Екатерина Годвер

Третий лишний

Электричка едва отъехала от станции, когда человек напротив захрипел, рыча и захлебываясь, выгнулся твердым знаком, вцепился в сиденье так, что затрещал кожзам.

— Закрой…. Подними… ворот… — Слова вылетали из перекошенного рта с брызгами пены. Пассажиры ломанулись в конец вагона, в тамбур — и только Лика жертвой Медузы Горгоны застыла на месте. Этот парень смотрел на нее до того, как начался припадок; долго смотрел, она даже думала пересесть, но отчего-то постеснялась — а сейчас в его расширившихся зрачках отражалось ее лицо, открытое горло, пульсирующие тонкие серо-синие прожилки, готовые разорваться и наполнить кровью бледно-розовое сырое мясо.

Лика задохнулась от ужаса. «Молнию» на куртке заело, но она дергала и дергала застежку — пока, наконец. пулер с кусочком ткани не ударил в подбородок.

Сосед рывком отвернулся к окну, подался вперед, затем сполз на колени. Руки со сведенными судорогой пальцами били по воздуху, словно выцарапывая кислород.

Лика перевела дух. Она была нормальным человеком ровно настолько, чтобы нормальным человеком себя не считать, и чувствовала, понимала — со всей ясностью, на какую только был способен спинной мозг — две вещи: во-первых — ее сосед опасен; во-вторых — за его припадком кроется нечто иное, нежели обычный психоз. Об остальном — почему Виктор обратил внимание именно на нее, почему она не почувствовала опасность заблаговременно? — она задумалась. А тогда…

Уйти, убежать, показав беззащитную спину — оказалось страшнее, чем остаться. Так они и познакомились.

Сосед постепенно приходил в себя.

Он больше не хрипел, только тяжело дышал, уставившись в пол. Медленно, очень тщательно утер рот, попытался подняться, но потерял равновесие и повалился головой на сиденье, почти на колени Лике. Она отпрянула невольно, встала, и все бы еще могло пойти по-другому — если б не навязчивый фальцетик какого-то «уважаемого пассажира» из тамбура, требовавший немедленно «падыть сюды мылицию». Сосед, судя по потрепанной косухе и солдатским ботинкам, был «нефором», «своим» — а «своих» ментам не оставляют. Даже сумасшедших; тем более сумасшедших. Кроме того, Лика всегда недолюбливала бдительных «уважаемых пассажиров» и прочих тамбурных храбрецов.

— Эй, парень, — набравшись смелости, она легонько тряхнула соседа за плечо. — Если ты передумал обращаться в монстра, самое время свалить. — Голос не подвел, прозвучал уверенно и спокойно. — Тут по твою душу уже ментов вызывали.

Никакой реакции от соседа не последовало.

— Ау! — Лика толкнула его посильнее, готовая чуть что отскочить назад. — Доброе утро! Надо свалив…

И в этот момент подошел наряд.

«Эпиприступ. Помощь не нужна, сами доедем», — проникновенно соврала Лика на вопрос, что случилось. — «Ну, эпилепсия у человека. Э-пи-леп-си-я. Никогда не слышали о таком заболевании?»

Курносый лейтенант при слове «заболевание» шарахнулся так красноречиво, что стало ясно — если и слышали, то какую-нибудь чушь… Наряд ушел, поезд, простояв с минуту, покатил дальше, огни станции затерялись в темноте, а сосед в полубессознательном остался рядом. Теперь убегать от него было… нет, не глупо, по-прежнему вполне разумно; но непоследовательно, и даже в чем-то безответственно.

Лика поискала в рюкзаке минералку. Воды не оказалось, но в боковом отделении нашлась непочатая бутылка пива. Щелкнув ногтями по стеклу, Лика выставила бутылку на сиденье. Не ошиблась: на звук сосед все-таки среагировал. Открыл глаза и взглянул сперва на пиво, а затем на нее с такой гремучей смесью вожделения, злости и беспомощности, что Лика едва не рассмеялась:

— Крышка отвинчивается.

Он выпрямился, осторожно взял бутылку, стараясь не дотрагиваться там, где пальцы Лики касались стекла. С усилием открыл, сделал несколько больших глотков. Закашлялся — пиво потекло по подбородку, закапало на пол вагона.

— Сп-п…спасибо. П-прости, если напугал, — он, все еще сидевший на полу, взглянул на Лику снизу вверх.

— Ну ты даешь! «Если»! Как ты сказал, «если», значит!? — Лика все-таки расхохоталась, трескучим, неудержимым смехом человека, сбросившего огромное напряжение. — Ты себя в зеркале видел хоть раз?!

Он виновато улыбнулся. Ухватившись свободной рукой за край окна, забрался на сиденье.

— Ты, вроде, сказала: «обращаться в монстра», — неуверенно, как растяпа-студент на экзамене, наугад нащупывающий верное решение, произнес он. — Это шутка такая?

— Сам знаешь, что нет, — буркнула Лика; такой тон всегда ее злил.

— Я-то знаю. А ты — откуда? — Взгляд соседа стал жестче.

Лика пожала плечами.

— Есть пара приятелей. Эзо-шизо-териков. Загоняются по «внутреннему зверю» и всему такому… Особенно сходство заметно после второй бутылки. — Лика усмехнулась; сосед нахмурился. — Ладно, ладно, это бородатая и не смешная шутка! — Она примирительно улыбнулась. — Просто мне везет на знакомых со странностями… Или им на меня везет? Они называют это «психосоматической трансформацией». Но у тебя вышло, как бы сказать… натуральнее.

— Я не притворялся, — проворчал он. — И не пил. Только не спал больше суток.

— Так я не имела ввиду, что кто-то из вас притворялся, — сказала Лика почти-правду.

— Ну да, — он отвернулся к окну, и было в этом движении, в размытом отражении его лица — обычного, человеческого, в меру грубого и некрасивого — что-то родное и знакомое, что-то такое, что заставило Лику засунуть рюкзак обратно под сиденье и сесть напротив. Ехать до Москвы оставалось еще двадцать минут.

* * *

Его звали Виктор. Он работал в какой-то государственной конторе после института, вечерами подрабатывал репетитором. В общем, был обычным человеком. Почти.

— А твои…ээ… особенности, — с ним Лика почему-то терялась в выражениях, — не мешают тебе общаться с учениками?

— Обычно я хорошо их контролирую.

— Кого — учеников или особенности?

— И то, и другое, — серьезно ответил Виктор. — Общаться — нет, не мешают. А жить… — Он замолчал, оборвав фразу на полуслове, но Лика и так поняла, что он имеет ввиду; возможно, поняла чуть больше, чем ей бы самой хотелось.

Через час они стояли на площади у вокзала. Фонтан — «Похищение Европы» — работал: в сияющем свете галогеновых ламп железные рога футуристического быка ввинчивались в небо и увлекали столь же футуристическую деву в разноцветное световое море.

Лика слушала журчание воды. Виктор нравился ей. Когда он все-таки спросил, почему она не сбежала еще в электричке — она ответила, как могла, честно:

— Поначалу струсила. Не хотела показывать «зверю» спину. А потом… Знаешь, это тоже странная… история. — Она взглянула на него; он внимательно слушал. — Когда-то я была уверена, что где-то там, — она ткнула пальцам в неприветливое небо, — у меня остался дом и все остальное. Люди, чьи голоса мерещатся на грани сна и яви. «Историческая родина»: можно так сказать. Вспомнила я ее или придумала — но всегда хорошо представляла себе это место. Я называла его домом и надеялась однажды туда вернуться. Пока в один дождливый день не набрела на тропинку… Казалось, еще шаг, два — и я смогу уйти. Со всеми потрохами, по-настоящему. Понимаешь?

Виктор молча кивнул.

— С реки доносились обрывки музыки, на берегу друзья наверняка гадали, где я застряла, а я стояла и смотрела на потемневшую, совсем как там, листву, дышала, как в первый раз, приторным, мокрым воздухом. Стояла и смотрела. — Лика взглянула Виктору в глаза. — А потом развернулась и пошла назад к реке. В тот день ничего не закончилось — и ничего не началось. Но с тех пор я мало боюсь людей; даже таких, как ты, Вить. Я даже сама себя не боюсь.

— Ты никогда об этом не жалела? — хрипло спросил Виктор.

— Нет. — Лика сжала поручень. — Не жалела.

Фонтан шумел, плевался брызгами, мерцал синим, зеленым, желтым. Струи воды вздымались и обрушивались вниз, восставали снова, причудливые «рога» скульптуры блестели никелем и хромом.

Если бы Виктор спросил, почему — она бы ответила, что лучше быть третьим лишним, чем вечным беглецом. Что однажды возникшие черные прорехи — в голове, в сердце? — нельзя заполнить, вырвав кусок из себя же. Что холодный, рассудочный страх сделать тот самый шаг и остаться на месте — сильнее страха смерти, но все же и он — сущая мелочь рядом с той внутренней пустотой, что порой отзывается мелкой дрожью в пальцах. С той пустотой, сознавать какую есть величайшее проклятие и величайшее чудо.

Но больше он ничего не спросил.

* * *

Он был не из тех, кто врывается в чужую судьбу, как ветер в распахнутое окно; а Лика редко открывала окна. Виктор шел по жизни на мягких звериных лапах, порой незаметный даже тогда, когда желал обратного. Они не были близки и не были ближайшими друзьями, но просто друзьями — были; во всяком случае, оба они думали именно так. Встречались ни часто, ни редко, иногда в компаниях, иногда вдвоем. Бродили по городу — обычно осенью, когда частили дожди, напоминая Лике «историческую родину», а люди кутались в шарфы и плотные куртки.

Иногда ходили вместе на концерты, несколько раз ездили в дальние походы: Виктор любил лес, не мог не любить, хотя холодная, нездешне-тоскливая искра в глазах там становилась ярче. Он мог часами смотреть на костер, но был совершенно равнодушен к медведицам, козерогу, овну и прочим тварям небесным.

И в лесу, и в городе Виктор постоянно, непрерывно курил — все, что угодно: сигареты, сигары, трубку…

— Почему? — еще в начале знакомства спросила Лика. — Ты же оборотень, а дым…

— Выворотень, — мрачно перебил он. — Дым мешает чувствовать запахи — это ты верно подметила.

У Виктора не было того, что остальные «выворотни» называли тотемом. Все, что он знал о себе-другом — размытый образ квадратной черной морды, отраженный заледенелой лужей в одном из долгих, муторных, повторяющихся снов. Эти сны настигали его время от времени, неизменно почти не оставляя после себя воспоминаний, но отдаваясь по утру звоном в ушах, усталостью и чувством глубокого опустошения. В такие периоды он почти каждый день напивался на ночь до зеленых чертей. Напившись, часто звонил Лике — но не рассказывать, а слушать. Все равно, о чём.

Лика говорила о чем придется, но чаще всего — о том, о чем не решалась говорить ни с кем другим.

— Иногда ты мне напоминаешь одного человека. Ну, оттуда.

— Чем же?

— Например, талантом угадывать время. — Лика, плечом прижав телефон к уху, размешивала сахар в кофе. За окном лил дождь. — Позвони ты чуть раньше — я не смогла бы разговаривать, только-только отправила верстку заказчику.

— Случайно вышло.

— Не первый раз уже, — Лика улыбнулась. — Еще привычкой спорить по мелочам. Сидеть на подлокотниках, которые почему-то от этого не ломаются… И, — она бросила взгляд на холодильник, — традицией забывать у меня трубку. От нее табаком разит, между прочим. А пользы никакой — ладно бы, хоть спички к ней оставил!

— Ты верно перечисляешь мои пороки, — было слышно, как с другой стороны провода Виктор шумно затянулся сигаретой. — Но как же пьянство?

— Это само собой разумеется. — Лика отхлебнула кофе. Он горчил сильнее обычного. — Как твои руки после недавнего? Зажили?

Виктор никогда сам не встревал в дружеские потасовки, не участвовал в спаррингах, не помогал разнимать дерущихся знакомых; но иногда было не отвертеться. Он дрался без умения, на одной лишь ярости, как зверь, калеча себя и других — и частенько лишь провидение в лице друзей уберегало его от серьезных травм или проблем с уголовным кодексом.

— Зажили, — проворчал Виктор. — Ты же знаешь, на мне все заживает, как… как на мне, — фыркнул он.

* * *

Жизнь текла переслащенным киселем в берегах молочной пенки. Виктор пил все чаще, в глазах клубилась мгла, но холодная искра в ее глубине разгоралась ярче и ярче — и Лика почти не удивилась, когда во время одного из ночных звонков он попросил показать ту самую тропинку.

Она не его стала отговаривать. И откладывать на «когда-нибудь потом» тоже не стала:

— Метро Филевский парк, выход из первого вагона. Завтра к семи успеешь?

Он, конечно, успел.

* * *

Они медленно шли по парку в сгущавшихся сумерках. Весна шуршала прошлогодней листвой, щекотала ноздри запахом первой зелени, смешанным с крепким ароматом табака.

Было тепло. Лика в задумчивости начала стягивать шарф, но тут же опомнилась. Виктор улыбнулся, как всегда, мягко и чуть виновато. Разговаривать не хотелось.

На свинцовую гладь реки шумно опустились несколько уток. Лика решила — это хороший знак.

— Дальше наверх, — она указала на тропку, карабкающуюся на крутой берег. — Как поднимешься — свернешь налево. Там найдешь то, что ищешь.

— Спасибо. Не хочешь со мной?

Лика покачала головой. Виктор улыбнулся, на этот раз, чуть иначе. Спокойней и тверже. Махнул на прощанье рукой и, не оборачиваясь, полез по склону.

Лика постояла еще с минуту, глядя на плещущихся уток. Семь лет назад одна из них — одна из десятко тысяч таких же серо-коричневых неприметных птиц — ловко утащила у их компании открытую пачку сухариков…

Лика на миг закрыла глаза; казалось, зажмурься чуть крепче — и семи лет, как не бывало.

— Это ведь все по-настоящему, — прошептала она. — Есть тропинка или нет — все равно, по-настоящему.

Утки кружили у берега, ожидая угощения. Лика пошарила по карманам, но не нашла ничего съестного и направилась к выходу из парка; а там, пройдя пешком до «Пионерской», нырнула в кроличью нору метро.

* * *

На следующий день Виктор не появился ни дома, на съемной квартире, ни на работе. Мобильник молчал — возможно, упокоившись на дне Москва-реки, а может, и где-то еще… Не объявился Виктор и через неделю.

Нельзя сказать, чтобы Лика не искала его: искала, хоть и чувствовала, что не найдет. Даже написала заявление и несколько раз ездила на опознания. Регулярно звонила на городской телефон, пока там не отозвался незнакомый голос: кончилась аренда, в квартире появились другие жильцы — и тогда звонить Лика перестала.

* * *

Он вернулся через два года.

Весна запаздывала, валил крупный, сырой снег, гнул к земле ветки, залеплял глаза. Лика не заметила человека, стоявшего у подъезда, прошла мимо. И только когда он окликнул ее — вздрогнула, обернулась, едва не поскользнувшись на льду, выронила сигарету.

Вскоре после его исчезновения она сама начала курить.

— Витя! Ты?!

— Как видишь, — Виктор тряхнул головой, провел рукой по волосам, сбрасывая приставшие снежинки. Внешне он будто бы почти не изменился, только в волосах чуть прибавилось седины. — Прости, что без звонка.

— Да ничего… — Лика разглядывала, узнавала и не узнавала его. — Проходи!

Растерянность и радость смешались в набранный с третьей попытки подъездный код, в суматошные поиски ключей, во включенный без воды чайник. Виктор привычно устроился на широком подлокотнике кресла и стал забивать трубку. Кошка посмотрела с подозрением, принюхалась, но, все же, запрыгнула к нему на колени. Животные его любили.

— Сколько обои не переклеивай, у тебя тут все равно все по старому, — Виктор чиркнул спичкой, прикуривая. — Какое-то безумное чаепитие. Только вместо кота — кошка, а за Шляпника. Уютно.

— А теперь еще и накурено, — Лика поставила перед ним кружку с кофе. — Рассказывай.

— Сначала ты.

Повинуясь неясному предчувствию — и нежеланию развенчивать сказку раньше времени — Лика не стала спорить.

Она рассказывала, как сменила — шило на мыло — работу, как ездила в командировку в Ригу, как искали летом сбежавшую кошку…

Виктор слушал, вставляя редкие короткие фразы. Его длинные пальцы ласково поглаживали лакированный бок трубки. Густой дым пах ванилью и апельсинами, клубился под потолком, минутами вытекал в приоткрытую форточку.

— Ну все, Вить, твой ход, — Лика демонстративно подтолкнула ему пепельницу и хлопнула ладонью по воображаемым шахматным часам, скрывая за размашистыми движениями охватившее ее вдруг волнение. — Где ты пропадал?

— Там по-прежнему круглый год дожди. Я даже встретил того, кто похож на меня. — Виктор улыбнулся уголками губ. — Он велел передать тебе: «Время не меряют по компасу», и я до сих пор гадаю, что это значит.

— Хорошая попытка, Вить. Но есть поправка: компасов в тех краях не существует.

— Может, изобрели? — Виктор смешно развел руками. Потревоженная кошка, недовольно зашипев, спрыгнула на пол.

— Или кое-кто решил заставить меня поверить в чудеса, чтоб жизнь медом не казалась. — Лика демонстративо оглянулась. — Интересно, кто бы это мог быть?

Виктор рассмеялся в ответ. Она поймала себя на мысли, что едва ли не впервые слышит его смех: тихий, прерывистый, как шорох шагов в темноте.

— Не хочешь ничего рассказывать — не рассказывай, Вить. — Она вздохнула. — Но, все же, надеюсь, что ты исчезал не только для того, чтобы заморочить мне голову. Я беспокоилась, между прочим.

— Нет, конечно: вообще не поэтому. — Виктор взглянул на настенные часы, сверился с наручными, помрачнел. — Отстают. Поменяй батарейку.

— Торопишься?

Он кивнул. Лика достала мобильник.

— Эх ты, выворотень… Ну, диктуй.

— Что?

— Пин-код от кредитки. И номер телефона, по которому с тобой теперь можно связаться. — Лика заметила легкое замешательство на его лице. — В чем дело?

— Записывай… — Он быстро продиктовал номер.

— «Четыреста девяносто восемь»?

— Код Реутова. Там у меня двоюродный брат. Звони, когда захочешь.

Прощаясь, он порывисто обнял ее, уже ступив на порог.

— Береги себя. До встречи.

— Ты тоже.

Дверь захлопнулась с неприятным скрежетом. Лика отрешенно подумала, что стоит не только поменять батарейки в часах, но и смазать замок.

* * *

Двумя часами позже она с досадой отложила книжку. Читать не получалось: буквы складывались в слова, слова в предложения, заполняли страницы, но смысл терялся где-то между строк. Непонятное, смутное беспокойство, появившееся с момента прощания — а, может, и раньше — нарастало. Сколько времени прошло? Часы на кухне остановились. Секундная стрелка, как намагниченная, дрожала около семерки.

«Время не меряют по компасу» — Лика закрыла глаза, позволяя мыслям течь свободно. Часы и компас, время и расстояние; река, в которую нельзя войти дважды…

— «„Далеко“ и „давно“ для живущего „здесь и сейчас“ — суть одно.

Только память и чувства имеют всегда протяженность…»

— нашептывало подсознание незнакомым бархатистым голосом.

— «Только память и чувства; но кто есть, скажи, их хозяин?

Человек.

Человек, заплутавший однажды в дороге…»

Лика резко села в кресле и взялась за мобильник: на часах высветились два ноля и две единицы: Виктор должен был уже с полчаса как доехать.

Лика набрала номер.

— Говорите, вас слушают. — Сиплый мужской голос слегка картавил.

— Простите за поздний звонок, — сказала Лика. — Позовите, пожалуйста, Виктора. Алло? Позовите пожалуйста…

— Да уж припозднились вы, — недобро просипели в трубке. — Утром прощание было.

— Что?! — Лика каким-то чудом не выронила телефон. — Дронов, Виктор Александрович. Вы хотите сказать, он…

— Да. Не звоните сюда больше! — Голос собеседника дрогнул, а затем прервался очередью коротких гудков.

Плохо сознавая, что она делает, Лика оделась, вышла на улицу. С неба сыпались кудрявые белые хлопья, беспристрастно скрывая следы — человеческие, звериные, любые.

Сон? Нет. Галлюцинации? Вряд ли…

Лика вернулась в квартиру и осмотрелась: стрелка, неспособная перепрыгнуть тонкую черту циферблата, подергивалась, указывая на морозильную камеру.

«Ну а что: тоже север!» — Лика вздрогнула, уловив краем глаза блеск полированного вереска.

Остывшая трубка лежала, завалившись на бок. На белом пластике холодильника темнела горка черно-серого пепла.

«Тропа, ступив на которую, всегда идешь до конца — это та тропа, которую ты прокладываешь сам»: так говорил — когда-то и где-то — один человек.

«Пламя ярче звезд», — говорил он.

На этот раз на холодильнике остались и спички тоже.

Лика бережно взяла трубку, зажмурилась и крепка сжала в кулаке, чувствуя, как дерево нагревается от тепла ее руки.

© Ink Visitor, сентябрь 2013.

Ред.03.19.

Content

Екатерина Годвер
Третий лишний