Димитар Солев

Талый снег

Никто не догадывается, что небо держится на моем лбу. Небо — это расплавленная синева, из нее на мои виски льются кипящие потоки. Я увидел его сразу, как только удалось поднять веки, и понял: день — это искра с расходящимися во все стороны лучами, и они еще долго держатся в воздухе после того, как она сверкнула. Небо опирается на мой лоб и давит на виски. Это я знаю точно — чувствую, как напряжены жилы от такого непомерного груза, как гулко стучит в висках.

Ясно, что я лежу на спине. Еще закрытыми глазами я почувствовал небо. А под собой не ощущаю ничего. Возможно, там пустота, бездонная, бесконечная пустота. Вспоминаются красивые пологие холмы, поросшие приземистыми кустами, с островками снега под ними. Но они остались далеко позади, их не вернешь. А может быть, они где-то здесь. Но теперь это не важно, даже когда я был рядом с ними, это было не важно; низкий кустарник не мог нас защитить от пуль сзади. Да, под кустами лежал зернистый снег. Хорошо бы сейчас достать его губами. Но и это не важно, ведь и снег, верно, остался далеко позади. А небо такое горячее. Как мои виски. Удивительно, отчего оно такое горячее, ведь тогда оно было просто чистым? Вот земля подо мной сырая, прохладная, с островками снега.

Небо покрыто белыми клочьями облаков, как земля — снегом. Облака тают в горячей синеве, а снег не тает, прячется на косогоре в скудной тени невысоких кустов. А там, где тает, земля раскисла, расползлась, но я не чувствую ни сырости, ни холода. Кажется, прошел день или несколько часов, может быть, несколько минут — ведь тогда небо было таким же чистым, синим, словно только что вымытым, и солнце уже взошло, и так же как сейчас, вокруг него бродили 6елые облака. Возможно, прошел день, час, минута — не знаю. Надо бы рассмотреть местность вокруг, но боюсь, что не смогу приподняться, хоть немного.

Земля совершенно размокла, и ноги проваливались в зыбкое месиво, на них налипала пудовая грязь. Идти было тяжело не только из-за грязи, мы шли в гору и без конца соскальзывали вниз, пока не увязли по щиколотку. Солнце еще было низко, косые лучи слепили глаза. От этого все вокруг выглядело неопределенно, будто во сне, и нельзя было рассмотреть не только кусты на косогоре с зернистым снегом у корней — они лишь угадывались, — но и колонну, в тумане и косых лучах солнца она казалась цепочкой силуэтов. Но я хорошо помню: впереди была колонна, вокруг — черные кусты с островками снега под ними. Кусты все время были вокруг меня, а колонна — впереди, между ними. Идти по грязи было тяжело, солнце слепило и мешало рассмотреть голову колонны.

Было утро. Весеннее утро с нерастаявшим в тени кустов снегом, с пеленой пара, поднявшегося, когда взошло солнце. Пар стоял по колено и в солнечных лучах казался молочно-белым, а солнце скорее напоминало луну, оно не грело. Солнце не грело, хотя небо над туманом было ясное, синее, а ноги горели огнем. От напряжения, от ходьбы по глубокой грязи ноги стали горячими и мокрыми. На башмаки налипала пудовая грязь. Колонна двигалась сквозь туман, предвещавший солнечный день.

Но дня, обычного весеннего дня с яркой синевой над паром, с солнцем, разгоняющим его яркими лучами, такими, что приходилось зажмуривать слезящиеся глаза, этого дня я не видел, не видел, как он разогнал прятавшую нас дымку. Голова колонны маячила далеко, в бесконечном тумане, мокрые от пота и застывшие ноги без конца увязали в грязи, вдруг где-то сбоку раздались выстрелы. Сперва показалось, будто кто-то рассек воздух кнутом, и он на мгновение остался расколотым, но так было только в первые минуты, пока выстрелы пронизывали туман как молнии.

Теперь, по-видимому, я лежу на спине, но тогда я был на ногах, я твердо помню. Шел по щиколотку в грязи и пытался ускорить шаг. Колонна быстро рассыпалась в тумане, и выстрелов, кажется, больше не было. Но ноги мои вдруг стали много тяжелее, чем прежде. Непонятно откуда взявшееся тепло шло изнутри и оставалось между одеждой и телом. Шинель стала жесткой, как кора, она жала, давила, от нее необходимо было избавиться. Ноги отяжелели еще больше, казалось, мне вовек не вытащить их из грязи. Наверное, я зашатался или закружился на месте — все вокруг мелькало и неслось то в одну, то в другую сторону. Больше я не слышал стрельбы, возможно, ее и не было, но все-таки что-то гремело. Что-то гремело, не знаю, во мне или вокруг, трудно было определить, что это за шум. Одно было ясно: шум связан с беспорядочным и суетливым движением вокруг, таким непонятным в утреннем тумане.

Этот звук больше всего походил на эхо от звона, а звон стоял всюду, он плотно окружал мою голову и раздавался в ней самой. Я сам был его частью. Звон раскачивался над землей, и я, опьяненный его движением, чувствовал себя невесомым, как воздух. Вот почему, понимая, что мне никогда не вытащить отяжелевшие ноги из липкой глубокой грязи, я был необычайно легким, а все вокруг неслось в самых непонятных направлениях. Лишь одно оставалось на месте: по обе стороны тропинки, по которой я шел, торчали низкие кусты с голыми ветками, а в их скудной тени лежали островки снега. Кустов было много, и, наверное, я раскачивался, стараясь достать снег губами, ощутить свежесть этого леденистого винограда. Возможно, я до него добрался: в какой-то момент я увидел бесцветные зернышки снега совсем близко. Они прятались в редкой тени у корней голого кустика. Кружевная тень неподвижно лежала на снегу, и это было единственное, что не двигалось, хотя минуту назад все вокруг меня неслось и кружилось в сплошном водовороте. Может быть, островок бесцветного снега в совершенно неподвижной тени тонких веточек был дном водоворота. Я понимал, что с той минуты, как звон у меня в голове слился с непонятным звоном вокруг, никакие другие звуки не доходят до моего сознания.

Сейчас, наверное, я лежу на спине — вместо тени тонких веточек на зернистом снегу я закрытыми глазами вижу плавящуюся на солнце синеву неба. Я вожу рукой но зернистому снегу, но в ладонях у меня ничего не остается. Я ранен. Это ясно. Вот почему мне не удается воедино связать дно водоворота — последнее, что осталось в моем сознании, когда я уткнулся лицом в снег, — с ослепительным светом, не дающим мне открыть глаза и посмотреть, что это неслось вокруг, когда после первых выстрелов я старался шагать сквозь туман и понимал, что ноги мои не двигаются, остаются в глубокой и липкой грязи. Сейчас я уже не чувствую тяжести в ногах, я весь отяжелел настолько, что вряд ли смогу двинуться. И все же подняться надо, хоть на локоть, и поискать поблизости хоть каплю снега — хочется пить, все горит внутри. Непонятно, как небо может вдруг превратиться в расплавленную массу и так жечь голову. Губы пересохли, кажется, мне не шевельнуть ими, вряд ли даже один звук сможет сквозь них проникнуть. В сущности, подниматься на локти не обязательно — не может быть, чтоб я оказался где-нибудь в другом месте, после того как я видел довольно большие островки снега совсем близко. У меня в глазах и сейчас еще стоит мелкий зернистый снег. И все же какое-то движение сделать надо, Ну хотя бы для того чтоб солнце не било в глаза.

Теперь мне хорошо. Теперь под ладонями прочно ощущается земля. Она покрыта грязью, но руки не проваливаются глубоко, очевидно она каменистая. Не думал я, что мне удастся безнаказанно повернуться со спины на живот. Даже невозможно сосчитать, сколько раз я начинал поворачиваться, пока удалось довести дело до конца. Теперь хорошо. Добраться бы только до винтовки. Все вокруг выглядит так же, как утром в тумане. Те же кусты, отбрасывающие скудную тень, и в ней, верно, прячутся островки снега. Все выглядит так же, только неподалеку от винтовки торчит большой камень — возможно, вершина покрытой землей скалы. Хорошо бы оказаться за ним.

Солнце было у меня над головой, когда, повернувшись на живот, я увидел на расстоянии нескольких шагов свою винтовку, солнце было на полпути к вершине холма, когда я до нее добрался. Сейчас я у камня, с винтовкой, а солнце скоро ляжет на вершину холма и зайдет за него в пожаре заката. Камень синеватый и местами покрыт мягким, точно ковер, желто-зеленым мхом. Когда я полз к винтовке, а потом уже с винтовкой к камню, под кустами я переводил дыхание и подбирал губами укрывшиеся от солнца остатки снега. Снег и вправду был зернистым, хрустел на зубах, язык потом долго щипало от холода. Я не пропустил ни одного кустика — теперь у меня целых две горсти снега, в каждой руке. Он тает, но я не дам ему растаять, прежде чем почувствую его на губах. И в выбоинах на камне есть снег. Вернее, почти незаметные остатки снега, маленькие лужицы в затененных ямках, они ярко блестят на сером фоне.

Это уже совсем хорошо, так же хорошо, как то, что у меня есть винтовка. Это моя винтовка, я узнал ее, когда полз в гору через кустарник, раньше, чем до нее дотянулся. Я сразу узнал, что это моя винтовка, но и сейчас не понимаю как. В ней пять патронов. Пять патронов, один уже в стволе, и еще камень перед грудью. Я лежу на животе в набухшей от талого снега земле, и мне отлично видны соседние холмы.

Теперь совершенно ясно — я ранен. Куда-то в ногу, или в бедро, или в обе ноги — не знаю. С той минуты, как я перевернулся на живот, пополз за винтовкой, потом к камню, я старался не смотреть на локти, хотя передвигался только с их помощью: достаточно знать, что я ранен. Видеть рану и кровь мне было не тяжело. Не уверен, что хорошо помню, как все случилось, почему я остался один, без сознания, в кустарнике, но уверен, что тропка, по которой я шел за товарищами сквозь туман, где-то здесь, неподалеку от моего камня. Кусты — вот они, с островками снега в тени. Меня ранило, и я отстал от колонны — вот как, вероятно, все сложилось. Знаю, что это произошло утром, а сейчас далеко за полдень, и солнце стоит над вершиной холма.

Они должны вернуться, те, кто стрелял, когда мы, вытянувшись цепочкой, продвигались среди кустарника, кто заставил меня сломать строй и упасть под сплошной звон в бесцветный зернистый снег. Конечно, они вернутся, им ведь надо поглядеть, что удалось сделать, порадоваться своим успехам. Но у меня пять патронов. Четыре для них и один для себя. Только стрелять нужно наверняка, когда они будут не дальше десяти метров. Как здорово — передо мной камень и в руках еще есть снег.

Они обязательно вернутся, но у меня пять патронов, а для себя нужен только один. Я жду. Я лежу на холодной размокшей земле и думаю — как все-таки хорошо, что небо — расплавленная синева, и как хорошо, что оттуда мне на виски льются горячие потоки. Из-за камня виден склон моего холма и холм напротив. Никто не может приблизиться ко мне, не попав на мушку моей винтовки. В выбоинах камня, в тени, есть еще снег. Когда в руках снег растает и потечет между пальцами, я снова смочу пересохшие губы, это прибавит мне сил. Винтовка под правой рукой, камень — прекрасная защита, он крепко сидит в земле. Я готов. Пусть возвращаются. Четыре патрона для них, пятый — для себя.

Это все тот же день, что начался с белого, потонувшего в тумане утра, когда ноги у нас по щиколотку увязали в грязи. Только сейчас он близится к концу. Скоро солнце спрячется за вершину холма напротив и покроет ее огнем заката. Но никто не знает, что небо держится на моих

тяжелых бровях.

Content

Димитар Солев
Талый снег