не суйтесь. На этот журнал смотреть — вредно для здоровья. До сих пор в себя придти не могу от унижения.

— И мой очерк Майша испортила, — включился в перебранку Синеоков, — так ведь и не вставила туда гимназистика, хотя и обещала.

— А ваша «Венера в мехах», господин Платонов, удивительная мерзость, — подала голос Аля, вставая из-за стола и подходя к переводчику. — Или вы решили поиздеваться над русскими читателями? Не верю, чтобы в Европе за такую гадость человека гением объявляли.

— Да что вы, Алевтина Петровна, — побагровел Платонов, — у меня и оригинал имеется, на немецком, хотя я переводил с французского перевода, он изящней.

— Лучше бы госпожа Май интересовалась отечественными талантами, — не унималась Аля, — вот вы сейчас у нее в фаворе, посоветуйте.

Она протянула Платонову журнал.

— Что это?

— «Современное обозрение», свежий номер. Там есть чудесный рассказ. Трагический. О любви.

— А кто автор?

— Леонид Андреев. «Вот пришел великан… Большой большой великан. Такой большой, большой. Вот пришел он, пришел. Такой смешной великан… Вот пришел он и… упал…»

Аля неожиданно всхлипнула, развернулась на каблуках и вернулась на свое рабочее место.

— Кстати, насчет великана, — оживился Фалалей, вихрем перемещаясь к угловому столику и закуривая на ходу. — Мужу присылают анонимку: «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана. Доброжелатель». Ха-ха-ха…

— На что вы намекаете, милостивый государь? — Синеоков вскочил. Будучи ярым женоненавистником, женщин, служащих в редакции, он всегда защищал: не мог видеть женских слез. — Ваши сальные шуточки, ваши двусмысленности оставьте для других, Алевтину Петровну не троньте.

— Да я и не трогал ее, ей-Богу, — Фалалей выкатил круглые глаза, — какая ж она тучка золотая? Худая, чернявая, усатая…

— А великану дону Мигелю скелеты и нравятся, — ввернул со злостью Мурин, видимо, не зная, как излить свое раздражение от бесплодно растраченного времени. Он обратился к Самсону, который без всякого интереса посматривал на коллег, и полушепотом спросил: — Ну как, дружище, отдохнул? Что вчера делал?

— Да ничего, хандрил, — вяло отозвался юноша, — полдня валялся, письмо домой писал, затем сходил в синема, посмотрел фильму «Охота на медведей в окрестностях Петербурга». Никогда не думал, что…

Реплику свою стажер оборвал на полуслове, увидев рядом с репортером подскочившего клетчатого усача. Лягушачий рот клетчатого дрожал, глаза сверкали.

— Тебе чего, Братыкин? — изумился Мурин, подозрительно глядя на коротышку, и махнул ладонью перед своим носом. — Фу, весь-то ты своей фотохимией провонял.

— Господин Мурин, — взвизгнул Братыкин, — извольте встать, сию же минуту!

— Что? — крепкий, мускулистый репортер, раздувая ноздри, поднялся с подоконника. — Да я тебя….

Братыкин выдернул руку из кармана и бросил в лицо Мурину что-то темное.

Оторопев, Мурин воззрился на упавший предмет.

— Поднимите, сейчас же поднимите, негодяй вы этакий! — топнул ногой Братыкин. — Я вызываю вас на дуэль. Вы принимаете вызов или нет? Поднимайте перчатку сейчас же, трус несчастный! За оскорбление женщины вы ответите своей жизнью!

Мурыч побагровел, пнул ботинком перчатку и вцепился в лацканы клетчатого пиджака. Фотограф, зажмурившись, принялся выворачиваться, схватил нападавшего за глотку.

— Они убьют друг друга! — панически заверещала машинистка Ася. — Разнимите их!

— Не надо, пусть, — рыжий Лиркин кинулся из закутка к дерущимся. — Давайте, братцы, давайте, двумя дураками меньше будет!

— А ты, провокатор, не подзуживай, — внезапно разъярился красавец Синеоков и оттолкнул Лиркина.

Музыкальный критик наткнулся на венский стул, свалился вместе с ним на пол, мгновение непонимающе хлопал рыжими ресницами, но с растерянностью справился быстро, вскочил, схватил стул за ножку и занес предмет мебели над театральным обозревателем.

Самсон, Фалалей, Треклесов и Платонов бросились разнимать драчунов.

— Что здесь происходит? — Властный голос перекрыл шум и визг.

На пороге стояла Ольга Леонардовна Май. Рядом с ней возвышалась элегантная фигура господина Либида: тройка из английского трико оливкового цвета в модную крапинку удачно оттеняла его каштановую шевелюру и скрадывала недостатки слегка расплывшейся фигуры.

Ольга Леонардовна имела вид суровый, но была необыкновенно хороша. Высокая, тонкая, в синем английском костюме. Темные волосы причесаны на прямой пробор, скручены на затылке в вольный узел. Одной рукой она прижимала к груди пачку бумаг. Подняв к чуть косящим глазам лорнет, висевший на шелковом шнурке, владычица «Флирта» обвела ледяным взором живописную композицию. Затем опустила лорнет и проследовала к стулу с мягким сиденьем, который успел услужливо предложить ей Треклесов.

Госпожа Май перебирала бумаги и казалась совершенно погруженной в свое занятие. Сотрудники бесшумно шмыгнули по углам. Господин Либид поместился в мягкое кресло для почетных гостей и, полуобернувшись назад, игриво махнул ладонью Самсону Шалопаеву, своему протеже, которого чуть больше месяца назад встретил в поезде «Москва — Санкт-Петербург» и направил в редакцию столичного журнала, где юный провинциал из Казани обрел и работу, и пристанище в виде софы в буфетной. Эдмунд Федорович не скрывал симпатии к юноше, быть может и потому, что Шалопаев был единственным из флиртовцев, кто не испытывал к нему ни зависти, ни презрения.

Наконец госпожа Май оторвалась от бумаг и с минуту внимательно изучала своих сотрудников. Затем разомкнула уста:

— Господа журналисты, — сказала она зловеще, — вы, вероятно, догадываетесь, что вы мне смертельно надоели. Вот мы и размышляли с господином Либидом: что мне делать? То ли вовсе закрыть журнал? То ли последовать совету моего доктора и отправиться на курорт, чтобы от вас отдохнуть?

В сотрудницкой повисла гробовая тишина.

— Среди вас нет никого, кто мог бы стать опорой слабой женщине, — продолжила она с горечью. — Исключая, конечно, Эдмунда Федоровича. Зато проблемы вы подбрасываете мне неукоснительно. Ни одной недели без скандала. Ни одной недели не проходит без того, чтобы я не изворачивалась перед полицией, чтобы кто-нибудь из вас не натворил глупостей. На собрания вовремя не являетесь. Материалы в номер сдаете поздно, манкирует своими обязанностями. И творческих идей у вас нет никаких. Все я должна придумывать.

Сотрудники «Флирта» понурились.

— А между тем у меня и своих проблем хватает, — заявила после паузы госпожа Май, — причем об их сложности вы даже не подозреваете. И возиться мне с вами некогда. Воспитывать и вразумлять вас недосуг. Вы все поняли? Поэтому с сегодняшнего дня утверждаю новые условия контрактов. Кто не согласен, может сию же минуту быть свободен.

Не шевелясь и стараясь не дышать, флиртовцы безмолвствовали.

— Итак, пункт первый. Во время планирования номера говорю только я. Все остальные молчат. Если есть творческие предложения — в письменном виде на стол Антону Викторовичу. Пункт второй — кто в понедельник пропускает собрание, тот автоматически получает расчет. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было. Самсон метнул взгляд на Фалалея. Тот возвел очи к потолку и дурашливо шевелил губами, молился, что ли?

— Я вижу, у господина Братыкина есть интуиция, — саркастически улыбнулась госпожа Май, — сегодня он на собрание пришел. Очень хорошо. А вот дона Мигеля я не вижу. Где он?

Сотрудники хранили молчание: Ольга Леонардовна сама только что запретила им говорить…

— С сегодняшнего дня господин Сыромясов в журнале «Флирт» более не служит, — госпожа Май сделала властный жест в сторону Треклесова. — Уведомите его об увольнении. Возомнили себя незаменимыми. Обозреватель мод, эка невидаль. Да я хоть завтра найду на его место дюжину желающих. А пока тему мод буду освещать сама. Остальные все в сборе?

— Полная колода, Олюшка, — лениво отозвался господин Либид.

— Итак, — сухо продолжила госпожа Май, — начнем планирование. Падшие мужчины мне уже порядком надоели. Кроме того, надо избегать однообразия. Читатель должен всегда получать что-нибудь неожиданное. Следующий номер будет светлым и невинным, тема номера «Красота спасет мир». Но без всякой достоевщины, ясно?

Все согласно закивали.

— Программную статью напишет господин Черепанов — посетит конкурс красоты, который намечен на среду, подаст его в нужном ракурсе. Я, конечно, понимаю, что Фалалей Аверьяныч специализируется на фельетонах о супружеских изменах. Одно другому не помеха. Если всплывет материал для фельетона, мы найдем ему применение. Господин Братыкин, разумеется, предоставит нам снимки красавиц-конкурсанток. Вам все ясно, господин Братыкин?

Мрачный фотограф, опустив глаза, кивнул.

— Но это не все, господин Братыкин. За вами фотографии брачных игр животных. Сразу же после совещания возьмите у Антона Викторовича адрес ветеринара Тоцкого, он будет вести у нас эту рубрику. К нему и отправитесь.

Братыкин поднял голову и в изумлении уставился на редакторшу, лягушачий рот его раскрылся, но возразить он не осмелился.

— Вместе с вами, господин Братыкин, к Тоцкому пойдет Иван Федорыч Платонов. Загружать новыми сложными переводами господина Платонова пока не стану, а пошлифовать ветеринарский стиль — это почти курорт.

Платонов нервно сдернул с носа пенсне, стал протирать его платком, но скрыть растерянность за привычным занятием ему не удавалось.

— Теперь о вас, господин Синеоков, — продолжила госпожа Май, — что это вы там строчите?

Театральный обозреватель вскочил и, подбежав к редакторше, почтительно протянул ей программку.

— Так, программка соревнований… Борцовский клуб. Чемпионат России. Поддубный, Карло Милане, Шимон Агебор… Ход вашей мысли мне ясен. Однако у меня на вас другие планы. Вы все-таки театральный обозреватель. А не спортивный. Можете написать о новой звезде Наталье Волоховой?

Модест Синеоков, согнувшись в пояснице, умоляюще сложил ладони у груди, прямо под пышным шелковым бантом, и яростно замотал кудрявой головой.

— Ну-ну, не надо так огорчаться, — смягчилась госпожа Май, — мне и самой Волохова не очень нравится. Правда, есть поэты, которые от нее без ума… Посвящают ей стихи… Но и стихи для нашего журнала слишком заумны, и поэтам она, видимо, поднадоела. Да и сама актриска порядочная ломака. Я, так и быть, Модест Терентьич, вашу задачу упрощу. Вы напишете о женской красоте на экране… О звезде синема… Согласны? Возьмете интервью у зрителей помоложе, расспросите, чем их так пленяют дивы синематографа? Интервью ныне в моде.

Синеоков захлопал ресницами, взвешивая в уме все плюсы и минусы нового задания.

— Ну, идите, идите. Садитесь на свое место, — госпожа Май взмахнула холеной рукой, — вижу, вы довольны. Синематограф — искусство прогрессивное. Не то что театр. Ваше имя украсит первые страницы летописи российского синема.

Польщенный Синеоков почел за лучшее скрыться из поля зрения мучительницы.

— Господин Мурин, — развернулась к репортеру редакторша, — настал ваш звездный час. Я знаю, вы подрабатываете и в других изданиях. И к спорту неравнодушны. Так вот и пишите о первенстве России среди борцов. Мужчина более женщины одарен красотою: широкие плечи, сильный затылок, борода… Но разве можно назвать красавцами молодых людей с потухшими глазами и с искривленными спинами? Или зрелых мужчин с отвислыми подбородками, толстыми кадыками и огромными животами? — Ольга Леонардовна с плохо скрываемым наслаждением обвела взором смущенных сотрудников. — Откуда вялый вид, вздутое лицо, толстая шея и рыхлая мускулатура? Природа здесь не при чем. Надо подумать, как нам вернуть мужскую красоту. Никакого вина, водки, пива, табака… Нужны упражнения мускулатуры. У вас статья получится, я уверена. Полагаю, вы сумеете связать российские состязания с историей Олимпийских игр.

Мурин пожал плечами и бросил взгляд на Самсона.

— Впрочем, Гаврила Кузьмич, для более детального разговора прошу вас сегодня прибраться в вашей квартире, а завтра в это же время прийти в мою приемную, — добавила многозначительно госпожа Май и обратилась к другой жертве. — А вам, Леонид Леонидович, предстоит немало попотеть. Вы поняли тему номера: «Красота спасет мир»? Очень хорошо. Но на этот раз я хочу, чтобы вы нашли спасительную красоту не в Бахе и Генделе, не в Моцарте и Вагнере, а в городском романсе. В тех безыскусных мелодических перлах, которые заставляют рыдать бедных и богатых, пробуждает в их душах милосердие и человеколюбие. Сойдите с вершин классики в народную гущу. Послушайте рядовых исполнителей. Их музыка переживет Моцарта.

Рыжий Лиркин залился пунцовой краской, однако возмущение лишило его дара речи.

— Итак, что у нас осталось? Постоянные рубрики те же. Алевтина Петровна, проследите, чтобы госпожа Астростелла и отец Августин соответствовали теме номера. Ася, я надеюсь, тоже меня слышит, и «Энциклопедия девушки» предстанет в необходимом ракурсе. Что еще? Моды, ткани, наряды, украшения… Антон Викторович, подберите выигрышную рекламу. Текст напишу я сама. Вопросы есть?

Журналисты молчали.

Господин Либид поднялся с кресла и сказал, целуя ручку госпоже Май:

— Позволь мне, ангел мой, откланяться, время не ждет.

— Я беспокоюсь за тебя, Эдмунд, — ответила, вставая, госпожа Май, — удастся ли дело? Главное — перехватить.

— Кажется, мы все продумали, я буду держать тебя в курсе.

Господин Либид дружески кивнул Самсону и исчез в дверях.

— Самсон Васильевич, — повернулась к стажеру госпожа Май, — следуйте за мной.

Она направилась по коридору в свой кабинет. Русоволосый красавец безропотно поплелся за ней. В кабинете госпожа Май, плотно прикрыв дверь, взяла Самсона за руку и потянула к дивану. Оба сели.

— Друг мой, — нежно произнесла госпожа Май, не выпуская руки юноши, — мы с вами знакомы недавно, но я уже не представляю себе своей жизни без вас. Вы так милы и у вас такие литературные задатки.

Госпожа Май откровенно любовалась горячим румянцем, залившим покрытые светлым пушком щеки ее визави. Тонкий аромат туберозы, исходивший от нее, подействовал на юношу: он часто задышал, его чувственные губы разомкнулись, но следующий ее вопрос, по-деловому холодный, оглушил:

— Хотите ли вы вернуться к своим родителям?

Самсон отпрянул и отрицательно замотал головой. На лице его проступило отчаяние, безвольный подбородок дрогнул.

— Давно ли вы писали домой?

— Вчера, но письмо еще не отправил, — забормотал стажер. — Я виноват перед родителями, молчал почти месяц. В столице время летит как-то быстро.

— Вы опоздали, дружок, — госпожа Май вынула из кармана листок бумаги. — Вот телеграмма. Доставили сегодня утром. Читайте.

Заблудшее чадо развернуло казенный листок и прочло: «Дорогой сын! Скоро буду в столице. Отец».

— Ну, рады? — Госпожа Май усмехнулась при виде вытянувшегося лица своего подопечного. — Или боитесь?

Тот, глядя на свою покровительницу остановившимся взором, с трудом выдавил из себя:

— Да если он узнает о моей службе во «Флирте», собственноручно меня убьет!

Глава 2

Следователь Казанской части Павел Миронович Тернов стоял возле стола, глядя через плечо на своего помощника Льва Лапочкина. Старик, чертыхаясь вполголоса, ежесекундно макал перо в гостиничную чернильницу и строчил протокол дознания.

На пороге номера, за широкими спинами хозяина гостиницы и околоточного сгрудились любопытные. Все они с опаской посматривали на тучного мужчину в исподнем, — тот понуро сидел на стуле у окна, а на его плечах лежали цепкие руки дворника.

— Ну, что скажете, доктор? — Тернов нетерпеливо обернулся к скрытой в нише кровати, возле которой колдовал изможденный человек без пиджака, в рубашке с засученными рукавами.

— Тесно здесь, — пробурчал доктор, — и фотографирование осмотр замедлило. Но видимых повреждений на трупе не обнаружено. Вскрытие покажет, было ли отравление. Пока можно предположить разрыв сердца.

И хотя фотограф давно закончил свою работу и унес громоздкий штатив и камеру, в комнате, где из мебели всего-то, помимо кровати, стояли платяной шкаф, стол, обитая кретоном мягкая кушетка, да пара стульев, из-за непредусмотренного скопления народу повернуться было негде.

Павел Миронович покосился на туалетный столик, где рядом с медным канделябром с четырьмя неполными рожками лежал внушительный скрученный из скатерти узел, и с важностью произнес:

— Еще бы… Новомодные веяния кого хочешь до разрыва сердца доведут. Извращения вышли за пределы богемы, которая сладострастно перенимает гнилые европейские моды, и вот, пожалуйста, и в рядовой гостинице такое безобразие.

— Совершенно верно, ваше высокоблагородие, — бескровными губами поддакнул хозяин гостиницы смазливому следователю из молодых, да видно, ранних, — и у нас читают этот мерзкий журнал. Даже прислуга нос сует в их извращения.

— Вот по-писаному и получается, — продолжил нравоучительные сентенции следователь, чуть больше года вступивший на стезю самостоятельной деятельности и еще не утративший желания производить впечатление на аудиторию, какой бы она ни была… — Русский народ поэзии не понимает. Он прямо использует статьи и рассказы как инструкции, как руководство к действию. Господин Чудин, повторите еще раз ваши показания.

Хозяин гостиницы облизнул губы, пригладил ладонью редкие волосы на плоской, как блюдце, макушке, переступил с ноги на ногу.

— Сидел я в своем кабинете, ваше высокоблагородие. Тишь да гладь. Ясное дело, спозаранку шума не бывает. Вдруг врывается Еремей, портье наш: дверь-то нараспашку, а в коридоре беготня, вопли. Кричат о медведе в номере восемь. Ну, кумекаю: кому-то спьяну пригрезилось. Однако пошел проверить, а в восьмерку вчера въехал казанский мещанин Трусов, прямо с дороги и к нам, чаю попил да спать завалился. Человечище вида битюжного, из простых. Ну, кумекаю: что там могло приключиться? А вышло вот что: прислуга-то, как постоялец на стук не откликнулся, решила, ушел, мол, человек с утречка по своим делам, значит, открыла его номер, прибраться. И что же видит? Видит на постели под одеялом медведя!

— Это у нас в протоколе уже есть, — Лапочкин оборвал вошедшего в раж хозяина. И, опасаясь, что молодого начальника снова потянет на ненужные обобщения, следующий вопрос задал сам: — Что делали вы?

— Я на своем веку много всякого повидал, не из робкого десятка. Ну, прихватил кочергу у печки и шасть к постели. А там — батюшки-светы! Два господина под одеялом! Один-то наш постоялец, мещанишко Трусов, а другой, тьфу, вместо лица — рожа медвежья! Ну, я и сдернул одеяло…

— Пикантные подробности можете опустить. — Павел Миронович решительно не желал уступать помощнику, пусть и опытному, пусть и собаку съевшему на дознаниях. — Что было дальше?

— Такого безобразия я в своем заведении еще не встречал! — воскликнул Чудин. — Дамы да, бывали иногда, захаживали, но очень аккуратно. Но чтоб двое мужчин в обнимку — и с медвежьей мордой на голове… Ну, шутника быстро растолкали и скрутили, а Трусов-то — мертвецом оказался. Вот и бросились звонить в полицию…

— Погодите, господин Чудин, давайте еще раз по порядку, — посуровел следователь. — Покойник приехал вчера?

— Да, ваше высокоблагородие. Тихий такой, уставший. Хоть портье спросите.

Из толпы выступил аккуратный косоглазый верзила, откашлялся и отрекомендовался.

— Еремей Рябчиков. Служу второй год. Сказанное хозяином подтверждаю. Вчера к вечеру с московского поезда прямо к нам и пожаловал господин Трусов. С этого же поезда еще двое: Коптев и Забродин. Документы у всех в порядке.

— Багаж у покойника имелся?

— Так точно, сак и чемодан. Всего-то. А гадость медвежью он, поди, из Казани и привез — глухомань ведь. Но мы и не мыслили.

— Чемоданы осмотрены, — осторожно подсказал Лапочкин, — бельишко, газеты, бритва… Но ничего такого… э-э… извращенного.

— Превосходно, — потянул Павел Миронович, поглаживая пшеничный ус, и так безукоризненно ровным клинышком лежащий, словно пришпиленный, над верхней губой, — а когда в гостинице появился этот развратник?

— Ума не приложу, — потупился портье, — главный вход у нас завсегда под присмотром. Есть и черный, ну, его я самолично запираю ввечеру, часиков в десять, а ключ при мне.

— Но не через стены же он прошел! — с досадой возразил следователь, избегая называть по фамилии несчастного обозревателя мод журнала «Флирт». — Или он невидимка? Ведь вы утверждаете, что номер был заперт всю ночь. Кто видел этого человека?

Павел Миронович обратился ко всем сразу, но ответа ни от кого не дождался.

— Есть только одно объяснение, — Лапочкин на миг оторвался от писанины, глаза его под кустистыми бровями задорно блестели. — Трусов сам впустил э… э… э… дружка… А дружок заранее знал о приезде любовника, был готов к оргии.

— И что? В порыве животной страсти любовник Трусова умертвил? — ахнул Тернов, судорожно соображая, что будет, если сообщения о таком чудовищном виде разврата проникнут в прессу. — И заснул прямо на хладном трупе?

— А может, господин Трусов никак не ожидал таких новомодных извращений? — предположил Чудин. — До Казани небось последний номерочек проклятого «Флирта» еще не дошел. А в номерочке-то прямо сказано: мол, рядитесь, как Мазоха велел, в шкуры звериные — для разжигания страсти. Ну, увидал покойник медвежью морду любовника — и запел Лазаря.

— Когда наступила смерть жертвы? — Тернов обернулся к доктору.

— Примерно десять-двенадцать часов назад.

— Ага, после полуночи, — Лапочкин подвигал затекшей спиной, и решил, что пора подтолкнуть застопорившуюся мысль начальника. — Тогда получается, что есть сообщник: кто-то должен был впустить убийцу.

— Я не видел этого типа, — отперся портье Рябчиков, — и швейцар подтвердит. Кузьма Гаврилыч! Скажи!

Из толпы выступил сановной поступью нестарый человек, борода, усы и бакенбарды его, искусно постриженные, сливались в рыжую окружность, отчего голова казалась непропорциональной коренастой фигуре.

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, — завел оперным басом могучий Кузьма, — я уже докладывал господину околоточному и помощнику вашему: не видел предъявленного нам в исподнем преступника. Не видел, чтоб входил в нашу гостиницу. Дежурим мы посменно. В полдень дежурство мое закончилось, а вчера в полдень началось. Опросите моего сменщика, он уже на посту. А мне бы домой, к детушкам. Извольте распорядиться. — Кузьма поклонился в пояс. — Супружница моя нрава буйного, чуть припозднюсь со службы, скандалит. Ревнует, дура. Отпустите меня домой, Христа ради, а то, боюсь, и сюда заявится. А сменщика моего пытайте, он, может, чего знает…

— Еще мне здесь буйных баб не хватает, — буркнул Павел Миронович и отвернулся от швейцара. — Что вы городите? Что вы хотите сказать? Что сутки или более в вашей гостинице мог инкогнито находиться… э… э… э… этот порочный ловелас?

— И вообще, — вступил Лапочкин, уловив паузу в начальственном монологе, — разве в гостинице есть такие закутки, где можно беспрепятственно сутками сидеть? Господин Чудин!

Хозяин гостиницы закатил глаза под потолок, видимо, перебирая мысленно все закоулки своих владений.

— Один такой закуток есть, — сообразил он наконец. — Чуланчик для всякого хлама. Может, он там скрывался?

Тернов вытаращил глаза.

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, — не снимая лапищ с плеч безучастного толстяка в исподнем, заговорил дворник, — сегодня я в тот чуланчик наведывался, едва из паутины выпутался.

— А что ты там искал, Игнат? — строго вопросил Чудин. — Твое дело улицу мести да печи топить.

— По печному делу и завернул, Яков Тимофеич, в аккурат перед тем, как беготня случилась. Нежли господин Рябчиков вам не доложил? Я ключ у него брал, чулан отомкнуть.

— До чулана ли мне, — досадливо отмахнулся Рябчиков, — когда я думал, что медведь в гостиницу пробрался…

— Молчать! — Тернов не на шутку обозлился. — Не сбивайте меня с толку. Зачем ты Игнат, ходил в чулан? Да еще с утра?

— Мое дело служивое. Коридорный Петя сказал, жилец из 17-го номера требует протопить печь, да не березовыми полешками, а буковыми. Где я ему их возьму? В дровянике таких нет, штоб на все капризы жизни. Ну, я и удумал старые стулья на егойную блажь пустить.

— То-то в гостинице вонь стоит, — заметил доктор, уже облачившийся в сюртук, — стулья-то лаком покрыты, а лак при горении дает токсины, угореть можно, отравиться. Серость, смотрю, у вас непроглядная. Господин следователь, моя миссия завершена. Позвольте откланяться.

— А труп? — спросил Лапочкин. — Так и будет здесь лежать?

— Медицинский транспорт вызван. Заключение я написал. Ждать более возможности не имею. Вынесут сами.

Доктор покинул номер с видом крайне недовольным. Толпа в дверях расступились, пропуская его, и снова сомкнула ряды. На лицах соучастников дознания появилось задумчивое выражение. Все принюхались. Затем задумчивость сменилась недоумением: никаких особых запахов и не могло быть от сожженных обломков стульев!

— Зачем же серостью-то нас обзывать? — осуждающе заметил Чудин и поджал губы. — Да, мы не первосортная гостиница. Нам до всяких зеркал и ресторанов с оркестрами далеко. Гостиница у нас маленькая, но порядочная. Господин околоточный, чем же я провинился?

— Вас пока никто ни в чем не обвиняет, — вздохнул околоточный, потерявший надежду, что молодой следователь сумеет найти хоть какой-то просвет в мерзопакостном деле.

— И у нас бывают клиенты приличные, хотя и не аристократы, — нудил Чудин. — А репутацию моего заведения я не позволю марать никому. У меня даже графья останавливаются. На такой случай и погребок у меня есть, а там вина распрекрасные, ветчинка и всякие паштетцы — немного, но зато постоялец получает заказ по высшему разряду быстрехонько.

— Так, может, этот… э… э… э… — Павел Миронович мотнул головой в сторону Сыромясова, — в погребе сидел?

— Нет, — запротестовал хозяин гостиницы, — ключ от погреба только у меня. И я его оставляю портье, разве что с последним поездом приезжает подходящий постоялец. Сейчас таких у нас нет. И ключ ночевал со мной.

В комнате повисла тишина.

— Картина получается странная, — нарушил молчание Лапочкин. — Этот… господин… э… э… э… любовник покойника якобы знал о приезде Трусова. Готовился, медвежьей мордой запасался. Но проник тайком. Спрятался и под покровом ночи явился на свидание в номер, где и сотворил свою мерзость, заснув потом сном праведника.

— С ним мы разберемся позже, — пообещал с неприязнью следователь, — улики против него неопровержимые, но все-таки в соответствии с требованиями либерализма мы должны помнить о презумпции невиновности…

— Совершенно верно, господин Тернов, совершенно верно, — подхватил Лапочкин, сложив морщины на лице в одобрительную гримасу. — Надо бы опросить прислугу.

— Этим займетесь в следственной камере, всех туда вызвать, — распорядился Тернов, — а пока, господин Чудин, сообщите мне о своих постояльцах.

— Охотно, ваше высокоблагородие, охотно. Учет не только в книге, но и в моей голове, память отменная. Половина номерочков пустует. И номер 6, и 10, смежные с этим несчастным. В номере 17 проживает господин Коптев, московский стряпчий, а в 19-м — Забродин, тверской мясник. Оба пожаловали вчера, следом за господином Трусовым, вечная ему память. На первом этаже народец попроще: два студента, Горин и Преображенский, затем учителишка из Клина, по фамилии Розоперов. Еще есть супруги Белкины. Из Саратова, из чиновников. Да землемер-пьяница Чакрыгин. Тот уж с полгода обретается в столице. В Курск возвращаться не думает, плату вносит исправно. Этот ночами шастает по злачным местам, возвращается поздно.

— Так, наверно, этот… э… э… э… задержанный вместе с вашим курянином за полночь и явился, а ты не заметил, заспал, — с упреком оборотился Тернов к швейцару.

— Позвольте возразить, ваше высокоблагородие, — загудел Кузьма Гаврилыч, — как же такого толстяка не приметишь? И Чакрыгин тощенький, за ним не спрячешься. Да и трезвый я был, Богом клянусь.

— Ну, я вижу у вас тут и порядочки, — не выдержал Лапочкин, — одно появляется невидимо, другое исчезает. Как же понять, что верхняя одежда задержанного исчезла бесследно?

— Петр! Петр! — Чудин обернулся к поредевшей толпе. — Где ты, черт?

— Тут я, Яков Тимофеич, слушаю да на ус мотаю, — откликнулся Петр, крепкий малый в косоворотке, жилетке и шароварах. — Про одежу ничего не знаю.

— Вы первым проникли в номер и обнаружили труп? — строго спросил малого Павел Миронович.

— В номер не проникал, а ключом отпер. Да с порога без оглядки бежать припустился, едва энтого тряпичника увидел. Медведя в постели узрел, верно, а одежу не помню.

— Но, Петр, — Лапочкин пробуравил парня зловещим взглядом, — после тебя ведь пришел сам господин Чудин. Не он же одежду преступника унес.

— Я про то и не говорил, — оторопело захлопал глазами Петр. — Может, пока мы бегали, кто-нибудь из постояльцев украл?

— Вы же утверждаете, что в вашей гостинице люди порядочные, — Тернов повернулся к хозяину, — а выходит, что и воры имеются?

— Нет, нет и нет! Я скорей поверю, что этот развратник залез в мою гостиницу в исподнем.

— Ерунда, господин Чудин! — возмутился Павел Миронович, — как же он по улице шел? Ведь февраль на дворе!

— Ну и что? Если ночью шел, да в пьяном виде, — мог и не заметить мороза.

Тернов замолчал и заходил взад-вперед. Лапочкин в задумчивости следил за перемещениями начальника.

— Ладно, — наконец изрек следователь, — остальное выясним в следственной камере. Господина… э… задержанного в арестантскую. Но… господин Чудин, не найдется ли у вас какого-нибудь бельишка, чтобы прикрыть его срамоту?

— Чего-нибудь завалящее отыщем. Только уж вы, ваше высокоблагородие, прошу вас и умоляю, газетчикам ничего не говорите, штобы клиентов нас не лишить. Мы люди законопослушные, небогатые, нам убыток ни к чему.

— Я и не собираюсь оповещать весь мир о новых видах разврата… Вам же, господин Чудин, советую держать рот на замке, и если борзописцы все же пронюхают, все отрицайте.

— Премного благодарен за советы, премного благодарен, — залебезил хозяин и тут же сурово прикрикнул: — Петр, неси из чулана тулуп да шапку или что там найдешь из рванины…

Петр, взяв у Еремея ключ, убежал.

Тернов остановился перед Сыромясовым. Тот по-прежнему, как истукан, сидел на стуле в совершенной прострации и на попытки следователя привлечь внимание не реагировал.

— Он в шоке, — заключил Павел Миронович. — Лев Милеевич, господин Лапочкин, сворачивайте протоколирование. Господин Чудин, распорядитесь, пусть подгонят извозчика во двор, к черному ходу, и удалите нежелательных свидетелей.

— Бегу, ваше высокоблагородие, бегу, — зачастил Чудин и принялся вытеснять зевак.

Минуты через две в номере появился Петр с одеждой для задержанного. Сыромясов не оказывал никакого сопротивления и покорно позволил запихнуть свои руки в рукава ватного пальто. Затем, с собачьим треухом на голове, влекомый безмолвными стражами, послушно двинулся к дверям.

— Берите узел, Лев Милеевич, — кивнул Лапочкину следователь. — Дело ясное. Чего-то подобного я от этого жирного флиртовца и ожидал.

— А я не ожидал, — возразил помощник вполголоса, — и ясного не вижу ничего. Сплошные загадки. Как Сыромясов проник в гостиницу? Почему оказался в постели с мужчиной? Зачем напялил медвежью морду? И куда девал свои модные пальто и шапку?

— А я все думаю о мертвеце, — признался Тернов, — о мещанине Трусове. И как такой громила мог со страху умереть в эротической игре? Неужели от слишком сильного экстаза?

Глава 3

Едва стихли шаги госпожи Май и Самсона, флиртовцы бросились к Треклесову.

— Господин Треклесов! Что все это значит? — возопил Синеоков. — Что с ней случилось? Что за чушь мы слушали?

— И почему я, превосходный переводчик, должен заниматься какими-то ветеринарами? — дрожащими руками Платонов в очередной раз поправил не желающее держаться на носу пенсне. — Какие брачные игры? Даже кошки еще о любви не думают. На дворе февраль! А не март! А вы что молчите, господин Братыкин? Где вы возьмете фотографии брачных игр?

— Нет, погодите, дайте мне сказать, — рыжий обозреватель растолкал сослуживцев и, едва ли не распластавшись грудью на столе перед Треклесовым, жарко зашептал: — Она сошла с ума! Доктор советовал ей лечиться! Да? Какие такие городские романсы я должен слушать? Эти слезливые примитивы? Это я, ценитель Моцарта и Мендельсона? Она спятила!

Рыбоглазый толстяк брезгливо поморщился, осторожно потянул из-под локтя возбужденного журналиста папочку со счетами. Всем своим видом коммерческий директор давал понять, что распоряжения владелицы «Флирта» обсуждению не подлежат. Но от него ждали ответа, и он начал что-то бормотать об искусной стратегии Ольги Леонардовны, о виртуозности, с которой она распределяет задания, о том, как трудно добиться целостности каждого номера, когда каждое разумное распоряжение наталкивается на капризы людей с повышенным самомнением, людей, не видящих дальше своего носа… А рост тиража? А конкуренция на рынке печатных услуг? А реклама?

От затянувшейся нравоучительной тирады Синеокову стало дурно, он промокнул со лба пот и униматься не желал.

— Не женщина, а форменный фельдфебель! У меня такое ощущение, будто меня изнасиловали.

Но Треклесов, считая, что его миссия по усмирению взбунтовавшихся сотрудников исчерпана, уже уткнулся в бумаги, и театральный обозреватель вынужден был искать единомышленника в стане творцов.

— Господин Мурин! Давайте ей вставим по первое число! Давайте решим нашу распрю по-мужски. Махнемся: я напишу о борцах, а вы — о синематографе!

— Мне все равно, — ответил репортер с досадой. — Я только не понял ее намеков. А ты, Фалалей?

— А я что! Я своим заданием доволен: конкурс красоты — по мне. Единственное, чего я не понял: как связаны порядок в вашем доме, Гаврила Кузьмич, и завтрашний ваш визит к Майше.

— Я и сам ни черта не понял. Но добра не жду. Пожалуй, надо сматывать удочки. Вы идете?

— Еще думаю, — фельетонист почесал бритый затылок, — ждать Самсона или нет? Ведь Майша не сказала, должен ли я продолжать его обучать.

— А раз не сказала, значит, не должен, — буркнул Мурыч, — так что беги бегом к своим красоткам.

— А что делать мне? — рядом с Фалалеем возник Братыкин. — Красоток снимать или к ветеринару тащиться?

— Вы, кажется, хотели драться на дуэли с господином Муриным, — хихикнул Фалалей. — Забыли?

— А? Что? — фотограф смотрел на фельетониста невидящим взором. — Меня одна мысль мучает. О «Бомбее», проходил мимо сегодня… Хотел с Майшей посоветоваться, а теперь…

— А теперь, брат, она любезничает с нашим красавчиком, он не тебе чета, — Фалалей хлопнул по плечу Братыкина. — Пошли выпьем. Мурыч, по чарке пропустим за мировую.

— Слушай, Фалалей, хоть ты нас не насилуй, — огрызнулся Мурин, — у меня дел невпроворот.

— Кстати, насчет насилия, — обрадовался фельетонист, — вспомнил замечательный анекдот. Сын спрашивает у отца: «Папа, а может ли бегущий мужчина изнасиловать бегущую женщину»? Отец отвечает: «Нет, сынок, женщина с поднятой юбкой бежит быстрее, чем мужчина со спущенными штанами».

Мурыч и Братыкин, уже в дверях, рассмеялись, а Фалалей, воспользовавшись занятостью конторщика Данилы, препиравшегося с обозревателями, отправился в буфетную, где квартировал подопечный стажер, и в ожидании Самсона приложился к графинчику с водкой. Закуски в буфете он не обнаружил, но успел пропустить еще рюмочку, прежде чем на пороге появился Шалопаев.

— Ну, брат, наконец-то, — затарахтел наставник, — одевайся быстрее и пошли на свободу. Чем тебя Майша так озадачила? На тебе лица нет! Неужели раскопала какое-нибудь конфиденциальное преступление по страсти? Выкладывай, от друга таиться нечего! Ты же знаешь: я могила! Меня любопытство снедает!

Самсон торопливо одевался, пропуская град вопросов мимо ушей.

— Или ты страдаешь по своей красавице? — озираясь на дверь, Фалалей снова приложился к графинчику. — Или уже забыл ее? Как ее зовут? Из памяти выскочило! Видно, когда тот поручик звезданул меня по лбу пистолетом, потеря памяти случилась…

Стажер нахмурился, но промолчал. Он уже сто раз пожалел, что когда-то проболтался другу-пустобреху о своей драгоценной Эльзе. Теперь он искренне надеялся, что Фалалей действительно забыл имя женщины, Эльзы Куприянской, вернее, Эльзы Шалопаевой, на поиски которой он, Самсон, и приехал в столицу из Казани, а совсем не для того, чтобы поступить в университет, как считали родители. Юноша досадовал на себя, что позавчера, в субботу, когда Мурин зазвал его в баню, слишком много рассказал репортеру, хоть тот не болтун, не будет трезвонить по всему Петербургу об Эльзе, под именем Жозефины де Пейрак побывавшей в фотоателье Лернера… Досадовал Самсон на себя, но и оправдывался: невозможно без помощи опытных людей распутать историю с исчезновением после тайного венчания возлюбленной супруги. Самому — провинциалу-чужаку в неизвестном городе — следов не найти. Даже за хвостик ниточки не ухватить… А Мурыч посочувствовал. И на том ему спасибо.

Теперь, кода стажер вспоминал свою возлюбленную, перед его мысленным взором чаще являлась не та задорная молодая дама в модных, но строгих одеждах, какой он знал ее в Казани, а Эльза, запечатленная на фотографии Лернера: с распущенными волосами, с венком роз на кудрявой голове, в легкой тунике, с обнаженными плечами и руками, томные глаза, застенчивая улыбка…

Журналисты вышли из редакции на улицу и двинулись к Невскому. Стажер не раскрывал рта, а его наставник болтал неумолчно. Если при подготовке номера о падших мужчинах память фельетониста и пострадала от неожиданного нападения поручика, если прыткий журналист и попал в дом скорби, где его первым делом обрили, язык у него и после всех приключений остался без костей.

— Скажу тебе по секрету, Самсоша, — говорил Фалалей, резко переставляя длинные ноги в разношенных калошах, — два дня тебя не видел, а уже соскучился. Ты, верно, думаешь, я под матушкиным крылом отогревался? Синяки залечивал? Кстати, почти сошли, глаз уже открывается… Видишь?

— Сошли. Почти не заметны, — поддакнул Самсон.

— Да ладно, чего там синяки пережевывать. Я тебе другое скажу. Вчера побывал я в одном вертепце… Ах, черт, наверно, тебе рано еще… Но все равно, жизнь надо знать в лицо. Так там актриски с писателями кутили. С самим Блоком пил! Чуешь? Жены его, правда, не было, хотя и она тоже актриса. Но мне не нравится. А еще Куприн был, ну, это наш брат, алкоголик. Ну, а Андреев меня совсем разжалобил. Представляешь, мужчина красивый, демонический, знойный, а так накушался, что плакал горючими слезами. Представляешь, обнимает меня и плачет. Дескать, я, Леонид Андреев, и почему у Блока такие красивые любовницы, а я — как сирота казанская? И, веришь ли, брат Самсон, так я расчувствовался, что поклялся ему: утрем мы с ним нос Блоку, такую мамзель найдем, что Блок от зависти лопнет. Утром-то сегодня я опомнился, да уже поздно! Ведь я обещал через три дня там же триумфальный ужин для Андреева! Теперь ты понимаешь, как мне повезло: окручу на конкурсе красоты лучшую, и дело в шляпе. Поможешь?

— А как? — Самсон выдохнул облачко пара в серую сырость, казалось, никогда не покидавшую столичные улицы.

— Ну, это просто! Как же ты не понимаешь? Мы с тобой работаем на пару! Я-то рылом не вышел. — Фалалей оскалился, обнажив короткие, редкие зубы. — Сам видишь, а на тебя женский пол клюет, что-то в тебе есть. Будешь наживкой. Согласен?

— Фалалей, — Самсон даже остановился. — Я вряд ли смогу тебе помочь. Я сам в ужасном положении.

— Что случилось? — мгновенно посерьезнел фельетонист, и, дернув напарника за рукав, неведомо куда заспешил по посыпанному песочком тротуару. — Рассказывай. Требую, как брат брату говори всю подноготную. Решим все проблемы.

— Да нет, Фалалей, не решим. — Шалопаев послушно, не спрашивая, куда его волочет друг, трусил рядом. — Вот-вот мой папенька нагрянет. Вот так-то.

Фалалей присвистнул:

— Вот те номер! Грозен батюшка?

— Да уж не обрадуется от моих занятий.

— А он не знает?

— Понимаешь, Фалалей, я по приезде написал домой… Ну, что квартирую в Графском переулке, в доме Шлыковой. Посещаю университет, репетиторствую. Но в университете-то я был лишь раз, потом месяц домой не писал. Боюсь, родители встревожились, заподозрили что-нибудь плохое, отец и отправился меня выручать.

— Склонен к рукоприкладству? — деловито осведомился Фалалей.

— Да нет, но я вообще-то был послушным сыном… И в нашем доме журнала «Флирт» не читали… И строгости там у нас всякие и приличия… А тут…

— Так он сегодня приезжает?

— Не знаю, в телеграмме не сказано. Может, уже приехал… Что делать?

— Вот видишь, чем кончается невнимание к родителям, — Фалалей нравоучительно поднял указательный палец вверх. — Матерь свою и отца своего чтить должен, уважать, помнить о них ежеминутно. Вот как я о своей матушке помню. Но теперь ничего не попишешь — возмездие неотвратимо.

— Но я не хочу! — воскликнул с жаром блудный сын. — Если он меня изобличит, то отвезет обратно в Казань! А мне это ни к чему!

— Понимаю! — посочувствовал наставник. — Придется разработать операцию по твоему спасению. У меня есть идея! Сейчас возьмем водки и нагрянем к Сыромясову. Поздравим его с отставкой, выпьем за твоих родителей и сообща что-нибудь придумаем!

— Не хочется мне к Сыромясову, и вообще никуда не хочется.

— По городу тебе ходить опасно, — начал растолковывать стажеру положение фельетонист. — Николаевский вокзал близко, вдруг напоремся на твоего папеньку прямо на Невском? И в публичные места соваться не стоит — вдруг твой папенька сразу кинется кутить?

— Да ты что! Он не такой. Он лучше меня!

— Ну-ну, похвальная самокритичность, — Фалалей хихикнул, — но нельзя исключать, что батюшка твой вздумает тряхнуть в столице стариной, захочет развлечься на полную катушку. Не зря, ох, не зря он даты приезда в телеграмме не проставил. Чтобы запасец времени иметь…

— Фалалей, ты же учил меня чтить родителей!

— Я и чту всех родителей. Вместе со всеми их слабостями. Что не мешает мне и тебя спасать. Едем к Сыромясову. Туда-то точно твой батюшка не заявится. Логично?

Самсон кивнул и свернул следом за другом влево, к магазину, в витрине которого весело поблескивали выстроенные в шеренги бутылки с водками, наливками и ликерами, радующие глаз разнообразием форм и цветов, рядом с ними лежали не менее привлекательные винные бутылки. От одного их вида стало веселее, и скучный февральский денек утратил свою блеклость. Вскоре, отягченные пакетами, молодые люди выскочили из магазина и кликнули свободного извозчика. Через полчаса они уже спрыгивали у доходного дома на Петербургской стороне.

Фалалей расплатился с извозчиком и уверенно зашагал к чугунным воротам. Дворник у ворот осведомился, кого ищут господа, и, услышав ответ, сопровожденный гривенником, самолично проводил их к парадной двери во дворе.

Опрятная, с начищенными до блеска мозаичными полами, со свежеокрашенными стенами лестница привела их на второй этаж. Фельетонист решительно нажал кнопку электрического звонка. Дверь открыла старуха в переднике, по виду кухарка.

— Дома ли хозяева, милая? — ласково осведомился Фалалей, неумолимо вдвигаясь в прихожую. — Мы из редакции. Возьми-ка поклажу-то. Где здесь у вас гардероб? Самсон, входи, раздевайся!

Старуха приняла пакеты и, обняв их, прижала к груди.

— Барина-то дома нету, — растерянно произнесла она. — Только барыня, Нелли Валентиновна.

— Ну так доложи, — велел Фалалей и, освободившись от верхней одежды, отобрал у старухи пакеты, сунул ей извлеченную из кармана визитку и плечом подтолкнул к застекленным дверям.

Та укоризненно покачала головой и вразвалку двинулась вглубь квартиры, сообщать хозяйке о неожиданном визите.

— Проси, — послышался вскоре мелодичный молодой голос, и старуха посторонилась, освобождая дорогу гостям.

Бархатные портьеры приоткрывали окна ровно настолько, чтобы создать в гостиной ту чудную игру полумрака и солнца, которая всегда вызывает в воображении весенний день. Да и сама хозяйка, в окружении комнатных цветов, размещенных и в большой угловой кадке, и в вазонах на каминной полке, и на специальной решетке, выдвинутой наискосок от камина, похожа была на богиню Флору: яркая, женственная, роста среднего. Мягкие, развевающиеся одежды свободными складками обтекали ладную фигурку, каштановые волосы, уложенные в виде шлема, перетягивала бархатная лента. Гостей она встретила приветливой улыбкой, от которой на правой щеке ее образовывалась волнующая ямочка, узенькая, вертикальная.

— Добрый день, сударыня, — галантно расшаркался Фалалей, — позвольте представиться. Ваш покорный слуга, Фалалей Аверьяныч Черепанов, и мой юный коллега, Самсон Васильевич Шалопаев. Мы друзья вашего мужа, вместе служим.

— Я уже поняла, — сказала спокойно дама, разглядывая с чрезмерным интересом Самсона. — Чем обязана?

Фельетонист водрузил на стол пакеты.

— Вы позволите? Мы хотели видеть Михаила Иваныча.

— Я тоже хотела бы его видеть, — ответила лукаво госпожа Сыромясова.

— А где ж он в данный момент пребывает? — осведомился Фалалей.

— Я надеялась услышать это от вас, господа. Прошу вас, присаживайтесь, — хозяйка опустилась на край дивана и указала визитерам на стулья. — Мне и самой любопытно. Вы меня очень обяжите, если познакомите с технологией журнального дела.

— Технологией? — Фалалей было оторопел, но уже через секунду бойко застрекотал. — Ну, это история долгая. Вообще-то, если опустить организационную сторону, то есть регистрацию, закупку оборудования и заключение договоров с поставщиками бумаги и типографией, то журнальное дело начинается с идеи. Концепции. Набора сотрудников. Затем — выработка стратегии, основанной на лучших отечественных и зарубежных традициях…

Фельетонист изо всех сил пытался отвлечь внимание хорошенькой брюнетки от Самсона, а тот под пристальным взором темноглазой хозяйки покраснел и стал еще привлекательнее. От смущения он уставился на огромный аквариум, помещенный на камине: там, среди водорослей и кораллов, парили странные, причудливо изогнутые рыбки, похоже на крохотных лошадок, по крайней мере головой. У них были забавные глаза-пуговки, доверчивый взгляд, капризные губы и тонкая мордочка, украшенная рожками.

— Погодите, господин Черепанов, — тем временем прервала словоохотливого гостя сыромясовская супруга. — Таких долгих экскурсов не надо. Вы лучше мне объясните, почему вы работаете ночами?

— Я? — Фалалей поднял брови. — Я не работаю… То есть да, иногда… а в общем мысль журналиста работает безостановочно, и в этом смысле наша профессия не знает ни дня, ни ночи…

— А вы, Самсон Васильевич? Вы тоже ночные задания выполняете?

Шалопаев оторвал взгляд от рыбок, переливающихся всеми красками: от оранжевой до сизо-голубой, от лимонно-желтой до огненно-красной, от черной до коричневой, — но ответить не успел.

— Пока еще он не дорос, — встрял фельетонист, — он еще несовершеннолетний.

— А какого рода эти задания? — допытывалась дотошная дама, наконец-то удостоившая заинтересованного взгляда и Фалалея.

— Ну, разного, — заелозил на стуле тот, — иногда конфиденциального, мы не имеем права разглашать.

— Хорошо, — сыромясовская супруга выложила на скатерть руки и любовалась своими отполированными ноготками, — но, судя по тому, что вы пришли к Мишелю, его задание должно быть завершено. Не так ли?

— Так, — лапидарно ответил Фалалей и пнул под столом Самсона, хотя тот знал: если друг становился лаконичным, что-то не так.

— А как часто вы, например, Фалалей Аверьяныч, ходите на ночные задания? — Невинный взгляд темных глаз снова обволакивал Фалалея.

— Я? Ну, не знаю… Не считал…

— Каждую неделю?

— Бывает, — уклонился Фалалей. — А в чем вопрос?

— А в том, господин Черепанов, что мне, как замужней женщине, любящей своего мужа, кажется странным, что Мишель иной раз и дважды в неделю уходит в ночные задания.

— Наше руководство ценит вашего мужа. И доверяет ему самое сложное, — залопотал Черепанов.

— Вы думаете, что я глупа? — ярко-вишневая улыбка любящей супруги стала еще обворожительней. — Я же читаю ваш журнал. Мишель пишет о модах и тканях. В его статьях нет никаких следов, проливающих свет на его ночные отлучки. Что все это значит?

— Не знаю, — пожал плечами фельетонист. — Вы в чем-то подозреваете мужа?

— Да, подозреваю.

— В супружеской неверности?

— Хуже! Гораздо хуже!

— Что же может быть хуже?

Госпожа Сыромясова вздохнула, на ее ясное чело набежала тень.

— Поймите меня, я беспокоюсь за его жизнь. Ведь если человек уходит на ночь глядя из дому, а утром не возвращается, ничего хорошего не жди.

— Согласен, — подхватил Фалалей. — А он ушел и не вернулся?

— Совершенно верно, до сих пор нет. А ведь это дело опасное, признайтесь.

— Какое дело? — непонимающе оглянулся на Самсона Фалалей.

— Как какое? Тайный сыск!

Глава 4

Следователь Тернов и его помощник Лев Лапочкин возвращаться на службу не торопились: перед беседой с чудовищным флиртовцем не мешало хорошенько обдумать план и стратегию допроса. Да и после гостиничной суматохи хотелось чего-то тихого и спокойного, хотя бы и неспешной поездки по городским улицам в экипаже. Однако чахлое северное солнце не могло совладать с вязкой петербургской сыростью, от нее не спасали ни шинели, ни поднятые воротники, ни суконная полость казенных саней. И, углядев вывеску с накладными металлическими буквами, Павел Миронович сам предложил напарнику зайти в ресторан и перекусить. Велев извозчику ждать, он первый спрыгнул с саней на тротуар.

Поскольку следователь и его помощник были в служебной форме, то знаки почтения устилали им дорогу: и швейцар кланялся в пояс, и в гардеробе со всевозможной ласковостью и бережностью помогли снять верхнюю одежду и галоши, и встретивший у входа в залу метрдотель в полупоклоне передвигался сбоку с льстивой улыбкой, то приотставая на полшага, то забегая вперед.

Стол почетным гостям был предложен самый наивыгоднейший — и для обзора, и для комфорта. Словно из-под земли явились два официанта, скатерть тут же была сменена на накрахмаленную до хруста, метрдотель воркующим голосом принялся выяснять, что будут есть и пить дорогие гости.

Ненужную суету Тернов прервал излишне сурово, попросив метрдотеля обеспечить клиентам в первую очередь покой. И это желание было исполнено с радостью, официанты мгновенно бросились выполнять заказ, бесшумно выныривая из-за колонны с подносами в руках. Лишь изредка являлся метрдотель и застывал в отдалении, проверяя, все ли в порядке.

— Лев Милеевич, — заговорил Тернов, когда под действием живительной влаги из хрустального графинчика руки немного отошли от мороза, — есть ли у вас соображения?

— Признаюсь, испытываю замешательство. От дерзкой наглости убийцы, — хмуро ответил видавший виды дознаватель, озирая окружающее пространство: расставленные в шахматном порядке столы, лампы с цветными абажурами, с полдюжины жующих и пьющих за отдаленными столиками посетителей. — Даже не знаю, о чем его спрашивать. Ведь вопиющий факт налицо. Непонятного много, — кустистые брови его сомкнулись, глазки-буравчики вонзились в сотрапезника, — но больше всего меня тревожит мотив преступления.

— То есть? — не понял Тернов. — Вы полагаете, смерть наступила не от экстаза?

— Может быть, и от него, — помощник с удовольствием подцепил на вилку розовое полукружие маринованного лучка, — но зачем же такие смертельные экстазы задумывать?

— То есть вы полагаете, что развратник из «Флирта» умышленно довел своего любовника до смерти?

— Кто их знает, — уклонился от определенного ответа Лапочкин, — у них там свои страсти кипят, ревность нам непонятная. Может, наш арестант что-то пронюхал об изменах дружка в Казани, вот и захотел отомстить.

Павел Миронович молчал. Он размышлял, вызывать или нет в следственную камеру обольстительную госпожу Май, не единожды ставившую его в неловкие ситуации. С одной стороны, она, по-видимому, к этому делу отношения не имела. А с другой, все-таки замешан ее сотрудник: просочится история в печать, урон репутации журнала неизбежен. И хотя эта мысль вызывала у следователя тайную радость, если не сказать злорадство, все же он, воспитанный в понимании мужского великодушия, ощущал, что такая победа в схватке с красавицей стала бы для него не гордостью, а унижением.

— Вот что, — наконец произнес он, — без помощи Сыромясова нам никак не разобраться. А он в полнейшем беспамятстве. Как воды в рот набрал. В своем ли он уме?

— Будем надеяться, оправится вскоре, душевный кризис случается и у преступников. Особенно по первому разу. Они ведь не всегда понимают, какое потрясение испытывает организм, когда преступает заповедь…

— А может, ключ к разгадке злодеяния — в личности покойника? — отвлекшись от золотистых оливок, задумчиво изрек Тернов. — Надо в Казань запрос послать.

— Сделаем, — ответил Лапочкин, и в голосе его Павлу Мироновичу послышалось что-то тревожное.

Проследив насупленный взгляд помощника, Тернов обнаружил, что в ресторане появились новые посетители.

— На ловца и зверь бежит, — процедил Лапочкин и с несвойственной ему развязностью крикнул на весь зал. — Эй, официант, живо сюда!

Тернов понял маневр помощника: мужчина и женщина в дверях непроизвольно обернулись на крик, на лице мужчины промелькнула мимолетная досада, тотчас же сменившаяся радушной искусственной улыбкой. Аккуратно взяв спутницу под руку, мужчина направился прямо к столу, за которым сидели сыщики. Метрдотель сделал два шажка за ними и замер в ожидании.

— Никуда не скрыться от ока правосудия, — начал еще издалека мужчина, чуть склонив голову к спутнице, миловидной женщине маленького роста, черноволосой, облаченной в струящееся платье. От одного ее вида Павел Миронович ощутил дуновение февральского холода. — Позвольте, уважаемые господа, засвидетельствовать вам свое почтение.

Тернов встал и поклонился.

— Здравствуйте, господин Мурин, — сказал он любезно, — какими судьбами вы в этом непрезентабельном заведении? При ваших-то возможностях?

Журналист многозначительно усмехнулся.

— Теми же судьбами, что и вы, уважаемый Павел Мироныч. Знаете ли, бывают такие темы для бесед, которым публичность противопоказана… Вы меня понимаете?

— Да, понимаю, — смущенно ответил следователь, стараясь не смотреть на муринскую даму, которая холодно и равнодушно взирала на беседующих. — Чем убежище скромнее, тем переговоры удачней. Представьте меня вашей спутнице, Гаврила Кузьмич.

Мурин посерьезнел. Казалось, он не решался назвать имя. Затем, вздохнув, произнес:

— Мадмуазель Буранова, Нина Павловна.

— Тернов, Павел Миронович, судебный следователь, — лаконично отозвался Тернов и прямо взглянул в матово-белое лицо красавицы. Ее надменность и равнодушие странно контрастировали с миниатюрностью и милой округлостью молодых форм и как-то необычно взволновали следователя. Он склонился в смущении и поцеловал руку даме.

Мурин демонстративно вынул из внутреннего кармана часы, взглянул на циферблат:

— Если у Фемиды к нашим скромным персонам вопросов нет, мы сочли бы за честь избавить ваше общество от своего присутствия.

Мадмуазель Буранова с недоумением взглянула на спутника. Тернов рассмеялся:

— Вопрос у меня лишь один: относительно вашего коллеги мсье Сыромясова…

— Дон Мигель у нас более не служит, — не дослушав следователя, ответил Мурин и, сделав знак метрдотелю, добавил: — госпожа Май Сыромясова уволила, он нам не коллега.

С явным облегчением репортер «Флирта» повлек спутницу в другой конец зала. Рядом с ними, помогая выбрать столик, семенил метрдотель.

Павел Миронович не сразу осознал услышанное. А осознав, взглянул на Лапочкина.

— Что скажете, Лев Милеевич?

— Что тут сказать? Мадмуазель Буранова кого-то мне напоминает… Лицо знакомое… Есть еще одно подозрение.

— Какое, не томите!

Однако томиться следователю все же пришлось: официант принес заказанные котлетки из рябчиков, декорированные свежей зеленью и моченой брусникой, деликатно расположил тарелки перед клиентами и почтительно склонил голову с прилизанным пробором набок: не будет ли еще каких приказаний? Только дождавшись, когда официант удалится, Лапочкин снова заговорил:

— Случайно ли здесь они появились? Все-таки в этом факте есть большая странность.

— Да какая там странность! — воскликнул с досадой Тернов. — Конечно, журналисты без конца нам попадаются на пути, но такова их судьба, носятся, как очумелые, по городу, вынюхивают что-то, разведывают…

— Вот именно что вынюхивают, — Лапочкин понизил голос, демонстративно отвернувшись от стола, за который уселись Мурин и его спутница. — Вы, Павел Мироныч, посматривайте за ними, так, искоса, изредка, натурально, чтоб в глаза не бросалось… А я пока буду вам свои соображения излагать.

— У вас появились какие-то соображения? Прямо здесь? — неприятно поразился молодой начальник.

— Есть, Павел Мироныч, возникли. — Помощник выдержал нарочитую паузу, сосредоточенно прожевал кусочек котлетки. — Может ли быть так, что этот Мурин за нами следит?

— Глупости, — с ходу отверг первое соображение Тернов, — он из всех флиртовцев самый вменяемый. Скажу больше: сегодня впервые вижу его с дамой. Раньше даже не задумывался, женат ли он? Слишком он какой-то… не… легкий… Ну, не знаю, как точнее выразиться…

— Понимаю, понимаю, — подхватил Лапочкин, — смысл ясен. А что они сейчас делают?

— Ничего, едят, беседуют… Кажется, Мурин достал из кармана какую-то фотографию, протянул даме…

— Так вот, вы наблюдайте, а я продолжу. Второе соображение. Господин Мурин сведущ в науках. В том числе и в химии. Вполне мог и отравить этого Трусова, мог и морду медвежью изготовить.

— Зачем? — Павел Миронович, на миг забыв о мадмуазель Бурановой, о котлетках из рябчиков, о поданном к ним «Шато-Икеме», с неприкрытым интересом уставился на своего помощника.

Глаза Льва Лапочкина горели, на щеках выступил румянец.

— Не знаю, — честно признался он. — Однако вспомните последний номер их проклятого журнала.

— И чего там? — нелюбезно поторопил помощника следователь.

— Так там же этот Мурин писал о венерологе Самоварове, помните?

— Не помню.

— А я помню! — торжествующе зашипел Лапочкин. — И даже не про самого венеролога, а детали — они-то и есть самое существенное. Там на полу в приемной лежала шкура медведя! Помните?

— Э-э-э, да, было, — в растерянности согласился Тернов, — а не белого ли?

— Неважно. Из белого всегда можно сделать бурого, если с химией знаком. А если шкуру во время погрома подпортили, венеролог мог подарить ее Мурину как сувенир. Кстати, что делают наши голубки?

— Ничего не делают, фотографию мадмуазель положила в ридикюль, теперь пьют и разговаривают.

— А на нас смотрят?

— Вроде нет. Мадмуазель-то точно не смотрит.

— Возможно, маскируют свой интерес показным безразличием. Так часто бывает.

Оба сыщика сосредоточенно предались трапезе, они пережевывали воздушные котлеты с тщательностью, способной убедить любого соглядатая в том, что кроме еды в настоящее время их ничто не волнует. Однако Тернов не выдержал:

— Правильно ли я вас понял, Лев Милеевич? Вы полагаете, Мурин подарил Сыромясову самоваровскую морду белого медведя, перекрашенную в бурый цвет?

— Версия, только версия, — пробормотал искушенный дознаватель, на собственном опыте ведая, как тернист путь к истине.

— По-вашему, Мурин знал о содомитских наклонностях нашего арестанта?

— Не исключено.

— А госпожа Май?

— И госпожа Май знала. Она-то все и придумала.

— Что — все?

Увидев, что миловидные черты начальника исказила недовольная гримаса, Лапочкин поспешил с ответом:

— Всю эту инсценировку, всю эту операцию возмутительную.

— Зачем?

— Дорогой Павел Мироныч, — Лапочкин придал голосу ласковую интонацию, лицу скорбное выражение, — вы не берете в расчет извращенное сознание современных литераторов. Одна писательница из модернистов снялась в мужском костюме: выразила так протест условностям. Если костюм условный, то в следующий раз она за милую душу снимется и без костюма. Так и для флиртовцев: стыд — продукт буржуазного миропонимания. Они все помешаны на двух вещах: на любви и на сногсшибательных материалах, так называемых «бомбах». Ради них готовы на все.

— Это-то я понимаю, но зачем инсценировать, когда в столице и так преступлений хватает!

— А вот и нет, Павел Мироныч! Вот и нет! А тонкости эротических переживаний? А новые пути в искусстве? Наши-то преступления все обычные, неинтересные. А флиртовцам подавай что-нибудь экзотическое, необычное.

— Сегодняшнее безобразие — действительно необычно, — вынужден был согласиться Павел Миронович, бросив беглый взгляд на подтянутого репортера эротического журнала и его обворожительную даму.

— Вот это-то и подозрительно! — внушал ему тем временем старый сыщик. — Такие преступления просто так, от души не совершают. Такое преступление можно только придумать!

Тем временем метрдотель со своего поста заметил, что гости котлетки уже выкушали, и по его знаку к столику подскочил бесшумный официант — убрать ставшие ненужными тарелки, за ним другой с подносом. Проворно составив с подноса серебряные кофейник, сахарницу, фарфоровые чашечки, этот второй деликатно положил на край стола счет. Наконец мельтешение прекратилась, и Павел Миронович смог задать выстраданный в тяжелых размышлениях вопрос:

— А при чем тогда несчастный покойник — мещанин Трусов?

Виртуоз дознания задумался ненадолго.

— Есть две версии. Или он — случайная жертва. Или — с ними в сговоре.

— Как это в сговоре?

— Не знал, что такие забавы до смерти доводят. Хотел заработать.

— Ваши соображения чрезвычайно интересны. Версия любопытная. Но слишком сложная, — охладил пыл сотрудника Павел Миронович.

— Мою версию подкрепляет один занятный фактик, — интригующе добавил Лапочкин. — Нашелся в гостинице человечек знакомый, шепнул: возле места преступления с утра прошел некто в клетчатом с фотографической треногой. Не подослан ли госпожой Май?

— Я этого не знал, — Тернов откинулся на спинку стула и в открытую вперил суровый взор в журналиста и его подругу, — это дело меняет. Недаром я боялся газетчиков.

— Эту версию можно проверить, — воодушевился напарник.

— Что ж, уже горячее. Вызовем госпожу Май вместе с ее фотографом. Предъявим фотографа свидетелям из гостиницы. Если опознают, спросим: откуда знал о преступлении?

— Павел Мироныч, Павел Мироныч! Смотрите, как все хорошо сходится! Тогда ясно и помрачение рассудка Сыромясова. Потеряешь здесь рассудок… Когда станешь убийцей поневоле…

Тернов вздохнул, но не столько от тяжелых раздумий, сколько оттого, что заметил с внезапной грустью: предмет их наблюдения Гаврила Мурин вместе со своей спутницей покидают ресторанный зал.

— А Мурин, значит, все-таки за нами следил, — с горечью констатировал следователь, — уже уходит. Сейчас прямо к госпоже Май направится, доложит: замысел инсценировки раскрыт, видно, Сыромясов во всем признался, потому что вместо дознания в следственной камере господин Тернов с помощником прохлаждаются в ресторане. И что же сделает госпожа Май?

— Госпожа Май приедет выручать своего сотрудника, которого она якобы уволила. Голову даю на отсечение, что это не так.

— Боже мой, Боже мой, — Павел Миронович сцепил пальцы, — такая ослепительная, умная, передовая женщина, и такую шайку сколотила. На все готова, лишь бы подписка на журнал взлетела до заоблачных высот! — Тернов решительно встал.

Оставив деньги с чаевыми на столе, сыщики покинули ресторанный зал. В Окружной суд они ехали в полном молчании, не замечая ни холода, ни начинающейся метели, каждый самостоятельно прикидывал возможные повороты в ходе допроса.

Молча поднялись они на второй этаж, молча прошли по просторному коридору мимо служителей Фемиды в форменных мундирах, мимо свидетелей, маявшихся на скамьях у камер или нервно расхаживающих у дверей в ожидании вызова.

Перед дверью с табличкой «Судебный следователь участка № 3 Казанской части» пока никого не было. В следственной камере сыщики сняли шинели и заняли привычные места: Павел Миронович за массивным, несколько обшарпанным столом, а Лапочкин в отдалении, за столом поменьше, стоявшем перпендикулярно к начальственному.

Боясь потерять боевой настрой, следователь тотчас вызвал дежурного и требовательно заявил:

— Доставьте арестованного Сыромясова.

Пока дежурный ходил за арестованным, Лапочкин вынул новенькую синюю папку и принялся выводить каллиграфическим почерком: «Дело № 234. Нарушение общественной морали, повлекшее за собой смерть». Тернов в ожидании задержанного барабанил пальцами по столешнице.

Ни капли лоска не осталось в фигуре обозревателя мод «Флирта» Дона Мигеля Элегантеса, проходящего по документам как Михаил Иванович Сыромясов, когда он появился в следственной камере. Ватного пальто на нем уже не было, зато поверх исподнего были надеты потертый пиджак и широченные мятые брюки, подобранные из запаса, предназначенного для маскировки агентов. Тернову даже показалось, что Сыромясов стал еще тучнее, чем прежде, — брюхо его колыхалось совершенно неприлично, одутловатое лицо топорщилось седоватой щетиной, кожа на щеках обвисла, губы дрожали.

— Итак, господин Сыромясов, приступим, — заявил Тернов, дождавшись, когда эта куча усядется на стул. — Как вы себя чувствуете?

— Скверно, — прохрипел арестованный. — Голова в тумане, затылок болит.

— Михаил Иваныч, — сказал укоряюще Тернов, — таких афер я от вас не ожидал.

— Виноват, — Сыромясов, блуждая взором по полу, вздохнул. — Я и сам от себя этого не ожидал.

— Что привело вас в гостиницу «Бомбей»?

— Не помню.

— Как вы туда проникли?

— Не помню.

— Как вы оказались в постели с мужчиной?

— Не помню.

— Зачем вы надели на лицо медвежью морду?

— Не помню.

— Куда вы девали свою верхнюю одежду?

— Не помню.

Дознаватель остановился и откинулся на спинку кресла.

— Вы инсценируете потерю памяти, Михаил Иваныч, и, верно, потребуете сейчас медицинского освидетельствования. Но мы вам его не дадим.

— Почему? — робко поднял мутный взор на следователя обозреватель мод.

— Потому что мы прямо сейчас память вам вернем. Чтобы не терять время.

— Я буду очень рад, — промямлил Сыромясов.

— Так вот как было дело. Госпожа Май, задумав «бомбу» в номер, разработала сногсшибательную операцию. В ней были задействованы Мурин, Синеоков, фотограф и вы. Синеоков выписал из Казани содомита Трусова. Вы с фотографом под покровом ночи пробрались в гостиницу с черного хода. Ключи подобрали заранее. Мурин добыл медвежью маску. Фотограф должен был заснять чудовищную оргию. Одного только вы не предусмотрели: что изнеможение сморит вас, а вашего партнера доведет до гибели. Я правильно излагаю события?

Сыромясов смотрел на Тернова остекленевшими глазами. Бесформенный великан, павший так низко, выглядел жалким и несчастным. Следователь, решив, что противник морально сломлен и запираться более не намерен, смягчил тон:

— Я понимаю, Михаил Иваныч, ваше положение. Разумеется, одобрить такую деятельность я не могу, но вижу, что вы человек подневольный. Госпожа Май, видимо, вас шантажировала увольнением, если вы не согласитесь на этот маскарад… Вы не возражаете, если мы проведем с Ольгой Леонардовной очную ставку?

— Нет, не возражаю, — прошелестел Сыромясов.

— И сейчас же пошлем курьера за Синеоковым и фотографом. Как его фамилия?

— Братыкин.

— Вот-вот. Лев Милеевич, запишите. И — бегом к товарищу прокурора с ходатайством на задержание и обыск.

Лапочкин встал и прошествовал к дверям, брезгливо сторонясь допрашиваемого. Тернов же сделал еще один изощренный ход:

— Господин Сыромясов, вы как тонкий ценитель прекрасного, наверно, страдаете от необходимости носить поношенные вещи из чулана старьевщика. Если бы вы оделись в привычный костюм, может быть, ваше самочувствие и ваша память улучшились бы.

— Вы так думаете? — Сыромясов, казалось, впервые обратил внимание на свой наряд и с недоумением обозрел брюки и пиджак.

— Да, я так думаю. Поэтому предлагаю вам позвонить супруге и попросить ее принести приличную одежду. Вот аппарат.

Сыромясов побледнел и не тронулся с места. Он с ужасом смотрел на телефон, затем перевел взгляд на Тернова.

— Ну же, смелее, — подбодрил его следователь. — Давайте позвоню я. Какой у вас номер?

Сыромясов схватился за левую сторону груди и яростно замотал головой.

— Господин следователь! Умоляю! Не говорите ей ничего! Она тоже способна на убийство из ревности!

Глава 5

— Ну, брат, и дела, — говорил Фалалей, скатываясь по перилам лестницы, как только за ним и Самсоном захлопнулась входная дверь. — Ты чего-нибудь понимаешь?

Самсон, все еще под впечатлением от общения с Нелли Валентиновной, промычал что-то нечленораздельное.

— Что делать? Что делать? Чует мое сердце неладное, — тараторил фельетонист, — конечно, разговорчики о сотрудничестве с полицией и о вызовах на ночные задания — ерунда, бабские глупости. О сотрудничестве я бы знал, в полиции у меня свои люди. Но какова! Не насмехалась ли она над нами? Ведь как Божий день ясно — погуливает наш дон Мигель, погуливает. Гигант, великан, голиаф! Смотри-ка, частенько он по барышням порхает ночами…

— Вообще-то я не заметил, что госпожа Сыромясова слишком взволнована отсутствием мужа. Неужели, если знает о его проделках, не ревнует?

Тяжелая дубовая дверь парадной захлопнулась за молодыми людьми, и, пересекая уютный, чисто выскобленный дворик со спящим фонтаном посередине, стажер задрал голову вверх, к застекленному эркеру гостиной Сыромясовых. Занавеси, за которыми скрывались зеленые владенья богини Флоры, не шевельнулись.

— Может быть, они брак построили на европейский лад, — многозначительно подмигнул специалист по изменам, увлекая друга к чугунным воротам, и дальше вдоль улицы.

— Как это?

— Ну, брат, это очень просто: договорились иметь не только семейную жизнь, но и личную. Понимаешь? Может, и она тем же грешит.

— Да, — ошарашено припомнил стажер, — ведь сам дон Мигель на прошлой неделе мне говорил, что следит за женой, да и своих похождений не скрывал. Он-то, наверное, ревнует.

— Если б ревновал, не спускал бы с жены глаз, — возразил фельетонист, — а так она сама себе предоставлена. Гуляй, не хочу.

— Если б мой батюшка ночевать домой не пришел, матушка весь день плакала бы, — заявил Самсон.

— А что, бывало такое?

— Нет. Никогда, — решительно запротестовал любящий сын, — приходил, конечно, поздно, под утро… Ну, если в карты с друзьями заиграется…

— Знаю я эти карты, — захохотал наставник, — за каждой бубновая или червовая дама скрывается… Аппетитненькая и шаловливая…

— Фалалей, — в голосе стажера послышались укоризна и искреннее негодование.

— Да не тушуйся, братец, я же по дружбе вслух размышляю. Ясно? Что будем делать?

— Ума не приложу.

Самсон действительно не знал, куда они неслись вприпрыжку по незнакомой для него улице. Новенькие, высоченные дома, поблескивавшие цветными глазурованными кирпичами, вкрапленными в ноздреватую штукатурку, мирно соседствовали с деревянными домишками с мезонинами, садами и палисадниками, где под снежными одеяниями стыли деревья и тонули в сугробах кусты. Вдали, в перспективе, прямо перед ними в белесое зимнее небо возносился шпиль Петропавловской крепости.

— Что ты глазами стреляешь туда-сюда? — удивился фельетонист. — Можешь не бояться. Голову даю на отсечение: если твой батюшка и приехал, то сейчас где-нибудь наслаждается свободой, в ресторане или в борделе. Вряд ли по улицам разгуливает в такой мороз.

— Действительно, холодно, — Шалопаев поежился, не столько от мороза, сколько от тревожных предчувствий. — А вдруг он уже в редакции, беседует с госпожой Май?

— Тогда еще лучше, — многоопытный Фалалей внезапно повеселел, — уж она-то его окрутит быстро. Не удивлюсь, если он сегодня уже будет ночевать под одной с тобой крышей, но не в буфетной, а в будуаре. Твой батюшка как, симпатичный?

— Вообще-то, говорят, мы с ним похожи… А мне кажется, что он чем-то напоминает господина Либида: такой же вальяжный, барственный, чуть тучноватый…

— Ну, брат, дело швах, — Фалалей присвистнул и остановился. — Тогда у него нет шансов избежать чар нашей Майши… Эй, извозчик!

Журналисты уселись под суконную полость, и Фалалей яростно закопошился под ней, с удивительной энергией топая ногами и охлопывая руками ноги и грудь.

— А куда мы едем? — спросил стажер.

— В Благородное собрание! Гони! — завопил наставник и опустил нос в воротник.

Самсон смолк. Скользя взором по узнанной им Троицкой площади с деревянным собором, по беседке-перголе на углу каменной ограды, за которой скрывался чей-то особнячок, он нехотя выхватывал из своего сознания обрывки мыслей, блуждающих, пестрых. Сосредоточиться на чем-то определенном Самсон не мог. Ведь Ольга Леонардовна не дала ему на общем собрании никакого задания! То ли забыла, то ли решила, что преступление по страсти он сам обнаружит и сам разберется в нем. Но где его возьмешь? Внезапно в мозгу вспыхнула ужасная идея: а не посвятить ли статью отцу? Интересно было бы узнать, какие у него скрытые страстишки, есть ли за ним что-нибудь греховное, преступное? Юноша тут же с возмущением прервал себя — разве возможно следить за родным отцом да уличать его в тайных страстях?

Мгновенно на Самсона нахлынули щемящие душу воспоминания: милый уютный дом, мать, сестренка… Вечерние беседы с отцом в кабинете, в окружении книг, аккуратно занимавших каждая свое, навсегда определенное за стеклами книжных шкафов место. Особенно трогательным предстали в воображении стоптанные тапочки, в которые с легким изяществом заталкивал узкие ступни, обтянутые шерстяными носками, отец. Родной такой, близкий, теплый…

Но рядом с трогательными образами дома и отца возник и другой, яркий и болезненный: образ прекрасной Эльзы, его тайной жены, которую он так и не сумел отыскать в столице. Что он успел за месяц? Проболтался Фалалею да Мурину? Сходил в фотоателье Лернера?

В эту минуту, на Троицком мосту, Шалопаев осознал весь ужас своего положения. Если Эльза жива, он должен о ней знать. Если ее уже нет в живых, необходимо добыть доказательства ее смерти, не может же он до старости оставаться соломенным мужем или вдовцом!

Он отвел взор от привычной панорамы зимней Невы с копошащимися на заснеженном пространстве человечками и покосился на спутника, будто тот мог уличить его в тайной стыдной мысли о том, что он уже нечаянно изменил своей жене, когда в жару метался на постели евангелической больницы. Сестры милосердия воспользовались его беспомощностью. Как же ему смотреть в глаза Эльзе?

Внезапно злость наполнила все существо юного стажера, он ощутил себя зверем, загнанным в клетку. И желание мщения вспыхнуло в его груди. Он уже потянулся к Фалалею, чтобы поделиться с другом страшной догадкой, но вовремя передумал и сдержался.

Нет, если кому-нибудь из коллег-журналистов можно сказать о своих ужасных подозрениях, то только Мурину. Тот не болтун, мужчина сильный, поймет, поддержит, а если потребуется, то и разубедит. Но где сейчас Мурыч?

— Фалалей, — позвал несчастный, — а где в Петербурге борцы соревнуются? Ну, куда Ольга Леонардовна Мурыча послала?

— Зачем тебе? — подозрительно отодвинулся тот, — это здесь недалеко, в Михайловском манеже.

Внезапно Самсон похолодел: он вспомнил, что фотография его дорогой жены Эльзы значилась в учетной книге фотоателье Лернера под явно вымышленным именем Жозефины де Пейрак! И делалась фотография для участия в конкурсе красоты! Неужели свершится чудо, и через два дня в зале Благородного собрания он увидит свою потерянную возлюбленную?

Слезы навернулись на глаза. Смутные подозрения, терзавшие душу, обрели ясные очертания. Он понял все! Все-таки за месяц столичной жизни, побывав в удивительных передрягах, он изрядно поумнел! Мерзость свершившегося открылась перед ним как на ладони. Вот оно — преступление по страсти!

Его отец, Василий Игоревич, воспылал преступной страстью к Эльзе Куприянской, но сам жениться на ней не мог, как не мог дать приличной девушке и положения в обществе. Он воспользовался тем, что Эльза обворожила сына… Не исключено, отец, желая избавится от соперничества сына и связать его обетом молчания, сам договорился в деревеньке о тайном венчании! А после убрал за немалую мзду следы сговора со священником и отправил Эльзу в Петербург… Вот почему она скрывается под другим именем. Живет, возможно, на субсидии отца, избегает общества. Собирается участвовать в конкурсе красоты — и именно для встреч с ней приезжает в столицу отец! А не для того, чтобы сына воспитывать…

Будто камень свалился с души юного журналиста. Горько ему было. Горько. Но и спокойнее стало. Значит, отец грешен перед сыном — это хорошо. Значит, сам Самсон не виноват перед Эльзой, а Эльза перед ним виновата. Если брак был инсценированным, тогда и измена с евангелическими сестрами не считается — что тоже хорошо. Но все же, как могла эта милая ласковая женщина предпочесть ему, молодому, сильному, красивому, — полуоблезлого, оплывшего старика?

— Эй, Самсон, дружище, слезай, — услышал стажер, — приехали.

Сани стояли у сияющего огнями парадного крыльца Благородного собрания.

Фалалей расплатился, и журналисты устремились внутрь, в теплый зев парадной. В холле толклись какие-то не слишком презентабельные личности. Между ними лавировал лысый человек во фраке.

— Господа, господа, расходитесь, — повторял он как заведенный, — я уже сообщил вам все, что знаю. Победительницу объявят послезавтра к полуночи.

— А где мы возьмем фотографии претенденток? — послышались недовольные голоса.

— Господа, по условиям конкурса претендентки имеют право сохранять инкогнито до самого финала. Скажу одно, все они прелестны. Есть и жены служащих, и актрисы. Билеты уже раскуплены. В конкурсе пожелала принять участие и одна иностранная подданная, — не далее двух часов назад для нее абонировал ложу под номером четыре ее антрепренер.

— Имя! Имя! — пронырливый народец обступил лысого тесным кольцом.

— Имени не знаю, — хитро улыбнулся тот, — а псевдоним Жозефина.

Говор в холле усилился, любопытствующая публика обменивалась соображениями и домыслами, и вскоре стала потихоньку рассеиваться в пространстве.

— Эй, Самсон, господин Шалопаев, — Фалалей толкнул стажера локтем в бок, — чего задумался?

— Не знаю, — автоматически ответил тот, едва держась на ногах от страшного удара, который обрушился на его сознание.

— Жозефина, Жозефина, — задвигал губами Фалалей, — знакомое имя. Не знаешь? И чему вас только в гимназиях казанских учат? Так звали жену Наполеона! Не иначе как французская подданная! А вдруг королевских аристократических кровей? Надо бы в посольство сбегать.

— Ну уж нет, — в Самсоне все протестовало, — едва согрелся и опять на улицу?

— Да ты не бойся, не во французское посольство, — утешил его друг, — а в английское, оно ближе.

— Не хочу в английское посольство, — капризно возразил юноша, встретившись взглядом с импозантным мужчиной средних лет.

В расстегнутой шубе, тот продвигался из глубины холла к журналистам, в лице его было одновременно что-то лисье, и что-то волчье.

— Англичане и французы враги, бритты все нам разболтают про французскую Жозефину, — заканючил Фалалей, — мы больше всех узнаем, а потом сведения другим продадим. Понимаешь?

— Господин Черепанов! — зазвучал над ними отрывистый бас, — мое почтение. И вашему юному другу тоже.

Мужчина в шубе приподнял шапку, приоткрыв пышную пшеничную шевелюру.

— А, дядя Пуд, — фамильярно хлопнул здоровяка по плечу Черепанов, — чего здесь поделываем?

— Да вот заглянул за конфиденциальными сведениями.

— На кого ставишь?

Дядя Пуд расхохотался.

— Красавицы — не лошади на скачках. И даже не спортсмены на чемпионате. На них много не заработаешь.

— Ну, ну, дядя Пуд, ты не ленишься не только тысчонку схапать, но и рублик.

— Что есть, то есть, — согласился дядя Пуд, — деньги люблю. Выигрываю часто.

— Врешь ты все, — подзудил хвастуна фельетонист, — твои атлеты слабаки. Сколько на них ни ставишь, а все твой конкурент выигрывает.

Дядя Пуд насупился.

— Твоя правда, Фалалей. Но не все коту масленица. В среду приходи на соревнования. Фурор будет.

— Да слышал я, слышал, — скривился фельетонист, — твой конкурент обещал нового борца выставить. Имя в секрете держит. Говорит, что кличка у него Русский Слон.

— Не иначе как из Индии привез, — расхохотался дядя Пуд, — ну да в Индии жарко, а у нас холодно, так что заморским силачам несладко здесь придется. У меня-то тоже кое-что в загашнике есть. Завтра афиши развесят, и там будет мой богатырь, имя еще не определил. Как думаешь, что лучше? Невский Челубей? Или Человек-Гора?

— Илья Муромец, — усмехнулся флиртовец, — но вряд ли тебе, дядя Пуд, повезет. Сизиф ты наш.

— Посмотрим, — антрепренер запахнул шубу, — можем и поспорить. И дружок твой нас рассудит. Сколько ставишь?

— Не буду я с тобой спорить, — отмахнулся Фалалей, — мне некогда. А дружок мой тоже журналист, имей в виду, да присмотрись к нему — тоже в гимнастический зал ходит.

Дядя Пуд протянул руку Самсону, крепко пожал ладонь рослого красавца и поморщился.

— Силы мало, мясо требуется нарастить. Может, олимпийским чемпионом станешь. Хочешь?

— Я об этом не думал, — пролепетал потерянный Самсон.

— Думать надо обо всем, — дядя Пуд назидательно поднял вверх украшенный массивным перстнем палец, — пошли выпьем, хотя бы согреемся.

— Нам некогда, у нас дела, — сказал Фалалей, оттесняя дядю Пуда от юноши. — Бежать надо, дань нашей шемаханской царице собирать.

— Ничего вам не надо, — ухмыльнулся дядя Пуд, — врете вы все. Ваша царица только что в англиканскую церковь отправилась. Под ручку с индусом — ослепительной красоты мужчина!

Глава 6

Помощник дознавателя Лев Милеевич Лапочкин не мыслил свое существование без сыскного дела, и хотя возраст его уже подбирался к той черте, за которой неумолимо наступала пора пенсии, он всеми силами гнал из сознания думы о том, что последние годы своей жизни принужден будет сидеть в четырех стенах, превратится в заурядного брюзгу в халате. Возраст возрастом, но ведь сил еще предостаточно, ноги еще носят, глаза — остры. И кто это придумал такой бесчеловечный закон: уступать место молодым? Таким вот как его нынешний начальник? Человек-то вроде и неплохой, но зелен еще, и слишком страстям привержен. Следственное дело отбывает по чувству долга, а не по душе. Все время на часы посматривает… Да оно и понятно: впереди еще вечер, а значит, гулянки с друзьями, рестораны, развлечения, подружки…

Было бы полезно, если бы Тернов остепенился и зажил по-семейному, но, кажется, до этого еще далеко — вот и сейчас отправился в театр со своей подружкой. Лялечка, конечно, девица милая, но пустенькая и капризная, из актрисок, но не первых. На что надеется? Вот так по любовникам еще сто лет порхать? Ясно как Божий день, что Тернов на ней не женится.

Тут Лев Милеевич, осмелившийся сесть за начальственный стол и предавшийся глубокомысленным размышлениям, вздохнул: кто знает, может, и женится, ныне мезальянсы в почете, прогрессивными считаются, либеральными.

Сыщик закусил губу, — вечерами в одиночестве он часто мыслил яснее, чем днем. Возможно, тлетворно влиял на ясность ума старого служаки сам Тернов — он никогда не стыдился тех глупостей, которые, придя ему в голову, сразу вылетали в пространство. А возможно, Лапочкин боялся, что молодой начальник почтет мозги своего помощника косными и постарается выпроводить на пенсию.

Лев Милеевич досадовал. Чего только не говорили они сегодня друг другу — и все явная ерунда, вымысел. Тернову-то хорошо, скинул все на помощника и побежал наслаждаться искусством да развлекаться со своей Лялечкой. А он, Лапочкин, что? Общайся с народом, выгляди последним дураком?

Да, он по приказанию Тернова сбегал к товарищу прокурора и выцыганил у того разрешение на задержание и обыск у Братыкина и Синеокова. Но когда следователь вышел за дверь, не бросился обыскивать да арестовывать… И задумался.

Во-первых, при допросе Сыромясов хоть и заговорил, но ссылался на полное беспамятство. Даже на описание преступного замысла, изложенное Терновым, прореагировал как-то вяло. Не поймешь, то ли признался в сговоре, то ли не смог с ходу опровергнуть, доказать свое алиби.

Во-вторых, слишком подозрительно выглядела и мольба не звонить ни в коем случае его жене, чтобы та принесла приличные вещи. Как так не звонить? Ведь он, Сыромясов, прошлой ночью дома не был, предстоящей тоже не появится. Неужели супруга не встревожится? Да она сама прибежит в полицию с плачем и просьбой разыскать драгоценного мужа. И как это — скрывать от жены, что муж сидит в кутузке, арестованный по подозрению в возмутительном преступлении?

Если возле гостиницы «Бомбей» вертелся не Братыкин, а другой фотограф, если кто-нибудь из жильцов или служащих что-либо пронюхает, если решат продать выгодно материален газетчикам — да мало ли еще каких «если», — вся тайна псу под хвост. Всему миру станет известно о злодеянии, в том числе и женушке сыромясовской.

Следует также рассмотреть и других фигурантов: есть ли возможность их изобличить?

Вот, например, театральный обозреватель «Флирта» Модест Синеоков. Как доказать, что именно он вызывал из Казани дружка-содомита Трусова? Если между ними велась переписка, наверняка письма уже уничтожены, и в доме Синеокова их при обыске не найдешь. Единственный след можно отыскать в почтовом ведомстве, казанском ли, петербургском ли. Но и то лишь в том случае, если этот Трусов состоял под наблюдением полиции. Тогда его переписка перлюстрировалась бы. Значит, придется ждать ответа на запрос, посланный в Казань.

Далее — обольстительная госпожа Май. Она, как змея, все время выскальзывает из рук, и в деле убийства Трусова наверняка никаких следов не оставила. Даже если Синеоков признается в содеянном, госпожа Май будет все отрицать. Не исключено, что и в суд обратится — за защитой чести и достоинства. И такую бучу поднимет о клевете и преследовании, что сам дураком прослывешь.

Еще — Мурин, который якобы причастен к медвежьей морде, для эротических игр. Тут вообще все очень зыбко. Остатки медвежьей шкуры он бы в первую очередь уничтожил.

Теперь фотограф Братыкин. Если он фотографировал оргию — куда спрятал негативы? Пока негативы не отыщешь — соучастника не изобличить. Но вряд ли такие опасные негативы фотограф держит дома.

Может быть, за всеми фигурантами установить наблюдение?

Дверь в следственную камеру открылась, и на пороге предстал надзиратель. Он откашлялся и вытянул руки по швам.

— Лев Милеевич, господин помощник дознавателя, — нерешительно завел он от дверей.

— В чем дело, Баранов? — Лапочкин неохотно поднялся из-за стола навстречу надзирателю.

— Господин Лапочкин, задержанный Сыромясов плачет и требует бумагу и карандаш.

— Что, готов дать признательные показания?

— Не могу знать, пришел доложить, а решать вам.

— Бумагу я ему дам, а вот карандаш… Не задумал ли он самоубийство?

— Карандашом-то? — Баранов недоверчиво взглянул на Лапочкина, совершающего сложные маневры у шкафа с канцелярскими принадлежностями. — Если проглотит, это не смертельно. А если воткнуть в себя попытается — не проткнет, слишком жирный. Я так думаю.

— Пожалуй, ты прав, Баранов. Вот тебе бумага и карандаш, неси в кутузку. Десять листов хватит?

— Не знаю, арестант просил бумаги побольше.

— Ладно, добавлю, — согласился Лапочкин, заметно повеселев: значит, бегать придется меньше, если преступник сам изложит события, как они были. Пусть пишет, бумаги не жалко.

Надзиратель ушел, а помощник дознавателя вновь уселся за стол начальника. Несмотря на то, что Сыромясов без его участия склонился к добровольному признанию, Лапочкин все же ощущал, что задержался на службе дольше обычного не зря. Кто знает, может, какие флюиды уловил сквозь стены…

Он представил себе, как обрадуется завтра Павел Миронович, и усмехнулся почти по-отцовски, снисходительно. Затем смело взялся за трубку телефонного аппарата. Услышав голос телефонной барышни, велел соединить его с квартирой Сыромясова. Все-таки супруге надо сообщить о несчастье…

В сыромясовской квартире довольно долго никто к телефону не подходил. Наконец трубку сняли, и послышался недовольный старческий голос.

— Кто у аппарата? — строго спросил Лапочкин.

— Хозяина дома нету, а я кухарка, Нюша.

— Очень хорошо. Позови барыню.

— Барыни тоже дома нету.

— А где ж она?

— Да в Юсуповском саду. На коньках катается с подругами. Лед там хороший.

— Вот как? — изумился Лапочкин.

— Да вот так. В наше-то время такого бысстыдства не знали. Чтобы на коньках да мужней жене. Зла не хватает на нонешних греховодников. Совсем стыд потеряли. А вы, извиняюсь, кто будете?

— Я-то? — Дознаватель помялся. — Я из Окружного суда, хотел сообщить барыне, что господин Сыромясов у нас пребывает…

— А, всего-то? — разочарованно протянула Нюша, — да она знает. Своими ушами слыхала, как она говорила.

— И что же? Что? — досадливо перебил кухарку Лапочкин. — Не беспокоится барыня?

— Да беспокоится, да ведь не впервой…

— Что не впервой?

— Да ночные отлучки барина, — хихикнула Нюша, — да можно спать спокойно. Времена ныне такие — сами знаете.

— Знаю, знаю. Времена-то эти я знаю недурственно, — подтвердил Лапочкин, дивясь нахальству прислуги. — А вот как ты, милая, можешь хихикать в данных обстоятельствах, не понимаю.

— А мне что? Плакать прикажете? — удивилась собеседница. — Да мне некогда с вами лясы точить, ужин еще не готов, дрова в печи зря переводятся…

— Ты вот что, старая, не дерзи, — разъярился Лапочкин. — А лучше передай своей барыне, чтобы одежду какую поприличней супругу принесла.

— Вот еще! — воспротивилась кухарка, — вы его держите, вы его и одевайте. Не голый же он. А барыне некогда глупостями заниматься. Она и учится, и к лимпиаде готовится.

— К какой лимпиаде?

— Откель я знаю, какой? Слыхала, подруги ее подговаривали ехать на лимпиаду, за большим кушем. На коньках-то хозяйка птицей летает.

— Тьфу ты! — Лапочкин с досадой хлопнул трубку на рычаг. — Ну и жены! Никакой нравственности!

Помощник дознавателя встал и, заложив руки за спину, заходил по кабинету из угла в угол, проклиная и современных жен, и современную прислугу. Потом, успокоился и вновь вернулся к телефонному аппарату.

— Алло, барышня, соедините меня с приемной доктора Самоварова, — попросил он устало и, дождавшись ответа, продолжил. — Приемная? Могу я поговорить с доктором?

— Он занят с пациентом, — прощебетал на другом конце провода молодой девичий голосок.

— А когда освободится?

— А кто говорит, по какому вопросу?

— Из Окружного суда.

— Я передам доктору, что звонили. Благодарю вас за беспокойство. Кабинет уже приведен в порядок.

— А приемная?

— Благодарю вас, никогда не ожидала от следствия такого внимания. Все как новенькое.

— А шкура медвежья на полу лежит?

— Не извольте тревожиться, — кокетливо ответила барышня, — лежит, в целости и сохранности.

— А шкура та же, что и раньше лежала?

— А вы бывали у нас и раньше? Тогда приходите еще, всегда рады постоянным клиентам. Заодно и сами убедитесь.

— Тьфу ты! — в досаде Лапочкин снова хлопнул трубку на рычаг.

Значит, доктор Самоваров шкуру белого медведя Мурину не дарил. А Мурин, значит, не колдовал над ней, не отрезал голову, не перекрашивал, не вручал Сыромясову. Впрочем, в столице сколько угодно медвежьих голов по гостиным валяется.

Мысль дознавателя летела стрелой, прямо и отважно: а что, если медвежья шкура с мордой просто-напросто лежала в гостиной самого Сыромясова? Он, разумеется, не признается. Возможно, и жена скроет, и кухарка. Но нет, вряд ли. Все-таки господин Сыромясов недаром имеет псевдоним Дон Мигель Элегантес! Если бы что-то европейское, новомодное, цивилизованное — тогда такие подозрения были бы обоснованы. А медвежья шкура — слишком обыденно, дурным вкусом попахивает, не стал бы Сыромясов такую лапотную, дремучую вещь в собственном доме держать!

Почва под версией, выдвинутой днем, о заговоре флиртовцев с целью добычи сногсшибательного материала-бомбы колебалась под ногами Льва Лапочкина. Но никакой другой не являлось. Поэтому пока еще рано было отправляться домой: если ясности в деле нет, ждет бессонная ночь, мучительные сомнения. Так что уж если разрушать фундамент версии, то до конца. Если бы удалось пригласить для разговора госпожу Май, не исключено, кое-что бы и прояснилось.

Лапочкин колебался: звонить в редакцию журнала «Флирт» или не звонить? Время было позднее, и он предположил, что редакторша отдыхает, а сотрудников в редакции нет. И все-таки позвонил.

На другом конце провода ответили.

— Редакция журнала «Флирт».

— Здравствуйте, Данила Корнеич, — как можно проникновеннее сказал Лев Милеевич, услышав голос, обладателя которого без труда узнал, — помощник следователя Лапочкин.

— Здравия желаю, господин Лапочкин, — холодновато ответил конторщик. — В редакции никого нет.

— Догадываюсь. Но вы на своем посту.

— Такова уж наша служба смиренная, — хитрый старик заговорил с фальшивой кротостью. — Чем могу служить?

— А вот ты скажи мне, братец, служит ли у вас господин Сыромясов?

— Никак нет, уволен, — лапидарно сообщил Данила, и, преисполнясь важности, добавил, — его порочные склонности всем уже надоели.

— А, так он замешан в клоаке порока? — Лапочкин пытался шутить и понимал, что шутки у него получаются ненатуральными. — Ольга Леонардовна может это подтвердить?

— Вообще-то может. Но не сейчас.

— Понимаю, понимаю, — заторопился Лев Милеевич, чтобы не спугнуть собеседника, — подскажите-ка мне, любезный друг, когда?

— Сегодня вряд ли. Сегодня госпожа Май в своих апартаментах не появится.

— А по какой причине?

— Не могу знать, — увильнул Данила, — мое дело служивое. Слушать, на ус мотать и исполнять.

— Похвально, весьма похвально, — миролюбиво поддакнул Лапочкин. — Сегодня уж беспокоить и не надо. А вот завтра, как госпожа Май придет, передайте ей настоятельную просьбицу следователя Тернова прибыть в следственное управление. Для конфиденциальной беседы.

— Передам, не сомневайтесь, — не сдержал сухого смешка верный слуга издательницы. — Я и сам заметил, что ваш начальник очарован красавицей нашей драгоценной. Да от нее все без ума. Замечаете?

— Это уж как пить дать, без ума, — отрезал Лапочкин и шмякнул трубку на рычаг.

Тьфу ты! И здесь подозрительное отсутствие. Где же они собираются для своих тайных разговоров? Где у них преступная берлога? Неужели у Синеокова? Или у Братыкина?

Дознаватель откинулся на спинку стула, вытянул ноги, заложил за шею сцепленные руки, потянулся… Хорошо господину Тернову: у него голова если и болит, то только от чрезмерного количества шампанского, которое он выпил со своей Лялечкой. А тут сиди да мозгуй. Придется отложить до утра.

Лапочкин встал, выглянул в коридор и позвал дежурного. Наморщив узкий лоб, принялся давать указания, загибая пальцы правой руки, начиная с мизинца. Первое — связаться с сыскной, послать агентов по адресам Синеокова и Братыкина: выяснить у дворников — когда уходили-приходили, с кем встречались. Второе — послать свободного курьера в больницу с тем, чтобы тот без медицинского заключения по результатам вскрытия не возвращался. Третье — послать еще один запрос в Казань! Пусть эти сонные провинциалы думают, что столичные сыщики лютуют в нетерпении. Зашевелятся небось, испугавшись: как-никак министр рядом, можно и пожаловаться на нерасторопность…

Дежурный внимательно выслушал указания Лапочкина, которые звучали особенно весомо в пустынном коридоре.

С чувством исполненного долга помощник следователя, кряхтя, натянул на башмаки галоши, напялил шинель, шапку и в полном обмундировании двинулся к выходу. Уже спускаясь по лестнице, он заметил внизу у дверей рядом с унтер-офицером какую-то сутулую старушку.

Увидев недовольного непорядком Лапочкина, унтер-офицер выпрямился и отрапортовал:

— Господин следователь, вот эта почтенная дама приехала в столицу ради встречи с вами.

Лапочкин остановился и начал внимательно разглядывать незнакомку: сухонькое, испещренное морщинками личико, острый нос, бледные тонкие губы, чуть запавшие.

В другое время и при других обстоятельствах он бы и разговаривать не стал в неположенном месте и в неположенное время с неизвестными дамами, будь они хоть трижды почтенны. Но поскольку его назвали следователем, что он всегда любил, да еще так интригующе представили посетительницу, Лев Милеевич смягчился, снял фуражку.

— Не пускал сначала, — оправдывающимся шепотом говорил унтер, — да ведь на улице темно, мороз. Жалко бедную.

Дама хоть и была далеко не юного возраста, но впечатления бедной не производила: порядочная шуба на хорьке, перехваченная у ворота боа непонятного клочкообразного меха, на голову поверх платка белого пуха водружена ловкая шляпка. Неподвижными голубыми глазами она невозмутимо взирала на Лапочкина. Затем покопошилась в муфте и, вынув лорнет, бесцеремонно наставила его на стоящего перед ней хмурого служителя закона.

— Очень хорошо, очень хорошо, — заявила она властно, с заметной картавостью в голосе. — Превосходно. Я боялась, что вы окажетесь слишком молоды. А именно такой мне и нужен. Старый, опытный, зоркий. Я уж думала, что в столичной полиции сплошь молодые вертопрахи.

— Сударыня, — галантно оборвал незнакомку Лапочкин, — прошу вас представиться и изложить цель вашего визита.

— Цель моего визита я вам изложу. С тем и прибыла в столицу. Недавно только с поезда. Остановилась в гостинице «Бомбей». Гостиница преотвратная, но для моих целей годится. Ее мне господин Либид порекомендовал — приятнейший человек.

— Господин Либид? — Лапочкин насторожился. — Вы с ним ехали в поезде?

Он даже отступил на шаг назад, не сводя глаз с посетительницы — не сумасшедшая ли? Не бомбистка ли? Правда, старушек-бомбисток ранее ему встречать не доводилось. Но ведь и содомитов с медвежьими мордами на голове — тоже!

Лев Милеевич судорожно соображал: случайно ли господин Либид рекомендовал попутчице гостиницу «Бомбей»?

— Да, мы ехали вместе. Вернее, он размещался в соседнем купе. А вы знаете Эдмунда Федоровича?

— Разумеется, он человек известный.

— Он мне так и сказал, что у него в столице блестящая репутация.

Лапочкин саркастически хмыкнул.

— А не господин ли Либид рекомендовал вам меня?

— Совершенно верно, — горделиво ответила старушка, — он. Любезнейший человек, гораздо приятней своего приятеля, который только пил и спал. Господин следователь, вы обязаны мне помочь.

— Я готов, но предлагаю вам, сударыня, придти завтра, в присутственное время, — недовольно посоветовал Лапочкин.

— А я предлагаю вам другое, — возразила упрямая посетительница. — Вы как порядочный джентельмен сейчас проводите меня в гостиницу и выслушаете мою исповедь. Это ваш долг.

Лев Милеевич сцепил челюсти и закатил глаза к потолку. Только старушечьих исповедей ему на ночь глядя не хватало! Особенно возмутительным ему казалось предложение отправиться в проклятый «Бомбей», с которого и начался его сегодняшний день. Да и что подумают служащие гостиницы?

— Простите, сударыня, — Лапочкин с притворным сожалением развел руками, — разумеется, я готов сопроводить вас к гостинице, но…

— Никаких «но», — кокетливо склонила голову к плечу старушка, — иначе вы упадете в моих глазах. Ведь согласитесь, дружок, не каждую ночь вам предлагают выслушать исповедь бабушки доктора Ватсона?

Глава 7

— Радуйся, Самсоша, тебе здорово подфартило, — говорил Фалалей, выскакивая из здания Благородного собрания и озираясь, — с самим дядей Пудом познакомился.

— Но я так и не понял, кто он такой, — ответил стажер, поеживаясь от крепкого февральского морозца, усиленного ветром.

— Антрепренер, — пояснил рассеянно всезнающий флиртовец, — известный, но неудачливый. Мстительный, злопамятный, но рисковый. Слышал? Готовит какую-то пакость Коле Соколову. Коля — антрепренер известнейший, у него все атлеты отборные. Дело ведет солидно и удачливо. Могуч, как Атлант… Эй, извозчик!

На улице, зажглись фонари, софиты реклам, и мелкие снежинки назойливой мошкарой роились в кругах сиреневатого света, колюче впивались в горевшую от холода кожу лица. Настроение у Самсона было подавленным, — он ни на минуту не забывал, что его отец в столице. Прибыл воспитывать непутевого сына или приехал на тайное свидание со своей содержанкой Эльзой Куприянской?

— А Коля Соколов выставляет своих атлетов на чемпионат? — спросил он, угнездившись в санях рядом с фельетонистом.

— Разумеется, без него чемпионат выглядел бы бледно, — горделиво сообщил тот, будто в успехах антрепренера была его собственная заслуга.

— Так может, Мурыч сейчас там, на тренировке?

— Сдался тебе Мурыч, — отмахнулся Фалалей, — не до него нам сейчас.

— А куда мы едем? — замерзшими губами выговорил стажер.

— Пока что прямо. Я думаю, а ты мне мешаешь.

Сивая лошадка неспешно тащила сани вдоль обочины дороги. Втянув голову в плечи и подняв воротник, Шалопаев, заблудший сын и обманутый супруг, с опаской смотрел на седоков, проносившихся мимо, поглядывал на тротуар, хотя было бы слишком фантастично, если бы он вот так вот запросто встретил на своем пути отца с Эльзой.

— Есть три обстоятельства, — продолжал Фалалей, который не умел долго хранить молчание, — во-первых, твой отец. Можем поехать к Майше: вдруг да он уже там? Потом — конкурс красоты. Надо бы провести разведку боем: съездить в одно местечко. И еще — требуется найти для тебя преступление по страсти. Все-таки я твой наставник и обязан заботиться о твоем профессиональном росте.

Заботливый опекун беспокойно заворочался под полостью и с внезапной злостью крикнул вознице:

— Эй, ты, старый черт, стой! Сидеть в твоих проклятых санях одна мука. Зачем в ноги мне всякой дряни наставил? Сижу тут скукожившись!

— И я тоже, — подхватил Самсон, которому с самого начала что-то мешало удобно поставить ноги.

Возница остановился, обернулся и хмуро ответил.

— Вы, барин, не балуйте. Осторожней. Там у меня ведро стоит.

— Ах ты, злодей рода человеческого! — воскликнул Фалалей. — Нашел куда ведра расставлять — в ноги седокам!

Самсон явственно расслышал глухой удар фалалеевского ботинка по морозной жести.

— Вы бы, барин, не дрыгались сильно, — сурово посоветовал возница, — в ведре-то бомба лежит.

— Как бомба?

Лицо гневного седока вытянулось, а его юный друг непроизвольно подтянул согнутые колени чуть ли не к подбородку.

— Обнакновенно, нам без этого нельзя, — пустился в разъяснения извозчик, — на всякий случай держим. Да вы не пужайтесь, бомба-то не дура, за так просто не жахнет. А мне защита от лихих людей — в самый раз. Револьвертов-то у нас нет.

Разъяренный Фалалей откинул полость, вытолкнул приятеля на тротуар, выкатился сам и погрозил кулаком вознице.

— Дурак ты, братец, и не лечишься.

— Зачем ругаться-то? — обиделся тот. — Нонче кажинный порядочный человек бомбой обзаводится. И недорого на рынке сторговаться можно.

Фельетонист, задыхаясь от возмущения, завертел головой в поисках городового.

— Не надо, — шепнул Шалопаев, не спуская глаз с сумасшедшего возницы. — А то он нас укокошит.

Черепанов махнул рукой и бросился к повороту на ближайшую улицу. За углом он остановился, чтобы отдышаться, повернул злое лицо к догнавшему его другу и зашипел:

— Развели безобразие в городе. Нигде в безопасности себя не чувствуешь. Ничего, номер этого дремучего нахала я запомнил, непременно в полицию сообщу… А ведь не одни мы такие — невольные сообщники террора. Вот ответь мне, сколько людей в столице знают о подготовке террористических актов и не сообщают о своих подозрениях в полицию?

— Не знаю, — Самсон поежился, — наверное, мало.

— А вот и нет, братец, таких негодяйских слюнтяев как мы — множество. Не слепые же люди. Но все интеллигентничают. Обуревает, видишь ли, жажда борьбы и мести кому попало. И наплевать, что кладут невинных на алтарь своих непомерных гордынь и политических страстей.

— Я никогда о терроризме с такой стороны не думал, — с удивлением признался начинающий журналист. — А ведь здесь есть парадокс…

— Черт с ним, с парадоксом, — перебил стажера фельетонист, — а в полицию все равно сообщу о дуралее. Давай-ка куда-нибудь закатимся. Выпьем.

— А как же красотки? Моя рубрика? Мой батюшка?

— Не горит, — вынес приговор фельетонист, — да и ты, выпив, осмелеешь, если с батюшкой придется в бой вступать. Здесь рядом и ресторан приличный имеется.

— Но, Фалалей, — воспротивился Самсон, — ты же сам твердил, что в публичных местах появляться не стоит…

— Ну да, говорил, — наставник сник, но тут же вновь воодушевился. — Не хочешь в ресторан, пойдем в синема. Там буфет есть. А людей мало, все уже на сеансе сидят.

— Хорошо, на буфет я согласен, — сдался Самсон, ибо в редакцию ему возвращаться очень не хотелось.

Они резво побежали к дверям, рядом с которыми красовалась двухметровая афиша, писанная масляными красками: зловещий красавец душил хрупкую красавицу. Составленная из желтоцветных угольных лампочек реклама гласила: «Обнаженная наложница». Билетов покупать не пришлось, бесплатный вход им, как всегда, обеспечили волшебные визитки со словом «Флирт».

Буфет оказался просторным зальцем, с покрытыми розовой штукатуркой стенами, по центру каждой стены — белые алебастровые медальоны с лепными резвящимися грациями в легких туниках. С полдюжины колонн делили зальчик на неравные части, и выглядел он грязноватым и не очень уютным. Посетителей было и правда, мало: за столиком в углу ворковала какая-то парочка, предпочитавшая беседу фильме, да помятый тип опрокидывал стаканчик у стойки. Из-за неплотно прикрытых дверей доносилась музыка, — тапер играл матчиш. Видимо, в Черепанове признали завсегдатая, потому что буфетчик понимающе подмигнул ему, расплылся в улыбке, усадил за обшарпанной колонной, обслужил споро и артистично.

Фалалей отхлебнул полбокала вина и, сделав Самсону знак сидеть, скрылся за шторой справа от буфетной стойки, отделяющей зал от подсобного помещения. Вернулся через минуту и доложил:

— Ну, все, брат, отдыхай. Минут двадцать у нас еще есть. Готовься к тайному свиданию.

— С кем?

— С мадмуазель Мими.

— Мими? Кто это?

— Ничего-то ты, брат, не знаешь. Мими — это Мадлен Жене. Гувернантка графа Семихолмского. Приходящая. Я сейчас ей телефонировал.

— Француженка?

— Натуральная, магистр богословия. В Гейдельберге училась.

— А… а… а… почему она гувернантка? — скривился Самсон, на его лице, раскрасневшемся с мороза, читались недоумение. Впрочем, кривился он еще и потому, что херес, который они пили, оказался кислятиной, а он предпочитал сладенькие ликерчики. — Она некрасивая?

— Почему же? — Черепанов, с бокалом в руке, вальяжно откинулся на спинку стула. — Весьма красивая. И весьма умная. Преподает графскому мальцу математику, латынь и французский. Но граф-сквалыга платит ей мало. На все не хватает.

— На что на все?

— Платья там, парфюм, мелочи всякие, — это все слишком дорого для женщины со вкусом. А она еще и страстная театралка.

— А откуда ты ее знаешь? — Самсон, не желая отставать от друга, с неохотой поднес бокал к губам, и вопрос его прозвучал раздраженно.

— Я знаю всех, — гордо ответил фельетонист, — в лучших домах бываю. И вообще на меня работают многие, даже сами того не зная.

— И Мими?

— Разумеется. Благодаря мне она получает кое-какой парфюм из дорогих и контрамарки на лучшие спектакли — сидит в лучших ложах. А мне из благодарности кое-что об изменницах и изменниках сообщает.

— Откуда же она знает?

— Все очень просто, — Фалалей рассмеялся. — Прислуга графская до сплетен барских охоча, подслушивает и обсуждает, не стесняясь Мими. Решили, дурилки, что Мими русского не понимает. А она все понимает! И даже больше, чем слышит!

Многозначительность последнего замечания заставила стажера отпрянуть. Он попытался прочитать на лице наставника смысл последней фразы, но лицо было обычным — пустым. Не слишком породистым, подвижным, под глазом желтоватый след старого синяка.

— Она что, шпионажем занимается?

— Несомненно, — Фалалей кивнул, — одна из резиденток, хорошо законспирированная… Но… Впрочем…

Он стрельнул глазами на входную дверь и вскочил. Его примеру последовал и Шалопаев — только, поднявшись, он остался стоять на месте, в отличие от друга, который походкой барса устремился к красавице в дверях.

На ней было элегантное пальто прямого силуэта, на голове — мягкий меховой ток с вертикальным эгером, руки она прятала в большую муфту. Она была худа, но юноша беглым взглядом зафиксировал не только низкие бедра, которыми она поводила так, будто это были пышные античные чресла, но и длинную шею, на которой колебалось скуласто-орлиное лицо, притягательное и смуглое.

Черепанов подвел мадмуазель к столику и помог усесться. Затем сделал знак официанту, и тот мгновенно пронес шампанское и конфеты.

— Мими, мон ами, — фамильярно разливался соловьем Фалалей, в то время как мадмуазель Жене в откровенном возбуждении рассматривала Самсона сузившимися черными глазами, — ты… надеюсь, не опоздаешь на мессу?

— Pereant qui ante nos nostra dixerunt[1], — ответила Мадлен. И голос ее показался Самсону слаще флейты.

— Delenda est Carthago,[2] — неожиданно для друга, не догадывающегося о таких талантах фельетониста, перешел на латынь и Фалалей.

— Quern quaeritis in praesepio, pastores, dicide?[3]

— Non multa sed multum,[4] — хихикнул фельетонист, обнажив короткие редкие зубы.

— Ultima ratio Reductio ad absurdum.[5]

— Non est ridere, sed intelligere.[6]

— Si tacuisses-philosophus mansisses,[7] — отрезала Мими, сердито сведя к переносице тонкие брови.

— Вот так всегда, — пожаловался уже на русском Фалалей, — стараешься, из кожи лезешь, а все внимание другим достается. Се мон ами Самсон.

— Самсон? — мадмуазель пригубила шампанское, розовым языком обвела край бокала и посмотрела на стажера выразительным взглядом. — Парле ву Франсе?

— Oui, — прошептал в чрезвычайном смущении стажер, поскольку ощутил страстное желание наброситься на эту женщину прямо здесь и прямо сейчас.

— Мими, душечка, ангел мой, — хнычущим голосом завел Фалалей, — латынь латынью. Да сама видишь, у нас она не годится. А мой друг, тоже акула пера, должен написать статью о преступлении, да еще связать его с конкурсом красоты. А мы даже и не знаем, кто выйдет на ристалище…

— Exegi monumentum perennius[8], — желая поднять себя в глазах прекрасной дамы и не уступать приятелю, начинающий журналист, представленный акулой пера, с горячечной страстью процитировал Горация, единственную латинскую фразу, засевшую в голове с гимназии.

— Ну хотя бы кого-нибудь, одну. Неужели у вас не судачат? — канючил тем временем Фалалей.

Мадлен взглянула на Черепанова, как на ожившее привидение, — дымка, заволокшая ее взор, постепенно рассеивалась.

— Si, si, — прошептала она, — madam Matveef, ènouse d'un ingeneur de transport[9]…

— Какая мадам Матвеева? — поморщился Фалалей. — Эта вульгарная инженерша с железной дороги? Нет, это не то, там нет преступлений и скучно. А вот про Жозефину — не слышала?

— De mortuis aut bene, aut nihil[10].

— Мими! Мими! — всплеснул руками ее благодетель из «Флирта», — время идет, а ты все не о том говоришь. Я не о супруге Наполеона! А о другой, которая на конкурсе будет. Таинственная незнакомка. Жозефина ее псевдоним. Наверное, ей есть что скрывать. И нам надо срочно разнюхать про нее, еще же надо и о преступлении позаботиться.

Душераздирающие звуки музыки за стеной заставили их вздрогнуть, потом последовал бравурный аккорд, и на минуту все стихло. Потом публика в зале заговорила, зашумела, раздались аплодисменты, послышалось шарканье ног, сеанс закончился.

— Про Жозефину узнаю к следующему разу, — как только Мими заговорила по-русски, милая картавость исчезла из ее резкого голоса, он стал обыденным и скучным. — А кроме мадам Матвеевой, кажется, будет еще одна актриса…

— Ах, Мими, не томи, — заканючил в рифму фельетонист, — что за актриса? Чья пассия?

— Вы хотите получить ответ?

— Ну конечно, хотим, желаем, просим, умоляем! — Черепанов умильно сложил ладони под подбородком.

— А что я за это буду иметь? — игриво спросила Мими, метнув обжигающий взор на Самсона.

— Душенька, проси, чего хочешь.

— Я хочу, чтобы мсье Самсон сопровождал меня на мессу. Кстати, я опаздываю.

Фалалей забегал глазами по залу, постепенно заполнявшемуся людьми: студентами, жандармами, чиновниками, интеллигентами в очках и с бородкой, дамами света, полусвета, модистками… Вдруг Фалалей пригнулся и толкнул Самсона ногой под столом. Стажер проследил взгляд друга и узрел театрального обозревателя Синеокова: тот, приобняв за плечи стройного брюнета в английском пальто, медленно двигался к самому дальнему столику.

Шалопаев тоже машинально пригнулся и попытался заслониться рукой, сквозь раздвинутые пальцы заметив, что проклятый Модест уселся к ним спиной.

— Мсье Черепанов, — недоуменно повела бровями Мими, — что все это значит?

— Мими, прошу тебя, говори тише, — зашипел Фалалей, — мы согласны на все, потому что все равно надо отсюда улепетывать.

— Почему? — недоуменно поинтересовалась мадемуазель Жене и медленно допила шампанское.

— Мсье Самсон пойдет с тобой на мессу, только имей в виду — он православный и несовершеннолетний. А имя актриски говори сейчас.

— Если я правильно запомнила, ее зовут Ольга…

Фалалей резво поднялся, двигаясь бесшумно и согнувшись так, будто стал вдвое меньше ростом, подал руку француженке. Шалопаеву ничего не оставалось, как последовать за ними к выходу. Он никак не мог взять в толк, почему приятель боится встречи с театральным обозревателем. Ведь сегодня днем они виделись. Никакой кошки меж ними не пробегало. Тем не менее, поддавшись страху наставника, Самсон сам ступал бесшумно и втянув голову в плечи.

На улице Фалалей повеселел.

— Итак, душенька Мими, завтра здесь же, в это же время. А пока — говори быстренько фамилию красотки. Есть ли у нее муж? Изменяет ли она ему?

— Этого я не знаю, — равнодушно ответила девушка и властно взяла под руку Самсона, который сумел, наконец, натянуть перчатки. — Остальные сведения добывай сам. Они стоят более мессы.

Фалалей крякнул, но спорить не решился.

— Прощай, мон ами.

Мими властно повлекла своего кавалера по тротуару, но остановилась и обернулась.

— Мсье Черепанов, — крикнула она, — фамилия красотки Куприянская.

Самсон, хоть и устоял на ногах, но покачнулся, как от удара.

— Что с вами? — строго спросила мадемуазель и, похлопав спутника перчаткой по рукаву пальто, решительно двинулась вперед.

Впрочем, когда они приближались к костелу, чаровница снова перешла на латынь.

— Exitus patet, — остановившись перед храмовыми дверьми и перекрестившись, сказала она многозначительно. — Mundus vult decipi, ergo decipiatur.[11]

Глава 8

Гостиница «Бомбей» находилась хотя и недалеко от Окружного суда, но все-таки не на самой фешенебельной улице столицы, поэтому помощник следователя Лапочкин счел необходимым доставить навязчивую посетительницу к месту ее обитания на извозчике. Поздно уже было. Мороз. Мела метель. Идти пешком не хотелось.

Однако Лев Милеевич Лапочкин обладал превосходным свойством, редчайшим среди людей нынешнего века: сталкиваясь с неприятными ситуациями, он умел извлекать из них и приятное и полезное. Вот и сейчас ему вовсе не хотелось слушать даму, которая отрекомендовалась бабушкой доктора Ватсона, чья фамилия не сходила со страниц столичных газет и журналов, изощрявшихся в рассказах о приключениях Холмса и его помощника в Петербурге, Москве, Ярославле, Нижнем Новгороде, на Кавказе. Но Лапочкин надеялся, что беседа с дамой даст ему неформальную возможность еще раз без лишних глаз осмотреть место утреннего происшествия и, может быть, обнаружить не замеченное в горячке первоначального дознания.

У дверей гостиницы действительно дежурил уже другой швейцар. Он поклонился старушке, определенно узнав ее, и остановил рыбий взгляд на Лапочкине.

— Господин следователь со мной, — властно оповестила постоялица, — по сугубо конфиденциальному делу.

Лапочкин, пропустив даму вперед, показал швейцару удостоверение, после чего тот быстро открыл перед ними дверь, увязался за ними в холл, где выразительно закашлял, явно стремясь привлечь внимание дремавшего за стойкой портье.

— Вы не представляете, господин Лапочкин, — говорила дама, поднимаясь по лестнице на второй этаж, — как нынче измельчали мужчины. Особенно в столице — и приезжему человеку это бросается в глаза. Поэтому встретить такого Геракла, как вы, — истинная удача. Вы занимаетесь спортом?

От неожиданности низкорослый Лапочкин даже вздрогнул.

— Разумеется, — буркнул он сердито, надеясь скрыть лживость за внешней суровостью.

— Так я и знала! Бокс укрепляет мужские кондиции, — одобрительно улыбнулась старушка. — А современные мужчины выродились. Вы только посмотрите, киньте свежий взгляд — вокруг одни колышущиеся животы, отвислые щеки, узкие плечи, жирная грудь, двойные подбородки, широченные зады… Тьфу!

Лапочкин мысленно поблагодарил господа Бога за то, что тот дал ему худощавое телосложение, выкатил грудь колесом и расправил плечи.

В гостинице царила тишина, кажется, все постояльцы уже отошли ко сну. На площадке второго этажа в углу сидел, склонив голову на грудь, коридорный. Раздавался легкий храп и присвистывание.

— Эй, вы, соня, — почтенная дама похлопала спящего муфтой по затылку, — просыпайтесь же.

Коридорный вздрогнул, вскочил и ошалело уставился на полуночников.

— В Соединенном королевстве вас бы сию же минуту уволили, — объявила ледяным тоном постоялица, — а в России принято дрыхнуть беспробудно. Никак прислугу не вышколить. Где хозяин гостиницы?

— Д-д-дома, — пробормотал растерянный малый, с опаской вглядываясь в Лапочкина. — Как всегда в это время.

— Завтра же велю ему, чтобы начинал школить прислугу, — въедливая особа неприязненно обозрела коридорного с головы до ног, — я понимаю, если бы гостиница была захудалая. А то ведь — бывший дом английского часовщика, сподвижника Петра Великого. И прислуга должна соответствовать древним традициям. Тем более что и название «Бомбей» обязывает. Не правда ли, мистер Лапочкин?

Лапочкин, ошалевший от речей спутницы не менее, чем коридорный, впервые слышал о том, что это непрезентабельное облупленное здание из двух этажей, подвальные окна которого уже по наличники вросли в землю, имеет историческое значение.

— О, йес, — непроизвольно перешел он на английский, из которого знал два слова, и тут же предположил, что эти россказни — плод господина Либида, дорожного попутчика дамы.

— Вот вам ключ, — властно обратилась старушка к несчастному парню, — отоприте дверь в мой номер, зажгите свечи и подайте анисовый чай. Да не вашу дрянь, а настоящий, английский. Я не могу потчевать господина констебля всякой поддельной травой.

Коридорный осторожно обогнул по дуге придирчивую каргу и побежал — весь вид его свидетельствовал о том, что он считает постоялицу сумасшедшей. Некоторую опасность почувствовал и Лапочкин. Он опустил руку в карман, но, как назло, револьвера в кармане не было, только электрический фонарь и складной нож. Кстати, английский.

Лев Милеевич ощущал себя будто в дурном сне: когда известные люди в известных обстоятельствах и интерьерах действуют необычно. Особенно неприятным для него оказался тот факт, что въедливая особа поселилась в крайней комнате, смежной с той, где утром было совершено убийство. Войдя в покои беспокойной бабушки доктора Ватсона, Лапочкин остановился справа от притолоки и, нажав на кнопку электрического выключателя, огляделся: обычный номер, аналогичный тому, в котором поутру обнаружили мертвое тело Трусова. Только окон было два, поскольку комната угловая. В связи с этим кровать с пологом располагалась вдоль левой стены, сразу же за внушительным платяным шкафом, а стол стоял ближе к правому углу.

— Почему вы не зажигаете свечи? — не отставала постоялица от коридорного.

— Но электрический свет лучше, — нерешительно ответил тот, вороша уголья в прогоревшей печи.

— Я сама знаю, что лучше, и нечего там копошиться. Развели баню в номере, дышать нечем.

Коридорный закрыл заслонку и покорно бросился зажигать свечу в канделябре, стоявшем на столике у кровати.

— И не забудьте про анисовый чай, — угрожающе напомнила дама с такой интонацией, что Лапочкин явственно расслышал: «Пшел вон!».

Малый, пятясь задом, скрылся и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Прошу вас, господин Лапочкин, — почтенная особа уже вынудила помощника следователя принять у нее шубу, муфту, шляпу, даже ботики и теперь была само радушие: голубые глаза светились неземной кротостью, приветливая улыбка озаряла сухенькое личико, обрамленное вокруг лба и висков седыми буклями, — прошу вас, присаживайтесь к столу. Форменное безобразие, что творится в России! А все почему? Потому что в России нет гражданского общества, как в Британии, например. Граждане этой страны привыкли раболепствовать и вовсе не задумываются о том, что надобно уважать свое достоинство.

Лапочкин, сняв шинель и фуражку, просеменил к столу и сел на указанный стул.

— Да как его уважать-то? — спросил он. — Воспитание уважения должно сверху идти.

— Согласна, — милостиво кивнула хозяйка, уютно угнездившаяся на мягком диванчике, расправила какую-то невидимую миру складку на аккуратном платьице, и продолжила свою безапелляционную декларацию, — но что у нас делается сверху? Вы только посмотрите на нашу прессу — любого пошиба. Начиная с самой солидной, заканчивая самой бульварной. Да ведь никто Россию так в мире не поносит и не топчет, как мы сами. Иностранцам даже придумывать ничего дурного о нас не надо — читай себе русские газеты и наслаждайся той мерзопакостностью, которую русские сами о себе говорят. А наши депутаты! Чего только не мелют с трибуны Государственной думы! Я, знаете ли, в своей Тмутаракани от корки до корки газеты прочитываю — и что же? Могу работать не хуже любого шпиона: из газет можно столько государственных тайн узнать, что обогатишься. Вы меня слушаете?

Лев Милеевич вздрогнул, перестал шарить глазами по комнате, и, изобразив внимание, уставился на помолодевшее, задорное личицо своей визави. На ее резкий вопрос отозвался незамедлительно:

— Да, сударыня, то есть миссис Ватсон?

— Нет-нет, дорогой друг, меня зовут Дарья Эдуардовна, по мужу Смит. Дочь же моя и есть миссис Ватсон, а внук мой — знаменитый сподвижник Шерлока Холмса.

Лапочкин несколько повеселел: вроде бы дело начинало приближаться к существу, — сложил морщины в приветливую улыбку:

— Так чем я могу быть вам полезен, миссис Смит?

— Для начала, друг мой, возьмите вон тот сак, откройте его и выньте оттуда несессер. Там у меня кое-что есть.

Заинтригованный Лев Милеевич проделал несложные операции со всей возможной для его немолодых суставов грацией, ибо старался не упасть в грязь лицом пред бабушкой такой знаменитости. Дама открыла несессер и достала оттуда внушительную флягу и две серебряные стопки.

— Разумеется, если по-английски все делать, так нужен был бы джин, или виски, — сообщила она, — но русская водочка мне более по душе. Сама делаю, настаиваю на черносмородиновых почках. Согреемся?

— В комнате хорошо натоплено, — нерешительно заметил Лапочкин, — и я уже вроде отошел от метельного ветра.

— Так это только снаружи, — возразила Дарья Эдуардовна, — а снаружи должно быть прохладно. Тепло должно быть внутри.

Лапочкин свел мохнатые брови к переносице и молча наблюдал, как старушка разливает водку по стаканчикам.

— За вас, друг мой, — миссис Смит подняла стаканчик, — за русских Ватсонов и Холмсов.

Помощник дознавателя, отдавший сыску много лет, почувствовал себя польщенным.

— Вот вы скажете, что я сама себе противоречу, — Дарья Эдуардовна достала из несессера трубку и принялась весьма ловко набивать в нее табак. — Дескать, мы сами должны говорить о себе хорошо, а я Россию ругаю.

— Да, противоречите, — Лев Милеевич, как завороженный, следил за действиями миссис Смит: он никогда еще ни видел женщины, курящей трубку.

— А что прикажете делать? — Дарья Эдуардовна выпустила маленький клуб дыма и продолжила, — на каждом шагу глупость беспросветная. Судите сами. Приехала я в этот «Бомбей», оглядела его — таких зданий в Англии тысячи. Все они по одному проекту построены. Так что различий, почитай, нет. Велела отвести мне две комнаты, два номера. Этот и соседний. Оба пустовали. И что же? Вот ведь бестолочи! Этот номер отвели, а соседний — ни в какую. Спрашиваю, почему? Молчат. Не велено, дескать. Где хозяин? Дома. Сообщите. Посылают нарочного — так хозяин тоже запрещает пускать меня во второй номер. По какой причине? Без всяких объяснений.

— А что говорит коридорный?

— Вы же видели его: остолоп, каких мало сыщешь и в России, и фартук грязный. — Дама обдала собеседника очередным сладковатым облачком и потянулась к внушительному сосуду. — Давайте заключим пари. Успеем ли мы опорожнить эту флягу прежде, чем появится в номере анисовый чай?

Лапочкин счел нужным тихонько рассмеяться, тем более что и повод был натуральный: из слов старушки следовало, что хозяин гостиницы господин Чудин нашел-таки способ заткнуть рты своим служащим, никто из них не проговорился об утреннем происшествии.

— А зачем вам, сударыня, два номера? — поинтересовался он, занявшись флягой, содержимое которой ему пришлось по вкусу.

— Ну как же! — воскликнула миссис Смит, подвигая ему свою стопку. — А мой внук? Когда я его найду, я хотела бы, чтобы мы жили рядом. Уверена, ему понравилось бы это старинное здание с потайными ходами.

— Здесь есть потайной ход? — от изумления Лапочкин не успел донести свою стопку до рта. — Вы точно знаете?

— Для всякого человека, знакомого с британскими традициями, тут нет никаких секретов, — Дарья Эдуардовна кокетливо наклонила голову к плечу и прищурилась, — а вы, видимо, с англичанами мало встречались.

— Так точно, сударыня, — закивал Лапочкин, с подозрением озирая стены. — Где же здесь потайные ходы?

— Друг мой, вам надо развивать пространственное мышление, — с ехидцей заметила бабушка знаменитой личности. — Для сыщика оно ох как необходимо! Мой внук писал мне неоднократно, что господин Холмс в совершенстве владеет этим воображением. Разве вы не заметили никаких несуразностей в планировке комнаты?

Лев Милеевич встал и двинулся по периметру комнаты, как пес, обнюхивая углы.

— Вы лучше постучите кулаком по стене, — предложила искусительница, — да нет, не там, а рядом со шкафом…

Лапочкин постучал костяшками согнутых пальцев по стене и услышал глухой гулкий звук.

— Слышите? Там пустоты, — объявила важно старушка. — Если б я не была законопослушной гражданкой, я непременно показала бы вам, как действует потайная дверь. Вы, видимо, догадались: она за шкафом.

Помощник следователя с интересом ощупывал резные украшения на створках шкафа, так и сяк нажимал на розанчики и тюльпанчики — шкаф оставался недвижим.

— Между этими двумя номерами есть потайное пространство. Две двери, а также лестница, ведущая на чердак, — с видом строгого педагога разъяснила старая дама. — А вон к тому окну, что выходит на зады, поднимается по стене пожарная лестница. Английский проект — весьма удобен. В случае пожара можно быстро эвакуироваться. А в случае, если в гостинице живут бабушка и внук, очень удобно ходить друг к другу в гости. Без посторонних глаз. То же касается и преступных любовников. Вы меня слышите?

Лапочкин, стоя у окна, уперся лбом в холодное стекло и пытался заглянуть в заоконную темень: не было видно ни зги, и он поковырял пальцами щели у окна.

— Да, миссис Смит, я вас очень внимательно слушаю, — отозвался он.

— А вы женаты?

— Увы, мадам, вдов, — Лев Милеевич придал лицу скорбное выражение. — А ныне чувствую себя недостойным большого чувства.

— Напрасно вы так самоуничижаетесь, — ответила галантно Дарья Эдуардовна — вы мужчина видный, хорошо сохранившийся. Не чета другим. Поэтому я вас и пригласила. Вы, несомненно, читали в газетах, что индийский принц Шунгу скрылся из Лондона с секретными документами. Для его поимки и прибыли в российскую столицу мистер Холмс и мистер Ватсон. Разумеется, они загримированы и пребывают здесь под другими именами. Полагаю, они уже выследили предателя. Но им надо взять его с поличным. А значит, должны дождаться, когда он встретится с тем, кто купит у него бумаги. Я не сомневаюсь, что и русская полиция ведет слежку за преступным принцем. И, рассчитываю, когда принца арестуют, вы дадите мне знать — и я смогу насладиться обществом моего дорогого Джоника. Мальчик не знает, что ради встречи с ним я проехала на поезде тысячу верст по заснеженным русским просторам.

Лев Милеевич молча кивнул и налил водки в стопку. По его сосредоточенному лицу миссис Смит могла счесть, что следователь размышляет, как лучше решить поставленную задачу… Но помощника следователя волновали другие проблемы. В голове его будто рассеивался густой туман. И он уже знал, какие вопросы задаст на завтрашнем допросе гнусному развратнику Сыромясову.

Пауза несколько затянулась, и все-таки старый сыщик собрался с духом, расправил плечи и поклонился не без грации:

— Сударыня, ваше общество для меня столь лестно и приятно, что я непременно исполню все ваши просьбы.

Произнося кучерявую тираду, Лапочкин с изумлением наблюдал, как старушка бесшумно вспорхнула с диванчика к шкафу, и, приложив палец к губам, так же бесшумно прокралась вдоль стены к дверям. Рука ее протянулась к ручке, резким движением она открыла дверь, и их взорам в проеме открылась живописная картина: согнувшись в поясе, перед дверью застыл хозяин гостиницы Чудин, поверх исподнего — расстегнутая шуба, подштанники заправлены в сапоги, на голове ночной колпак. За его спиной замерли сонный истопник с самоваром в руках и коридорный с подносом, на котором располагались чайные принадлежности.

— Позвольте представиться, хозяин гостиницы «Бомбей», Чудин, Яков Тимофеич, — запахивая шубу, отрекомендовался человек в колпаке, заметно смущенный тем, что его застали за подслушиванием через замочную скважину. — Сударыня, позвольте внести самовар. И сочту за честь услужить вам любым иным способом.

— Вы хоть сами-то понимаете, что вы сказали? — игриво обернулась к Лапочкину постоялица. — А за готовность услужить — благодарю.

Истопник и коридорный прошествовали в комнату, установили на столе самовар, чайники и чашки.

— Мистер Чудин, — миссис Смит холодно вскинула голубые глаза, — не будете ли вы столь любезны и не объясните ли мне, почему вы не хотите получить с меня плату за соседний номер?

Чудин, отводя глаза и переминаясь с ноги на ногу, забормотал:

— Сударыня, желание клиента для нас закон, но я должен с сожалением признаться, комната не готова для приема посетителей. И вообще — там неисправна печь. Да и стекло в окне разбито.

— Хорошо, — оборвала оправдания старушка, — время у меня есть. Надеюсь, завтрашнего дня вам хватит, чтобы починить окно и привести в порядок печь. Но даже если вы этого не сделаете, то послезавтра я должна иметь в своем распоряжении соседний номер. Да учтите, я поклонница английского стиля жизни и меня не привлекают удушливые русские печи. Я люблю холодный воздух и холодную постель.

— Хорошо, учту, сударыня, непременно учту, — хозяин гостиницы стрельнул глазами на хитро улыбающегося Лапочкина.

— А сейчас я хочу знать, господин Чудин, что вы мне предложите для того, чтобы эту ночь я могла спать в привычных, комфортных для меня условиях. От вашего пекла у меня уже начинается жар. Чувствую, у меня щеки горят.

— Румянец вам к лицу, — галантно вставил Лев Милеевич, хотя и сам ощущал некоторое удушье: жар от натопленной печи, дополненный жаром алкоголя в крови и жаром самовара, привел его в романтическое настроение.

— Румянец должен быть с утра, — заявила миссис Смит, — а не к ночи. Так что же?

— Не знаю, — Чудин замялся, — не отворить ли окно?

— Но тогда в комнату наметет за ночь сугробы снега, — возразил Лапочкин.

— Лев Милеевич, вы умный мужчина, — удостоила сыщика комплиментом Дарья Эдуардовна.

— Польщен, весьма польщен, — поклонился тот и, довольный, сделал смелое предложение. — А не попробовать ли унять внутренний жар студнем? На свиных ножках.

— Да, вели подать студня. И селедки. Лев Милеевич, чего вы еще желаете к чаю?

— Хлеба и хрена, — скромно потупился Лапочкин, сегодня еще не ужинавший и давно мечтавший закусить смиттовскую водочку чем-нибудь привычным.

— Понял, понял, сейчас же будет исполнено, — засуетился хозяин.

— Погодите, — остановила его постоялица, — а что вы надумали насчет внешнего жара? Как его уменьшить?

Чудин оторопел и уставился на помощника дознавателя.

— Позвольте мне слово молвить, Яков Тимофеич, — выступил вперед, кажется, проснувшийся истопник.

— Чего тебе, Игнат? — нахмурился Чудин.

— Яков Тимофеич, дозвольте оплошность исправить, — прогудел Игнат, — может, нарубить в большой медный таз льду из бочки во дворе, он чистый, да устроить грелку, постель похолодить.

— А что? — миссис Смит повеселела, — прелестная идея. Тащите ваш лед.

Гостиничные бросились выполнять пожелания беспокойной клиентки, а Дарья Эдуардовна с чарующей улыбкой пригласила своего гостя снова к столу.

— Я надеюсь, мое общество не очень вас утомило? — спросила она, и, демонстрируя навыки английской чопорной вежливости, заговорила о погоде: — Зачем же торопиться на улицу, когда там такая скверная погода… А здесь, в тепле да за дружеской беседой…

Лев Милеевич, смирившийся с тем, что ему предстоит всю ночь выслушивать исповедь бабушки доктора Ватсона и готовый скрасить эту повинность студнем, селедкой и водочкой, поцеловал ручку Дарье Эдуардовне.

— Ваше общество доставляет мне массу удовольствия, — объявил он, усаживаясь, — и теперь я понимаю, почему славный мистер Холмс взял в помощники доктора Ватсона. Несомненно, доктор унаследовал от вас зоркость взгляда и проницательность, вкупе с пространственным мышлением.

— Да, вы правы, — горделиво подтвердила старая дама, — я читала, способности передаются только через поколение. Так что это мои дедуктивные способности и проявились в Джонике, их и ценит мистер Холмс.

— Я чувствую, в нас есть много родственного, — осторожно поощрил собеседницу к откровениям Лев Милеевич.

— Наша встреча не случайна, — согласилась Дарья Эдуардовна, — это перст судьбы. Хотя, признаюсь вам откровенно, я не очень-то поверила господину Либиду. Но он ни в чем не виноват. Я вообще никому никогда на слово не верю. А кроме того, давно разочаровалась в представителях сильной половины человечества. Вы стали для меня поистине счастливым исключением.

— Если вы не обидитесь, то я таков же, — признался с задушевной скромностью старый сыщик. — Тоже никому не верю на слово. И тоже давно разочаровался в представительницах половины человечества — только слабой половины. Но вы — исключение. Вы — дама сильная.

— Отлично, — улыбнулась сильная дама, — я рада, что мы нашли с вами общий язык. Сегодня у нас прекрасная возможность получше познакомиться друг с другом. Вы мне расскажете о себе. И о ваших подвигах в криминальной сфере. Англичане хорошие криминалисты, но лучшие среди них — наши люди. Сколько раз я обливалась слезами: если бы дочь моя вышла замуж за русского моряка, то внук стал бы русским сыщиком, умножил бы славу России. Теперь же остается только кусать локти с досады. Почему русский талант должен работать на английский сыск?

— Не огорчайтесь, Дарья Эдуардовна, — доверительно наклонился к собеседнице русский сыскарь, — в России еще полно даровитых людей. И полно преступлений, почище английских.

Захватывающую беседу прервал робкий стук в дверь, и в проеме появился смущенный истопник Игнат с медным тазом у самого брюха, в тазу внушительной горкой лежал колотый лед.

— Куда, ваше сияство, ставить? — обратился истопник к миссис Смит.

Пока старушка объясняла, Лапочкин смотрел на Чудина, топтавшегося у дверного проема: хозяин, выпучив глаза, подавал ему выразительные знаки, приглашая выйти.

Лев Милеевич с тяжелым вздохом поднялся и нехотя поплелся к дверям. Потом проследовал за хозяином гостиницы на площадку, где было значительно светлее.

— Господин помощник следователя, — зашипел Чудин, озираясь на запертые двери, — чрезвычайное происшествие. Не знаю, насколько оно полезно вам, но решил доложить. Игнат-то наш лед в бочке колол, а там, внутри льда — подштанники запечатлелись.

— Чьи подштанники? — похолодев, спросил Лапочкин.

— Не знаю, — продолжил Чудин, — Игнат думает, кто-то хулиганил. Но я велел ему принести их. Вот лежат.

Лев Милеевич перевел взгляд на табурет и узрел там бесформенный темный комок. Двумя пальцами он взялся за край тряпки и встряхнул ее перед собой — оттаявший лед блестящими каплями разлетелся вокруг. А еще через миг Лапочкин уже обеими руками держал на весу чьи-то весьма внушительные брюки, мокрые и изжамканные. Превозмогая омерзение, он засунул руку в правый карман и достал оттуда плоскую пластинку. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это сложенный вчетверо лист бумаги. Бросив штаны на табурет, Лапочкин осторожно развернул бумагу — буквы хотя и расплылись, но превосходно читались.

— Что там? — не утерпел Чудин.

— Ничего особенного, — ответил помощник следователя, поворачиваясь так, чтобы нежелательный свидетель не мог прочитать. — Возьму на экспертизу. И штаны тоже упакуйте. Через час заберу. А пока было бы невежливо оставлять даму надолго одну.

Лапочкин не договорил главного: ему не терпелось отведать студня с хреном и положить в рот ломтик селедки. Тем более что теперь у него в руках было вещественное доказательство, по которому можно определить сообщника Сыромясова.

Ведь это сообщник ему писал: «Если желаешь убедиться в измене того, кто дорог тебе, после полуночи будь у “Бомбея”».

Глава 9

Фалалей Черепанов нисколько не сомневался, что его юный подопечный, пользующийся такой чрезвычайной популярностью у женщин, в костеле не задержится. Не сомневался он и в том, что Самсон Шалопаев не сможет отказать Мими в просьбе проводить ее до дому. А доведя мадемуазель до дома, где она квартирует, не сможет отказаться от предложенной чашки чаю — уж он-то, Фалалей, прекрасно видел, как эти голубки стреляли глазами в его присутствии, как желали остаться наедине!

Хотя господин Черепанов и являлся ревнителем супружеской верности и беспорядочных половых контактов не одобрял, в данном конкретном случае он стажера не осуждал. Во-первых, молод, не способен еще устоять перед энергетикой взрослых женщин, которые прямо-таки его гипнотизируют. Во-вторых, оба не связаны таинством церковного брака, а значит, речи об измене кому-нибудь и не идет. А в третьих, считал Фалалей, Самсону полезно пополнить свой багаж интимных познаний — все-таки он в журнале «Флирт» служит…

Теперь фельетонист, глядя вслед удаляющейся парочке и щуря глаза от мелкого снега, прикидывал, чем ему занять вечер. Разумеется, неплохо бы набрать материален о госпоже Матвеевой и госпоже Куприянской. Но с кого начать? О том, в каком театре служит неизвестная госпожа Куприянская — несомненно, это ее псевдоним, — можно узнать в дирекции Императорских театров. Но присутственный день там уже завершен, кроме того, возможно, она служит и не в Императорском театре, а в каком-нибудь захудалом, модернистском. Ныне их развелось множество! Спросить у театрального обозревателя Синеокова в буфете синема? Но это чревато скандалом: Модест раскричится, что за ним следят и вмешиваются в его личную и творческую жизнь. Если фамилия Куприянская — сценический псевдоним, то и в адресный стол полиции без знания ее настоящей фамилии обращаться бесполезно.

Пока же ноги несли фельетониста Бог знает куда. Внезапно он подскочил как ужаленный и резко притормозил на ледяной дорожке — у него возникла идея! Он покрутил головой в поисках заведения, где можно было бы воспользоваться телефоном. Неподалеку, всего в квартале, находилась мастерская по изготовлению визиток, туда-то журналист и устремился. Там его знали в лицо и неоднократно оказывали мелкие услуги.

Дорвавшись до телефонного аппарата, Фалалей истошно закричал в трубку, требуя от барышни соединить его с редакцией журнала «Козлиная песнь».

Служащие мастерской захихикали: они тоже знали это новое передовое издание, с вызовом названное в отместку снобам, вздыхающим над словом «трагедия». А трагедия — это и есть козлиная песнь в переводе с греческого. А значит, кроме печального, в ней несомненно присутствует немало и веселого.

В редакции «Козлиной песни» служил конторщиком бывший священник Гришка Петров, лишенный в прошлом году Синодом своего сана за брошюру, поносящую православную церковь и отрицающую существующие власти. Освободившись от вериг веры, Гришка полностью погрузился в мирскую суету и пороки. Особенно его интересовала подноготная известных людей, будь то властители или актеры и писатели. Он вынюхивал все, что связано со страстями человеческими, выгодно приторговывая чужими тайнами, и Фалалея уважал, как уважал своего вожатого Данте, который много узнал благодаря осведомленности Вергилия.

— Гриша, Гриша, сукин ты сын, как я рад тебя слышать! — воскликнул Фалалей, когда телефонная связь установилась.

— И я тебя, чадо мое греховодное, — отозвался конторщик.

— Слушай, Гришаня, будь братом и другом, окажи услугу, — взмолился фельетонист «Флирта», — наш-то специалист по театру пропал в бездне греха, а мне позарез сведения нужны.

— Богатым милостыньку не подаю, — ответил Гришаня на другом конце провода.

— Так я и не милостыню прошу, тоже в накладе не останешься, — пообещал Фалалей.

— Это другое дело, — смягчился поп-расстрига, — чего надо?

— Сущий пустяк, не знаешь ли случайно актрисочку такую — Ольгу Куприянскую?

— Как не знать, знаю, мы ведь издание театральное.

— Из какого театра?

— Да во многих служила, но всегда ругается с антрепренерами. Роли они, видишь ли, дают ей не те. Красивая, чертовка. Но бездарная. Сейчас не служит нигде. Ждет предложений.

— А адресок, адресок ее у тебя есть? — с надеждой продолжил Фалалей. — Где проживает?

— И адресок есть, — почему-то захихикал Гришаня, — недалеко здесь, в доме Камынина обитает. Но имей в виду, домой ранее двух часов ночи не возвращается. Богема!

— Мужа у нее, конечно, нет, — уверенно заявил Фалалей, — а любовник?

— Как не быть, имеется, — снова хихикнул Гришаня, — но тут я умолкаю. Персона важная.

— Неужели сам Столыпин? — ахнул Черепанов.

— Столыпин не Столыпин, а обет молчания я давал, и не попам проклятым, а нашему редактору, а он в шею меня погонит, если правда выскочит наружу.

— Вот как? Значит, бегу в дом Камынина. Разнюхаю все.

— А я, чем мне отплатишь, брат? — вернул флиртовца к действительности конторщик. — Ты же обещал, что в накладе не останусь.

Фалалей прикрыл трубку ладонью и перешел на шепот:

— Известная нам особа, Гришаня, метит на звание королевы красоты — послезавтра конкурс. Теперь мне ясно, она и победит, коли у нее такие сильные покровители за спиной.

— Не пройдет, — уверенно отрезал осведомитель, — говорят, там победит какая-то француженка. Где нашим? Жюри из русских судей ни за что не признает королевой русскую красавицу. Хочешь пари?

— Нет, не хочу, — развязно ответил Фалалей, чтобы сбить спесь с бывшего попа, — слышал я об этой Жозефинке. Ничего особенного, кроме таинственности и иноземного имени. Уверен, ноги у нее кривые.

Он шмякнул трубку на рычаг, поблагодарил служащих мастерской и резво выскочил на улицу.

Кутая лицо в воротник, Фалалей уже решил, что сейчас вытрясет душу из дворника камынинского дома, а затем заглянет в адресный стол. Узнает адрес инженерши Матвеевой и повторит маневр с матвеевским дворником. Завтра же Мадлен сообщит что-нибудь о Жозефинке — и останется время, чтобы напотрошить сведений и о француженке. Так что к самому конкурсу он, Фалалей, будет во всеоружии. И увидит на этом конкурсе то, чего никто не поймет, — благодаря тайной информации его фельетон станет гвоздем номера.

Дом Камынина Фалалей знал — и не потому, что он был каким-то особенным. Нет, стандартный дом, который и строился в расчете на то, чтобы сдавать состоятельным постояльцам квартиры. А вот находился он напротив приметного здания: у этого краснокирпичного сооружения стояли две внушительные фигуры медведей, отлитых из чугуна.

Под аркой камынинского дома, у ворот, застыл дворник в белом фартуке, похожий на статую с совковой лопатой в руке. Задумчивый вид его говорил о том, что он сомневался в целесообразности разгребания снега: ведь очищенный тротуар через час снова будет в снегу!

— Эй, братец, проснись, — окликнул Черепанов, становясь рядом, — позволь слово молвить.

— Я и не сплю, барин, а дело делаю, — басом ответил дворник. — Чего изволите?

— Я из прессы и по поручению полиции, — солгал наполовину Фалалей. — Интересуюсь безопасностью жильцов. Не балуют?

— Никак нет, у нас строго.

— А мадмуазель Куприянская здесь изволит проживать?

— Так точно.

— А недоброжелатели ее не беспокоят? Завистники? Соперницы?

— Такого не было.

— А поклонники? Не досаждают? Не грозят покончить с собой под ее окнами?

— Таких дураков еще не видал, — ответил дворник, — да коли вы по поручению полиции, то и сами должны знать: прежде чем такие дураки с угрозами выскочат, господин следователь с ними самолично расправится. У него и револьвер есть.

Фалалей помолчал, взвешивая услышанное.

— Но ведь, э-э-э, господин следователь не каждый вечер захаживает, — нерешительно предположил он.

— Почитай, каждую ночь, — усмехнулся в бороду служивый, — да господин Тернов мужчина серьезный, коли сам не навещает, так агента засылает для наблюдения. А я думал попервоначалу, вы агент и есть.

— В некотором роде, дружок, в некотором роде, но не совсем, — извернулся фельетонист, — агент еще прибудет в свое время, а я благодарю тебя за службу.

Фалалей достал из кармана гривенник, сунул его в рукавицу дворника и быстро двинулся вон.

На бегу он размышлял: является или не является изменой покровительство Тернова? Его забота об Ольге Куприянской? Ведь он, Фалалей, слышал, что в высших полицейских сферах невестой Тернова считают дочь товарища министра, брак был бы выгоден, невеста симпатичная, состоятельная. Да и для карьеры Тернова важно наличие солидного тестя — с ним, как болтали досужие языки, следователь нередко обедал в «Даноне». Само собой разумеется, что в дни тезоименитств и христианских праздников наносил визиты в дом важной персоны.

И неужели господин Тернов допустит участие своей любовницы в конкурсе красоты? Неужели он допустит, чтобы ее кондиции, как кондиции породистой лошади, оценивали чужие мужчины в жюри? Неужели допустит, чтобы на ее победу делали ставки?

По мнению Черепанова, амбициозный следователь не мог согласиться на такую перспективу, несмотря на свой прогрессивный ум. Но кто знает, какие бездны таятся в душе человека?

Хорошо, что он отверг пари Гришани Петрова, — не зря тот хихикал, знал, бестия, что актриса в теплых отношениях с франтоватым следователем Казанской части. Фигура вообще-то солидная, но все-таки не до такой степени, чтобы так темнить и наводить тень на плетень, намекая на Столыпина… Вот была бы бомба, если б обнаружилось, что премьер пользуется своим положением, чтобы воздействовать на жюри! Ах, какой был бы перл среди перлов об изменах и изменниках!

Черепанов забежал в адресный стол и без труда узнал адрес путейного инженера Матвеева. Ему уже порядком надоело носиться по городу, и он мечтал посидеть в уютном гнездышке за семейным столом. Поэтому, измыслив очередную легенду, сразу же позвонил в дом инженера.

Телефонную трубку снял нелюбезный лакей и ответил, что барина дома нету, а барыня никого не принимает.

Тогда неугомонный фельетонист поинтересовался: до которого часа господин Матвеев пребывает на службе?

Из ответов лакея следовало, что по понедельникам господин Матвеев пребывает на службе до четырех часов пополудни, затем обедает в ресторане с сослуживцами, а затем отправляется в зал с силодромом, при Михайловском манеже.

Огорченный тем, что в его планах возникли препятствия, Фалалей тут же кинулся в зал с силодромом. Там вечерами дрессировал своих подопечных Коля Соколов.

Приглушенный гудеж мужских голосов, редкие металлические удары, звуки падения тяжестей на пол и уксусный запах матерого мужского пота встретили Фалалея едва ли не сразу, как закрылась входная дверь, и он оказался в холле.

Скинув шубу на руки швейцару и погладив перед зеркалом пятерней бритую голову, фельетонист «Флирта» сперва заглянул в боковые помещения — буфет и биллиардную. Там было малолюдно, и он двинулся прямо в тренировочный зал.

С десяток здоровенных бугаев в обтягивающих до колена трико упражнялась с гирями-бульдогами и чугунными шаровыми штангами, поднимая их попеременно то правой, то левой рукой, а то и обеими сразу. Двое, чьи могучие торсы туго были перетянуты крепкими кушаками с прикрепленными к ним особыми ручками, старались, ухватившись за эти ручки, повалить друг друга. Высоченный верзила с бычьей шеей, с пятифунтовыми гантелями в руках, бегал по периметру арены вокруг потных атлетов. Никакой спасительной красоты в лоснящихся от пота, бугристых от вздувшихся мускулов, телах Фалалей не находил.

Несколько в стороне, на возвышении у входа, располагались столики, вокруг них не без комфорта, под бдительным присмотром заинтересованных буфетчиков устроились группки любителей — они рассуждали о борцовских статях, о нельсонах и мостах, о победах и поражениях, настоящих и инсценированных, и заключали пари. Впрочем, Фалалей знал, что в среду на отборочный тур выйдут не все тренирующиеся борцы, а лишь несколько человек. Фавориты держались ближе всего к торцу арены, где в рубахе с засученными рукавами, с неимоверно длинными усами и с плетью в руке стоял жилистый карлик Коля Соколов. Несмотря на свою низкорослость, дядя Коля обладал недюжинной силой и на своих плечах мог выдержать пирамиду из трех гигантов. Владел он и искусством борьбы — Фалалей не раз видел собственными глазами, как этот юркий крепыш повергал наземь прославленных силачей. Поговаривали, что у него были секретные приемы. Но Черепанов все приемы знал — «передние захваты», «задние захваты», «переводы в партер», «ласточки» — и не раз спрашивал Колю Соколова, не щекочет ли он соперников под коленками своим усом?

— Эй ты, Лука! — антрепренер выкатил злобные глаза с красными прожилками и рассек бичом воздух, — ты слишком быстро переламываешься в пояснице. Так не годится. Бери штангу, ложись на спину, крути ногами.

Коля Соколов провел рукавом рубашки по взмокшему лбу.

— Так, теперь ты, Иван. Я вкладываю в тебя деньги не для того, чтобы ты мне здесь галантерейные позы принимал. Ясно? Фотографы снимут как надо, позы — не твоя забота. Твоя забота победить — или олимпийское золото тебе пшик собачий?

Силач с вывалившимся от тяжелого дыхания языком, будто бойцовский пес, исподлобья смотрел на Колю.

— Да у дяди Пуда все слабаки, — сказал он тонким голосом, — с кем биться-то?

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — антрепренер снова рассек воздух бичом.

Увидев приближающегося Фалалея, антрепренер нахмурился.

— А, газетчики пожаловали, — скривился он, пожимая слабую ладонь журналиста. — Чего вынюхиваем? Или в другое издание перешел? Или понизили в статусе — и теперь вместо любовных измен поем спортивные страсти?

— Дядя Коля, — фельетонист пропустил желчные слова карлика мимо ушей, — а где Мурыч?

— Мурина сегодня не видал, вчера и позавчера околачивался тут по полдня, а сегодня и духу не было. А ты зачем пожаловал?

— А кто из твоих здесь Русский Слон?

— А, вот оно что, — злорадно потер ладони Соколов, — любопытство заело. Нету, нету его еще. Это мой козырной туз в рукаве. Правой рукой толкает 180 фунтов, левой — 160. Рывок каждой — 130. Самородок. Нашел его в глухомани. В секрете держу, чтоб не переманили. Но, верь мне, смело можешь ставить на него — не только победит, но и на Олимпиаду отправится. Если большой куш сорвешь, отплатишь ужином.

— Да как же ты собираешься на Олимпиаду посылать своих людей? — засомневался Фалалей. — Там ведь только любители, а ты с профессионалами по циркам ошиваешься, как делец балаганный. Поедет кто-нибудь из аристократического клуба Рибопьера. Какой-нибудь князь Семихолмский или инженер Матвеев…

— Что? — вскипел дядя Коля, — Семихолмский? Да это форменная сосиска, он и среди своих не устоит, а уж против моего Слона вообще ветошка. Слон-то мой — тоже любитель. Говорю тебе — быть ему олимпийским чемпионом.

— А инженер Матвеев? — не отставал Фалалей.

— Какой инженер? Вон тот, что ли? — Соколов ткнул пальцем на столик. Два господина в черно-зеленых мундирах путейцев, с бокалами шампанского в руках, тут же застыли, увидев, что грозный антрепренер указывает собеседнику на них. — Этот еще только собирается начать серьезные занятия спортом. А пока не один уж месяц захаживает сюда с друзьями, шампанское попивают. Никакого режима: скоро вообще в тюфяк превратится.

Дядя Коля Соколов с ожесточением сплюнул через плечо.

— А мне сегодня дядя Пуд говорил, что у него тоже в запасе сюрприз, — подначил фельетонист и, заметив, как багровой краской наливается шея собеседника, счел за лучшее отступить на шаг.

— Лжет, мерзавец, — процедил Соколов, — голову даю на отсечение. Лжет. Хочет меня запугать. Хрен ему. У меня все схвачено. Завтра самолично иду на вокзал и встречаю своего Слона, поселю у себя и глаз с него не спущу, не дам переманить.

— Я верю тебе, Коля, — сказал проникновенно Фалалей.

— Ладно, сейчас у нас тайм-аут, инструктаж, водные процедуры, разбор ошибок. Так что идем в раздевалку. Прощевай.

Коля Соколов сунул в рот свисток, раздался пронзительный свист, его подопечные тут же бросили свои орудия на брезент, покрывающий опилки, и тяжелой поступью направились вслед за грозным карликом-тренером в раздевалку.

Черепанов быстро потрусил к столикам, туда, где сидел инженер Матвеев. Сотоварищ Матвеева, хоть и держал бокал с шампанским в руке, однако спал сидя, с закрытыми глазами. Сам же господин Матвеев держался молодцом: бледен, а глаза ясные, незамутненные.

— Позвольте отрекомендоваться, — поклонился фельетонист, — Фалалей Аверьяныч Черепанов.

В лице путейца ничего не изменилось, и журналист понял, что его жертва не относится к числу читателей журнала «Флирт». Инженер улыбнулся и пролепетал нечто, из чего Фалалей понял, что тот действительно Матвеев. На тюфяка он никак не походил: на вид чуть за тридцать, красивая шевелюра, борода и усы густые, темно-русые, решительный крупный нос, и, главное, даже при мундире видно, как перекатываются внушительные мышцы плеч, когда он потянулся к новому знакомцу.

— Господин Матвеев, — завел Фалалей, присаживаясь на свободный стул, — я был бы вам очень признателен, если бы вы рассказали мне о достоинствах спортивной борьбы. Мсье Соколов рекомендовал вас как превосходного знатока.

Инженер, которому Фалалей вроде бы понравился, согласно кивнул и опорожнил бокал.

— Господин Черепанов, рад нашему знакомству. Весьма польщен рекомендацией мсье Соколова. Как я понял, вы собираетесь заниматься спортом?

— Да, да, собираюсь, — подхватил воодушевленно фельетонист.

— Тогда я могу вам многое рассказать, — ответил инженер, раздвигая в улыбке чрезмерно яркие губы, их чувственную красоту не скрывала охватывающая полукольцом подбородок короткая растительность, смыкающаяся с приподнятыми концами усов, a la Henri Quatre, — могу нарисовать перед вами умопомрачительно прекрасные картины и ввергнуть вас в бездны ужаса. Я вижу, вы несколько моложе меня, и я, как старший товарищ, смог бы вас предостеречь.

— А разве здесь есть опасности? — притворно изумился Фалалей.

— Здесь слишком много лишних ушей, — инженер качнулся к собеседнику, — приглашаю вас к себе домой на ужин. Супруга будет рада. И поужинаем. И продолжим разговор… Располагаете ли вы временем?

— О да! Располагаю! — Фалалей едва скрывал охватившее его ликование: вот как ему повезло, вот каким точным оказался его расчет!

— Тогда идемте, — господин Матвеев поднялся и, снова качнувшись, ухватился за локоть Фалалея.

— А ваш друг?

— Проспит до утра, — равнодушно обронил инженер, — истинный виртуоз. Так и проснется — с бокалом в руке. Не беспокойте его. Утром ему будет чем опохмелиться.

Господин Матвеев оказался действительно приятнейшим человеком и всю дорогу, пока они катили в санях по ночному Петербургу, развлекал гостя анекдотами о неверных мужьях и женах. По дороге хмель слабел, и Фалалей чувствовал, что собеседника охватывает озноб.

Когда они вошли в дом, где проживал господин Матвеев, и поднялись на второй этаж, Фалалей уже считал нового знакомца едва ли не лучшим другом.

Каково же было его изумление, когда этот друг, не дав ему снять пальто в прихожей, вынул из кармана черной касторовой шинели пистолет и, наставив его в грудь гостя, произнес раздельно и яростно:

— Теперь, негодяй, ты умрешь мучительной смертью — самой долгой и мучительной из возможных.

Глава 10

Ночью безумств завершился понедельник и для следователя Казанской части Павла Мироновича Тернова. Хотя безумства эти были отнюдь не того приятного рода, какими обычно сопровождались свидания с милой Лялечкой.

Ничего, казалось, не предвещало бури, когда в предвкушении встречи с подружкой Тернов покидал следственное управление, — ну, может, только начинающаяся метель, затянувшая мутной пеленой бледные фонари, и без того кое-как рассеивающие тьму февральских улиц. Ему хотелось избавиться от неприятного осадка, весь день лежавшего в душе, травмированной безобразной сценой, что открылась его взору в проклятом «Бомбее». Ему хотелось стряхнуть с себя омерзение, которое вызывали у него и пострадавший, и задержанный. Слишком сосредотачиваться на причинах преступления смысла не имело: и так в общих чертах картина складывалась ясная. Преступник застигнут на месте преступления. Труп налицо. Преступник запирается, но вскоре заговорит, как только на очной ставке пред ним предстанут его сообщники-флиртовцы. Особые надежды Тернов возлагал на Ольгу Леонардовну Май: женщина хоть и циничная, но здравомыслящая. Едва почует, что хвост в капкан угодил, сразу понятливей станет лиса, а это и есть почва для компромиссов, посредством которых можно и журнал сохранить, и преступника изобличить и наказать. И самое главное — самой госпоже Май выйти сухой из воды.

С такими мыслями ехал Павел Миронович к своей пассии. Лялечка встретила его в несколько чрезмерном возбуждении, отчего была несказанно хороша. Она принимала соблазнительные позы, перегибалась, стремясь продемонстрировать не стесненные корсажем прелести: то пышное бедро, то высокую грудь. Демонстрируя новое, воздушное платье из дымчатого газа, с глубоким — даже несколько чрезмерным — декольте, она капризно требовала, чтобы ее Павлуша немедленно признался, что она лучше всех, что в Петербурге ей нет равных. Потом приподняла отделанную бисером юбку, заголив ногу в ажурном чулке, и Павел Миронович уже решил, что в театр можно и припоздниться. Но едва пылкий любовник шагнул к игривой красавице, желая заключить ее в объятья, она тут же отпрыгнула, дабы он, упаси Бог, не помял чудо портновского искусства. Неужели ее так волновал предстоящий визит в театр? Или возбуждало новое платье из глупых драпировок? Или он, Тернов, все-таки волновал ее сильнее театра и наряда, и она разгорячилась не только в предчувствии того, как она будет смотреться на фоне витражей, в отсветах хрустальных люстр и матовых ламп в уютном елисеевском театре?

В «Невском фарсе» давали модную пьеску «Очаровательная страсть»: генерал Оливарес нашел для дочери достойного супруга, но своевольная красавица Пепита тайком от отца вышла замуж за его денщика Викторена, денщик очень хорошо смотрелся в костюме тореадора. Брак, однако, не заладился, а потом оказалось, что отставной жених, полковник Кранеле, сражается с быком еще лучше, чем муж-денщик. Дело шло к расторжению одного брака и заключению другого, ибо на адюльтер красотка решительно не соглашалась.

Незамысловатость сюжета вполне искупалась игрой актеров. Как ни странно, но страстные клятвы и объяснения, звучащие из уст героев, взволновали и самого Тернова. Его не смущало даже, что солдат французской службы был почему-то в валенках. Павел Миронович, правда, на сцену редко смотрел, чаще на Лялечку, но все слышал. И губы его спутницы вздрагивали и шептали какие-то слова беззвучные, и глаза ее огромные поблескивали в темноте. И ручка ее маленькая трепетала, будто тоже что-то чувствовала.

Конечно, в антракте Тернов заметил, что его подружка несколько смущена и зажата, видимо, ей все-таки досаждали частые взоры мужчин, дольше принятого задерживавшиеся на ее декольте и стройной шее, охваченной «простой» ниткой жемчуга. Но и тогда еще Павел Миронович ни о чем скверном не помышлял. Будто интуиция его полностью выключилась.

В ресторане Лялечка стала более естественной, раскованной — и вечер показался следователю необычно прекрасным. Хотя и здесь он заметил несколько пристальных взглядов, обращенных к его пассии. Такой притягательной Лялечка еще не была никогда: пышные черные волосы, убранные в греческую прическу, подчеркивали матовую кожу лица, высветленную пудрой до предела, темные тени вокруг глаз усиливали их загадочное сияние.

В сердце пылкого любовника пробудилась небывалая нежность и трепетное восхищение. И он всю дорогу до гнездышка нашептывал Лялечке милые глупости, пожимал крохотную ручку, поглаживал округлое колено.

Идиллию разрушил дворник — и как раз в тот момент, когда, сойдя с саней, Тернов вел свою ненаглядную Лялечку к парадным дверям.

— Здравия желаю! — дуралей вытянулся по швам.

Павел Миронович оглядел улицу — по счастью, в час ночи она была безлюдной.

— Ну, чего? — нелюбезно спросил следователь.

— Разрешите доложить! Ваш агент сегодня прибегал на минуту и исчез.

— Какой агент? Я никого не посылал, — неприятное предчувствие овладело Терновым.

— Не назвался, — дворник замялся, — только счел долгом доложить. Да разе я ошибусь? Он и о мадмуазель спрашивал.

— Обо мне? — игриво прощебетала Лялечка, цепко державшая рукав терновской шинели. — Ой, как интересно.

— А мне это не кажется интересным, — возразил Тернов. — Напротив. Кажется весьма подозрительным. Кто здесь тобой интересуется? Как самозванец выглядел?

Дворник пожевал губы.

— Да обычно. В приличном пальто, в шапке. Молодой. Длинноногий. Зубы редкие. Разговорчивый.

— А может, это пресса? — Лялечка кокетливо улыбнулась.

— Вот-вот, сударыня, как есть пресса, — обрадовался дворник, — теперь припомнил. Он так и заявил: пресса, мол я, и из полиции.

— Насчет полиции врал, — уверенно опроверг Тернов. — А насчет прессы? Вот что, дружок, если еще раз появится, вяжи его, голубчика. Вот, возьми гривенник за службу.

— Премного благодарен, — кисло поблагодарил дворник, ожидавший большей платы за свои сведения и, заперев ворота за полуночниками, остался топтаться у парадной.

Что творилось в душе взбешенного любовника, не мог бы словесно живописать даже Шекспир. Павел Миронович чувствовал, как откуда-то из печенок в нем поднимается жгучая волна ревности. Неужели злодейка изменяет ему с пошлыми писаками?

Разумеется, Тернов сдерживался, пока они прошли в гостиную и сели на диван.

Но едва прислуга удалилась, Павел Миронович вскочил и забегал по гостиной как разъяренный тигр. Он отдавал себе отчет, что выглядит театрально, и даже замечал, ловя свое отражение в зеркале, ухватки актера, изображавшего Викторена, но справиться с собой не мог! Лицо его покраснело, глаза налились кровью, усы, всегда тщательно уложенные, топорщились. Он осыпал возлюбленную страшными упреками и позволял себе произносить вслух самые гнусные домыслы! Он распалял свое воображение и грозил неверной подруге неминуемой смертью.

Бедная, уставшая Лялечка сначала удивлялась, затем, скинув синие, шелковые туфельки, подобрав под себя ноги и облокотясь на диванные подушки, приняла эффектную позу и с интересом наблюдала метания любовника по гостиной, будто перед ней разворачивался новый спектакль. Затем она стала нервно смеяться, затем загрустила и, наконец, заплакала.

Но Тернов не смог правильно истолковать слезы подруги: ему и в голову не приходило, что изменница и лицемерка плакала от несправедливых оскорблений. Он считал, что вызвал в ее душе слезы раскаяния.

И он бросился на колени перед диваном.

Как распрямившаяся пружина, Лялечка вскочила на ноги и вжалась в стену, испуганно сложив руки на груди.

— Не подходи ко мне! — рыдала она. — Умоляю! Я ни в чем не виновата.

— Я все прощу, — рыдал уже и сам ревнивец, — только скажи, как ты могла? Как ты так низко пала, что спуталась с таким ничтожеством, с бумагомаракой? И это за моей спиной, неблагодарная? Я убью тебя! Признавайся!

— О Господи, спаси и помилуй! — Лялечка завизжала, увидев, что любовник поднимается с колен и в поисках орудия убийства обводит комнату мутным взором. — Не надо, не убивай меня! Я все расскажу! Я во всем признаюсь!

Будто ледяным душем окатило следователя Казанской части. Он вмиг ощутил себя старым и разбитым рогоносцем. Взор его прояснился. Он упал в кресло и подал рукой знак, чтобы его неблагодарная пассия успокоилась и села.

Несколько минут тягостное молчание нарушали только всхлипывания актрисы. По щекам ее катились настоящие слезы, прокладывая дорожки: светлые по густым теням в полукружии глаз, темные — по выбеленной белой пудрой коже. Наконец она простерла руки к любовнику и заговорила глубоким контральто:

— Друг мой, я виновата перед вами и прошу у вас прощения.

— Бог простит, — устало откликнулся Тернов.

— Думаю, этот журналист приходил ко мне, — осторожно сказала она уже обычным голосом и, увидев тяжелый взор любовника, блеснувший из-под насупленных бровей, поспешно добавила: — хотя я его не знаю, Богом клянусь.

— Я жду разъяснений, — зловеще напомнил ревнивец.

— Я боялась тебе говорить, Павлуша, — Лялечка попробовала сократить дистанцию, — я боялась, ты меня не поймешь, осудишь меня и вообще запретишь мне. А ведь ничего в этом предосудительного нет. Если, конечно, хорошенько поразмыслить.

— Не понял, — Тернов мотнул головой. — В чем нет предосудительного?

— Ну, в конкурсе, — Лялечка через силу улыбнулась. — Ты только не сердись. Ты ведь знаешь, послезавтра в Благородном собрании конкурс красоты. И я буду в нем участвовать. Видимо, пресса пронюхала и прибежала.

Тернов, бледный как мел, машинально поднялся с кресла и, подобно Командору, железными шагами двинулся к подруге.

— Что ты сказала? — в бессильной ярости прошептал он. — Какой конкурс? Ты — на конкурсе?

— Павлуша, не горячись, прошу тебя, — Лялечка спрыгнула с дивана и на всякий случай приготовилась ретироваться. — Выслушай меня. Вот видишь, я так и знала, так и знала, ты меня не поймешь.

— Разумеется, не пойму, — уже спокойнее ответил Павел Миронович и повернулся на каблуках к столику, на котором стояли графины с коньяком и вином. Резко схватил графин, плеснул в рюмку жидкость и опрокинул в рот.

— Конкурс — представление обычное в цивилизованном мире, — быстро перешла в наступление красавица. — Мы ведь не в средневековье живем. В конкурсе участвуют порядочные дамы Петербурга. Из хороших фамилий. И мужья их не беснуются. И любовники тоже.

— Ты хоть понимаешь разницу между ними и собой? — Тернов топнул ногой. — Сядь и слушай меня внимательно. Ты что, хочешь погубить мою карьеру?

— Как же я ее погублю? — вскинулась Лялечка.

— Весь Петербург будет говорить, что в конкурсе участвует пассия следователя Тернова! Что подумает товарищ министра?

— Но ведь и так весь Петербург видит меня с тобой в театрах и ресторанах, — возразила пассия.

— Ну и что? Так принято в светском обществе, — отрезал Тернов. — Это простительно. То есть во вред карьере не идет.

— Я не понимаю, что в этом плохого, — захныкала Лялечка, — дай мне тоже выпить.

Павел Миронович покорно налил в бокал вина и поднес подружке. Усевшись рядом с ней, он строго, как гувернер, принялся внушать:

— Глупая ты, глупая, ведь все мое окружение будет мыслить примерно так: он, Тернов, отправляет на добывание средств любовницу. И минимум месяц во всех салонах станут перемывать нам кости. Приговор будет жесткий: Тернов не может содержать любовницу, не отправляя ее на панель.

— При чем здесь панель? — Лялечка надулась. — Там все невинно, я условия конкурса хорошо изучила. Мне хочется стать королевой красоты. Неужели я недостойна?

— Ты, конечно, красавица, — не стал спорить Павел Миронович, — но на конкурс не пойдешь. Я не позволю, чтобы чужие глаза оценивали твои формы и судили их, как судят лошадиные стати.

— Я буду в темном закрытом платье.

— Нет, нет и нет, — Тернов повысил голос. — Не пойдешь.

— Пойду, — уперлась Лялечка.

— Хочешь всем продемонстрировать, что готова выставить на торги саму себя?

— Да, моя красота — мой капитал.

— Ужас! Какой цинизм и разврат! Хочешь продемонстрировать, что готова предложить свою красоту за вознаграждение в перстень с бриллиантами?

— Ты не можешь меня ни в чем упрекать! — взвизгнула Лялечка. — Я столько времени тебе верна! И что в том плохого, что я получу дорогое кольцо с бриллиантами? Ты ведь мне такое не даришь!

— Я… я… я… Мало ли я тебе дарил? — взвился Тернов и снова забегал по гостиной, — но мне казалось, что важнее не безделушки, а наше чувство!

— Это тебе важно чувство! — закричала, разъярившись, Лялечка. — А мне важно все. Семья, дом, сценическая будущность, моя красота и драгоценности! Сколько я могу ждать? Да, да. Я тоже хочу иметь мужа и семью!

— Так ты вышла на охоту за состоятельными содержателями? Или желаешь подцепить богатого старичка-подагрика?

Дальнейшая сцена получилась безобразной. Павел Миронович не узнавал самого себя — куда подевалась его воспитанность и сдержанность? Актерские способности в полной мере проявила и Лялечка: временами следователю казалось, что она шпарит целые монологи из каких-то захудалых дурацких пьес. Впрочем, прислушиваясь к себе, он ловил себя на том же.

Нет, все было натурально и надрывно! Подлинно и трагично! И завершилось примирением, страстной оргией и сладким бессилием. Засыпая, Павел Миронович шептал в маленькое ушко Лялечки, что непременно подарит ей перстень, самый лучший, с брильянтами, а Лялечка отвечала ему клятвами, что никогда более, никогда не предпримет какие-нибудь шаги втайне от милого…

Проснулся Павел Миронович Тернов, сжимая в объятиях свое обретенное сокровище. Поцеловал малышку в лоб, перевел взгляд на стенные часы и похолодел: вот она, плата за страсти! Впервые в жизни он сегодня не придет вовремя на службу! Впрочем, через несколько секунд следователь утешил себя тем, что вовремя придет на службу его верный помощник Лапочкин. А значит, беспокоиться не о чем. Всю черновую работу старик выполнит. Останется лишь внести заключительные обобщающие штрихи.

«Есть в создавшейся ситуации и большой плюс, — размышлял Тернов по дороге к следственному управлению, вдыхая привычные запахи конского пота и навоза, исходившие от вороной лошадки, бойко влекшей санки, — я хорошо отдохнул, выспался, и теперь будет легче вести ответственные разговоры с преступниками».

По-настоящему он встревожился, когда не обнаружил в следственной камере Льва Милеевича Лапочкина. Со слов дежурного получалось, что Лапочкин еще на службу не являлся. Правда, вчера сидел допоздна и уходил вместе с дамой, которая его дожидалась.

Павел Миронович с недоумением пригладил ус: разве Лев Милеевич может еще интересовать дам! Да так, чтобы они ждали его у служебного подъезда затемно! Тернов рассмеялся, представив себе коленопреклоненного Лапочкина перед дамой, — нет, не соответствовала такая диспозиция образу помощника! И, верно, в постели он выглядит смешно.

Усевшись на свое место, Тернов вызвал надзирателя и поинтересовался, как себя чувствует задержанный Сыромясов. Надзиратель ответил, что арестант ведет себя спокойно. Много времени проводит над бумагой, которую вчера выдал ему господин Лапочкин. Хотя вид у него еще неважный, но сегодня уже получил две передачи: одна дама утром принесла ему превосходный английский пиджак и французские паштеты, а другая — превосходные ботинки и бутылку коньяка. Все арестанту передано, за исключением коньяка. На это разрешения в инструкции нет.

Павел Миронович сосредоточенно пожевал губу и приказал:

— Коньяк тоже передайте, но перелейте в жестяную флягу, для безопасности.

— Слушаюсь, — взбодрился надзиратель и покинул следственную камеру.

По установившейся привычке следователь изучил газеты — бегло, только чтобы существо ухватить. А существо было отрадным: ни одна газета не писала ничего о возмутительном происшествии в «Бомбее». Полицейская же хроника лапидарно сообщала, что в результате остановки сердца скончался мещанин Т.

Покончив с изучением газет, Тернов погрузился в содержимое синей папки, в которой лежали утренние отчеты агентов.

Как и следовало ожидать, заключения о вскрытии тела мещанина Трусова в деле еще отсутствовало. Тернов припомнил слова письмоводителя, что Лапочкин велел курьеру не возвращаться, пока документ не добудет.

Зато присутствовали в деле омерзительные фотографии, первичное заключение доктора, заключение эксперта о медвежьей морде: выделана по всем законам чучельного искусства, на внутренней стороне следы мышьяковистых соединений, глицерин, клей, опилки.

В папке также находились протоколы осмотра гостиницы «Бомбей», опросы служащих, отчеты агентов, наблюдавших за сообщниками Сыромясова. Читая отчеты, повторяющие одно и то же, Павел Миронович укреплялся в мысли, что он на правильной дороге.

Агент, посланный к редакции журнала «Флирт», донес, что за время его дежурства, то есть в понедельник и в ночь на вторник, госпожа Май в своих апартаментах не появлялась.

Агент, посланный на квартиру Синеокова, буквально то же самое сообщал относительно театрального обозревателя.

И фотограф Братыкин дома не ночевал.

Что бы все это значило? Не замешаны ли все в сыромясовскую эпопею? Но где затаились, злодеи? Как привести их на очную ставку с Сыромясовым?

Тернов снял трубку и велел телефонной барышне соединить его с редакцией журнала «Флирт». К аппарату подошел конторщик Данила.

— Добрый день, Данила Корнеич, — приветливо поздоровался следователь, — вас беспокоит следователь Тернов. Могу ли я поговорить с госпожой Май?

— Госпожа Май отсутствует, вряд ли сегодня появится. Да ваш помощник вчера интересовался, просил ее прибыть к вам. Но как же ей передать? Связи у меня с ней нету.

— А где изволит пребывать госпожа Май?

— Не могу знать, — Данила Корнеич говорил искренне и услужливо, — своим умишком я так понял, что она собиралась отбыть для лечения на курорт.

— А, дело богоугодное, — согласился Павел Миронович, — а нет ли господина Либида?

— Господин Либид, как я слышал, вчера уехал в Москву.

— Вот оно что, — протянул Тернов, — а нет ни кого из ваших сотрудников?

— Ни единой живой души. Только машинистка да уборщица приходящая. Да еще матушка господина Черепанова. Беспокоится, сынок сегодня дома не ночевал. Но мы-то с вами, как мужчины, понять Фалалея можем, не правда ли?

— Правда, истинная правда, — поперхнулся Тернов. — А стажер ваш еще спит?

— Господин Шалопаев? — Данила хихикнул, — так этот еще со вчерашнего не являлся. Совсем от рук отбился сорванец. Пользуется тем, что госпожа Май ему свободу предоставила. Может, вместе с Фалалеем и кутят.

— А господин Лиркин не собирался заглянуть в редакцию? — нехотя поинтересовался Тернов: общаться с музыкальным обозревателем всегда было трудно, Леонид Лиркин по самой природе своей был прокурором — всех обвинял в своих бедах, явных и вымышленных.

— Может, и явится, — ответил Данила, — да сестрица его уж звонила, тоже дома не ночевал.

— Ну ладно, братец, благодарю за подробнейший отчет. На прощанье скажи мне, не заходил ли ваш фотограф, как его?

— Братыкин-то? Заходил. Да ведь вы о журналистах спрашивали, а он фотограф. Смешные фотографии принес: коровы целуются. Или быки. Не разберу. И еще какие-то зверушки. А зачем он вам?

— По делу сгодился бы, по небольшому порученьицу.

— Так убежал уж, убежал, сказал, что его господин Платонов ждет в Зоологическом саду. Так что там и ищите.

Тернов опустил трубку на рычаг и задумался. Значит, в преступлении замешаны все сотрудники. Возможно, и Платонов, и Мурин тоже дома не ночевали. А фотографии скорее из разряда тех безобразий, к которым арестант Сыромясов причастен. Может, это не коровы целуются, а два мужика в коровьих масках?

В дверь постучали, и Тернов встрепенулся: неужели Лапочкин? Но в дверях застыл дежурный курьер.

— Ваше высокоблагородие, — отрапортовал он, — из Казани пришел ответ на наш запрос.

— Быстро они сработали, — Тернов одобрительно махнул рукой и взял у курьера бумагу. — Так, что мы имеем? Трусов Силан Давыдович, так, содержит мясной двор в волости… Тихий, смирный, выделка окороков и буженины, забой скота… Добрый, ударом кулака в лоб сшибает с ног бычка. Собирался в столицу по коммерческим надобностям. Больших денег с собой не имел. Отбыл вместе с товарищем, приехавшим из Петербурга. Фамилия товарища неизвестна, а называл его покойный Сеней.

Тернов поднял глаза на курьера, который, казалось, остолбенел перед ним.

— Ты чего, братец, стоишь? — спросил недоуменно следователь. — Разве я тебя не отпустил?

— Никак нет, — ответил курьер, — да я еще не все доложил. Там к вам в кабинет просится дама.

Тернов сунул сообщение в папку, захлопнул, скинул в выдвинутый ящик стола и одернул мундир.

— Кто такая?

— Не знаю. По виду приличная.

— Проси.

Курьер прошествовал к дверям и, распахнув их, посторонился.

Через мгновение в следственной камере появилась женщина красоты необыкновенной. Она была довольно высока и очень стройна, из-под шляпки с вуалью выглядывали пышные золотые волосы, огромные голубые глаза сияли под высоким лбом. Чувственные губы, раздвинутые в робкой улыбке, обнажали белоснежные зубы, ровные и крепкие, как боровики. В руках дама держала небольшой баул.

— Господин Тернов? — пропела она.

— Совершенно верно, — Павел Миронович поднялся и сделал приглашающий жест. — С кем имею честь?

— Меня зовут Розалия, по батюшке Романовна.

— Присаживайтесь, Розалия Романовна. Чем могу служить?

— Я к вам по сугубо конфиденциальному делу, — посетительница понизила голос, — и вижу, что передо мной настоящий джентльмен.

— Надеюсь оправдать ваши лестные аттестации, — Павел Миронович с достоинством наклонил голову.

— Я знаю, вы удерживаете самого дорогого для меня человека, — страстно зашептала дама. — Я принесла ему передачу. Он ведь такой ревнивец. Он должен, должен чувствовать, что я мысленно с ним. Ведь на улице февраль. И весьма холодно. Можно простудиться…

— Я не вполне понимаю, — начал было следователь, но посетительница его перебила.

— Не смущайтесь, господин Тернов. Я знаю, что подобные коллизии и вам не чужды. Вы человек прогрессивный. И прошу-то я о такой мелочи…

— О какой?

— Передайте моему любимому Мишутке его теплые брюки!

Глава 11

Эротический опыт стажера журнала «Флирт» был невелик, если не сказать — ничтожен: одна-единственная попытка сближения (первый блин) с тайно венчанной женой Эльзой да горячечные объятья с сестрами милосердия евангелического госпиталя — вот и все впечатления. Они казались юному Шалопаеву необычными, но внезапно, после ночи, проведенной с пламенной Мадлен, преобразились в тусклые и жалкие.

Магистр из Гейдельберга, хоть и была охвачена нешуточной страстью, накал которой Самсон ощущал и в костеле, где они пробыли совсем недолго, и по дороге к ее гнездышку, владела своими чувствами превосходно. Она сумела распалить и воображение Самсона, почти не кокетничая и не ведя двусмысленно-волнующих разговоров.

Мадлен сохраняла внешнее самообладание и, войдя в свою квартирку, сразу и без объяснений отослала домой служанку. Она дала своему гостю отдышаться, осмотреться, расслабиться. Выпила с ним в гостиной рюмочку ликера и, взяв его за руку, отвела в спальню. Ее бархатный пояс, темная юбка, строгая блуза с крахмальным воротничком летели на пол, открывая взору Самсона прелестное батистовое белье с завлекательными кружевами.

Неопытный юнец чувствовал, что она все делает правильно. Ее спокойные, уверенные действия — как ни странно — лишь еще сильнее разжигали в нем внезапную страсть. Он и не заметил, как пролетела ночь: едва насытившись обладанием необыкновенно искусной француженки, он после краткой передышки вновь и вновь заключал ее в жаркие объятья. Он с удивлением слышал срывающиеся со своих собственных уст слова любви — да такие горячечные, такие самозабвенные! — каких не смогла исторгнуть из его сердца даже возлюбленная Эльза.

Впрочем, об Эльзе он не забывал и в часы удивительных наслаждений, подаренных ему мадмуазель Жене, не забывал с полузлостью-полуотчанием. Лаская и целуя Мадлен, принимая ее ласки и поцелуи, он одновременно с упоением ощущал сжигающую его ненависть и мстительно думал о том, что ему в объятиях Мадлен гораздо приятнее, чем неверной Эльзе — в объятиях его плешивого брюхатого папеньки.

С удивлением Самсон услышал бой настенных часов — они пробили семь. Он склонился над обнаженной любовницей, лицо которой было немного уставшим, но просветленным, лизнул языком капельку испарины, проступившую на ее верхней губе, затем провел пальцем по ее обнаженной груди…

— Не щекочи, — попросила, не поднимая век, Мадлен. — Мне пора на службу. Ты голоден?

Он не чувствовал голода, хотя со вчерашнего вечера у него во рту не было маковой росинки, да и в течение ночи счастливые любовники лишь промачивали горло глотком-другим вина…

— Ты необыкновенная, — сказал, легонько отстраняясь, Самсон, — ты королева из королев. Венера, Афродита, Елена, Василиса Прекрасная…

Мадлен глухо засмеялась и, выскользнув из его рук, скрылась из спальни.

Счастливый любовник откинулся на подушку. В комнате царила полутьма, февральский рассвет был еще далек, пламя догорающей свечи бросало на стены, на плотно затянутые шторы, на скудную мебель причудливые отблески. Шалопаев чувствовал себя другим человеком.

Он равнодушно подумал о том, что госпожа Май, вероятно, беспокоилась о его отсутствии. Он спокойно подумал о том, что теперь ему не интересна даже встреча с отцом. Он боялся только одного, что вот сейчас появится Мадлен, которая стала для него самой близкой, самой дорогой женщиной, и скажет, чтобы он вставал и одевался. Затем попрощается с ним. И, возможно, будет холодна. А вдруг он ей не так понравился, как она понравилась ему? Такая женщина не задумываясь, даст ему понять: он слишком зелен, слишком прост, слишком неинтересен! Неужели эта ночь, прошедший праздник любви, тоже станет единственной? Неужели она никогда не повторится?

Нет, нет и нет! Он будет валяться у нее в ногах. Он вымолит хотя бы еще одно свидание! Он постарается угождать ей во всем! И, конечно же, если вымолит снисхождение, тотчас же помчится в библиотеку! Он давно собирался в нее записаться, но так и не успел! А такую женщину как Мадлен, магистра из Гейдельберга, одними плотскими утехами не удержишь, ей ведь партнер нужен умный, образованный.

Самсону стало жалко себя, и он почувствовал, что к глазам его подступают слезы. Он опустил веки и постарался успокоиться. Ему не хотелось, чтобы Мадлен видела его плачущим. В размышлениях о своей несчастной судьбе юноша незаметно для себя погрузился в сон…

Когда стажер журнала «Флирт» проснулся, он не понял, где находится. Прохладное шелковое белье нежило кожу, непривычный аромат источала подушка, слабое солнце, прячась за сомкнутыми шторами, освещало милую комнату, так непохожую на его буфетную в редакционной половине квартиры госпожи Май.

Сев на постели, Самсон припомнил, что он в гнездышке страстной Мадлен. Встал, прислушался к полной тишине, прошел к трюмо, на котором, среди причудливых баночек, склянок, безделушек заметил лист бумаги.

На нем четким каллиграфическим почерком было выведено:

«Милый мой медвежонок! На столике у дверей ключ. Будешь уходить, запри входную дверь. Вернешь ключ в буфете синема, где сегодня у нас назначена встреча. Целую. М.».

Самсон засмеялся, поднес записку к губам, поцеловал, затем покружился по спаленке, подбирая разбросанную по стульям и на полу одежду. Не замечая, что воздух в комнате остывает, он долго изучал свое ладное тело возле трюмо — будто его руки и ноги стали за минувшую ночь какими-то другими — и в целом остался доволен своим сложением. Он не верил, что эти крепкие мускулистые ноги лет через двадцать станут плохо сгибаться в коленях, и он, подобно папеньке, начнет ходить едва ли не на полусогнутых. Он не верил, что прекрасная мускулатура на руках лет через двадцать одрябнет и переродится в студенистый жирок, как у отца. А мысль о том, что вместо подтянутого плоского живота, покрытого золотистым пушком, через двадцать лет под ребрами повиснет бесформенный бурдюк, вообще казалась ему возмутительной.

Одеваясь и прихорашиваясь, Шалопаев решил, что ему надо обязательно сохранять как можно дольше свое тело — поэтому библиотека, конечно, важна, но все-таки занятия спортом в настоящий момент важнее. Все-таки те, кто нагружает мышцы физическими упражнениями, в бесформенные кучи не превращаются. Вот взять хотя бы Мурыча: уже в летах, лет тридцать пять есть, а крепок, подтянут, без живота и жировых складок.

Мысль о Мурыче заставила стажера задуматься о ближайших действиях.

Часы показывали начало первого. Если сейчас отправиться в редакцию — а отправиться туда нужно непременно, хотя и не очень хочется, — застать там Мурыча можно. Ведь госпожа Май вроде бы велела репортеру в час во вторник придти. Придет ли? Впрочем, то, что так беспокоило еще вчера, казалось Самсону теперь и не очень важным, ему больше не хотелось советоваться с Мурычем относительно Эльзы и своего отца. Он и так был уверен, что озарение, посетившее его, верно! Коварный отец отнял у него возлюбленную и теперь приехал для встречи с ней. Думать о том, что в его рассуждения закралась ошибка, не хотелось…

Но посетить редакцию требовалось еще и потому, что Шалопаев надеялся застать там Фалалея — где же еще? И о материале для номера следовало позаботиться, преступления-то по страсти еще никакого не найдено! О чем писать? Можно, конечно, дождаться условленного часа встречи в буфете синема, но тут уж Самсон не сомневался: после этой встречи вряд ли удастся заняться поиском материала для статьи. Скорее всего Мадлен опять потребует сопровождать ее «на мессу»…

Последняя мысль подействовала на самсоновское сердце отрадно, и, запирая дверь квартиры, где он испытал такие счастливые минуты, нет, часы наслаждения, он с необыкновенной нежностью погладил дверной косяк, как старого друга, с которым расстается ненадолго….

Войдя в редакцию журнала «Флирт», стажер почувствовал, как помимо его воли его охватило волнение. Конторщик Данила приветствовал его со сдержанной учтивостью, но глаза прятал. Хитрый старикан вопросов не задавал, а по поводу Фалалея отвечал полушепотом, что Фалалея не было и дома фельетонист не ночевал. Увидев поднятые в изумлении брови стажера, конторщик поспешил добавить, что уже и матушка приходила фалалеевская, волновалась, едва успокоили. Затем Данила притянул Шалопаева за локоть и совсем таинственно прошипел, чтобы тот немедленно отправлялся в приемную госпожи Май. Самсон пытался было возразить, что сначала должен снять пальто и привести себя в порядок, но Данила отчаянно замахал руками и замотал головой — нет, прямо в приемную!

Заинтригованный Шалопаев прошествовал в конец коридора и открыл дверь приемной.

В комнате, предназначенной для приема посетителей, к своему удивлению, узрел он не грозную и обворожительную госпожу Май, а попыхивающего сигарой господина Либида. К креслу, где восседал конфидент редакторши, был придвинут столик, на котором стоял графинчик, пара рюмок, легкая закуска.

— Наконец-то, — изрек господин Либид и, поднявшись навстречу своему протеже, пожал ему руку и подтолкнул к дивану.

— Что случилось, Эдмунд Федорович? — спросил в тревоге юноша.

Только тут у него мелькнула мысль, что с Ольгой Леонардовной могло что-то произойти, и тогда его будущее окажется под угрозой…

— Ничего особенного, Самсон Васильевич, — натянуто улыбнулся господин Либид, — пустяки, сущие пустяки.

— А где Ольга Леонардовна?

— Госпожа Май поручила мне побеседовать с вами. Я уж забеспокоился, что не удастся. Где же это вы пропадали?

Самсон смутился, его бросило в жар, а тут еще пальто давило на плечи.

— Мы с Фалалеем после совещания отправились добывать материал для номера…

— Не сомневаюсь, — прервал его господин Либид, — а вы чего-нибудь не натворили ненароком?

— Нет, — удивился юноша, — были в Благородном собрании, затем в синема….

Эдмунд Федорович пытливо оглядел своего протеже.

— Мы здесь одни и говорим по-мужски. Вы не должны от меня ничего скрывать.

— Я и не скрываю…

Самсон понурился, ему вовсе не хотелось рассказывать барственно-вальяжному господину Либиду о своем романтическом приключении. Стажер с горечью думал, что начинающий лысеть и несколько оплывший в талии присяжный поверенный запросто способен украсть у него драгоценную Мадлен, как украл Эльзу отец…

— Я же не исповеди требую, я не католический прелат, а дружеской откровенности…

Улыбка собеседника показалось похолодевшему Самсону демонической: красивое, смугло-розовое лицо Эдмунда Федоровича исказилось, в глазах появился холод бронзы. Собравшись с силами, юноша с трудом выдавил из себя:

— Мы, правда, по разным адресам выясняли сведения о претендентках на звание победительницы в конкурсе красоты.

— Но тогда почему же вами интересуется полиция?

Самсон потерял дар речи и смотрел во все глаза на покровителя и друга, потом, движимый каким-то смутным инстинктивным чувством, неожиданно спросил:

— А что написано в газетах?

— Газеты тут не при чем, — с досадой отмахнулся господин Либид, протягивая руку к графинчику красного стекла и наливая янтарный напиток в рюмки. — Самое интересное сегодня — объявление: госпожа Смит разыскивает своего внука мистера Ватсона, который прибыл в столицу с Шерлоком Холмсом.

— Но тогда откуда вы, Эдмунд Федорович…

— Ничего сложного, — перебил его собеседник, подвигая рюмку, — недавно в редакцию звонил следователь Тернов. Интересовался вами, друг мой. А также прочими сотрудниками. Вероятно, надеялся через них вас найти.

— Ничего не понимаю, — Самсон решил на всякий случай не говорить о намеченной встрече в буфете синема, — а у вас есть объяснения?

— У меня объяснений нет, — ответил господин Либид, — но, полагаю, вам лучше на некоторое время скрыться куда-нибудь в укромное местечко.

— Хорошо, — дрожа от волнения, Самсон пригубил обжигающую жидкость и поперхнулся. — Скроюсь.

Господин Либид с наслаждением сделал глоток, скушал дольку лимона, посыпанную сахаром и молотым кофе, и, выдержав паузу, хладнокровно продолжил:

— Отлично, я вижу, вы даром время не теряете. Но и я его тоже не теряю. Недавно в редакцию заходил господин Мурин. Я ему велел забрать ваши вещи к себе на квартиру — на всякий случай. Кроме того, и его просил держать язык за зубами.

Эдмунд Федорович сохранял вид пресерьезный, он словно не заметил, насколько поражен его визави. Меж бровями присяжного поверенного даже пролегла задумчивая складка.

— Это все для вашей пользы, друг мой.

— Я понял, — промямлил Самсон, — а к господину Мурину я могу придти?

— Ни в коем случае! Ни в коем случае!

Господин Либид вытаращил волоокие глаза.

— Жаль, — понурился Самсон, — я собирался вместе с ним посетить гимнастический зал, заняться спортом…

— Позже как-нибудь, — покровитель поморщился. — Прошу вас, друг мой, соблюдайте осторожность. Если встретите Фалалея, пусть позвонит Даниле — будем держать связь через него. Нам нужна информация, а ее пока нет. Более всего меня волнует, что следователи просили прибыть для беседы госпожу Май… Значит, все-таки какой-то криминал у них на руках есть… Но какой?

— Но тогда, вероятно, за нами установлено наблюдение, — предположил Самсон, — нас могут арестовать…

— Без улик это будет противозаконно, — усмехнулся господин Либид, — поэтому я и просил вас быть со мной откровенным. Но вы же запираетесь…

— Вовсе нет, Эдмунд Федорович, — Самсон чувствовал себя неблагодарной свиньей, — мне не в чем признаваться… Если говорить о криминале… Но почему же госпожа Май не хочет идти на беседу со следователем?

— Потому что она о приглашении еще не знает, — многозначительно сказал господин Либид. — Я ей не сообщал.

— А почему?

— Потому что я слишком занят…

— А как же с редакцией? — оторопел Самсон. — Сегодня же вторник, прием посетителей.

— Прием проведет Аля. Господин Треклесов со вчерашнего дня болен, простудился. Ася и Данила будут молчать, я их проинструктировал.

— А что делать мне, Эдуард Федорович?

— Живите, как жили, ничего не бойтесь, слишком много не болтайте, — посоветовал, улыбнувшись, господин Либид. — У вас дела пойдут на лад.

Самсон вздохнул и поднялся.

— Госпожа Май вчера говорила мне, что должен приехать мой отец… Он сюда не заходил?

— Ваш отец? — поднял брови господин Либид. — Нет, не заходил. Да вы не беспокойтесь: если он и приехал, то показывает себя достойным отцом своего сына — развлекается на всю катушку, кутит с куртизанками. Ну, в крайнем случае, с медичками…

Самсон побледнел и схватился за ручку двери.

— Если вы что-то знаете, говорите прямо, Эдмунд Федорович!

— Я ничего не знаю, друг мой, — тихонько засмеялся господин Либид, — ну разве что так, самую малость….

— Тогда о каких медичках вы говорите? Не о Жозефине?

— Жозефине? Ах да, может быть…

— Я так и знал! — воскликнул яростно Самсон. — Вы в сговоре с моим отцом! Вы от самой Москвы за мной следили — и здесь, и здесь, в столице! Окружили меня своими сатрапами и церберами. Вы знаете, где мой отец!

Господин Либид посерьезнел и вздохнул.

— Знаю.

— И все, что вы мне здесь плели, продиктовано одной задачей: сделать так, чтобы я не увиделся с моим отцом.

На лице присяжного поверенного мелькнула нехорошая гримаса.

— Да. Именно так. Я не хочу, чтобы вы встретились с вашим отцом. Это слишком опасно.

— Вы сообщник его разврата!

— Очень точное определение. Прямо в десятку.

Глава 12

Исповедь бабушки доктора Ватсона оказалась столь содержательной, а общество бабушки столь приятным, что Лев Милеевич Лапочкин позволил себе задержаться в номере «Бомбея» несколько дольше, чем требовали английские приличия. Он, конечно, поглядывал на брегет, но все же перебрал с четверть часа. Закусив черносмородиновую водочку студнем с хреном и селедочкой с лучком, он составил план дальнейших действий, для исполнения которого нужно было набраться сил. Поэтому он не отказал себе и в чашке хорошего английского чая. Расчувствовавшаяся Дарья Эдуардовна пообещала ему на прощанье, что как только соседний номер приведут в порядок и отдадут в ее распоряжении, она непременно покажет новому знакомцу механизм действия потайных ходов. Щепетильность дамы, не желающей проникать в не оплаченную ею комнату, приятно поразила Льва Милеевича.

Он покинул миссис Смит уже в третьем часу ночи. Спускаясь по лестнице, в холле первого этажа увидел дожидавшегося его хозяина гостиницы, молодого крепкого парня-швейцара и юркого человечка с бегающими глазами. Впрочем, и руки последнего ни минуты не оставались в покое: то лезли в карманы, то теребили полу дрянного пальтеца или шарф, то потирали одутловатый нос с красными прожилками, то смахивали невидимые крошки с уголков дряблого плоского рта…

— Господин следователь, ваше приказание выполнено, — хозяин гостиницы Чудин выступил вперед и протянул Лапочкину бумажный пакет, перевязанный бечевкой. — Готов служить чем могу.

Дознаватель сдержанно кивнул и бросил хмурый взгляд на швейцара и пьяницу.

— Простите великодушно, — согнулся в поклоне швейцар, — не откажите в любезности. Вопросец имеется.

— Смотря какой, — Лапочкин насторожился.

— Заступил я сегодня на дежурство. Никаких происшествий не было. Но постояльцы почему-то весь день спрашивают у меня, о каких таких медведях прислуга шепчется?

— Глупости говоришь, Сеня, — оборвал парня Чудин. — Нечего уши развешивать.

— Так я и хотел спросить, как это понимать? То ли медведь кого убил, то ли самого медведя убили? Тревожно как-то, не по себе.

— Вот что, Сеня, — Лапочкин покачал головой, — парень, я вижу, ты молодой, серьезный, умный. И ум у тебя пытливый…

— Да Сенька в тысячу раз лучше злобного Кузьмы, — встрял пьяница, — я про Кузьму, сменщика его, говорю. А меня зовут Чакрыгин, Евграф Иваныч. Ветеран «Бомбея».

Лапочкин скользнул глазами по пьянице и продолжил:

— При твоем, Сеня, уме и пытливости ты бы мог запросто и догадаться, о чем шла речь. В девятый номер вселился постоялец. Заболел инфлюэнцей. Отвезли его в больницу. Несли четверо — такой упитанный, как медведь. Вот и все.

Чакрыгин противно захихикал и принялся потирать ладони.

— А вы, милостивый государь, почему не отправляетесь к себе? — насупился дознаватель.

— Да вот прикидываю, не перепадет ли мне из этой истории какой куш?

— Где вы служите, господин Чакрыгин?

— Службу еще только приискиваю. Требуется время, поскольку протекции нет, — пьяница явно лгал, но лгал с удовольствием.

— А из каких средств вы платите за постой?

— Из случайных средств, — осклабился красноносый господин, — но вполне достойных в глазах общества. Иногда средства просто нахожу на дороге.

— Врет он все, господин следователь, — вступил Чудин, — в картишки дуется, мошенничает по-мелкому.

— Все в рамках закона, ни на вершок от уголовного уложения не отступаю, — принялся извиваться ветеран «Бомбея». — И не всегда вру.

— Так значит, вы иногда что-то находите прямо на дороге? — спросил после многозначительной паузы Лапочкин. — И сколько?

— Ну, это смотря как дельце обтяпать, — Чакрыгин захихикал, — от служителей закона скрывать мне нечего. Поэтому говорю как на исповеди приятному собеседнику. Тем более и спать мне еще не хочется. Могу продать это что-то. А могу и в полицию обратиться. В полицию, конечно, опаснее, но зато и сорвать в случае удачи можно больше.

— Поразительный цинизм, — пробурчал Чудин. — Если б не коммерция, таких постояльцев и на порог бы не пускал…

Лапочкин пытливо смотрел на вертлявого человечка и никак не мог решить, намекает ли этот тип ему на то, что готов продать какие-то сведения? Или болтает?

— Ну что ж, — помощник следователя угрожающе нахмурился, — насчет приятности посмотрим, а спать я тоже не хочу. Пусть эта ночь станет ночью исповедей. Ведите меня в свой номер, господин Чакрыгин.

— С удовольствием, — кисло ответил пьяница, — но у меня не прибрано и вообще, угостить вас нечем….

— Если позволите, господин Лапочкин, — встрепенулся хозяин гостиницы, — что-нибудь придумаем, сию же минуту.

— Отставить, — бросил дознаватель и уверенно двинулся в конец коридора первого этажа. Чакрыгин поспешал за ним.

В номере постояльца застоялся какой-то неприятный запах. Ничего, кроме казенной мебели, здесь не было, да и та уж просилась на свалку, но, видно, рачительный хозяин гостиницы приспособился и конуру сдавать за бесценок.

— Присаживайтесь, господин следователь, — Чакрыгин подвинул гостю ободранный стул и тоже уселся напротив, на колченогий табурет.

— Я слушаю вас, — сурово изрек Лапочкин. — Мы говорим без протокола. И без свидетелей.

Ветеран «Бомбея» оглянулся на закрытую дверь, прилег на стол грудью и зашептал:

— Я доносить ни на кого не собираюсь. Но во мне идет внутренняя борьба. Боюсь, в этой гостинице — преступный притон. Думаю, этот мордоворот Чудин вместе со своими сотрудниками убивает постояльцев.

— С какой целью? — взял быка за рога дознаватель.

— С целью грабежа.

— Где доказательства?

Чакрыгин тяжко вздохнул и отвел глаза. Помялся, беспокойно подвигал руками, и все-таки решился высказать предположение:

— Вы уверены, что постоялец этот, ну, который похож на медведя, увезен в больницу?

— Если хозяин гостиницы так говорит, оснований не верить у меня нет.

— А я вот думаю, убили они ночью этого бедолагу, да и скинули его труп в прорубь.

— А вы, господин Чакрыгин, случайно не пьяны? — рассердился Лапочкин. — Я-то решил, вы человек обстоятельный, серьезный…

— Я их боюсь, — снова зашипел доноситель, — и так и так плохо. Иной раз поздно возвращаюсь, так в окно влезаю, даже раму расконопатил и держу открытой щеколду.

— Зачем? — изумился Лапочкин, внезапно осознав, что ему прохладно даже в шинели.

— Боюсь их, душегубов, — повторил, поеживаясь, человечек. — Вдруг ночью приду с деньгами, а они меня — чик и того? Чудин этот подозрительный. Коридорные — мошенники. А швейцары — и Кузьма, и Сеня — громилы.

Лев Милеевич придал своему лицу грозное выражение и потребовал:

— А теперь о куше, который вы хотите сорвать.

— Вот я и говорю, — залепетал несчастный. — Не скажу — убьют и никто не узнает о шайке. Скажу — тоже убьют, отомстят. Я же не знаю, кто в шайке. Еще не успел выследить.

— Евграф Иваныч, — перебил ябедника Лапочкин. — Мне некогда. Говорите яснее.

— Но вы приставите ко мне агента? — спросил тот. — Приставите? Тогда скажу. Прошлой ночью возвращался я поздно. И как назло, дверь в гостиницу была уже закрыта. Я пошел вокруг гостиницы, чтобы влезть в свой номер через окно. И что же я вижу? Там, на задах, у дворовой стены, бочка с водой стоит под пожарной лестницей. И возле этой бочки — темное пятно. Заинтересовавшись, подхожу и вижу — валяются на снегу брюки и пиджак. Брюки мне не понравились, слишком большие на меня. А пиджак, хоть и великоват, но все-таки хорош. Взял я пиджак — да думал всю ночь и весь день: кто это такими дорогими вещами разбрасывается? Ну, а сегодня я все понял. Убили злодеи постояльца, а вещи выбросили на задний двор.

— Где пиджак?

— Снес в ломбард, вот квитанция, — Чакрыгин порылся в кармане пальтеца, достал оттуда мятую бумажку и протянул ее должностному лицу. — А вот шубы убитого я не нашел. Ее-то шайка, конечно, продала.

Лапочкин квитанцию взял, он чувствовал, как в нем разгорается охотничий азарт.

— Евграф Иваныч, — заявил он, вставая, — вы оказали следствию неоценимую услугу. Если что-нибудь подозрительное заметите, сразу же мне сообщайте. А сейчас запритесь и никуда не выходите до утра. Агента я вам пришлю, будете в безопасности. Прощайте. А за вознаграждением приходите завтра в Окружной суд, в следственную камеру Казанской части.

Покинув проклятое здание «Бомбея», Лапочкин, преисполненный воодушевления, отправился пешком домой. Ветер стих, легкий снежок беззвучно и мягко ложился на тротуар, на мостовую. После «Бомбея» и сырого закутка добровольного доносителя от морозного воздуха с примесью живого, навозного запаха приятно пощипывало в носу. По дороге он завернул в редакцию «Петербургского листка» и успел-таки организовать досыл в утренний выпуск: объявление о том, что милая миссис Смит ищет своего знаменитого внука. Чувство благодарности к экстравагантной даме переполняло Лапочкина. Если б не она, если б не ее энергия, разве он узнал бы сегодня столько нового и полезного для следствия?

Лев Милеевич шел по безлюдному городу, держа под мышкой бумажный пакет, перевязанный бечевкой, в пакете лежали брюки развратника Сыромясова. А в ломбарде, несомненно, обнаружится его пиджак. Картина преступления становилась для Лапочкина с каждым шагом яснее. В россказни о «бомбейской» шайке он не поверил.

Разумеется, Чудин мог тоже быть причастным к преступлению, хотя бы тем, что сообщил шайке про потайные ходы. Но само преступление осуществил не он.

Перед мысленным взором Лапочкина вырисовывалась картина: под покровом ночи к зданию «Бомбея» приближается группа мужчин. Они обходят здание и поворачивают за угол. Останавливаются возле пожарной лестницы. Сыромясов снимает шубу, ботинки, пиджак и брюки. Боится испортить модные вещи. Фотограф и Синеоков подсаживают его на лестницу, и все трое пробираются в номер, в котором сегодня поселилась миссис Смит. Окно ее, Лапочкин проверил, не законопачено. Затем пробираются, воспользовавшись потайной дверью за шкафом, в тот номер, где их поджидает развратный казанский мясник Трусов. Начинается оргия. Затем, видимо, Братыкин и Синеоков удаляются, а Сыромясов остается. Тем же путем Братыкин и Синеоков спускаются на землю. Забирают одежду, чтобы утром принести другу. Но то ли забывают, то ли теряют пиджак и брюки. Уносят лишь шапку, шубу и ботинки. А спустя некоторое время пиджак и брюки находит пьяненький Евграф. Брюки засовывает в бочку со льдом. А пиджак присваивает.

Дома Лев Милеевич полюбовался еще раз на сыромясовские брюки и извлеченную из них записку. Ее, несомненно, писал Модест Синеоков, более удачливый в содомитских утехах, чем толстяк Сыромясов. Жаль, нет образца его почерка.

Но приподнятое состояние духа длилось недолго. Незаметно для себя Лапочкин перешел от возбужденного воодушевления к тревожному унынию. Причину беспокойства он понял не сразу, а поняв, мгновенно обессилел. Нет, нет, и нет! В цепь его рассуждений вкралось ложное звено! Интуитивно он чувствовал, что что-то не так.

До самого утра ходил бедный Лев Милеевич из угла в угол своей квартиры и размышлял. Версия была очень красивой, но неверной! Она плохо сочеталась с обликом театрального обозревателя журнала «Флирт». Модест Синеоков, человек изысканный и со вкусом, вряд ли бы взял в руки медвежью голову — она и пахнет скверно, и слишком груба для его утонченного вкуса. Модест интересовался все-таки исключительно старшими гимназистами и юными мичманами и гвардейцами — стройными красавчиками с осиными талиями, но никак не такими громоздкими тушами, каковым был покойный Трусов!

Значит, это был не Модест! Но кто же?

К пяти часам утра Лев Милеевич понял: в преступлении, совершенном в «Бомбее», участвовал не Синеоков, а Платонов! Да, именно Иван Федорович Платонов! Что говорит в пользу этого вывода? Платонов — человек сермяжный, в смазных сапогах, так что штуки с медвежьими мордами в его духе. И именно он, злодей, перевел и вынес на суд читателя возмутительную писанину Захер-Мазоха «Венера в мехах»! А в-третьих, он, говорят, якшается с Союзом русского народа, то есть склонен к насилию!

Изнуренный размышлениями, помощник следователя прилег на диван не раздеваясь. Он думал о том, что с утра должен непременно отправиться к Платонову и задержать его. Затем вместе с брюками и полученным в ломбарде пиджаком, как с самыми ценными трофеями, он явится в следственную камеру к Тернову. И, пока Тернов разбирается с преступниками, выловит Братыкина вместе с негативами или фотографиями, и те завершат весь комплект доказательств. План так понравился Льву Милеевичу, что он успокоился и незаметно для себя заснул…

Утром же, вскочив с дивана и припомнив все вчерашние происшествия, он с ужасом увидел, что время близится к полудню. Отчаиваться старый сыщик не стал. Он оделся, выпил чаю с зачерствевшими плюшками и, захватив пакет с сыромясовскими брюками, направился в адресное бюро, где узнал адрес Платонова. Оттуда поехал на Васильевский. У дома, где квартировал Платонов, копошился дежурный дворник. На вопрос Лапочкина охотно ответил, что господин Платонов уже давно вышел из дома, кликнул извозчика и велел везти себя в Зоологический сад.

Преисполненный решимости настигнуть злодея, Лапочкин помчался туда же.

Зоологический сад оказался закрыт, поскольку день был выходным. Но сторож, разумеется, помощнику следователя готов был услужить наилучшим образом. Поэтому на вопрос, не появлялись ли здесь с утра мужчины с фотоаппаратом, сторож радостно ответил: да, появлялись. Трое. И один из них с фотоаппаратом. Сказали, что пришли с научными целями. Еще говорили, что являются членами какого-то либерального союза.

Несколько озадаченный Лапочкин спросил, куда же отправились посетители? Сторож ответил, что направились они к зимним помещениям, где содержатся хищники.

Эту часть Зоологического сада Лапочкин знал неплохо. Поэтому самостоятельно устремился к длинному деревянному зданию, возле которого увидел кучи звериных экскрементов, какие-то ящики и бочки и учуял оглушительно резкий запах животных, заключенных в тесных клетках по несколько месяцев в году.

Войдя в зимнее помещение для хищников, Лапочкин зажал нос пальцами и осторожно двинулся, стараясь держаться середины, по полутемному коридору, вдоль зарешеченных камер. Он физически чувствовал на своей спине настороженные, злобные взгляды зверей и вздрагивал всякий раз, когда потревоженные хищники выражали свое недовольство глухим урчанием или громкими зевками. Краем глаза Лапочкин узрел в непосредственной близости от себя, слева, разверстую пасть, в которой он мог бы исчезнуть весь, вместе с потрохами. Шарахнулся вправо, но там игривая полосатая кошка гигантских размеров просунула сквозь решетку когтистую лапу, пытаясь прихватить заманчивую добычу. Подобрав полы шинели, Лев Милеевич семенил уже точно по центральной половице, наполовину скрытой опилками, стараясь не отклоняться в сторону ни на йоту. Он пробирался в дальний конец коридора, туда, где в густом сумраке проступала недвижная мужская фигура и откуда время от времени раздавался зловещий вой.

Приблизившись к вольеру, Лапочкин прочитал на табличке: «Гиена африканская». Но стоящий рядом с табличкой мужчина оказался не Платоновым и не Братыкиным, а уборщиком клеток: конопатый, деревенского вида мужичок в тулупе, в солдатских штанах и грязных сапогах. Мужичок с любопытством уставился в глубь клетки, где томились экзотические гиены. Он даже не обратил внимания на появление Лапочкина. Впрочем, через минуту и Лев Милеевич забыл о существовании мужичка. Потому что, вглядевшись в полумрак клетки, освещенный тусклой коридорной лампочкой, он увидел картину, поразившую его до глубины души.

Спиной к дверце вольера сидели четыре маленьких самца и в ожидании смотрели на стоящую посреди клетки самку. Та поводила задом, изгибалась и время от времени опускала нос вниз, туда, где прямо перед ней валялась на грязных опилках пара мужских туфель. Потом пятнистая зловещая красавица подняла морду вверх, и из ее пасти раздался уже знакомый утробный вой.

Смысл этого воя для Лапочкина прояснился лишь тогда, когда он проследил взгляд хищницы: на стене вольера, обтянутой металлической сеткой, у самого потолка, висела мужская фигура в мохнатой шубе… Искаженное ужасом лицо, обращенное к хищникам, было почти не узнать.

Потрясенный Лапочкин облизнул пересохшие губы и крикнул:

— Господин Платонов, это вы?

Мужчина вздрогнул, качнулся и завопил:

— Я это, я, Платонов! Помогите! Спасите! Приведите священника! Я хочу покаяться!

Глава 13

Вне себя от возмущения, хлопнув дверью, стажер журнала «Флирт» выскочил из редакторской приемной. Он все еще чувствовал на себе укоризненный взгляд опешившего от его воплей господина Либида. Промчавшись по коридору, Самсон оттолкнул конторщика Данилу и кинулся на лестницу.

Только на улице он немного охолонул и, так как не представлял, куда ему бежать и что делать дальше, просто двинулся по Графскому переулку, подальше от редакции. В голове его роились обрывки гневных реплик, которые он не успел высказать в глаза помощнику присяжного поверенного. Дерзость господина Либида, нагло и откровенно признавшегося, что он в курсе гнусных действий Василия Игоревича Шалопаева, прибывшего в столицу для встречи со своей бывшей содержанкой, сводила бедного стажера с ума. Где-то на задворках сознания вспыхивали и другие неприятные соображения, приходящие в противоречие одно с другим. Но привести мысли в порядок не было никакой возможности, пока в голове клубилась пыль, оседающая на руинах погибшего счастья.

С одной стороны господин Либид сказал Самсону, чтобы тот постарался куда-нибудь скрыться, и даже по собственному решению отправил Самсоновы вещички на квартиру Мурычу. Кто его уполномочивал? Кто ему разрешал распоряжаться чужой собственностью?

Но тот же господин Либид сказал, чтобы Самсон продолжал жить так же, как прежде. И уверял, что дела его будут с каждым днем улучшаться.

Что все это значит? И где Фалалей? И почему их ищет полиция? В чем их подозревают? Где скрывается госпожа Май? Установлена ли за Самсоном слежка?

Стажер остановился и принялся вглядываться в прохожих. Еще было светло, и на улице сновало немало обывателей, однако подозрительных среди них не попадалось: так, обычные мужчины с раскрасневшимися лицами, дама в вуалетке, румяная, складненькая барышня, безликие бабы и мужики. Самсон вздохнул. Разумеется, у него еще не столь наметанный глаз, чтобы в разномастных городских толпах мгновенно различать шпиков, да и слишком много горожан спешат по своим делам, топчутся у витрин магазинов. Как среди них распознать соглядатая? Но и бежать сломя голову неизвестно куда тоже опасно. Если все-таки слежка установлена и с его помощью полиция надеется выйти на след исчезнувшего Фалалея, то надобно соблюдать особую осторожность. В частности, стоит еще хорошенько подумать: отправляться ли в буфет синема, где сегодня Фалалей сговаривался встретиться с пламенной Мадлен? Не окажется ли в руках полиции магистр богословия из Гейдельберга?

При мысли о буфете в памяти всплыла стойка в зальчике синема, на которой в симметричном порядке были выложены на блюдах бутерброды с ветчиной, балыком, семгой, утиным филейчиком. От острого чувства голода живот свело так, что юноша осознал, что скоро он не только бежать, но и идти не сможет: все-таки минувшая ночь с Мадлен вымотала его изрядно, а он и позавтракать не успел. Студеный февральский воздух безжалостно лез под одежду, проникал в щелочки между шарфом и шеей, между рукавами и запястьями, пальцы рук и ног онемели. Самсон счел за лучшее заглянуть в какое-нибудь заведение, дабы подкрепиться.

Бывший житель провинциальной Казани еще не слишком хорошо ориентировался в столице, и выбор его ограничивался теми местами, где он уже когда-то побывал. Первоначальный порыв был идти в Приказчичий клуб, там подавались прекрасные антрекоты, дешевые бефстрогановы, жаренная с луком картошка… Юноша сглотнул слюну, таким явственным было видение тарелки с облаком душистого аромата над ней. Он ускорил шаг, но тут же притормозил. Приказчичий клуб, где кормили сытно и недорого, давно облюбовали не только располагавшиеся по соседству «флиртовцы», но и другие петербургские журналисты, что полиция, несомненно, знала. И даже надежда получить вожделенный кусок мяса не могла заставить голодного юношу отправиться туда, где его наверняка подстерегала засада.

Самсон свернул за угол и потрусил вдоль заиндевевших домов. Взгляд его остановился на вывеске модной кондитерской-кофейней — он чувствовал, что способен сейчас поглотить дюжину пирожных, выпить ведро кофе, только чтобы он был горячий. Не в силах терпеть желудочные спазмы, юноша решительно шагнул к двери.

Через несколько минут Шалопаев сидел за отдельным столиком и наслаждался теплом, видом тропических пальм в кадках, рисованных экзотических фруктов на стенах и свежей крахмальной скатерти. Заказ его был принят — и хотя в него графинчик с водкой не входил, но именно он в первую очередь появился перед юным клиентом. Официант подмигнул и шепнул, что сей маленький презент прислал лично метрдотель. Начинающий журналист хоть и не привык еще пить в одиночку, но все же почувствовал прилив успокоения: мир незыблем, он, представитель прогрессивной прессы, пользуется уважением, услужить ему стремятся по-прежнему.

Зал был полупустым, и Самсон имел возможность обозреть всех посетителей, в основном дам. Один за другим в кондитерской появились два господина. Они равнодушно скользнули по Самсону глазами, но однозначно решить, что они идут именно за ним, пытаясь отыскать пропавшего Фалалея, Шалопаев не смог. Лица этих подозрительных типов он запомнил, но не знал, пригодится ли ему его памятливость: оба мужчины, как назло, уселись к нему спиной, за дальние столики, и развернули газеты. Как же они могут быть шпиками? Ведь если он сейчас поднимется и покинет зал, они этого даже не заметят!

Мучительные сомнения стажера прервал официант, едва ли бегом поспешающий с подносом в руках. Он кружился в своем бесшумном танце, и как по волшебству перед почетным клиентом появлялись тартинки с салатом оливье, изысканно замаскированные под пирожное дольками оливок, зеленью, свежим горошком, преаппетитные слоеные пирожки с телячьим ливером, горячие пончики с яблочным мармеладом.

Накинувшись на еду, изголодавшийся журналист забыл на некоторое время обо всех своих проблемах. Они стали далекими и чужими, тем более что подсознательно он ощущал, что приближение к ним поставит его перед неприятной необходимостью принимать решение. А какое?

Справившись с пирожками, Самсон несколько успокоился. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на своем бедственном положении. Но, к своему удивлению, почувствовал какое-то психологическое неудобство. Словно на него направлен чей-то взгляд. Избегая резких движений, юноша остался в прежнем положении и чуть-чуть разомкнул ресницы… Да! На него смотрели! Прямо, в упор, почти открыто. С него не спускали глаз две дамы, лица их затеняли наполовину приподнятые вуалетки. Вот оно что! Ему, неопытному провинциалу и начинающему журналисту, разумеется, неизвестны все хитроумные ухищрения столичной полиции! С чего это он решил, что следить за ним обязательно должны мужчины? Почему и не женщины?! Так даже безопасней — жертва слежки ни о чем не догадается! Шалопаев похолодел. Он не знал, как поступить. Сделать вид, что не заметил пристального внимания? Или, напротив, как ни в чем не бывало ответить на заигрывания?

Пока он раздумывал, женщины склонились друг к другу и зашептались, не отворачивая лиц от предмета своего наблюдения. Затем одна из них откинула со лба вуалетку и улыбнулась. Самсону открывшееся лицо показалось смутно знакомым. Дама сделала знак официанту, что-то шепнула ему, и стажер с удивлением увидел, что официант направляется к его столику. Притворяться более надобности не было. Самсон отвернулся и сосредоточился на графине, налил в рюмку водки, опрокинул содержимое в рот. Он сдвинул брови и сурово смотрел на приближающегося официанта.

— А где пирожные, которые я заказывал? — строго спросил он.

— Сию минуту будут поданы, — угодливо шаркнул ногой официант, и, склонившись как можно ниже, шепнул: — Господин Шалопаев, вас просят подойти дамы у столика, что между пальмой и зеркалом.

— Кто такие?

— Госпожа Сыромясова, с подругой.

От сердца Самсона отлегло, взор просветлел, губы разжались: вот почему лицо дамы, поднявшей вуалетку, показалось ему знакомым! Вчера он эту даму видел, правда, вчера Нелли Валентиновна походила на яркую тропическую птичку, запертую в клетке северного варвара. Сегодня же она облачилась в строгий костюм темной шерсти, волосы, дома лежавшие шлемиком, закрыла строгой темной шляпкой.

Он встал и двинулся к их столику. Остановившись и поклонившись, как можно любезнее произнес:

— Добрый день, госпожа Сыромясова.

— Прошу вас, без церемоний, господин Шалопаев, — Нелли Валентиновна приятно улыбнулась. — Извольте присесть.

Самсон повиновался.

— Не видели ли вы мы моего супруга?

От неожиданности стажер даже приоткрыл рот: он вообще забыл о существовании Дона Мигеля Элегантеса!

— Я беспокоюсь, — продолжила Нелли Валентиновна, — вторые сутки пропадает по своим тайным делам. Разумеется, Михаил Иваныч человек серьезный, основательный, семейный, я ему вполне доверяю. Но все же уже соскучилась. Вот сегодня закончились занятия на курсах, и заглянула сюда с подругой. Женщине иногда надо душу излить. Хорошо, когда есть наперсница.

Шалопаев, не зная, что отвечать на подобные признания, перевел взгляд на подругу госпожи Сыромясовой.

— Ах, Самсон Васильевич, простите, — спохватилась недавняя знакомая, — я такая бестолковая, забыла представить вам Розочку.

Наперсница сыромясовской супруги протянула стажеру руку для поцелуя.

— Розалия Романовна, купеческая дочь.

Смех Розочки был мелодичным, улыбка ее — обворожительной, из-под шляпки выбивались золотистые кудри.

— Розочка шутит, — сказала с нежностью Нелли Валентиновна, — хотя отец ее содержит меняльную лавку и считается купцом. Однако дела у них идут неважно. А Розочка — такая красавица. Я уж ей говорила, чтобы отважилась поучаствовать в конкурсе красоты. Уверена, она бы выиграла приз!

— Я… я… я тоже убежден в победе Розалии Романовны, — поспешил добавить Самсон, почувствовав некоторый интерес к блондинке, особенно взволновала его маленькая родинка на левой щечке красавицы.

— Вы, Самсон Васильевич, были погружены в такую задумчивость, что я успела уже все рассказать Розочке о вас, — сыромясовская супруга кокетливо повела глазами. — Не сомневаюсь, журнал «Флирт» непременно напишет о королеве красоты.

— Да, разумеется, такая красота спасает мир, — промямлил стажер, пытаясь сообразить, куда клонит сыромясовская супруга.

— А где ваш быстроногий друг? Он, вероятно, уже пишет сногсшибательный материал о конкурсе?

Шалопаев, похолодев, пристально взглянул на очаровательную брюнетку. Неужели она работает на полицию? Теперь для него в ином свете предстала вся вчерашняя сцена в сыромясовской гостиной: красавица могла по своей осведомительской службе знать о специальных заданиях мужа. Потому и не беспокоилась.

— Вы хотите, чтобы я представил Розалию Романовну Фалалею Аверьянычу?

Розалия Романовна расхохоталась.

— Да ведь это все так несерьезно, господин Шалопаев. Нелличка шутит. Я в конкурсах не участвую.

Растерянный юнец переводил глаза с одной дамы на другую. Он соображал: если кто-то из них выполняет тайное задание полиции и собирается по его следам добраться до Фалалея, неизвестно что натворившего и неизвестно где находящегося, то надо дать им понять, что у них — разные задания. Пусть Фалалей занимается подготовкой материала о конкурсе красоты, а он, Самсон, должен придумать себе другое задание.

Самсон через силу улыбнулся.

— В любом случае я должен с сожалением констатировать: эта приятная сфера, конкурс красоты, не моя епархия. Моя же рубрика, как, может быть, знает Нелли Валентиновна, преступление по страсти.

— Ой, как интересно! — воскликнула блондинка купеческой породы и захлопала в ладоши. — Такие преступления, верно, совершают люди необыкновенные! Какой вы счастливец: встречаетесь с интересными личностями.

— Должен вас разочаровать, дорогая Розалия Романовна, — Самсон улыбнулся, он уже сомневался, что столь глупая барышня может быть полицейским шпиком. — Такие преступления совершаются вполне нормальными людьми. Самыми обычными. Ведь страсть охватывает всех.

— Все преступления на любовной почве, — уверенно изрекла Нелли Валентиновна.

— Вовсе не обязательно, — возразил стажер, с удивлением отметив себе, что разговор с дамами становится все увлекательнее и прерывать беседу ему совсем не хочется. — Кроме любовной страсти, есть страсть к власти, страсть к обогащению…

— Вы говорите как глубокий старик, — Розалия Романовна мелодично засмеялась, — вам это не идет. Вы молодой, красивый и должны иметь склонность к безумствам.

Самсон покраснел.

— Нет, нет и нет, Розочка, — не согласилась сыромясовская супруга, — безумства хороши только в книжках. Но и Самсон Васильевич не похож на мудреца. Почему вы, мой юный друг, говорите о страсти к обогащению? Ведь стремление повысить уровень своего благосостояния — дело обычное, почтенное и уважаемое обществом.

— Я говорю лишь о тех случаях, когда страсти, в том числе и страсть к обогащению, не останавливаются перед убийством или другим преступлением, — попытался настоять на своем юноша.

— Вы говорите о разбойниках, грабителях, бандитах? — Розочка подняла тонкие черные брови.

— Нет. О самых обычных людях. О рядовых гражданах, обывателях.

Женщины помолчали и, желая, видимо, свернуть тему, заявили:

— Нет, мой муж Михаил Иваныч не способен на преступление.

— И мой брат Родя тоже не способен.

Смутившийся Шалопаев пал духом. Он не знал, как поступить: откланяться или извиниться и заговорить о чем-нибудь другом?

— Милый Самсон, — наконец прервала паузу Нелли Валентиновна, — я, кажется, вам уже говорила, что возвращаюсь с курсов счетоводов, на которых учусь вместе, кстати, с братом Розочки Родионом. Надеюсь, вы меня простите, если я вас покину, мне надо заглянуть в Общество любителей рыб. А вы не бросите мою подругу, проводите ее домой?

Самсон натянуто улыбнулся.

— Можете на меня положиться, сударыня, постараюсь загладить свою вину всеми возможными способами.

Уже произнеся эту витиеватую фразу, Самсон осознал ее двусмысленность. Провожая мадам Сыромясову к гардеробу, он клял себя, на чем свет стоит. Но не очень натурально. Потому что он все еще помнил об объятиях пламенной Мадлен. И в то же время в воображении его уже брезжили сцены любовных утех с ослепительной Розочкой. «Боже, неужели я пошел в отца? — вопрошал самого себя стажер мысленно. — Неужели я тоже буду гоняться за красотками до седых волос?»

Вернувшись к столику между пальмой и зеркалом, Самсон обнаружил, что подан сладкий десерт. Пирожные, украшенные цветным кремом, ореховой крошкой и цукатами, несколько примирили его с действительностью. Да и хорошенькая блондинка все с большим интересом и расположением поглядывала на юного флиртовца.

— Ничего не могу с собой поделать, — Розочка надула блестящие губы, — такая несносная сладкоежка.

— Я тоже к сладкому неравнодушен, — признался со вздохом Самсон, поднося ко рту ложку с кусочком пирожного.

Оба одновременно рассмеялись, и это их еще более сблизило.

— Я чувствую, что нарушаю ваши творческие планы, — сказала игриво Розочка.

— Вовсе нет. Было у меня намерение посетить гимнастический зал. Но это не к спеху.

— Так вы еще и спортсмен? — ненатурально удивилась чаровница. — Как мило! Мой брат Родя тоже спортом занимается. И так увлеченно, что после тренировок прямо в раздевалке и засыпает. Через день дома ночует. Потому и на курсы счетоводов с Нелличкой ходит нечасто. А вы какой зал посещаете?

— Вообще-то я только еще выбираю… — потянул Самсон, чувствуя, что лукавые глаза собеседницы говорят ему о чем-то другом, далеком от спорта.

— Тогда вы должны пойти в зал «Титан», где Родя занимается!

— Согласен, если вы так считаете.

— Тогда вам надо переговорить с Родей! Поедем к нему! — почувствовав свою власть над юным красавцем, Розалия Романовна активно расширяла территорию своих владений.

Самсон согласился не сразу. Несколько секунд он размышлял: не означает ли поспешная поездка к брату то же самое, что и просьба сопровождать на мессу?

— А где сейчас ваш брат?

— На Гагаринском буяне, — заявила Розочка. — Сейчас туда отправимся. Родя — замечательный сын и брат. Он думает о будущем отцовского дела. Потому и записался на курсы счетоводов. А еще он работает на Гагаринском буяне, чтобы мускулатуру развивать, чтобы мышцы силой наливались. Мы поедем на этот буян, встретим Родю, я вас представлю, и вы вместе с ним отправитесь в гимнастический зал. Согласны?

— Согласен. С вами — хоть на край света.

Шалопаев и верил и не верил словоохотливой блондинке. Но поскольку у него самого никаких планов не было, за исключением свидания с Мадлен в буфете синема, он решил отдаться воле случая. Если Мадлен придет в буфет синема, то — для встречи с Фалалеем. Самому ему являться туда опасно. А придти к Мадлен лучше ближе к ночи… Будет где переночевать, коль уж ему нельзя возвращаться в редакцию. Что такое Гагаринский буян, стажер не знал, но почти на сто процентов был уверен, что Фалалея там нет, а значит, нежелательное преследование, если оно имеется, не позволит ему стать предателем друга и наставника.

В разговоре с Розалией Романовной время пролетело незаметно. Выйдя на улицу, Самсон обнаружил, что город погрузился во мрак. Он никак не мог привыкнуть к такому куцему столичному дню. И если в другие дни ранняя темнота вызывала у него приступы тоски, то в обществе прекрасной купеческой дочери темнота показалась ему прекрасной и многообещающей.

Парочка погрузилась в сани и помчалась на Петербургскую сторону, как пояснила Розочка. Рот ее был сомкнут и прикрыт меховым воротником, но из-под темной вуалетки поблескивали огромные глаза. Вынужденное молчание заставляло Самсона волноваться еще более.

Переехав через Неву, сани устремились в неизвестную местность. Пустыри, занесенные снегом, чередовались с громадами новых зданий. Кое-где, среди чахлых голых деревьев, мелькали мрачные хибарки мещанского вида, отделенные от дороги заборами и унылыми, ветхими сараюхами. Навстречу все чаще попадались груженные подводы, влекомые по разъезженной колее тяжеловесами-битюгами, с мохнатыми космами на ногах.

Затем сани свернули направо, и стажер разглядел ряд низкорослых зданий из красного кирпича.

— Приехали, — оповестил возница. — Гагаринский буян. Ждать, что ли?

— Подожди, братец, — попросила Розочка, — мы скоро.

Самсон помог спутнице спуститься на землю и послушно поплелся за нею к воротам. Возле них топтался человек в тулупе и треухе. За спиной у него висело ружье. Длинные пшеничные усы заиндевели.

— Здравствуйте, сударь, — ласково обратилась к сторожу Розочка. — Здесь у вас в артельщиках служит мой брат Родион. Знаете, сильный такой, могучий.

Сторож перевел взгляд на Самсона, оглядел его пытливым взором.

— Как не знать, барышня, знаем такого медведя.

Розочка засмеялась.

— Боитесь его, вижу, но он не страшный, он добрый.

— Как же, не страшный, — возразил сторож, — нам-то лучше знать. А вам что — братца повидать невтерпеж?

— Совершенно верно, — Розочка достала из муфты монету. — Срочно. Вон и возница ждет.

Сторож принял денежку и посторонился.

— Как во двор войдете, так забирайте сразу налево. Там пакгауз будет. Родиона вашего там и отыщете. Только быстро, пока никто не заметил.

Самсон поспешил за своей новой знакомой. Если справа во дворе еще видны были какие-то работники, стояли сани и слышались голоса, то слева царил мрак. На стенах скучных построек с широченными дверями висели амбарные замки, слабо тлели тусклые лампочки, которые и освещали укатанную дорогу. Миновав три керосиновых фонаря, едва пропускавших свет через закопченные стекла, молодые люди остановились у полуоткрытых дверей, откуда-то из глубины помещения доносились мужские голоса.

В дверной щели появился артельщик с цыгаркой, зажатой в кулаке. Голову и плечи его покрывал рогожий куль.

— Кто такие будете? — он оглядел непрошеных гостей враждебным взором. От мужика пахло не только табаком, но и водкой.

— Мы ищем Родиона, брата моего, — сказала смело Розочка, делая, правда, шаг назад.

Мужик усмехнулся, за спиной его послышалось нестройное мужское пение:

Тетка, белы рукава,

Дай пощупать, какова!

Ох, дубинушка, ухнем!

Ох, зеленая, сама идет!

Идет!

Стукай, брякай, колоти

И на бок х… вороти!

Ох, дубинушка, ухнем!

Ох, зеленая, сама идет!

Идет!

Молодые люди переглянулись.

— Ждите, — усмехнулся мужик с цыгаркой, — пока поют, мешать нельзя, а то и прибьют ненароком.

Самсон придерживал под локоть свою спутницу и никак не мог решить, как действовать дальше. Если мужику дать деньги, может, и пустит. А что, если пьяные артельщики действительно набросятся с кулаками?

Пение прервалось так же неожиданно, как и началось.

Молодые люди вошли в помещение, освещенное тремя сальными свечами. Отсветы пламени выхватывали из полутьмы грубые лица и мускулистые руки с жестяными кружками. Посреди стола стояла бутыль с сивухой.

— Родион, к тебе, — выкрикнул сбоку от Самсона мужичок, уже выкуривший цыгарку.

— Кто ишшо? — раздался злобный бас. — Кому я понадобился?

— Сестрице твоей!

После краткой паузы раздался гомерический мужской хохот.

— Сестричек я люблю, — снова пробасил из темноты Родион. — Веди ее сюда!

Внезапно перед Самсоном и Розочкой возник молодой парень в картузе, масляные его глаза скользнули по фигуре Розочки. Парень притопнул, хлопнул ладонями по подошвам сапог и заголосил козлиным голосом:

А сестренку обнимать

Я люблю, е… м…!

Вмиг портки свои скидаю

И сигаю с ней в кровать!

Даже сквозь пальто Самсон почувствовал, как дрожит от страха непроизвольно прижавшаяся к нему спутница.

Певец-самородок стоял и нагло пялился на красавицу, а за спиной его происходило какое-то движение. Через минуту Самсон понял — это из мрака на них надвигались темные мужские фигуры. А еще через миг из бесформенной массы выделился громила. Черная борода его раздвинулась и обнажила кривые зубы. Левый глаз, заросший бельмом, смотрел неподвижно и зловеще.

— Ну, где здесь сестра Родиона? Геть ко мне, я твой брат!

За спиной мужика раздался пьяный хохот и улюлюканье.

— Это не он! — воскликнула в ужасе Розочка. — Это не Родя!

Молодые люди попятились к полуоткрытым дверям.

— Бегите, — шепнул Самсон, — я их остановлю.

Он силой вытолкнул Розочку из помещения и загородил собой путь напиравшим артельщикам.

— Кто здесь сказал, что это не он? — взъярился непризнанный брат. — Это он!

— Да, да, это он! — рядом с громилой вынырнула хлипкая фигурка: рыжебородый, тщедушный человечек, закутанный в драный башлык. — Держи его! — завопил он пронзительно. — Это шпик проклятый, душитель народного искусства! Бейте, бейте его!

Самсон чуть присел, приготовился защищаться. Однако через мгновение был сбит с ног и только успевал уворачиваться от сыпавшихся на него ударов. Несколько раз его поднимали за шкирку и ставили на ноги, но только для того, чтобы снова повалить на землю. Самсон чувствовал, что слабеет. А частушечник и рыжий мужичок все дубасили и дубасили поверженного стажера. От удара сапогом в живот Самсон согнулся и потерял сознание. Но, прежде чем рухнуть, с удивлением понял: рыжий буян, из-за которого и началось все это побоище, чем-то похож на музыкального обозревателя Лиркина!

Глава 14

А примерно в это же время фельетонист журнала «Флирт» Фалалей Черепанов подъезжал в санях к гимнастическому залу «Титан». На Фалалее была чужая шуба, чужие брюки, чужая рубашка, чужой пиджак, чужие ботинки, надетые на босу ногу. И дрожал он не только потому, что ступни его не были защищены от февральского мороза шерстяными носками, но еще и не веря, что ему удалось вырваться из рук маньяка. Да, теперь фельетонист был твердо убежден: на Николаевской железной дороге служит инженером самый настоящий маньяк по фамилии Матвеев!

У дверей гимнастического зала, рядом с дворником топтался дядя Пуд. Он бросился навстречу журналисту, сгорая от любопытства, заключил его в объятия и повел вглубь помещения. Черепанов в полной апатии озирал привычную картину зала, но ни лиц не различал, ни звуков не слышал. Он позволил вовлечь себя в каморку дяди Пуда, рядом с раздевалкой.

— Садись, голубь, садись, рассказывай, — торопил несчастного фельетониста антрепренер, — я понимаю тебя и не осуждаю. Всякое в жизни случается. Но я должен обо всем знать: не мои ли недоброжелатели-конкуренты подстроили тебе ловушку? Признайся, посещал Колю Соколова?

Фалалей, опустившись на диван, порядком потертый, но уютный, попытался расслабиться и вслушаться в речи гостеприимного хозяина, ставшего спасителем.

— Арсений, — обернувшись к дверям, крикнул дядя Пуд, — сделай нам чай, но сначала принеси из своего загашника коньяк. Что там у тебя? Еды бы какой… Оголодал наш Фалалеюшка…

Арсений, чья смышленая физиономия возникла в проеме дверей, закивал с сочувственным видом и скрылся.

— Завтра решительное сражение, — дядя Пуд попытался отвлечь фельетониста от тяжелых дум, — придешь на ристалище? Должен придти! Увидишь мой триумф! И проклятому Коле Соколову нос утрем. Есть у меня козырь в рукаве, да я тебе говорил. Вообще-то он сейчас тренируется в зале, но смущать его не станем. Потом издали покажу — серьезный парнишка. Моя надежда. Имя его объявлю прямо перед соревнованием. Скажу только, что это будет богатырь. Своей рукой впишу сей исторический момент в афишу!

Бледный Фалалей сидел с отсутствующим видом и никак не мог сосредоточиться на существе разговора.

— Спасибо тебе, дядя Пуд, — наконец произнес он проникновенно, — век твоей доброты не забуду. Вечный твой должник.

— Да ладно тебе, брат, — махнул рукой довольный благодетель, — сочтемся, еще и ты мне пригодишься, попомни мое слово. Все в этом мире связано. Правда, Арсений?

Вошедший Арсений метнул взгляд на журналиста, выпрастывающего руки из шубы и хмыкнул:

— Ни одно доброе дело зря не пропадает. Впрочем, и злое тоже.

— Вот балагур, — рассмеялся дядя Пуд и вынул из коробки сигару. — Иди уж, философ.

Арсений с усмешкой глянул на антрепренера и, завершив приготовления на столе, удалился. Походка его, настороженная, как у обитателя джунглей, как-то не вязалась с основательностью речи.

Когда дверь за спортивным мыслителем закрылась, хозяин налил в стаканы коньяк и присел на диван рядом с несчастным фельетонистом.

— Ну, все, все, теперь все будет хорошо, — он протянул стакан Фалалею, — рассказывай по порядку. Где набедокурил? Кто тебя побил?

Журналист автоматически выпил коньяк, не чувствуя вкуса. Его все еще била мелкая дрожь.

— Вообще-то мне в церковь надо, — сказал он, немного погодя, — сотню свечек поставить Господу.

— Ну, это дело бесполезное, сам знаешь, — антрепренер похлопал фельетониста по плечу. — Тут не Бог выручает, а дядя Пуд грешный. Говори, браток, легче станет. Кто тебя раздел догола?

— Инженер Матвеев, — выдавил из себя ненавистное имя Фалалей.

— Где ты с ним связался?

— Да в манеже, у Коли Соколова.

Дядя Пуд, не справившись с мгновенной вспышкой ярости, вскочил и топнул ногой.

— Так я и знал! Чуяло мое сердце! Его происки! Ему, вероятно, донесли, что мы с тобой беседовали в холле Благородного собрания. Может, кто и подслушал наш разговор. Заманили тебя, глупого, с целью выпытать мои секреты. Признавайся, пытали?

— Я уже ничего не понимаю, — коньяк оказывал благотворное действие, и язык Черепанова развязался, — вообще-то Коля Соколов презрительно отзывался об этом инженере. А я подошел познакомиться, потому что решил, что его жена собирается участвовать в конкурсе красоты. Вот Матвеев и пригласил меня к себе домой.

— Ну, и? Что было дальше? Он с тобой о спорте говорил?

Фалалей поник.

— Собирался. На эту удочку я и попался. Но в прихожей своей квартиры наставил на меня пистолет, и дальше начался сплошной кошмар. Я даже помыслить не мог, что в самом центре российской империи могут существовать такие дикари в форме путейного инженера. Подлинный зверь.

— Что же он сотворил с тобой?

— Под дулом пистолета он загнал меня в гостиную. А там у стола сидела его жена, к стулу привязанная. Не скажу, чтобы красавица, но прехорошенькая. Правда, личико заплакано. Тут уж совершился форменный допрос с угрозами. Оказывается, инженерша Матвеева намеревалась участвовать в конкурсе красоты, а муж ничего не знал. А узнав, возмутился. И решил, что у нее есть любовник. Ну, понимаешь, альфонс, который и подбивает ее деньжата ему заработать и отвалить. Инженер уверовал, что любовник, потеряв возможность встречаться со своей пассией, сам напросится к ним в дом. Поэтому он и решил, что я и есть любовник госпожи Матвеевой.

— Фу, — дядя Пуд откинулся на спинку дивана, — форменный сумасшедший дом. Я ничего не понял. А что говорила женщина?

— Она все отрицала! Клялась всеми святыми! Призывала в свидетели Всевышнего!

— Я не видел еще ни одной женщины, которая признавалась мужу, что у нее есть любовник, даже тогда, когда ее заставали с поличным в постели, — сказал задумчиво дядя Пуд.

— Но она отрицала не только это! — воскликнул Фалалей. — Она отрицала все! Даже то, что хотела участвовать в конкурсе красоты! Хотя мне из достоверных источников известно, что инженерша Матвеева в конкурсе участвует. Причем с шансами на успех. Кстати, который час?

— Да уж шестой било. Продолжай!

— Эх, встречу с Мими-то я пропустил, — застонал Фалалей, — а уж завтра среда, если я ничего не перепутал в этом аду.

— Будь спокоен, сегодня вторник. Так что порядок дней недели пока еще не изменился. Говори дальше. Про пытки.

— О! — возвел очи горе Фалалей. — Если б не твоя дружба, дядя Пуд, и на Страшном суде не признался, какого унижения я натерпелся. Дай еще коньяку.

— Может, поесть хочешь? — спросил гостеприимный хозяин, плеснув коньяку в стакан Фалалея, а заодно и себе.

— Позже, организм еще парализован ужасом.

— Ну ладно, терпи, коли можешь. Я уж совсем теряюсь в догадках.

— Пересказать все в подробностях и ночи не хватит, — продолжил фельетонист. — Честно тебе скажу, под пистолетом в руках разъяренного рогоносца чувствовал я себя весьма неуютно. Был момент, когда я уж решил, все, пора прощаться с жизнью. Ну, думал, вместе с инженершей на тот свет отправлюсь. Но пронесло. — Фалалей выдохнул, хлебнул еще коньяку. — Злодей хотел взять нас измором, изводил гнусными вопросами. Но мы ни в чем не признавались. А уж как узнал, что я во «Флирте» служу, совсем рассудок потерял: втемяшил себе в башку, что я специально подбил его жену, мою любовницу, участвовать в конкурсе, чтобы и деньжата получить, и статейку о ней отгрохать. Стулом на меня замахнулся.

— Пьяный был, наверное, — изрек многозначительно дядя Пуд, — а хмель, он сил прибавляет.

— Возможно, — согласился страдалец и повел носом в сторону куска ветчины, источающего призывный аромат. То ли от коньяка, то ли от тепла, то ли от воспоминаний о пережитом, но Фалалей взмок, круглое его лицо лоснилось, явственно проступил желтовато-зеленый след от старого синяка под глазом, коротко стриженные волосы потемнели. Воздав должное закуске, заботливо пододвигаемой ему хозяином, он продолжил свой рассказ: — Затем этот негодяй заставил меня раздеться…

— Зачем?

— Утверждал, что голым я не сбегу. Подштанники, правда, оставил, хотя и измывался над супругой, что ей не впервой было бы видеть все прелести любовника.

— А почему ты не сопротивлялся? — недоуменно спросил дядя Пуд.

— Чувствовал, он выстрелить способен, — серьезно ответил Фалалей, — а любые надругательства над достоинством все-таки безопасней, чем выстрел.

— Мудро, очень мудро, — пыхнул сигарой дядя Пуд.

— Но это еще не все! Затем он приставил пистолет к моей голой груди и сунул под нос флакон с эфиром. Разумеется, я грохнулся на пол. А очнулся уже в ванной, связанным по рукам и ногам. Да еще он прикрутил меня намертво ремнем к водопроводной трубе. Представляешь мое положение? Во мраке, в холоде, голый и беззащитный…

Дядя Пуд расхохотался.

— Тебе смешно, а мне было не до смеху, — скривился рассказчик. — Провел я, скажу тебе, бессонную ночь. А утром в ванной появился грозный инженер Матвеев… Поскольку он, злодей, видите ли, спешил на службу, то заявил, что вернется и продолжит допрос, добьется от меня признания в тайных замыслах. Но ждать его возвращения я не стал. Мне удалось перекликнуться с госпожой Матвеевой: мерзавец снова привязал бедняжку к стулу. Она сказала, что мою одежду ее муженек сжег в печке перед тем, как отправиться ко сну. Потом я сумел разбить окошко и осколком стекла перепилил веревки на ногах и руках. Сложнее было с ремнем. Но тут уж, при свободных руках, я дотянулся до полочки, где лежала инженерова опасная бритва. Вот так я и освободился, — не без гордости доложил фельетонист.

— Да ты подлинный герой, — дядя Пуд одобрительно кивнул. — Может, тебе в акробаты податься?

— Остальное все ты знаешь, — Фалалей пропустил последнюю реплику антрепренера мимо ушей. — Вышел я в гостиную почти как Адам. Извинился перед хозяйкой. Но развязывать ее не стал. Воспользовался телефоном: ближе всех к месту моей трагедии мог быть ты, дядя Пуд. И ты меня понял и спас. Остальное — действительно акробатический номер. Выполз я из разбитого окошка в ванной, спрыгнул в сугроб в исподнем.

— Надо было тебе одежонку инженерскую прихватить в отместку, — дал запоздалый совет дядя Пуд.

— Была такая мысль, — Фалалей вздохнул, — да инженершу пожалел. Он бы точно ее убил. И так-то бедной достанется за мой побег. Короче, хоть и промерз до последней косточки, но тысячу раз благословил раннюю февральскую темноту, кое-как прокрался под арку, а там и твои молодцы с шубой поспели. Прости, дядя Пуд!

Многочасовое психологическое перенапряжение, видимо, отпустило модного фельетониста. Он всхлипнул и порывисто обнял своего спасителя.

— Ну что ж, — дядя Пуд встал и зашагал по кабинету. — Думаю, это все проделки Коли Соколова. Сколько раз говорил тебе: не путайся с ним. Мошенник он. Но не все коту масленица. И на Колю управа найдется. Не быть его архаровцам на Олимпиаде!

В голосе антрепренера клокотало праведное возмущение.

— Он переманивает твоих атлетов, деньгами прельщает, — посочувствовал Фалалей, поднявшись.

— Что ты намерен делать?

— Надо матушке весточку подать. Пошли Арсения за посыльным. Хуже всего, что Матвеев сжег вместе с моей одеждой и все документы, и визитки, и деньги.

— Деньги я тебе дам, — дядя Пуд вынул портмоне и принялся отсчитывать купюры, — а ты на ристалище приходи. Сейчас небось к зазнобе помчишься?

— Какая, к черту, зазноба? — Фалалей почесал стриженый затылок. — Столько времени даром потерял из-за этого душегуба!

Дядя Пуд, приоткрыв дверь, поманил Арсения и велел ему призвать посыльного.

— Ну, решай, — отозвался уже вполне безучастно антрепренер, — а то у меня тоже мало времени. Надо еще моих орлов зарядить бойцовским духом.

— Может, полицию послать на квартиру Матвеева? — в задумчивости произнес Фалалей. — Жену, боюсь, убьет.

— А я не исключаю, что Матвеев сам сюда заявится, — уверенно изрек дядя Пуд. — Если он взялся тебя извести, то непременно пожалует. Его жена слышала, как ты по телефону со мной говорил?

— Слышала, — лицо Фалалея вытянулось.

— Так вот и сообщит супругу…

— Что же делать? — растерялся фельетонист.

— Уносить ноги как можно быстрее. Пиши записку матушке и скрывайся с глаз моих. А я пока я посмотрю, что там у меня на арене творится.

Дядя Пуд оставил Фалалея в одиночестве и вышел на арену. Как он и думал, его отсутствие спортсмены использовали для передышки. Нахмурившись, тренер устремился к шведской стенке, возле которой сгрудились его мускулистые подопечные. Вид они имели озабоченный, утирали пот, струящийся по лбу и щекам, переговаривались вполголоса, косясь куда-то в сторону. Проследив направление хмурых взглядов, антрепренер разозлился. На чистом брезенте виднелись следы мокрых подошв, и нагло валялась скомканная коробка из-под папирос «Фру-Фру».

— Что здесь такое, черт возьми? — набросился он на атлетов. — Почему нагажено в зале?

— Был налет, — лаконично сообщил среднего роста мужичок с бритым лицом.

— Что за свиньи сюда ворвались?

— Вот именно свиньи, — загудел спортсмен не первой молодости, но с молодцевато закрученными усами.

— Говори ясно и четко, Буйвол, — велел дядя Пуд, — пока шею тебе не свернул.

Буйвол замолчал и отвел взгляд. Говорить он не решался.

— Родион, ты-то хоть можешь объяснить?

Бритый атлет сдвинул брови.

— Минут пятнадцать назад в зал вошли человек десять. У троих в руках ножи. У двоих топорщились карманы, похоже, там револьверы. Ну, и к нам. Потребовали назвать имена. Мы и назвали. Ну, они и ушли. Пачку из-под папирос бросил их предводитель.

— Теперь картина ясна. Вот что значит счетовод по призванию, — одобрил дядя Пуд. — Предводитель известен?

— Так точно, Коля Соколов.

Дядя Пуд нахмурился.

— А кого они искали, не сказали?

— Нет.

— А Арсения не видели?

— Вроде его не было.

— Плохо, — покряхтел антрепренер, — как бы дожить до завтрашнего дня?

— Доживем, нам без этого нельзя, — пробасил Буйвол.

Дядя Пуд разозлился, губы его задрожали.

— Что вы здесь языками молотите без толку, как бабы на базаре? Завтра решающий бой, а вы здесь треплетесь часами. Марш к снарядам!

Он развернулся и узрел у входа на арену постороннего, представительного мужчину в шинели путейца.

— Меня нет и не будет, — процедил антрепренер сквозь зубы, стрельнув глазами на своих подопечных, и быстрым шагом устремился в свою каморку, где томился Фалалей.

— Ну, брат, — заговорил антрепренер, влетая в комнатку и плотно прикрывая дверь. — Дела твои швах. Боюсь, через минуту-другую здесь будет твой маньяк. Он уже на арене и, кажется, с пистолетом в кармане.

Фалалей издал горлом какой-то булькающий звук, машинально схватил чужую шубу, в которой прибыл к своему спасителю, и замер.

А когда в дверь постучали, дядя Пуд на стук обернулся и не увидел картины за своей спиной.

Держа шубу, как щит, обезумевший Фалалей нечеловеческим прыжком взлетел на подоконник и, бросившись на оконное стекло, вывалился в заоконную темень.

Глава 15

Помощник следователя Лапочкин, держа под мышкой бумажный пакет с преступными брюками, выбежал из Зоологического сада, нещадно ругаясь. Это надо же додуматься до такого: лезть в клетку с гиенами! Из косноязычных объяснений уборщика Лапочкин понял, что господин Платонов попросил служителя отпереть дверцу в клетку, чтобы войти и положить ботинки, выманивал зверей из укрытия. Расчет оказался верным: животные выскочили, но так быстро, что через дверь смельчаку ретироваться уже не удалось, пришлось взлететь на решетчатую стену.

— Что же теперь делать? — Лапочкин недоуменно воззрился на уборщика.

Тот, дурень, пожал плечами и хладнокровно ответил, что остается только ждать, когда гиены успокоятся и уберутся в свою нору.

Следовало позвонить в полицию или в пожарную часть, но телефона под рукой не оказалось. По случаю выходного дня кругом все было заперто.

Разъяренный Лев Милеевич выбежал из Зоологического сада и огляделся — так он и знал! Ни одного городового в обозримом пространстве! Греются, субчики, где-то берегутся от лютого мороза. Куда же бежать, чтобы добраться до телефонного аппарата? Лев Милеевич, озирая вывески на противоположной стороне улицы, облюбовал ресторан… Но тут его взгляд натолкнулся на смутно знакомую фигуру. Мимо него неспешно шествовал человек в блестящих галошах, худощавый, приятной наружности и с несколько нервическим выражением лица. Поравнявшись с Лапочкиным, человек приподнял каракулевую шапку.

— Здравия желаю, господин Лапочкин, — в голосе прохожего ощущалось легкое волнение.

— Господин Тоцкий! — воскликнул Лапочкин. — Что вы здесь делаете, черт побери?

— Совершаю ежедневный моцион, — охотно объяснил ветеринар, — вот вас встретил, решил засвидетельствовать почтение. А вы здесь зачем?

Помощнику следователя некогда было вести светские беседы.

— Господин Тоцкий, — заявил он требовательно, — мне нужен телефон. Как вы думаете, в ресторане имеется?

— Имеется, но не исправен. Я только что там отобедал, хотел позвонить коллегам, да напрасно…

— А где есть исправный телефон, случайно не знаете?

— У моего приятеля, он тут недалеко живет. Если желаете, провожу.

— Ведите, да побыстрей. Мне срочно…

— Понимаю.

Господин Тоцкий без лишних вопросов быстро зашагал к Кронверкскому проспекту.

Лапочкин поспешил за ним, однако, сообразив, что господин Тоцкий намерен вести его едва не к Петропавловке, остановился у Народного дома.

— Стойте, — заявил он властно. — Ничего не надо. В Народном доме, наверняка, телефонный аппарат есть. Пойду туда.

— Позвольте и мне с вами, — просящим тоном обратился Тоцкий, нелепо топчась около помощника следователя, — может быть, и моя помощь пригодится.

— Если б у вас был брандспойт или пистолет, я бы вам в ноги поклонился.

— Неужели в Зоосаде пожар? — ахнул Тоцкий. — Или преступники захватили животных?

— Хуже, — Лапочкин усмехнулся, — животные захватили человека. Впрочем, это не по вашей части. Вы ведь, как я помню, травоядными интересуетесь, а здесь Хищники. Гиены.

— Погодите, не спешите, — обрадовался ветеринар. — Ни пистолета, ни пожарных не надо. Я знаю, как поступить.

— Что? — Лапочкин выкатил глаза.

— Гиены, они ведь кто? — пустился в научные рассуждения Тоцкий. — Обыкновенные дикие собаки. Правда, отвратительные и злобные. Особенно интересны самки, у которых отмечается особое анатомическое строение…

— Стоп, — прервал ненужные разглагольствования Лапочкин. — Брэма отставить. Что делать?

— Все очень просто, — заспешил ветеринар, — чтобы их обезопасить, надо лишить их нюха. Тогда они поджимают хвост и трусят. Нам надо отбить им нюх.

— А как?

— Покупаете большой флакон резких духов, выливаете на мерзких тварей или около них, и они убираются. И боятся приблизиться к тому месту, где слишком сильный посторонний запах.

Лапочкин отпрянул, пытаясь понять, не шутит ли господин Тоцкий. Однако миловидное лицо ветеринара оставалось чрезвычайно серьезным, а в логике его Лапочкин изъянов не обнаружил.

— Где парфюмерный магазин?

— Рядышком, совсем рядышком, — обрадовался советчик. — В пяти минутах.

Лапочкин одобрительно кивнул и помчался за Тоцким, прикидывая в уме, хватит ли у него в карманах денег на большой флакон духов.

Магазин парфюма находился действительно рядом. Но больших флаконов с резкими духами в продаже не поступало. Покупать же дюжину маленьких флаконов накладно. Продавец предлагал Тоцкому, взявшему на себя роль эксперта, все новые и новые образчики. Но Тоцкий забраковывал один за другим. То ему казался запах слишком слабым, то слишком эротическим, то слишком цветочным…

Наконец морока прекратилась: рассвирепевший от проволочки Лапочкин выхватил из рук продавца тот флакон, который еще не попался в руки привередливому ветеринару и, вынув визитку, приказал записать стоимость на свой счет. После чего помощник следователя, подгоняемый стремлением спасти бестолкового журналиста от неминуемой смерти в клетке с гиенами, опрометью кинулся в Зоологический сад. На Тоцкого внимания он уже не обращал.

Пулей промчался Лапочкин мимо сторожа к деревянному строению, где висел под потолком, вцепившись в металлическую решетку, переводчик «Флирта» Иван Платонов. Но в вонючем коридоре спасатель остановился и попятился: в нос ему шибанула смесь острых звериных запахов и разъедающего глаза дыма. Лампочки теперь едва просматривались сквозь густую дымовую завесу. Отовсюду неслись истошные звериные крики и грохот мечущихся по клеткам животных.

Лапочкин ретировался. Как и отчего возник в зверином обиталище пожар, он себе не представлял. Однако было ясно, что помощник следователя опоздал: даже если бедный Платонов спасся от гиен, он непременно задохнулся или погиб в огне. Флакон духов стал бессмыслен: ни гиен обезопасить, ни пожар потушить.

— Эй, барин, посторонитесь, — услышал Лапочкин за спиной торопливый голос, и чьи-то сильные руки весьма нелюбезно его отодвинули в сторону.

Растерявшийся Лапочкин повернулся и увидел давешнего уборщика: мужик открыл дверь и подпер створку внушительным поленом.

— Что здесь произошло? — строго спросил Лев Милеевич.

Уборщик укоризненно смотрел на помощника следователя.

— Опоздали вы, барин. Слишком долго ходили. Да не боитесь. Все живы.

— Так что же произошло?

— Слава Богу, спасли бедолагу научного, спасли. Как вы изволили уйти, так и прибежал его товарищ. Дал мне свой фотоаппарат подержать.

— Говори быстрее, — велел Лапочкин, — не от фотоаппарата же такой дым напустился?

— Дым имеет происхождение другое, — важно объяснил уборщик. — Фотограф бросил в клетку дюжину дымовых шашек. Красиво шипели, мерзавки. Гиеночки-то наши забеспокоились да и потрусили друг за другом в норку. А страдалец наш спустился да и прыснул на волю. С дружком и покинул наше заведение. Вот каких жертв требует наука.

— Действительно, слава Богу, — вздохнул облегченно Лапочкин. — А что, страдалец пошел босиком?

— Почему босиком? — обиделся уборщик. — В сапогах своих.

— Так чьи же ботинки валялись в клетке?

— Теперь уж и не знаю, — уборщик в оторопи сдвинул треух и почесал затылок. — Виноват, не уследил. Может, с собой господа ученые принесли?

— А изъять эту обувь из клетки можно?

— Скоро узнаем. Я ведь, как дышать нечем стало, выскочил отпирать запасную пожарную дверь, насупротив энтой. Пока управился. А там уж и сюда. Вот полешкой припер. Как дым-то вытянет, так и посмотрим. Только надежды на ботиночки мало.

— Это почему еще?

— Знаю я нрав гиеночек. Добычу свою из пасти не выпускают. Ботиночки небось уже в их норе отлеживаются. А туда никто не сунется. Опасно.

— Ладно, — Лапочкин махнул рукой. — Некогда мне здесь глупостями заниматься. Пойду-ка я на службу. А ты, брат, вот что мне скажи: каков из себя этот смышленый фотограф?

— Да обычный. Резвый умом и глазом. Молодец молодцом. Ноги кривые. Да кепчонка не по февральской стуже: модная, клетчатая.

— Понял, — дознаватель кивнул, — личность известная. Мастер фотографический. А куда он со спасенным побежал, не знаешь?

— Нет, барин, разговору не было.

Поняв, что неуловимые флиртовцы снова оставили следствие без доказательств и снова избежали встречи с дознавателями, Лапочкин покинул Зоологический сад.

Господина Тоцкого у входа не было. Теперь Лапочкин твердо уверовал, что Тоцкий тоже сообщник преступников. И он был третьим в научной троице, что проникла в Зоологический сад якобы с целью проведения эксперимента. Но зачем же им потребовалось фотографировать гиен? Зачем потребовалось лезть в клетку к мерзким зверюгам? Самые фантастические гипотезы клубились в уставшем сознании Льва Милеевича Лапочкина, который радовался только одному: драгоценный пакет с развратными брюками по-прежнему был у него под мышкой.

Найдя извозчика, он велел тому ехать в Окружной суд. Ведь молодой начальник его, Павел Миронович Тернов, вероятно, уже места себе не находит от беспокойства. Лучше бы, конечно, явиться к Тернову не только с брюками, но и с сыромясовским пиджаком. Но тогда получилась бы задержка во времени, пиджак из ломбарда итак никуда не денется.

Важнее поведать начальнику о проделанной работе и заодно узнать, не появилось ли новых обстоятельств, которые помогут ускорить расследование?

Когда, преисполненный желания действовать, Лапочкин вошел в кабинет Тернова, начальник его стоял посреди комнаты, багровый от гнева, и произносил обличительную тираду в адрес надзирателя. Лапочкин, с пакетом под мышкой, замер у дверей и с удивлением услышал:

— Наглая тварь! Развратник, душегуб! Циник и мазохист! Как все это понимать? О чем вы говорите?

— Заключенный просит вас, ваше высокоблагородие, несколько листов чистой бумаги.

— Но вчера ему бумагу выдали!

— Уже кончилась, — надзиратель опустил глаза. — По крайней мере, так утверждает заключенный.

— Он утверждает! — Павел Миронович воздел руки к потолку. — Он утверждает! Ну а если он утверждает, то, скажи мне на милость, как она могла кончиться? Он написал признательные показания? Почему я не вижу их на своем столе?

— Не могу знать, ваше высокоблагородие, мое дело — передать просьбу подследственного по инстанции.

— Может, он бумагу пустил для того, чтобы комфортнее посещать отхожее место?

— Не могу знать, не видел.

— Тогда, возможно, он ею питается? Может, это особая потребность извращенной личности: пожирать каждый день по фунту писчей бумаги?

— Стол подследственного свидетельствует, что он привык питаться хорошей пищей, а не бумагой. Час назад ему прислали передачу: ананас и клубничное мороженое.

Тернов сцепил зубы и продолжил буравить надзирателя взглядом. Поведение подчиненного казалось Тернову подозрительным, но понять причину своей неприязни он не мог.

— Ладно, — изрек следователь, — вот тебе пять листов бумаги. Если признательных показаний не будет, то, клянусь, завтра же запрещу все передачи. Тем более обжорство изысканными блюдами и экзотическими фруктами. Клянусь, посажу на черный хлеб и воду. Так ему и передайте.

Надзиратель облегченно вздохнул, козырнул и удалился.

— Нет, вы видели такой разврат, Лев Милеевич? — усаживаясь в свое кресло, обратился, как ни в чем не бывало, Тернов к помощнику. — Видали? Какая наглость! Ни признаний, ни сожалений о погубленной жизни, ни раскаяния… Одно стремление к чревоугодию и наглое пренебрежение законностью. Устроили здесь, понимаешь ли, французский ресторан. Чего бы и не посидеть в камере? Комфорт, тишина, любовницы не домогаются.

— Любовницы? — заинтересовался Лапочкин. Он прошел к столу начальника и уселся на стул. — Вы говорите о любовницах Сыромясова?

— О них, голубушках, о них.

— Но, судя по всему, господин журналист склонен к однополой любви в извращенной форме…

— Склонности у него разнообразные, — поморщился с досадой Тернов, — а любовница его заботливая сегодня брюки своему Мишутке принесла. С минуты на минуту жду, что явится еще какая-нибудь из его пассий: с куафером и банщиком.

— Вы шутите, Павел Мироныч, — догадался Лапочкин. — А у меня есть новости. Только прикажите курьеру наведаться в ломбард с этой вот квитанцией, надо изъять вещественное доказательство.

Отправив дежурного курьера в ломбард, следователь выслушал краткий отчет помощника.

— Я вот что думаю, Павел Мироныч, — завершил свою исповедь шустрый дознаватель, — надобно получить образцы почерка всех, кого мы подозреваем в причастности к преступлению в «Бомбее», да сличить их с почерком записки из кармана сыромясовских брюк. Тогда хотя бы одного сообщника установим точно. И ему не удастся отпереться. Скорее всего, это кто-то из обитателей или работников гостиницы.

— Согласен, Лев Милеевич, — важно кивнул Тернов, — займитесь этим сами. Вы и так уж порядком набегались, надо и отдых дать ногам.

Растроганный Лапочкин почувствовал, что он действительно устал, но не столько из-за беготни, сколько из-за психологических передряг.

Он встал, намереваясь отправиться в ближайший трактир и пообедать, однако до дверей дойти не успел, потому что в проеме возник дежурный и возвестил:

— Господин следователь, к вам дама. Просить?

Лапочкин обернулся к Тернову. Тот подмигнул старому служаке с хитрым видом, будто без слов говоря: так я и знал, что еще одна сыромясовская пассия явится!

Но в кабинет следователя вошла дама в возрасте, даже отдаленно не похожая на пассию томящегося в камере предварительного заключения обозревателя мод. Миссис Смит скользнула равнодушным взглядом по Тернову, затем повернулась к оторопевшему Лапочкину и повелительно произнесла:

— Господин Либид еще в поезде мне говорил, что добиться своей цели я могу через сеть магазинов индийского чая. Поэтому вы сейчас же должны поехать со мной в Коломяги. И не забудьте взять револьвер.

Глава 16

Впервые в своей жизни разбитной фельетонист впал в панический ужас. Не разбирая дороги, Фалалей мчался по вечернему городу, умудряясь избегать слишком освещенных мест. Вслед ему неслись редкие, ленивые свистки городовых, немногочисленные прохожие с удивлением оборачивались. Еще бы, не так часто в февральскую стужу, приправленную вьюгой, увидишь человека с непокрытой головой, огромными прыжками передвигающегося по мостовой. Не вор ли? Почему так резво бежит с шубой в руках?

Вид Черепанов имел вполне безумный, но в сознании его кипела бурная аналитическая работа. Сначала он боролся с мыслью о том, что несносный ревнивец может найти его в любой точке города: он знает место службы жертвы, ничто ему не помешает пронюхать и место жительства — способен и там подстеречь. Маньяк Матвеев казался фельетонисту существом всемогущим и вездесущим. Он нисколько бы не удивился, если бы инженер неожиданно попался бы ему навстречу.

Тысячи вариантов спасения проносились в воспаленном уме Фалалея, но ни одно укрытие не представлялось надежным и безопасным.

На набережной Невы фельетонист несколько сбавил бег и оглянулся. Не обнаружив за спиной погони, он немного отдышался. В лицо и грудь его бил острый, как нож, ветер, снежные комья залепляли слезящиеся глаза, сбивали дыханье. Наконец он догадался надеть шубу, спустился по деревянным сходням на невский лед и двинулся сквозь метель к другому берегу, держась подальше от санной колеи.

Через десяток-другой шагов движение пришлось ускорить, — на голове фельетониста по-прежнему не было шапки, а на ногах носков. Фалалей несколько раз спотыкался и падал, но вновь поднимался и продолжал бег.

Споткнувшись в очередной раз поблизости от вожделенного берега, Фалалей свалился. Он чертыхнулся, побарахтался в снегу, с трудом поднялся. Препятствие, притормозившее его стремительный бег, показалось ему странным — слишком мягким, что ли? Прищурившись, фельетонист вгляделся в белый бугор. Он не верил своим глазам. Бугор шевелился!

Отпрянув на всякий случай назад, Фалалей не мог оторвать взгляда с колышущегося бугра, а тот вдруг застонал. Отступив еще немного, Фалалей с удивлением наблюдал, как бугор постепенно превращался в согбенную человеческую фигуру. После нескольких неудачных попыток неизвестный встал на ноги и, видимо, разглядев сквозь летящий снег смутную фигуру, еле слышно пробормотал:

— Помогите! Прошу вас.

Фалалей едва не потерял сознания от ужаса.

— Самсон! Это ты?

— Я, — залепленный снегом с головы до ног стажер журнала «Флирт» с трудом шевелил распухшими губами.

— Как ты сюда попал?

— А где я?

— На льду валяешься, на Неве. Если б не я, замерз бы к чертовой матери. Ты пьян?

— Не знаю.

— Как ты здесь очутился?

— Не помню.

Фалалей подошел к другу и, приобняв его, поволок несчастного к берегу. Выбравшись на набережную, они двинулись к ближайшему фонарю.

Любопытство, разумеется, распирало фельетониста, заметно приободрившегося рядом с другом, но сейчас было не того, чтобы выпытывать историю самсоновских похождений. Морозец все ощутимей впивался в голые пятки фельетониста.

— Пистолет у тебя с собой? — с надеждой спросил Фалалей, увлекая понурого Шалопаева за собой.

— Ни пистолета, ни денег, ни документов, — промямлил Самсон.

— Ну, ничего, выберемся, — Фалалей крякнул. — И не в такие переделки попадали.

— А куда мы идем?

— В церковь, — ответил неунывающий флиртовец, — самое безопасное место. Убийцам и насильникам вход в храм заказан. Слава Богу, в православной стране живем! Не посмеют безобразничать в святом месте.

В голосе фельетониста слышалась уверенность, даже злость. Самсону же было все равно, куда тащит его за собой наставник, мысль его металась между смутными воспоминаниями о драке на Гагаринском буяне и такими же смутными воспоминаниями о загадочной беседе с господином Либидом в редакции журнала «Флирт». Но язык стажера еле шевелился, и каждый шаг вызывал боль. Здорово его побили. А как в число грузчиков попал загримированный Лиркин? Неужели музыкальный обозреватель «Флирта» следил за ним?

Церковь, куда приволок его Фалалей, была старая, деревянная, для бедных людишек… Стояла она на пустыре, скрытая за заборами и кустами, у калитки маячили фигурки согбенных, увечных и хворых. Они даже рук не протягивали за милостыней по такому морозу, сидели безмолвно, укутавшись в тряпье, у колен их валялись пустые драные шапки.

Фалалей быстро миновал сирых и направился в обход церкви — к ее служебной двери. Кажется, он бывал здесь не раз и дорожку знал хорошо. Самсон едва поспевал за ним.

По-хозяйски Фалалей дернул за ручку, деревянная дверь скрипнула, и стажер оказался втолкнутым в узкое полутемное пространство — студеный коридорчик, заставленный сундучками, мешками и ведрами. За спиной стажера заскрипела прикрытая Фалалеем дверь. Черепанов потопотал ногами, оббивая снег, и властно кивнул другу. Журналисты прошли вперед, свернули налево, открыли еще одну дверь и попали в теплую комнатушку. В углу, возле печки, возился молодой служитель.

— Кирька, черт рыжий, здорово, — фельетонист бесцеремонно хлопнул истопника по плечу.

Тот вздрогнул, поднял красноватые глаза на нежданных посетителей. Затем выпрямился и так же лихо хлопнул по плечу Фалалея.

— Ух ты, греховодник бесовский, — просипел Кирька и улыбнулся, обнажив красивые белые зубы, — водку принес?

Фалалей обернулся к изумленному Самсону.

— Ты не тушуйся, мы по-свойски балакаем, вместе в гимназии учились, дружки вечные. Иногда встречаемся за чаркой.

— Водку принес, спрашиваю? — повторил Кирька.

— Отец Киприан, — Фалалей дурашливо поник, — не вели казнить, вели миловать. За спасением и утешением явились к тебе агнцы божьи. Доброта твоя ангельская зачтется тебе на Страшном суде…

— Ну ладно, хватить балабонить, — оборвал однокашника Кирька, — пошли в ризницу, там тихо. И кагорчик имеется. И наливочки остались еще с Рождества Христова.

— Вот это другой разговор, — возвеселился Фалалей, — я всегда верил в твое милосердие. Видишь, страдальца к тебе привел. Увечного малого. А малых сих…

— Знаю, знаю заповеди Христовы, — перебил Кирька краснобая. — Больных исцеляйте, прокаженных очищайте… Сейчас примочки сделаем, отогреемся.

Он кинул в печной зев еще несколько полешек, плотно закрыл заслонку, выпрямился и бесшумно шагнул к ситцевой занавеске, отодвинул ее и открыл дверь в соседнее помещение. Самсон никогда еще не был в ризнице и потому с интересом оглядывал висящие вдоль стенки облачения, а также церковную утварь, бедную, но начищенную до блеска. Между печкой и окном притулился столик, накрытый вышитой скатеркой, над ним висела полка, на которой толпились бутыли и флаконы, большие и совсем маленькие. Стояла там и миска, накрытая рушником.

Фалалей плюхнулся на скамью поближе к печке, тут же скинул ботинки и прислонил голые ступни к горячей жести.

— О, — застонал он, — отморозил ноги, отморозил. Все косточки ноют, боль нестерпимая. Нет ли носков у тебя, Кирька? Вот что главное для жизни в столице нашей империи — шерстяные носки.

Кирька усмехнулся, окинул пытливым взором усевшегося на табурет Самсона и приоткрыл створку платяного шкафа. Самсон узрел аккуратные стопочки бедного, но чистенького белья.

— Скидывайте свою одежду, — распорядился Кирька, — сейчас оттаивать начнете, так с вас ручьи потекут. А я вам сейчас сухое дам.

Фалалей не заставил себя упрашивать и, вскочив на ноги, принялся энергично сдергивать одежду, которой его облагодетельствовал спаситель дядя Пуд. Затем толкнул разомлевшего Самсона, заставил встать, сорвал с него пальто, пиджак и прочую мокрядь.

Отец Киприан тем временем извлек на свет склянку с буквой «Е» и с сиплым причитанием: «Во исцеление помазующегося и в очищение от всякой страсти и скверны плоти и духу и всякого зла» нанес кисточкой благословенный елей на обмороженные части страждущих.

Через пять минут оба сотрудника журнала «Флирт» сидели на лавках, наслаждаясь теплом, исходящим от шерстяных носков, напяленных на смазанные оливковым маслом ноги. На измученных страдальцах было ветхое, но чистое исподнее бельишко, прикрытое шерстяными подрясниками. Лица их лоснились, ибо Кирька, заявив, что от елея и слепые прозревают, и расслабленные восстают, не пожалел церковных запасов, по-христиански милостиво предоставив их во спасение грешных от обмораживания. В отдалении слышалось приглушенное пение — вечерня еще продолжалась. Бесшумный Кирька споро сладил трапезу, троица приложилась к стаканчикам с наливкой, а там уж в ход пошли и пирожки с требухой, дожидавшиеся гостей в миске под рушником.

— Прихожане у нас сердечные, — говорил, облизываясь и причмокивая, Кирька, — чего только не нанесут. Деликатесов нету, а сыт каждый день.

Самсон после сладкой наливки съел пирожок, но все остальное аппетита у него не вызывало: соленые грибочки, вареные яйца, квашеная капуста, черный хлеб…

— Ты, Самсон Васильевич, ешь, не привередничай, — велел с набитым ртом Фалалей, — тут скоромного не найдешь. Разве что требуха, да и та редкость. И жизнь христианская должна в воздержании проходить. Верно, Кирька?

— Воистину так, — согласился фалалеевский дружок, вновь наполняя стаканы. — Вы бы лучше рассказали мне, где это вы так изгваздались.

Фельетонист, похохатывая, живописал историю своих чудовищных приключений, в которой он представал настоящим героем. Кирька слушал его с горящими глазами. Самсон был менее словоохотлив, но и его похождения пришлись церковнослужителю по вкусу. Самсон, завершив изложение своей одиссеи, вздохнул и повернулся к наставнику:

— Фалалей, а вторник-то уже кончается.

— Сам знаю, — нахмурился фельетонист, покусывая нижнюю губу, — конкурс красоты завтра. А я еще Жозефинку не нашел.

— А что мне делать с преступлением по страсти? — жалобно вопросил Самсон. — Я же не знаю, о чем писать. Какая страсть? Где преступление? Не пьяные же грузчики, избившие меня неизвестно за что?

— Это простое хулиганство, — вклинился Кирька, — вот если бы вы, Самсон Васильевич, избитый ими и брошенный замерзать на невский лед, отдали Богу душу, тогда было бы преступление.

— Что ты глаголешь? — вскинулся Фалалей. — Тогда бы Самсончик уже ничего не мог написать!

— А Родиона вашего с Гагаринского буяна я знаю, — неожиданно признался отец Киприан, — он в нашу церковь захаживает. Дважды уже был, жен хоронил. Говорят, бил их смертным боем. Сейчас третья у него, хотите посмотреть? Стоит в храме, вымаливает себе скорую смерть. И папашка у него таков же был, битюг битюгом. Да зарезали его дружки, упокой Господи душу его.

Кирька неожиданно всхлипнул, перекрестился и выскользнул из ризницы.

— Странно, — заметил равнодушно Фалалей, — мне это не нравится.

— И мне тоже, — поддакнул согласно Самсон. — Все очень подозрительно. И особенно Лиркин.

— Лиркин ни при чем, — отмахнулся фельетонист, — ты обознался. Не мог он там быть. Он небось сидит где-нибудь в театрике, Вяльцеву слушает. А вот Розочка твоя — еще тот фрукт. Говоришь, подруга супруги сыромясовской?

— Ну, я же рассказал, обе ворковали в кофейне, — обиженно напомнил Самсон. — Как думаешь, зачем она меня обманула? И где этот проклятый гимнастический зал «Титан»?

— Это-то я знаю, — с важностью ответил Фалалей, — там меня сегодня и настиг маньяк Матвеев. Там дядя Пуд своих орлов тренирует. Хочешь, выясним у него насчет Родиона?

— Хочу?! — Самсон выкатил глаза. — Да если я не пойму хоть что-нибудь, я вообще сойду с ума.

Порозовевший Фалалей с хитрым видом наблюдал, как вернувшийся Кирька вынимал из жестяного ведерка кусочки льда, заворачивал их в льняные тряпицы, прикладывал их ко лбу и распухшей губе Самсона.

— Ну, давай, давай, исцеляйся, а ты, Кирька, не забудь и молитву-другую прочитать, а сначала телефонный аппарат отопри.

Кирька усмехнулся, оставил стажера и направился в угол к птичьей клетке, накрытой потрепанным покровцем. Когда парчовая крестообразная тряпица была снята, Самсон с изумлением увидел внутри клетки телефонный аппарат. На дверце клетки висел замочек.

— Ценность великая, — пояснил дьячок, — вот и бережем от воров. Сейчас отопру, и телефонируйте.

Фалалей расхохотался.

— Ну что, удивился, братец, — спросил он у стажера, — такого небось в своей Казани не видывал. А у нас и не такое узришь. Откуда в этой ветхой храмине телефон? Отвечаю: батюшка здешний опростился по толстовскому образцу, оставил свою семью княжескую да служит народу. Ну, а родственнички позаботились о том, чтобы был здесь телефон. Провели, иногда у Кирьки о здоровье батюшки справляются. Сам-то не желает знаться с родней. Вот так-то.

Фалалей просунул руку в дверцу птичьей клетки, исхитрился извлечь наружу трубку и завопил:

— Барышня, алло! Барышня! Соедините меня с гимнастическим залом «Титан», номер 5714.

Как только связь установилась, фельетонист, брызгая слюной, зачастил:

— Дядя Пуд, дядя Пуд, это я. Как там у вас дела? Приходил? И что? Здорово! Ты хитрец, дядя Пуд! С меня причитается! Да жив я, жив, и в безопасном месте. Значит, могу выйти на свободу? А на один вопросец не ответишь ли? Есть у тебя атлет по имени Родион? Нету? Точно помнишь? Ты ничего не скрываешь? И не было? Ну ладно, ладно, не выдумывай, ничего я не вынюхиваю. Просто встретил здесь дамочку, говорила о своем братце, якобы он в «Титане» тренируется. Вот я о тебе и вспомнил. Врала, значит. Ну ладно. Бывай, завтра приду на твой триумф.

Фалалей оторвал трубку от уха и опустил руку вниз.

— Ну что? Что? — заторопил его Самсон.

— Нету у него никакого Родиона. Может, и врет. А кое-что полезное я узнал. Хитрец дядя Пуд. Пообещал моему маньяку Матвееву, что я вернусь. И вместе с ним выпил водочки. А в водочку подмешал снотворного. Теперь мой мучитель спит. Значит, можно безопасно двигать на улицу.

— Не особенно обольщайся, — встрял неожиданно Кирька, — снотворные, если с водкой, то действуют недолго. Проснется он скоро.

— Эх, черт рыжий, не мог промолчать, — Фалалей досадливо скривился, — никакого утешения от тебя не дождешься, слишком много знаешь.

— Многая знания — многая печали, — изрек, опустив в притворной скорби глаза, отец Киприан.

— Время еще есть, — упрямо повторил Фалалей, — а мне не терпится ринуться в бой. Сейчас позвоню мадмуазель Мадлен.

Самсон густо покраснел.

— Алло! Алло! Барышня! Да черт бы вас побрал, где вы?! Алло! — завопил вновь Фалалей, пытаясь засунуть вторую руку внутрь клетки, к рычажку, чтобы разбудить телефонистку. — Ну наконец-то! Барышня! Сию же минуту соедините меня с квартирой мадмуазель Жене, номер 2518. Алло! Мими! Душечка! Ангел мой! Наконец-то я до тебя добрался! Ты была? Да-да, я не смог, и Самсончик тоже. Он здесь, извиняется и передает тебе пламенный привет. Мы оба виноваты. Да-да, свиньи препорядочные. Но исправимся. Клянусь. Да, я понимаю. Нет-нет, я Самсона плохому не учу. Клянусь всеми фибрами. Ты узнала что-нибудь? Говори. Так, так, ясно. Я вечный твой раб. Да, нет. И Самсон тоже. Да, хорошо, сейчас передам. Самсон, иди сюда, возьми трубку.

Пунцовый стажер поднялся со скамейки и шагнул к клетке. Он приложил к уху телефонную трубку и злобно глянул на друга. Тот и не думал отходить, он явно желал подслушивать.

— Самсон Васильевич, — услышал стажер милый голос с легкой хрипотцой, — вы здоровы?

— Да, вполне, — ответил сипло Самсон.

— Успеете ли вы сегодня на мессу?

Самсон едва не задохнулся от волнения.

— А во сколько месса начинается?

Фалалей захохотал и вернулся к столу, налил себе в стакан наливки.

Самсон, услышав, что месса начнется, когда ему будет угодно, опустил трубку и передал ее хмурому Кирьке.

— А я-то думал, здесь люди православные собрались, — с обидой сказал отец Киприан.

— Брось, Кирька, — осклабился Фалалей, — знаешь, что у нынешней молодежи мессой называется? Блудилище, вот что!

Отец Киприан недоверчиво посмотрел на Самсона и перекрестился.

— Ну, коли так, то это дело богоугодное.

— А я думаю, надо срочно действовать, — Фалалей яростно почесал стриженый затылок, — конкурс неумолимо приближается. А главная претендентка по-прежнему нами не изучена.

— Так что же сказала мадмуазель Жене? — холодно поинтересовался обиженный Самсон.

— А сказала она, — разулыбался Фалалей, — что, по ее сведениям, эта Жозефинка снимается в киноателье Дранкова. Ну, знаешь, думский фотограф, преуспевающий делец. Его фотографии и в «Times» брали, и с французским «Illustration» связь наладил.

— Неужели мы потащимся в ателье?

— Да, но не потащимся, а помчимся! — заявил Черепанов, шныряя глазами по углам.

— А ты не забыл, что нас ищет полиция? — заканючил Самсон. — И непонятно, за что. А если уж Мими знает о Жозефинке, то и полиция наверняка тоже. Вот устроит там засаду на тебя. Заодно и меня прихватят. А я не хочу сидеть в кутузке всю ночь.

— Понимаю, — фельетонист с силой хлопнул по плечу стажера, тот даже вздрогнул от неожиданности, — всю ночь ты хочешь лежать в постельке Мадлен. Простите, отче, за дерзкий язык мой.

— Бог простит, — лапидарно ответил отец Киприан.

— Не тушуйся, Самсон Васильевич, успеешь на мессу, обещаю, — заявил Фалалей и бросился к рядам облачений. — Кирька, рыжий черт, давай быстрее нам одежду поповскую. Пойдем благословлять новое искусство.

Кирька захихикал и охотно принялся перебирать рясы и кацавейки. Достал и валенки в галошах.

Минут через десять обескураженный Самсон поправлял куколь на своей голове. На плечи ему давило ватное пальто, из-под которого торчали полы черной рясы и блестящие носы галош. Самсон чувствовал себя неловко в монашеском одеянии, в то время как стоящий напротив Фалалей, сурово взирающий на него, облаченный в старую поповскую рясу и крепкое пальто с широченными рукавами, вид имел весьма величавый.

— Все одно ваша одежонка мокрая, — объяснил извиняющимся тоном Кирька, — а высохнет, пришлю в редакцию. Но и вы не забудьте монашескую рясу к утру вернуть, ее мне приятель сбросил: заехал из Тихвинского монастыря на денек погостить, да, видно, и загулял в мирском облачении.

Оглаживая молодую рыжую бороду, захмелевший благодетель давал последние наставления Фалалею: шапки с головы не снимать, не позорить церковный сан бритой головою, бороду прикрывать воротником — для священнослужителя больно коротка. В крайнем случае говорить, что расстрига.

— Ладно, бегите, благословляю вас, — он перекрестил заблудших овечек.

Но овечкам покинуть ризницу удалось не сразу: дверь медленно приоткрылась, и Кирька согнулся в поясном поклоне. Его примеру последовали и флиртовцы.

В проеме двери появились хорошо пошитые сапоги, поддевающие парчовый подол, и отороченные мехом подолы еще двух юбок, а также подол длинной шубы.

В губы склоненному Самсону ткнулась благоухающая мужская рука с перстнем, и густой баритон распорядился:

— Идите с миром, дети мои.

Уловив краем глаза движение справа, Самсон, не разгибаясь, прокрался за Кирькой и Фалалеем к выходу. Только в зальце с печкой он выпрямился и бесшумно прикрыл за собой дверь. Закрой он ее мгновением раньше, возможно, он бы успел услышать ласковый вопрос батюшки:

— Василий Игоревич, вы действительно хотели бы опроститься?

Глава 17

Павел Миронович Тернов, пунцовый, как вареный рак, сидел за своим служебным столом и не смел поднять глаз на письмоводителя. Перед следователем лежала официальная бумага, и в ней было написано: «Данным заявлением подтверждается, что миссис Смит Дарья Эдуардовна находится под защитой британской короны и всякий, кто станет препятствовать проявлению ее гражданских свобод, будет иметь дело с возмездием Ее Величества и Тайного Совета».

Тернову за свой краткий срок службы еще не приходилось видеть таких диковинных бумаг — с золотыми печатями, на тисненой бумаге с водяными знаками. И теперь, ошарашенный документом, на основании которого бесцеремонная госпожа Смит потащила зачем-то в Коломяги Лапочкина, он раздумывал о том, что, возможно, именно его нерешительность избавила Российскую империю от международного дипломатического скандала.

Разумеется, соображения высшего порядка являлись слабым утешением по сравнению с чувством унижения, которое испытывал Павел Миронович и от которого не мог избавиться. Он злился и на вездесущих англичан, и на их чопорную наглую учтивость, и на безропотность Лапочкина, и на свою растерянность.

Но злиться уже не имело смысла. Лапочкин, влекомый нетерпеливой госпожой Смит, покинул здание следственного управления, а он, Тернов, остался наедине со всеми проблемами, и решать их теперь придется в одиночку. Слава Богу, Лев Милеевич успел-таки сообщить начальнику кое-что полезное. Но именно сейчас, когда дорога каждая минута, когда предстояло совершить молниеносный бросок в расследовании умерщвления мещанина Трусова, Лапочкин был бы незаменим. А что получается… Вместо того, чтобы искать автора записки из кармана сыромясовских брюк, Лев Милеевич отправился неизвестно куда с беспокойной старушенцией! Павел Миронович с досады даже хлопнул ладонью по столу.

— Господин Тернов! — подал голос письмоводитель. — В деле имеются показания, заверенные свидетелями вчерашнего преступления. Позвольте мне осмотреть записочку и сличить почерки.

Тернов с благодарностью взглянул на вытянувшегося у столика Тихоныча, кивнул и пододвинул на край стола записку, приглашавшую Сыромясова на ночную оргию в «Бомбей».

Письмоводитель с удовлетворением просеменил к начальственному столу и, осторожно, двумя пальцами, взяв листок, вернулся в свой угол.

Дверь приоткрылась, в проеме возник курьер.

— Ваше высокоблагородие! Ваше поручение выполнено! Куда положить преступный пиджак, полученный в ломбарде?

— Развяжите и положите на диван, рядом с брюками, — велел Тернов.

Он несколько успокоился. Все-таки дело прекрасно движется и без Лапочкина. И чего он вбил себе в голову, что помощник его такой незаменимый? Про потайной ход Тернову известно. Будет установлен и автор записки. Сыромясовская одежда лежит на диване. Жаль, конечно, что результаты вскрытия по-прежнему отсутствуют. Но и так уже немало собралось фактов, способных развязать язык преступнику. Павел Миронович распрямил плечи и сухо распорядился:

— Пусть приведут Сыромясова.

К его удивлению, задержанный предстал перед ним в совершенно преображенном виде: ни затрапезных штанов, ни пиджака из лавки старьевщика на нем уже не было. В дверях стоял настоящий франт, воистину — Дон Элегантес! Брюки Тернов узнал сразу же! Именно их принесла флиртовцу его пассия! Но кто и когда прислал задержанному пиджак? Приталенный, удлиненный, из прекрасного английского трико, черно-серого цвета, с едва заметным рисунком новейшей моды, пиджак совершенно изменил фигуру журналиста — теперь дородный Сыромясов казался подтянутым, барственным. Под пиджаком переливался благородными тонами штучный шелковый жилет, из-под него выглядывала тончайшая рубашка, высокий ворот ее стягивал узенький галстук-самовяз — не какая-нибудь дешевая регата с готовым фабричным узлом, а плотного шелка, в неяркий мелкий рисунок, в тон костюму, с нарочито-скромной золотой булавкой с жемчужной головкой. Ступни арестованного облегали превосходные ботинки, в руках он держал перчатки. И все это великолепие было щедро орошено дорогущим парфюмом, — волна сладкого, умопомрачительно волнующего аромата надвинулась на Тернова. Павел Миронович даже встал и приоткрыл рот.

— Господин Сыромясов, хрипло предложил Тернов, — прошу вас, проходите и присаживайтесь.

Сыромясов не заставил себя упрашивать. Он прошествовал к указанному стулу и сел, картинно закинув ногу на ногу. Затем достал из кармана массивный серебряный портсигар, нажал рубиновую шишечку, после чего послышался мелодичный щелчок, портсигар раскрылся, и дон Мигель вальяжным жестом извлек из него сигару.

— Вижу, пребывание в нашей камере предварительного заключения не лишает вас привычных радостей жизни, — справившись с первоначальной оторопью и опускаясь в служебное кресло, язвительно констатировал следователь.

— Вы позволите? — Сыромясов, не глядя в глаза собеседнику, выразительно взмахнул кистью руки, меж холеными пальцами которой была небрежно зажата сигара.

— Разумеется, — еще язвительнее ответил Тернов, — прошу вас быть как дома. Вы ни в чем не испытываете стеснений?

— Благодарю вас, я доволен всем, — Сыромясов надменно заколыхал двойным подбородком, — никогда еще так приятно не проводил время. Столько почтения, уважения, учтивости, готовности услужить…

— Я рад за вас, — скривился, не выдержав, Тернов, — но должен вас предупредить, что каторга — менее комфортное место.

Дон Мигель Элегантес передернул плечами, невозмутимо манипулируя серебряным ножичком для обрезания кончика сигары. Тернов сделал знак письмоводителю, и тот поспешно положил на стол начальнику уже изученную записку и лист из протокола.

— Итак, продолжим, если вы не возражаете, — произнес ледяным тоном Тернов. — В наше распоряжение попала записка, адресованная вам. Кто ее писал?

— Позвольте взглянуть.

— С превеликим удовольствием.

Павел Миронович точно рассчитанным, страшным своей медлительностью движением поднес записку к лицу задержанного. Однако из рук ее не выпускал. Напрягшись, как кошка перед прыжком, он готов был при малейшем подозрительном шевелении тотчас отдернуть записку.

Дон Мигель Элегантес с минуту безразлично бегал глазами по расплывшемуся тексту. Наконец, отвернувшись, вымолвил:

— Эта записка адресована не мне. Я ее никогда не видел. И имени моего здесь нет.

Павел Миронович, убрав важную улику на безопасное расстояние от преступника, прищурил светлые глаза, губы под пшеничными усиками растянулись в недобрую усмешку.

— Имени действительно нет, это вы правильно говорите, и я восхищаюсь вашим самообладанием. Однако записка извлечена из кармана ваших брюк. Вон они лежат на диване. Узнаете?

Следователь, подавшись вперед, не спускал испытующего взора с лица допрашиваемого. Сыромясов через плечо покосился на диван.

— Брюки не мои, и пиджак тоже.

— Очень интересно, — Павел Миронович расслабился, откинулся на спинку кресла. — Вы еще не забыли, что были арестованы в нижнем белье?

— Не забыл.

— Тогда где же находилась ваша верхняя одежда?

— Дома. Ну и в других местах.

— То есть там, где проживает ваша пассия, — подсказал Тернов, отметив про себя, что подозреваемый забыл зажечь сигару.

— В этом ничего преступного нет.

— Согласен. Однако преступное есть, и вы знаете в чем.

— Заявляю и прошу запротоколировать: никакого сговора в редакции журнала «Флирт» для получения сенсационного материала не было. Я уважаю наше издание.

Сыромясов приосанился, надул губы.

— Ваше? Но вы ведь там больше не работаете.

— Как это не работаю? — выкатил глаза обозреватель мод.

— Очень просто. Вы уволены. Так сказал мне господин Мурин, а ваш конторщик Данила подтвердил.

— Они лгут.

— С какой целью?

Сыромясов задумался.

Тернов смотрел на популярного обозревателя мод — бывшего обозревателя! — с нарастающим нетерпением. Впрочем, иногда следователь опускал взор на стол, где рядом с запиской лежал лист из протокола дознания, подписанный фамилией Забродин. Почерки на обеих бумагах, действительно, в некотором роде совпадали: буква «б» имела прямой хвостик. Павел Миронович с трудом припомнил, что человек с такой фамилией жил в «Бомбее» и приехал в тот же вечер, что и покойный Трусов. Но если именно Забродин писал записку Сыромясову, то дон Мигель должен быть с ним знаком!

— Кстати, Михаил Иваныч, — Тернов зашел с другой стороны, — прошу вас вернуть листы писчей бумаги, что мы вам выдавали. Надеюсь, ваши показания помогут нам быстрее установить истину.

Дон Мигель Элегантес непонимающе заморгал. Кажется, он испытывал некоторое смущение.

— Вы написали признательные показания? — следователь усилил напор.

— Разумеется, нет.

— Что все это значит? — возмутившись, Павел Миронович, тем не менее, осознавал, что гнев его несоразмерен пустяшности события. — Куда вы употребили казенную бумагу?

Сыромясов молчал, разминая пальцами так и не зажженную сигару. Тернов отвел взгляд от задержанного, скользнул глазами по письмоводителю: внимательно следящий за беседой письмоводитель вид имел почему-то несколько смущенный. Уж не манерой ли молодого начальника вести допрос?

— Михаил Иваныч! — рявкнул следователь, разозлившийся уже по-настоящему. — Где и при каких обстоятельствах вы познакомились с господином Забродиным?

Сыромясов отшатнулся и побледнел. Губы его задрожали.

— Так вот каковы методы допросов в ваших застенках! — обиженно воскликнул он. — Мало того, что вы пытаетесь меня морально сломить, уничтожить, утверждая, что я более не являюсь сотрудником журнала «Флирт»! Так еще приписываете мне знакомство с каким-то проходимцем!

Тернов побагровел.

— Но записка эта писана рукой Забродина! И это яснее ясного даже без графологической экспертизы! А вы нагло отпираетесь!

— Не знаю я никакого Забродина! — упрямился флиртовец. — И брюки эти не мои.

— Отлично. Сейчас мы все быстро решим.

Павел Миронович обернулся к письмоводителю и непререкаемым тоном велел:

— Хрисанф Тихоныч, пошлите агента в «Бомбей», пусть доставит на очную ставку Забродина. Затем — велите разыскать и доставить сюда госпожу Май, пусть она лично подтвердит увольнение своего сотрудника, если господин Сыромясов не верит моим словам. Ну а я тем временем позвоню госпоже Сыромясовой. Надеюсь, она сможет опознать брюки своего собственного мужа.

Письмоводитель, энергично кивая и пятясь, выскользнул в дверь, и в следственной камере повисла тишина. Бледный Сыромясов смотрел на Тернова остановившимся взором. В глубине этого взора вспыхивали крохотные искорки, по которым следователь определил, что в мозгу лощеного негодяя идет судорожный анализ. В какой-то миг следователь даже поймал себя на мысли, что ожидает от обозревателя мод чистосердечного признания. Но время текло, а Сыромясов все не размыкал уст. Для ускорения процесса Тернов протянул руку к телефонному аппарату. Но телефон зазвонил сам.

Павел Миронович снял с рычага трубку. Телефонистка прощебетала, что с ним будет говорить товарищ прокурора. Следователь, раздосадованный тем, что звонок раздался в самый неподходящий момент и нарушил ход дознания, обещавшего уже через пять минут быть законченным, увидел явное облегчение на лице Сыромясова — судьба давала ему передышку.

— Следователь Тернов слушает!

— Дорогой Павел Миронович! — показная учтивость не обманула молодого сыщика, в голосе собеседника он расслышал железные нотки. — Я хотел бы облегчить вашу участь и несколько упростить ход дознания. Я только что подписал постановление об изменении меры пресечения подследственному Сыромясову. Бумагу отправляю с курьером вам. Так что подготовьте документы на освобождение задержанного. Разумеется, под подписку. И разумеется, с незамедлительным установлением надзора.

— А-а-а… на каком основании вы… — начал было Тернов.

— Мы приняли во внимание ходатайство князя Семихолмского. Остальное вам станет ясно в дальнейшем.

Товарищ прокурора положил трубку на своем конце провода, а Тернов на своем и еще долго смотрел на черную мембрану, тупо барабаня по столешнице пальцами. Затем он нажал на кнопку звонка, и в дверях появился дежурный надзиратель.

— Голубчик, — хрипло обратился к нему Тернов, избегая встречаться взглядом с доном Мигелем, — отведите задержанного в камеру.

Сыромясов охотно поднялся и двинулся к дверям.

Теперь, когда Тернов остался один, он мог дать волю своему гневу. Павел Миронович вскочил и забегал по кабинету. Он заламывал руки, он воздевал сжатые кулаки к потолку. Он чувствовал себя оскорбленным до глубины души. Какое право имел какой-то князь Семихолмский вмешиваться в ход расследования?! И почему это князь так хлопочет о судьбе журналиста из «Флирта»? И почему так благоволит к убийце товарищ прокурора? Весь мир в этот момент казался молодому следователю состоящим из половых извращенцев, солидарных в своих преступных деяниях! Он знал, что уже через полчаса Сыромясов будет гулять на свободе, ибо кабинет товарища прокурора находился не так уж далеко от присутственного места Тернова. А для оформления подписки много времени не требуется. Эх, как сейчас пригодился бы Лапочкин! Старик наверняка объяснил бы ему, что все это значит! Но Лапочкин неизвестно где, ублажает, видите ли, миссис Смит, и выплеснуть клокочущее негодование и раздражение — абсолютно не на кого!

— Господин Тернов, позвольте доложить…

Следователь и не заметил, как на пороге возник письмоводитель, он вообще забыл о его существовании. Что и немудрено — все поручения потеряли всяческий смысл. Никаких очных ставок провести не получится!

— Господин Тернов, господин Тернов, — не сдержался и передразнил бедного служаку следователь. — Что вы все юлите да глаза прячете? Никаких докладов слушать не желаю! Шагом марш сюда!

Письмоводитель, заметно струхнувший, двинулся, однако, от дверей к начальнику.

— Что все это значит? Почему я должен отпустить на свободу задержанного? Вы что-то знаете? — негодовал тот.

— Нет, ваше высокоблагородие, впервые об этом слышу.

— Вы лжете! — следователь топнул ногой. — Вы что-то от меня скрываете. По вашему лицу вижу! Признавайтесь, что происходит за моей спиной?!

— Я ничего не знаю!

— Тогда объясните мне, кто сообщил князю Семихолмскому, что нами задержан этот жирный флиртовец?

Письмоводитель, повидавший на своем веку многих начальников и уже успевший изучить новенького, понял, что не на шутку разгневанный Тернов нуждается в подсказке. А так как Лапочкин отсутствовал, приходилось брать удар на себя. Старый служака пожевал губами, тяжело вздохнул.

— У меня появилась версия, — осторожно завел он, — но вы будете сердиться, если я выскажу ее…

— Почему это, черт побери, я буду сердиться? — возмутился Тернов. — За кого вы меня принимаете? Я что — сатрап какой-нибудь? Или мои либеральные убеждения вам не известны?

— Так-то оно так, — промямлил письмоводитель, — но норов у вас горячий, боюсь гнева вашего…

— Хватит, дорогой Хрисанф Тихоныч, не мотайте душу, говорите, — Павел Миронович в порыве либерализма даже положил дружески руку на плечо подчиненного. — Обещаю сосчитать до ста, прежде чем слово молвлю в ответ.

Письмоводитель еще раз вздохнул и покаянным тоном начал:

— Видите ли, господин следователь, вчера в ваше отсутствие задержанный выпросил у вашего помощника Лапочкина писчую бумагу. Как и господин Лапочкин, я рассчитывал, что мы уже сегодня получим признательные показания. Но когда я уходил, встретил надзирателя Баранова, он похвастался: мол, господин Сыромясов на бумаге рисует модели женских платьев, а один такой рисунок даже подарил ему для супруги. Я-то решил, профессиональная привычка в задержанном говорит, либо спасается, мерзавец, после грехопадения от потери рассудка. Каюсь, не придал сему факту большого значения. А сегодня утром у меня появилось подозрение.

— Утром? — Тернов отстранился от подчиненного и обвел его ледяным взором. — И вы весь день молчали? Что за подозрения?

Письмоводитель помялся, отвел глаза.

— Да ведь вы все сами знаете. Вы супруге-то господина Сыромясова не сообщили об аресте ее мужа. А его любовница принесла только брюки для своего Мишутки. Откуда ж появились другие одежды и деликатесы? Кто их с утра пораньше и весь день посылал арестованному?

— Кто? — недоуменно повторил Тернов.

— Вот это и есть главное подозрение, — хихикнул письмоводитель. — Кто мог знать, что он сидит в нашей камере? Кто присылал арестованному пиджак, галстук, дорогой одеколон, штиблеты, клубничное мороженое и сигары? Причем, заметьте, не в одной посылке, а в нескольких?

Тернов в полном недоумении смотрел на письмо-водителя. Потом очнулся.

— А при чем здесь князь Семихолмский?

— Ни при чем, — уверенно заявил письмоводитель. — И господин Сыромясов вовсе не потерял рассудок от переживаний по поводу случившегося. Преступник хладнокровно задумал и осуществил на наших глазах — прямо в пекле правосудия! — хитроумную операцию.

— Вы меня пугаете, друг мой, — упавшим голосом прошептал деморализованный Павел Миронович.

— Ничего страшного, ничего страшного, — заторопился верный Тихоныч, — все невинно и в рамках закона. Господин Сыромясов на листах писчей бумаги рисовал модели парижских мод и соблазнял ими наших служащих. Дело выглядело примерно так: надзиратель Баранов похвастался полученным рисунком перед сослуживцами — курьерами, дежурными офицерами, агентами, канцеляристами, экспертами. Те рассказали вечером своим женам, какая у них под боком сидит звезда, и жены их пожелали тоже получить модели парижских платьев из рук самого Дона Элегантеса! Да и подружкам рассказали. Вы, Павел Миронович, человек неженатый, — хитро прищурился старик, — не знаете еще, как жены мужьями крутят. За рисуночки для супружиц наших сослуживцев задержанный получил плату необходимыми ему вещами.

— И… даже товарищ прокурора? — пораженный нарисованной картиной Тернов начал заикаться.

Письмоводитель опустил глаза и вздохнул.

— И… князь Семихолмский?

— Их жены вместе учились в Смольном, кажется, — робко прошелестел письмоводитель.

Тернов вернулся к своему столу, сел на место и решительно взял в руки перо.

— Бред, полный бред, — заявил он твердо, отгоняя некстати явившийся образ плачущей Лялечки, — не может быть. Это полный цинизм и нравственное падение.

— Согласен, — покорно закивал служака.

— Но вы все-таки вызовите немедленно ко мне надзирателя Баранова! Если он во всем сознается, я сию же минуту напишу рапорт министру!

Письмоводитель уже собрался выполнять указание начальника, как дверь открылась, и на пороге появился дежурный офицер с бумагой в руках.

— Ваше высокоблагородие, — вошедший щелкнул каблуками и вытянулся в струнку, — только что поступило донесение от агента от дома Синеокова. Я записал телефонное сообщение. Изволите взглянуть?

Тернов властно протянул руку, проследил за четкими шагами офицера и уже через мгновение читал каллиграфические строки, которые осмыслить сразу не смог:

«Два часа пополудни к дому, где проживает господин Синеоков, подъехали сани, в них сидели трое господ. Один из них — с фотографическим аппаратом. По словам дворника, господа поднялись в квартиру поднадзорного. В три часа пополудни к дому подъехали сани, из них вышли мужчина и женщина. По словам дворника, они также поднялись в квартиру поднадзорного. Мужчина дворнику неизвестен. А женщина, по его словам, — переодетый в женское платье господин Синеоков».

Глава 18

Фельетонист Черепанов, вооруженный кружкой для пожертвований, выглядел монументально — так внешняя оболочка, одежда, преображает человека. Фалалей даже говорить стал медленнее, и в речи его то и дело мелькали церковные выражения. И бредущего рядом с ним стажера он вопросами не мучил, а только поучал отечески. Впрочем, стажер, как и подобало иноку безгласному, и сам хранил молчание. И только тогда, когда они увидели подсвеченную софитами вывеску:

Первое в России

СИНЕМАТОГРАФИЧЕСКОЕ АТЕЛЬЕ

Под ведением известного фотографа

При Госуд. Думе

А. О. ДРАНКОВА,

Самсон дернул за рукав друга и остановился.

— Фалалей, — сказал он хрипло, — я не уверен, что мне сюда надо.

— Что за черт? — фельетонист перешел на обычный слог. — Что за капризы?

— Какие капризы? — сердито возразил Самсон. — Я всю дорогу думаю, что, когда мы уходили из церкви, я столкнулся со своим отцом.

— Вот так номер! — Черепанов присвистнул. — А откуда ты знаешь?

— Так ведь батюшка преложил опроститься кому? Василию Игоревичу. А именно так и зовут моего отца.

— Василиев Игоревичей в столице много, — рассудил Фалалей, — может и не он. Там, кажется, еще две этуали присутствовали?

Шалопаев смутился.

— Господин Либид мне говорил, что батюшка мой может развлекаться с барышнями легкого поведения.

— И я тебе это говорил! — обрадовался наставник. — Лучше не мешай ему. Или ты хочешь его разоблачить?

Самсон, подозревавший, что один из женских подолов, мелькнувших рядом с подолом отцовской шубы, мог принадлежать юбке его жены Эльзы, вздохнул.

— Хотел сначала, — признался он, — но как я ему объясню, почему я в монашеском наряде? Он-то считает, что я в университете…

— Вот что, сын мой, положись лучше на волю Божью. Пусть все идет так, как идет. Если суждено тебе встретиться с папенькой — встретишься. Если не суждено — так тому и быть. А если ты сейчас и вернешься в церковь, где гарантия, что отец твой еще там? Скорее всего, он уже отбыл в места более приятственные. И для твоего редакционного задания там материала нет. Разве твой папенька совершил преступление по страсти?

Самсон на этот вопрос не ответил, хотя и не сомневался, что папенька его, Василий Игоревич, не без греха… Но разве пошлый адюльтер — такое преступление, которое способно поразить читателей журнала «Флирт»?

— И господин Либид почему-то говорил мне, что он не хочет, чтобы я встречался с отцом.

— Фи-и-и, — протянул Фалалей, — почему-то! Да потому, что Майша ему так велела. Не хочет она тебя отпускать из редакции, ты — наше золотое перо. Ясно?

— Ясно.

— А если ясно, идем туда, куда идем, и никаких разговоров. — Фалалей приосанился и оглядел дверь, перед которой они стояли. — Сарай сараем это ателье. Ну, с Богом?

Он открыл дверь, и флиртовцы очутились в огромном помещении, напоминавшем то ли бывшую конюшню, то ли склад: обшитые досками стены, под высоченным потолком бревенчатые стропила с перекинутыми через них веревками, дощатый пол. Помещение было скудно освещено у входа, а вдали, в правом углу, сияло множество электрических лампочек. Там, около деревянного каркаса с занавесами из белого и темно-синего коленкора, трудились художники. Они ползали по полу, натягивая разрисованный холст на подрамники. Несколько декораций уже стояли вертикально. Издалека они выглядели как боярские палаты: расписан цветами и диковинными птицами пузатые колонны, низкие узорчатые своды, в искусственной стене — оконца, деленные пополам витыми колонками.

Ближе к флиртовцам, над столом, освещенным настольной лампой без абажура, склонились несколько портных — они колдовали над отрезами плотного сатина, прикладывая к ним мишуру, обрезки сутажа, атласных ленточек.

Откуда-то справа вынырнул лощеный господин с нафабренными усами и с интересом оглядел посетителей в рясах.

— Чем могу служить, честные отцы? — спросил он и, достав портмоне, вынул из него купюру, которую немедленно отправил в прорезь кружки для пожертвований. Кружку держал у груди Фалалей.

— Благодарствуйте, — поклонился очнувшийся лже-иерей, — мы бы хотели повидать господина Дранкова.

— Увы, господин Дранков уже отбыл на отдых, съемочный день закончился. После полуночи прибудет, на ночную съемку. А зачем вам мэтр?

— Говорят, он собирается снимать фильму из русской истории, — медленно проговорил фельетонист, — а наша история без благословения церкви православной никогда не обходилась.

— Вы желаете отслужить молебен за успех богоугодного дела?

— Молебен? Да, это можно обсудить, но мне хотелось бы самолично услышать от господина Дранкова, что в фильме католики не будут играть православных героев.

— В этом я могу побожиться, — ответил снисходительно усач.

— А главная героиня? — не отступал Фалалей, — разве актриса на эту роль не из Парижа привезена? Разве она не католичка?

Самсон с восхищением смотрел на своего наставника: как искусно он вел разговор, как точно вошел в роль! При слове «католичка» Фалалей размашисто перекрестился, и Самсон последовал его примеру.

— С актрисой все в порядке, — любезный усач, казалось, стремился развеять последние подозрения гостя. — Хоть она и побывала в Париже, но самая что ни на есть православная.

— А не впала ли она в ересь? — забеспокоился Фалалей. — Не прельстилась ли французским соблазном?

Усач с недоумением уставился на церковнослужителя.

— Вы хотите лично побеседовать с актрисой? — спросил изумленный служитель синема, — а разве ваш сан не возбраняет…

— Наш сан богоугодных намерений не возбраняет, — оборвал усача фельетонист. — Где она?

— Приди вы чуть-чуть пораньше, застали бы ее здесь, а теперь вам придется ехать за город, в гостиницу «Парадиз», в Сестрорецком курорте. Впрочем, есть шанс застать нашу звезду в столице. Возможно, она приняла приглашение на ужин от своего поклонника.

— Кто такой?

— Человек вполне достойный, и самое главное — наш, православный. Известный писатель и журналист Гаврила Мурин.

Флиртовцы с минуту смотрели на усача, затем встретились взглядами.

— Православный Синод не допустит надругательства над святынями, — грозно возвестил Фалалей, перекрестил отшатнувшегося в недоумении усача, развернулся на сто восемьдесят градусов и рванул из ателье Дранкова.

Самсон не отставал от него ни на шаг.

Хотя в сараеобразном ателье и было прохладно, но все же значительно теплее, чем за его пределами: во всяком случае, не летел метельный снег, спирающий дыханье в зобу. Журналисты, поперхнувшись ледяным воздухом, плотно сомкнули рты и бросились под ближайшую арку. Найдя место, где не слишком дуло, они остановились.

— Я его убью! — воскликнул с жаром Фалалей, потрясая жертвенной кружкой. — Я давно уже заметил, что он чинит мне препятствия! Вот тебе, Самсоша, еще один яркий пример. Ему было сказано — заниматься спортивным чемпионатом, а он где шныряет? Знает, собака, что я о конкурсе красавиц должен писать, и умыкнул Жозефинку. Вот ответь мне — зачем ему она?

— Ну, может, у них интимные отношения, — нерешительно предположил Самсон, дождавшись, когда отойдет прохожий, возжаждавший опустить в кружку денежку.

— Что? У этого крокодила Мурыча — да с такой красавицей? Со звездой синема? Рылом не вышел твой Мурыч. Нет, это он из вредности и из зависти ставит мне палки в колеса. Сам понимаешь — если моя статья будет без Жозефинки, то гвоздем номера станет его писанина о силачах!

— Вряд ли он дошел до такого злобного умысла.

Фалалей дернулся, напугав до полусмерти бабу в платке, сунувшуюся к нему с копеечкой. Наскоро благословив православную, лже-священнослужитель обрушился на воспитанника.

— Вряд ли! Вряд ли! — шипел Фалалей. — Здесь интуиция должна срабатывать! Говорил же мне Коля Соколов, не было сегодня у него в зале Мурыча, да и дядя Пуд ничего о Мурыче не сказывал. Аналитически осмыслить эти факты можешь? Получается, он весь день за Жозефинкой таскался. Голову даю на отсечение, уже успел напоить ее и небось заманил в свою постель.

— Да ты что! — воскликнул пораженный Самсон. — Он же не эротоман!

— Что ты понимаешь, сопляк? Мы все эротоманы! Или можем ими стать, только бы брату-борзописцу свинью подложить! А ты как думал? Здесь ангелов нет, только шваль болотная.

Самсон, впервые услышав такие слова в приложении к журналистской братии, понял, что друг его и наставник взбешен не на шутку. Однако беседовать им мешали прохожие, ибо, чем яростнее размахивал кружкой Фалалей, чем грознее становился его лик, тем чаще совались с пожертвованиями прохожие, привлеченные обликом попа, в клубах снежных вихрей взывающего из проема арки к совести православных.

— Он специально ее в постель уложил, — продолжил развивать тему фельетонист, когда очередной добросердечный христианин, внеся дань, скрылся за водосточной трубой, — чтобы я до нее добраться не мог ни сегодня вечером, ни ночью, а может быть, и завтра утром.

— Что же делать? — пролепетал Самсон, сунув руки в рукава и притоптывая ногами по мерзлой земле.

— Расчет его циничный, но неверный, — Фалалей яростно сплюнул, — я из чувства профессиональной чести просто обязан его переиграть. Едем!

— Куда?

— К негодяю Мурину! Там мы голубчиков и уличим. И тебе что-нибудь придумаем. Какое-нибудь преступление по страсти.

— Как же?

— Очень просто! — воодушевившийся Фалалей смотрел мимо Самсона в метельную мглу, словно ждал, когда в клубящихся вихрях его творческий замысел обретет конкретные очертания. — Мы ему пропишем по пятое число! Сейчас придумаю. Мотай на ус и запоминай. Мы его проучим!

Молодые люди покинули укрытие и рысцой побежали к саням, на облучке которых сидел сгорбившийся возница, его армяк с поднятым воротником, низко надвинутая на лоб шапка были густо припорошены снегом. У саней они остановились как вкопанные: сивая лошадка, словно узнав их, тряхнула головой, тихонько заржала. Ее влажный, косящий глаз излучал вселенскую печаль. Самсон вцепился в руку друга.

— Это он! Ну его к лешему.

— Нет, — придя в себя, Фалалей даже расхохотался, и живо ткнул в бок извозчика. — Привет, дуралей.

Возница сдвинул со лба шапку и сквозь сощуренные веки глянул на подвижников веры.

— Слезай, — повелел фельетонист, — да поживее.

Извозчик неохотно слез и встал перед Фалалеем.

— В Бога веруешь? — сурово вопросил журналист.

Мужик судорожно кивнул, поспешно перекрестился.

— Я обращаюсь к тебе как брат к брату и по поручению полиции, — сказал веско фельетонист. — Хочешь грех искупить?

— Какой еще грех? — подавленно вопросил возница, озираясь в надежде узреть городового или дворника.

— А вот такой! — воскликнул с жаром Фалалей и, откинув полость в санях, указал на жестяное ведро, прикрытое сверху тряпицей.

Возница крякнул и заявил:

— Так бы сразу и говорили, что нужно пожертвовать. Церкви православной никогда не отказываю. Алтына хватит?

— Да на кой нам твой алтын! — на миг Фалалей вышел из роли. — Давай-ка жертвуй это ведро, да поскорее.

— Как же-с так, — мужик растерянно воззрился на странного попа, — там ведь динамитец замороженный…

— Не рассуждать перед лицом Всевышнего! — рявкнул лже-поп. — Отвечай прямо! Жертвуешь ведро или нет?

— С динамитом?

— Да какой ты, право, безмозглый, братец! Знамо, с динамитцем! На кой нам пустое ведро?

— Берите уж, черт с вами, — сдался извозчик, — хотя это и в убыток мне.

Фалалей перекрестил возницу, погрозил ему пальцем и по-хозяйски уселся в сани. Самсон, немного замешкавшийся, последовал за другом.

— Что ты задумал? — спросил он неугомонного фельетониста. Тот, хотя сани и вихляли из стороны в сторону, умудрился вскрыть жертвенную кружку и вынуть оттуда денежки. — Куда мы едем?

— К Мурину, — лапидарно ответил фельетонист.

— Но мне господин Либид запретил являться к Мурину! — жалобно возразил Самсон.

— Помню, — кивнул Фалалей, — к Мурину поеду я. А тебе сейчас деньжат подкину. Хорошо, что в российской столице православные христиане сердобольные. Вон сколько пожертвовали.

— А что делать мне?

— Ты поедешь в гостиницу «Парадиз», проникнешь в номер Жозефинки, пока она прохлаждается с Муриным, и выкрадешь у нее любовные письма. Учить тебя, что ли, надо? А уж на основе этих писем мы такой фельетон завернем!

— А преступление по страсти? Кто его совершит?

— Еще не знаю, — небрежно уронил фельетонист. — Может быть, Мурин. Это в девятнадцатом веке репортеры сообщали о том, что уже произошло, а в двадцатом — интересные происшествия надо создавать. Я подброшу к нему в квартиру ведро с динамитом. Я отомщу негодяю, будет знать, как подкапываться под мою профессиональную репутацию. Я ему не прощу.

Самсон потерял дар речи от изумления. Впрочем, ответа от него никто и не требовал. Фалалей велел извозчику остановиться, вытолкнул стажера на тротуар, вручил ему деньги и пустую жертвенную кружку, подробно объяснил, как добраться до цели, потом вновь плотно укрылся полостью и ткнул возницу в спину. Самсон стоял на краю обледенелого тротуара и растерянно моргал слипшимися от снега ресницами.

А фельетонист тут же забыл о несчастном стажере, он не видел ничего сверхъестественного в поручении едва ли не в полночь проникнуть в номер известной актрисы синема. Тем более — в монашеском наряде. Черепанов со злорадством предвкушал, как он подложит свинью Мурину и какими красками расцветит свой фельетон о конкурсе красавиц.

Сани остановились, Фалалей щедро расплатился с извозчиком из денег, выданных ему дядей Пудом, прихватил ведро с динамитом и направился к дверям дома, где проживал Мурин. Он сообщил швейцару, что приглашен к известному журналисту. Швейцар испытующе посмотрел на визитера, но препятствовать церковнослужителю не стал.

По широкой лестнице лже-поп поднялся на площадку третьего этажа и остановился. На площадке… вальяжный господин Либид курил ароматную сигару и выпуклыми светло-карими глазами взирал на попа с ведром в руке. Потом прищурился и тихо засмеялся.

— Ну вы и шутник, господин Черепанов, — сказал он невозмутимо, — этот наряд вам очень к лицу. Не сразу вас и признал. Может, вам податься в монастырь? Все-таки ряса облагораживает человека — вы кажетесь солидным и умным.

— А вы здесь зачем? — неприязненно вопросил Фалалей.

Он никак не ожидал встретить особо доверенное лицо редакторши журнала «Флирт». В голове его роились мысли одна другой гаже. Он досадовал, что с поличным предстал перед помощником присяжного поверенного. Если он узнает, что в ведре динамит, то неприятных объяснений и угроз не избежать.

— Да что вы так вцепились в ваше ведро? — господин Либид усмехнулся. — И зачем вы его несете сюда? Что там? Золото? Коньяк?

— Коньяк, — буркнул фельетонист, — замороженный.

— Все шутите? А зачем такой маскарад? Или вы выслеживаете претенденток на звание королевы красоты?

— Да, выслеживаю, стремлюсь быть неузнанным, — прохрипел на всякий случай Фалалей.

— Неужели кто-то из дам, находящихся сейчас в обществе господина Мурина, претендует на победу? — господин Либид в изумлении поднял брови.

— Вы притворяетесь, Эдмунд Федорович, — прервал курильщика Фалалей, — полагаю, вы лучше моего осведомлены о тайнах этого процесса.

— Вы меня переоцениваете, друг мой, — ласково возразил господин Либид, — мне и самому интересно. Пойдемте в квартиру. Я обещаю вам мое содействие. Но и вы уж из роли не выходите. А ведро, прошу вас, оставьте в прихожей.

— Оставлю, не бойтесь. Не взорвется.

— Пошутили и хватит, — господин Либид добродушно похлопал фельетониста по рукаву, — вижу, ряса вас не лишила чувства юмора. Но будьте посерьезней, прошу вас. Там дело важное. Провалить его нельзя.

Заинтригованный Фалалей вошел в прихожую муринской квартиры, поставил на пол ведро и проследовал за господином Либидом в гостиную.

Картина, представшая его взору, поразила его до глубины души. Но еще более поразили его раздавшиеся за его спиной слова Эдмунда Федоровича:

— Господин Шалопаев, все тайны души вашего сына вы узнаете из уст его духовника — перед вами отец Горгий.

Глава 19

Проклиная на чем свет стоит своего помощника Льва Милеевича Лапочкина, а вместе с ним и посольство Соединенного королевства, следователь Казанской части, облаченный в гражданскую одежду, мчался на казенных санях к дому театрального обозревателя журнала «Флирт».

Он был твердо уверен, что вся преступная журналистская шайка избрала для своих конспиративных встреч квартиру Модеста Синеокова. Более того, Тернов, подписавший решение об изменении меры пресечения господину Сыромясову, предполагал, что этот жирный наглец тоже поспешит на общее сборище. Правда, Павел Миронович еще не решил — сразу же арестовывать негодяев или выждать? Все зависело от сообщений агента, не спускавшего глаз с синеоковского притона.

Агента следователь обнаружил в чайной напротив синеоковского дома. Обряженный в одежду простолюдина, человечек с невыразительным лицом забежал погреться, побаловаться чайком или более крепким напитком. Однако и свою службу не забывал: устроился у окна, и хотя оно было разукрашено морозцем, через отпотевший круг хорошо просматривался нужный подъезд, освещенный повешенным под козырьком фонарем.

Увидев следователя, агент захлопал сонными, усталыми глазами и хотел было вскочить, но Тернов сделал упреждающий знак и сел за столик сам.

— Я получил ваше донесение, — сказал он, понизив голос, — вы сообщили весьма ценные сведения. Что произошло еще?

— Господин следователь, мне удалось добыть кое-какие факты, — зашептал агент, искоса наблюдая за половым, собиравшим на поднос водку с закуской. — Трое господ, что ждали господина Синеокова, уже отбыли. Поднадзорный и еще один мужчина не выходили. Хотел уже телефонировать вам…

— Отлично, — Тернов, несколько растерянный, откинулся на спинку стула и холодным взором обвел полового, ставившего перед ним горячительное и закуску. — Вы уверены, что эти трое уехали? И так быстро?

— Да, господин следователь, буквально сразу же. И я успел кое-что подслушать. Сделал вид, что поправляю шарф, уронил рукавицу, замешкался, подбирая, а они топтались рядышком, да озирались. Клетчатый с треногой спросил у того, что в галошах блестящих: ты точно запомнил? Рогатка? Таксидермист Медведев?

Павел Миронович поморщился, выпитая им водка уж очень отдавала сивухой, обожгла нёбо, язык. Он выпустил мерзко пахнущее облачко изо рта и, проглотив кусочек жирного рыжика, произнес:

— Эх, сейчас бы мне Лапочкина в помощь! Явный сговор. На Рогатку, говорите, поехали? К таксидермисту? Медведеву? На ночь глядя?

— Точно. Но мне сказано не за ними наблюдать, а за господином Синеоковым. Он-то еще никуда не поехал.

— А не собирались ли гости Синеокова возвращаться сюда?

— Не слышал.

— А не говорили ли о том, что должна сюда дама явиться?

— Нет, господин следователь, не говорили.

— Хорошо.

Тернов смотрел в подмороженное окошко. Ему было прекрасно видно, как на противоположной стороне улицы остановился экипаж, как из него выполз тучный господин в шубе — следователь готов был поклясться, что это не кто иной как дон Мигель Элегантес! Покинув узилище, не домой помчался, а к сообщнику! Предупредить Об опасности, сговориться о дальнейших лживых показаниях! Тернов затаил дыхание и, не поворачиваясь к агенту, прошептал:

— Смотрите, смотрите внимательно. Синеокова можете оставить. Я распоряжусь, чтобы сюда прислали другого наблюдателя. А вы глаз не спускайте с этой туши. Поняли? Опасный преступник. Человека убил — да еще в извращенной форме. Так что будьте осторожны, держитесь подальше.

Пока Тернов сквозь зубы проговаривал указания, Сыромясов задержался возле дворника и вступил с ним в беседу. Следователь по разыгравшейся сценке понял: дворник сказал ему, что господин Синеоков дома, но за ним установлено наблюдение, — и даже указал на чайную. Дон Мигель Элегантес развернулся к чайной, и следователь отпрянул от окна.

Казалось, господин Сыромясов размышляет, не кинуться ли ему в чайную? Не изобличить ли тех, кто занимается слежкой за свободным журналистом? Тернов уже подумывал, не воспользоваться ли черным ходом. Но судьба была милостива к нему. Сыромясов вернулся к экипажу, сел в него и медленно покатил от дома своего сообщника.

— Бегите, не теряйте его из виду, — зашипел Тернов агенту, но тот, наскоро приняв рюмочку и закусив соленым огурцом, итак уже держал в руках шапку и готов был броситься по следу жертвы.

Павел Миронович посидел еще некоторое время в душной чайной, отходя от переживаний и унижения. Он все никак не мог забыть голос товарища прокурора, который настоятельно рекомендовал ему выпустить из темницы арестованного Сыромясова. Умники эти товарищи прокуроров, совсем не знают черной, полевой работы. Готовы ради каприза жены или любовницы разрешить убийце беспрепятственно разгуливать по столице. Да и вообще, Павел Миронович чувствовал, что он в человечестве разочарован… Но не все, не все прогнило в Российской империи. Есть еще люди, способные воспрепятствовать разгулу разврата в обществе!

Несколько лишних рюмок водки, проглоченные Павлом Мироновичем, помогли: по всему телу бежало приятное, согревающее тепло, сил для дальнейших свершений прибавилось. Тернов поглядывал через окно на улицу. Он уже успел отрядить сынка хозяина чайной к городовому с запиской. А в записке давалось указание позвонить в следственное управление и вызвать агента. Ждать оставалось недолго, следователь был уверен, что скоро сможет покинуть свой пост.

А сейчас он имел возможность подумать о дальнейшем плане действий. Но мысль сама собой устремлялась совсем в другую сторону. Время близилось к ночи, и пора было бы уже отправиться к милой Лялечке. Павел Миронович так бы и поступил, если бы мог перепоручить следственные заботы Лапочкину. Но где того черт носит с его старушенцией? Чего они ищут? И зачем русский сыск должен помогать бабушке доктора Ватсона?

Тернов взял в руки бульварную газетенку: засаленные, потрепанные листки лежали на краю стола, — ее, видимо, хозяин чайной давал читать посетителям. Павел Миронович ни за что не стал бы марать об нее руки, если бы не узрел на первой же странице проклятые имена — Шерлок Холмс и доктор Ватсон.

Превозмогая омерзение, он нашел аршинный заголовок «Британский сыщик идет по следу злодея Шунту» — и погрузился в чтение. В подвальном материале рассказывалось, как обитатель дома на Бейкер-стрит 221-б покинул туманный Альбион и начал охоту за неблагодарным индусским принцем Шунгу, который украл секретные бумаги Соединенного королевства. Оказывается, доктор Ватсон со своим другом Холмсом уже давно приехали в Петербург, были приняты при дворе, беседовали с градоначальником. Посетили они также Думу и городскую управу. Встречались с военным министром. Посещали Мариинский театр и Александринку. Обедали в «Метрополе»…

Тернов оторвался от газеты и глянул в окно, — сменного агента все не было. Но и из дверей синеоковского дома никто не показывался. Тернов продолжил чтение. Однако вскоре его изумление сменилось возмущением и негодованием. Как только он наткнулся на фамилию Фрейберга, он читать перестал. Взор его скользнул к подписи. Так он и знал! Вся эта газетная писанина принадлежала перу автора бульварных романов Петра Орловца!

Нет, не приезжал в Петербург Шерлок Холмс и доктор Ватсон — это все проклятый бумагомарака придумал. Пишет свои уголовные повести, высасывая сюжеты из пальца, зашибает деньгу. А глупые старухи, вроде миссис Смит, думают, что написанное — правда. Или не думают?

Тернов отложил газету, в сознание его закралось подозрение. А что, если старушенция имела отношение к преступлению? Откуда она знает о потайном ходе? Если знает, будучи членом преступной шайки, то уже давно уничтожила улики, которые могли бы находиться в простенке. Подозрительно, что она приехала следом за этим покойником Трусовым. Подозрительно, что требовала ту комнату, где был умерщвлен тверской мясник. И особенно подозрительно, что она так вцепилась в Лапочкина. А вдруг отвлекает его, специально ведет по ложному следу? Со слов Лапочкина, бабушка доктора Ватсона — дама неглупая. А значит, вполне могла задурить голову старику. Куда она его поволокла? Какие магазины индийского чая? А бумага из посольства Соединенного королевства — как следователь сразу не догадался, что это фальшивка! Как не додумался позвонить в посольство?

Тернов даже застонал с досады на свою несообразительность.

— Господин следователь! — услышал он за плечом почтительный голос. Он и не заметил, что агент, вызванный им для наблюдения за Синеоковым, уже появился в чайной.

— Какие газеты вы читаете? — строго спросил Тернов, вставая и застегивая пальто.

— «Ведомости градоначальства и полиции», — растерянно ответил агент.

— Если не хотите стать дураком, читайте бульварную прессу, — сказал Тернов злобно.

Ошарашенный агент закивал и отступил, на всякий случай, на шаг.

— С поднадзорного глаз не спускать. И сразу сообщать дежурному в следственное управление. С посыльным или по телефону.

— Так точно, — шепотом отрапортовал агент и с опаской проводил взглядом покидающего чайную следователя.

— Так, так, таксидермист… — бормотал себе под нос Тернов, шествуя по улице и более не интересуясь синеоковским домом. — Что бы это значило? Что-то знакомое. И Лапочкина нет, чтобы спросить…

Следователь уселся в сани и велел везти себя на Рогатку. Забившись под полость, он смежил веки, и вскоре погрузился в дрему. И очнулся лишь когда его перестало болтать на снежных ухабах. Он открыл глаза.

— Почему стоим? — спросил Тернов извозчика, который через плечо смотрел на седока.

— Так ведь приехали, ваше высокоблагородие. Вот она Рогатка и есть.

— Ну, тогда вези меня к дому таксидермиста Медведева, — вспомнил цель своей поездки Тернов.

— Куда-куда?

— В дом таксидермиста Медведева, — раздельно повторил Тернов.

— Не знаю таких на Рогатке.

— А каких Медведевых знаешь? Много ли их здесь?

— Чего не ведаю, того не ведаю. А Медведевых знаю трех. Один — мусорщик, тот дальше всех отсюда живет, на Выборгской. Другой — сын чиновницы, мошенник с Рождественской. А третий — работяга, нехристь. Чучела изготовляет. Живых существ подобия.

Тернов встрепенулся.

— А этот, чучельщик, далеко? Может, он и есть таксидермист?

— Слово какое-то нехорошее, ваше высокоблагородие. Гошка Медведев — человек тихий, хотя и руки у него по локоть в крови. Живет вон в том доме, видите? — приличный дом, да и баба медведевская справная, хозяйство у нее ладное.

— Хорошо, — сказал после краткой паузы Тернов, — ты меня подожди. Я мигом вернусь.

Павел Миронович скатился с саней и по хрусткому снегу двинулся вдоль заборов к домику, который указал ему извозчик. Возле заветной калитки следователь встал и прислушался. Во дворе забрехала собака. По лаю казалось, что это здоровенный пес, но из темноты вынырнула неказистая коротконогая собачонка. Тернов пнул ногой запертую калитку, и собачонка залилась еще более злобно. На пороге дома появилась баба с керосиновой лампой в руке.

— Кого надо?

— Хозяина твоего, Гошу, — крикнул Тернов.

Баба отозвала собачонку, подошла к калитке, вгляделась в позднего незнакомца.

— Зачем?

— Следственное управление, — важно ответил Тернов.

Баба отперла задвижку и молча пропустила посетителя во двор. Через минуту Тернов стоял посреди просторной, жарко натопленной горницы, устланной чистыми домоткаными половиками. Вид горница имела необычный: на лавке вдоль стены лежали аккуратные кучки ваты, пакли, соломы, чуть поодаль, такими же аккуратными кучками, — полоски бумаги, веревки, нитки, заостренная пережженная проволока, горстка булавок с крючками. Над этим богатством возвышалось чучело зайца. На полу у лавки в ряд выстроились диковинные деревянные болванки. На сундуке под образами — еще одно чучело: белоснежный лебедь с причудливо изогнутой шеей.

Мужичина в чистой толстовке, с молочно-белым лбом и черной растительностью на голове и лице, поднялся с табурета у стола. В руках он держал лисью голову.

— Вы будете Георгий Медведев? Я следователь Казанской части. Тернов Павел Миронович.

— Желаете чучельце?

— Нет, уж, увольте, — отшатнулся Павел Миронович. — А ты вот что мне скажи, братец: знаешь ли ты господина Сыромясова?

— Никак нет, господин следователь.

— А посетители сегодня у тебя были?

— Да вот в аккурат перед вами заезжала троица, — ответил с достоинством Гоша. — Солидные клиенты, уехали в огорчении. Хотели купить у меня партию чучел. А тут шаром покати. Все готовые распродал, а новых еще не соорудил. Да если б и были, то господам они ни к чему. Обычные чучела им не годились. Они хотели что-нибудь парное — двух лебедей, или двух медведей. Или хотя бы двух тигров. А где я им тигров возьму?

— А как они себя вели? Смирно?

— Да не баловали. Только вопросами изводили. Один, серьезный, в сапогах, тот все пытал: нет ли у меня заготовок для чучел? Ну, там, голов еще не обработанных или шкур? Готовы были и невыделанные шкуры купить. Но только парные. А у меня и шкур нет, вот одна только лисья. Да реставрации требует.

— А скажи… Никаких странностей в их поведении ты не заметил? Что они говорили?

— Странностей-то не заметил. Разве что тот, в галошах, пытался эту вот лисью морду к своему лицу приладить. Баловался. А так ничего зазорного. А говорили они: мол, последняя их надежда — аквариум.

— Какой еще аквариум? — Павел Миронович в недоумении воззрился на Гошу.

— Да я не любопытный, что слышал, то и повторяю.

Тернов, испытывая истинное наслаждение от со знания того, что он на верном пути, задал еще один осторожный вопрос.

— А раньше эти люди к тебе приходили?

— Никак нет, у меня на лица память отменная.

— А какое последнее чучело ты продал?

— Да не чучело, а одну медвежью морду, — охотно отозвался Гоша. — Сейчас мода такая: на стены морды звериные вешать. Вот и выцыганил морду у меня один тип. Но это уж с неделю назад. А шкура медвежья осталась. Не желаете ли?

— Нет, не желаю, — отрезал Павел Миронович. — А кто морду, говоришь, купил? Фамилию помнишь?

— А как же? Грабин его фамилия. Видный такой — сам на барса похож. Сказал, что он ассистент мастера. Какого, каюсь, не доложил.

— Ну ладно, Гоша, ты сам мастер, — похвалил довольный Тернов. — Завтра приходи в следственное управление, запишем твои показания. Они нам пригодятся. А сегодняшние твои покупатели куда направились?

Гоша наморщил лоб и, наконец, изрек:

— Вот запамятовал. То ли к Гавриле Кузьмичу — то ли к Кузьме Гаврилычу?

Глава 20

— Батюшка, честный отче, отпустите мне грехи мои тяжкие! — слезливо возопил, с трудом ворочая языком, благообразный господин, сидевший на диване.

В облике его было что-то неуловимо знакомое: лицо, конечно, затекло жиром, но этот прямой крупный нос, эти характерные полукружия надбровных дуг над светлыми глазами… Рыхлый пузан попытался воздеть руки к потолку, но это не слишком хорошо ему удалось: на обеих его руках висли раскрасневшиеся, хохочущие барышни, весьма соблазнительные и слегка хмельные.

Фалалей обвел удивленным взором гостиную Гаврилы Мурина. Сам хозяин стоял возле голландской печи, сложив руки на груди. На губах его блуждала едва уловимая улыбка. Фельетонисту даже показалось, что Мурыч подмигнул ему — так, слегка, незаметно.

— Вот, уважаемый Василий Игоревич, — позади фельетониста раздался голос господина Либида. — Это иерей Горгий. Ежевечернее он навещает Самсона Васильевича: подкрепить духовные силы юноши, просветлить его душу и направить на путь истинный.

— О, отец Горгий! — пузан, глядя осоловевшим взором на невозмутимого священника, попробовал встать, но девицы снова помешали ему. Брюнеточка справа, склонила головку ему на плечо, другая, блондиночка, обвила рукой жирную шею старого сатира. — Я так счастлив, так счастлив… Хотя я и не смог еще встретить своего дорогого мальчика…

— Самсон Васильевич едва ли не днюет и ночует в университете, погрузился в учебники, посещает все лаборатории на всех факультетах, — пресерьезно сообщил господин Либид.

— Да, иногда прямо в аудитории засыпает от переутомления, — добавил Гаврила Мурин.

— Профессора на него не нахвалятся, — продолжил Эдмунд Федорович, — я наводил справки. Говорят, он даже порывался остаться на ночь в Публичной библиотеке, едва уговорили оторваться от чтения классических трудов по всем основным научным направлениям.

Василий Игоревич с жадностью переводил взор с одного враля на другого.

— О, мой мальчик! Мое драгоценное дитя! Неужели он так и не вкусил радостей столичной жизни? — в голосе господина Шалопаева послышались натуральные слезы.

— Отец Горгий, молвите слово, — саркастически ухмыльнулся Мурин. — Ведь Самсончик вам исповедуется перед сном.

Фалалей откашлялся в кулак.

— Истину глаголите, чада мои, не дитя, а сущий ангел.

Василий Игоревич всхлипнул.

— Как я хочу подержать в руках хотя бы одну из книг, к которым прикасался он!

Мурин изменил позу и картинным жестом обвел стены:

— Вы видите эти книжные шкафы? Все эти книги побывали в руках вашего сына! А вон там, на этажерке, видите стопку тетрадей? Это все им исписано! Вон на столе чернильный прибор — обратите внимание, как стерта краска на ручке его стилоса! Все от усердия и любви к знаниям!

— Душенька, киска, — попросил Василий Игоревич блондинку, — дай мне этот стилос! Я хочу его подержать, поцеловать, почувствовать тепло руки своего сына!

Девица вспорхнула с дивана и, пританцовывая, двинулась к письменному столу. Схватив стилос, она с разбегу прыгнула на диван, юбка ее игриво взлетела вверх и нечаянно обнажила чулок и подвязку.

— Пупсик, зачем тебе этот стилос? — томно повела глазами миниатюрная брюнеточка, — лучше меня поцелуй. Я начинаю скучать. Здесь неинтересно. И господа эти, фи, какие пресные… Я вина хочу!

Она принялась тормошить Василия Игоревича и ерошить его поредевшую русую шевелюру.

Фалалей стоял столб столбом, не в силах оторваться от неожиданного зрелища. Но все же заметил, как господин Либид сделал едва уловимый знак Мурину. Тот подошел к буфету и взял поднос с фужерами, виноградом, конфетами. А в центре подноса возвышалась бутылка коньяка.

— Прошу вас выпить за здоровье вашего сына, — возвестил господин Либид.

— А я не хочу пить здесь, — заявила баловница со стилосом в руке, — я хочу в ресторан. Базиль, ну поедем же кутить! Зачем ты здесь время теряешь?

— Но я еще не побеседовал с отцом Горгием! — возразил устало Базиль, начисто позабывший о стилосе. — Отец Горгий, скажите: что, что творится в душе моего сына? Любит ли он и почитает ли своих родителей?

— О да, не сомневайтесь, преисполнен почтительности, — хрипло ответил Фалалей, и неумело поддернул широкие рукава рясы, чтобы принять рюмку с коньяком от Гаврилы Мурина.

— А невинность, целомудрие он бережет?

— Всеми возможными способами, — поспешил подтвердить Фалалей.

Мурин, нахмурившись, добавил:

— Да по-другому и не может быть. Я блюду его нравственность. И блуда в своем доме не допущу. Пока он живет под моим кровом, я чувствую свою ответственность…

Девица со стилосом в руке завизжала, затопала ногами, вскочила и бросила стилос на пол.

— Мне надоело! Пупсик, хватит! У нас и так мало времени! А разлука неминуемо приближается!

— Да, — протянула брюнеточка, — мне здесь жарко и скучно, поедем на острова! Ты ведь все узнал, что хотел?

— Но я так и не увидел своего мальчика! — печально отозвался Василий Игоревич. — Что я скажу его матери?

Господин Либид вышел из тени и властно заявил:

— Друг мой! Вы видите, я выполняю свои обязательства. Я обещал вам разыскать вашего сына, и я привел вас в квартиру, в которой он обитает. Вы подышали воздухом, которым дышит он, удостоверились, что с ним все в порядке. Идите с Богом, отдыхайте, а завтра, обещаю вам, завтра вы его непременно увидите! Я приложу все силы, чтобы найти его и заставить пасть в ваши родительские объятья!

— Ура! Ура! Мы едем на острова! — девицы вскочили с дивана, захлопали в ладоши, покружились вокруг стола, схватили Василия Игоревича за руки и потянули на себя, в надежде поднять с дивана.

— Но я хочу, чтобы отец Горгий мне все рассказал начистоту! Как отец отцу!

— Отец Горгий поедет с вами и все вам расскажет, — поспешно пообещал Мурин.

— Однако я не думал, — начал было Фалалей.

— Христианский долг превыше всего, — господин Либид подтолкнул фельетониста плечом и шепнул на ухо, — а вон та, брюнетка французистая, не сможет ли вас заинтересовать? Королева!

Фалалей и сам уже обратил внимание на брюнетку, — она слегка грассировала, да и кокетство в ней было какое-то необычное, чужестранное. Может, она и есть таинственная Жозефина?

Да, эта чаровница вполне может появиться на завтрашнем конкурсе красоты.

— Я готов утешить вашу скорбную душу, сын мой, — заявил фельетонист с чувством, — я последую за вами и постараюсь рассеять вашу родительскую тоску.

— Ура! Ура! — снова закричали барышни.

А брюнеточка даже подбежала к Фалалею и чмокнула его в щеку.

— А вы оставайтесь дома, господин профессор, — обратился Эдмунд Федорович к репортеру. — Если Самсончик появится, дайте нам знать.

— Всенепременно, всенепременно дам, — со значением сказал Мурин, покидая с гостями гостиную.

Шумная компания, облачившись в шубы и пальто, высыпала на лестницу. Барышни держали под руки Базиля тот с трудом переставлял ноги. Фалалей и господин Либид шли позади.

Миновав улицу, компания свернула на проспект, где движение было более оживленным. Предстояло найти извозчика, но все они везли седоков. Господин Либид даже не вглядывался в проносившихся мимо него счастливчиков. А зря. Потому что именно в этот момент мимо компании мчались сани с авторами эротического журнала «Флирт». Сани завернули с проспекта на улицу и подкатили к дому Мурина.

Иван Платонов, Евгений Тоцкий и фотограф Братыкин сошли на тротуар. Но подниматься в квартиру Гаврилы Мурина им не пришлось, потому что репортер сам вышел из дома. Он был в пальто, но без шапки, а в руке держал жестяное ведро, покрытое тряпицей.

— Мурыч! Гаврила Кузьмич! — бросились флиртовцы к товарищу, не обращая внимания на удивленные взгляды дворника, сгребавшего поодаль снег.

— Черт побери! Зачем вы явились? — нелюбезно ответил Мурыч. — Только одних визитеров спровадил, как другие не замедлили портить мне жизнь.

— Гаврила, дружище, не сердись! — заторопился Платонов. — Понимаешь, мы в ужасном положении. Только на тебя вся надежда.

— Или мы вам помешали, господин Мурин? — с максимальной учтивостью, но печально добавил Тоцкий.

— А что у вас в ведре, Гаврила Кузьмич? — заинтересовался Братыкин.

— А черт его знает, — ответил с досадой Мурыч, — сам случайно увидел в прихожей. Наверное, дурак Фалалей притащил.

— А он здесь был? — вскинулся Платонов.

— Был да сплыл, шут гороховый, — не стал углубляться в подробности Мурыч. — Ну, говорите, что надо.

Флиртовцы, перебивая друг друга, принялись о чем-то толковать, но репортер ничего не понял. Кроме того, что спасти их может аквариум.

Потеряв всякое терпение, Мурыч заявил, что у него нет времени их выслушивать, ему надо в гимнастический зал, материал еще не набран — а завтра уже чемпионат!

Флиртовцы толпой двинулись к спортивному залу. Пеструю и шумную компанию провожал взглядом трудолюбивый дворник. Он даже остановился, оперся на лопату, и, осуждающе качал головой. Не нравились ему праздношатающиеся компании, бродящие в такой поздний час по городу! Порядочные люди, радеющие о службе, уже ко сну отходят. А эти — все шалопутничают. И господина Мурина, солидного человека, тоже втянули в гульбу.

Размышления дворника прервал окрик возницы.

— Тпру! Стой, проклятая. Приехали, ваше высокоблагородие.

Из саней, откинув меховую полость, вышел молодой, но важный господин. Он внимательно оглядел улицу, затем поманил рукой дворника.

— Ты меня знаешь?

— Никак нет, барин.

— Следователь Казанской части Тернов.

— Рад служить, ваше превосходительство!

— Господин Мурин в этом доме проживает?

— Так точно, в этом.

— А дома ли он сейчас?

— Никак нет, изволил отбыть. Вместе с компанией.

— Куда же они отправились?

— Не могу знать, не посвящен.

— Ну, хотя бы предположения имеются?

Дворник задумался. Он не очень вслушивался в многоголосую болтовню приятелей господина Мурина — да и вслушиваться было бесполезно. Галдели они все разом и слова слипались в бессмысленную липкую кашу. Лишь иногда словцо-другое вылезало понятное. Дворник прокашлялся, пригнулся в почтительном поклоне к уху важной персоны.

— Были встревожены очень, говорили: спасет их только какой-то аквариум.

Тернов на минуту задумался.

— Молодец, служивый. Такие, как ты, — надежа правосудия. Знаю я этот «Аквариум» — ресторан. А если выражаться точнее — притон для возмутительного разврата.

Глава 21

— Нет, мне решительно не нравится гостиница «Бомбей», — заявила миссис Смит Льву Милеевичу Лапочкину, — порядки там неправильные. А персонал — бестолочи беспросветные, все — начиная от коридорного и заканчивая хозяином.

Лапочкин, скрючившийся под суконной полостью на неудобном сиденье санок, не ощущая исколотых метельной крупчаткой щек, встрепенулся. Он уже довольно долго выслушивал душевные излияния своей властной спутницы. Но мысль пожилой дамы совершала такие немыслимые кульбиты, что, устав следить за извилистыми ходами женской логики, он незаметно для себя принялся размышлять о своих проблемах. Неугомонная бабушка доктора Ватсона остановила его дознавательский поиск в самом интересном месте. И теперь оставалось надеяться только на то, что Павел Миронович Тернов не упустит драгоценное время, не станет прохлаждаться в объятиях своей Лялечки, вместо того чтобы идти по горячему следу. Старый дознаватель изыскивал средства, чтобы как можно скорее избавиться от — что греха таить! — приятной миссии опекать даму. Дарья Эдуардовна Лапочкину нравилась. Рядом с ней он чувствовал себя моложе и энергичней. Но упоминание о месте преступления вернуло его к действительности. На очередном ухабе санки тряхнуло, соседка теснее прильнула к его боку, и, повернув голову, Лапочкин в сумраке узрел ее горящие возмущением глаза.

— Вы слышите меня, мистер Лапочкин?

— Так точно, дорогая Дарья Эдуардовна. Чем вас на этот раз разгневали наши петербургские порядки?

— Порядков петербургских никаких не существует, — язвительно ответила миссис Смит, — вот я сегодня сколько раз просила привести в порядок смежный номер, сколько раз напоминала: вставьте разбитые стекла. Завтра, я уверена, Джоник будет со мной. И что же? Обслуга занималась совсем другим номером, а там все стекла оконные в порядке.

— О чем вы говорите, Дарья Эдуардовна?

Лапочкин из-под насупленных бровей озирал проносящиеся мимо сумрачные городские улицы, фасады домов, оживляемые светом в окнах, и завидовал нормальным людям, коротающим зимний вечер в тепле и уюте. И какого черта миссис Смит устремилась в магазин индийского чая за тридевять земель?

— О номере, что недалеко от моего. Столпились возле него, бестолочи, рассуждают. Почему дверь отперта? Почему вещей постояльца не видно? Пропал человек. Ну и что? Каждый свободный гражданин имеет право на неприкосновенность частной жизни. А эти дураки полицию вызвали: у меня нюх, даже в гражданском платье узнаю полицейского. Он и спрашивал: когда видели постояльца в последний раз? Безобразие!

— Вы полагаете, что этот постоялец воспользовался потайным ходом?

— Друг мой! — насмешливо укорила миссис Смит, — на той половине дома потайных ходов нет. Это мне точно известно. А вот скажите, почему свободный гражданин должен сообщать прислуге, что он покинул свой номер? Куда хочет, туда и идет. С вещами или без вещей. А дверь не заперта на ключ — эка невидаль! Пусть бы прислуга и запирала. Заметьте, за номер заплачено на неделю вперед!

— А откуда вам это известно?

— Да из их болтовни и известно! — отрезала миссис Смит и после некоторой паузы продолжила с чисто женской непоследовательностью, — и вообще в Петербурге порядка нету. Где это видано, чтобы город так размазывали по местности? Едешь-едешь, никакого терпенья уж не хватает, когда доедешь. Время позднее, того гляди, наш магазин закроется.

Лапочкин вздохнул, завидев в темноте единственное яркое пятно.

— Кажется, уж подъезжаем, вон вывеска светится.

Сани остановились у тротуара, обледенелого и безлюдного. Часть его освещали огни фонарей с названием фирмы, висевшие на кронштейнах по бокам входа, и отсветы, падающие из витрины, подогреваемой изнутри двумя керосиновыми лампами. Лампы не давали стеклу замерзнуть, и богатый ассортимент представал перед покупателем во всей своей красоте: крашеные картонные муляжи слонов и лотосов, разноцветные пирамиды и пирамидки банок индийского чая — пустых, разумеется, — между ними гипсовые фигурки смуглотелых индусов и индианок, закутанные в яркие тряпицы. Роскошь витрины удивительно не соответствовала убогой окраине с домами-развалюхами.

— Так я и знала, — негодующе фыркнула миссис Смит, — магазин закрыт.

— Надо нам было отправиться в магазин поближе, — осторожно посетовал Лапочкин. — Есть такой и на Невском.

— Эх, Лев Милеевич, Лев Милеевич, — миссис Смит покачала головой и решительно посеменила к запертым дверям. — Вам придется поработать над логическим мышлением. Неужели вы думаете, что резиденты военной разведки, которые пригласили моего Джоника для поисков проклятого Шунгу, устроили явочную квартиру в центре города? Нет и нет! Как можно дальше от центра!

Осторожно ступая за спутницей по скользкому тротуару, дознаватель неприятно поразился железной логике бабушки доктора Ватсона.

— Вы правы, дорогая Дарья Эдуардовна. Я и сам мог бы догадаться, да мороз слишком действует на мои мозги — обмерзают.

Миссис Смит лукаво и великодушно улыбнулась.

— Стучите. Барабаньте что есть мочи.

Лапочкин помедлил: рукой барабанить или ногой? Или сначала все-таки позвонить в звонок? Дама смотрела на него испытующе, и Лапочкин боялся совсем ее разочаровать. Он, разумеется, нажал на кнопку звонка справа от дверей, но тут же легонько застучал в дверь и руками и ногами в надежде хотя бы чуть-чуть согреться.

Минуты через три заскрежетал отпираемый засов, и из-за дверей послышалось невнятное бормотание.

— Открывайте, да поживее, — громогласно велел Лапочкин, — следственное управление Российской империи.

— Вот это я понимаю, — одобрила Лапочкина Дарья Эдуардовна, — надо никогда не забывать о достоинстве своей страны.

В проеме двери показалась фигура худощавого молодца в домашнем костюме, поверх старенькой куртки был наброшен клетчатый плед.

— Чем могу служить, леди и джентльмен? — сурово вопросил он с порога.

— Я ищу доктора Ватсона, — миссис Смит смерила взглядом резидента.

— К сожалению, миледи, здесь таких нет. И я такого человека в Петербурге не знаю.

— Как не знаете? Как это не знаете? — бабушка доктора Ватсона вытаращила глаза. — Да он известен всей Британской империи! Он прославился в Индии! И сейчас должен быть в Петербурге. Я его родная бабушка.

— Миледи, в таком случае вам надо искать вашего внука в индийской миссии.

— Но в посольстве меня заверили, что никакой индийской миссии королева в Россию не отправляла!

— Сожалею, миледи. Быть может, полезными для вас сведениями обладает Раджи-Бабай? Он недавно прибыл со своим госпиталем в Петербург.

— Вот это другое дело, — поощрила говорящего миссис Смит, — и его госпиталь, разумеется, находится не на Невском, а где-нибудь у черта на рогах?

— Сожалею, миледи, но это так. Слышал я, госпиталь расположился в Сестрорецке.

Миссис Смит горделиво вскинула голову, перевела взор на Лапочкина, затем улыбнулась и чопорно наклонила голову.

— Позвольте, сэр, пожелать вам спокойной ночи.

Старушка решительно взяла Лапочкина под руку и повлекла его к саням, дожидавшимся беспокойных седоков. Уже угнездившись под полостью, Дарья Эдуардовна самодовольно резюмировала:

— Ну, что вы скажете? Мы на верном пути! Велите ехать в Сестрорецк!

Лапочкин с трудом сдержался от возражений, уже готовых сорваться с его уст. Он подумал даже не о том, что придется едва ли не в полночь врываться в индийский госпиталь Раджи-Бабая. И даже не о том, что далекое путешествие будет стоить бешеных денег: рублем или двумя здесь не обойдешься. Главное, что он не сможет быстро вернуться в следственное управление и продолжить охоту за злоумышленниками из «Бомбея». А справится ли без него с «бомбейскими» чудовищами Тернов?

Тяжело вздохнув, Лапочкин отдал команду безропотному вознице и попытался отвлечься от душившего гнева. Он припоминал, где и когда он встречал имя Раджи-Бабая. Сомнений в существовании такого человека у него не было: кажется, какая-то декадентская газетка или журнал сообщали о новом непревзойденном целителе, якобы он привез тайну вечной молодости, основанную на сакральных индийских учениях. Но вот где он разместил свой госпиталь? Адрес Лапочкин, конечно же, не запомнил. Он был уверен, что за громким названием скрывается очередной шарлатан, использующий падких на экзотику дамочек.

— Дорогой Лев Милеевич, — услышал он голос спутницы, — вы, мой друг, видимо, совершенно замерзли. Предлагаю согреться.

Дарья Эдуардовна к изумлению Лапочкина достала из муфты фляжку и протянула ее спутнику.

— Коньяк? — поинтересовался сыщик.

— Совершенно верно, — Дарья Эдуардовна счастливо улыбнулась, — это мой подарок вам за верную службу и истинно джентльменское отношение к даме.

Лев Милеевич приоткрыл от изумления рот, но поблагодарить не успел, потому что спутница его опустила глаза, вынула из муфты фляжечку поменьше, ловко открутила крышку и поднесла к губам.

После двух глотков согревающего напитка состояние дознавателя значительно улучшилось. Даже мысль его заработала веселее. Он снова верил, что миссис Смит сегодня обязательно найдет своего внука. Если молодой человек находится инкогнито в Петербурге, то британская военная разведка и должна была прислать сюда каких-нибудь шарлатанов с предписанием собирать информацию из уст простодушных российских пациентов. И, разумеется, рядом с этим кладезем информации должен появиться Джоник! О внуке миссис Смит Лапочкин уже думал с родственной нежностью.

Саму миссис Смит переполняла вера в скорую встречу с внуком. В течение долгого путешествия она рассказала Лапочкину множество мелких подробностей из жизни легендарного доктора. Правда, большая часть их относилась к тому времени, когда мальчик ходил в коротких штанишках. В результате Лапочкин стал представлять себе доктора Ватсона в виде громадного малыша в матросском костюмчике, который левой рукой удушал шипящую кобру, а правой прикладывал к груди мертвой твари стетоскоп, прислушиваясь к угасающему сердцебиению.

В конце концов оба задремали, расслабленные качкой, коньяком, унылыми сугробами обочь темной дороги, и очнулись только, когда сани остановились. Они стояли возле известной гостиницы Сестрорецкого курорта. Летом это было самое популярное место у петербуржцев, желающих и развлечься, и отдохнуть, и заодно поправить здоровье.

— Приехали, — объявил возница, увидев недоуменные, заспанные лица пассажиров, — здесь ваш Бабай и живет. Кажинный день к нему народ вожу. И плату беру в двойном размере.

Лапочкин, помогая бабушке доктора Ватсона выбраться из саней, метнул гневный взгляд на нахала, но от слов воздержался из-за присутствия дамы.

Он уже полез было в карман за портмоне, однако миссис Смит приняла другое решение.

— Ты, голубчик, стой здесь и жди, — распорядилась она, — а то вообще ничего не получишь. Повезешь меня обратно, когда скажу. Иначе будешь иметь дело с короной Британской империи.

Возница от диковинных угроз захлопал глазами. Но соображал он медленно и достойного отпора дать старухе не успел. А ведь мог бы ответить, что чхать он хотел на Британскую империю! Служит он подданным Российской!

А миссис Смит увлекла помощника дознавателя к ярко освещенному подъезду.

Любезный швейцар открыл перед ними двери, и они попали в вестибюль гостиницы, в сказочное царство тепла, пальм и рододендронов. Несмотря на позднее время, в холле было многолюдно, и публика сплошь порядочная. Едва Лапочкин и его спутница освободились от заснеженной верхней одежды, скинув ее на руки швейцару, едва Дарья Эдуардовна, не без кокетства глядя в зеркало, подправила бесформенную шляпку, расстаться с которой она не пожелала, едва Лев Милеевич пригладил жидкую шевелюру, как к ним подошел подтянутый, безупречно одетый господин.

— Добро пожаловать, дорогие господа, — радушно приветствовал он гостей, — мы всегда рады посетителям нашего заведения. Честь имею представиться — владелец «Парадиза» Парамон Станиславович Семихолмский.

— Тот самый Семихолмский, князь? — не удержался Лапочкин, услышав древнюю фамилию, хорошо известную в Петербурге своим влиянием в аристократических и придворных кругах.

— Увы, всего лишь дальний родственник, — потупился хозяин гостиницы, — князь меня осуждает за низменные занятия в виде коммерции. Но я не в претензии. Новые времена наступают. Новые пути жизнеутверждения ищу.

Лапочкин промолчал, надеясь, что его спутница быстро расставит точки над и.

— Мы желаем видеть Раджу-Бабая, — без предисловий объявила миссис Смит.

— Так я и думал, — Семихолмский приветливо улыбнулся. — Хотя и не сезон, но благодаря Радже-Бабаю здесь уж полгорода побывало. Без него во сию пору для заведения одни убытки были бы. Однако все в светлое время дня приезжают. Потому как в вечернее и ночное сеансы идут, за них заранее по тарифу заплачено.

— Но я должна увидеть Раджу-Бабая, — Дарья Эдуардовна пропустила речи князя мимо ушей.

— Целитель снял под свой госпиталь целое крыло гостиницы, — пояснил Семихолмский. — Там устроено все разумно. Часть апартаментов отпущена под гостиницу для пациентов, а другая часть отведена собственно под процесс исцеления. Верите ли, настоящий ашрам: воскурения, ароматы, струнные, пение хоровое. Отказа никому нет. Раджа открыт для всех, но не все попадают в число избранных.

— Ведите же нас скорее, — нетерпеливо потребовала миссис Смит.

Предводительствуемая хозяином, парочка отправилась по чистеньким, убранным ковровыми дорожками коридорам и лестницам во владения целителя Раджи-Бабая.

— Некоторые полагают, здесь колдовство какое-то, — словоохотливый хозяин по дороге развлекал гостей, — а тут дело богоугодное. Сюда и священнослужители заезживают. Благословляют госпиталь, ибо речь идет о высшей любви и целительная сила любви в Тантре и заключается.

— В чем? В какой-такой Тантре? — недовольно перебила Семихолмского бабушка доктора Ватсона.

— Вот, сударыня, вы это у своего духовника и спросите. Или у любого другого. И сейчас в нашем «Парадизе» гостит один монашек. Совсем молоденький. За пожертвованиями явился. Согласитесь, пожертвований у греховных людей он брать бы не стал.

— С этим соглашусь, — миссис Смит милостиво кивнула, — а вот с Тантрой никогда. И слово-то какое-то бусурманское.

Они шли по коридору второго этажа, одна из дверей в номер была открыта. Уже миновав дверь, хозяин внезапно остановился и вернулся.

— А вот и предмет нашего разговора, — объявил он спутникам, свернувшим за ним к открытой двери. — Пахом, ты уже закончил убирать номер?

Коридорный, стоящий в дверях с ведром в одной руке и веником в другой, торопливо выскочил в коридор.

— Как есть, Парамон Стаславыч, управился. А уж за махонькую провинность не гневайтесь, попросил божий человек взглянуть на апартаменты звезды синема: разе то преступление? Ведь и им согрешить хочется, под рясой у них тоже сердце человеческое бьется.

Лапочкин с порога разглядывал фигуру в рясе, не скрывающей стройные мужские стати. Фигура располагалась спиной к нему, лицом к трюмо. И с каждым мгновением отражение в зеркале казалось ему все более знакомым.

— Хорошо, Пахом, иди, — господин Семихолмский ласково махнул рукой. — А к иноку у нас вопросец есть.

Пахом бочком потрусил по коридору, а Лапочкин не очень вежливо дернул за рукав Семихолмского.

— Чей это номер? — спросил он, понизив голос.

— А, и вас тоже заинтересовало, — Семихолмский подмигнул и заговорщицки зашептал, — нашей гениальной звезды синематографа Нины Бурановой. Скрывается здесь от назойливых поклонников.

— Т-а-а-к, — протянул зловеще Лапочкин, отстранил хозяина гостиницы, и решительно вторгнувшись в благоухающие апартаменты, двинулся к трюмо.

— Что вы здесь делаете, милостивый государь? — прошипел он человеку в рясе и, увидев растерянный взгляд, добавил: — Следуйте за мной. Если попытаетесь бежать, будете арестованы.

— Братец, — раздался властный голос миссис Смит, — растолкуйте вы мне, что такое эта диковинная Тантра. Как, кстати, ваше имя?

— Его имя Самсон, инок молодой, но уже известный своими благими деяниями — сообщил с кривой улыбкой Лапочкин, искоса наблюдая за зардевшимся лжемонахом. — Он небось сам сюда за знаниями о Тантре заявился. Если там что-то про любовь говорится, то как раз по его ведомству.

— По какому ведомству? — не поняла миссис Смит.

— По ведомству разврата и порока, блудилищами честной отец и интересуется. Так ведь, отче?

Самсон Шалопаев промычал нечто нечленораздельное, меньше всего он ожидал, что ему придется давать объяснения помощнику дознавателя Лапочкину, отыскавшему его аж в Сестрорецке.

— Вы смущаете святого человека, друзья мои, — вступился за собирателя пожертвований Семихолмский, — видите же, зелен еще отец Самсон, неопытен.

— Хм, — хмыкнула миссис Смит, — теперь-то я его, слава Богу, разглядела получше. Он очень даже смазливый. И безусый еще. И чего это тебе, братец, в монахи вздумалось податься?

— На все воля Божья, — прохрипел вконец деморализованный Самсон Шалопаев, бросив беглый взгляд на злорадно ухмыляющегося Лапочкина.

— Позвольте вам напомнить цель нашего путешествия, — снова вступил Семихолмский, — а отцу Самсону я уже пожертвовал три рубля.

— Ну уж нет, — возразил решительно Лапочкин, — он пойдет с нами. Кстати, а где сама звезда синема? Она что, тоже лечится у Раджи-Бабая?

— Бывает, заходит, — подтвердил хозяин гостиницы, ловко выдворяя гостей из номера дивы и прикрывая дверь, — но сейчас не могу сказать точно. Может, с поклонником отдыхает в городе. Говорят, популярный журналист за ней ухаживает…

— Это-то нам известно, — перебил его Лапочкин, помня, как они с Терновым вчера в ресторане встретили Гаврилу Мурина в обществе мадмуазель Бурановой. — Только мне непонятно, зачем веру христианскую оскорблять.

Последняя фраза погрузила спутников помощника дознавателя в задумчивость, и только Самсон понял, что камень брошен в его огород.

— Все, хватит, я ничего тут не понимаю, — проявила нетерпение бабушка доктора Ватсона. — Идемте же. Надо как можно скорее увидеть зловредную Тантру и убедиться, что церковь православная ее одобряет.

Она решительно прихватила лже-монаха под руку и повлекла его вперед. За парочкой следовали по пятам Семихолмский и Лапочкин. Они вышли в светлый холл, по его периметру стояли бронзовые треноги, на них разместились круглые чаши, в которых тлели тонкие палочки. Ароматные дымки, поднимаясь над чашами, расползались по всему пространству. В центре холла, на ковре, сидели два индуса в чалмах и играли на флейтах что-то тихое и свистящее. Напротив, за широким столом, справа от плюшевой портьеры, сидел черноглазый, смуглый индус в строгом костюме английского покроя и в белоснежной чалме.

При виде посетителей он встал, сложил ладони у груди и поклонился.

— Приветствую вас от имени Всехлюбящего сына небес Раджи-Бабая, — произнес он на чистейшем русском языке. — Чем могу служить?

— Ты вот что, милейший, — ответила миссис Смит, — церемонии оставь, а скажи по-нашему, по-русски, просто. Как бы мне словечком перекинуться с вашим раджой?

— Вы желаете записаться на сеанс или на консультацию?

В лице индуса ничего не изменилось, и весь вид его свидетельствовал о глубоком и ясном спокойствии духа.

— Ничего такого я не желаю, — заявила миссис Смит. — Мне нужно поговорить с Раджой-Бабаем. Он по-русски разумеет?

— Раджи-Бабай достиг величайшей мудрости, — индус снова сложил ладони и поклонился. — Если изволите записаться на консультацию, сами изволите убедиться в этом. Но придется подождать.

— А сколько ждать надо? — не утерпел Лапочкин, не спуская глаз с Самсона Шалопаева, который, правда, и не думал никуда скрываться.

— Курс лечения длится пятьдесят часов, — пояснил индус. — Он начался в понедельник, а закончится завтра. Лечение беспрерывное, методом погружения. Результаты великолепные.

— Метод погружения? — хмыкнула бабушка доктора Ватсона. — И куда же он погружается?

— Он погружается в Тантру, — кротко ответил черноглазый страж, — и ведет за собой исцеляемых. Они тоже находятся в Тантре. И будут находиться там еще часов четырнадцать. Прошу вас располагаться и ждать.

— Четырнадцать часов? — возопил в гневе Лапочкин. — Это невозможно!

— Да, — поддержала его Дарья Эдуардовна, — мне нужно срочно найти своего внука, я не могу терять столько времени.

— Простите, господа, — вмешался Семихолмский, — но согласно контракту священнодействие прерывать нельзя. Это относится к любому сакральному процессу. Не правда ли, отец Самсон?

Лже-монах энергично закивал и покраснел.

— Ну, нет, вы меня не обманете, — возразила Дарья Эдуардовна, — ритуал ритуалом, но не может человек пятьдесят часов куда-то там погружаться. Ему и покушать надо. Скоро ли он выйдет попить чаю?

— Сиятельная госпожа, мудрейший Раджи-Бабай выйдет на чаепитие ровно через четырнадцать часов.

— Но ты, милый, сходи к нему и доложи, что к нему пришла бабушка доктора Ватсона, — Дарья Эдуардовна приосанилась. — Уверена, он прервет свое погружение и примет меня.

Самсон Шалопаев повернулся к старушке и с языка его сам собой слетел восхищенный вопрос:

— Вы бабушка доктора Ватсона?

Дарья Эдуардовна укоризненно долгим взглядом прожгла невозмутимого индуса.

— Вот видите! И в русской православной церкви известен мой внук. А уж в вашей вере и подавно должен быть знаменит. Все-таки вы являетесь владением Британской короны.

— Я не понимаю сиятельнейшую госпожу, — наглый индус демонстративно опустился в кресло.

— Зато я ее понимаю! — возвысил голос Лапочкин. — Если не хотите подобру-поздорову, пеняйте на себя.

Он повернулся к обратившемуся в статую Семихолмскому, из правого кармана вынул пистолет, из левого — служебное удостоверение.

— Проводится дознание по делу об убийстве, — угрожающе сдвинул брови Лапочкин. — Извольте ответить, почему дознанию чинятся препоны?

— Никак нет, господин следователь, — побледнел хозяин гостиницы, — никаких препон нету.

Лапочкин сунул удостоверение в карман, глянул на невозмутимого индуса, схватил за локоть Шалопаева, чтобы тот в суматохе не вздумал сбежать, и широким шагом направился к портьере, за которой, как он полагал, скрывался вход в святилище Раджи-Бабая. Препон ему, действительно, никто не чинил. Все так же курились благовония, все так же звучала флейта.

За портьерой обнаружился коридорчик со стеклянными дверями. Подойдя к ним, Лапочкин прижал нос к стеклу. В полутемном помещении, в центре, на устланном ковром полу, на подушке, сидел внушительный человек в белой одежде неевропейского покроя, слишком вольной, бесформенной. По пухлым плечам его были рассыпаны чудесные черные кудри, увенчанные диадемой. Надо лбом горел неестественно огромный рубин, верно, из фальшивых. Глаза его были прикрыты, с вишневых уст слетали мягкие мелодичные звуки.

Лапочкин резко распахнул двери, и тут же удушливо-сладкие ароматы обволокли его и его спутников. Дознаватель левой рукой цепко держал ряженого флиртовца, справа видел энергичный профиль миссис Смит, за спиной слышал дыхание Семихолмского.

Раджи-Бабай медленно повернул голову к вошедшим и приложил палец к губам. Таким же плавным движением он принял прежнюю позу и продолжил свои песнопения.

Комната представляла собой подобие шатра, стены и потолок были затянуты мерцающими драпировками из разноцветной парчи и шелка темных цветов. В четырех плошках, установленных на треноги, тлели все те же ароматические палочки. С середины потолка, из розочки, образованной тканью, спускался на бронзовой цепи фонарь с цветными стеклышками. Под воздействием тепловых струй воздуха фонарь слегка покачивался, отбрасывал блики на парчовые стены и потолок, создавая причудливый цветовой орнамент: зеленый, бордовой, синий.

Самсона поразил не столько экзотический интерьер, сколько обилие низких кушеток и диванчиков вдоль стен. На них покоились полуобнаженные мужские и женские тела, обставленные цветными фонариками и опутанные шелковыми тканями и гирляндами цветов. Благовония и тихая музыка, доносящаяся откуда-то сбоку, завораживали юношу.

Лапочкин давно хотел зажать нос, но обе руки его были заняты, и вскоре он к ароматам привык и перестал их чувствовать. Он бросил взгляд на миссис Смит, потому что начинал забывать, зачем он здесь оказался. Дарья Эдуардовна дышала глубоко, в глазах ее появился необычный блеск. Но она, казалось, ждала какого-то знака. И знак последовал: Раджи-Бабай повернулся корпусом к даме и сделал приглашающий жест. Миссис Смит тихими шажочками пошла по мягкому ковру. Лапочкин, не выпуская флиртовца, поспешил за ней.

К изумлению Лапочкина, миссис Смит опустилась на ковер перед Раджи-Бабаем, и положила себе на колени руки ладонями вверх.

— Я знаю, кого вы ищете, сиятельнейшая госпожа, — бархатным, ласкающим голосом произнес целитель, выставляя перед Дарьей Эдуардовной спиртовочку зеленого стекла. Из горла ее вырывался потрескивающий язычок пламени. Целитель поставил на ладони старой дамы две серебряные плошки, заполненные похожей на воду прозрачной жидкостью, там плавали какие-то лепестки. — Смотрите в зеркало настоящего и будущего, госпожа, и вы узнаете, где ОН.

Лапочкин переместился по ковру, чтобы попасть в поле зрения Раджи-Бабая. Целитель поднял на мужчин волоокий взор.

— Я знаю, кого вы ищете, — сказал он, но голос его для Лапочкина уже звучал как-то глухо, а Самсон почувствовал, как ноги его становятся ватными и язык распухает во рту. — Она там.

Целитель указал на широкую низкую тахту в дальнем углу, над тахтой колыхалось легкое и прозрачное шелковое полотнище.

Не отдавая себе отчета в своих действиях, Лапочкин направился к тахте. Рукой с зажатым в ней пистолетом он отодвинул дрожащую ткань. На тахте лежало стройное женское тело, прикрытое золотым покрывалом, а поверх покрывала была рассыпана целая гора цветов. Лапочкину бросилась в глаза точеная ступня, и фрагмент щиколотки с золотым браслетом… Но лица женщины он рассмотреть не успел, потому что с последним глотком отравленного воздуха ноги его подогнулись, и он распростерся на мягком ковре.

Зато лицо лежащей женщины великолепно рассмотрел оказавшийся внезапно на свободе Самсон Шалопаев. Бежать отсюда он решил в тот самый момент, когда проклятый Лапочкин, как мешок, свалился на пол и перестал цепляться за рукав его рясы. Но осуществил юный флиртовец свое решение только тогда, когда понял: перед ним, осыпанная цветами, с блуждающей сладострастной улыбкой на губах, лежит, погруженная в целительный сон, самая опасная для него женщина — Ольга Леонардовна Май!

Глава 22

Пять агентов, облаченных в штатскую одежду, и курьер в форменной одежде выстроились в кабинете следователя Казанской части. Сам Павел Миронович Тернов, заложив руки за спину, прохаживался перед шеренгой, бросая на безмолвных служителей Фемиды грозные взгляды.

Павел Миронович чувствовал себя скверно. Всю ночь он провел в ресторане «Аквариум» в надежде застать там неуловимых флиртовцев: сначала один, затем в обществе Лялечки, которой телефонировал на квартиру и пригласил приехать, чтобы и ей не было скучно.

Ожидая Лялечку, он обшарил все залы популярного притона, заглянул в бильярдную, около получаса слушал в концертном павильоне перуанских шансонеток, черных, экзотических женщин с длинными зелеными глазами и с нижегородским акцентом, потом наблюдал с застекленной террасы за скольжением убывающих и прибывающих гостей по аллеям заснеженного, освещенного разноцветными фонариками сада. Потом пожаловала Лялечка, и они самолично выбирали в аквариуме не уснувшего карпа. Они мило провели время за шампанским, устрицами, гдовским судаком в салате, шабли, за карпом, приготовленном в красном вине и усыпанным ломтиками лимона, изюмом и маринованными вишнями… К двум часам ночи глаза следователя уже застилал туман и он, обнаружив по соседству веселую компанию, в которой веселился и какой-то поп, некоторое время пытался сообразить, что же его привлекло к компании: то ли возмущение тем, что православный батюшка, пусть и без креста, так вызывающе попирает свой духовный сан, то ли что-то в облике батюшки, смутно знакомое…

На службу он явился поздно и с головной болью. Еще больше испортило ему настроение отсутствие Лапочкина: неужели помощник не управился с вредной старухой и все еще занят бесполезными поисками внука, измышленного фантазией писаки Петра Орловца?

Ну а когда он увяз в бумагах, отчетах и донесениях, собранных единственным верным человеком — письмоводителем Хрисанфом Тихонычем, голова его еще более пошла кругом. Он, конечно, письмоводителя поблагодарил и даже пообещал выписать ему наградные за усердие. И тут же велел собрать всех агентов, подключенных к дознанию о смерти мещанина Трусова.

Письмоводитель ретиво бросился исполнять указание, но отсутствовал слишком долго. Тернов хотел было уже сделать ему выговор, однако Тихоныч, возникнув в дверях, достал из-за пазухи белологовик — и сердце следователя дрогнуло. Видимо, старый служака по-отцовски пожалел начальника, сам по морозцу сбегал в лавочку за лекарством от похмелья…

Лекарство через четверть часа успокоило организм следователя, сознание его несколько прояснилось. Он еще раз пролистал бумаги, подшитые Тихонычем за время его и Лапочкина отсутствия в синюю папку.

А через час и вызванные агенты вошли в кабинет, не надеясь услышать что-либо приятное для себя. Призвал ретивый Тихоныч и курьера, подоспевшего из морга.

— Итак, сегодня уже среда, — пустился следователь с места в курьер, — вы двое суток провели в морге. Где окончательное заключение? Почему я опять вижу эти проклятые слова: «Предварительное заключение — остановка сердца»? Их я еще на месте преступления слышал. Вы что, два дня пьянствовали в морге? Дыхните!

Курьер открыл рот, осторожно выдохнул и ответил:

— Так обещали сегодня. Там они остановившееся сердце распотрошили, но пороков в нем не нашли, чтобы оно само собой останавливалось. Поэтому начали проводить химические опыты на выявление яда, я в этом плохо разбираюсь.

— А вы, вы, вам поручили следить за главным фигурантом дела Иваном Платоновым, — обратился следователь ко второму несчастному, из агентов, — почему я вижу в деле пять одинаковых отчетов: «Объект дома не появлялся». Это и дворник мог бы вам сказать. А почему вы не искали объект в других местах?

— Искал, ваше высокоблагородие, но ни где не обнаружил: ни в Думе, ни в Союзе русского народа, ни в редакции журнала «Флирт». Даже в Приказчичьем клубе он не появлялся.

— Бестолочи, — сдержанно резюмировал Тернов и приступил к другому агенту. — А вас просили наблюдать за Синеоковым. И что же? Что я вижу в вашем отчете? Почему вместо нужной для следствия информации вы представляете отчет о том, как объект, переодетый в женское платье, ездил среди ночи в ателье Дранкова и участвовал в съемках фильмы «Марфа-посадница»? И почему вы сами клюнули на предложение сыграть роль пьяного дружинника? Вы пили вместе с объектом? Дыхните!

— Так я рассчитывал войти к ним в доверие, вызнать что-нибудь полезное, услышать среди древних речений изобличающие преступников слова.

— Он рассчитывал! — Тернов вскипел от такой тупости, но вовремя овладел собою и шагнул к четвертой жертве.

— Вам поручили следить за редакцией журнала «Флирт». И почему вы так бездарно потратили время? Где госпожа Май? Где господин Шалопаев? Куда подевался господин Черепанов?

— Я не мог следить за всеми сразу же! Госпожа Май так и не появлялась. Журналист Шалопаев встретился с господином Либидом вчера, но, кажется, они поругались. Больше никто не приходил. А я даже инициативу проявил…

— Вижу, вижу вашу дурацкую инициативу и ее плоды в вашем пустом отчете! Вместо того чтобы мчаться за Шалопаевым, вы… Надо же было додуматься до такого!

— Ничего преступного в своей инициативе не нахожу, — обиженно возразил агент. — Явился, как обычный клиент на прием, он всегда бывает по вторникам. Надеялся разузнать кое-что, так сказать, изнутри. Но прием вела какая-то жуткая фельдфебельша….

— Еще раз такое повторится, получите отставку! В служебное время искать себе даму сердца в тепле и уюте вместо преследования преступника по морозу! То-то вы в своем отчете так красочно расписали невест, которых фельдфебельша предлагала вам на выбор из своего альбомчика!

Агент благоразумно промолчал.

— Теперь вы, — обратился Тернов к следующему. — Я же собственными глазами видел, как подлец Сыромясов приезжал к Синеокову, но мы их там вспугнули. Вас и послали следить за толстяком. Он должен был, чует мое сердце, искать встречи с этим женоподобным негодяем. А вы что мне в отчете понаписали? Про встречу Сыромясова с женушкой. Полагаю, приврали порядком. Откуда вам знать такие подробности?

— От прислуги, ваше высокоблагородие, от дворника и кухарки…

— Молчать! А затем живописали выезд Сыромясова к любовнице. И драку с ее братом. Зачем мне знать, что поверженный Сыромясов укусил за щеку брата своей любовницы?

— Я хотел проследить за объектом далее, но тут меня вызвали сюда, — попытался оправдаться агент. — Видел только, как брат-драчун уехал, а Сыромясов остался…

— Вы еще желали бы мне расписать, как любовница утешала избитого дружка-развратника? — раздул ноздри вошедший-таки в начальственный раж Тернов. — Совсем все помешались на любовных материях. Не в полиции вам служить, не в сыске! Во «Флирте» писаниной пробавляться!

— Виноват, исправлюсь, — опустил очи долу агент.

— И вы, наконец, — Тернов надвинулся на последнего в шеренге. — Вас зачем поставили наблюдать за происходящим в «Бомбее»? Почему вы не сообщили, что бесследно исчез один постоялец?

— Так я хотел вас информировать, но госпожа Смит объяснила мне, что в свободной стране свободный человек может ходить куда и когда хочет с вещами или без вещей. Кроме того, грозила международными осложнениями…

— Вы, черт бы вас побрал, пока еще мне подчиняетесь, мне! А не какой-то госпоже Смит! Почему о пропаже постояльца я узнаю из уст посланного Хрисанфом Тихонычем человека, а не от вас?

— Да мало ли людей пропадает? — возразил агент. — Обо всех сообщать, что ли? Вон в гостинице швейцар пропал — и ничего! Никто шуму не поднимает. Свободный человек в свободной стране…

— Молчать! — прорычал следователь. — Куда пропал швейцар?

— Хозяин говорил, не вышел на службу. Запил, верно.

— Это тот… как его… Кузьма?

— Кузьма Гаврилыч Бражкин, — пояснил с готовностью письмоводитель.

— Кузьма Гаврилыч… — Павел Миронович, с трудом припоминая бомбейского швейцара, отошел от шеренги агентов, те с облегчением вздохнули. — Так, видел его, человек обстоятельный. Голос оперный. Крепыш, семьянин порядочный. И что — запил?

— Может, вместе с пропавшим Забродиным и пьянствует в злачных местах, — подал голос агент, — а мы здесь огород…

Договорить он не успел, потому что резко и громко затрезвонил телефонный аппарат и следователь, отвернувшись от говоруна, направился к своему столу. Он снял трубку и услышал взволнованный голос своего помощника.

— Господин Тернов! Господин Тернов! Срочное сообщение!

— Лев Милеевич, не кричите так. Говорите медленнее, — оборвал его Тернов.

— Так я тороплюсь, буквально на минутку отлучился от милейшей госпожи Смит, потому что она вступила в беседу с английским дипломатом. Забежал в конторку и звоню вам.

— Где вы пропадаете? Почему не на службе?

— Нахожусь в Манеже, на открытии чемпионата по борьбе. И здесь много любопытного. В том числе есть и возможность, как сказал мудрейший Раджи-Бабай, встретить нашего дорогого Джоника…

— Хватит нести чушь! — взвизгнул Тернов, — мне наплевать на вашего проклятого Джоника! Говорите по существу.

— Много, слишком много существа, Павел Мироныч, — продолжил частить Лапочкин, — например, афиша у входа в Манеж: на ней появилось имя, возможно, победителя чемпионата, а, возможно, и будущего русского олимпийца…

— Короче, мне некогда.

— Но самое главное не это. Тут такое творится, такое творится! А сколько флиртовцев! Уже Фалалея и Самсона видел, поздоровался с душкой Синеоковым, а сейчас наблюдал, как к Модестушке сам Сыромясов направился, да под ручку со своей кралей. Не сомневаюсь, и остальные фигуранты преступления вскоре пожалуют;..

— Еду, — Тернов бросил на рычаг трубку и нахмурился.

Как ему в голову не приходила такая версия? Для своих тайных сборищ преступные флиртовцы облюбовали спортивные залы! И теперь вот на чемпионат явились! Там-то легко сговариваться, никто ни в чем не заподозрит.

— Всем за мной! — скомандовал агентам Тернов и направился к вешалке.

Через четверть часа в сопровождении группы захвата он входил в многоголосое помещение Манежа. Во всех коридорах и фойе толпились сотни людей: борцы, спортивные репортеры, фотографы, художники и просто любители спорта. Перебивая друг друга, они сыпали непонятными терминами: «мост», «скамейка», «боковой пояс», «обратный пояс», звучали и известные имена: Поддубный, Заикин, Бамбула, Казбек-гора, Циклоп, Буйвол, Карло Милано. Особенно горячились фотографы, которые в такой толкотне никак не могли сделать нужных снимков.

Павел Миронович с трудом пробрался к служебному входу и занял позицию для наивыгоднейшего обзора. Многие зрители уже расселись вокруг арены на стульях и креслицах, кто-то бродил между рядов, рассчитывая придвинуться ближе к самой арене.

Сначала Тернов увидел неразлучных друзей: Самсона Шалопаева и Фалалея Черепанова. Оба расположились во втором ряду, были в порядочных костюмах и с дамами. Слева от Шалопаева сидела эффектная, смуглая женщина с орлиным профилем, пальцами она перебирала четки. Справа от Фалалея расположилась, потряхивая кудряшками, девица попроще. Она гримасничала и жеманилась, отправляя в рот шоколадные конфеты из коробки, которую держала в руках. Сам Фалалей что-то быстро строчил в блокноте.

Сбоку, в первом ряду, развалился разнаряженный Модест Синеоков, рядом с ним хлопал глазами краснощекий корнетик.

Дольше всех Тернов искал взглядом Сыромясова. И нашел его с трудом, поскольку Сыромясов делал вид, будто погружен в чтение газеты и лицо его было скрыто бумагой. Барышню рядом с ним Тернов узнал: эта она приносила в следственное управление теплые брюки для своего дорогого Мишутки.

Увидел следователь и проклятую миссис Смит, рядом с принаряженной старухой восседал, судя по лошадиному лицу и деревянной осанке, английский дипломат. Но Лапочкина около нее не обнаружил.

Восторженный гул публики побудил Павла Мироновича обратить взор к арене. Жеребьевка уже состоялась, борцы готовились в своих уборных, а пока на арене появились силачи в спортивных трико, дающих публике возможность оценить превосходно развитую мускулатуру шеи, грудной клетки, предплечий. Начались атлетические игры со штангами, гирями, гнутыми балками. С минуту Павел Миронович понаблюдал, как плотный, атлетически сложенный человек на глазах у публики свивал веревку из семидюймовых гвоздей. Потом свой номер демонстрировал кряжистый детина, с кривоватыми, похожими на бутылки ногами. Уложив на бугристые плечи длинное металлическое коромысло, он осторожно поворачивался. Фокус состоял в том, что по обоим концам коромысла, ухватившись за них руками, повисло по шесть-восемь мужиков из публики. Темп раскручивания увеличивался, мужики не выдерживали, отлетали в стороны…

Тернов с трудом оторвал глаза от арены, и вновь принялся выискивать среди публики интересующих его особ. Потом его внимание сосредоточилось на вновь появляющихся зрителях. Теперь он горел желанием увидеть в зале остальных флиртовцев и в первую очередь зловредную госпожу Май…

Наконец человек в униформе объявил первую пару борцов: негра Бамбулу, борца Коли Соколова, и Шимона Агебора, выставленного дядей Пудом. Публика взревела, зааплодировала. Но Тернов только вскользь бросал взгляд на арену, чтобы увидеть, как еврейский Самсон, почему-то покрывающийся в ходе борьбы темными пятнами, без особого труда расправляется с чудовищем из Сахары. Бамбула все чаще убегал от соперника, спасаясь на опилках за краем брезента, потом оступился, и Шимон, сделав полуоборот к негру, перебросил его через бедро и, упав на него, прижал лопатками к брезенту. Вторая пара вообще боролась под дикий шум, публика ревела, женщины вскакивали, визжали от восторга, мужчины не скрывали разочарования: любимец дам, красивый, как Антиной, итальянец Карло Милано, уложил внезапным броском через себя курносого, с торчащими черными усищами Казбек-гору. Этого зрелища Тернов пропустить не мог: Милано рванул правую руку Казбека, тот на мгновение повернулся спиной к красавчику-итальянцу, и тот поймал Казбека за задний пояс, перевернул вниз головой, и лопатки человека-горы вдавились в ковер.

А вот озабоченных лиц Коли Соколова и дяди Пуда он не видел. Антрепренеры держались друг от друга на изрядном расстоянии. Особенно злобно выглядел Коля Соколов. Время от времени к нему подбегал распорядитель соревнований и о чем-то с ним тихо переговаривался.

Из афиши у входа Тернов знал, что в чемпионате участвуют знаменитые чемпионы мира из России, Марокко, Галиции, Японии, Германии, Швейцарии. Срок борьбы каждой пары — не более двадцати минут. Призы по двести рублей. Кроме того, внизу афиши аршинными буквами было выведено, что сегодня впервые на арене выступит сибирский самородок, найденный дядей Пудом: Русский Великан. До следователя долетали разговоры и шепотки, из которых он понял, что Коля Соколов умудрился переманить от дяди Пуда любителя-атлета, готовившегося к участию в Олимпийских играх. Но это меньше всего интересовало Тернова. Состязания уже приближались к финалу, а госпожи Май все не было и не было…

Наконец прозвучал гонг, и человек в униформе объявил, что на ковер вызываются победитель прошлогоднего турнира, выставляемый Колей Соколовым, непобедимый чемпион Эркюль Руси и его соперник, выставляемый дядей Пудом, несравненный силач Русский Великан.

Грянул гром аплодисментов, кое-кто из зрителей даже повскакивал с мест, чтобы получше разглядеть новую спортивную звезду, но всеобщее воодушевление сменилось разочарованным вздохом…

На арене, широко расставляя ноги, поигрывая блестящими мышцами, появился атлет с несимпатичным, корявым лицом — прошлогодний чемпион. А напротив него встал невысокий человек, ладно сложенный, но отнюдь не великан. Лица восходящей звезды разглядеть не представлялось возможным: его скрывала черная маска, из-под которой торчали клочья рыжей бороды. Правда, по крепкой фигуре, по свежести веснушчатой кожи можно было догадаться, что человек этот молод. Но почему он прятал лицо? Неужели урод?

Распорядитель, оглянувшись на низкорослого Колю Соколова, застывшего с кривой усмешкой на лице в позе Наполеона, громко объявил:

— Самородок, впервые представленный вашему вниманию, лицо высокопоставленное, потому и скрывает свою внешность. Господин Соколов не возражает против маски на лице соперника.

По залу пробежал глухой ропот.

Борцы настороженно потоптались на своих местах, потом мягкими, упругими шагами двинулись навстречу — и, обменявшись сильным рукопожатием, разошлись, чтобы через секунду одновременным прыжком повернуться друг к другу. Русский Великан начал наступать так энергично, что переполнявшая зал публика стихла и в едином порыве нетерпеливого и тревожного ожидания подалась со своих мест вперед.

Но тут Тернов заметил, как Синеоков, прижавшись плечом к юному спутнику, что-то шепчет ему на ухо и показывает глазами на выход. В ту же секунду следователь, переведя взгляд на Сыромясова, обнаружил, что толстяк уже пробирается вместе со своей спутницей к проходу. Вот злодеи! Дождались самого острого момента — рассчитывали на то, что Тернов увлечется поединком и забудет о своем служебном долге!

Следователь повернулся было, чтобы отдать указания своим агентам, но все они уже растворились по залу, поближе к захватывающему зрелищу. Слава Богу, навстречу ему бежал всклокоченный Лапочкин.

— Я здесь кое-что пронюхал, — прошептал он, не удосужившись как следует приветствовать начальника. — Спешу доложить. Мы идем по верному следу.

— Это я и без вас знаю, — пробурчал Тернов и вновь бросил взгляд на удаляющихся из зала флиртовцев. — Вон они, голубчики, отправились совещаться. А куда, знаете?

— Бросьте вы их, Павел Мироныч, — махнул рукой Лапочкин, — здесь дело поважнее наклевывается.

— Уж не ваш ли Джоник мифический? — злобно ответил следователь.

— Сдался вам этот Джоник, — нисколько не обиделся Лапочкин, — Джоник, верно, здесь был, но уже давно отправился на конкурс красоты. Да и английский посланник такой возможности не отрицает.

— Почему ж тогда старуха здесь сидит? — нелюбезно поинтересовался Тернов, почувствовав себя намного увереннее рядом с вернувшимся помощником.

— Потому что находится под внушением Раджи-Бабая, — пресерьезно ответил Лапочкин и мечтательно добавил. — Она в него уверовала.

— В кого? — не понял Тернов.

— Ну, это не важно, Павел Мироныч, — помощник будто стряхнул наваждение и даже передернул плечами. — Афишу видели? Что у входа висит?

— Видел. Афиша как афиша.

— А ведь имя Русский Великан дядя Пуд самолично туда вписал, в последний момент.

— Ну и что?

— А вы приглядитесь, у вас зрение получше моего! Или мне мерещится?

— Ладно, — не стал спорить Тернов, — быстро сообщайте, что собирались, да самое важное.

— А важное-то вот что. Вы заметили, что дядя Пуд выглядит побитым? Это его Коля Соколов отделал. Слышал в кулуарах, что архаровцы Коли даже в зал наведывались к папе Пуду, хотели поймать его с поличным. Ведь дядя Коля-то как опростоволосился? Обещал своего Русского Слона — и где он? Нету! Залежалый товар выставляет, прошлогодний снег.

— И что нам из того? — Тернов пожал плечами, заметив, что на арене Великан зажал правую руку соперника под мышкой и резким движением опрокинул Руси на арену, а Черепанов и Шалопаев вместе с подружками с трудом протискиваются к выходу. — Вон и эти молодчики поспешают на тайную встречу. Причем каждый с дамой, так сказать. Где они могут здесь оргию проводить?

— Есть, есть здесь укромные уголки, — заторопился Лапочкин, — да пусть раскочегарятся хорошенько, чтобы их с поличным поймать, согласно вашей версии.

— А согласно вашей?

— А по моей получается, они все на конкурс красоты кинулись, боятся опоздать. Сейчас и все остальные туда перебегут. Здесь неинтересно.

— Тогда что мы здесь делаем?

— Ждем финала, — лапидарно ответил помощник. — Недолго уж осталось. Самое же подозрительное, что встретил я здесь Чакрыгина. Тот еще жук, но бывает полезен, сами могли убедиться по пиджаку из ломбарда.

— Ни в чем я не убедился по пиджаку, — обиженно возразил Тернов.

— А Чакрыгин сам ко мне подошел, хотел подзаработать. Продал мне сведения. Полезные. О Буйволе, который сегодня одержал слишком быструю победу над атлетом Коли Соколова.

— Ну и что?

— Похоже, Буйвол переметнулся к Коле Соколову и победу купил предательством.

— Чьим предательством?

— А вы посмотрите, посмотрите на самодовольную физиономию Коли Соколова! Буйвол перекинулся к Коле Соколову, поддался. Возьмите во внимание, что Соколов разрешил беспрекословно выйти сопернику Эркюля в маске и с бородой. Это же против всяких правил!

— Ничего не понимаю, — Тернов отпрянул. — И Гаврилы Мурина здесь не вижу. И Платонова не хватает…

Над ареной раздался восхищенный вопль тысячи зрителей, аплодисменты, свист, улюлюканье.

Наваливаясь на Руси всей тяжестью и надавливая на его шею, Русский Великан медленно прижимал тело противника к ковру, переворачивая его на спину. Лицо француза налилось кровью, мускулы напряглись и вздулись так, что, казалось, вот-вот лопнут, но Великан уже довел к ковру левое плечо Руси, еще мгновение — и Руси лежит, прижатый лопатками к брезенту. Русский Великан распластался на нем и не давал шевельнуться. Великана оттащили за ноги. Он встал и принялся раскланиваться.

Уже звучал бравурный туш, уже летели на сцену букеты цветов от самых экзальтированных дам, а сверху, с галерки, — картузы и студенческие фуражки, уже бежали к арене с дальних рядов возбужденные зрители, и поэтому никто не заметил, как жилистый карлик Коля Соколов выскочил на сцену, взмахнул своим фирменным хлыстом и ожег им икры Русского Великана.

Победитель дернулся и рухнул рядом с побежденным. Тут уж к Коле Соколову бросился дядя Пуд.

Он повалил карлика на арену и стал его душить. Но карлик извивался, рвал руками уши нападающего, отчаянно дергал головой и пронзительно вопил:

— Убийца! Ты убил моего Слона! Признавайся, куда его закопал?

— Заткнись, сволочь! — орал дядя Пуд, — это ты убил моего Слона! Ты! Вор, разбойник! Гиена!

Последнее слово заставило Лапочкина вздрогнуть. Он оторвался от зрелища дерущихся антрепренеров, которых уже разнимали гвардейские офицеры из публики, и поискал глазами миссис Смит. Шустрая старушка давно оставила английского посланника и, прорвавшись на арену, склонилась над поверженным Великаном. Она смотрела на него с состраданием, затем опустилась на колени и решительно сняла с него маску. Лицо дамы вытянулось и приобрело жалобное выражение.

— Лев Милеевич! — как маленькая девочка позвала она на помощь. — Лев Милеевич!

Лапочкин намеревался броситься на помощь старушке, но увидел, как из-за барьера прыгнул ловкий верзила, оттолкнул непочтительно бабушку доктора Ватсона, схватил за руку победителя чемпионата и повлек его прямо к служебному выходу.

Тернов и Лапочкин рванули наперерез и выхватили револьверы.

Беглецы встали перед оружием как вкопанные.

— Как вы смели толкнуть миссис Смит? — грозно надвинулся на верзилу Лапочкин.

— Что это у вас на щеке? — Тернов резким движением сорвал пластырь со щеки Русского Великана.

— У него на щеке укус господина Сыромясова, — послышался за спиной сыщиков голос агента.

— А старую даму толкнул этот вот Забродин, — Чакрыгин, взявшийся как из-под земли, указал на верзилу.

— Он лжет, — возразил верзила. — Меня зовут Арсений Винников. Я ассистент дяди Пуда и обязан спасать от врагов нашего будущего Олимпийского чемпиона.

— Ассистент? Где-то это слово я слышал. В следственной камере разберемся, — заявил Тернов. — Всех участников побоища арестовать сию же минуту. Мало у меня своих мертвецов, так еще с вашими слонами разбирайся! Всю статистику мне портите!

Глава 23

— Дорогая Дарья Эдуардовна, — говорил прочувствованно помощник следователя, утешая бедную женщину в полупустом зале Михайловского манежа, — господин Тернов проявил великодушие, разрешил мне задержаться с вами на часок. Он как истинный джентльмен обязал меня доставить вас в ваши апартаменты в «Бомбее». — Лапочкин прокашлялся, и смущенно добавил, — а еще он просил вам объяснить: никакого доктора Ватсона здесь не существует.

— Как не существует? — старушка всхлипнула и приложила кружевной платочек к покрасневшему носу. — Это мой внук! Я еще из ума не выжила! Я поверила Раджи-Бабаю, что внучок мой находится здесь, я была уверена: этот Великан и есть мой Джоник! Как я им гордилась! Мой Джоник такой же крепыш, и волосики у него с рыжинкой… Естественно, я бросилась к нему на помощь… Но… Мне кажется, это был не он…

— Увы, дорогая миссис Смит, не он. — Лапочкин сокрушенно вздохнул. — Я уверен, ваш Джоник не допустил бы нарушения своего интимного пространства.

— О, Лев Милеевич! — с восхищением протянула бабушка доктора Ватсона. — Как вы правы! Никто бы не смог укусить моего Джоника за щеку! Вы и вправду видели укус? Под пластырем?

— Совершенно верно, сударыня. Так что забудьте об этом. Если ваш Джоник и был здесь, как утверждал Раджи-Бабай, он, скорее всего уже ушел. Возможно, он тоже в гриме. И не исключено, что английский посланник прав: искать его надо на конкурсе красоты.

Дама испытующе взглянула на старого служаку.

— Вы хоть понимаете, что мое счастье в ваших руках?

— Гм, гм, — Лев Милеевич поперхнулся и отвел глаза, — я, право, не готов…

— У нас еще есть целый час! — воскликнула с жаром миссис Смит. — Мы должны попытаться! Вы не можете лишить меня законной награды за все мучения.

— Гм… гм… Это так неожиданно, в общем, так сказать, если бы это могло, но это не может, уж юный пламень мой…

— Так вы хотите получить удовольствие?

Лапочкин заерзал на стуле.

— Вообще-то я уж давно…

— Так я и знала, — прервала его мучения миссис Смит. — И возраст здесь не помеха! Вот я, например, не стесняюсь, потому что не ханжа. И вы будьте таким же. Я же вам на первой же встрече сказала: мы созданы друг для друга.

Лапочкин встал, втянул голову в плечи и закусил губу, в мозгу его вихрем пронеслись фантастические картины эротического порядка. Однако решительная бабушка доктора Ватсона поднялась, и, взяв сыщика под руку, стремительно двинулась из зала.

Морозный ветер слегка остудил пылающие лоб и щеки Льва Милеевича, приготовившегося к сокрушительному позору в постели миссис Смит, но судьба оказалась милостива к нему, и минут через пять сыщик даже обрадовался: вместо любовного испытания Дарья Эдуардовна уготовила ему посещение конкурса красоты. Милая Дарья Эдуардовна! Не о грехе и разврате помышляла она, а о своем внуке Джонике!

Хоть столичные газеты и кричали на всех полосах о предстоящем конкурсе, хоть и отводили внушительные площади на сплетни и домыслы вокруг состязания, но если быть точным, то следовало бы писать об обычном благотворительном бале-маскараде, который давали в пользу детского дома трудолюбия Невского общества пособия бедным. В рамках бала проводился и так называемый конкурс на звание королевы красоты.

Удостоверение Лапочкина, пригрозившего вдобавок распорядителю бала карой за помехи дознанию, позволило ему и его спутнице беспрепятственно проникнуть в Благородное собрание. Им вручили программки с номерными купонами, на плечи Лапочкину накинули какой-то голубой плащ, подбитый белым кроликом, предлагали еще и заячьи уши, но от них Лапочкин гордо отказался. Дарья Эдуардовна в черном платье с кружевами и черной кружевной мантилье, закрепленной на накладных буклях черепашьим гребнем, выглядела достаточно благородно, распорядитель бала предложил ей только черную полумаску с блестками, на длинной ручке из бамбука.

Одно из фойе Благородного собрания превратилось в волшебный уголок: всюду легкие беседки-однодневки, составленные из расписной фанеры. Столбцы и арочные проемы миленьких беседок были обвиты искусственными гирляндами экзотических цветов: белых, розовых, голубых, темно-зелеными лианами, виноградными лозами, отягощенными конусообразными кистями янтарных плодов. А внутри беседок располагались прелестные пейзанки — блестящие балетные дивы Императорских театров любезно приняли на себя продажу программ, серпантина и конфетти, цветов, шампанского и еще какой-то мишуры.

В концертном зале только что закончилась сцена из оперы «Аида», и теперь публика высыпала на лестницы, разбрелась по многочисленным фойе, зальцам, гостиным. Миссис Смит уверенно передвигалась в толпе воздушных созданий, закутанных в нежнейшие шелка, тюли, крепдешины, кружева. Оные создания были в масках и без масок, но каждая имела при себе кавалера, а оберегали дам и господа военные в мундирах, и штатские во фраках, и множество непонятных существ мужского пола, выходцев из всех эпох или из совсем уж безумных снов.

Дарья Эдуардовна бесцеремонно разглядывала молодых мужчин. Как пояснила она на пути сюда, Джоник мог в целях конспирации и перекрасить волосы. Мог стать брюнетом, например. Индийская басма на английскую рыжину ложится превосходно.

Лапочкин покорно кивал и стрелял глазами по сторонам. Не привык он убивать время на таких балах! Его спутница узрела в одном зальчике фонтан, окруженный декорациями зимнего пейзажа, и поспешила туда. В углу, около избушки, из окна которой приветливо сверкали огоньки, играл струнный квартет зайчиков. В отличие от Лапочкина, музыканты не постеснялись нацепить на макушки заячьи уши, которые забавно колыхались от малейших взмахов смычка. Среди стволов настоящих елок, покрытых искусственным налетом снега, стояли слушатели. За одной из елок, маленькой, пушистой, — Лапочкин углядел музыкального обозревателя журнала «Флирт» Леонида Лиркина в римской тоге, с лавровым венком на рыжих волосах. Притулившись к колонне, замаскированной под разлапистую ель, он со страдальческим выражением лица внимал виолончельным завываниям.

Не обнаружив среди елок Джоника, Дарья Эдуардовна потянула своего спутника дальше, куда-то в мрачный ад, где со стен и сводов на них взирали страшные чудовища с громадными красными глазами, в которых еще и вспыхивал огонь. В этой комнате были расставлены ломберные столы, и за одним из них Лапочкин заметил репортера Мурина из «Флирта», вырядившегося звездочетом. Джоника там не было.

В самом дальнем зале играл оркестр, и под его веселую музыку кружились живописные пары. Среди танцующих Лапочкин узрел и Самсона Шалопаева в цивильном фраке, обнимающего весьма интересную дамочку лет тридцати, в костюме средневековой девы, розовом с зеленым, голову ее венчал длинный, остроконечный колпак с приколотой к нему белой газовой вуалью. Вид юнец имел самый счастливый.

Терпеливая бабушка доктора Ватсона стояла и ожидала, когда смолкнет музыка и пары остановятся: в вихре танца лиц было не разглядеть. Как тут найдешь Джоника?

— Синьора, позвольте? — перед спутницей Лапочкина возник паяц в маске, атлетическое тело его облепляло черное с красными и белыми разводами трико, а голову закрывал тряпичный шлем с бубенчиками. На рукавах его тоже болтались бубенчики.

Не успел Лев Милеевич отреагировать на ненужное приглашение, как старушка уже бросилась в вихрь волн «На прекрасном голубом Дунае».

— Господин Лапочкин, — услышал сыщик за спиной зловещий шепот, и увидел, обернувшись, лицо, обрамленное квадратным рыцарским шлемом с рогами. — Не пугайтесь, это я, Фалалей Черепанов.

— Где вас черти носят, Фалалей Аверьяныч? — Лапочкин от неожиданности рявкнул первое, что взбрело в голову.

— Тише, умоляю вас, тише, — прошипел фельетонист, — я тут инкогнито. А вы не видели здесь инженера Матвеева?

— Не знаю такого, — буркнул помощник следователя. — А зачем он вам?

— Боюсь за жизнь его жены, Лев Милеевич, — шептал Фалалей, — он ее убить может. Маньяк. Проследили бы за ним.

— Как я могу за ним проследить?

— Ну, здесь не знаю. А вообще он может и меня убить, так что разрешаю использовать меня как наживку. Я готов служить закону.

— Превосходно, — отозвался обалдевший Лапочкин, не находя ничего превосходного в безумной болтовне фельетониста. — Это все?

— Почти. Еще один вопрос: а Леонида Андреева, известнейшего нашего писателя, не встречали? Он мужчина видный, вы его должны знать, книги его Горький высоко ценит.

— Ни Горького, ни Андреева не читаю. Андреев тоже вас хочет убить?

Но вопрос остался без ответа, потому что Фалалей в рыцарском ведре на голове ретировался, очевидно, испугался миссис Смит, которую подвел к ним паяц с бубенчиками. Старушка выглядела помолодевшей, хотя и прерывисто дышала. Дойдя до Лапочкина, она тут же цепко ухватилась за его рукав.

Сыщик осуждающе глянул на паяца: вольно ж молодежи издеваться над старыми людьми! Таскать по паркету почтенных бабушек! Да еще бабушек таких знаменитостей!

Паяц отступил на шаг, дурашливо помотал головой с бубенчиками, сорвал с рукава самый большой и протянул его Дарье Эдуардовне. Затем попятился и исчез из поля зрения Лапочкина.

— Как я устала, — сказала Дарья Эдуардовна, обмахиваясь черной полумаской. — Пойдемте в зрительный зал, там хоть присяду. Все равно все там соберутся.

Лапочкин повлек бабушку доктора Ватсона в зрительный зал: действительно ложи, партер, ярусы быстро заполнялись пестрой публикой. Он усадил свою спутницу в кресло партера, а сам остался стоять, прислонившись к стене. Вскоре к нему присоединился Фалалей, он и объяснил, что в ложах над ними расположились организаторы бала, они же члены жюри. А ложи противоположной стороны занимают претендентки на звание королевы красоты. Некоторые бесцеремонные зрители партера указывали на красавиц свернутыми в трубку программками, что-то обсуждали, хихикали.

Фалалей не переставал тревожно озираться. Его беспокоило отсутствие жены инженера Матвеева. Фалалей отпустил несколько язвительных замечаний относительно красоток в ложах напротив и сообщил, что ему достоверно известно имя победительницы. Он знает правила участия в подобных конкурсах. И вообще, побегал уже тут по кулуарам, есть здесь у него свои людишки среди пожарных и гримеров. Бубнил фельетонист и о том, что, как назло, в зале нету Леонида Андреева. И Самсон пользы принести не может: вон сидит со своей пассией. Лапочкин увидел розовощекого стажера журнала «Флирт», не сводившего влюбленных глаз со смуглой средневековой девы. На другой половине зала Лапочкин обнаружил вальяжного господина Либида. Эдмунд Федорович развлекал разговорами двух дамочек и обросшего щетиной пьяненького господина приличной наружности. Дородный господин клевал мясистым носом, но время от времени вскидывал голову и обводил зал мутным взором.

Раздались хлипкие аплодисменты — на сцене появился человек во фраке. Его самодовольству не мешала ни лысина, лоснящаяся от пота, ни брюшко, неприлично выпирающее из-под пышного жабо.

— Внимание! — провозгласил он. — Дамы и господа! Позвольте огласить предварительные итоги состязания! В конкурсе пожелали принять участие пять претенденток. Но две из них, видимо, так и не осмелились преступить природную стыдливость. А трех вы видите! Досточтимое жюри подсчитало в антракте ваши купоны, поданные за номера лож. Итак, складывается следующая картина. За претендентку под номером один проголосовали 232 человека. За претендентку номер два — 233 человека. А за претендентку номер три, не побоявшуюся огласить свое имя, за госпожу Матвееву, — 234 голоса.

— Что? — зашипел в ухо Лапочкину встревожившийся Фалалей. — Госпожу Матвееву? Которая из них? Где она?

— Тише, — оборвал его Лапочкин, — не мешайте.

По залу прокатились сдержанные аплодисменты, претендентки поднялись в ложах и мило раскланивались.

— Дамы и господа! Прошу тишины! Члены жюри сочли разницу в голосах такой ничтожной, что не видят оснований для вывода о чьем-нибудь явном преимуществе. Поэтому принято решение о проведении дополнительного состязания. Кроме платья, прически, и миловидности лица предлагается оценить грациозность. Приглашаю участниц выйти на сцену.

Ни одна из трех красавиц не сдвинулась с места.

— Милые участницы конкурса! Будьте смелыми до конца! Смею вас уверить, что та из вас, кто выйдет на сцену, получит высшую награду и звание королевы красоты! Прошу вас, решайтесь! Помните, речь идет о бриллиантовой броши стоимостью пятьсот рублей и бриллиантовом кольце стоимостью в триста рублей! Кроме того, вам вручат почетные дипломы за подписью жюри. Аплодируйте, господа, аплодируйте, поддержите наших красавиц! Госпожа Матвеева! Прошу вас!

Мужчины в зале поднялись с мест, повернулись к ложам, где сидели смущенные претендентки, и бурно зааплодировали.

— Я удаляюсь со сцены, иду встречать наших смелых красавиц!

— Какая госпожа Матвеева, какая? — стонал позади Лапочкина фельетонист. — Где она? Сейчас же наступит решающий момент! Должно же что-то случиться! Неужели инженер Матвеев ее убьет у всех на глазах? Неужели Леонид Андреев опоздает к самому интересному моменту?

Лапочкин поморщился и бросил взгляд на миссис Смит. Та невозмутимо смотрела на сцену. Внезапно лицо ее просветлело, она вскочила и закричала ликующе:

— Вот! Есть, есть в России смелые женщины!

Публика поспешно опустилась в кресла и затаила дыхание.

Почти одновременно из левой кулисы и из правой кулисы появились две прелестные женщины в легких туниках. Они медленно двигались к середине сцены и были похожи как две капли воды. Обе были в костюмах боттичеллиевской Весны, нежный розовый газ обволакивал их, оставляя открытыми плечи, руки. Пышные кудри, платья, — если воздушные кусочки материи можно было назвать платьем, — были убраны живыми цветами, среди которых преобладали розы. Цветочные гирлянды держали они и в руках и, встретившись, встали рядом. И тут зал ахнул: та, что была слева, оказалась смелее своей соперницы — левая ее грудь была бесстыдно обнажена.

В зале повисла звенящая тишина. Такой смелости в столице на балах-маскарадах еще не видели!

Паралич, в который погрузился и Лапочкин, прервал мучительный мужской вопль:

— Эльза!

Лапочкин вздрогнул и открыл в изумлении рот. Прямо к сцене, не разбирая дороги, мчался стажер журнала «Флирт». Неведомая сила придала Шалопаеву прыти, и он одним скачком взлетел на сцену.

Однако испуганные красавицы уже исчезли за кулисами, и юнец в растерянности вертелся на месте. Так и не решившись, за какой из красавиц бежать, он обернулся к залу.

— Самсон! Сынок! Дитятко! — раздался еще один пронзительный крик.

Лапочкин проследил источник звука. Кричал пьяненький господин, сосед Эдмунда Федоровича Либида. Дородный господин силился привстать с кресла, но безуспешно. Пока Лапочкин пялился на крикуна, он не заметил, как на сцене оказались рыцарь и звездочет. Фалалей Черепанов и Гаврила Мурин схватили юнца за руки. Но тот вырывался и рыскал глазами по залу.

— Батюшка! Папенька! Где вы?

— Занавес! — закричали из ложи жюри. — Занавес!

Над головами стоящих на сцене флиртовцев послышался металлический скрежет, бархатное полотнище дернулось, но осталось на месте. Журналисты, с ужасом глядя вверх, съежились. Но тут заскрежетало где-то внизу — и все трое провалились в разверстую крышку люка.

Глава 24

В ожидании Ольги Леонардовны Май сотрудники «Флирта» томились по своим излюбленным уголкам. Тишину в редакционной комнате нарушал только художественный свист Лиркина: заложив за спину руки, музыкальный обозреватель вызывающее фланировал от окна к печке, не обращая внимания на хмурые лица сослуживцев. От дверей своего закутка за его передвижениями с состраданием следила блеклая машинистка Ася. Тучный обозреватель мод дон Мигель Элегантес подпирал печку, лицо его осунулось, и смотрел он в потолок.

Аля Крынкина рассматривала вместе с театральным обозревателем Модестом Синеоковым французский журнал.

Репортер Гаврила Мурин устроился около заместителя редактора Антона Треклесова. Репортер держал в руках блокнот, исчерканный цифрами, и зорко смотрел за пальцами Антона Викторовича, ловко и бесшумно двигающими костяшки счетов.

На подоконнике примостился переводчик Иван Платонов и, как всегда, что-то строчил на листе, водруженном на коленку. Возле другого окна, на стуле, сидел, обхватив голову ладонями, стажер Самсон Шалопаев.

Часы начали мелодичный перезвон, предшествующий бою, и тут послышались быстрые шаги и в комнату ворвался осыпанный снегом фельетонист Черепанов.

— Привет честной компании! — воскликнул он. — Эй, Данила, старый черт, где ты? Прими шубу!

За спиной неунывающего фельетониста появился конторщик Данила, который едва успел подхватить одежду, сброшенную Фалалеем.

— Что здесь за гробовая тишина? — фельетонист потер замерзшие руки. — Слушайте анекдот! Свеженький! — Он ловко вывернул на середину сотрудницкой свободный стул, с размаху плюхнулся на него и тут же выдал: — Возвращается муж домой и говорит жене: «Дорогая, я сейчас такую фильму видел, такую фильму! Сплошная эротика! Женщина стоит на стуле, а мужчина».. «Подожди, подожди, — просит жена, — я только попугая прикрою, а то он такой болтун, всему свету растрезвонит». «Нет! — истошно кричит попугай, — лучше вырвите мне язык, но я должен это слышать!»

Журналисты мгновенно развеселились, анекдот им понравится, он рассеял уныние, клубящееся в воздухе.

— Сегодня приглашаю всех на ужин! — торжественно продолжил Фалалей. — И хмурые лица мне не нужны. Тем более что карманы мои ломятся от денег. Вчера я был триумфатором! В подлинном смысле! Спас великую русскую литературу!

— А на нее кто-то покушался? — менее холодно, чем обычно, поинтересовалась Аля Крынкина.

— Несправедливость судьбы — вот кто покушался на нее! И вы это знаете! Ведь это вы, Алевтина Петровна, в понедельник, на нашем совещании пробудили во мне сострадание к Леониду Андрееву! Над его рассказом «Вот пришел великан» я плакал, когда у меня выпадала свободная минутка.

— Перестаньте паясничать, Фалалей Аверьяныч, — возмутилась Ася, — смеяться над горем грешно.

— А я и не смеюсь! Я проникся глубоким чувством! И благодаря мне одним несчастным человеком на Руси стало меньше! Истинное призвание Леонида Андреева испытывать смертельный, отчаянный ужас. А кто его спасет от этого ужаса? Чем ему загородиться от тошнотворных приливов отчаяния? Супруга его скончалась, он вдовец! И я обещал ему привести самую красивую женщину столицы. То есть обладательницу титула «Королева красоты». И я ее привел! Вчера кутили всю ночь. Андреев плакал от счастья. И Жозефина тоже. Я ее нашел, она мне обязана! Голая грудь — моя идея!

— Да уж, — хмыкнул Мурин, — полпуда грима на нее навесил.

— Ну и что? — Фалалей покосился на Самсона, — увидел настоящую Жозефину, да и свою малышку не хуже гримом украсил. А пари я выиграл! И деньги на праздник имею — всем на банкет прибыть во фраках!

— А фрак с сапогами не сочетается, — язвительно отозвался остановившийся перед Фалалеем Лиркин. — Так что все не придут, господин Платонов не сможет.

— Что? — Платонов побагровел и спрыгнул с подоконника, грохнув подковками. — Может быть, с фраком сочетается запах карболки, которым вы провоняли в аптеке своей сестры? Торгаш!

— Тише, господа, не надо ссориться, — мрачно изрек Сыромясов, — нынче все со всем сочетается, такова мода современная. Даже моя шуба с Фалалеем сочеталась.

— И дон Мигель не придет, — упрямо продолжил Лиркин, — он боится, что Платонов с Братыкиным снова будут соблазнять его жену.

— Посмотрю я на вас, когда вы женитесь, — буркнул Сыромясов.

— Да кому он нужен? — надменно проговорил Синеоков, — уже в тираж вышел, мужских кондиций никаких…

— А у вас, что, есть мужские кондиции? — взвизгнул Лиркин. — Да я вас одной левой…

— Тоже мне спортсмен нашелся, — ввязался в перебранку Мурин, — тяжелее виолончели ничего в руках не держал…

— Я? Да я ни в чем по силе не уступаю грузчикам с Гагариновского буяна, спросите….

Договорить он не успел, потому что внезапно со своего стула сорвался Самсон Шалопаев и набросился на музыкального обозревателя.

— Я убью тебя, Лиркин, убью собственными руками…

На помощь несчастному обозревателю кинулись сотрудники, однако разнять драчунов удалось далеко не сразу, ибо они вцепились друг в друга бульдожьей хваткой.

Фалалей с Муриным наконец оттащили Самсона от Лиркина. Синеоков, Сыромясов, Платонов и Треклесов держали извивающегося и пинающегося обозревателя за руки и за ноги. Синеоков истошно призывал подкрепление:

— Аля, Алевтина Петровна, помогите! Схватите его за волосы, да держите покрепче. А то он норовит кусаться.

Самсон Шалопаев покорно опустился на стул, и беззвучные слезы стекали по его щекам.

— До смертоубийства доводить не надо, — ласково сказал Фалалей.

— На каторгу можно попасть, — добавил сочувственно Мурин.

— Мне все равно, — Самсон всхлипнул. — Я жить не хочу. Моя любовь погибла.

— Ну, может быть, еще не точно, — предположил Мурин.

— Точно, — простонал Шалопаев, — я сам в газете читал. В полицейской хронике. У проруби найдена ее одежда. Там и метки есть: «Ж. де П.» Сомнений нет.

— Если так, значит, на то была воля Божья, — осторожно заметил Фалалей, делая шаг назад. — Былого не вернуть.

— Да! — Самсон поднялся, и утешители увидели в его огромных, заполненных слезами глазах, нечто безумное. — Я должен пойти за ней! Я тоже брошусь в прорубь! Сейчас же!

— А как же журнал «Флирт»?

— А как же милашка Мадлен?

— Все кончено! — всхлипнул Самсон. — Прощайте!

Он ринулся к дверям, но Фалалей и Мурин снова схватили несчастного — обезумевший от горя стажер яростно сопротивлялся, и в результате все трое свалились на пол.

— Что здесь творится? — раздался грозный вопрос, в знакомом голосе звенели медь и бронза. Сотрудники замерли: на пороге возвышалась строгая и величественная госпожа Май в английском костюме брусничного цвета с искрой. — Прошу всех занять свои места.

Сотрудники популярного эротического журнала вмиг забыли о потасовке и, словно побитые собаки, отряхиваясь, разбрелись по своим углам. Выждав еще минуту, в сотрудницкую вплыла и редакторша, за ней и вальяжный господин Либид, благоухающий дорогим парфюмом, с тлеющей сигарой в руке.

— Присаживайтесь вот сюда, дорогая Ольга Леонардовна, — Антон Треклесов протер локтем со сбитым нарукавником сиденье стула, который традиционно занимала по пятницам госпожа Май. — Позвольте приступить к подведению итогов.

— Позволяю, — надменно процедила редакторша и под бубнеж своего заместителя принялась пристально оглядывать своих сотрудников.

Антону Викторовичу она доверяла полностью, и нисколько не сомневалась, что, несмотря на свое недомогание, помощник справился с техническим формированием журнала превосходно. Никакой встревоженности и колебаний в его голосе она не слышала. Рекламодатели по-прежнему давали в журнал хорошие деньги, материалы дежурных рубрик были в наличии, подборка исповедей была готова, более обычного заказов поступило и в рубрику брачных объявлений.

— Довольно, — наконец прервала своего заместителя госпожа Май. — Есть какие-то проблемы?

— Проблем, Ольга Леонардовна, нет, — Треклесов угодливо склонился набок.

— Слава тебе, Господи, — презрительно изрекла редакторша. — А то я думала, поток проблем, что вы лили на мою голову на этой неделе, никогда не иссякнет. Если бы не господин Либид, не знаю, что бы я делала.

— Но, Ольга Леонардовна, — нерешительно вклинился Гаврила Мурин, — я тоже…

— Вам, Гаврила Кузьмич, выражаю благодарность, — холодно сказала госпожа Май. — В том числе и от лица следователя Тернова. Если б не ваша бдительность, беды не миновать.

— А почему ему такие почести? Что он такого успел? — возмутился Лиркин. — Я бы тоже смог найти взрывоопасное ведро!

— Прошу прекратить выкрики, — Ольга Леонардовна поднесла к глазам лорнет, как бы пытаясь получше рассмотреть ничтожное существо. — Господин Мурин, обнаружив подозрительное ведро возле дома, где квартирует звезда синема, велел дворнику вызвать полицию. И тем самым предотвратил несчастье. Слава нашего синематографа могла погибнуть.

— Да, и так мы все скорбим о гибели претендентки на звание «Королевы красоты», — развязно ввернул Фалалей, — я видел ее на сцене, прекрасна, что греха таить. И платьице ее, обнаруженное у проруби, узнал. Вот горе-то! Правда, Гаврила Кузьмич?

— Прошу соблюдать тишину, — напомнил о порядке Треклесов. — И извольте Ольгу Леонардовну не перебивать.

— Теперь о вас, Фалалей Аверьяныч, — угрожающе предложила госпожа Май, — судя по вашим выкрикам, вам не терпится услышать мое мнение о вашем очерке. Отчет о конкурсе красоты удался не вполне. Видимо, вы находились не в самой лучшей форме. Я не вполне поняла, почему вы отдали предпочтение какой-то инженерше Матвеевой. У вас что — с ней роман? От этой Матвеевой у меня буквально рябит в глазах, и об ее муже слишком много написано. К тому же выясняется, что муж Матвеевой мужем ее не является. Что за бред?

— Но я же не виноват, что Матвеевых на железной дороге работает несколько! А я имел счастье познакомиться с двумя инженершами и с одним инженером Матвеевым, но он оказался не тем, кто мне был нужен. А муки я претерпел от него несусветные. Разумеется, в адресном столе скандал я устроил, но где бы я взял нужного мне инженера Матвеева, если на конкурсе даже ненужного не было, потому что его жена, объявленная в конкурс, была не той, которая была заявлена в программе?

— Эта галиматья меня не касается, — рассердилась госпожа Май, — всех Матвеевых выкинуть вон из текста, и нужных и ненужных, и инженеров и инженерш. А добавить материала о победительнице. Главным персонажем очерка должна быть королева красоты, скрывавшаяся за псевдонимом Жозефина. Как я поняла, она молодая перспективная актриса.

— О да! — с жаром воскликнул Фалалей, — ее и сам Леонид Андреев оценил. И ее смелость. Появиться с обнаженной грудью! Такое мог только я придумать. Но она малоизвестна…

— Тем лучше, — непререкаемым тоном прервала госпожа Май. — Мы откроем новую звезду, к нам потянутся молодые таланты. Я надеюсь, Братыкин сделал снимки?

— Снимки есть и будут еще, — с готовностью заверил редакторшу Фалалей, вскочив, словно он не медля ни секунды собирается мчаться на поиски фотографа.

— Погодите, господин Черепанов, погодите, — осадила его редакторша. — Совещание еще не закончено. Дисциплина священна для всех.

Фалалей снова сел и преданными глазами уставился на мучительницу.

— Конкурс красоты был одним из двух главных событий уходящей недели, — продолжила госпожа Май. — Вторым важным событием был чемпионат по борьбе, за этот материал отвечал господин Мурин. Мы имели возможность сопоставить красоту мужскую и женскую. Однако, насколько мне известно, чемпионат не удался, и результаты его аннулированы из-за нарушения правил. Так что Гаврила Кузьмич находился в трудном положении, но с честью из него вышел. Он написал блестящий очерк о Древней Элладе.

— И, кроме того, Олюшка, — вклинился господин Либид, — отметь, что господин Мурин безупречно выполнил наше конфиденциальное поручение.

— Да, об этом я не забыла, поэтому господин Мурин получит наградные.

Фалалей заерзал на стуле, но не утерпел:

— Вообще-то я бы тоже мог…

— Держите язык за зубами, господин Черепанов, — со скрытой угрозой прервал его господин Либид, — вы знаете, что излишняя болтливость может сказаться на вашей карьере…

— А я что? Я ничего, я молчу как рыба… — Фалалей поник, стрельнув глазами на Самсона.

— Теперь по поводу рыб, — продолжила госпожа Май. — Иван Федорович, господин Платонов! Что это вы там строчите?

Платонов перестал писать на листе бумаги, водруженном на коленку, спрыгнул с подоконника и хмуро ответил:

— Доделываю заказанный материал. Поскольку вы, Ольга Леонардовна, лишили меня возможности заниматься изящной словесностью, то есть переводить французские произведения, я стремлюсь выполнить ваше непосильное задание. Перевожу с ветеринарского языка на русский писанину о брачных играх животных, которую вы поручили этому тупице Тоцкому.

— Интересно, что же вы там пишете? Пока что я видела фотографии только каких-то рыб в аквариуме… Это что — брачные игры?

— Это морские коньки, — раздраженно отозвался Платонов, — их мы нашли в квартире господина Сыромясова. А он нас избил и сбросил с лестницы при выполнении нашего журналистского долга. Законченный тип ревнивца шекспировского масштаба.

— Коньки — повод, только повод, я уверен, — прохрипел от печки дон Мигель. — Они воспользовались моим отсутствием и пытались склонить к разврату мою супругу.

— С господином Сыромясовым мы разберемся позже, — Ольга Леонардовна поморщилась. — А пока, Иван Федорович, ответьте мне: неужели вы не удосужились разыскать более эффектных брачных игр животных?

— Мы? Не удосужились? — Платонов вскинулся и снял с носа запотевшее пенсне. — Да мы в ветеринарной клинике, в надежде возбудить для брачных игр коров и быков, испробовали все способы, известные господину Тоцкому! Да мы самыми изощренными средствами добивались случки приютских кошек и собак! Да я чуть не погиб в зоопарке смертью храбрых в пасти гиены, пытаясь возбудить ее в присутствии партнеров! Да мы даже намеревались купить у чучельщика шкуры, чтобы самим изобразить в них эти проклятые игры! Слава Богу, господин Мурин нам подсказал, что в это время года брачными играми занимаются лишь некоторые редкие виды холоднокровных… И тут я вспомнил, что дон Мигель говорил, что его жена содержит в аквариуме морских коньков…

— Не устраивайте мне здесь истерики, — госпожа Май остановила зашедшегося переводчика. — Ведите себя по-мужски. Коньки — морские, речные и еще какие там бывают — мне не нужны. На фотографиях они выглядят бледно и мелко. Какая здесь красота? Материал в номер не пойдет. Задумайтесь о своей профессиональной пригодности. Надо было обратиться ко мне, я бы нашла вам шкуры для имитации…

— Но вы же отсутствовали, Ольга Леонардовна, и мы не знали, где вас искать, — заканючил Платонов.

— Но вчера я уже была в редакции. Ваши отговорки напрасны.

— Но Ольга Леонардовна, — вступился за Платонова Синеоков, — вчера мы как проклятые весь день провели в казематах следственного управления, нас совсем замучили допросами, а меня и господина Платонова в особенности. Мне сегодня всю ночь снилась ужасная медвежья морда, которой следователь потрясал перед моим лицом. Воняет она ужасно. А все из-за этого подлеца Сыромясова, который любовниц ревнует…

— Он не подлец, — выкрикнула бледная машинистка Ася, — он сам жертва, он пострадал больше всех! Его обманули, заманили в ловушку!

— Не надо супружеский долг нарушать, — возразила Аля, — да ночами любовниц в изменах уличать.

— Такой материал для фельетона пропадает! Такой материал! — выкрикнул Фалалей. — Я бы из него такую фактуру извлек для обличения изменников! А корпоративная солидарность не позволяет. Не могу я писать о коллеге! И все потому, что вы снова приняли его на работу в журнал. Зачем?

— Меня попросил сам господин Тернов, — ответила госпожа Май. — А милейшему Павлу Мироновичу я не смогла отказать. Он смотрел на меня такими восхищенными глазами. И даже спрашивал, откуда такая ослепительность? Любовь, отвечала я, Тантра, но о Тантре я сама написала обширный очерк, ибо имею личный опыт в этой области.

— Я тоже имею представление о Тантре, — возразил Синеоков, — но это не значит, что из-за подлеца Сыромясова я должен опознавать трупы каких-то мещан и срывать свои творческие встречи в мире синематографа.

— Отлично, — госпожа Май посуровела. — Сейчас мы проанализируем итоги вашего творчества. Какое задание вы получили в понедельник? Вас просили написать о звезде! Понимаете? О звезде! А вы расписываете мне историю Марфы-посадницы! Излагаете биографию Дранкова! Подробно описываете молоденьких гримеров, осветителей, статистов! А самое главное — на кой черт читателю знать ваши личные впечатления от съемок? Кстати, кто вам разрешал сниматься в служебное время?

— Я занимался съемками ночью! — губы Синеокова задрожали. — А это мое личное время!

— Пока вы служите во «Флирте», личного времени у вас нет! Все ваше время служебное. Не правда ли, Эдмунд?

— Да, Олюшка, в контрактах, составленных мной, так и записано.

— Но это нарушение прав человека! — Аля Крынкина встала. — Мы не рабы.

— Если вы не рабы, то ищите себе феодала, — отрезала Ольга Леонардовна, после чего ее сотрудница впала в столбняк. — Вас никто не спрашивал, Алевтина Петровна. Сядьте. Сидя вы выглядите лучше.

В сотрудницкой повисла неприятная тишина. Пунцовая Аля села.

— Итак, о чем мы говорили? — спокойно продолжила госпожа Май. — О господине Синеокове. Модест Терентьевич, единственное спасение для вас: написать очерк о звезде синема. После совещания попросите господина Мурина представить вас мадмуазель Бурановой. В вашем распоряжении три часа. Все.

— Тем более что Нина Буранова в эти дни сыграла свою лучшую роль, — добавил многозначительно Мурин. — Но никто этого не оценил.

— Это детали, — резюмировала госпожа Май. — Нина Буранова и раньше играла великие роли. Так что Модест Терентьевич должен дать мне полноценный материал, а не хлопок-сырец.

— Но почему такая дискриминация? — завопил с места Лиркин. — Модест профессионал! Вы знаете!

— Знаю, — госпожа Май повернулась к музыкальному обозревателю. — Ваш материал о городском романсе тоже никуда не годится. Даю вам тоже три часа, чтобы представить другой.

— Другой? Какой же? — подскочил разъяренный Лиркин. — О вашей слащавой Вяльцевой? Ее салонные стенания вы называете городским романсом? О Боже! Куда я попал! Какие азы искусства приходится объяснять? Городской романс — это плач и смех города, а город не только из салонов состоит! Есть и нормальные люди! Я вам представил материал, исключительный по своей колоритности! А вы!

— Прекратите ваши вопли, господин Лиркин, — презрительно фыркнула госпожа Май, — я не из тех, кто способен слушать их долго. Терпение у меня хоть и ангельское, но не беспредельное. Что вы называете исключительностью? Что — колоритностью? Матерщину, которую вы напихали в статью?

— Это не матерщина! Это подлинный голос города! Я пошел на риск, я жертвовал своим временем, погрузился в гущу городской жизни. Романс, можно сказать, рождался прямо у меня на глазах! Вот послушайте!

Полюбил Катю Никитка-водовоз,

Повалил ее на кучу, на навоз.

Он залез на Катерину

И давай ее щипать,

То за брюхо, то за спину,

То засунет, то задвинет…

— Леонид! Леонид! — плачущим голосом воззвала к музыкальному обозревателю машинистка Ася. — Не надо! Остановитесь!

— Ни за что! Не дам удушить проблески народного творчества, — отмахнулся Лиркин, выскочил на середину сотрудницкой, охлопал себя по ногам и пошел вприсядку, выкрикивая:

А подружку обнимать

Я люблю, е… мать,

Вмиг портки свои скидаю

И сигаю к ней в кровать.

Господин Либид медленно поднялся со своего кресла, схватил за шиворот плясуна и поволок его к выходу. Но вскоре отпустил и сказал, пыхнув сигарой:

— Концерт окончен, господин Лиркин, вы свободны.

— На что вы намекаете? Кто вы такой? Вы всю неделю пьянствовали да с бабами развлекались, а я страдал! И какое право вы имеете распоряжаться моей судьбой? Я всегда, всегда знал, что вы мелкий завистник, мечтающий избавиться от меня, самого талантливого среди вас.

Господин Либид расхохотался, повернулся спиной к Лиркину и вновь уселся в кресло.

— Если вы не угомонитесь, господин Лиркин, — тонкое лицо Ольги Леонардовны приняло надменное выражение, — то имейте в виду: я вызову полицию. Ваши действия, господин Лиркин, подпадают под статью уголовного уложения об оскорблении нравственного чувства в общественных местах.

— Не пугайте меня статьями! — пробурчал Лиркин, благоразумно пробираюсь к окну, подальше от редакторши, — я и так привык страдать, каторга или тюрьма меня не страшат.

— В заключение нашего совещания, господа, я скажу несколько слов о господине Сыромясове Михаиле Ивановиче, — как ни в чем не бывало продолжила госпожа Май. — Михаил Иваныч много претерпел за эту неделю, поэтому его опоздание на нашу планерку в понедельник я прощаю. Распоряжение об его увольнении аннулирую. И даже повышаю Михаилу Иванычу гонорар. Он будет работать по высшей ставке. Я оценила мудрость дона Мигеля, когда он, пребывая в цепях закона, имитировал потерю памяти и ни в чем не уронил престижа «Флирта». Такое мужество достойно награды. Тише, тише! — Ольга Леонардовна, уловив всеобщее возмущение и нарастающий ропот, постучала карандашом по столешнице. — Тихо! В силу того, что я сомневаюсь в реалистичности проекта о брачных играх животных, я решила открыть новую рубрику «Платье на заказ», и вести ее будет дон Мигель. Разумеется, в дополнение к еженедельным заданиям в номер. Для такого решения у меня есть все основания. Я посчитала, сколько заработал господин Сыромясов на своих рисунках, сидя в камере предварительного заключения, сколько работников следствия уступили просьбам своих жен, услышавших, что в неволе томится сам господин Элегантес. Выгоднейшее предприятие вырисовывается, скажу вам. И посему прошу помолчать. Это во всех смыслах в ваших интересах. Тираж вырастет, доход тоже, ставки гонорара изменятся к лучшему. Или вы этого не хотите?

— Хотим, конечно, хотим, — раздались нестройные выкрики.

— В таком случае прошу не вступать в дальнейшие препирательства. Не надо размножать недоразумения.

— Истинная правда, Олюшка, — улыбнулся господин Либид.

— Кстати, хотите новый анекдот? — встрепенулся Фалалей. — Он как раз об этом! Приходит к доктору женщина и просит сделать аборт, а забеременела она от любовника Жоржика. На следующий день приходит другая — и тоже с такой же просьбой, и тоже любовница Жоржика. И так несколько раз. Затем приходит жена Жоржика и просит излечить ее от бесплодия. Доктор удивлен и просит придти самого Жоржика. «Как же так, — спрашивает он, — почему ваши любовницы от вас беременеют, а жена — нет?» Тот отвечает: «Потому что Жоржики в неволе не размножаются»…

Сотрудники журнала «Флирт» дружно расхохотались, сдержанно улыбнуться изволила госпожа Май.

— Ну вот, — переждав всеобщее веселье, сказала она, — из-за ваших пререканий забыла самое главное. Сегодня утром мне доставили пакет из следственного управления. В нем находился прелестный рассказ, написанный Львом Милеевичем Лапочкиным. И записка, в которой господин Тернов просит меня снисходительно отнестись к первому литературному опыту его подчиненного. И вы знаете, друзья, этот опыт оказался очень милым. Рассказ господина Лапочкина написан о любви, но в том ракурсе, которого так не хватает нашему изданию. Это любовь бабушки к своему внуку Джорджику… Нет, к Джонику. Родственные чувства могут быть тоже очень яркими, красивыми… Особенно если речь идет о таких истинно русских женщинах, как Дарья Эдуардовна Смит. Она прибыла в столицу для встречи со своим внуком — доктором Ватсоном. Да-да, представьте себе, с самим сподвижником великого Шерлока Холмса. Сколько препятствий ей пришлось преодолеть на этом пути. И развязка весьма неожиданна: ей-таки удалось прижать к груди близкое существо! Во время вальсирования с паяцем. А в язычке бубенчика, который он ей подарил, содержалась записка со словами почтительной любви, в том числе и любви к русскому языку. Потому что написана она была и на русском, и на английском.

— А я всегда думала, что про Холмса и Ватсона в Петербурге придумывает увлекательные истории наш писатель Петр Орловец, — протянула разочарованно Ася. — Где рассказ Лапочкина? Давайте я его быстро напечатаю!

— Отлично, такой подход мне нравится, — похвалила Ольга Леонардовна, — и прямо в номер ставьте, Антон Викторович. Тем более что у нас образовались свободные площади из-за неудач некоторых сотрудников. Я уверена, неудачи эти случайны, и в дальнейшем временный творческий кризис будет преодолен. Всех благодарю за внимание. Надеюсь, вопросов у вас больше нет.

— Вопрос есть у меня, — театральный обозреватель Синеоков выступил вперед, — кто все-таки убил этого мерзкого мещанина Трусова, из-за которого я натерпелся унижений?

— И у меня есть вопрос, — подхватил музыкальный обозреватель Лиркин. — Почему вы ничего не сказали о статье вашего любимчика Шалопаева? Он что, написал гениальный текст?

Ольга Леонардовна, направляясь к выходу в сопровождении Эдмунда Федоровича Либида, остановилась на пороге и обернулась.

— Все-таки придется вас всех для раскрытия возможностей подлинно красивой, спасительной любви к ближнему отправить на консультацию к великому Раджи-Бабаю. А пока вам глубины Тантры недоступны, наберитесь терпения. Господин Шалопаев самый перспективный автор, у него есть интуиция и чувство. Слог его несколько неровен, местами тяжеловат, но проницательность этого юного существа меня поражает. Господа, уже завтра, прочитав статью Самсона Васильевича, вы получите ответы на все ваши вопросы.

Глава 25

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПО СТРАСТИ

ВЕЛИКАН В МАСКЕ

Кто из нас не падал? Кто из нас не спотыкался на ровном месте и не оказывался ниже той нормы, которая одна и есть опора и ценность нашей жизни? Каждая из вас, дорогие мои читательницы, была в роли утешительницы и милосердного ангела для падшего мужчины. Но падение подстерегает не только маленького человека, иногда его жертвой становится и подлинный великан.

Сегодня я расскажу вам историю преступления по страсти, совершенного даже не одним человеком… В каком-то смысле великим был каждый из участников разыгравшейся трагедии. Трагедия эта достойна пера великого Эсхила. То же самое можно сказать о Еврипиде и Софокле, великих греках, на совести которых, видимо, тоже есть темные пятна. И лица которых от нас тоже скрыты древнегреческими масками.

Итак, дело происходило в мире, который можно было бы назвать Элладой, на самой заре зарождения игр, названных в честь верховного бога-громовержца, обитавшего на горе Олимп.

На сцене нашей трагедии два человека — удачливый владелец команды атлетов, назовем его Атлант. И неудачливый владелец команды атлетов, назовем его Сизиф. Оба героя стремились к тому, чтобы воспитать атлета, способного стать победителем олимпийских игр.

И вот Сизиф смог найти в провинции перспективного атлета, который обещал прибыть на чемпионат. В городе распространились слухи, что победителем станет спортсмен, скрывшийся за кличкой Слон.

Но Атлант, привыкший к успеху и не желавший допустить победы соперника, прознал о самородке и перекупил его за более высокую цену.

Но и Сизиф, узнав о совершенной сделке и не имея средств для того, чтобы повысить гонорар Слону, не желал допустить победы соперника. Он хотел, чтобы его атлет поехал на олимпийские игры. Был у него один перспективный атлет, Орест, но Слону он бы проиграл. И тогда родился в голове у Сизифа страшный кровавый замысел.

Отправил он своего ассистента на день раньше за провинциальным самородком, который должен был выступить на арене под кличкой Слон, ассистент убедил глупого провинциала, что прислал его Атлант — к приему будущего олимпийца все подготовлено.

Следом за Слоном пришел в гостиницу и преступный ассистент. И он проследил за тем, чтобы задуманное сбылось. Но тот, кого звали Орестом, был из рабов и тоже под вымышленным рабским именем Козимо прислуживал у дверей гостеприимлища. Он подговорил ассистента для верности завлечь к месту преступления еще одну жертву.

Жертва, которую мы назовем Филомодус, хотя и была добропорядочным семьянином, но не упускала случая лишить девственности юных жриц храма Гермеса. Вступил Филомодус и в порочную связь с сестрой Ореста, Клитемнестрой. Вот Орест и сообщил Сизифу, что можно завлечь Филомодуса на место преступления, чтобы он оказался виновен и был застигнут на месте преступления. Они решили разбудить его ревность — и Сизиф долго смеялся над выдумкой Ореста. И даже собственной рукой написал записку, которая и была послана жертве.

Под мраком ночи совершилось преступление, в котором участвовали Козимо и ассистент. Они хорошо подготовились — способствовало успеху преступников и само здание гостиницы, с пожарной лестницей и потайным ходом между номерами. Слон был отравлен. И уложен в постель. В простенке потайного хода с помощью удара по голове был выведен из сознания и ревнивец Филомодус. Его уложили рядом с мертвым Слоном и напялили ему на лицо маску — фрагмент чучела медведя.

Таким образом, Орест отомстил тому, кто надругался над целомудренностью его прекрасной сестры. Я видел ее! Она действительно любила Филомодуса! И брата своего любила! Она была прекрасна и могла бы стать королевой красоты! Я сам ей об этом сказал!

Но на состязании атлетов, произошло непредвиденное. Атлант, понявший, что Сизиф лишил его возможности объявить перекупленного атлета Слона претендентом на участие в олимпийских играх, решил отомстить сопернику. Зевс был на стороне Атланта — сизифовский атлет Орест из-за драки с Филомодусом вынужден был выйти на арену в маске. Вот тут-то Атлант и дождался своего часа, — он набросился на Ореста и не только разоблачил мстительного атлета и Сизифа, но также добился главного — результаты поединка были аннулированы. Так что соперник его не смог получить право поехать со своим атлетом на Олимпийские игры, которые, как известно, состоятся уже очень скоро, — летом 1908 года.

Прекрасная Клитемнестра, к счастью, не видела позора своего брата, защищавшего ее честь, — ибо не узнала его в атлете, вышедшем на арену в маске и с рыжей бородой. А ведь именно этой рыжей бородой он и прикрывался на своей тайной рабской службе в гостеприимлище. Теперь прекрасная поруганная сестра, в имени которой благоухают розы, обречена оплакивать брата, ставшего соучастником страшного преступления.

Где же, скажете вы, милые мои читательницы, здесь преступление по страсти? И почему я в начале своего рассказа говорил о великане, живущем в каждой душе?

Страсть — это источник всякого преступления. Знаю по своему печальному опыту — моя страсть заставила меня тоже пасть так низко, что я заподозрил своего собственного отца в покушении на сердце любимого существа, дарованного мне небесными узами. Как я низко пал! И наказание, которое уготовил мне Зевс, можно назвать истинно трагедийным в греческом смысле этого слова. Она, моя нимфа, погибла в проруби обледенелого Стикса. Хотел последовать за ней и я, но понял, что это тоже порочная страсть к смерти — и вовремя остановила меня мысль о необходимости искупления эдипова комплекса. Да, вся моя жизнь должна стать страданием о несчастном моем отце, родительская любовь которого ослепила его навеки…

Но я еще не сказал о других преступлениях по страсти, которым был посвящен мой печальный рассказ.

Это страсть к мести, которой был привержен Орест.

Это страсть к славе, которой был избалован Атлант.

Это страсть к победе, которой руководствовался несчастный Сизиф.

Это страсть к похоти, которой грешил Филомодус.

Это страсть к наживе, которой не смог противостоять напрасно погибший атлет, так и не ставший первым русским олимпийским чемпионом.

В каждом из них был свой талант, свое величие, и в этом смысле их можно назвать великанами…

Их можно жалеть, им можно сострадать, за их погибшие души можно молиться — и это единственное, что можете сделать из христианского чувства вы, мои дорогие и любимые читательницы. И вы, только вы, можете уберечь своей нежностью, добротой и любовью ваших дорогих близких от того, чтобы они, не достигнув величия, спотыкались и падали. Только красота души, как я слышал, может спасти мир.

Поэтому никогда не забывайте гениальных строк нашего великого писателя Леонида Андреева. Вновь и вновь обращайтесь к этим строкам, которые смогут предостеречь слабую душу от преступления по страсти: «Вот пришел великан… Такой большой, большой великан. Больше фонаря, больше колокольни, и такой смешной — пришел и упал…»

НАРЦИСС

Елена БАСМАНОВА

БОМБЕЙСКИЕ ЧУДОВИЩА

Ради очередной сенсации журналисты готовы пройти огонь, воду и медные трубы. Один из сотрудников популярного журнала «Флирт» ради модного интервью забрался аж в экзотические номера гостиницы «Бомбей», не самого безопасного места в городе. И сам не заметил, как угодил в ловко расставленные сети. Таинственный незнакомец, за которым он так тщательно следил, убит, а обвиняют в убийстве его, известного всей столице журналиста! Полиция рада-радешенька засадить за решетку вечно путающегося под ногами газетчика. Помочь может только Самсон Шалопаев — молодой блестящий журналист, на счету которого уже несколько раскрытых дел. И собрат по перу спешит на помощь!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Пусть погибнут те, кто раньше нас высказал наши мысли. (лат.).

2

Карфаген должен быть разрушен. (лат.).

3

Кого ищите в яслях, пастухи, скажите? (лат.).

4

Не много, но многое. (лат.).

5

Последний довод — доведение до нелепости. (лат.).

6

Не следует смеяться, а понимать. (лат.).

7

Если бы ты молчал, ты остался бы философом. (лат.).

8

Я воздвиг себе памятник прочнее меди. (лат.).

9

Мадам Матвеева, жена путейного инженера (фр.).

10

О мертвых либо хорошо, ибо ничего. (лат.).

11

Выход открыт. Мир желает быть обманутым, пусть же его обманывают. (лат.).

Content

Елена Басманова
БОМБЕЙСКИЕ ЧУДОВИЩА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания