Данило Киш

Собака и мальчик

Рассказ собаки

По свидетельству моей матери, я родился в результате одной из ее легкомысленных авантюр, которая принесла ей семерых детей и много несчастий. Два моих брата и сестра умерли при рождении. Я же прозрел в доме деревенской повитухи госпожи Альбины Книпер в последний год войны, в начале осени. И моя мать и госпожа Альбина очень заботились обо мне, кормили меня и баловали. Моя корзинка была выложена тряпками и перьями, словно птичье гнездо. Мать учила меня жизни: учила вилять хвостом, скалить зубы, удалять гной из глаз, отгонять надоедливых мух. Мы упражнялись также в основных приемах защиты и нападения. Это была прекрасная и безопасная игра. Мы бросались друг на друга подобно деревенским дворнягам, а зубы наши были закрыты красным велюром, и когти мы держали в подушечках лап, как ножи в ножнах.

Но в один прекрасный день меня оторвали от матери, тогда и началась моя собачья жизнь. (Слово «собачья» я прошу не понимать превратно, я не сетую на жизнь. Я просто имею в виду свою собственную жизнь.)

Когда господин Берки (так звали моего будущего хозяина и повелителя) уплатил деньги госпоже Книпер, еще не было решено, кто из нас отправится с ним, а я слишком мало понимал в том, что происходило вокруг. Запомнил только, что мать моя была очень грустна и непрерывно плакала. Лишь много времени спустя я понял, почему она не оказала никакого сопротивления, почему ничего не предприняла, чтобы меня спасти. Она поступала так ради моего же блага. Кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы господин Берки тогда не взял меня. Из нас четверых лишь мы двое остались в живых. Мой брат и я. Его продали в другое село какому-то охотнику. Двух моих сестер постигла печальная участь: госпожа Книпер привязала им на шею камни и бросила в бушующую реку. Госпожа Книпер была очень расстроена, и я уверен, что, если б не тяжелые военные годы, она бы сжалилась над ними хотя бы ради моей матери. Ведь госпожа Книпер любила животных, даже этих вечно ноющих кошек, но что поделаешь, a la guerre comme a la guerre[2], как сказал бы великий любитель животных Лафонтен.

Моя мать совсем помешалась от горя. Целыми днями она ничего не ела, плакала и стенала, бегала по двору и по селу, заглядывала в каждую дырку. И в один прекрасный день госпожа Книпер сказала: «Лола (так звали мою мать), я вынуждена была так поступить! Прости, Лола, но я не могла поступить иначе!» Моя мать лежала перед ней, навострив уши, чтобы лучше слышать все, что скажет госпожа Книпер, и печально смотрела на нее полными слез глазами, так что госпожа Книпер сама расплакалась: «Не надо, Лола, не надо так на меня глядеть. Я не могла иначе. Ты ведь сама знаешь, что мы едва сводим концы с концами». Но моя мать, обезумев от боли, продолжала смотреть ей прямо в глаза. «Не надо, Лола, не гляди на меня так, — сказала госпожа Книпер. — Я бросила их в реку!» Тогда моя мать поняла, что ее предчувствия оправдались, и с воем бросилась на берег. Она бежала, бежала вниз по течению, скуля, как собака, господи помилуй, скуля, как человек. Она нашла моих сестер на отмели, их вынесло течением возле соседнего села. Они запутались в ветках ивы, на шее у них были камни.

Моя мать возвратилась в сумерках только затем, чтобы умереть возле меня.

Я лежал на веранде господина Берки, своего нового хозяина, и размышлял о нашей доле, о своей несчастной матери, о братьях и сестрах, о госпоже Книпер, о жизни вообще. Я размышлял и поскуливал больше от тоски, чем от холода.

Но тут появился мальчик и принялся гладить меня, отогревать руками, словно я был, не дай господи, воробьем, а не псом. Он посмотрел мне в лицо и засмеялся. «Анна, Анна, — крикнул он, — иди сюда, посмотри! Совсем как воробушек!» «И впрямь миленький», — согласилась Анна, потрепав меня по щеке. «Этот пес на кого-то похож, — сказал мальчик. — Правда, правда, очень похож». «В самом деле, — отвечала Анна, его сестра, — кого ж это он напоминает?» «Тебе тоже?!» — воскликнул мальчик. «Можно со смеху умереть», — сказала его сестра. «В самом деле можно умереть со смеху», — сказал мальчик. Он продолжал держать меня на ладони, как воробья. «Я знаю, на кого он похож», — сказала сестра. «Ну, скажи, на кого, — сказал мальчик. — Пожалуйста, скажи. Напомни». «Подумай сам, — сказала Анна. — Ну-ка сам вспомни». «Пожалуйста, скажи, — просил мальчик. — Я не могу сам вспомнить. Знаю только, что эта собака… ей-богу, умереть можно». «На старую госпожу…» — сказала Анна. «На госпожу Книпер, повитуху!» — сказал мальчик. «Вот смех! — сказала его сестра. — Вылитая госпожа Книпер».

Тут я и сам стал думать, что чем-то похож на госпожу Книпер, хотя, честно говоря, не представлял себе, в чем это сходство могло бы сказаться. Может быть, просто печаль накладывала одинаковый отпечаток на наши лица, потому что госпожа Книпер после своего поступка чувствовала себя очень несчастной, а я тосковал по своим. Что же касается сходства, то могу вам сказать, что я походил на свою мать. Те же большие темные глаза, иссиня-черные, как сливы, те же уши, заостренные сверху и чуть обвислые. Лишь фигуру я, возможно, унаследовал от своего (неизвестного) отца, потому что позже превратился в стройного пса с длинными ногами, каких у моей матери, если память мне не изменяет, не было. От матери я унаследовал и масть, желто-рыжую, и большинство свойств характера: чувствительность, покорность, терпеливость, верность, преданность, нервозность, равно как и некоторую леность и легкомыслие.

У такого пса, как я, не было волнующей биографии, о которой стоило бы много говорить. У меня была довольно счастливая юность (если не считать, разумеется, разлуки с семьей), хотя начал жить я в военное время. Может быть, именно поэтому. Поясню, что я имею в виду. Война уносит людей, отучает их от нежности, война рождает у людей страх, делает их недоверчивыми. В такой обстановке собака, верная, как я, собака, много значит. Если вы не ребенок и не слишком сентиментальны, вы можете любить ее без отчаяния, без опасения, что сойдете с ума, умрете от горя, если война отнимет ее у вас, вы можете любить ее, не делая никаких усилий, можете свободно исповедоваться перед ней, не опасаясь, что она выдаст ваши тайны и ваши сокровенные желания. В военное время собаке приходится трудно лишь до тех пор, пока у нее не отрастают клыки. (Оттого-то и пострадали мои сестры, царствие им небесное.) А для взрослого, сильного пса война — благодать. Начинается падеж скота, гибнут лошади, солдаты лишь едва присыпают землей палую скотину, только чтоб не торчало наружу. И так, дескать, растащат собаки да бродяги.

Кого может интересовать моя биография, если я не был ни знаменитым охотником (напротив, охотник я самый заурядный), ни прославленным бегуном, если у меня не только нет дворянской родословной, но, судя по всему, я — внебрачное дитя, если я не стяжал славу на поле боя и мне не воздвигали при жизни памятник, если я никогда не получал никаких наград от Красного Креста или от кого бы то ни было. Иными словами, я самый обыкновенный пес, и судьба моя вполне заурядная. Единственное, что в некотором роде делает меня исключением, — моя способность говорить. А это дала мне любовь одного мальчика, я мог бы сказать, несчастная любовь.

Однажды утром пришел господин Берки, мой новый хозяин, и спросил: «Анди, нравится тебе этот пес?» «Он божествен! — сказал мальчик. (У него была склонность к преувеличению.) — А как мы его назовем?» «Его кличка Динго», — сказал господин Берки. «Динго? — переспросил мальчик. — Это имя мне не нравится. Господин Берки, объясните, пожалуйста, что оно означает». «Так зовут диких австралийских собак», — сказал господин Берки. «Мне очень нравится это имя», — сказал тогда мальчик.

И хотя официальным моим хозяином был господин Берки, душой и телом я принадлежал мальчику. Из всех людей в мире я лучше всего понимал его и легче всего мог с ним договориться. Я думаю, этому способствовало кроме его возраста и что-то общее, присущее нам обоим. Уверен, что не возьму греха на душу, если скажу, что мы с ним во многом походили друг на друга: леностью, озорством, преданностью, склонностью к авантюрам. С уверенностью также могу сказать, что в характере мальчика было нечто собачье: особенно это касалось его нюха и вообще восприимчивости к запахам. Одиночество и тоска соединили наши жизни. Его тоска по отцу и моя тоска по близким породили между нами своеобразную дружбу, основанную на родстве душ. И когда я стал подрастать и быстро приобретать авторитет среди деревенских дворняг как мудрый и ученый пес своего маленького мудрого повелителя, мальчик начал чувствовать себя менее одиноким и все больше гордился мною, становясь постепенно храбрее. Потому что я не только освободил его от врожденной боязни собак (этим страдал и его отец), он вообще стал смелей, зная, что у него есть верный и преданный защитник. В свою очередь он обучил меня разным полезным трюкам, которые вызывали уважение. Я умел разыскивать заблудившихся коров, раскапывать кротовины (из пустого баловства, только чтоб убить время), гонять зайцев, находить лисьи норы и гнезда болотных птиц, ловить диких уток, лягушек, бабочек, змей. Я даже выучился разговаривать с мальчиком в минуты одиночества! Помню, однажды у нас потерялась корова Рыжуха. Мы чуть не убежали из дому. И мальчик по дороге ставил передо мной трудные и ответственные задачи. Один раз я даже выполнял по его просьбе такое поручение, что сам себе показался почтовым голубем, а не собакой. Как только мы начинали чувствовать себя несчастными, сразу принимались составлять план побега. Но нет, нам никогда не удавалось уйти дальше соседнего села. Изредка мальчик рассказывал мне истории или читал книги. Без преувеличения могу сказать, что я выучил на память роман о человеке, лошади и собаке, который мальчик столько раз рассказывал пастухам, выдумывая и всякий раз добавляя нечто новое.

Нет, моя жизнь не была романом. Она вся состояла из маленьких рассказов, из многочисленных маленьких историй, веселых и печальных, но во всех них непременно присутствовал мальчик, как, впрочем, и я присутствовал в его рассказах.

Потом я стал замечать, что мальчик загрустил. И со мною стал как-то холоднее, осторожнее. Вижу, что-то скрывает от меня. Но вскоре понял, в чем дело, и мною вновь овладела извечная собачья тоска. Мальчик готовился уйти. На этот раз по-настоящему. В этом не было сомнения. Я понял, почему он избегал меня: он хотел смягчить удар. Но я просто заболел. Свернулся клубком и лег у порога, чтоб мальчик не ушел, не простившись со мною. Лежу вот и раздумываю о своей жизни. Чувствую, что не переживу разлуки. О-у-у-у-у! О-у-у-у-у!

Письмо

Дорогой господин Берки, пишу Вам издалека, шлю сердечный привет и пожелание доброго здоровья. Я постепенно привыкаю к новым товарищам по школе, но все смеются надо мною из-за моего выговора. По ночам мне кажется, что я у Вас, и сегодня мама разбудила меня, потому что я плакал во сне. Мама говорит, что это ностальгия и что все скоро пройдет.

Дорогой господин Берки, я очень Вас прошу не смеяться надо мною за то, что я Вам сейчас скажу: этой ночью я больше всего плакал из-за моего Динго. Анна продолжает надо мной смеяться и говорит, что я влюбился в этого пса, может быть, это и правда, но я верю, что Вы меня поймете и не станете насмехаться.

Знаете, как мне было тяжело, когда мы уезжали, как меня потрясло прощание с Динго! Вы помните, что перед самым отъездом я исчез, появился в самую последнюю минуту и меня все ругали. Теперь я могу сказать Вам, где я был. Я повел Динго на берег Керки, чтобы проститься с ним. Потом привязал его ремнем к иве, он не сопротивлялся, только скулил. Он хотел идти за мною и просил отпустить его, но я сказал ему, чтоб он оставался на месте, что такова жизнь, что я знаю — мне никогда не найти лучшего друга, чем он, ни среди собак, ни среди людей. Потом я услыхал, что меня зовут, и побежал прощаться со всеми вами. Помните, как все мы плакали, и моя мама, и Анна, и Ваша мама, и Вы сами. Мы знали, что никогда больше не увидимся. Потом телега тронулась, а я все еще плакал, и сердце у меня разрывалось на части. Я вспоминал все годы, что мы прожили у Вас, моего покойного папу, который не вернулся с войны, Вас и Вашу маму, учительницу госпожу Риго, Белу Хермана, Лацику Тот, Юлию Сабо и остальных. Я боялся обернуться, боялся зарыдать еще сильнее при виде села, колокольни, Графского леса и всего остального. Однако не удержался. И кого, Вы думаете, господин Берки, я увидел? За нами бежал Динго и выл во весь голос, а мы все снова зарыдали. Я попросил дядю Мартина отогнать его кнутом и ехать быстрее, так как не мог больше выносить его плача. Силы у Динго были на исходе, ведь он бежал за нами до Честрега! Он весь взмок, бежал с высунутым языком. Я истошно закричал. Дяде Мартину пришлось здорово отхлестать Динго, чтобы вынудить его остановиться, вернее, свалиться в изнеможении посреди дороги. Даже когда поезд тронулся, я все время смотрел в окно и плакал, мне все время казалось, будто я слышу, как он скулит, будто он продолжает мчаться за нами.

Вот, дорогой господин Берки, о чем я хотел Вам рассказать. Пожалуйста, напишите мне письмо обо всем. Напишите, как Динго. Я только прошу Вас, если Вы не станете смеяться, прочесть ему это мое письмо и сказать, что я не виноват, что я не мог взять его с собой и что я его никогда не забуду. Скажите ему, что, когда я стану поэтом, я напишу о нем стихотворение или басню. В этой басне пес будет говорить. И звать его будут, конечно, Динго. Пожалуйста, господин Берки, сделайте это для меня, он все поймет, только когда станете читать, смотрите ему прямо в глаза и повторяйте мое имя. Скажите ему: Анди, Анди, Анди шлет тебе привет. Говорите ему медленно, как маленькому ребенку. Вы увидите, он Вас поймет. Он заскулит, когда услышит мое имя. Это значит, что он все понял.

И наконец, я прошу Вас беречь его и угостить вкусным ужином на те деньги, что я Вам посылаю. Он больше всего любит конину (и чтоб кости были), а ее Вы можете наверняка достать в Бакше у господина Фейеша, мясника. Дорогой господин Берки, не упоминайте, пожалуйста, в письме к моей маме об этих деньгах (это мои сбережения), потому что Анна станет надо мной смеяться. Лучше всего пишите мне, пожалуйста, лично. Пока все.

Сердечный привет Вам и Вашей маме, и госпоже Риго, и всем моим товарищам, а особенно Беле Херману, Лацике Тот и Юлии Сабо и всем остальным, я с радостью о них вспоминаю.

Ваш несчастный

Андреас Сам, ученик.

Ответ

Дорогой мой Анди, я рад, что у тебя все хорошо и что ты прилежно учишься, как следует из письма твоей мамы. А по твоему письму я вижу, что ты по-прежнему складно пишешь и что почерк у тебя становится лучше. Я верю, что когда-нибудь ты станешь поэтом, а, судя по твоему покойному отцу, вам, Самам, фантазии не занимать. Что касается твоей просьбы, дорогой мой поэт, могу тебе сказать, что я с охотой бы ее выполнил, если бы не случилось то, о чем тебе, я знаю, будет очень грустно услышать.

В тот день, когда вы уехали, Динго вернулся усталый и весь избитый. Он очень долго выл и скулил. Целый день ничего не ел, хотя мы принесли ему даже печенки, только с жадностью пил воду.

На другой день мы нашли его под дверью мертвым.

Дорогой мой А. С., не горюй, в жизни бывают вещи и потяжелее — подрастешь, узнаешь. Могу тебе только сказать, что мне тоже было его очень жаль, а мама даже заплакала. Разумеется, ты переживешь это горе и в один прекрасный день вовсе о нем позабудешь. На деньги, которые я тебе посылаю (вот и проценты), купи себе вечное перо и попытайся что-нибудь написать об этом, в стихах или в прозе, и мне пришли. Если выйдет хорошо, я покажу госпоже Риго, твоей учительнице, она наверняка очень обрадуется. А если ей понравится, то, может быть, она и напечатает это в «Добром пастыре».

Все твои друзья шлют тебе привет.

Будь здоров и не очень горюй.

Твой дядя Берки.

1

На войне как на войне (франц.).

Content

Данило Киш
Собака и мальчик

1