Ши Эрншоу

Коварная бездна

Посвящаю родителям, которые поощряли мою необузданную фантазию.

Если на нашей планете есть магия, ищите ее в воде.

– Лорен Айзли

Море

Сестры прибыли в Спарроу в 1822 году на борту принадлежавшего пушной компании судна «Леди Астор», которое вскорости затонуло прямо на выходе из бухты.

Они стали одними из первых поселенцев города, недавно основанного на тихоокеанском побережье штата Орегон. Девушки спорхнули с трапа подобно тонконогим птицам и ступили на новую для себя землю. Вьющиеся золотисто-каштановые волосы, нежная фарфоровая кожа – они были красивы. Слишком красивы, как потом говорили горожане. Маргарита, Аврора и Хейзел часто влюблялись, но выбирали неправильных мужчин – таких, чьи сердца уже принадлежали другим. Но сестры были кокетливы и обольстительны, и мужчины не могли устоять перед ними.

Однако жители города решили, что все не так просто: они объявили сестер ведьмами, склоняющими мужчин к прелюбодеянию при помощи колдовства.

В конце июня, когда луна была лишь тонким осколком в затянутом тучами небе, к лодыжкам сестер привязали камни и сбросили их в океан сразу за мысом. И сестры опустились на дно – так же, как корабль, который привез их в Спарроу.

Глава 1

На зеркале в моей комнате прикреплена черно-белая фотография двадцатых годов прошлого века: женщина из бродячего цирка плавает в большом чане с водой. Светлые волосы развеваются, ноги спрятаны под искусственным русалочьим хвостом. Ткань – серебристый металлик – выглядит как чешуя. Женщина хрупка и ангелоподобна. Ее губы плотно сжаты – наверное, перехватило дыхание в ледяной воде. Рядом стоят несколько мужчин. Уставились, как на настоящую русалку, поверив в маскарад.

Я думаю об этом фото каждую весну, когда в городе вновь начинается шумиха, – все только и говорят о трех сестрах, которых утопили на выходе из бухты, сразу за островом Люмьер, где живем мы с мамой. Сестры представляются мне похожими на эту русалку из цирка – вот они колышутся под толщей воды, прекрасно сохранившиеся, совсем как живые. Боролись ли они за жизнь? Пытались ли удержаться на поверхности или сдались, позволив тяжелым камням утянуть себя на холодное дно Тихого океана?

Над поверхностью воды, между Люмьером и городком Спарроу, стелется промозглый утренний туман. Море спокойно. Я иду к причалу и начинаю отвязывать лодку – двухместную плоскодонку с навесным мотором. Для плавания в шторм или бурю она непригодна, зато для поездок в город и обратно – то что надо. Отис и Ольга, рыжие полосатые кошки, которые два года назад, еще котятами, загадочным образом появились на острове, провожают меня до самой воды и мяукают вслед, будто оплакивая мое отплытие. Каждое утро в одно и то же время я пересекаю бухту, чтобы успеть к началу первого урока – мировая экономика, предмет, который мне никогда не пригодится, – и каждое утро кошки провожают меня до причала.

Пульсирующий луч маяка скользит над островом и на миг выхватывает из тумана одинокий силуэт на обрывистом западном берегу. Это моя мама. Коричневый свитер обтягивает хрупкую фигурку, руки скрещены, взгляд направлен в безбрежный океан. И так каждый день: она ждет того, кто никогда не вернется. Моего отца.

Ольга трется о мои джинсы, выгнув спину и задрав хвост, просится на руки, но у меня нет времени. Я натягиваю капюшон ярко-голубого дождевика, забираюсь в лодку и дергаю за трос, пока мотор не заводится. Сквозь туман я не вижу ни берега, ни Спарроу, но я знаю, что город существует.

* * *

Из воды поднимаются высокие пилообразные мачты, похожие на зазубренные мечи, – следы былых кораблекрушений. Если не знать пути, можно налететь на один из полудюжины кораблей-призраков, до сих пор бороздящих эти воды. Подо мной лежат груды искореженного металла – ржавые цепи и обломки корпусов, в пробитых иллюминаторах устроили дома рыбы, снасти давно растворились в соленой воде. Это кладбище кораблей. Но я, так же как и местные рыбаки, которые с легкостью отыскивают дорогу в тумане и выходят в открытое море, могу пересечь бухту с закрытыми глазами. Здесь глубоко: когда-то наш порт предназначался для больших грузовых судов, но теперь здесь можно увидеть лишь небольшие рыбацкие лодки да теплоходы с туристами. Моряки говорят, эти воды прокляты, – и они правы.

Моторка утыкается в пирс. Причал номер одиннадцать, место четыре. Здесь стоит лодка, пока я на занятиях в школе. Большинство моих одноклассников к семнадцати годам получили водительские права и ездят на подержанных машинах, купленных по объявлению или взятых у старших родственников, но мне машина ни к чему. У меня есть лодка.

Я забрасываю через плечо тяжелую холщовую сумку с учебниками и направляюсь вверх по скользкой улице к зданию средней школы Спарроу. Наш город построен на стыке двух хребтов и зажат между морем и горами, поэтому оползни здесь обычное дело. Может, когда-нибудь он полностью соскользнет в море и исчезнет с лица земли, погребенный под двенадцатью метрами воды и ила. В Спарроу нет ни ресторанов с фастфудом, ни сетевых магазинов, ни кинотеатров, ни даже «Старбакса». Городок скрыт от внешнего мира, застрял в ловушке времени. Население примерно две тысячи человек, но каждый год в начале лета количество людей намного возрастает – первого июня в Спарроу устремляются потоки туристов.

Роуз стоит на лужайке перед школой, уткнувшись в телефон, рыжую голову видно издалека. Подруга ненавидит свои кудри – их не укротить: ни в хвост завязать, ни заколоть, – а я вот завидую, мои прямые как солома волосы никогда не выглядят так хорошо, как бы я ни пыталась.

– Обещай, что сегодня от меня не сбежишь. – Роуз делает брови домиком и бросает телефон в сумку, некогда белую, а теперь изрисованную цветными маркерами, – граффити из переплетающихся темно-синих, изумрудно-зеленых и ярко-розовых линий не оставили на ней свободного места. Роуз хочет стать художницей. Она уже сейчас настоящая художница. А после окончания школы собирается уехать в Сиэтл, поступать в Институт искусств. Каждую неделю подруга напоминает мне, что не хочет ехать одна, что мы должны учиться вместе и вместе снимать жилье. Но уже три года я мастерски ухожу от ответа.

Не то чтобы мне не хочется сбежать из этого постылого дождливого города, просто я, по сути, в ловушке. На мне лежит ответственность за маму. Не могу оставить ее одну на острове. Я – все, что у нее есть; единственное, что связывает ее с реальностью. К тому же – пусть это глупо и даже наивно – я тоже надеюсь, что однажды отец вернется. Произойдет чудо, и он появится на причале, будто никуда и не пропадал. Поэтому я должна быть дома.

В следующем году мы окончим школу, и реальность такова, что всю оставшуюся жизнь я могу провести в Спарроу. Застрять здесь навеки.

Что ж, придется мне высматривать будущее в чайных листьях на дне белых фарфоровых чашек, как это делала мама до исчезновения отца. Надо сказать, клиентов у нее было много. Горожане пересекали бухту – порой безлунными ночами и тайно, порой среди бела дня, если вопрос не терпел отлагательства, – усаживались на кухне и, постукивая пальцами по деревянной столешнице, ожидали, пока мама предскажет их судьбу. А потом оставляли на столе деньги – иногда аккуратные стопки, иногда скомканные купюры – и уходили. Мама складывала деньги в банку из-под муки, которую хранила на полке у плиты. Может быть, в этом и мое предназначение: садиться за стол, проводить пальцами по ободку чашки и разгадывать послания, скрытые в хаотичном расположении чаинок на донышке. Мои волосы тоже будут пахнуть ромашкой или лавандой…

Я много раз видела свое собственное будущее: молодой человек, принесенный ветром откуда-то из-за моря, выброшенный на остров. У него горячее сердце, а кожа соткана из воздуха и песка. Мама учила меня расшифровывать листья с пяти лет, и я всегда видела одно и то же. «Твоя судьба на дне чашки», – шептала она, укладывая меня спать. И стоит мне подумать о том, чтобы уехать из Спарроу, как в голове возникает эта картина. Остров меня не отпускает. Это моя судьба.

– Не сбегу? Я и не обещала пойти с тобой, – отвечаю я подруге.

– Нет уж, на этот раз я не позволю тебе пропустить вечеринку. – Роуз наматывает ремень сумки на большой палец. – А то в прошлом году пришлось всю ночь до рассвета провести в обществе Ханны Поттс.

– Ладно, я подумаю. – Для празднования, как всегда, два повода: открытие сезона и окончание учебного года. С одной стороны – долгожданная свобода от занятий, учителей, контрольных, с другой – надвигающийся ужас перед возвращением сестер Свон. Обычно все напиваются в хлам и потом ничего не помнят.

– Нечего думать. Если слишком долго размышлять, только отговорки и находятся.

Она права. Я вообще-то и не хочу идти, меня не интересуют вечеринки на пляже, и мне всегда неуютно в толпе. Ведь я – та самая девушка, которая живет на острове Люмьер, чья мать сошла с ума, а отец пропал без вести, и она никогда не задерживается в городе после уроков. Целыми вечерами сидит дома, изучает расписание приливов и отливов или смотрит на лодки. И все это вместо того, чтобы пить пиво в случайной компании.

– Даже никакого наряда специально не надо, если тебе так удобнее, – добавляет Роуз.

Это никогда и не было обязательным, хотя большинство горожан держат в шкафу костюмы в стиле начала девятнадцатого века, чтобы надеть их раз в год – на открытие сезона. Но, конечно, не я.

Звенит звонок, и поток старшеклассников устремляется ко входу. В холле пахнет мастикой для полов и гнилым деревом. Стекла в оконных рамах пригнаны неплотно и дребезжат под напором ветра. Лампы дневного света мигают и потрескивают. Ни одна дверь не закрывается, потому что фундамент перекосился. Если бы я знала другой город и другую школу, эта обстановка могла бы показаться гнетущей, но я привыкла даже к тому, что во время зимних штормов протекает крыша и с потолка капает вода. Я чувствую себя здесь как дома.

Первый урок у нас в разных кабинетах, но по коридору мы идем вместе и останавливаемся напротив женского туалета.

– Не знаю, что сказать маме, – говорю я, соскабливая с ногтя большого пальца левой руки остатки лака – сногсшибательный оттенок под названием «Черничная атака». Роуз сделала мне маникюр две недели назад, когда мы в очередной раз устроили у нее дома вечер фильмов ужасов. Подруга решила, что раз уж поступаешь в Институт искусств в Сиэтле, непременно надо пересмотреть всего Альфреда Хичкока. Как будто знакомство со старыми черно-белыми ужастиками каким-то образом причислит ее к разряду серьезных художников.

– Просто скажи, что идешь на вечеринку. Разве у тебя не может быть нормальной жизни? Или сбеги по-тихому. Может, она и не заметит.

Я забываю про ноготь и прикусываю губу. На самом деле я боюсь оставлять маму без присмотра, даже на одну ночь. А вдруг она проснется, а меня нет? Вдруг подумает, что я исчезла, так же как отец? Что, если она бросится на поиски? Или сделает еще какую-нибудь глупость?

– В любом случае, с острова ей не выбраться. Разве что пешком через океан. – Роуз внезапно осекается, и мы смотрим друг другу в глаза: пешком через океан – как раз то, чего я боюсь. Подруга быстро поясняет: – В смысле, не случится ничего страшного, если оставить ее всего на одну ночь. А сразу после рассвета вернешься.

Я молча смотрю в кабинет через открытую дверь: почти все на местах, урок по мировой экономике вот-вот начнется. Мистер Грэттон стоит у стола, постукивая ручкой по стопке бумаги.

– Пожалуйста, – умоляет Роуз, – сегодня самая грандиозная ночь в году, и я не хочу опять идти одна, как последняя дура. – В слове «последняя» звук «с» больше похож на «ш». В детстве Роуз сильно шепелявила, и в начальной школе ее вечно дразнили. Когда мы перешли в среднюю школу, Роуз целый год три раза в неделю ездила в Ньюпорт к логопеду и внезапно преобразилась. Моя застенчивая косноязычная подруга словно родилась заново, стала уверенной в себе и бесстрашной. Внешне она была прежней, но теперь излучала сияние, как некое прекрасное существо. А вот я ничуть не изменилась. Меня не оставляет чувство, что придет время, и мы даже не вспомним друг о друге. Роуз упорхнет, как пестрая экзотическая птица, случайно залетевшая в наше захолустье, а я останусь здесь – серая, невзрачная и бескрылая.

– Ладно, – сдаюсь я. Еще одна пропущенная вечеринка, и Роуз действительно перестанет считать меня своим другом.

Она широко улыбается.

– Ну наконец-то! А я уж думала, мне придется похитить тебя и утащить насильно. Увидимся после уроков. – Она поправляет сумку и уходит.

Из маленького динамика под потолком доносится звонок. Сегодня короткий день – всего два урока. А завтра первое июня. В большинстве средних школ летние каникулы не начинаются так рано, однако в Спарроу уже несколько недель идет обратный отсчет. На главной площади и в витринах магазинов давно висят афиши праздничных мероприятий, посвященных сестрам Свон.

Завтра начнется туристический сезон. Нас ждет наплыв приезжих и череда жутких и сверхъестественных событий – напасть, которой Спарроу подвергается с 1823 года, после того как сестер Свон утопили в бухте. Сегодняшняя вечеринка – это старт сезона. Он принесет с собой не только деньги многочисленных туристов, но еще и повышенный интерес к местному фольклору, очередные спекуляции на исторических событиях и новые сомнения в их правдивости. А еще, как и в любой другой год без исключения, эти три недели принесут городу смерть.

Песня

Вначале это низкий напев, накатывающий на берег вместе с приливом; настолько слабый, что почти неотличим от ветра, проникающего сквозь ставни, сквозь иллюминаторы рыбацких суденышек, сквозь неплотно закрытые двери. К утру он превращается в многоголосье, которое слышат все. Мелодия плывет над волнами – нежная, чарующая и манящая. Сестры Свон проснулись.

Глава 2

В полдень двери школы распахиваются, и старшеклассники беспорядочной толпой выбегают на улицу, радостными воплями приветствуя окончание учебы. Крики разносятся по всей территории школы. Чайки, рассевшиеся на каменном заборе вокруг лужайки, улетают в испуге.

Половина учеников и не подумала явиться в последний день, но те, кто все же пришел, по традиции вырывают листки из тетрадей и бросают на ветер – в знак освобождения.

Солнце лениво висит в небе, едва просвечивая сквозь утренний туман. Оно кажется слабым и безжизненным, неспособным обогреть ни землю, ни людей. Мы с Роуз идем по Каньон-стрит. Джинсы заправлены в резиновые сапоги, чтобы не намокли, но куртки расстегнуты. Есть надежда, что небо прояснится и за день воздух прогреется перед сегодняшней ночной вечеринкой. Впрочем, я до сих пор не в восторге от всей этой затеи.

На пересечении с Оушен-авеню мы сворачиваем направо и останавливаемся на ближайшем перекрестке у магазина, который держит мама Роуз и где моя подруга подрабатывает каждый день после школы. Сам дом с белыми кирпичными стенами и розовыми карнизами похож на маленький квадратный тортик, над стеклянной дверью вывеска с бледно-розовыми буквами на кремовом фоне: «Добрые печенюшки Альбы». Буквы приходится регулярно очищать от зеленоватого налета – вечная борьба с соленым морским воздухом.

– Сегодня моя смена всего два часа, – говорит Роуз, перебрасывая сумку на другое плечо. – Встретимся в девять на пирсе?

– Идет.

– Будь у тебя мобильник, как у всех нормальных людей, я бы отправила тебе сообщение перед выходом.

– У нас на острове все равно нет сети, – в тысячный раз напоминаю я.

– Что для меня катастрофически неудобно, – недовольно вздыхает Роуз.

Можно подумать, отсутствие связи только ей причиняет неудобства!

– Ничего, как-нибудь переживешь. – Я закатываю глаза, а подруга смеется в ответ. Ее нос и щеки усеяны веснушками, как золотым песком.

Дверь магазина резко открывается, и на порог выходит Розалия Альба, прищурив глаза, словно не видела солнца с прошлого лета.

– Здравствуй, Пенни. Как мама?

– По-прежнему, – сознаюсь я.

Они с мамой когда-то дружили. Встречались по субботам, чтобы вместе выпить чаю. Иногда мама Роуз приезжала на остров, и они пекли печенье или ежевичный пирог – колючие кусты ежевики разрослись по всему острову, и отец все грозил их выкорчевать.

Миссис Альба – одна из немногих, кому все еще есть дело до мамы. Прошло три года со дня исчезновения отца, и в городе о нем совсем позабыли – словно его никогда и не было. Хотя пустые взгляды терпеть гораздо легче, чем всеобщее любопытство. Чего мы только не наслушались в первые дни: Джон Талбот всегда был здесь чужим; он бросил жену и дочь; терпеть не мог Спарроу; сбежал из города с другой женщиной; сошел с ума на острове и вздумал перейти море вброд.

Отец был из приезжих, и в городе его так до конца и не приняли. Казалось, даже испытали облегчение, когда он исчез. Непонятно, чем он это заслужил. Но мама-то выросла в Спарроу и здесь же окончила школу. А потом поступила в колледж в Портленде и познакомилась с отцом. Они любили друг друга, и я знаю, что он бы никогда нас не бросил. Он был счастлив.

Однако три года назад что-то случилось. Отец был с нами, а на следующий день просто исчез.

– Передай маме от меня. – Миссис Альба протягивает маленькую розовую коробочку, перевязанную ленточкой в белый горошек.

– С каким вкусом? – Я разглаживаю ленточку пальцами.

– Лимон и лаванда. По новому рецепту.

Миссис Альба печет не просто печенье. Ее «добрые печенюшки» предназначены для того, чтобы стирать из памяти все самое плохое. Я сама не особо верю, что это работает, но местные и туристы поглощают ее выпечку как сильнодействующее лекарство от непрошенных мыслей. Миссис Поттс, которая живет в маленьком домике на Алебастр-стрит, утверждает, что после особенного шоколадного печенья с добавлением инжира и базилика она больше не вспоминает тот день, когда собака ее соседа Уэйна Бейли до крови прокусила ей ногу, да так, что остался зигзагообразный шрам. А почтальон мистер Ривера почти забыл, как его жена ушла к какому-то водопроводчику из Чеснат-Бэй. Подозреваю, что секрет все же в немереном количестве сахара и необычных вкусовых добавках – так что некоторое время вы только и думаете о сочетании терпкого вкуса лаванды и лимонной кислинки. В этот момент просто не до дурных мыслей.

После исчезновения отца миссис Альба передавала через меня печенья всех мыслимых и немыслимых вкусов – малина и лайм, фундук и эспрессо, морские водоросли и кокос, – в надежде, что они помогут маме забыть о случившемся. Увы, ее горе оказалось сильнее.

– Спасибо, – говорю я, и миссис Альба широко улыбается.

Ее добрые глаза всегда излучают тепло. Мама Роуз – испанка, а отец – чистокровный ирландец родом из Дублина. Сама она, к собственной досаде, умудрилась унаследовать внешность отца.

– Увидимся в девять, – киваю я подруге, и мать с дочерью исчезают за дверью. Сегодня они должны напечь как можно больше добрых печенюшек, ведь уже завтра в городе будет полно туристов.

* * *

Вечер накануне сезона всегда для меня особо тягостный. Словно темная вязкая туча давит на плечи.

Я знаю, что происходит: смерть ползет по городу, скребется в каждую дверь. Я чувствую ее. Она разлита в воздухе, в каждой капле дождя, в морской пене. Сестры возвращаются.

Номера в трех местных гостиницах забронированы на три недели вперед – до закрытия сезона, которое приурочено ко дню летнего солнцестояния. Комнаты с видом на море стоят в два раза дороже. Гостям нравится открыть окно или выйти на балкон и услышать манящий зов сестер Свон, поющих в морской глубине.

Первые туристы уже гуляют по городу, волокут чемоданы по мостовым, фотографируют бухту. Узнают, где у нас лучший кофе или горячий суп, – в первый день приезжие обычно мерзнут, и от этого холода невозможно избавиться, он пробирает до костей.

Как и большинство местных жителей, я ненавижу это время. Но мне досаждает не наплыв туристов, а устроенный изо всего этого спектакль. Вот настоящее проклятие для города!

Добравшись до причала, я запрыгиваю в лодку и бросаю сумку на заднюю скамейку. По всему правому борту на белой краске видны царапины и вмятины, похожие на азбуку Морзе. Отец перекрашивал лодку каждую весну, но в последние три года этим некому было заниматься. Иногда я сравниваю себя с этим корытом: такая же битая и поцарапанная. Отец исчез где-то в море, а я осталась ржаветь.

Я устраиваю коробочку с печеньем рядом с сумкой, пробираюсь к носу лодки и начинаю отвязывать линь. И в это время слышу глухой звук шагов: ко мне подходит парень с каким-то скомканным листком бумаги в руке. Его лицо в тени от капюшона толстовки, за плечами тяжелый рюкзак.

– Я ищу Пенни Талбот, – говорит он. Его голос как ледяная вода. – Мне сказали, она может быть на причале.

Я встаю во весь рост и пытаюсь посмотреть ему в глаза.

– А что вам от нее нужно? – Не хочется сразу сознаваться, что я и есть Пенни Талбот.

– Я нашел вот это в закусочной… в «Горячем супчике», – говорит он с запинкой, будто не уверен, что правильно запомнил название.

«Горячий супчик» – небольшое кафе, расположенное на пирсе. И по версии местной газеты «Хороший улов» – листка, над которым работает всего два человека, причем один из них мой одноклассник Тор Грэнтсон, сын владельца, – уже десятый год подряд это «Лучшая закусочная» Спарроу. В течение учебного года «Супчик» – любимое место местной молодежи, но летом мы вынуждены делить места у барной стойки и столики на открытой террасе с полчищами туристов.

– Я ищу работу, – добавляет незнакомец и показывает мне смятый листок.

Так вот в чем дело! Почти год назад я приколола к доске объявлений в «Горячем супчике» записку: «Требуется помощник по обслуживанию маяка на острове Люмьер». С некоторых пор мама ничего не могла делать, а мне одной оказалось не по силам управляться со всем. Но на предложение никто не откликнулся. Я уже и забыла про него, потому что в итоге разобралась во всем сама. А бумажка с объявлением скрылась под ворохом рекламок и визиток. Но он каким-то образом откопал ее.

– Мне больше не нужен помощник, – резко отвечаю я, бросая линь в лодку.

Ну вот, нечаянно выдала себя. Я не хочу, чтобы на острове работал чужак, о котором я ничего не знаю, которому не могу доверять. Надеялась, что отзовется какой-нибудь уставший рыбак или кто-нибудь из школы.

– Уже нашли кого-то?

– Нет. Просто сейчас мне вообще никто не требуется.

Парень проводит рукой по лбу, откидывая капюшон. И я вижу его глаза – темно-зеленые, как лес после дождя. Он примерно моего возраста или на пару лет старше. На бездомного не похож – иначе был бы чумазый и неряшливый. Но поведение выдает в нем приезжего: насторожен, все время озирается по сторонам. Вот он стискивает зубы, прикусывает губу, и оглядывается через плечо на город, мерцающий на послеполуденном солнце, будто посыпанный блестками.

– Вы приехали на фестиваль сестер Свон? – спрашиваю я.

– Фестиваль кого? – Незнакомец снова поворачивается ко мне, и в каждом его движении чувствуется твердость: в подергивании ресниц, в шевелении губ.

– Тогда зачем вы здесь?

Очевидно, он ничего не знает о сестрах Свон.

– Просто это конечная автобуса.

Это правда. Автобус петляет вдоль побережья, останавливаясь в прибрежных деревушках, пока шоссе не упирается в Спарроу. Дальше дороги нет. Горные хребты не позволяют двигаться вперед вдоль воды, можно лишь свернуть вглубь материка.

– Неподходящее время выбрали, – сообщаю я, снимая с кнехта последний канат и продолжая держаться за него, чтобы лодку не относило от причала.

– Почему? – Он засовывает руки в карманы джинсов.

– Завтра первое июня.

Выражение его лица не меняется. Да он понятия не имеет, куда попал!

– Простите, ничем не могу помочь, – говорю я, вместо того чтобы объяснить ему, что самый разумный поступок сейчас – убраться из города первым же автобусом. – Можете поискать работу на консервном заводе или наняться к рыбакам. Хотя они обычно не берут чужаков.

Парень снова прикусывает губу и смотрит вдаль мимо меня, в направлении острова.

– А где здесь можно остановиться?

– У нас есть гостиницы, но в июне они всегда забиты до отказа. Завтра начинается туристический сезон.

– А, первое июня? – эхом откликается он, словно прояснив таинственную дату, которая явно что-то значит для меня, но ничего не значит для него.

– Да. – Я дергаю за трос и завожу мотор. – Удачи вам.

По пути к острову несколько раз оглядываюсь. Он так и стоит на пирсе, смотрит на воду, как будто не зная, что делать дальше. И лишь обернувшись в последний раз, вижу, что он наконец ушел.

Глава 3

Искры большого костра улетают в серебристое вечернее небо. Мы с Роуз осторожно пробираемся вниз по ухабистому спуску на Копперс-Бич – единственный пологий участок побережья не загроможденный камнями. Узкая полоска пляжа с белым и черным песком вперемешку, которая заканчивается подводной пещерой, куда отваживаются заплывать лишь немногие: самые храбрые и самые глупые.

– Ты передала маме печенюшки? – спрашивает Роуз, совсем как врач, который прописал лекарство и хочет узнать, помогает ли оно и есть ли побочные эффекты.

* * *

Вернувшись на остров, я приняла душ в продуваемой сквозняком ванной комнате и некоторое время посидела перед маленьким прямоугольным зеркалом, раздумывая, что надеть на вечеринку. Выбрала белые джинсы и плотный черный свитер, в котором наверняка не замерзну ночью. Мама все это время сидела за столом на кухне, уставившись в чашку чая. Я вручила ей печенюшки миссис Альбы.

– Еще одни? – грустно спросила она, когда я поставила перед ней коробочку.

В Спарроу суеверия воспринимают всерьез, наравне с законом всемирного тяготения или расписанием приливов и отливов, и большинство местных жителей не сомневается, что выпечка миссис Альбы помогает с тем же успехом, что и таблетки. Так что мама послушно отправила в рот лавандово-лимонное печенье, стараясь не проронить ни крошки на растянутый коричневый свитер с наполовину закатанными рукавами, открывающими бледные тонкие руки.

По-моему, она даже не осознает, что сегодня последний день учебы, а значит, еще год и я окончу школу, и что завтра – первое июня. Не то чтобы мама совсем утратила связь с реальностью, но границы ее мира весьма условны. Как в неисправном телевизоре: картинка движется, цвета есть, а звука нет.

– Мне показалось, что я видела его сегодня, – бормочет она. – Он стоял на берегу под скалой и смотрел на меня. – Ее губы дрогнули, кусочек печенья выпал из ладони на тарелку. – Но потом пригляделась, а это всего лишь тень. Игра света.

– Мне очень жаль. – Я погладила ее руку. Я сама все еще слышу звук двери, захлопнувшейся за отцом. Вспоминаю, как он шел усталой походкой по тропинке к морю. В ту ненастную ночь, три года назад, когда он ушел и не вернулся, я смотрела ему вслед.

Он просто исчез с острова.

Его парусная шлюпка до сих пор стоит у причала, кошелек лежит на столике у выхода из дома. Ни следа. Ни записки. Ни улики.

– Иногда мне тоже кажется, что я его вижу. – Я попыталась утешить маму, но она отрешенно смотрела перед собой. Выражение ее лица спокойное и задумчивое, она молча доедает печенье.

Сидя рядом с ней за кухонным столом, я не могла не видеть в ней себя: те же длинные прямые волосы, ярко-голубые глаза, бледная кожа – мы живем в гиблом месте, куда редко заглядывает солнце. Вот только у мамы безупречная грациозная фигура, как у балерины, а я нескладная и неуклюжая. В детстве постоянно сутулилась, чтобы выглядеть ниже мальчишек из класса. И даже теперь часто ощущаю себя куклой-марионеткой, которую тянут не за те нити, так что она постоянно спотыкается.

* * *

– Не думаю, что печенье ей поможет, – отвечаю я подруге, пока мы идем по тропинке среди сухой травы и колючих кустов. – Исчезновение отца настолько крепко засело в ее голове, что снадобья бессильны.

– Даже если так, моя мама все равно не сдастся. Сегодня она сказала, что задумала новую комбинацию – пчелиная пыльца и примула, – которая, по ее мнению, поможет избавиться от худших воспоминаний.

Наконец-то пляж! Роуз берет меня под руку, и мы бодро шагаем к костру.

Большинство девушек нарядились в длинные многослойные платья и вплели ленты в волосы. Даже Роуз надела бледно-зеленое шифоновое платье с кружевами, и теперь его подол волочится по песку и тащит за собой щепки и ракушки.

У костра танцуют Оливия Грин и Лола Артурс, лучшие подруги и королевы местной молодежной элиты. Обе уже пьяны, но это никого не удивляет. Две недели назад, специально к началу сезона, девушки перекрасились в готичный черный цвет и остригли короткие прямые челки. В остальное время они блондинки с длинными волнистыми волосами. Через месяц, когда закончится сезон и вместе с ним потребность изображать из себя смерть, подруги вернутся к прежнему стилю. Оливия с Лолой любят театральные эффекты, любят менять имидж и быть в центре внимания. В прошлом году, назло родителям, обе сделали пирсинг. Оливия вставила серебряный гвоздик в левую ноздрю, а Лола – кольцо в правую.

Сейчас они бегают вокруг костра, размахивают руками и мотают головами из стороны в сторону, изображая из себя сестер Свон. Я сомневаюсь, что двести лет назад те вели себя настолько по-идиотски.

Кто-то протягивает Роуз банку пива, она делает глоток и передает ее мне. Иногда, по выходным, мы тайком от ее родителей утаскиваем из холодильника пиво или полбутылки белого вина и, вытянувшись на полу в спальне, слушаем музыку – в последнее время мы увлеклись кантри, – листаем школьный фотоальбом и дурачимся, гадая, кто с кем начнет встречаться и в кого вселятся этим летом сестры Свон.

Я делаю глоток и смотрю на хорошо знакомую толпу. Со многими мы учились вместе с первого класса, но меня не оставляет мысль, что я, по сути дела, совсем не знаю этих людей. Да, кое с кем мы перебрасывались мало что значащими фразами, типа: «Ты записал, какие параграфы по истории нам задал выучить на завтра мистер Салливан?», «Можно взять твою ручку?», «У тебя есть зарядка для телефона?», но назвать их друзьями даже не преувеличение, а полнейшая ложь. Я понимаю, что большинство моих сверстников уедут отсюда, поступят в колледж и будут жить намного интереснее, чем я. Мы всего лишь корабли, проплывающие мимо друг друга; какой смысл заводить друзей, если вскоре расставаться?

Роуз, пусть и не поднялась высоко в социальной иерархии нашей школы, она хотя бы старается проявлять дружелюбие. Идя по коридору, улыбается всем, легко и непринужденно заводит разговор в раздевалке; а в этом году Джиджи Клайн даже пригласила ее в группу поддержки нашей вечно проигрывающей баскетбольной команды. В начальной школе они с Джиджи были лучшими подругами. Увы, ничто не проходит так быстро, как школьная дружба в младших классах. Впрочем, они остались в хороших отношениях. А все благодаря характеру Роуз.

– За сестер Свон! – кричит кто-то. – И за окончание еще одного года в нашей долбаной школе! – Вверх поднимаются руки с банками пива, и по пляжу разносятся свист и громкие вопли.

Из колонок, установленных на бревне у самого костра, грохочет музыка. Роуз забирает у меня пиво и взамен сует в руки большую бутылку. Вот и до виски дело дошло.

– Гадость, – сознается подруга, скривившись от отвращения. Но тут же смеется и ободряюще подмигивает.

Я послушно вливаю в себя глоток темной бурды – горло мгновенно обжигает, руки покрываются гусиной кожей – и протягиваю бутылку стоящей справа Джиджи Клайн. Она радостно улыбается – не мне, меня она в упор не видит, а выпивке, и подносит бутылку ко рту, делая такой большой глоток, что мне чуть плохо не становится, а затем вытирает губы, не смазав безупречную коралловую помаду, и передает виски дальше по кругу.

– До полуночи два часа, – объявляет парень, стоящий по другую сторону костра, и очередная волна возгласов проносится по толпе.

Эти два часа пройдут как в угаре: дым костра, еще больше пива, еще больше виски, и с каждым глотком он обжигает все меньше. Я не собиралась пить – ну, напиваться, – но по телу разливается тепло, становится легко и свободно. Мы с Роуз весело раскачиваемся в такт музыке рядом с теми, с кем в обычной обстановке даже бы не осмелились заговорить. С теми, кто в обычной обстановке не удостоил бы нас и взглядом.

За полчаса до полуночи народ начинает подбираться ближе к воде. Хотя некоторые – слишком пьяные или слишком увлекшиеся разговором – остаются у костра.

– Ну что, кто из вас самая смелая? Кто окунется первой? – во весь голос спрашивает Дэвис Макартурс. Вид у него еще тот: светлые волосы торчат надо лбом, как рожки; веки набрякли, словно после сна.

Глухой ропот проносится по толпе. Нескольких девушек в шутку выталкивают вперед, но, оказавшись по щиколотку в воде, они тут же выскакивают обратно, поднимая брызги. Можно подумать, глубины в несколько сантиметров достаточно, чтобы сестры забрали их тела.

– Я пойду! – нараспев отвечает нетрезвый голос.

Все тянут шеи, чтобы увидеть, кто это. Оливия Грин выходит вперед и картинно делает оборот вокруг себя, так что ее бледно-желтое платье развевается вокруг бедер. Она заметно пьяна, однако толпа подбадривает ее выкриками. Оливия кланяется, приветствуя восторженных фанатов, затем поворачивается лицом к черной неподвижной бухте. Широко расставив руки, она идет к соленому морю и, едва войдя по пояс, делает прыжок, шлепнувшись животом о воду. На долю секунды Оливия исчезает из виду, затем выскакивает на поверхность и разражается диким хохотом. Трагически-черные пряди волос свисают с лица, как водоросли.

Раздаются аплодисменты. Лола вытаскивает Оливию на мелководье. Тем временем Дэвис Макартурс снова вызывает желающих, и на этот раз ответ не заставляет себя ждать.

– Я!

Роуз направляется к воде.

– Роуз, – кричу я, хватая ее за руку, – что ты задумала?

– Собираюсь окунуться.

– Нет! Нельзя!

– Я вообще не верю в сестер Свон, – заявляет подруга и подмигивает.

И толпа вырывает ее из моих объятий, увлекая к холодному океану. Мимоходом улыбнувшись Оливии, Роуз шагает навстречу воде и, войдя по пояс, ныряет – будто ее и не было. Лишь волны расходятся по сторонам. Все резко замолкают. Поверхность воды разглаживается. Даже Оливия, которая все еще стоит на мелководье, завороженно смотрит. Но Роуз все не появляется.

Пятнадцать секунд. Полминуты. Мой пульс начинает зашкаливать. Что-то случилось. Я проталкиваюсь ближе к воде, моментально протрезвев. Вот сейчас, сейчас покажутся рыжие кудри. Однако на воде нет даже ряби.

Я шагаю в воду – я должна идти за ней. У меня выбора нет, надо что-то делать. Бледный месяц равнодушно взирает с неба. И вдруг Роуз с шумным всплеском появляется из воды в десятке метров от того места, где нырнула. Я облегченно выдыхаю, а толпа ревет от восхищения, все кричат в один голос и размахивают бутылками, как будто стали свидетелями героического подвига.

Роуз переворачивается на спину и как ни в чем не бывало плывет к берегу, делая взмахи руками, как на заплыве в бассейне. Я ожидаю, что Дэвис Макартурс продолжит свой шутливый конферанс, но толпа стала неуправляемой. Девушки топчутся по щиколотку в воде, не решаясь окунуться. Народ беспорядочно разбредается по всему пляжу: одни швыряются банками из-под пива, другие пытаются пройтись колесом по мелководью.

Наконец Роуз выходит на сушу. Ее сразу окружают несколько ребят постарше и с возгласами «Дай пять!» наперебой угощают пивом. Я в этой компании лишняя, так что ничего не остается, как отойти. Не должна она была лезть в воду – слишком рискованно. Роуз же небрежно вытирает мокрые руки и улыбается, явно довольная, что столько парней внезапно проявили к ней интерес.

Лунный свет прокладывает дорожку через пляж, и я бреду прочь от шума вечеринки – совсем недалеко, только чтобы перевести дыхание. После выпитого мир начинает трещать по швам и отклоняться от вертикали. Вспоминаю ту ночь, когда исчез отец. Тогда на небе не было ни луны, и звезд, чтобы указать ему путь назад. Будь на небе луна, он, возможно, вернулся бы к нам.

Я подумываю сбежать с вечеринки, дойти до пирса и вернуться на остров, как вдруг слышу шаги за спиной. Кто-то догоняет меня, тяжело дыша и увязая в песке.

– Эй!

Я оборачиваюсь. Позади маячит, пошатываясь, будто не может обойти меня, Лон Уиттамер, один из отъявленных тусовщиков школы.

– Привет, – нейтральным тоном отвечаю я и уступаю дорогу.

– Послушай, Перл!.. А, не… Пейсли! – Лон хохочет, не в состоянии сфокусировать на мне взгляд. – Не подсказывай! – Он грозит мне пальцем, будто я горю желанием назвать свое имя, а он хочет вспомнить его сам. – Присцилла… нет, Пенелопа…

– Так и будешь перебирать все имена на букву «п»? – У меня нет настроения с ним общаться.

– Пенни! – перебивает меня Лон.

Я отступаю на шаг, но он клонится вперед и почти падает на меня, обдавая запахом алкоголя. Каштановые волосы прилипли ко лбу, близко посаженные глаза непрерывно моргают. На нем ярко оранжевая рубашка с пальмами и розовыми фламинго. Лон обожает жуткие гавайские рубашки ярких оттенков, со всякими экзотическими птицами, ананасами и крутящими хулахуп девушками. Началось все на второй год обучения в средней школе – думаю, хотел пошутить или выпендриться, – но теперь это его фирменный стиль. В этой рубашке он смахивает на восьмидесятилетнего старика на променаде где-нибудь в Палм-Спрингс. Только вряд ли Лон был в Палм-Спрингс, скорее, его мать заказывает одежду через интернет. Сегодня он выбрал одну из самых чудовищных расцветок.

– Пенни, ты мне всегда нравилась, – бормочет Лон.

– Серьезно?

– Ага. Ты в моем вкусе. Люблю таких девчонок.

– Да неужели? А две секунды назад ты имени моего вспомнить не мог.

Родители Лона владеют единственным в Спарроу большим магазином, который назвали именем сына – супермаркет «У Лонни». Вообще он редкостный козел: воображает себя дамским угодником, эдаким Казановой. И лишь потому, что может предложить скидки на плохо продающуюся косметику, считая это привилегией для самых достойных. Всем известно, что Лон не хранит верность своим подружкам – каждая из них не раз заставала его с другой на школьной парковке, целующимися в убитом красном пикапе с хромированными накладками и резиновыми брызговиками. Короче говоря, этот придурок и двух слов не заслуживает, даже чтобы послать его подальше.

– Чего вместе с подругой в воду не пошла? – Лон опять подбирается ближе. Его волосы торчат, как палки, – то ли потные, то ли мокрые.

– Не захотела.

– Что, боишься сестер Свон?

– Боюсь, – честно отвечаю я.

Он прищуривается, кривя губы в идиотской ухмылке.

– Может, вдвоем искупаемся?

– Спасибо, но нет. Я пойду обратно.

– А чего ты в джинсах? Даже платье не надела. – Он разглядывает меня так, будто шокирован моим видом.

– Прости, что разочаровала. – Я пытаюсь обойти его, но Лон хватает мою руку, буквально впиваясь в кожу.

– Ты не можешь просто взять и уйти! – Он икает и хлопает глазами, будто пытается не отключиться. – Мы с тобой еще не искупались.

– Сказала же, я в воду не полезу.

– Конечно-конечно! – ухмыляется Лон, считая, что я с ним заигрываю, и начинает тащить меня к морю.

– Прекрати! – Я пытаюсь оттолкнуть его свободной рукой. – Отпусти! – На этот раз я кричу громче и озираюсь вокруг. Людей полно, но они слишком пьяны и орут, как ненормальные. Меня никто не слышит.

– Разок окунемся, – бубнит он невнятно, словно выталкивая каждое слово изо рта.

Вода достает до середины икры, и мне ничего не остается, как ударить его кулаком в грудь. Он коротко вздрагивает, и выражение его лица меняется: он становится сердитым, а глаза расширяются.

– Ну все, теперь я тебя не отпущу!

Я невольно делаю шаг вперед и оказываюсь в воде уже по колено. Это еще не настолько глубоко, чтобы бояться сестер Свон, но я начинаю паниковать. Сердце колотится, ноги слабеют. Снова замахиваюсь, готовая ударить его прямо по лицу, только бы он не тащил меня дальше, как вдруг слева возникает чья-то незнакомая фигура.

Все происходит в одно мгновение: незнакомец бьет Лона в грудь, да так, что у того со свистом вырывается воздух из легких. Потеряв равновесие, он отпускает меня, опрокидывается навзничь и шлепается в воду, размахивая руками.

Я делаю шаг назад, жадно глотая воздух, и сама чуть не падаю. Незнакомец поддерживает меня.

– Ты как? Нормально?

Я киваю. Пульс по-прежнему зашкаливает.

Лон, стоя по пояс в море в нескольких метрах от нас, сплевывает воду и откашливается. Его оранжевая рубашка промокла и стала похожей на половую тряпку.

– Ты кто такой, твою мать?!

Я вспоминаю, где видела эти широкие скулы и прямой нос. Это тот парень, что интересовался работой. Он в той же самой черной толстовке и темных джинсах, но сейчас он стоит ближе, и я могу рассмотреть его внимательнее: небольшой шрам под левым глазом, плотно сжатые губы, коротко подстриженные темные волосы. Его взгляд по-прежнему твердый и решительный, но в лунном свете он кажется более открытым, как будто я могу прочитать какой-то намек в уголках глаз или в подергивании мышц, когда он сглатывает.

Но спросить, что он здесь делает, мне не удается – Лон внезапно набрасывается на него, обзывает мудаком и грозит врезать за то, что тот толкнул его в воду. Тот даже не вздрагивает. Он пристально смотрит на Лона, который ниже него сантиметров на пятнадцать. Мускулы на шее незнакомца напряжены, но, кажется, его совершенно не волнуют угрозы и обещания надрать задницу.

Когда Лон делает паузу, чтобы глотнуть воздуха, парень поднимает бровь, как будто хочет убедиться, что тот наконец закончил болтать.

– Заставлять девушку делать то, что она не хочет, – достаточная причина, чтоб задницу надрали тебе, – ровным голосом говорит он. – Советую извиниться. Иначе придется вызывать скорую и накладывать швы, а утром тебя будет мучить головная боль.

Лон моргает, открывает рот, чтобы извергнуть очередную порцию воплей, в которых больше матерных слов, чем сути, но затем, поразмыслив, решает промолчать. Они явно в разных весовых категориях: Лон менее накачан и, вероятно, имеет меньше опыта в драках. Так что он поворачивается ко мне и униженно бормочет:

– Прости.

Он мучительно выдавливает из себя слова – даже лицо перекосилось от отвращения. Наверное, ни разу в жизни не извинялся перед девушкой… да и вообще ни перед кем. Затем отворачивается и бредет по пляжу обратно в толпу, оставляя на песке капли морской воды с промокшей одежды.

– Спасибо, – говорю я, выбираясь на берег. Мои белые джинсы мокрые ниже колен, в кроссовках хлюпает.

Незнакомец впервые слегка улыбается.

– Надеюсь, он не твой бойфренд?

– Боже, нет! Один придурок из школы. Я даже никогда раньше с ним не разговаривала.

Парень кивает и смотрит в сторону костра. Вечеринка в самом разгаре: гремит музыка, девушки с визгом носятся вдоль берега, ребята затевают потасовки, и, выясняя, кто сильнее, сминают в руках пустые банки из-под пива.

– А ты что здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Решил устроить ночлег на пляже, а тут, оказывается, вечеринка.

– Ты собирался спать прямо здесь?

– Ну да. Поближе к скале. – Он бросает взгляд вдоль береговой линии, туда, где пляж упирается в крутой зазубренный утес.

Наверняка обошел все гостиницы в городе, а мест свободных нет. А может, гостиница ему не по карману.

– Здесь нельзя ночевать.

– Почему?

– Скоро начнется прилив, и к двум часам ночи весь пляж уйдет под воду.

Незнакомец на миг прикрывает темно-зеленые глаза, но вместо того, чтобы поинтересоваться, куда лучше перенести свой импровизированный лагерь, спрашивает:

– По какому поводу вечеринка? Что-то связанное с первым июня?

– В честь сестер Свон. Начало сезона.

– А кто такие сестры Свон?

– Ты и правда никогда о них не слышал? – Первый раз встречаю чужака, который приехал в Спарроу и понятия не имеет, что здесь происходит.

Он качает головой и переводит взгляд на мои ноги в раскисших кроссовках.

– Идем к костру. Тебе нужно обсохнуть.

– Ты тоже промок.

– Я в порядке.

– Если ты собираешься ночевать на улице, нужно высушить одежду. Иначе замерзнешь.

Он снова бросает взгляд на пляж, на темную стену утеса, у подножия которого предполагал устроиться на ночлег, и кивает. Мы вдвоем подходим к костру.

* * *

Время далеко за полночь.

Вокруг ни одного трезвого. Звезды над головой кружатся, выстраиваются в ряды и снова разбегаются. У меня шумит в голове, а кожа зудит от морской воды.

Мы находим свободное место на бревне у костра; я снимаю кроссовки и прислоняю их к кольцу камней, окружающих огонь. Мои щеки краснеют, а пальцы ног покалывает, когда кровь снова приливает к ступням. Языки пламени рвутся в небо, согревают ладони. Я искоса поглядываю на своего спутника.

– Спасибо еще раз. Ты меня спас.

– Просто оказался в нужное время в нужном месте.

– Так ведь других рыцарей поблизости не нашлось. – Я тру ладони друг о друга. Пальцы промерзли до костей. – Можешь потребовать от города устроить парад в свою честь.

Он широко улыбается, и взгляд его теплеет.

– Похоже, требования к героям у вас довольно низкие.

– Мы просто очень любим парады.

Он снова улыбается.

И это кое-что значит. Я не знаю, что именно, но он меня заинтриговал. Кажется одновременно и хорошо знакомым, и чужаком.

Роуз стоит у кромки воды в окружении троих парней, которые, после ее заплыва, вдруг проявили к ней интерес. Что ж, по крайней мере, она не одна и больше не лезет в воду. Большая часть собравшихся вернулась к костру. Снова раздают пиво. У меня до сих пор кружится голова от выпитого виски, так что я ставлю банку в песок рядом с собой.

– Как тебя зовут?

– Бо. – Он делает большой глоток, непринужденно держа банку в правой руке. Ведет себя естественно, явно не испытывает неловкости, находясь в чужом городе и в окружении незнакомых людей. И никого, кажется, и не волнует, его присутствие.

– А меня Пенни. – У него такие зеленые глаза, взгляд не отвести… Я выкручиваю кончики волос, выжимая из них оставшуюся воду. – Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

Над нами клубится дым костра; музыка гремит не переставая. Оливия и Лола топчутся у самого огня, обнимая друг друга за талию, – уже совсем никакие.

– Это и есть сестры Свон?

С иссиня-черными волосами и даже пирсингом в одном стиле Оливия с Лолой и правда очень похожи. Неудивительно, что Бо принял их за родственниц.

– Нет, всего лишь подруги, – смеюсь я и зарываюсь в песок пальцами ног. – Сестры Свон умерли.

Он в недоумении поворачивается ко мне.

– Да нет, не только что. Они утонули в бухте двести лет назад.

– Несчастный случай? Или утопились?

Оливия, стоящая неподалеку, громко смеется. Наверное, услышала его вопрос.

– Это было убийство, – отвечает она вместо меня, разглядывая Бо. Коралловые губы изгибаются в улыбке. Он явно ее заинтересовал, но кто бы сомневался.

– Не убийство, а казнь, – возражает Лола. Ее покачивает из стороны в сторону.

Оливия согласно кивает и оглядывает толпу.

– Дэвис! Расскажи легенду.

Дэвис Макартурс выпускает из рук девушку с короткой растрепанной стрижкой, ухмыляется и подходит к костру. Пересказывать историю о сестрах Свон давно стало традицией, и Дэвис явно польщен, что эта честь выпала ему. Он забирается на пенек, оглядывает слушателей и произносит нарочито громко:

– Двести лет назад…

– Сначала! – перебивает Лола.

– Я и так сначала! – Дэвис делает глоток пива, вытирает губы и снова окидывает взглядом толпу, чтобы убедиться, что все слушают. – Сестры Свон прибыли в Спарроу на корабле, который назывался… не помню, как он там назывался… не важно. – Он с ухмылкой поднимает брови. – Важно только одно: они лгали о том, кто они такие.

– Неправда! – выпаливает Джиджи Клайн.

– Все девчонки лгут, – Дэвис хмурится, недовольный, что его снова прервали.

Несколько молодых людей смеются. Девушки издают неодобрительные возгласы, одна даже бросает в Дэвиса пустую банку из-под пива, целясь в голову, и он едва успевает пригнуться.

Джиджи фыркает и мотает головой.

– Они были красивы! И не их вина, что все мужчины в этом городе не могли устоять перед ними и влюблялись, даже женатые.

Мне хочется объяснить, что они были не просто красивыми. Они были необыкновенными, потрясающими, обворожительными! До этого никто в городе не встречал подобных женщин. Мы выросли на легенде о сестрах. Мы с детства слушали, как жители Спарроу обвинили их в колдовстве, в том, что они овладевали разумом их мужей, братьев и женихов. А ведь сестры не заставляли мужчин влюбляться!

– Это была не любовь, а похоть, – рявкает Дэвис.

– Может, и так, – соглашается Джиджи. – Сестры все равно не заслужили такой смерти!

Дэвис громко хохочет, его лицо раскраснелось от жара костра.

– Они были ведьмами!

Джиджи закатывает глаза.

– Может, этот город ненавидел их только за то, что они были другими. Проще убить, чем признать, что все мужики тут были тупоголовыми козлами и женоненавистниками!

Две девушки рядом со мной прыскают от смеха, проливая выпивку.

Бо спрашивает меня негромко, чтобы никто другой не слышал:

– Сестер убили за то, что они были ведьмами?

– Привязали к ногам камни и утопили в бухте, – тихо отвечаю я. – Чтобы обвинить в колдовстве, особых улик не требуется – большинство горожан к тому моменту уже ненавидели сестер Свон, так что вердикт вынесли без промедления.

Бо пристально смотрит на меня. Наверняка решил, что мы все это придумали.

– А если они не ведьмы, то почему, черт возьми, вернулись на следующее лето? – возражает Дэвис, глядя на Джиджи сверху вниз. – Почему с тех пор они возвращаются каждое лето?

Джиджи пожимает плечами – спорить с ним она однозначно не намерена. Девушка бросает банку из-под пива в огонь и уходит нетвердой походкой прочь от костра, игнорируя вопрос.

– Может, сестры Свон как раз тебя и выберут сегодня ночью! Вот тогда посмотрим, что ты скажешь, ведьмы они или нет!

Дэвис выливает в себя остатки пива и сжимает банку в кулаке. Очевидно, отказавшись от намерения пересказывать легенду о сестрах, он неуклюже спрыгивает с пня и переключает внимание на свою подружку с короткой стрижкой.

– Что он имел в виду под «возвращаются каждое лето»? – спрашивает Бо.

– Первого июня, ровно через год после того как сестер утопили, – отвечаю я, глядя, как огонь пожирает сухие обломки древесины, собранные по всему пляжу, – люди услышали доносящееся из бухты пение. Сначала они решили, что им чудится, что это гудки проходящих мимо кораблей эхом отражаются от поверхности океана, или крики чаек, или просто ветер. Но в течение нескольких дней трех девушек заманили на берег: они нырнули в море и полностью скрылись под поверхностью воды – сестры Свон выбрали себе тела. И одна за другой Маргарита, Аврора и Хейзел приняли человеческий облик, вселившись в местных девушек, и вышли из моря в их облике.

К костру, шатаясь, подходит Эбигейл Кернс. Она вся промокла – ее обычно вьющиеся темные волосы зачесаны назад, насквозь пропитанные морской водой. Она садится на корточки рядом с костром.

– Так вот почему девушки лезут в воду. – Бо отводит взгляд от Эбигейл и снова смотрит на меня.

– Это стало ежегодной традицией – бросить вызов, искупаться в бухте с риском быть украденной сестрами Свон.

– А ты хоть раз осмелилась?

– Нет. – Я качаю головой.

– Значит, ты веришь во все это? Что одна из сестер может в тебя вселиться? – Его лицо освещает внезапная вспышка пламени, когда кто-то бросает в костер еще одно полено.

– Да, верю. Потому что это случается каждый год.

– Ты видела своими глазами?

– Не то чтобы видела. Так не бывает, чтобы девушка вышла из воды и заявила, что она Маргарита, Аврора или Хейзел. Им нужно слиться с местными, вести себя нормально.

– Зачем?

– Потому что сестры похищают тела не только для того, чтобы вновь стать живыми, – они охвачены жаждой мести.

– Мести кому?

– Городу.

Бо искоса смотрит на меня – шрам под его левым глазом изгибается – и задает очевидный вопрос:

– За что они мстят?

Меня слегка мутит, в висках стучит. Не надо было столько пить.

– Сестры Свон выбирают молодых людей и соблазняют их. – Я на мгновение прижимаю палец к правому виску. – Как только все три сестры завладеют телами девушек… начинаются смерти. – Я делаю паузу для наилучшего эффекта, но Бо даже не моргает. Его лицо внезапно напрягается, как будто в голову пришла неожиданная мысль. Возможно, он не думал, что эта история будет про реальные жертвы. – В течение следующих трех недель, до летнего солнцестояния – вернее, до полуночи этого дня, – сестры в облике трех местных девушек будут заманивать молодых людей в воду и топить их в бухте. Они забирают их души… И мстят городу.

Справа кто-то икает и роняет банку пива прямо мне под ноги, бурая жидкость проливается на песок.

– Каждый год в бухте тонут молодые люди, – продолжаю я, глядя в огонь прямо перед собой. Даже если не верить в легенду о сестрах Свон, невозможно игнорировать тот факт, что весь июнь Спарроу преследует смерть.

Я видела, как тела вытаскивали из воды. Видела, как моя мама утешала скорбящих матерей, которые приходили к ней узнать судьбу, умоляя найти способ вернуть сыновей. Мама сжимала руки несчастных и уверяла, что боль утихнет со временем. Нет никакого способа вернуть тех, кого забрали сестры. Есть только смирение.

Не только местные находили свою смерть в бухте, с туристами это случалось не реже. Кто-то из мальчишек, стоящих сейчас у костра, – лица покраснели от жара и алкоголя, – совсем скоро будет обнаружен болтающимся на волнах лицом вниз, разбухшим от соленой воды. Конечно, сейчас об этом никто не задумывается, каждый верит в свою неуязвимость. До тех пор, пока не будет поздно.

Мне становится не по себе от мысли, что люди, которых я знаю чуть ли не с рождения, могут не дожить до конца лета.

– Но кто-то должен был заметить, кто их топит. – В голосе Бо слышится явное любопытство. Трудно не поддаться очарованию легенды, которая становится правдой из года в год.

– Никто и никогда не видел, как их заманивают в воду, а тела обнаруживают, когда уже слишком поздно.

– А может, это самоубийства?

– Полиция предпочитает именно эту версию. Якобы старшеклассники совершают групповое самоубийство. Приносят себя в жертву ради сохранения легенды.

– Но ты в это не веришь?

– Убивать себя ради какого-то мифа? – Я с ужасом вспоминаю, как выглядели утопленники, когда их сгружали на причал. Они были похожи на выпотрошенных рыб – раздутые тела, распахнутые глаза и приоткрытые рты. – Как только одна из сестер Свон подойдет к тебе, прошепчет на ухо несколько слов и пообещает свою любовь, ты не сможешь сопротивляться. Она заманит тебя в море, увлечет под воду и не отпустит, пока жизнь не покинет твое тело.

Бо мотает головой и одним глотком приканчивает пиво.

– И люди приезжают сюда, чтобы посмотреть на все это?

– Да. Мрачный туризм, так это называется. Обычно все превращается в охоту на ведьм: местные и туристы пытаются вычислить девушек, в которых вселились сестры, и найти ответственных за смерти.

– Разве не рискованно спекулировать на том, что нельзя доказать?

– Именно, – соглашаюсь я. – В первые годы после казни Маргариты, Авроры и Хейзел многих местных девушек повесили по подозрению в том, что в них вселились сестры. Но, очевидно, расправились не с теми, потому что год за годом сестры снова возвращаются.

– Допустим, твое тело выберет одна из сестер. Разве ты сама не будешь об этом знать? Разве не будешь помнить потом, когда все закончится? – Бо тянет ближе к огню натруженные, огрубевшие ладони.

Я отвожу взгляд.

– Некоторые девушки рассказывают о смутных летних воспоминаниях: будто бы они много целовались с разными парнями, много плавали в море, бродили где-то по ночам. Но, скорее всего, причина помутнения их разума в немереном количестве спиртного, а не в сестрах Свон. Говорят, сестры забирают тело вместе с памятью, а избранные ими девушки живут обычной жизнью, ведут себя естественно, и никто не догадывается, что они не те, за кого себя выдают. Уходя, сестры стирают лишние воспоминания, и хозяйки тел остаются в неведении. Если их разоблачат, город ни перед чем не остановится, чтобы покончить с проклятием.

– Даже перед убийством?

– Единственный способ не дать сестрам вернуться в море, это убить девушек, в которых они вселились.

Бо подается вперед и неотрывно смотрит на пламя костра – то ли вспоминает о чем-то, то ли мысленно он уже не здесь.

– И вы это празднуете каждый год… – наконец говорит он. – Напиваетесь и плаваете в бухте, хотя знаете, что будет дальше? Знаете, что умрут люди… Вы просто смирились?

Я понимаю, почему ему – чужаку – это кажется странным, но я рассказала как есть. Как было всегда.

– Наш город искупает свою вину. Двести лет назад мы утопили в океане трех девушек, и с тех пор расплачиваемся каждое лето. И мы не можем этого изменить.

– Но почему люди просто не уехали отсюда?

– Кое-кто уехал; но семьи, которые живут здесь с давних пор, предпочли остаться. Наверное, они считают это своим долгом.

Внезапно с моря налетает легкий бриз и раздувает костер. Искры выстреливают в небо, как напуганные светлячки. По толпе проносится волнение.

– Начинается! – кричит кто-то, стоящий у кромки воды. И все, кто сидел у костра, вскакивают и пробираются ближе к морю. Я тоже встаю и иду вперед.

– Что начинается? – спрашивает Бо.

– Песня.

Глава 4

Лунный свет стекает в море, образуя на воде призрачную дорожку.

Бо не торопится уходить от костра. Сидит, положив руки на колени и плотно сжав губы. Похоже, он во все это не верит. Но все-таки встает, оставив пустую банку из-под пива на песке, и идет следом за мной к воде, где уже столпилась куча народа. Многие девчонки насквозь мокрые и дрожат от холода.

– Тсс, – шепчет одна из них, и все замолкают. Никто даже не шелохнется.

Проходит несколько секунд, прохладный ветер скользит по поверхности моря, и я ловлю себя на том, что задержала дыхание. Каждое лето происходит одно и то же, но я прислушиваюсь и жду будто в первый раз. Как в театре: первые ноты из оркестровой ямы и вот-вот поднимется занавес.

И вот раздается тихое и томное, как летний день, подобие песни, слова которой неразличимы. Одни говорят, что она на французском, другие, что португальском, но перевода нет, потому что это не настоящий язык. Песня поднимается из океана и долетает до нас. Ласковая и чарующая, будто мать убаюкивает ребенка. И словно по сигналу, две девушки, стоящие у самой кромки воды, делают несколько неуверенных шагов в море, не в силах сопротивляться.

Парни тут же кидаются за ними и вытаскивают из воды. Теперь не время для шуток: больше никто не будет уговаривать девчонок искупаться. Опасность стала реальной.

Мелодия вьется вокруг меня: словно невидимые пальцы скользят по коже, нащупывают горло, влекут за собой, умоляют подчиниться. Я закрываю глаза и делаю шаг вперед, прежде чем осознаю, что происходит. Чья-то сильная и теплая рука удерживает меня.

– Куда ты? – тихо спрашивает Бо.

Я встряхиваю головой. Сама не знаю. Он не отпускает мою руку. Сжимает ее еще крепче, словно боится отпустить.

– Это действительно идет из воды? – спрашивает он тихим голосом, глядя на темное опасное море, как будто не верит собственным ушам.

Я киваю. Меня вдруг начинает клонить в сон. Алкоголь сделал мое тело слабым и восприимчивым к зову их песни.

– Теперь ты понимаешь, зачем к нам едут туристы? Хотят услышать пение сестер. Убедиться, что наша легенда – правда.

Теплая ладонь согревает мою руку, и я прижимаюсь к Бо, цепляюсь, как за якорь, чтобы не упасть.

– Долго они будут петь?

– Пока каждая из них не заманит в воду девушку и не возьмет ее тело. – Я стискиваю зубы. – Пение продолжается днем и ночью. Иногда неделями, иногда несколько дней. Если девчонки не перестанут лезть в воду, сестры могут найти себе тела уже сегодня.

– Ты боишься?

У самой воды остались только мы – все ушли к костру, в безопасное место, подальше от соблазна. Бо по-прежнему держит меня за руку, а я словно приросла к песку.

– Да, – сознаюсь я и вздрагиваю всем телом. – Я обычно не прихожу на эту вечеринку: остаюсь дома, заперевшись в своей комнате.

Когда отец был жив, он всю ночь сидел у входной двери, стерег меня – на случай если желание окунуться в море окажется для меня невыносимым. А потом отца не стало. Тогда я стала спать в наушниках и засовывать голову под подушку, пока пение не прекращалось.

Я считаю себя сильнее большинства – бесплотным голосам нелегко меня соблазнить. Мама порой говорит, что мы с ней сами похожи на сестер Свон. Мы не такие, как остальные горожане. Отшельницы, живущие на острове и предсказывающие судьбу по хаотичному расположению чайных листьев на дне чашки. Но возможно ли вообще жить в таком месте, как Спарроу, и оставаться нормальным? Может быть, мы все здесь со странностями, которые стараемся скрыть от других, – видим то, чего сами не можем объяснить, неизвестно чего желаем, неизвестно от чего бежим.

– Некоторые девчонки мечтают отдать свои тела сестрам, – шепчу я. Мне трудно даже представить нечто подобное. – Будто бы это честь. А другие заявляют, что с ними подобное уже происходило. Скорее всего, хотят привлечь к себе внимание.

Сестры Свон всегда выбирают девушек моего возраста – возраста, в котором умерли, – будто хотят стать прежними, пусть даже совсем ненадолго.

Бо вздыхает и поворачивается к костру. Празднование разошлось с новой силой: до восхода солнца никто не должен уснуть, чтобы не пропустить начало лета и чтобы ни в кого из девчонок не вселились сестры Свон. Но я чувствую нерешительность Бо – может быть, с него хватит.

– Пойду заберу свои вещи и поищу новое место для ночлега. – Бо отпускает мою руку. Но его тепло осталось со мной и растекается по всему телу.

– Тебе все еще нужна работа?

Его губы плотно сжаты, как будто он перекатывает слова во рту, выбирая, что сказать.

– Ты была права – никто не хочет нанимать чужака.

– Ну, я была неправа, когда говорила, что не нуждаюсь в помощи, – признаю я со вздохом.

Я понимаю, что Бо такой же чужак, как и мой отец, а наш городок может быть жестоким и беспощадным. А еще я знаю, что Бо долго не протянет, если не увести его подальше от бухты, – сестры вот-вот найдут себе тела и начнут свою месть. Или, может, мне действительно необходима помощь на маяке. Хотя я почти ничего не знаю о Бо, такое ощущение, что он всегда был рядом. И было бы неплохо, если на острове будет кто-то, с кем можно поговорить и кто не соскальзывает в медленное и оцепенелое безумие. Жить с мамой все равно что жить с тенью.

– Мы не сможем платить много, но жильем и питанием обеспечим.

Отца официально так и не признали умершим, поэтому страховка нам не светит. Вскоре после его исчезновения мама перестала гадать. Больше доходов у нас нет. К счастью, отец оставил некоторые сбережения; на три года нам хватило и, возможно, хватит еще на два, а там придется искать другой источник средств к существованию.

Бо чешет в затылке, слегка наклонив голову. Я знаю, что выбора у него нет, но он раздумывает.

– Ладно. Но не обещаю остаться надолго.

– Договорились.

* * *

Я подхожу к костру забрать кроссовки. Рядом с Роуз стоит Хит Белзер.

– Я домой.

– Нет! – преувеличенно возмущается Роуз и хватает меня за руку. – А я?

– Если хочешь, могу отвести тебя домой. – Она живет всего в нескольких кварталах, но отпускать ее одну не стоит. По темноте, да еще нетрезвую…

– Я ее провожу, – предлагает Хит. У него темно-зеленые глаза и рыжеватые волосы, которые лезут на лоб. Привлекательный, хотя на вид несколько заторможен – классический «хороший мальчик». У Хита Белзера четыре старшие сестры, они давно окончили школу и уехали из Спарроу, но их брат так и остался известен как «Малыш Хит, тот самый, которого с детства поколачивали девчонки». Однажды в школьную лабораторию залетела голубая сойка – так он спасал ее весь обеденный перерыв, пока наконец не сумел поймать и выпустить в окно.

– Ты же не бросишь ее?

– Обещаю проводить до самого дома, – говорит Хит, честно глядя мне в глаза.

– Смотри, если что…

– Да ничего со мной не случится. Завтра позвоню. – Роуз обнимает меня и стискивает руку, обдавая ароматом виски.

– Ну ладно. И больше никаких заплывов.

– Никаких заплывов! – громко обещает Роуз, подбрасывая вверх банку из-под пива.

Толпа подхватывает:

– Никаких заплывов!

Мы с Бо идем к утесу за его рюкзаком, а нестройный хор голосов несется вслед, смешиваясь с далеким пением, поднимающимся из воды вместе с приливом.

* * *

Отис и Ольга ждут на причале, пока я медленно подруливаю и глушу мотор. Мы пересекли бухту в темноте – даже мимо кладбища кораблей проплыли без единого огня. Манящий шепот сестер скользил по воде, и казалось, мы плывем вслед за песней.

Закрепив лодку, наклоняюсь и глажу стройные спины. Кошки слегка вымокли и недовольны, что хозяйка вернулась так поздно.

– Вы что, всю ночь меня прождали? – шепчу я им.

Бо спрыгивает на причал с рюкзаком в руках, задирает голову и смотрит через остров на маяк. Сигнальный огонь на миг выхватывает нас из тьмы и скользит дальше, продолжая свой круг по часовой стрелке над Тихим океаном.

В темноте остров Люмьер кажется жутким и мрачным. Обитель призраков, где души давно умерших моряков бродят в поросших мхом лощинах, среди камышей и искореженных деревьев. Но бояться надо не острова, а окружающих его вод.

– Днем здесь не так мрачно, – заверяю я Бо, когда мы проходим мимо «Песни ветров» – небольшой старой шлюпки со спущенными парусами, покачивающейся по другую сторону причала. Три года она стоит без движения. Имя придумал не отец – она так и называлась, когда он купил ее десять лет назад. Но «Песнь ветров» подходит как нельзя лучше, принимая во внимание голоса, звучащие над морем каждое лето.

Отис и Ольга бегут за мной, Бо замыкает шествие.

Остров имеет форму полумесяца. Пологий берег обращен к материку, а противоположный, изрезанный волнами, смотрит в открытый океан. Наш с мамой двухэтажный дом, выкрашенный в голубой цвет, стоит неподалеку от маяка; по всему острову разбросано множество небольших построек – возведенных, снесенных, пристроенных и перестроенных за все эти годы: дровяной сарай, подсобка для инструментов и давно заброшенная теплица, и два жилых коттеджа – «Старый рыбак» и «Якорь». Я веду Бо в «Якорь», он поновее. В свое время, когда на острове еще был обслуживающий персонал, в этих коттеджах жили повара и механики.

Мы направляемся к центру острова вверх по извилистой дорожке с бревенчатым настилом. Воздух туманный и прохладный.

– Ты всегда жила на острове? – спрашивает Бо.

– Я родилась здесь.

– Прямо здесь?

– Моя мама предпочла бы, чтобы это произошло в больнице в Ньюпорте в часе езды отсюда или на худой конец в больнице Спарроу, – но здесь судьбами людей повелевает море. Внезапно начался зимний шторм, остров занесло снегом почти в полметра глубиной, а бухту накрыла белая мгла. Так что пришлось мне явиться в этот мир дома. – Меня водит из стороны в сторону. Надо же, алкоголь до сих пор не выветрился, не могу сфокусироваться. – Папа говорил, я была создана для этого места. И остров меня не отпустит.

Да, я всегда принадлежала острову. А вот отец – никогда. Город не смог смириться, что чужак купил остров и маяк. Хотя мама родилась в Спарроу.

Отец был архитектором-фрилансером. Он спроектировал немало летних домиков по всему побережью Орегона и даже новую библиотеку в городке Депо-Бэй. А до того, сразу после женитьбы, работал в строительной фирме в Портленде. Мама же всегда скучала по родному городу и буквально рвалась в Спарроу. Хотя после смерти родителей у нее никого в городе не осталось – мама была единственным ребенком в семье, – лишь здесь она чувствовала себя дома. Так что когда они увидели объявление о продаже острова Люмьер – в том числе маяка, который правительство штата вывело из эксплуатации, поскольку в бухту Спарроу перестали заходить большие суда, – то не упустили свой шанс. Маяк имел историческое значение как первая капитальная постройка в городе и до сих пор был нужен местным рыбакам. Мечта родителей сбылась. Отец планировал со временем перестроить и отремонтировать старый фермерский дом, чтобы он стал по-настоящему нашим. Не успел.

После его исчезновения на остров приезжали полицейские, однако дело так и не сдвинулось с мертвой точки. А жители города и не подумали организовать поиски. Они не вышли на лодках в море, не стали прочесывать бухту. Для них отец вообще никогда не принадлежал этому месту. Вот поэтому какая-то часть меня ненавидит этот город и этих бездушных людей. Точно так же двести лет назад им внушали страх сестры Свон… и их убили. Убили за то, что они были другими.

Мы сворачиваем направо, оставляя позади ярко освещенный главный дом, и уходим дальше, в темноту.

Вот наконец и небольшой каменный коттедж в центре острова. К двери приколочены обрезки истрепанных веревок, образующие надпись: «Якорь». Коттедж не заперт. К счастью, когда я щелкаю выключателем прямо за входной дверью, торшер на другом конце комнаты мигает и загорается.

Отис и Ольга проскальзывают мимо моих ног и с любопытством принюхиваются. Нечасто им приходилось здесь бывать. Внутри холодно и сыро и плесень, от которой невозможно избавиться.

На кухне я нащупываю выключатель рядом с раковиной, и над головой зажигается лампочка. Опускаюсь на колени, нахожу шнур от холодильника и втыкаю в розетку. Тот сразу же начинает гудеть. Небольшая спальня расположена рядом с гостиной: у стены стоит облупившийся деревянный шкаф, у окна – кровать с металлической сеткой. Матрас в наличии, но нет ни подушек, ни одеял.

– Постельное белье и все остальное принесу завтра.

– У меня есть спальник. – Бо ставит рюкзак на пол. – Не беспокойся.

– Если захочешь растопить камин, дрова в сарае, вверх по тропинке. Еды на кухне нет. Утром приходи завтракать в дом.

– Спасибо.

– Тут, конечно, могло бы… – Не знаю, как извиниться за то, что здесь так мрачно и затхло.

– Все лучше, чем спать на пляже. – Бо сам находит верные слова, чем несказанно меня выручает. Улыбаюсь и чувствую, как внезапно накатывают слабость и головокружение. Я засыпаю на ходу.

– Увидимся утром.

Жду, когда Бо что-нибудь ответит, но он молчит. Пауза затягивается. Тогда я просто разворачиваюсь и ухожу.

Отис и Ольга выбегают следом и провожают меня до самого дома. На заднем крыльце горит свет; я специально оставила его включенным.

Остров

Ветер никогда не стихает.

Он с воем обрушивается на остров, срывает обшивку со стен и черепицу с крыш. Ветер приносит дождь и соленый воздух, а зимой иногда и снег. Но в начале каждого лета в него вплетаются чарующие и леденящие кровь голоса трех сестер – узниц моря, жаждущих завладеть новыми телами.

Песня поднимается из черных вод бухты; проникает в сны; пропитывает ломкие травы вдоль крутых утесов; оседает на разрушенных стенах, на камнях у основания маяка; разливается по воздуху и в конце концов пронизывает весь остров – мелодия в каждом вдохе, ее вкус на губах.

Песня выбирает тех, кто не в силах сопротивляться, выманивает из постелей и ведет к берегу… Невидимые пальцы нащупывают горло, увлекают в самую глубину бухты – и там, на дне, среди обломков давно затонувших кораблей, когда в легких не остается воздуха, в тело проскальзывает другое существо.

Сестры покидают свою подводную могилу и возвращаются из небытия. Они похищают тела трех девушек и выходят на берег в их образе.

В этом году все случилось очень быстро.

Глава 5

Мне снится, что я тону – в горло заливается морская вода. Я резко подскакиваю на постели, комкая белые простыни. Легкие горят от нехватки воздуха, но это всего лишь кошмар.

В голове пульсация, во рту отвратительный привкус вчерашнего виски.

Проходит несколько секунд, прежде чем осознаю, где я, – в мыслях все еще прошлая ночь. Скидываю одеяло и опускаю ноги на деревянный пол. Тело окостенело и болит, череп буквально разламывается. Сквозь бледно-желтые занавески в комнату проникает солнце, отражается от белых стен, белого шкафа и белого потолка. Почти ослепляет меня.

Я прижимаю ладони к глазам и зеваю. В большом зеркале в дверце шкафа мое отражение: черные круги под глазами, хвост растрепался, выбившиеся каштановые пряди висят сосульками. Ужасный вид.

Пол холодный. Я подхожу к одному из массивных окон, выходящих на неспокойное море, и поднимаю вверх раму.

Сквозь шум ветра по-прежнему доносится еле слышная песня.

* * *

По кухне плывет аромат сахарной пудры и кленового сиропа. Мама стоит у плиты. Ее темные волосы заплетены в косу, спускающуюся по спине коричневой змеей. Я никак не могу окончательно проснуться. Меня словно вынесло на берег приливом – голова кружится, саму мотает из стороны в сторону.

– Есть хочешь? – спрашивает мама, не поворачивая головы.

Я с увлечением наблюдаю за ее движениями – есть что-то успокаивающее в том, как она подсовывает лопаточку под рыхлые оладьи и переворачивает их. Обычно она не готовит завтрак – больше не готовит, – так что это редкое явление. Что-то случилось. На мгновение позволяю себе воспоминание: вот мама печет вафли с домашним черничным вареньем, ее лицо раскраснелось от жара, губы чему-то улыбаются, глаза прищурены от утреннего солнца. Тогда она была счастлива.

– Пока нет, – отвечаю я, дотрагиваясь до живота. Меня мутит. Есть прямо сейчас не стоит, все равно стошнит. Подхожу к буфету, где в образцовом порядке выстроились одинаковые серебристые баночки. Они не подписаны, но я знаю, где что: лаванда и ромашка, «Эрл Грей» с розовыми лепестками, кардамон, марокканская мята, «Жемчужный дракон» с жасмином. Кипячу чайник, завариваю «Эрл Грей» и прислоняюсь к буфету, вдыхая сладковатый аромат.

– У нас гости, – вдруг говорит мама, перекладывая стопку подрумяненных оладий на белую тарелку.

Я в недоумении озираюсь – в доме тишина.

– Кто?

Мама изучает мое помятое от недосыпа лицо. Тошнота накатывает волнами, и я крепче сжимаю губы, чтобы удержаться. Она пристально смотрит на меня, как будто не совсем меня узнает. Затем опускает глаза.

– Мальчик, которого ты привезла на остров прошлой ночью.

Воспоминания снова нахлынули на меня: пляж, Бо, и то, что я предложила ему работу на маяке…

– Он местный?

– Нет. – Вспоминаю, как у причала Бо сказал, что ищет работу. – Приехал в город вчера.

– На фестиваль? – Мама убирает сковороду и выключает плиту.

– Нет, не турист.

– Ему можно доверять?

– Я не знаю, – отвечаю честно, ведь я и правда ничего о нем не знаю.

– Ну что же, – она поворачивается ко мне, засунув руки в карманы теплого черного платья, – он как раз проснулся. Отнеси ему завтрак. Не хочу пускать в свой дом чужих.

Это еще один мамин дар: она чувствует, когда на острове появляются посторонние и даже когда они только приближаются к нему. Вот почему она поднялась ни свет ни заря, бросилась к плите и достала свою лучшую сковородку. Мама может не пустить чужака в дом, может не доверять ему, однако голодать не позволит. Такой уж она человек. Даже горе не может удержать ее от доброты.

Она поливает кленовым сиропом стопку теплых оладий и передает мне тарелку.

– И одеяла прихвати, а то он замерзнет.

Даже не спросила, зачем он здесь, почему я привезла его на остров. Может быть, ей все равно.

Я засовываю ноги в зеленые резиновые сапоги и набрасываю черный дождевик, затем достаю из шкафа в прихожей постельное белье и теплые шерстяные одеяла. Выхожу на улицу, прикрывая ладонью блюдо, иначе дождь превратит оладьи в месиво из муки и сахара.

По обе стороны от дорожки собираются лужи, и иногда кажется, что дождь поднимается с земли, а не идет сверху – как в стеклянном снежном шаре только вместо снега вода. Ветер бьет мне в лицо.

Крепкая деревянная дверь дребезжит, когда я стучу, и Бо открывает ее почти мгновенно, как будто как раз собрался выйти наружу.

– Доброе утро! Как спалось?

На нем джинсы и серая ветровка; в камине потрескивают дрова. Бо выглядит отдохнувшим и свежим, не то что я.

– Отлично.

А вот голос, грубый и хрипловатый, его выдает. Бо тоже не выспался. Он не мигая смотрит на меня, словно вбирает в себя. Мурашки по коже. Он явно не из тех, кто смотрит будто сквозь собеседника, мимо, как будто рядом вообще никого нет. Его взгляд острый и пронизывающий, и я испытываю непреодолимое желание отвернуться.

Я прохожу на кухню и ставлю оладьи на маленький квадратный столик. Затем вытираю ладони о джинсы, хотя руки у меня чистые. С появлением гостя коттедж выглядит по-другому. Мягкое свечение огня сглаживает острые углы, делает цвета приглушенными, и комната кажется более уютной.

Я кладу белье и одеяла на ветхий серый диванчик напротив камина. Бо садится за стол и принимается за оладьи.

– Ты сегодня покажешь мне маяк? – В таком свете, в отблесках пламени, он напоминает тех молодых людей, что приплывают в город на рыбацких лодках. Они сильные и дерзкие, и кажется, будто их принесло сюда ветром и течением.

А еще он похож на человека, который оставил позади свое прошлое.

– Обязательно. – Я покусываю нижнюю губу и оглядываю коттедж. Высокие деревянные стеллажи рядом с камином уставлены книгами, старыми справочниками и расписаниями приливов и отливов. На всем десятилетний слой пыли. В небольшом фарфоровом блюде кучка отполированных морем голубоватых стеклышек, собранных на скалистых берегах за много лет. На верхней полке большие часы в деревянном корпусе – судя по всему, корабельные. Долгие годы коттедж служил жильем для множества приезжих работников. Кто-то из них провел здесь несколько недель, кто-то – несколько лет, и почти каждый что-то после себя оставил: безделушки, сувениры, осколки чьих-то жизней – намеки, но никогда не настоящая история.

Бо разделывается с завтраком моментально – я и не думала, что он так проголодался, – и мы выходим из жарко натопленного коттеджа под моросящий дождь. Пепельно-серое небо давит на плечи. Мои волосы тут же промокают.

Проходим мимо небольшой теплицы. Когда-то здесь выращивали травы, помидоры и зелень; теперь стеклянные стены потускнели и запачкались, так что внутри ничего не разглядеть. Остров забрал себе большинство построек, возведенных людьми. Гниль ползет снизу вверх, разрушает стены. Всякая поверхность неумолимо порастает мхом; в условиях постоянной влажности от него не избавиться. Ржавчина и плесень. Лужи и грязь. Смерть нашла путь всюду.

– Пение не прекратилось, – говорит Бо на полпути к маяку.

Мы идем по дощатому настилу, и каждый наш шаг отдается эхом. Да, голоса не исчезли. Они разлиты в соленом воздухе, смешаны с ветром и стали настолько привычными, что я едва различаю их на фоне других звуков.

– Пока нет, – соглашаюсь я, но на него не оглядываюсь. Не хочу снова встретиться с ним взглядом.

Вот и маяк. Я толкаю металлическую дверь, ржавые петли скрипят. Полумрак, воздух спертый, запах влажной древесины и сырых камней. Мы поднимаемся по винтовой лестнице, и по пути я предупреждаю Бо, на какие ступеньки нельзя наступать – многие из них проржавели насквозь или сломаны; время от времени приходится останавливаться, чтобы отдышаться.

– В тебя когда-нибудь вселялись? – внезапно спрашивает Бо почти у верхней площадки.

– Если и вселялись, то я не могу об этом помнить.

– Ты действительно в это веришь? И в то, что можно не знать, когда в твоем теле оказывается другая сущность?

Я останавливаюсь на одной из крепких ступенек и поворачиваюсь к Бо.

– Разуму проще справиться с негативом, если забыть о нем и отправить в подсознание. – Бо явно не удовлетворен ответом. – Для твоего спокойствия обещаю, – криво усмехаюсь я, – если одна из сестер Свон когда-нибудь будет внутри меня, я дам тебе знать, если, конечно, смогу.

Он вздергивает бровь и улыбается. Я снова устремляюсь вверх по лестнице.

Чем выше, тем сильнее ощущается ветер. Наконец мы добираемся до комнаты с фонарем. Мощные завывающие порывы ветра проникают через трещины в стене.

– Первым смотрителем маяка был француз, – рассказываю я, – он и назвал остров Люмьером. В те времена поддерживать фонарь и призмы в рабочем состоянии было намного сложнее, не то что сейчас, когда почти все автоматизировано.

– Откуда ты все это знаешь?

– От папы, – машинально отвечаю я. – После того как мои родители купили остров, он досконально изучил все о маяках. – Я с трудом сглатываю и продолжаю: – Лампу и стекла нужно проверять каждый день. И пару раз в неделю протирать все поверхности, потому что в соленом воздухе они быстро покрываются налетом. Ничего сложного. Зато во время шторма или в густой туман маяк может спасти жизнь рыбакам в открытом море. Поэтому мы не даем ему погаснуть.

Бо кивает и подходит к окну, чтобы посмотреть на остров.

Я же смотрю на него: широкие плечи, уверенная поза. Кто он такой? Что привело его сюда?

Туман навис серой пеленой, так что особо не разглядеть, что там внизу. Еще несколько минут Бо рассматривает окрестности, и мы спускаемся по винтовой лестнице.

Отис сидит на деревянном настиле снаружи и ждет, смаргивая дождь, пока я запираю дверь. Ольга расположилась чуть поодаль, вылизывая свой рыжий в полоску хвост. Они привыкли к вечному дождю и не боятся сырости, тут сдался даже кошачий инстинкт.

Мы идем к самой высокой точке острова, минуя старый фруктовый сад. Яблони сорта «бребурн» и анжуйские груши с веретенообразными плодами разрослись так, что больше напоминают лес. Говорят, что морской воздух губителен для фруктовых деревьев, но на Люмьере всегда хороший урожай. Такая вот аномалия.

– А как насчет сада? – спрашивает Бо, остановившись у последнего в ряду дерева.

– А что с ним?

– Деревья много лет никто не обрезал. – Он осторожно касается чахлой, почти без листьев ветки, словно может почувствовать историю дерева, просто прикоснувшись к нему. – Нужно убрать сухие ветки, подрезать все лишнее.

– Ты в этом разбираешься? – Руки начинают зябнуть, и я засовываю их в карманы плаща.

– Я вырос на ферме.

– Маме, по правде говоря, нет дела до сада.

– Но раньше им кто-то занимался. – Бо прав, раньше за садом ухаживали. Деревья плодоносили, давали урожай зимостойких яблок и груш. Но все это в прошлом. Теперь они разрослись и согнулись от ветра, а плоды мелкие и горькие. – Немного работы, и деревья проживут еще лет сто.

– Ты и правда мог бы возродить сад?

– Конечно, но это займет некоторое время.

Я смотрю на ряды деревьев с легкой улыбкой. Сколько же лет прошло с тех пор, когда он был по настоящему цветущим. Как и все на Люмьере, сад пришел в упадок. Но если можно спасти деревья – то, может быть, можно спасти и весь остров.

– Хорошо. Давай так и сделаем.

Он улыбается, и на миг наши взгляды встречаются.

Мы обходим остров по периметру, и я показываю Бо остальные постройки. Он старается идти не слишком близко, следит, чтобы не коснуться моей руки, переступает по камням осторожно и не торопясь. Однако украдкой бросает на меня взгляд – когда думает, что я этого не вижу, – тогда я сглатываю, стискиваю зубы и не смотрю в его сторону.

Мы останавливаемся на краю утеса, в самой западной точке острова. Волны с силой разбиваются о берег, оставляя на камнях пену.

Так близко к морю песня звучит как громкий шепот прямо в наших головах. Как будто сестры стоят рядом с нами, дышат в затылок.

– Сколько человек умирает? – спрашивает Бо.

– Что?

– Сколько человек умирает в тот месяц, когда сестры возвращались?

Я скрещиваю руки на груди, ветер треплет волосы.

– Каждая из сестер забирает одного… обычно.

– Обычно?

– В зависимости от обстоятельств.

– Каких обстоятельств?

Я пожимаю плечами, вспоминая лето, когда пять или шесть тел были найдены на берегу. Песок в волосах, соленая вода в легких…

– Наверное, в зависимости от того, как сильна их жажда мести.

– А как они выбирают?

– Выбирают кого?

– Того, кого хотят утопить.

Воздух застревает у меня в горле. Ни туда ни сюда, как будто рыба заглотила крючок.

– Наверное, так, как выбирали себе любовников, когда были живы.

– Так что же, они влюбляются в тех, кого убивают?

Я решаю, что Бо иронизирует, но, когда поднимаю на него взгляд, замечаю, что его глаза потемнели, а полные губы напряжены.

– Нет, вряд ли. Дело тут не в любви.

– Значит, месть?

– Месть.

– Идеальное оправдание для убийств. – Бо переводит взгляд туда, где полоса тумана поднимается вверх с поверхности моря, как облако дыма.

– Это не… – Я заставляю себя замолчать. Убийства. Так и есть. Можно назвать его проклятием, но суть не изменится: каждый год здесь происходят убийства. Преднамеренные. Жестокие, варварские убийства. Чудовищные по своей сути. Череда убийств длится две сотни лет. Город заново переживает прошлое, которого не может изменить, год за годом приносит жертвы. Око за око.

Убийства предсказуемы, как фазы луны. Как приливы и отливы. Смерть приходит и уходит.

Бо не торопит меня. И я молчу. Все мысли забились куда-то в глубокую темную нору. Я дрожу, холод пронизывает насквозь.

Мы смотрим на бурное море, и я спрашиваю:

– Все-таки почему ты приехал сюда?

– Я искал работу, – повторяет Бо. – Сел на автобус и доехал до конечной остановки.

– И ты раньше никогда не слышал о Спарроу?

Бо смотрит мне в глаза. Капли дождя висят на его ресницах, стекают по подбородку, по темным волосам.

– Нет.

И вдруг что-то меняется в ветре.

Внезапно над островом повисает тишина, от которой у меня по затылку пробегает озноб.

Пение прекратилось.

Бо подходит к самому краю утеса – будто оттуда легче расслышать умолкшие звуки.

– Закончилось.

– Сестры нашли себе тела, – выдавливаю я из себя. Тишина впивается мне под ребра, заполняет легкие. Я знаю, что будет дальше. – Они возвращаются.

Закрываю глаза, прислушиваясь к безмолвию. Это произошло быстрее, чем во все прошлые разы.

Пришел черед убийств.

Предупреждение

Мы ждем смерти с замиранием сердца.

Мы знаем, что смерть неизбежна.

И все же мы содрогаемся, когда она хватает нас за горло и тянет на дно.

Мемориальная доска на каменной скамье на Оушен-авеню.

Открыта в 1925 году.

Глава 6

Резиновые сапоги утопают в грязи, дождь моросит непрестанно, по рукавам дождевика стекает вода. Я иду через сад.

Мы разошлись час назад. Бо вернулся в коттедж, а я, хотя и собиралась лечь в постель – голова все еще гудит, все мышцы ноют, – решила побродить по острову в одиночестве.

Вот и знакомый старый дуб в центре сада. Мы проходили мимо него совсем недавно, но не остановились.

Сад – мое самое любимое место на острове. Здесь, укрывшись среди старых деревьев, я чувствую себя в безопасности и позволяю воспоминаниям течь нескончаемым холодным потоком. Дуб стоит отдельно от других деревьев, потрепанный штормами и наполовину засохший. Он уже рос на острове двести лет назад, когда сестры Свон впервые ступили на этот берег, когда они еще были живы.

Я провожу пальцами по стволу и нащупываю контуры сердца, вырезанные давно умершими влюбленными. Этих людей уже нет на свете, но сердце сохранилось.

Опускаюсь на землю у подножия дерева, прислоняюсь к стволу и поднимаю глаза: по небу несутся рваные тучи, пойманные непостоянными океанскими ветрами.

Сезон начался. И этому зажатому между горами и морем городку не уйти от расплаты.

* * *

С океана надвигается шторм.

Часы у кровати показывают одиннадцать. Половину двенадцатого. Полночь. Мне не спится.

Встаю и бреду через холл в ванную. Мысли постоянно возвращаются к Бо. Даже здесь, на острове, ему грозит опасность.

Через две двери, из комнаты мамы, доносится гудение вентилятора. Ей нравится, когда дует легкий ветерок, даже зимой; говорит, что иначе снятся кошмары. Я включаю свет и смотрю на себя в зеркало: губы бледные, волосы висят сосульками, вид у меня – будто несколько дней не спала.

Внезапно луч света проникает сквозь окно ванной и отражается в зеркале. Я прикрываю глаза ладонью. Это не маяк. Это что-то другое.

Прищурившись, смотрю сквозь забрызганное дождем стекло в сторону пологого берега. К причалу, замедляя ход, приближается лодка.

Кто-то приехал на остров.

* * *

Торопливо обуваю сапоги, набрасываю плащ и выскакиваю в парадную дверь. Ветер с завыванием проносится над скалами, нагибает до земли жесткие стебли травы, путает волосы.

По причалу мечется луч света. Такие мощные фонари нужны, чтобы по пути через бухту не напороться в тумане на остовы кораблей. Слышатся негромкие голоса, по меньшей мере двух человек, и шаги. Кто бы это ни были, они не пытаются скрыть свое присутствие.

Я закрываю лицо от особо сильного порыва ветра и внезапно слышу свое имя.

– Пенни!

Даже в темноте я различаю знакомые растрепанные рыжие кудри.

– Роуз? Что ты здесь делаешь?

– Мы привезли вино, – говорит Хит Белзер, тот самый парень, что обещал проводить Роуз домой после вечеринки. Теперь он стоит рядом с ней, держа в руке бутылку.

Лодка привязана кое-как, канаты свисают в воду. У родителей позаимствовал, не иначе.

– Пение прекратилось. – Роуз прикрывает рот ладонью, словно боится, что остров ее подслушает.

– Знаю.

Она делает несколько шагов в мою сторону, слегка покачиваясь, очевидно, уже успела выпить. Хит оборачивается к бухте. Волны бьются о причал. Совсем скоро там, в темных водах, распрощаются с жизнью как минимум трое молодых людей.

– Можно мы поднимемся на маяк? – Роуз меняет тему разговора. – Хит хочет посмотреть на остров с высоты. – Она делает брови домиком и прикусывает губу. Щеки розовые, глаза как блюдца – ни дать ни взять ангел во плоти. Я не могу не любить ее: и то, как она всегда освещает пространство вокруг себя, как будто яркая лампочка. Роуз как летний день и прохладный бриз одновременно.

– Конечно.

Она широко улыбается и увлекает меня вверх по дорожке. Хит идет за нами.

– Ты вчера вроде была не одна. Что за парень? – шепчет Роуз мне на ухо, горячо дыша парами алкоголя.

– Его зовут Бо. Я предложила ему работу на острове. Он поселился в «Якоре».

– Что ты предложила ему? – переспросила изумленная Роуз.

– Он искал работу.

– Совсем пьяная, что ли, была, раз наняла чужака? Ты же понимаешь, что он, скорее всего, один из туристов.

– Не думаю.

– Тогда зачем он сюда приехал?

– Точно не знаю.

– Пенни, – говорит Роуз, замедляя шаг, – как можно поселить на острове неизвестно кого? А вдруг он убьет тебя, пока ты спишь?

– У него больше поводов бояться за свою жизнь, чем у меня.

– Верно, – соглашается Роуз, натягивая рукава свитера на озябшие пальцы. – Подходящее время он выбрал, нечего сказать. Посмотрим, доживет ли до солнцестояния.

Холодок пробегает у меня по спине.

Мы поднимаемся на маяк. На лестнице Роуз теряет равновесие, и Хит едва успевает ее подхватить. Она хихикает.

Я распахиваю дверь в верхнюю комнату, ожидая, что там будет темно. Но лампа на белом столике справа у стены включена, и на ее фоне выделяется силуэт. Кто-то стоит, прислонившись к стеклу плечом.

– Бо?

– Привет. – Он оборачивается, в правой руке какая-то книга. – Решил посмотреть на шторм.

– Мы тоже, – сипло говорит подруга и приближается к нему. – Меня зовут Роуз.

– Бо.

Роуз с ухмылкой смотрит на меня и одними губами произносит: «Симпатичный».

Хит и Бо пожимают друг другу руки. Оглядевшись, Хит вспоминает о бутылке.

– Устроим маленькую вечеринку?

– Я, наверное, пойду. – Бо сует книгу под мышку.

– Ну уж нет, – фыркает Роуз, – мы тебя не отпустим. Трое – не вечеринка. А вот четверо самое то.

Бо поворачивается ко мне, словно спрашивая разрешения, но я только молча смотрю на него, не зная, что и думать, – он забрался на маяк в полном одиночестве, то ли почитать, то ли посмотреть на шторм, то ли еще зачем.

– Ладно, – с неохотой соглашается он.

Хит извлекает из кармана штопор и начинает откупоривать бутылку.

– Хит стащил из гостиницы родителей две бутылки, – говорит Роуз. – Одну мы выпили по дороге.

Вот почему она уже навеселе.

Стаканов у нас нет. Хит делает большой глоток и, прежде чем пустить бутылку по кругу, предлагает:

– Давайте поспорим?

– О чем?

– Как скоро в бухте найдут первое тело?

– Нездоровый интерес! – кривится Роуз.

– Может и так. Но все равно кто-то утонет, хотим мы того или нет.

Мы с Бо переглядываемся.

– Через три дня, – с шумом выдыхает Роуз, выхватывает бутылку из рук Хита и отпивает глоток.

– Три с половиной, – делает ставку Хит, глядя ей в глаза. Явно подыгрывает Роуз, хочет, чтобы их ставки были близки.

Роуз передает вино Бо. Он смотрит в бутылку, словно хочет найти ответ внутри, и, наконец, произносит:

– Надеюсь, этого не произойдет вообще.

– Так нельзя! – заявляет Роуз.

– А я считаю, годится, – вступается Хит. – Такого еще не случалось, но все возможно. Допустим, этим летом никто не утонет.

– Маловероятно. – Роуз не скрывает недовольства.

Бо торопливо отпивает вино и протягивает бутылку мне. Я осторожно провожу пальцем по горлышку.

– Сегодня ночью. – Оглядываю друзей и делаю большой глоток.

Подруга вздрагивает.

– Давайте сменим тему!

– Как скажешь. – Хит с улыбкой приобнимает ее.

– Я хочу считать призраков! – решает Роуз, мгновенно оживившись.

Хит отпускает ее и хмурится, явно сбитый с толку.

– Считать… кого?

– Мы с Пенни в детстве играли в такую игру. Пенни, помнишь? – Я киваю. – Луч маяка по кругу обходит остров, а мы высматриваем в нем призраков. Один балл, если увидишь призрака на острове, и два балла, если на море.

– И что, вы правда их видели? – Вид у Хита удивленный.

– А как же. Призраки есть везде, – отвечает Роуз с хитрой ухмылкой. – Надо только знать, куда смотреть.

– Покажешь? – И хотя он явно настроен скептически, все равно улыбается, когда она тащит его к окну. Они прижимают ладони к стеклу и смеются.

Я отдаю бутылку Бо, и он делает еще глоток.

– Что читаешь?

– Да вот, нашел книгу в коттедже.

– И о чем она?

Он достает книгу из-под мышки и кладет на стол. «История и легенды Спарроу, штат Орегон». На обложке старинная фотография – вид на бухту с Оушен-авеню. На переднем плане булыжная мостовая; в бухте теснятся рыболовные суда и огромные пароходы. Это даже не книга, а скорее брошюра, в городе ее можно найти практически в любом кафе или ресторане, а также в любой гостинице. Путеводитель для туристов, в котором рассказывается, что случилось в городе двести лет назад и что из этого вышло в дальнейшем. Автор брошюры – Андерсон Фоттс, художник и поэт. Одно время Фоттс жил в Спарроу, но семь лет назад – после того как утонул его сын – переехал.

– Надумал изучать историю города?

– Вечерами здесь не слишком много развлечений.

Да, тут он прав.

Я знаю эту книгу почти наизусть. На тридцать седьмой странице портрет сестер Свон. Даже не портрет, а скорее набросок, выполненный Томасом Реншоу, который заявлял, что знал их при жизни. Слева Маргарита, самая высокая из троих. Длинные золотисто-каштановые волосы, полные губы, острый подбородок. Смотрит прямо вперед. В центре Аврора, у нее мягкие волнистые кудри и огромные выразительные глаза. У Хейзел, стоящей справа, более простые и мелкие черты лица; коса перекинута через плечо; а взгляд рассеянный, будто она высматривает что-то вдалеке. Сестры на нем как живые, и они действительно красавицы.

– Значит, теперь ты в них веришь?

– Я еще не решил.

Луч света скользит по его лицу и устремляется дальше, в море, навстречу надвигающемуся шторму. Он предупреждает моряков и рыбаков о лежащем на их пути острове.

– С сегодняшнего дня тебе не следует бывать в городе без крайней необходимости.

– Это почему? – Бо удивленно поднимает брови.

– На острове безопаснее. В городе никому нельзя доверять… Любая девушка может оказаться одной из них.

Бо опускает ресницы, пряча от меня свои печальные зеленые глаза. Никак не могу понять, почему он кажется мне знакомым. Будто встретила человека, которого знала когда-то давно, но за прошедшие годы он изменился.

– Даже ты? – Он думает, я шучу.

– Даже я.

Пусть поймет, насколько все серьезно.

– То есть с девушками не разговаривать?

– Именно.

Бо приподнимает правый уголок рта, словно сейчас рассмеется, но лишь делает глоток из бутылки. Я понимаю, что мои слова звучат абсурдно и даже в какой-то степени нелогично, однако я должна предупредить его. Большинство местных парней – те, кто действительно верит в сестер, – не будут рисковать и станут держаться подальше от девушек до самого солнцестояния. Но Бо, как и всякий приезжий, не принимает легенду всерьез.

– …А вот третий! – выкрикивает Роуз. Хит мотает головой. Победитель в охоте на призраков как всегда очевиден.

Луч света от маяка еще три раза обходит остров по кругу.

– Откуда ты приехал? – спрашиваю я Бо.

– Из штата Вашингтон.

Я ожидаю, что вот сейчас он продолжит говорить и сузит круг – до города или хотя бы округа. Нет, Бо молчит.

– Весьма расплывчато. А конкретнее можешь?

На его лице проступает напряжение.

– Из центра штата.

– Похоже, будет нелегко.

– Ты о чем?

– Выяснить, откуда ты на самом деле.

Бо постукивает пальцами по бутылке, словно отбивает какой-то музыкальный ритм.

– Что ты хочешь узнать?

– В том городе «в центре штата» ты учился в школе?

И снова он вроде готов улыбнуться, но в последний момент сдерживается.

– Да. Окончил в этом году.

– Так значит, как только прозвенел последний звонок, ты сбежал из своего как-его-там города?

– Типа того.

– И почему?

Бо прекращает выстукивать ритм.

– У меня умер брат.

Порыв ветра и косой дождь налетают на окна, и я вздрагиваю.

– Прости.

Бо кивает и подносит бутылку к губам. Проходит несколько минут. Вопрос застрял у меня в горле – или я задам его, или сейчас задохнусь.

– Что с ним произошло?

– Несчастный случай. – Он крутит бутылку в руке, и красное вино закручивается в воронку. Мини-циклон.

Бо отворачивается и смотрит на дверь, словно размышляя, не пора ли ему встать, попрощаться и выйти под проливной дождь.

И хотя мне не терпится узнать подробности несчастного случая, я больше ничего не спрашиваю. Ясно, что говорить об этом Бо не хочет. А я не хочу, чтобы он ушел, хотя наш разговор становится натянутым, и мы оба чувствуем себя неловко. Я не хочу, чтобы эта ночь закончилась. Что-то привлекает меня в Бо. И дело не в нем, а во мне: я нравлюсь себе, когда он рядом; чувствую себя легко; мысли, которые непрестанно роятся в голове, приходят в порядок; боль в груди стихает.

Так что я беру у Бо бутылку, сажусь по-турецки на холодный пол и смотрю на разгулявшуюся непогоду. Я понимаю, что значит терять близких людей. Делаю долгий, медленный глоток вина. В желудке становится тепло, перед глазами все плывет. Бо пристраивается рядом, сложив руки на коленях.

– А ты часто ввязываешься в драки? – спрашиваю я, когда молчание затягивается.

– Ты о чем?

– Прошлой ночью, на пляже… ты совсем не испугался Лона.

– Я не любитель драки, если ты про это. Хотя несколько раз случалось, но тоже не по моей воле. – Он делает медленный выдох, да так и замолкает с полуоткрытым ртом. Хочет сменить тему? Потом все же продолжает: – Брат вечно попадал в переделки. Любил рисковать: то в речку нырял посреди зимы; то забирался на мост, встретить восход солнца; то на своем пикапе гонял по трассе на запредельной скорости. Просто так, ради острых ощущений. Скажет что-нибудь не то, или глаз положит не на ту девушку – и дело кончалось потасовкой. – Бо качает головой. – Он думал, это прикольно, а мне всегда приходилось вмешиваться и спасать его задницу. Брат был старше, но родители просили меня присматривать за ним. А после того как он умер… – Бо опускает глаза, его голос дрожит от нахлынувших воспоминаний, – мне стало некого защищать. – Я протягиваю ему вино, он делает большой глоток и сжимает бутылку между колен. – Ты когда-нибудь думала о том, чтобы уехать отсюда?

Я вскидываю голову.

– Конечно.

– И?

– Все не так просто.

Он постукивает по горлышку бутылки.

– Так все и говорят, когда не хотят признать правду.

– Может, и так… только правда – это тоже непросто. И моя жизнь – тоже непросто.

– Значит, после школы ты не собираешься уезжать из Спарроу? И поступать в колледж тоже не собираешься?

Я пожимаю плечами.

– Я пока об этом не думала. – Я начинаю беспокойно ерзать по полу. Лучше бы мы продолжили говорить о нем самом.

– Тебя здесь что-то держит?

Есть причины, по которым я застряла в этом городе… Нужно что-то ответить.

– Семья. То есть мама.

– Она тебя не отпускает?

– Не в этом дело. Просто она… просто она не совсем здорова. – Я отвожу взгляд и мотаю головой. Немного правды не повредит.

– Не хочешь говорить об этом?

– Точно так же, как ты не хочешь сознаваться, откуда приехал, – ровным голосом отвечаю я, – и что случилось… – Я чуть было снова не заговорила о его брате, но вовремя остановилась.

Бо со стоном выдыхает и снова протягивает мне бутылку. Оба отпиваем по глотку, вместо того чтобы сказать правду. Похоже, мы придумали новую игру: не хочешь отвечать на вопрос – пей.

– Причины остаться есть всегда. Но нужно найти хотя бы одну причину уехать. – Наши взгляды встречаются, и какая-то знакомая искорка вспыхивает во мне. Не хочу себе признаваться, но этот огонек освещает самую потаенную часть моей души. И я вбираю его в себя, как солнечный свет.

– Пожалуй, я пока ее не нашла. – Мои щеки краснеют, лицо горит.

Над маяком с завыванием проносится ветер, стекла дребезжат.

Бо всматривается в ливень. В глазах скрыта боль. Как бы прочитать его мысли? Меня тянет коснуться его лица…

Внезапно – словно кто-то нажал невидимую кнопку, и механизм отключился – шторм стихает; дождь слабеет, превращается в морось и повисает туманом; черные зловещие тучи смещаются к югу. Будто открылся занавес, а за ним обнаружилось темное, усеянное звездами небо.

Роуз вскакивает с места и кружится от восторга.

– Поехали загадывать желания! Прямо сейчас!

– На кладбище кораблей? – спрашивает Хит.

– Ага!

– На какое кладбище? – Бо вздрагивает и только тут отворачивается от меня.

– Сам увидишь, – отвечает Роуз.

* * *

В темноте добираемся до причала. Хит настаивает, чтобы мы все плыли на его лодке, так что приходится тесниться. Бо берет меня за руку – хотя я держу равновесие на воде не хуже, чем на суше, и в этом не нуждаюсь – и не отпускает, пока мы не садимся на скамью.

В лодке чисто и почти пусто, только у борта аккуратной стопкой сложены оранжевые спасательные жилеты. Хит дергает за трос, и мотор тут же заводится.

Может, не стоило с ними плыть? Глубокая ночь; голова слегка кружится от того, что кровь разбавлена вином. Но эта расслабленность так притягательна: вино сглаживает острые края моего ума, облегчает постоянную тревогу, которая живет под моими ногтями и давит на плечи.

Я крепче цепляюсь за край скамьи. Мы медленно продвигаемся через неестественно спокойную бухту. Остовы затонувших кораблей торчат над поверхностью, как надгробные камни; зазубренные металлические выступы, постоянно омываемые течением, проржавели и почти превратились в песок.

– Жаль, мало вина взяли, – бормочет Роуз настолько тихо и невнятно, что ей никто не отвечает.

Впереди показывается позеленевшая, покрытая слоями мха и водорослей мачта, самая высокая на кладбище кораблей. Флаг, когда-то висевший на ее вершине, давно истлел и рассыпался в прах.

Хит замедляет движение лодки и в нескольких футах от мачты полностью глушит мотор. Тусклые, еле заметные контуры корабля находятся прямо под нами, достаточно близко к поверхности, чтобы зацепить винтом моторки. Подплывать так близко очень опасно, но именно потому подростки рвутся сюда пощекотать нервы. Где не страшно, там неинтересно.

– Монетки у кого-нибудь есть? – спрашивает Роуз.

Бо переводит взгляд на меня.

– Для чего?

– Чтобы загадать желание.

– Это пиратское судно, – объясняет Хит. – По легенде, если бросишь монету пиратам, которые до сих пор обитают на корабле, они исполнят твое желание.

– Наверное, там уже сотни – нет, тысячи долларов! – говорит Роуз, делая пассы рукой, как фокусник.

– Или горстка мелочи, – возражаю я.

Хит и Бо исследуют содержимое своих карманов. Хит достает две десять и двадцать пять центов; Бо – три монеты по двадцать пять центов и несколько одноцентовиков.

– Чем выше номинал монеты, тем больше шанс, что желание исполнится. Пираты жадные. – Роуз хватает четвертак с ладони Хита.

Хит жертвует десять центов, я и Бо – по одному. Наверное, мы оба настроены не особо оптимистично в отношении своих желаний.

Впрочем, я всегда загадываю одно и то же.

Мы сжимаем монеты в кулаках и вытягиваем руки за борт как можно дальше. Роуз считает до трех. Раскрываем ладони. Монеты плюхаются в воду, быстро опускаются вниз, скользя вдоль зазубренных дырявых обломков, и, наконец, исчезают в пучине.

На мгновение мы замираем, затаив дыхание, ожидая, вдруг что-то произойдет прямо сразу. Но ничего не случается. Бо с шумом выдыхает, а я обхватываю себя за плечи, чувствуя внезапный озноб. Мне тревожно.

В голове мелькает мысль, что не следовало нам сюда приплывать. Быть так близко к воде сразу после возвращения сестер опасно для Хита и Бо. И еще не оставляет навязчивое ощущение, будто что-то здесь не так.

– Нужно возвращаться на остров, – говорю я, стараясь скрыть панические нотки, и смотрю на Хита. Скорей бы он завел мотор.

Океан кажется слишком спокойным. Пение прекратилось. Буря прошла. Только рябь плещется о борт лодки.

Я чувствую это еще до того, как вижу: температура падает; звезды так низко, что кажется, небо вот-вот разверзнется так широко, что сможет поглотить нас, как кит проглатывает косяк рыбы. Море вибрирует.

И тут я замечаю что-то темное, колышущееся вместе с волнами. Тело плывет лицом вверх, глаза открыты, но потеряли свой цвет. Первый утопленник.

* * *

– О боже! – вскрикивает Роуз, округлив глаза, и показывает пальцем на тело.

Руки утопленника раскинуты в стороны, ноги наполовину скрыты под водой, ярко-голубой свитер болтается, словно став на два размера больше.

– Черт, – сквозь зубы цедит Хит, словно боясь говорить слишком громко в присутствии мертвеца, чтобы вдруг не разбудить его.

Луна выходит из-за облаков и бросает отблеск на воду. Не молочно-белая, как обычно, а красноватая. Кровавая луна – плохой знак. Не надо нам было сюда приплывать.

– Кто он? – дрожащим голосом спрашивает Роуз.

Пепельно-серое, со впалыми щеками лицо; короткие светлые волосы.

– Грегори Данн. – Хит вытирает глаза ладонью. – В этом году окончил школу, собирался поступать в колледж, кажется, в Бостон.

Мы с Бо молчим. Бо опирается о борт лодки, смотрит, но ничего не говорит.

– Мы должны что-то сделать. Нельзя оставлять его в воде! – Роуз резко встает и делает шаг к правому борту и центр тяжести смещается.

– Роуз! – кричу я и тянусь к подруге. Хит тоже делает попытку схватить ее, но лодка накренилась слишком сильно. Роуз теряет равновесие, машет руками, стараясь удержаться за воздух, и летит в холодную воду вниз головой. Каскад брызг обрушивается на тело Грегори Данна – к счастью, сама Роуз упала не на него.

Бо реагирует мгновенно. Не успеваю я опомниться, как он у правого борта: перегибается, опускает руки в ледяную воду, хватает Роуз под мышки и одним резким движением затаскивает обратно в лодку. Она сразу съеживается, судорожно прижимает колени к груди и начинает трястись. Хит достает из-под сиденья одеяло и набрасывает на нее.

– Быстро на берег! – командует Бо, и Хит заводит мотор.

Я сажусь рядом с Роуз и обнимаю ее за плечи. Мы мчимся через бухту, оставив Грегори Данна там, где нашли.

Едва мы добираемся до берега, я бегу вверх по причалу к металлическому колоколу, который свисает с деревянной арки, смотрящей на бухту. Колокол Смерти, как все его называют. Всякий раз, когда обнаруживается тело, кто-нибудь звонит в колокол, чтобы предупредить город. Его повесили двадцать лет назад, и каждый год, с начала июня до дня солнцестояния, его удары возвещают чью-то смерть.

Заслышав его, местные жители содрогаются, а туристы хватаются за фотоаппараты.

Я дергаю за грубую веревку, и язык дважды бьет о внутреннюю поверхность. Глухой звон эхом разносится по всему городу, отражаясь от сырых стен магазинов и домов, пробуждая всех ото сна.

* * *

Полиции и рыбакам потребуется около часа, чтобы достать тело Грегори Данна из воды и привезти в порт. Теперь начнется следствие, будут искать улики – и, как всегда, не найдут ни одной. Ни крови, ни ран, ни следов борьбы. Ни единой зацепки.

Роуз сидит рядом со мной и дрожит от холода, даже после чашки горячего шоколада, который Хит принес из «Супчика». По такому случаю кафе открыли в три часа утра, чтобы обслужить зевак, вскочивших ни свет ни заря и явившихся посмотреть на первого утопленника.

Мы все ждем на пирсе, наблюдая, как лодки рассекают воду. Люди пришли кто в чем – в пижамах, шерстяных шапочках и в резиновых сапогах. Даже детей повытаскивали из постелей, чтобы они не пропустили это ежегодное ужасное событие, и они тоскливо топчутся, спотыкаясь о наброшенные на плечи одеяла.

Однако местная полиция научилась сводить спектакль к минимуму: когда на причале они перекладывают тело на носилки, то сперва удостоверяются, что оно полностью закрыто. Но туристы все равно фотографируют, дети все равно плачут, а местные тяжело вздыхают.

– Ты была права, – шепчет мне Бо, когда машина скорой помощи увозит прочь тело Грегори Данна. – Насчет того, что кто-то утонет уже сегодня.

Я качаю головой. Не тот случай, когда победа радует.

Толпа постепенно редеет – одни отправляются досыпать, другие торопятся в «Горячий супчик» обсудить происшествие. К нам подходит Хит, озабоченно хмуря брови.

– Отведу Роуз домой. Она до сих пор не в себе.

– Хорошо. – Я оглядываюсь в поисках Роуз. Она идет вдоль причала, а красное в серую полоску одеяло из лодки Хита сползает с ее плеч. Она в шоке, и я знаю, что мне следовало бы пойти с ней, но, похоже, ей сейчас нужен только Хит. Так что пусть он ее и проводит.

– Я быстро. Потом вернусь и подброшу вас на остров.

Я киваю. Хит догоняет Роуз, а мы с Бо вливаемся в толпу заспанных людей, идущих в сторону «Супчика». Официантка одета по-домашнему – голубая в горошек пижама, на ногах пушистые угги.

– Будете кофе?

Я изучаю ее лицо, внимательно смотрю в глаза. Но она выглядит нормально. Как человек.

– Да, спасибо, – отвечает Бо.

– А мне, пожалуйста, черный чай.

Официантка на миг хмурится, чуть слышно фыркает, словно мой заказ требует усилий, на которые она в столь ранний час не способна, и шаркая удаляется прочь. Мы устраиваемся в конце пирса, облокотившись на ограждение, и смотрим на море. Скоро рассвет.

Люди вокруг нас перешептываются, некоторые сразу начинают строить догадки. В последующие недели город окажется в эпицентре полномасштабной охоты на ведьм.

Несколько старшеклассниц заняли столик на улице и болтают, прихлебывая кофе и разламывая на кусочки черничные кексы. Голоса их звучат излишне громко, хотя еще очень рано, и сами девчонки, похоже, так до конца и не проснулись. Я всматриваюсь в их лица, изучаю цвет глаз, нежную фарфоровую кожу. Я ищу что-то неестественное, бесплотное существо, скрывающееся за человеческим обликом. Но я ничего не вижу.

Официантка приносит чашки, не удостоив нас улыбкой.

– Получается, Грегори Данна заманили в воду, да так, что никто этого не видел? – спрашивает Бо, понизив голос. К кофе он еще не притронулся.

Я пожимаю плечами.

– Сестры Свон не хотят, чтобы их видели. За двести лет они в этом поднаторели и знают, как не попасться, – отвечаю я и провожу пальцем по краю чашки.

– Ты говоришь это так, будто не хочешь, чтобы их поймали, как будто город этого заслуживает.

– А если и заслуживает? – Во мне закипает гнев по отношению к Спарроу и его обитателям. Он сжигает меня изнутри. Так много несправедливостей – так много смертей. Здесь всегда ненавидели приезжих, отталкивали их, только потому, что они были чужаками. – Сестры были убиты жителями этого города, – говорю я, и собственный голос кажется мне непривычным. – Их утопили несправедливо – только за то, что они влюблялись не в тех мужчин. Может быть, они имеют право на месть.

– Имеют право убивать невиновных?

– Откуда ты знаешь, что Грегори Данн этого не заслужил? – Я едва могу поверить, что говорю это.

– Я и не знаю, – резко отвечает Бо. – Но я сомневаюсь, что все, кого они утопили, заслуживали смерти.

Он прав, но я уже завелась. Просто хочу, чтобы он понял, почему это происходит. Почему сестры возвращаются каждый год. Что у них есть на это веская причина.

– Это их возмездие.

Бо выпрямляется и делает глоток кофе.

– Послушай, я не говорю, что это правильно, – быстро добавляю я. – Но тебе не стоит думать, что ты можешь предотвратить или изменить происходящее здесь. Грегори Данн – первая жертва. За ним последуют другие. Все попытки остановить сестер только ухудшали ситуацию.

– Что ты имеешь в виду?

– Были случаи, когда в городе убивали ни в чем не повинных девушек, посчитав, что в них вселилась одна из сестер. Лучше оставить все как есть. Ты ничего не исправишь.

Тусклое алое солнце всходит над горизонтом. Рыбаки бредут к своим лодкам. Я замечаю Хита, спускающегося по Оушен-авеню, – он обещал отвезти нас на остров.

Бо молчит. Представляю, какой хаос сейчас у него в голове. Мертвое тело. Двухсотлетнее проклятие. Город, смирившийся со своей участью…

Ему многое нужно обдумать. А ведь он только что приехал. Дальше будет хуже.

Мы встаем и идем по пирсу. Утро меняет цвета, по улицам разливается неяркий оранжевый свет. Навстречу нам идут две девушки, очевидно, в «Горячий супчик». Я окидываю их быстрым взглядом.

Оливия и Лола. Лучшие подруги. Это они танцевали вокруг костра на вечеринке. Обе тщательно причесаны и продуманно одеты, в отличие от большинства растрепанных горожан. Как будто смерть Грегори Данна – официальное мероприятие, которого они долго ждали и никак не могут пропустить. Лола заплела иссиня-черные волосы во французскую косу. Длинные вьющиеся локоны Оливии распущены по плечам, пирсинг сверкает в лучах рассветного солнца.

Но когда наши глаза встречаются, я понимаю – это не Оливия! Ее телом завладела Маргарита Свон.

Сквозь нежную кожу Оливии просвечивает призрачно-белый облик Маргариты. Будто за тонким оконным стеклом или на песчаном дне под поверхностью озера. Не то чтобы четко очерченный силуэт; скорее, воспоминание о Маргарите, смутное и расплывчатое, парит внутри тела несчастной Оливии.

Я нашла ее.

Какая-то часть меня смела надеяться, что я не увижу их в этом году, что я смогу избежать встречи с сестрами, избежать ритуала смерти, который постигнет этот город. Увы, опять не повезло.

Как бы я хотела не видеть образ Маргариты под белоснежной кожей Оливии. Но нет. И я единственная из всех стоящих на пирсе, кто его видит. Вот что я скрываю от Бо. Вот почему знаю, что сестры Свон существуют.

Оливия – нет, не Оливия, ее нет сейчас в этом мире – Маргарита замечает меня, едва заметно улыбается, и подруги проходят мимо.

Я стою, словно парализованная, губы дрожат. Девушки удаляются от нас. Лола о чем-то болтает, не замечая, что ее лучшую подругу подменили.

– Ты в порядке? – спрашивает Бо, отворачиваясь от подруг.

– Нам нужно вернуться на остров. Здесь небезопасно.

Маргарита вселилась в тело Оливии Грин. И Маргарита всегда совершает убийство первой. Грегори Данн – ее трофей. Счет открыт.

Парфюмерный магазин

До приезда в Спарроу сестрам Свон случалось немного поколдовать: состряпать заклинание или зелье, чтобы отвадить ревнивую жену или злого духа, – но сами они, конечно, не назвали бы себя ведьмами, как это сделали жители города.

Сестры были деловыми женщинами, они владели магазином. И приплыв в город два столетия назад, они привезли с собой множество экзотических благовоний для приготовления нежных духов и ароматных бальзамов. Первое время женщины Спарроу ходили в «Парфюмерный магазин сестер Свон» толпами, буквально помешавшись на ароматах, которые напоминали им о существовании цивилизованного мира. Они покупали розовую воду и мед в маленьких стеклянных бутылочках; эфирные масла лимонника и гардении; тщательно подобранные, изысканные композиции из ароматических растений.

Так продолжалось до тех пор, пока девятнадцатилетняя Маргарита, старшая из сестер, не оказалась в постели с одним капитаном корабля. И все пошло прахом. Однако сестры не были в этом виновны. Не колдовство соблазнило мужчин Спарроу – все оказалось намного проще. Девушки обладали особым очарованием, которое унаследовали от матери. Мужчины просто не могли устоять перед сиянием их зеленовато-голубых глаз и нежностью их кожи.

Любовь настигала сестер часто и внезапно. Маргарите нравились мужчины постарше, влиятельные и при деньгах; Аврора предпочитала упрямцев, которые нелегко поддавались соблазну, – она любила бросать вызов и порой встречалась одновременно с несколькими; Хейзел была более серьезной и разборчивой. В отличие от сестер, ей не доставляло удовольствия менять кавалеров как перчатки; однако мужчины все равно теряли от нее голову, и за Хейзел тянулся шлейф разбитых сердец.

Сестры не смогли уйти от своей судьбы. Они будто наткнулись в темноте на куст ядовитого плюща, не подозревая о последствиях, которые вот-вот их настигнут.

Глава 7

В течение трех ужасных недель туристы и местные жители будут обвинять практически каждую девушку в том, что она одна из сестер. Любой незначительный проступок, любое отклонение в поведении – внезапное проявление интереса к молодым людям; поздние возвращения домой; подмигнула кому-то или просто веко дернулось, – все кажется подозрительным.

Но я знаю, кто на самом деле сестры Свон.

Хит доставляет нас на остров, прощается и сразу уезжает назад в город.

Мы с Бо молча идем вверх по тропинке до развилки, где нам предстоит разойтись. Груда старых бакенов и ловушек для крабов, выброшенных на берег за много лет, свалена у дорожки. Куча хлама, которая не дает забыть, что в этом месте больше смерти, чем жизни.

– Прости. Зря мы поплыли на кладбище кораблей. – Я уже привыкла к этим смертям, но не могу сказать того же про Бо. Наверняка он уже подумывает, как побыстрее отсюда сбежать. И я бы не стала винить его.

– Ты здесь ни при чем. – Он опускает глаза, пинает камешек с дорожки.

– Тебе нужно поспать. – Мы оба были на ногах всю ночь; у меня в ушах такой шум, будто через голову проложили рельсы и пустили по ним грузовой состав.

Бо кивает, вынимает руки из карманов и, ни слова не сказав, направляется в «Якорь». Не удивлюсь, если он начнет собирать вещи, как только войдет в коттедж.

Я захожу в дом через заднюю дверь. Мама уже встала и слушает радио на кухне – местную станцию, которая обычно передает штормовые предупреждения и расписание приливов и отливов. На этот раз ведущий Бадди Когенс рассказывает о теле, которое полиция рано утром извлекла из воды.

– Этот город почернел от смерти, – угрюмо произносит мама, стоя лицом к раковине и вцепившись руками в белый кафель. – Он просто пропитан ею.

Я ничего ей не отвечаю – слишком устала. Выскальзываю в коридор и поднимаюсь к себе в спальню. Из окна вижу, как Бо размеренной походкой, не спеша, подходит к «Якорю». Он оборачивается, словно почувствовав мой взгляд, и я торопливо отхожу от окна.

Что-то не дает мне покоя. Но я никак не могу понять, что не так.

* * *

После полудня проясняется: тучи редеют, и в просветах открывается молочно-белое небо.

Прошлой ночью мы нашли в бухте тело Грегори Данна.

Утром мы встречали восход на пирсе, пока его тело вытаскивали на берег.

Первый день сезона – один труп.

Я сползаю с кровати, потирая глаза, все еще сонная. Надеваю старые потертые джинсы и ярко-голубой свитер. Спешить мне некуда. Стараясь не смотреть на себя в зеркале, шарю по ящикам комода, перебираю немногочисленную коллекцию безделушек. Открываю флакон старых маминых духов – аромат ванили со временем стал резче, и сильнее чувствуется спирт. Серебряное блюдо с разноцветной галькой, собранной на берегу моря: аквамариновые, коралловые и изумрудно-зеленые камешки. На углу комода две свечи, почти полностью догоревшие. Треугольный кусочек стекла с сушеными цветами внутри подвешен к зеркалу на желтой ленточке. Я не могу вспомнить, откуда он взялся. Подарок на день рождения? Может быть, от Роуз? Маленькие розовые цветки, сплюснутые между стеклами… Вот она вечность…

Окидываю комнату критическим взглядом. Просторная и аккуратная. Белые стены. Все белое. Никаких ярких красок. Комната так мало говорит обо мне… или говорит обо мне все? Такую комнату легко покинуть, и не останется даже намека, что раньше здесь жила некая девушка по имени Пенни.

Мама куда-то ушла. Под жалобный скрип ступенек спускаюсь на кухню. На столе тарелка со свежеиспеченными апельсиновыми кексами. Второе утро подряд она готовит завтрак. Второе утро Бо на острове. Такой уж она человек – не позволит чужаку голодать, хотя легко забудет про еду для себе или меня. От старых обычаев никуда не денешься: в маленьком городке приличия требуют накормить всякого, кто пришел к тебе в гости.

Я хватаю пару кексов и выхожу из дома.

На улице тепло и безветренно. Высоко над головой нарезают круги чайки, время от времени устремляясь вниз к обрывистому берегу и хватая рыбу из лужиц, оставшихся после отлива. В теплице я замечаю силуэт мамы, идущей среди умерших растений.

Я смотрю в сторону «Якоря». Интересно, Бо там? Или уже собрал вещи и нашел способ смыться с острова, пока я спала? У меня екает в животе. Если коттедж окажется заброшенным, холодным и темным, что я почувствую? Отчаяние? Пустоту внутри, будто из меня кусок вырвали?

Что ж, если он сбежал из города, то, по крайней мере, будет в безопасности и не погибнет, как Грегори Данн.

Но тут меня отвлекает какой-то шум – кажется, пила вгрызается в дерево. Звуки доносятся из сада и разлетаются по всему острову.

Еще не дойдя до первого ряда как по линейке высаженных деревьев, я замечаю, что все изменилось. Деревянная лестница, которая обычно стоит в самом дальнем краю сада, чтобы ее не повалил ветер, переместилась ближе к центру и прислонена к одной из яблонь. А на самой верхней ступеньке, опираясь на сук, устроился Бо.

Значит, не уехал! Не внял голосу разума и не сбежал при первой возможности. Я с облегчением перевожу дыхание.

– Привет. – Он наклоняется ко мне, держась за ветку. Деревья отбрасывают длинные тени. – Ты как? – Бо спускается на пару ступенек ниже. На нем бейсболка, надетая козырьком назад.

– Нормально. Просто подумала, что ты… – Мой голос срывается.

– Что?

– Ничего. Просто рада, что ты здесь.

Он прищуривает глаза и вытирает лоб.

– Решила, что я уеду?

– Вроде того.

Солнце светит ему в лицо, и темно-зеленые глаза сверкают, как изумруды, а за ними скрывается целый мир. Серая футболка липнет к груди и плечам, щеки раскраснелись. Я разглядываю его на миг дольше, чем было бы вежливо.

– Ты вообще спал?

– Еще нет. – Бо улыбается уголком рта. Пока я ворочалась в постели, натягивая одеяло на голову, чтобы солнце не светило в глаза, он работал. Наверное, после того, что случилось ночью, ему было не до сна, а вот поработать пилой – самое то. – Мне не терпелось заняться садом.

Он вешает ножовку с широкими зубьями на нижний кривой сук, спрыгивает с лестницы и вытирает руки о джинсы. Я вручаю ему один из кексов.

– А что именно ты делаешь?

Бо задирает голову и прищурившись смотрит на густую крону дерева. Шрам под левым глазом изгибается.

– Убираю молодые побеги. А вот более старые ветки нужно оставить, потому что плодоносят именно они. И посмотри, сколько ветвей растет вертикально вверх или вниз. Их тоже нужно спилить.

– Могу я помочь?

Он кладет кекс на перекладину лестницы, стаскивает бейсболку и проводит рукой по коротким волосам.

– Если хочешь.

– Хочу.

Бо приносит из дровяного сарая вторую ножовку, поменьше, и еще одну лестницу, которую приставляет к соседнему дереву. Я осторожно забираюсь наверх. Лестница шатается, и поначалу я чувствую себя несколько неуверенно, но потом привыкаю. Здесь, под покровом ветвей, я словно отгородилась от мира. Бо поднимается следом за мной и встает ступенькой ниже. Он протягивает мне ножовку и берется за лестницу с обеих сторон, обхватив заодно и меня, чтобы я не упала.

– Что ты видишь? – Его губы на уровне моей шеи, у самого уха, и, когда он говорит, я вздрагиваю, ощущая на коже его дыхание.

– Не знаю, – честно отвечаю я.

– Яблони вот-вот зацветут, – объясняет Бо, – и мы должны убрать молодые побеги, которые теснят более старые, так называемые взрослые ветви.

– Вот это тонкая веточка, – говорю я и показываю пальцем, – она растет вертикально вверх от более толстой и едва покрылась корой.

– Верно, – одобряет Бо.

Я поднимаю пилу, приставляю к ветке и провожу по ней зубьями. Пила тут же соскальзывает, а я наклоняюсь вперед, чтобы не выронить ее. Бо обхватывает меня чуть крепче, лестница под нами начинает раскачиваться. От испуга мое сердце бьется чаще, но Бо успокаивает:

– Ничего, приноровишься.

Я киваю и цепляюсь за верхнюю ступеньку лестницы. Внезапно указательный палец левой руки пронзает острая боль. Бусинки крови выступают с внешнего края. Должно быть, когда пила соскользнула, ее зубья задели кожу. Бо тоже это заметил.

– Ты поранилась.

Капли крови стекают с кончика пальца и с высоты почти двух метров падают на землю. Внизу, на солнечной прогалине между рядами деревьев, сидят Отис и Ольга, задрав бело-рыжие головы, и наблюдают. Бо достает белый носовой платок из заднего кармана и прижимает к ранке, чтобы остановить кровь.

– Ничего страшного. Порез не глубокий, – говорю я, хотя палец горит огнем. Белая ткань почти мгновенно краснеет.

– Рану нужно промыть.

– Да ладно, все нормально.

Лицо Бо совсем рядом с моим; я чувствую, как при каждом вдохе вздымается его грудь, вижу, как при каждом выдохе шевелятся губы. Его пульс учащен. Будто он испугался, что я могла отхватить себе всю руку, а виноват был бы он, потому что позволил мне взяться за пилу.

Он склоняется ко мне, отнимает платок от ранки и изучает ее.

– Что, требуется ампутация? – беспечно спрашиваю я.

– Весьма вероятно, – Бо отвечает с легкой полуулыбкой, отрывает кусок платка, обматывает палец узкой полоской ткани и завязывает. – Ну вот, теперь порядок. Можно продолжать.

– Спасибо. – Я улыбаюсь, хотя мне все еще больно. Мои губы так близко к его, что я почти чувствую соль на его коже.

Бо засовывает в карман остатки платка и выпрямляется, так что его грудь больше не прижимается к моей спине.

– Наверное, безопаснее, когда каждый на своей лестнице.

Я не возражаю. Он спускается чуть ниже и спрыгивает на землю, проигнорировав последние несколько ступенек. Я остаюсь одна.

Бо взбирается на свою лестницу, и теперь мы работаем рядом. Я стараюсь больше не подставлять пальцы под ножовку и скоро привыкаю к инструменту. Хотя процесс идет медленно и утомительно, мы неуклонно продвигаемся вперед, пока не заканчиваем с первым рядом деревьев.

Это становится почти традицией.

Каждое утро мы приходим в сад, передвигаем лестницы к очередному ряду и возвращаем плодовые деревья к жизни. Работа мне не в тягость, я рада заняться чем-то осмысленным. К концу недели мои руки с непривычки грубеют, я загорела и привыкла щурить глаза на полуденном солнце. За всю неделю дождя не было ни разу, и летний воздух казался легким, бодрящим и сладким.

В субботу мы собираем все спиленные ветви, складываем в кучу к северу от сада и сразу после захода солнца разводим костер.

Черное ночное небо над костром дрожит и искрится, и даже звезды кажутся тусклыми на фоне нашего земного огня.

– Завтра будем чистить сад от мертвых деревьев. – Бо стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на пламя.

– А как?

– Спилим стволы, а пни подожжем, и они постепенно выгорят.

– Постепенно? Долго будут гореть?

– Пару дней.

За последнюю неделю время для меня словно остановилось; и даже в разгар сезона, который обрушивается на город, подобно урагану, я чувствовала себя защищенной. В такие моменты я забываю, что за пределами этого маленького острова существует другой, большой мир. Да вот только мир про нас не забудет, он найдет способ проникнуть внутрь. Так всегда случается.

* * *

На то, чтобы спилить две засохшие яблони и одну грушу, у нас уходит три дня. К вечеру последнего я едва могу пошевелиться. Руки болят так, что утром с трудом натягиваю футболку.

Мы идем по саду, оценивая результаты трудов. Сегодня нам еще предстоит поджечь три больших пня. Внезапно Бо останавливается у одинокого дуба в центре сада – того самого, с вырезанным на стволе сердцем. С ветвей осыпается белесый мох, делая дуб с двухсотлетней историей похожим на призрак.

– Это, наверное, тоже стоит сжечь, – замечает Бо, изучая крону. – Дерево совсем старое и больное. На его месте можно посадить яблоню.

Я прижимаю ладонь к стволу – там, где вырезано сердце.

– Нет. Я хочу его оставить.

Бо заслоняет глаза от солнца.

– Мне кажется, это неправильно срубать его, – добавляю я. – Это дерево для кого-то многое значило.

– Вряд ли эти «кто-то» еще живы и будут опечалены.

– Может, и так. Но все же я хочу сохранить дуб.

Он похлопывает по стволу.

– Ладно. Решать тебе.

К выжиганию старых деревьев Бо подходит с крайней осторожностью. У каждого пня стоят наготове несколько ведер воды и большая лопата – на случай, если придется гасить пламя. Он чиркает спичкой и поджигает первый ствол, затем переходит к следующим. Мы наблюдаем, как огонь неспешно пожирает древесину.

Солнце угасает, и языки пламени поднимаются вверх от высоких пней, словно руки, тянущиеся к звездам.

Я завариваю две кружки горячего черного чая с кардамоном и возвращаюсь с ними в сад. Воздух дымный и сладкий от яблок, которым не суждено созреть.

Мы сидим на бревне. Бо дует на чай и произносит:

– Я слышал, твоя мама гадает на чайных листьях.

– И где же ты это слышал?

– В городе, когда искал работу и наткнулся на твое объявление. Начал расспрашивать, как попасть на остров, а люди решили, что я хочу узнать свою судьбу.

– Она больше этим не занимается. С тех пор как исчез отец.

Я наклоняюсь, срываю пучок ломкой прибрежной травы, разминаю хрусткие волокна между ладоней. В памяти сохранилось, как отец идет по острову, время от времени опускаясь на колени, чтобы сорвать одуванчик, клевер или лишайник, а потом теребит их в обветренных руках. Ему нравилось пробовать мир на ощупь – камешки, растения, плодородную землю. Отец считал, что это открывает нам суть вещей, которые мы зачастую игнорируем. Я на миг прикрываю глаза и прогоняю воспоминание. Мне тяжело думать об отце. Сердце сжимается от боли.

– А ты гадаешь? – спрашивает Бо, вздернув бровь.

– Даже не надейся. Я не хочу раскрывать, что тебя ждет в будущем.

– Но ты можешь?

– Пробовала. Но всерьез не занималась.

Бо протягивает мне кружку.

– Ты так и не поверил окончательно в сестер Свон, зато веришь, что чаинки могут предсказывать чью-то судьбу? – спрашиваю я, игнорируя его кружку.

– Такой вот я непредсказуемый.

Я улыбаюсь ему.

– У тебя в кружке осталась жидкость, ничего не получится. Нужно допить до конца, и тогда рисунок чайных листьев на дне укажет, где живет твоя судьба.

Он пристально смотрит в кружку, будто сам пытается узнать свое будущее.

– Ты говоришь как настоящая ведьма.

Я с улыбкой покачиваю головой. Вряд ли это можно назвать ведьмовством. Ни заклинаний, ни снадобий, ничего интригующего. Но я его не поправляю.

Бо одним глотком допивает остатки чая и снова протягивает мне кружку.

Я медлю. Мне действительно не хочется этого делать. Но он смотрит на меня с таким неподдельным интересом, что я беру кружку двумя руками и наклоняю в одну сторону, затем в другую, изучая распределение чайных листьев по дну.

– Хм, – произношу наконец я, словно обдумываю ответ, и украдкой поглядываю на Бо. Он придвинулся ближе к краю бревна и, кажется, вот-вот свалится, если я немедленно не расскажу ему, что вижу. Поднимаю голову и смотрю ему в глаза. – Тебя ждут долгая жизнь, настоящая любовь и куча золота. – Ставлю кружку между нами.

Бо снова приподнимает бровь, глядит на кружку, затем на меня. Я пытаюсь держаться невозмутимо, однако губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Ценное предсказание! – Он улыбается в ответ, потом начинает хохотать. – Может, карьера гадалки тебе и не грозит, но, надеюсь, насчет моего будущего ты окажешься права по всем трем пунктам.

– Конечно, права! Чайные листья не лгут.

Он снова хохочет, я же наконец делаю глоток из своей чашки.

Искры танцуют, кружатся и улетают в небо. И вдруг я осознаю, как легко и непринужденно мне рядом с Бо. Как будто уже много лет по вечерам мы сидим вот так в темноте у костра и смеемся.

Я не чувствую грызущую боль в затылке, которая обычно мучает меня каждое лето – словно тикают часы, отсчитывая, сколько осталось времени до солнцестояния и до конца сезона. Бо отвлек меня от того ужаса, что таится в городе, в бухте и в моей голове.

– Раньше люди считали, что груши и яблоки, выросшие на острове, волшебные; что они обладают целебными свойствами. – Я запрокидываю голову, чтобы видеть, как дым поднимается по спирали вверх. – Помогают при укусах пчел, сенной лихорадке и даже лечат разбитое сердце. В городе они стоили в два раза дороже обычных фруктов.

– И твоя семья их продавала?

– Нет. Это было очень давно, до приезда моих родителей на остров. Но если деревья снова начнут плодоносить и фрукты будут съедобными, мы сможем ими торговать.

– В следующем году на каждом дереве будет по пять-шесть килограммов плодов. Работы будет невпроворот, тебе придется нанимать помощников.

Он сказал «тебе». Будто сам не увидит урожая.

– Спасибо. Спасибо, что возвращаешь сад к жизни.

Бо кивает. Я касаюсь своего указательного пальца, обмотанного пластырем, – порез почти зажил и совсем не болит. Но крохотный шрам, наверное, останется. Кажется, пришло время узнать про шрам Бо.

– А тебя как угораздило? – Я провожу пальцем у себя под левым глазом.

Бо морщится, будто ему снова больно.

– Мне было девять лет, я спрыгнул с дерева и напоролся на сучок.

– Пришлось зашивать?

– Целых пять швов. Больно было – просто ужас.

– А зачем же ты прыгал с дерева?

– Брат подначил. Целую неделю убеждал меня, что я смогу полететь, если наберу достаточную скорость. – Он улыбается своему воспоминанию. – И я повелся. А может, просто захотел похвалиться перед братом, он же был старше. Вот я и прыгнул.

Он запрокидывает голову и смотрит в усеянное звездами небо.

– Может, тебе и правда просто скорости не хватило, – смеюсь я и тоже закидываю голову – хочу видеть те же самые звезды.

– Наверное. Но еще раз проверять эту теорию я, пожалуй, не стану. – Он продолжает уже без улыбки: – Брат перепугался не на шутку. Всю дорогу домой чуть ли не на себе меня тащил, а я ревел в три ручья. А после того как наложили швы, неделю сидел у моей постели, читал вслух комиксы. Так винил себя, что можно было подумать, я ноги лишился.

– Хороший брат.

– Да. Был…

В воздухе повисает молчание.

От почерневшего ствола в темноту летят искры. Бо откашливается, не отрывая взгляда от пламени.

– Все хочу спросить тебя насчет парусной шлюпки. Она давно стоит у причала без дела?

Такого вопроса я не ожидала.

– Несколько лет. Вроде бы.

– А кому она принадлежит? – Он тщательно подбирает слова, словно не уверен, что такие вопросы уместны. Тема разговора моментально переключается с Бо на меня. С одной потери на другую.

Прежде чем ответить, я выстраиваю слова в голове, мысленно достаю образы из прошлого, которое дремлет в памяти.

– Моему отцу.

Бо медлит, чувствуя, что вторгается на чужую территорию. Не хочет проявить бестактность.

– И она на плаву?

– Думаю, да.

Я опускаю глаза и внимательно изучаю еще теплую кружку в своих ладонях.

– Хотелось бы как-нибудь выйти на ней в море, – аккуратно продолжает Бо. – Проверить…

– Ты умеешь ходить под парусом?

Он загадочно улыбается и смотрит под ноги.

– Я почти каждое лето проводил на озере Вашингтон, занимался парусным спортом.

– Ты жил в Сиэтле?

Вдруг наконец удастся выведать, откуда он приехал?

– Неподалеку, – отвечает он, почти так же расплывчато, как в прошлый раз. – В одном небольшом городке.

– Ты же понимаешь, что у меня больше вопросов о тебе, чем ответов!

Бо просто создан для того, чтобы хранить секреты; по его лицу не поймешь, что скрывается в голове. Меня это интригует и одновременно бесит.

– Могу сказать то же самое о тебе.

Я кривлю губы и крепче сжимаю кружку. Он прав. Мы оба зашли в тупик с этой своей игрой в секретность. Оба не хотим говорить правду. Оба не хотим пускать друг друга в свою жизнь.

– Можешь брать шлюпку в любое время. – Я встаю и убираю за ухо выбившуюся прядь. – Уже поздно. Я домой.

Пламя, горевшее в каждом пне, уже превратилось в раскаленные угли, медленно прогрызающие остатки дерева.

– Я останусь. Хочу убедиться, что огонь окончательно погас.

– Доброй ночи.

– Тебе тоже.

Глава 8

Сад теперь выглядит совсем по-другому. Подстриженный и аккуратный, ухоженный. И я вспоминаю, каким он был много лет назад, когда спелые крупные фрукты качались на ветках и привлекали птиц, которые всегда не прочь полакомиться упавшими на землю плодами. В воздухе пахло сладостью и солью. Фруктами и морем.

Ранним утром я иду вдоль рядов деревьев. Сожженные пни превратились в кучки пепла, над каждым еще курится тонкая струйка дыма.

Интересно, как долго Бо наблюдал за огнем, дожидаясь, пока дотлеют последние угольки? Ложился ли он вообще? Я подхожу к его коттеджу и поднимаю руку, чтобы постучать. Внезапно дверь распахивается, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

– Привет, – на автомате говорит Бо.

– Э-э… привет… прости, как раз хотела постучать. Я пришла сказать тебе… доброе утро. – Сама не знаю, зачем пришла.

На его лице недоумение, но тут же он расплывается в улыбке. На нем простая белая футболка и джинсы с заниженной талией; волосы всклокочены, словно он только что встал с постели.

– А я собирался проверить, что за последние часы пни снова не разгорелись.

– Нет, они едва тлеют. Я только что проходила мимо.

Бо кивает и приоткрывает дверь шире.

– Зайдешь? Я сварю кофе.

Я переступаю через порог, и меня окутывает тепло.

Отис и Ольга лежат на диване, свернувшись клубочком. Похоже, кошки решили переселиться сюда и считают Бо своим хозяином. Камин не растоплен, все окна нараспашку, по коттеджу гуляет теплый бриз. В последнюю неделю установилась чудесная ясная погода; ветер с моря сдувает скопившуюся пыль и разгоняет моих призраков. Каждый день, когда Бо здесь, на острове, я чувствую, как все пространство меняется и становится ярче.

Бо стоит на кухне спиной ко мне и лицом к раковине, набирает воды в кофеварку. За неделю работы на открытом воздухе он загорел. Под тонкой тканью футболки видно, как напрягаются мышцы спины.

– Ты какой кофе любишь? – Он поворачивается ко мне, и я торопливо отвожу взгляд.

– Лучше черный.

– Отлично… все равно у меня нет ни молока, ни сливок. – Получается, он купил кофе в городе, до того, как я пригласила его на остров. Наверное, держал его в рюкзаке. Сомневаюсь, чтобы в коттедже были какие-то запасы.

Низкий столик у дивана весь завален книгами и еще больше разложено на полу – Бо подоставал их со стеллажей. Беру одну из книг с подлокотника дивана – «Энциклопедия кельтских мифов и легенд. Том 2».

– Что тут происходит?

Бо вытирает руки кухонным полотенцем и возвращается в комнату. Отис просыпается и начинает чесать задней лапой ухо.

– Все книги оказались на одну тему – легенды и фольклор.

Провожу пальцем по корешкам книг на стеллаже у камина. «Легенды коренных народов северо-запада Америки», «Как избавиться от наведенного проклятия», «Как общаться с ведьмами и колдунами. Справочное руководство». Остальные в таком же духе – целая библиотека литературы о мистике и сверхъестественных явлениях, подобных тем, что происходят в Спарроу. Кто-то собирал эти книги и хранил в коттедже… Но кто?

– А ты о них не знала? – спрашивает Бо. Кофеварка у него за спиной начинает пофыркивать, и по комнате распространяется насыщенный аромат обжаренных кофейных зерен.

Я мотаю головой. Понятия не имела. Опускаюсь на диван и беру в руки томик, который Бо оставил открытым на подушке.

– И почему ты это читаешь? – С шумом захлопываю книгу и перекладываю на кофейный стол.

– Что нашел, то и читаю.

Ольга спрыгивает с дивана и с урчанием трется о его ногу. Он наклоняется и чешет ее за ухом.

– Так значит, теперь ты веришь в сестер Свон?

– Трудно сказать. Но я не верю и в то, что люди могут пойти топиться без причины.

– Тогда почему же?

– Сложный вопрос.

Я нервно отстукиваю ритм ногой. Сердце глухо стучит, в голову лезут всякие мысли. Так много книг, и все они об одном… И все собраны в одном месте… Спрятаны…

– А как ты объяснишь пение в бухте?

– Я не могу его объяснить, – отвечает Бо. – Но из этого не следует, что объяснения нет. Ты слышала про камни в Долине Смерти, которые сами по себе движутся по дну высохшего озера? Многие годы люди не могли понять, как такое возможно. Некоторые камни весили почти триста кило – и оставляли следы на песке, как будто их кто-то толкал. Люди думали, что это НЛО или другое паранормальное космическое явление. А в конце концов ученые обнаружили, что причина в тонком слое льда, который образуется на поверхности. Появляется совсем небольшое количество воды, она промерзает, и тогда сильные ветры катят валуны. Может, и легенда о сестрах Свон – нечто подобное. Может, пению и загадочным смертям просто еще не нашлось объяснения. Но есть какая-то совершенно логичная причина, по которой это происходит.

Кофеварка на кухне умолкла, но Бо не торопится к ней.

– Лед? – повторяю я и смотрю на него так, будто в жизни не слышала ничего более абсурдного.

– Я к тому, что, возможно, три сестры, казненные двести лет назад, не имеют никакого отношения к происходящему.

– Ты ведь своими глазами видел, что здесь творится, видел тело Грегори Данна в воде.

– Я видел тело. Тело человека, который утонул. Это все.

Я стискиваю зубы. Ногти впиваются в обивку дивана.

– Ты действительно оказался в Спарроу случайно? – Мой вопрос, подобно выстрелу, разрывает надвое воздух между нами. Вот какая заноза мучила меня, не давала покоя. Вот о чем я хотела спросить его, но чувствовала – лучше не надо. Убедила себя, что это не важно. А может, важно. Может быть, это самое важное. Бо что-то скрывает от меня. Скрывает часть своего прошлого или даже настоящего. Скрывает, что у него на сердце. И причину, которая привела его сюда. Я чувствую. И хотя я не хочу оттолкнуть Бо от себя, я должна узнать.

Свет из окна падает ему на лицо – оно делится на светлую и темную половины.

– Я же рассказывал тебе… – говорит он с некоторой обидой в голосе.

Но я отрицательно качаю головой.

– Ты приехал сюда не потому, что Спарроу конечная остановка на маршруте. Причина в другом. Ты… ты что-то скрываешь. – Я пытаюсь заглянуть ему в глаза, прочесть мысли, но он словно из камня высечен. Из монолитных скал по берегам острова.

Бо разлепляет губы, напрягает подбородок и вдруг моментально выдает ответ. Будто заранее подготовился.

– Ты тоже! – Он произносит эти слова так быстро, будто они уже давно были у него на уме. И я неловко ерзаю на диване.

Я больше не могу смотреть ему в глаза. Он видит во мне то же самое: бездну, полную тайн, – такую глубокую и широкую, что она просачивается из меня. Мы оба несем свою ношу. Прошлое выжжено на коже каждого из нас, как клеймо. Возможно, так мы и узнаем друг друга. Страх поселился в наших глазах.

Если бы он знал правду, знал, кого я вижу в действительности, глядя на Оливию Грин! Если бы знал, какие призраки мерещатся мне наяву! Если бы видел то, что вижу я! Если бы он видел! Он бы сбежал с острова и навсегда уехал из города. Но я не хочу вновь остаться на Люмьере одна. До появления Бо на острове обитали лишь призраки, тени некогда живших здесь людей. Я не могу потерять его. Поэтому ничего не говорю.

Встаю, прежде чем слова разрушат хрупкий мир между нами. Прежде чем Бо задаст вопрос, на который я не смогу ответить. Зачем я вообще спросила, почему он приехал в Спарроу, ведь я сама не собиралась ничем делиться. Задремавший на серой подушке Отис вздрагивает. Я иду к двери мимо Бо, и на мгновение мне кажется, что он протянет руку, чтобы остановить меня. Но он никогда по-настоящему не прикасался ко мне. И мое сердце разрывается на части, проливается на пол, просачивается в щели между деревянными досками.

В дверной проем врывается яркое утреннее солнце. Отис и Ольга даже не собираются идти за мной. Но прежде чем я успеваю закрыть за собой дверь, я слышу вдалеке звук. Сейчас нет даже ветра, который помог бы звуку долететь до нас, но тишина стоит такая, что все отчетливо слышно.

Это звонит колокол в бухте Спарроу.

Нашли второе тело.

Таверна

Сестры Свон с рождения были не такими, как все.

Все трое родились первого июня. Сначала Маргарита, затем, ровно год спустя, Аврора, а еще годом позже – Хейзел. У них были разные отцы, но волею судеб сестры пришли в этот мир в один день. По словам матери, так распорядились звезды.

В первый год после приезда в Спарроу, незадолго до дня своего рождения, сестры закрыли магазин пораньше и отправились в «Белую лошадь», таверну при одноименной гостинице, где заказали по пинте эля и бутылку бренди. Они пили горьковато-сладкий напиток прямо из бутылки, передавая ее друг другу. Мужчины качали головами и перешептывались об их смелости и дерзости – женщины редко захаживали в таверну, но сестры и не были похожи на других женщин в городе. Они хохотали, проливая бренди на деревянный пол, распевали песни, которые подслушали у рыбаков – те пели их перед выходом в море, испрашивая милости у ветров. Сестры раскачивались на стульях; пили за мать, которую едва помнили; пили за то, что она произвела их на свет с разницей в год, но в один и тот же день.

Яркая луна освещала бухту, и над каждым столом в таверне мерцали лампы на китовом жире. Маргарита, с раскрасневшимися от выпитого щеками, встала с места и окинула взглядом душное помещение, битком набитое рыбаками и фермерами, а еще моряками, которые на недельку-другую сошли на берег. Она ухмыльнулась, обвела таверну бутылкой из-под бренди и громким шепотом обратилась к сестрам:

– Они все думают, что мы ведьмы.

Уже несколько месяцев в городе бурлили слухи. Подозрения зарождались в припортовых кварталах и передавались из уст в уста, с каждым разом обрастая все более мерзкими подробностями. Жители Спарроу начали ненавидеть сестер.

– Ага, ведьмы, – засмеялась Аврора.

– Да не думают они так, – возразила Хейзел, нахмурив брови.

Аврора с Маргаритой засмеялись еще громче. Они знали то, во что младшая сестра не хотела верить: город уже объявил их ведьмами, решив, что три сестры прибыли в Спарроу, дабы склонять горожан к супружеской неверности и побуждать к совершению иных злодеяний.

– Эй, послушайте! Вы же считаете нас ведьмами, правда? – крикнула Маргарита.

Сидевшие у стойки мужчины обернулись. Бармен поставил на место бутылку виски, которую до того держал в руках. Но никто не ответил.

– Тогда я всех вас заколдую! – объявила Маргарита, улыбаясь красными от вина губами. Она очертила пальцем круг в воздухе и указала на мужчину за соседним столом. – У тебя вырастет борода из морских змей! – Она зашлась в хохоте. Затем ткнула пальцем в парня, прислонившегося к стене. – А ты сегодня споткнешься по дороге домой, упадешь и разобьешь голову. И после того умрешь. – При этом в ее глазах, как рассказывали потом, горел такой огонь, будто заклинания исходили из самого ада и могли заживо испепелить любого – стоило ей только взглянуть. – А ты, – обратилась она к мужчине, который сгорбился над стойкой, – женишься на русалке и до конца дней своих, что бы ни ел, будешь чувствовать во рту вкус рыбы.

И когда она вновь обвела пальцем таверну, наговаривая мнимые заклинания, посетители начали разбегаться, уверенные в подлинности колдовства. Аврора согнулась пополам от хохота, наблюдая, как Маргарите удалось напугать даже самых суровых мужчин Спарроу. Однако Хейзел, ужаснувшись выражению их лиц, схватила сестер за руки и потащила к выходу. Маргарита продолжала нести всякий вздор, адресуя его морю и ночному небу.

На улице сестры взялись за руки и направились вверх по Оушен-авеню, мимо порта, к своему парфюмерному магазину, где они и жили в тесных комнатах, примыкающих к торговому залу. По дороге даже Хейзел развеселилась.

– Нельзя было так, – сказала она сквозь смех. – Теперь они точно думают, что мы настоящие ведьмы.

– Они давно это думают, моя дорогая сестренка, – возразила Аврора.

– Они просто не понимают нас, – предположила Хейзел, а Маргарита чмокнула ее в щеку.

– Хочешь верь, хочешь не верь, – проворковала она и подняла голову к звездному небу, будто луна ждала ее указаний, – но однажды они придут за нами. – Сестры замолчали. Ветер подхватил их тонкие невесомые волосы. – А пока что давайте выпьем! – Она достала бутылку, которую прихватила из таверны, и девушки пили, передавая ее друг другу, а дорогу домой им указывали созвездия.

Позднее, когда Артур Хелм ушиб голову, он клялся, что смерть приходила к нему в точном соответствии со словами Маргариты. Хотя на самом деле он споткнулся вовсе не по дороге домой из таверны, а получил копытом в челюсть от лошади, причем неделю спустя – но город поверил, что все это дело рук Маргариты. И когда Мюррей Котс взял в жены женщину с длинными волосами цвета спелой пшеницы, люди сказали, что она некогда была русалкой и попалась ему в сети – то есть и тут предсказание сбылось.

Четыре недели спустя, в день летнего солнцестояния 1823 года – горожане выбрали эту дату не случайно: считалось, что, если ведьму убить в солнцеворот, она гарантированно умрет, – сестер обвинили в колдовстве и утопили. Ко дню смерти Маргарите, старшей из сестер, исполнилось девятнадцать лет, Авроре – восемнадцать, Хейзел – семнадцать.

Они родились в один день. И умерли в один день.

Глава 9

Бо подходит ко мне как раз в тот момент, когда звон колокола на другом конце бухты начинает затихать.

– Еще один? – Он подносит руку к глазам, будто таким образом сможет разглядеть, что происходит на пирсе.

– Еще один.

Бо выходит из дверей, слегка задев меня плечом, и устремляется вниз по дорожке.

– Куда ты?

– В город.

– Здесь безопаснее, – кричу я вдогонку, но он не реагирует. Мне ничего не остается, кроме как бежать за ним.

Маргарита в теле Оливии Грин. А последний утонувший – наверняка жертва Авроры. Но Аврору я до сих пор не видела и не знаю, в чье тело она вселилась.

Когда Бо добирается до моей лодки, я запрыгиваю следом и дергаю за трос, заводя мотор.

Напротив пляжа собралось множество лодок. Я не могу видеть тело с такого расстояния, но знаю, что оно должно быть там: недавно обнаруженное в воде, поднятое на борт одной из лодок. Всю дорогу через бухту Бо с каменным лицом смотрит навстречу ветру.

Мы швартуемся. На Оушен-авеню уже собралась толпа, ожидающая возвращения полицейского катера. На подходе к пирсу висит знак «Посторонним вход воспрещен», но, как всегда, находятся туристы, которые игнорируют запрет и норовят пробраться поближе – особенно после того, как прозвонил колокол.

Вдруг кто-то хватает меня за руку. Роуз! И Хит с ней рядом.

– Двое за раз, – выпаливает подруга, вытаращив голубые глазищи. Она выглядит по-прежнему бледной и измученной, словно до сих пор не пришла в себя после купания в холодной воде две недели назад, когда чуть не упала на тело Грегори Данна.

– Двое? – переспрашивает Бо.

Роуз кивает.

Должно быть, это Аврора. Пылкая и ненасытная, она часто не может решить, кого из двух мужчин выбрать. Ей ничего не стоит взять и заманить в воду обоих сразу.

– И это еще не все, – вступает в разговор Хит. – Говорят, видели одну из сестер Свон.

– Кто видел? – спрашиваю я, Хит и Роуз переглядываются.

– Сегодня утром Лон Уиттамер патрулировал бухту на отцовской лодке. Они с Дэвисом решили дежурить посменно, вроде как вызвались добровольцами – думают поймать их с поличным. Лон и обнаружил утопленников. Однако он заметил еще кое-что: чья-то голова промелькнула в волнах. Оказалось, неподалеку плавала девушка. Она заметила Лона и тут же быстро поплыла в сторону пляжа.

Хит замолкает, чтобы перевести дух, и время словно останавливается. Мы ждем продолжения, затаив дыхание.

– Кого увидел Лон? – не выдерживаю я. Сердце сейчас выскочит из груди или разорвется.

– Джиджи Клайн, – выдыхает Хит.

По моей спине пробегает ледяная змейка.

– Кто такая Джиджи Клайн? – спрашивает Бо.

– Девчонка из нашей школы, – отвечаю я, понизив голос. – Она была на вечеринке на пляже.

– И она заходила в воду?

– Не знаю точно.

На Оушен-авеню людей все больше. Туристы стараются выбрать места, откуда лучше видно, как выносят тела. Вот зачем они приезжают: посмотреть на смерть; убедиться, что легенда о сестрах Свон не выдумка.

– Кто в курсе насчет Джиджи? – спрашиваю я у Хита.

– Не знаю. Я встретил Лона у пирса, и он не преминул похвастался. Они с Дэвисом отправились на ее поиски.

– Вот дерьмо, – бормочу я. Если парни найдут ее, может случиться что угодно.

– Ты думаешь, это правда? – спрашивает Роуз. – Неужели Джиджи одна из них? – Она выглядит напуганной. Подруга никогда до конца не верила в сестер Свон – думаю, ее страшит сама мысль о том, что они могут быть настоящими; что и ее могут похитить, а она даже и не будет подозревать об этом. Своего рода механизм самосохранения, я ее понимаю. Но судя по дрожи в ее голосе, она уже не так уверена, правда все это или нет.

– Не знаю.

Не узнаю наверняка, пока не увижу ее.

– Нашли! – перебивает Хит. У него в руке светится синим экран мобильника.

– Что?..

– Дэвис и Лон поймали ее, – у Хита срывается голос, – и везут в старый лодочный сарай за Копперс-Бич. – Быстро же разлетелась новость – по крайней мере среди старшеклассников. – Я сейчас же иду туда.

Конечно, мы все идем. Каждый хочет убедиться, действительно ли в Джиджи Клайн, королеву прошлогоднего выпускного вечера и капитана чирлидеров, вселилась одна из сестер Свон?

Но я единственная, кто будет знать точно.

* * *

Полицейский катер с двумя телами на борту – личности еще не установлены, – приближается к берегу. Но мы вчетвером уже выбрались из толпы и направляемся к окраине города. Миновав Копперс-Бич, сворачиваем на проселочную дорогу, почти исчезнувшую под натиском разросшейся ежевики и разлапистого кустарника.

Над дорогой висит сонное марево, в воздухе пахнет травой и сыростью даже в теплый солнечный день. Места здесь глухие, машины почти не ездят. Наконец мы выходим к расположенному у самой кромки воды лодочному сараю. Старые кирпичные стены позеленели от водорослей, которые упорно ползут вверх со всех сторон, а крыша покрыта влажным мхом. Справа от сарая – отвесная скала, слева – каменистая насыпь. Ни города, ни пляжа отсюда не видно. Вот поэтому подростки и приходят сюда: покурить, уединиться вдвоем или прогулять уроки. Хотя в целом тут не очень – вряд ли кто-то задерживается больше, чем на несколько часов.

Мы подходим ближе. Дверь сарая приоткрыта на несколько сантиметров, изнутри доносятся голоса.

Хит первым шагает в темноту, мы протискиваемся следом. К нам тут же поворачивается несколько голов. Пахнет отвратительно: бензином, рыбьими потрохами, водорослями. В полу сарая вырезан прямоугольник – тут когда-то укрывали лодку от непогоды, – в котором плещется морская вода, блики создают на стенах причудливые узоры.

По две стороны сарая идет узкий, не шире метра настил. Дэвис Макартурс и Лон Уиттамер стоят у правой стены. Три девчонки из школы – я узнаю их, но не могу вспомнить имен – толпятся у входа, словно опасаются подойти слишком. А между Лоном и Дэвисом на пластиковом садовом стуле сидит Джиджи Клайн – запястья связаны, бандана в красно-белую клетку закрывает рот.

Мы, похоже, вломились в сарай в самый разгар спора. Одна из девушек, одетая в ярко-розовую куртку, громко говорит:

– Вы же не знаете наверняка! Как по мне, она выглядит нормально.

– В том-то и дело, – возражает ей Дэвис, выпячивая квадратную челюсть. Он напоминает мне кусок мяса – толстый и приплюснутый. Деликатным его не назовешь, да и добрым тоже. Любые выходки этому задире обычно сходят с рук, благодаря мощной комплекции. – Сестры всегда выглядят как обычно. – Дэвис в упор глядит на девушку. – Но это она утопила тех двоих. Лон ее видел.

– Вы не можете держать ее связанной, – перебивает его другая девушка с прямыми темными волосами, собранными в хвост, и указывает на Джиджи длинным острым ногтем.

– Мы, блин, все можем! – влезает Лон. На нем снова гавайская рубашка – светло-голубая с неоново-желтыми якорями и попугаями.

Бо придвигается ближе ко мне, словно хочет защитить от происходящего. Интересно, узнали ли он Лона? Понял ли, что это именно Лон тогда еле стоял на ногах, а именно его он столкнул в воду?

– Нет никакого способа доказать, что она что-то сделала, – настаивает на своем темноволосая.

– Ты посмотри на ее одежду, на волосы, – не унимается Лон. – Она вся мокрая.

– А может, она… – Темноволосая задумалась.

– А может, она в воду упала, – предлагает девушка в розовой куртке. Всем понятно, что это слабое оправдание, и маловероятно, учитывая сложившиеся обстоятельства. Пока мы тут разговариваем, на берег вытаскивают два тела, а Джиджи Клайн поймали совершенно промокшей – нетрудно сложить два и два.

Дэвис делает шаг вперед и скрещивает руки на груди, в упор глядя на девушек.

– Она одна из них, и вы все это знаете, – он говорит это так решительно, что все замолкают.

Я окидываю взглядом Джиджи Клайн. С коротко стриженных светлых волос на деревянный пол капает вода; глаза красные, будто она плакала; рот приоткрыт в попытке хоть как-то приспособиться к туго завязанной на затылке бандане. Продрогшая, несчастная, испуганная. Но пока все гадают, Джиджи это или нет, я уже знаю правду. Сквозь изящные черты заплаканного лица я вижу, что скрывается внутри.

Словно сотканное из жемчужных нитей существо обитает прямо под оболочкой Джиджи, перламутрово отсвечивает в глубине ее человеческих глаз. Призрак давно умершей девушки.

Джиджи Клайн теперь Аврора Свон.

Взгляд девушки бегает по сторонам, будто ищет того, кто поможет, развяжет, выступит в ее защиту. Она смотрит на меня, и я поспешно отворачиваюсь.

– Теперь, – объявляет Дэвис, облизывая верхнюю губу, – нам осталось найти двух остальных.

Я думаю об Оливии Грин, тело которой захватила Маргарита Свон. Ее поймать труднее: Маргарита осторожна и предусмотрительна и не позволит этим мальчишкам разоблачить себя.

Дверь позади нас открывается. Стоило только подумать, и вот – в сарай заходят Оливия и Лола. Однако их появление остается практически незамеченным.

– И как же мы их найдем? – впервые подает голос третья девушка, чавкая жвачкой.

Если бы она только знала – если бы все они только знали, – как близки к цели прямо сейчас.

– Устроим ловушку, – отвечает Лон и ухмыляется, как будто речь идет о насекомом: топнуть ногой и раздавить, всего делов-то. – Одна у нас. Две другие придут ее выручать. Джиджи будет приманкой.

Позади раздается короткий смешок.

– Ты считаешь, сестры Свон такие дуры, чтобы на это клюнуть?

Это Маргарита! Все поворачиваются на голос, и Оливия картинно закатывает глаза.

– Они же не бросят ее здесь, – упирается Дэвис.

– А может, сестры решат, что она заслуживает сидеть здесь связанной, за то, что была достаточно глупа, чтобы попасться. Может, они захотят проучить ее. – Маргарита смотрит прямо на Джиджи, то есть внутрь Джиджи, чтобы Аврора понимала – сестра обращается к сестре. Угрожает. Маргарита вне себя от того, что Аврора попалась.

– Мы их непременно вычислим, – говорит Дэвис. – А до того ни одну девчонку к сараю не подпустим.

– Это несправедливо, – настаивает на своем розовая куртка. – Джиджи моя подруга, и…

– Может, и ты одна из них, – грубо обрывает ее Дэвис.

– С ума сошел? – фыркает она в ответ. – Я на вечеринке даже в воду не входила.

– Значит, допросим всех, кто входил.

Темноволосая девушка опускает глаза.

– Почти все купались в тот вечер.

– Может и не все, – добавляет Лон, сверля ее взглядом, – но ты – точно. И Роуз тоже. – Он подмигивает моей подруге, стоящей позади меня, рядом с Хитом.

– Бред какой-то, – повышает голос Хит. – Вы, идиоты, не можете обвинять каждую девушку, которая была в ту ночь на пляже. Сестры вообще могли украсть тела не на вечеринке, а позже, под утро, когда все перепились и ничего не соображали. Или вообще в другой день.

Лон и Дэвис переглядываются и, очевидно, решают гнуть свою линию, потому что Дэвис настаивает:

– Все под подозрением. И Джиджи останется здесь, пока не найдем двух других.

– Она не может сидеть тут. До солнцестояния еще больше недели, – упавшим голосом говорит девушка в розовой куртке.

– Твою мать, мы же сказали, что не можем ее отпустить! – кричит на нее Дэвис. – А не то она еще кого-нибудь убьет. Может, и нас. За то, что мы ее связали. – Он хлопает Лона по плечу, и тот ежится. Похоже, ему не приходило в голову, что они с Дэвисом могут стать следующими в списке утопленников за поимку одной из сестер.

Джиджи мотает головой, пытаясь что-то сказать, однако получаются только сдавленные, нечленораздельные звуки. Бандана затянута слишком туго.

Родители Джиджи, само собой, забеспокоятся, позвонят в полицию, организуют поиски. Парни правы: Джиджи Клайн действительно одна из сестер Свон. Но проблема в том, что они не могут этого доказать. А от меня правды им не дождаться.

Однако дела плохи. Аврора схвачена, Маргарита об этом знает. А солнцестояние уже скоро, и обстановка накаляется. Пленение Авроры все усложнило. Мне же хочется держаться как можно дальше от них всех и от происходящего.

– Пойдем отсюда. – Хит берет Роуз за руку и тянет к выходу.

В этот момент в сарай заходят трое парней и девушка. Одного я узнаю – Тор Грэнтсон, сын владельца газеты «Хороший улов». Всем хочется своими глазами посмотреть на Джиджи Клайн и решить, вселилась ли в нее одна из сестер.

В сарае внезапно становится очень тесно.

– А ты здесь какого хрена делаешь? – громко кричит Дэвис, указывая пальцем на Тора. – Только попробуй написать про это в свою сраную газету! Или отцу проболтаться!

Тор – сама невинность – поднимает обе руки вверх и дружелюбно отвечает:

– Я пришел посмотреть. Ничего больше.

– Ты чертов стукач, и все это знают, – поддакивает Лон.

Девушка в розовой парке принимается спорить с Дэвисом, защищая Тора, и вскоре комната наполняется какофонией голосов. Все это время Джиджи Клайн сидит, привязанная к стулу, а Оливия Грин невозмутимо подпирает стену.

Не в силах больше находиться внутри, я проталкиваюсь через вновь прибывших и выхожу навстречу дневному свету, с жадностью вдыхая теплый соленый воздух.

Роуз с Хитом стоят неподалеку.

– Вот козлы! Так нельзя. Несправедливо.

– Мы ничего не можем сделать, – пожимает плечами Хит. – Началась охота на ведьм. Им ничего не стоит и тебя запереть в сарае.

– Он прав, – говорю я. Оба поворачиваются ко мне. – Никто из нас не может чувствовать себя в безопасности.

– И что, мы позволим им вот так держать ее здесь и обвинять черт знает в чем?

– Пока да.

Дверь сарая распахивается, наружу выходит Бо, щурясь на солнце.

– А может, они и правы, – говорит Хит, положив руку на плечо Роуз. – Может, это Джиджи утопила тех двоих. Может, она одна из сестер. Тогда пусть уж сидит здесь, по крайней мере, никого больше не убьет.

– Ты действительно веришь, что эта девушка опасна? – спрашивает Бо, скрестив руки на груди. Я оборачиваюсь через плечо, и мы вчетвером разом умолкаем. Каждый размышляет, насколько опасна может быть Джиджи. Каждый представляет ее с обезумевшими от жажды мести глазами, смыкающую руки на горле очередного парня; как она тянет его на глубину и дожидается, пока последние пузырьки воздуха вырвутся из ноздрей и лопнут, поднявшись на поверхность воды…

– Пенни! – Роуз взывает ко мне в надежде, что я знаю ответ, знаю, как выйти из положения. Внезапно я чувствую потребность рассказать им правду: Аврора Свон на самом деле завладела телом Джиджи, и в городе будет безопаснее, пока та сидит в сарае. И устроить ловушку для двух оставшихся сестер – вполне разумный шаг.

Но вместо этого говорю:

– Мы должны быть осторожны. Вести себя как обычно. Не давать никакого повода подозревать, что мы можем быть одной из Свон.

– Но мы и не Свон! – выкрикивает Роуз.

Почему-то глаза становятся сухими, я не могу моргнуть. Роуз говорит уверенно, не сомневаясь, что все понимает в происходящем; не сомневаясь, что она бы точно заметила нечто настолько жуткое, как одна из сестер Свон в теле Джиджи Клайн. Она доверяет своим глазам. Но она ничего не видит.

– Но другие про нас этого не знают. Нам вообще не стоит приходить сюда, не стоит даже приближаться к Джиджи.

Картинка из прошлого: год назад Роуз и Джиджи разговаривают в школьном коридоре, они весело смеются. Не помню над чем, да и не важно. Главное, что раньше они дружили. Вот почему Роуз настолько затронуло происходящее – потому что это происходит с Джиджи, с ее бывшей подругой. А значит, может также легко случиться и с ней, и со мной.

Дверь сарая вновь открывается, и из него выходят несколько человек, тихо переговаривающихся между собой. Лола не отрывается от телефона – наверное, рассылает сообщения о пленении Джиджи.

– Хочу уйти отсюда, – шепчет Роуз. Хит берет ее за руку и ведет к дороге.

– Ты в самом деле согласна с тем, что следует оставить эту девушку здесь – связанной и с кляпом во рту? – спрашивает меня Бо.

– Сейчас у нас нет выбора.

– Это называется похищение человека и незаконное лишение свободы. Можно вызвать полицию.

– А если они правы? – возражаю я. – Если она сестра Свон и только что убила двух человек?

– Тогда ее арестуют.

Краем глаза я замечаю Оливию Грин, выходящую из сарая. Черные волосы сверкают на солнце; кожа словно тонкий пергамент. И я вижу нечеловеческое существо внутри. Расплывчатый светло-серый лик мерцает и движется рывками, как в старом черно-белом кино, никогда до конца не обретая форму, скрываясь под маской Оливии. Прямо на меня смотрят темные глаза Маргариты.

– Идем, – тороплю я Бо и беру его за руку. Роуз и Хит ушли далеко вперед, скрывшись за разросшейся ежевикой.

– Что-то не так? – Бо чувствует мою тревогу.

Ответить я не успеваю. Сквозь прибой и крики кружащих над скалистым берегом чаек до меня доносится голос Оливии:

– Пенни Талбот!

Я не отзываюсь. Зато Бо притормаживает и поворачивает голову.

Оливия направляется прямо к нам.

– Не останавливайся, – громким шепотом подгоняю я Бо, но он смотрит на меня как на ненормальную. Не понимает, что для него опасно даже приближаться к ней.

– Уже уходите? – спрашивает Оливия, останавливаясь перед нами и картинно положив руку на бедро. На ее ногтях все тот же жуткий черный лак. Маргарита совершенно слилась с украденным телом. Оно идет ей, соответствует ее прежней личности – своенравной и неукротимой.

– Насмотрелись, – отвечаю я. Не хочу, чтобы Бо говорил с ней, чтобы она смотрела ему в глаза, прикасалась к нему.

– Я еще не познакомилась с твоим новым другом, – с обольстительной улыбкой обращается она к Бо. Светло-голубые глаза хищно скользят по нему. Маргарита протягивает ладонь и представляется: – Оливия.

Я-то знаю, что это ложь. От нее исходит сладковатый запах лакричных конфет.

Бо поднимает было руку, однако я успеваю перехватить его запястье и не позволяю дотронуться до Оливии. Он хмурится, но я не обращаю внимания.

– Нам действительно пора идти, – я обращаюсь больше к Бо, чем к Оливии, и делаю несколько шагов, надеясь, что он последует за мной.

– Ох, Пенни! – радостно воркует Оливия и встает почти вплотную к Бо, пожирая его глазами. – Нельзя прятать такого парня на острове!

И не успеваю я опомниться, как ее пальцы уже взбираются по его груди, а глаза смотрят в глаза. У Бо нет выбора, он просто не может отвести взгляд – попался на крючок. Оливия придвигается ближе, ее губы нависают над его ухом. Я не могу разобрать слов, но знаю, что она нашептывает ему: обещания и клятвы, несущие погибель… Ее шепот обвивается вокруг его сердца, заставляет страстно желать коварную соблазнительницу. Это желание поселяется глубоко внутри, его не утолить, пока он не увидит девушку вновь, пока не коснется ее кожи. Пальцы Оливии тянутся вверх от шеи Бо к скулам, и буря эмоций вспыхивает у меня внутри. Не только страх. Нечто иное. Ревность.

– Идем! – отрывисто говорю я, хватая Бо за руку, и Оливия выпускает его из своей ловушки.

Он моргает и продолжает смотреть на нее, как на богиню, сотканную из золота, шелков и закатов. Будто в жизни не встречал ничего настолько совершенного и обворожительного.

– Бо! – зову я, пытаясь вырвать его из задумчивости.

– Когда тебе наскучит на острове, – подмигивает Оливия, – когда заскучаешь с ней… Найди меня. – Она разворачивается и неторопливо идет к своей компании.

Она прикоснулась к нему. Плела паутину слов у самого уха, соблазняла его. Она хочет сделать его своим навечно, увлечь в море и утопить. Маргарита коллекционирует мужчин. И теперь она решила вонзить свои острые изящные коготки в Бо.

Глава 10

Мы возвращаемся в коттедж, и я тут же бросаюсь разжигать камин.

Знаю, что не должна доверять своим чувствам, своему растревоженному сердцу. Понимаю, чем это может закончиться. Все запутается в тугой узел, который потом не развяжешь… Но я должна защитить Бо. Я видела, как пальцы Оливии взбирались по его шее, трогали четко очерченную линию подбородка… И от ужаса тошнота поднималась к моему горлу. Не позволяй себе переживать, твержу я себе снова и снова. В этом городе молодые люди тонут слишком часто. Может, слова Маргариты не сработали, не проникли в его сердце. Может, он устоит. Мне надо лишь сберечь его до летнего солнцестояния, не отпускать в море на ее поиски, а потом он покинет этот остров и этот город, и мы никогда больше не увидимся. Все просто. Ничего сложного.

Дрова наконец разгорелись; искры, приплясывая, уносятся в трубу. Бо сидит на диване, подперев голову руками. Я пристраиваюсь рядом.

– Что тебе нашептала Оливия?

Он опускает руки и в замешательстве морщит лоб.

– Не знаю.

– Вообще ничего не помнишь?

Он постукивает большим пальцем по колену.

– Я помню… ее. – Поднимает глаза и смотрит в огонь. Не хочу знать подробности, но Бо продолжает: – Ее голос звучал так близко… словно бы у меня в голове. И она… красивая. – Он торопливо сглатывает, будто сам не верит своим словам.

Я встаю с дивана и подхожу поближе к огню.

– Не могу перестать о ней думать. – Бо мотает головой и морщится, словно пытаясь выдавить Оливию из памяти.

– Вот так это и работает. – Я наклоняюсь и подбрасываю в камин полено. Огонь вспыхивает сильнее.

Бо смотрит мне в глаза.

– Ты считаешь, она одна из них?

– Я знаю, что ты не веришь, но чем еще объяснить, что ты не помнишь ни слова из того, что она тебе сказала? И что ты не можешь перестать думать о ней. Чем она тебя так пленила?

– Я не… – Он резко замолкает. Знает, что я права: его разум не в силах отделаться от мыслей об Оливии Грин, от прикосновения ее пальцев, ее взгляда, проникающего в самое средоточие души. Какая-то часть Бо страстно жаждет Оливию, так же как и Оливия жаждет Бо. И он разрывается. – Я не знаю. Я уже сам себе не верю.

В задумчивости расхаживаю по комнате. Как мне все исправить? Как изгнать Оливию из его разума? Вряд ли кто-то уже пытался это сделать. Не думаю, что это вообще возможно. Теперь он принадлежит ей.

– Ты должен уехать отсюда. Бежать из города.

Бо поднимается с дивана настолько резко, что я вздрагиваю. Он подходит к камину, встает передо мной, ждет, чтобы я посмотрела на него, но я не могу. Из-под опущенных ресниц вижу, как дрожат его губы, и, кажется, мы дышим в одном ритме. Сказал бы хоть что-нибудь, нарушил молчание… У меня начинает кружиться голова, хочется протянуть руку, коснуться его…

Наконец Бо решается:

– Моего брата утопили в Спарроу.

– Что?.. – Я поднимаю глаза.

Бо словно окаменел. Стоит и смотрит прямо перед собой.

– Вот зачем я здесь. Вот почему не могу уехать… по крайней мере сейчас. Я сказал тебе, что он умер, но не уточнил, как именно. Он утонул в бухте Спарроу.

– Когда? – Я ощущаю покалывание в кончиках пальцев, волосы на затылке приподнимаются, будто на холодном ветру.

– Прошлым летом.

– И поэтому ты приехал в Спарроу?

– Я не знал о сестрах Свон и вообще ни о чем таком. В полиции нам сказали, что брат покончил с собой. Утопился. Но я не мог в это поверить.

Я слегка качаю головой, пытаясь понять, что же произошло.

– Его звали Кайл, – продолжает Бо, впервые назвав имя брата. – В прошлом году он окончил школу и решил с двумя друзьями рвануть в путешествие вдоль побережья. Они планировали добраться до Южной Калифорнии, заниматься по пути серфингом. Однако судьба распорядилась иначе. – Он едва сдерживает эмоции, его пуленепробиваемое спокойствие вот-вот даст трещину. – Они остановились в Спарроу на ночлег – думаю, даже не подозревали, что происходит в городе, – сняли номер в гостинице «Китобой». После заката Кайл пошел прогуляться… и больше его никто не видел. Тело обнаружили на следующее утро неподалеку от берега… В рыбачьей сети.

Меня будто током бьет. Задерживаю дыхание, чтобы не вскрикнуть от боли, и выдавливаю из себя, еле слышно:

– Мне… очень жаль.

– Осенью Кайл собирался в университет штата Монтана, ему назначили стипендию. У него была девушка, и они мечтали пожениться. Он не мог покончить с собой – это полный бред. А еще брат хорошо плавал и каждое лето занимался серфингом; маловероятно, что он мог утонуть случайно.

Бо отступает на шаг. И я, как рыба, которую сняли с крючка и отпустили на волю, наконец делаю выдох.

– Никто из них не покончил с собой, – говорю я, думая обо всех мальчишках, которых заманили в бухту, обрекая на верную смерть.

Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга.

– Может, ты неправа насчет сестер Свон, – говорит Бо и проводит указательным пальцем вдоль трещины на каминной полке. От жара его щеки раскраснелись, губы порозовели. – Может, эту историю выдумали местные жители, чтобы объяснить, почему тонет так много людей. Может, кто-то и в самом деле сводит счеты с жизнью. Может, та девушка, что сидит сейчас в сарае, Джиджи Клайн, действительно утопила тех двоих, но не потому, что в нее вселилась двухсотлетняя ведьма и жаждет мести, а просто потому, что она убийца. А может, и не она одна; может, есть еще такие же… И кто-то из них убил моего брата.

– Но это не объясняет, почему молодые парни тонут в Спарроу в течение последних двух столетий. – Мне нужно, чтобы он поверил, чтобы не сомневался в существовании сестер Свон.

– Может, это какой-то культ, – отвечает Бо, отказываясь признать правду. – И его последователи уже несколько поколений убивают людей, приносят их в жертву в необъяснимых целях…

– Культ?

– Послушай, я не знаю, как работают все эти секты, я лишь ищу объяснение.

– Если ты действительно считаешь, что это некий культ… Как тогда быть?

– Я должен предотвратить новые убийства.

– Значит, ты хочешь пойти в полицию и рассказать о Джиджи Клайн, запертой в лодочном сарае? И пусть они с ней разбираются?

– Может быть, этого будет недостаточно. Может, это не правосудие в полной мере – для моего брата, для других убитых.

– А что тогда правосудие?

– Положить конец тому, что творится в городе.

– То есть убить одну из сестер Свон? Убить Джиджи?

– Если другого способа нет…

Я качаю головой.

– Другой способ есть – уехать из Спарроу. Уехать навсегда. Со временем ты забудешь этот город, словно никогда здесь и не бывал.

Я сама себя обманываю. Не хочу, чтобы он уезжал. Действительно не хочу. Но важно, чтобы он не пострадал, чтобы он не повторил судьбу брата.

Лицо Бо темнеет, в глазах появляется холод, которого я никогда раньше не видела.

– Ты не знаешь, каково это – боль, которая не проходит. Окажись я на месте брата, он сделал бы то же самое – он бы не остановился, пока не узнал, кто виноват в моей смерти. И он бы обязательно отомстил бы за меня.

– Этот город живет местью. И ничего хорошего из этого до сих пор не вышло.

– Я никуда не уеду, – Бо говорит так решительно, что у меня сжимается горло.

Я смотрю на него так, словно вижу впервые: решительность в его глазах, гнев на лице. Он ищет способ избавиться от боли потери, и он готов пожертвовать всем, сделать все, что потребуется, заплатить любую цену. Даже покончить с чьей-то жизнью.

– Девушки не виноваты, – умоляюще говорю я. – Виноваты существа внутри них.

– Допустим. Но, может, и нет разницы между девушкой и тем злом, которое заставляет ее убивать?

Дрова потрескивают; искры летят на пол, гаснут и становятся пеплом. Я подхожу к книжной полке у камина, рассматривая корешки книг, но на самом деле я раздумываю, как мне заставить его поверить, но при этом не выдать себя.

– Почему ты так уверена, что все это правда? – спрашивает Бо, будто прочитав мои мысли, и я отдергиваю руку от книг. Разворачиваюсь на пятках и смотрю ему в глаза. Бо подходит ближе, так что я могу коснуться его груди кончиками пальцев. Могу сделать решительный шаг и все ему рассказать, все свои тайны, прижаться губами к его губам и унять шум, грохочущий в голове. Но я игнорирую эти желания, проносящиеся по моим венам.

Кусаю губы, прежде чем заговорить, тщательно подбираю каждое слово.

– Я хотела бы тебе все рассказать, – говорю наконец, чувствуя, как тысяча тонн камней погружается в мой желудок, – но я не могу.

Он смотрит мне в глаза, и в этот самый момент в камине вспыхивает сухое полено, и комнату освещает яркий оранжевый свет. Я была права насчет Бо и в то же время ошиблась: он оказался в Спарроу не случайно. Но он и не турист. Он пришел за своим братом – узнать, что с ним случилось. И все оказалось гораздо хуже, чем он мог себе представить.

Голову сдавливает все сильнее; стены начинают вращаться, как будто я оказалась на вышедшей из-под контроля карусели. Меня сейчас стошнит. Я не могу оставаться рядом с Бо. Я сама себе не доверяю. Не доверяю своему сердцу, которое бешено колотится. Я боюсь сорваться и совершить непоправимую ошибку. Я не знаю, что должна чувствовать, что должна говорить. Это опасно – эмоции, страх, пульсирующий в моей груди, растекающийся вдоль каждого ребра. Голова не соображает, сердце и эмоции оказались сильнее.

Я медленно подхожу к двери, берусь за ручку. Провожу пальцами по гладкой металлической поверхности, на долю секунды закрываю глаза и прислушиваюсь к потрескиванию дров в камине – тепло и ярость, взрывное сочетание; то же самое творится сейчас в моей голове. А затем открываю дверь и бесшумно выскальзываю наружу.

Бо не пытается меня остановить.

Чужак

Это случилось год назад, на пятый день с начала сезона. Кайл Картер вышел из гостиницы «Китобой», как только закончился дождь. Смеркалось, тротуары были скользкими, по небу бежали рыхлые белые облака. Некоторое время Кайл бесцельно бродил по городу, а затем решил полюбоваться бухтой.

Он дошел до пирса – лодки теснились одна к другой, как сардины в банке. Тут он заметил гуляющую девушку, ее длинные каштановые волосы струились по плечам. Она оглянулась через плечо, пристально посмотрела своими глубокими, цвета морской волны глазами в его сторону. И неожиданно он двинулся следом, не отдавая себе отчета в том, что делает.

Такой красавицы Кайл в жизни не видел. Она была элегантна и в то же время соблазнительна. Редко можно встретить такую! И когда он приблизился к ней, она погладила его темные волосы, притянула к себе и поцеловала. Она хотела его, желала его. И он не смог устоять. Поэтому он позволил ей взять себя за руку и завести в море. Их жадные и ненасытные тела сплелись. Даже когда вода хлынула в легкие, Кайл чувствовал лишь прикосновения теплых рук и мягких губ и взгляд, проникающий в мысли и сводящий с ума.

А потом океан увлек его в свои глубины и больше не отпустил.

Глава 11

Мой мозг разрывается от всех тайн, заключенных в нем, и я не могу заснуть. Особенно теперь, когда знаю правду о Бо, о смерти его брата.

Я должна уберечь Бо.

Завариваю себе лавандовый чай, включаю радио на кухне и сажусь за стол. Каждые двадцать минут диктор повторяет одну и ту же информацию: двое утонувших до сих пор не опознаны, полиция предполагает, что это туристы. В конце концов слова диктора сливаются в медленную и сонную мелодию. Меня охватывает чувство вины. И я мечтаю о несбыточном: найти способ повернуть время вспять, чтобы предотвратить все смерти, спасти людей. Вокруг меня гибнут молодые люди, а я ничего не предпринимаю.

Звонок висящего на стене телефона заставляет меня вздрогнуть, и только тогда я понимаю, что задремала. Быстро вскакиваю с грубо сколоченной табуретки и выглядываю в окно над раковиной. Солнце едва поднялось над горизонтом, небо пока еще неяркое, светло-серое. Хватаю трубку.

– Алло!

– Я тебя разбудила? – спрашивает Роуз на другом конце провода.

– Нет.

Не хочется говорить правду.

– Я не спала всю ночь. Мама усиленно кормит меня печенюшками, надеется, что они помогут забыть прошлую неделю. А мне от этих сладостей только хуже. Вся на нервах.

Из головы не выходят Бо и его брат, и болтовню Роуз я толком не слушаю.

– Послушай, – продолжает подруга, не дождавшись от меня реакции, – я хочу предупредить, чтобы ты сегодня в город не ездила.

– Почему?

– Дэвис и Лон устроили настоящий крестовый поход. Допрашивают всех. Представь себе, зажали Эллу Гарсия в женском туалете в «Горячем супчике» и не хотели отпускать, пока та не убедила их, что она не одна из сестер.

– И как же она их убедила?

– Вроде бы она начала визжать, и Дэвис решил, что сестра Свон не может быть такой истеричкой.

– Неужели никто не пытается их остановить?

– Сама понимаешь, – голос подруги уплывает, будто она оторвалась от трубки что-то достать, – пока они не нарушили ни одного закона, всем это только на руку. Если они вычислят сестер, то и с убийствами будет покончено.

– Так не получится, Роуз, – отвечаю я и вспоминаю разговор с Бо в коттедже вчера вечером. Он тоже хотел покончить с убийствами – око за око. Смерть за смерть. Но Бо никогда не лишал жизни человека. А если решится, это изменит его навсегда.

В трубке слышится, как коротко звякнул мобильник подруги.

– Хит прислал сообщение. Ждет меня у своего дома.

– Может, и тебе не стоит выходить на улицу? – предупреждаю я.

– Мама пока не знает про Хита, так что пригласить его к себе я не могу. Она думает, что я встречаюсь с тобой.

– Просто будь осторожной.

– Обещаю.

– И присматривай за Хитом.

– Почему?

– Всякое может случиться. Еще неделя впереди.

– Хочешь сказать, он может утонуть?

– Я не хочу, чтобы ты потеряла человека, который тебе небезразличен.

– А как насчет Бо? О нем ты беспокоишься?

– Нет, – торопливо отвечаю я. Слишком торопливо. – Он мне не бойфренд, так что я … – Похоже, ложь скрыть не удалось. Мои слова звучат неестественно. Конечно, беспокоюсь – хочу я того или нет.

В трубке снова звук сообщения.

– Мне пора, – говорит Роуз. – И я серьезно – тебе не стоит появляться в городе.

– Роуз, слушай… – я окликаю подругу, словно могу что-то еще добавить: предупредить, подсказать, как ей и Хиту уберечься от сестер Свон. Но она уже повесила трубку.

* * *

Я беру чашку с остывшим чаем и подхожу к раковине, чтобы вылить его. В это время слышится скрип половиц.

– Ты что, практиковалась в гадании?

Мама стоит в дверях.

– Нет.

Я открываю кран.

– Нужно каждый день заниматься. – Она прикусывает губу. На ней черное платье, слишком свободное. Если и дальше так пойдет, скоро ее унесет ветром с края утеса. Но, может, именно этого она и добивается.

Когда я встречаюсь с ней взглядом, она смотрит на меня как на чужую, будто больше не узнает. Не дочь, а воспоминание о дочери.

– А почему ты больше не гадаешь? – Я споласкиваю чашку, наблюдая, как янтарный чай по спирали уносится в сливное отверстие. Знаю, что этот вопрос может разбудить плохие воспоминания… но вдруг разговоры о прошлом помогут вернуть ее прежнюю, избавить от страданий.

– Дар предвидения покинул меня. – Она вздрагивает и наклоняет голову, словно прислушивается к неведомым голосам. – Я больше не доверяю листьям. Они не предупредили меня.

Старый радиоприемник в серебристом корпусе, стоящий на буфете, все еще работает – я так и не выключила его, заснув прошлой ночью прямо за столом. Музыка тихо потрескивает в динамиках. Затем ее сменяет голос диктора.

– Разыскивается Джиджи Клайн, которая ушла из своего дома на Вудлон-стрит утром во вторник, и с тех пор ее местонахождение неизвестно. Предположительно исчезновение девушки связано с сезоном сестер Свон. Просим всех, кто мог видеть Джиджи, связаться с полицейским управлением Спарроу.

– Ты знаешь Джиджи? – Мама не сводит глаз с радио, голос дрожит. Диктор повторяет сообщение еще раз, и начинается реклама.

– Мы особо не общались. – Я думаю о Джиджи, просидевшей ночь в лодочном сарае, голодной и замерзшей. Но это не Джиджи – она потом и не вспомнит, как сидела, привязанная к стулу; зато Аврора – существо внутри нее – надолго сохранит в памяти эту холодную ночь. И вероятно, захочет отомстить Дэвису и Лону. Если не в теле Джиджи Клайн, то на следующий год, в теле другой девушки. Конечно, если они все-таки отпустят Джиджи, и Аврора сможет вернуться в море до окончания сезона.

– Когда твой отец пропал, об этом тоже объявляли по радио, – добавляет мама, подходя к раковине и выглядывая в окно, по-прежнему держа руки в карманах платья. – Они просили добровольцев обыскать бухту и берега. Но никто не пришел на помощь. Люди в этом городе так и не приняли его. Они жестокие и бессердечные, как океан. – Ее голос срывается, затем вновь обретает силу. – Впрочем, это не имело значения – я знаю, что его не было в бухте. Он был далеко в море, и они бы его не нашли.

Я впервые слышу, чтобы она говорила о нем так – будто он умер и никогда не вернется. Откашливаюсь, стараясь не поддаться эмоциям, и предлагаю:

– Давай приготовлю тебе завтрак. – Солнечный свет падает ей на лицо, делая его неестественно пепельно-белым. Я открываю буфет и достаю одну из белых мисок. – Овсянку будешь? – В доме зябко, и ей стоит съесть чего-нибудь теплого.

Ее взгляд скользит по мне, и вдруг она хватает меня за запястье.

– Я знаю правду. – Голос звучит холодно и бесстрастно. – Знаю, что с ним случилось. Я всегда знала.

Я хочу отвести взгляд, но не могу. Мама смотрит будто бы сквозь меня, в прошлое, в то время, которое нам обеим хотелось бы забыть.

– Какую правду?

Ее темные волосы завязаны в небрежный пучок. Кажется, она не спала… Она больше не смотрит на меня, взгляд пустой – так больной, очнувшийся на короткое время, снова впадает в кому, не в силах вспомнить, что вырвало его из бессознательного состояния.

Я осторожно высвобождаю руку. Все. Она уже сама забыла, о чем говорила.

– Может, тебе лучше вернуться в постель?

Мама кивает и без единого возражения выходит из кухни, шаркая туфлями по белому кафелю. С лестницы доносятся тихие, почти невесомые шаги. Сейчас поднимется к себе и наверняка проспит остаток дня.

Я прижимаюсь лбом к столу, крепко зажмуриваю глаза и снова открываю. Утреннее солнце заглядывает в окно над раковиной, и на стене в противоположном конце кухни застыла моя искаженная, непропорционально вытянутая тень. Несколько секунд смотрю на нее, пытаясь найти соответствия своим локтям, бедрам, коленям. Но чем дольше вглядываюсь в серый контур на выцветших бледно-желтых обоях, тем более неестественным он мне кажется. Будто набросок художника-абстракциониста.

Я встаю, упираясь руками в стол, и медленно направляюсь к выходу из дома.

* * *

Моторка бесшумно покачивается на волнах. Ни малейшего дуновения ветерка, ни ряби на воде. Солнце стоит высоко. Рыбы выпрыгивают из воды и, поднимая брызги, уходят на глубину.

Едва начав отшвартовывать лодку, чувствую чей-то взгляд. Бо стоит у правого борта парусной шлюпки, «Песни ветров», держась за мачту.

– Ты здесь давно? – с удивлением спрашиваю я.

– С рассвета. Плохо сплю. Мозги отказываются отключаться, так что нашел себе занятие.

Я представляю, как он поднимается на борт парусника, когда солнце едва показалось над горизонтом, проверяет паруса, такелаж и корпус, чтобы понять, что сохранилось в хорошем состоянии после стольких лет, а что требует ремонта. У его мозга была новая задача, нужная, чтобы прогнать мысли о том, что произошло вчера днем в лодочном сарае и ночью в коттедже. «Я должен предотвратить новые убийства», – сказал он мне. Обещание – угроза! – найти убийцу брата.

– Ты в город? – спрашивает Бо. Утреннее солнце отражается в зеленых глазах.

– Да. Кое-какие дела.

– Я с тобой.

Мотаю головой и закидываю последний канат в лодку.

– Я должна сама с этим разобраться.

Бо легко перепрыгивает через борт шлюпки прямо на причал.

– Мне нужно поговорить с той девушкой – с Джиджи. Спрошу ее о брате, вдруг она что-то помнит.

– Плохая идея.

– Почему?

– Оливия, может быть, уже ждет тебя.

– Меня не волнует Оливия.

– И зря.

– Думаю, я смогу противостоять ее чарам, в которые ты веришь.

– А что, ты уже перестал думать о ней? – усмехаюсь я.

В ответ, само собой, молчание. Я чувствую острый укол в сердце, зная, что он думал о ней всю ночь и все утро, не в силах избавиться от ее образа.

– Здесь безопаснее. – Я запрыгиваю в моторку, которую уже начало относить от причала.

– Я не затем сюда приехал, чтобы прятаться на острове.

– Прости. – Я резко дергаю за трос и завожу мотор.

– Подожди! – просит Бо, но я переключаю передачу и уношусь прочь.

Я не могу рисковать, взяв его с собой. То, что я задумала, я должна сделать одна. Если Маргарита увидит Бо в городе, она может попытаться заманить его в бухту, и я не уверена, что смогу ее остановить.

* * *

Сегодня день ежегодного фестиваля сестер Свон.

Воздушные шары подпрыгивают и колышутся на ветру. Кругом с визгом носятся дети, поглощая фруктовый лед и соленые ириски. Над Оушен-авеню натянут красно-желтый баннер с мультяшной паутиной, луной и совами по углам.

Это самый оживленный день в году. В Спарроу съезжаются жители соседних прибрежных городов; кто-то на своих машинах, но многие и на автобусах, которые привозят их рано утром, а вечером забирают обратно. С каждым годом количество гостей растет, и на этот раз кажется, что город вот-вот разорвет.

Оушен-авеню сегодня стала пешеходной, вдоль проезжей части стоят киоски со всевозможными товарами магического и немагического свойства: колокольчики, флюгеры, местный джем из бойзеновой ягоды – гибрида малины и ежевики. В летней пивной разливают в глиняные кружки приготовленное по старым рецептам пиво; женщина, изображающая сестру Свон, гадает по руке; в одном из киосков даже торгуют духами, уверяя, что именно такие ароматы некогда предлагали сестры в своем магазине, – хотя в Спарроу каждый знает, что это не так. Большая часть публики одета в стиле начала девятнадцатого века: на женщинах платья с завышенной талией, кружевными оборками и низким декольте. Около пирса установили сцену, и вечером здесь будет разыграно театрализованное представление о суде над сестрами и их казни – мероприятие, которого я всегда избегаю. Мне невыносимо смотреть, как смерть сестер превратили в фарс.

Я проталкиваюсь через толпу и иду по Оушен-авеню, смотрю только себе под ноги. Не хочется попасться на глаза Дэвису или Лону – только допроса мне сейчас не хватало! Наконец город с его праздничной суетой остается позади, и я выхожу на заросшую дорогу к лодочному сараю. Другим путем добраться сюда невозможно, так что выбора нет.

В небе нарезают круги чайки – словно стервятники, чующие смерть.

Дорога расширяется, и впереди уже видна ровная сверкающая гладь океана. Сарай кажется маленьким, убогим и намного более приземистым, чем вчера. На пне справа от входа сидит Лон. Сначала мне кажется, что он смотрит вверх на небо и наслаждается солнцем, но подойдя ближе, понимаю, что он задремал, откинув голову на стену. Наверняка всю ночь не спал, сторожил Джиджи. Правая нога вытянута вперед, руки свесились по сторонам, рот слегка приоткрыт. На нем снова одна из его идиотских рубашек с растительным орнаментом – бирюзовая с пурпурными цветами, и если бы не унылый пейзаж вокруг, можно было бы подумать, что он сидит где-нибудь на пляже в тропиках.

Иду осторожно, стараясь не наступить на ветку, не зашуршать сухой листвой, не выдать себя. Добравшись до лодочного сарая, замираю и смотрю на Лона. На миг мне кажется, что он не дышит, но потом все же замечаю, что грудь его поднимается и опускается.

Деревянная дверь не заперта, и я без труда проникаю внутрь.

Джиджи все так же сидит на белом пластиковом стуле, руки связаны, подбородок опущен, будто она спит. Но глаза ее открыты и следят за мной с той секунды, как я переступила порог.

Я подхожу к ней, вытаскиваю кляп изо рта и торопливо отступаю на шаг.

– Что ты здесь делаешь? – Она поднимает голову, короткие светлые волосы падают на лицо. Голос неприветливый, низкий. Под кожей мерцает тонко очерченный силуэт Авроры. И изумрудные, как у всех трех сестер, глаза смотрят немигающе, подобно змеиным.

– Спасать тебя я не собираюсь, если ты об этом. – Я стараюсь держаться подальше от белого стула.

– Тогда что хочешь?

– Ведь это ты утопила тех мальчишек?

Она смотрит на меня так, словно пытается понять истинную мотивацию моего вопроса.

– Может, и я. – Уголки ее губ растягиваются. Аврора сдерживает улыбку – ей все это кажется забавным.

– Сомневаюсь, что это была Маргарита. Только ты можешь утопить сразу двоих.

Она двигает челюстью из стороны в сторону, затем разминает пальцы, насколько позволяют узлы на запястьях. Лимонно-зеленый лак на ногтях начал облупляться, руки выглядят отекшими и бледными.

– Явилась обвинять меня в двойном убийстве?

Я смотрю сквозь Джиджи, ищу монстра внутри нее и встречаюсь взглядом с Авророй. И она знает, что я вижу ее настоящую.

Выражение ее лица меняется. Аврора ухмыляется, показывая белоснежные и идеально ровные зубы Джиджи Клайн, и многозначительно спрашивает:

– Чего ты хочешь?

Я делаю глубокий вдох. Чего я хочу? Хочу остановить ее. Остановить убийства. Остановить жажду мести. Разорвать порочный круг. Игру, в которую они играют слишком долго. Конечно, глупо с моей стороны верить, что она меня послушает. Что услышит мои слова. Но я все равно пытаюсь. Ради Бо. Ради себя.

– Прекрати это!

– Прекратить? – Она изучает меня сквозь полуопущенные ресницы, проводит языком по губам.

– Хватит топить парней.

– И много кого я могу утопить, пока сижу тут связанная? – Аврора втягивает воздух через ноздри. И я удивляюсь, что ее не передергивает от отвращения – в сарае воняет еще хуже, чем вчера. Ее глаза сужаются. – Если ты развяжешь меня, то, возможно, мы сможем обсудить эту твою маленькую идею.

Я рассматриваю кабельные стяжки на ее запястьях и лодыжках. Может, если хорошенько дернуть, я смогу ее освободить. Будь у меня нож, я могла бы просто разрезать пластик. Но я не буду этого делать. Не хочу снова выпускать ее в город. И я мотаю головой.

– Нет, я не могу.

– Ты мне не доверяешь? – Она выпячивает нижнюю губу и вздергивает бровь, даже не пытаясь скрыть злобную гримасу. Сама знает, что не доверяю – да и с чего бы? – Хотя «доверие» тут неподходящее слово, – продолжает глумиться Аврора, не дождавшись моего ответа, – потому что мы с тобой друг друга обманываем. За двести лет я научилась никому не доверять. – Она наклоняет голову, оценивающе смотрит на меня. – Интересно, а ты кому доверяешь? Кому бы ты доверила свою жизнь?

Существо под оболочкой Джиджи разглядывает меня.

– А кому бы ты доверила свою? – задаю я встречный вопрос, который вызывает у нее взрыв утробного, до слез, смеха. Я отступаю на шаг.

Она замолкает, челка падает на лицо. Настоящая Аврора смотрит на меня в упор и рычит:

– Никому!

Дверь позади меня внезапно распахивается, и в сарай врывается Лон.

– Какого хрена ты тут делаешь?

Я перевожу взгляд с Джиджи на него.

– Пришла задать ей пару вопросов.

– Сюда никому нельзя. Она обманом заставит тебя отпустить ее.

– Ничего подобного. Это работает только на слабохарактерных самцах.

Он поджимает губы и делает быстрый шаг в мою сторону.

– Катись отсюда! Если только ты не хочешь признаться, что ты одна из них. Тогда я с радостью запру здесь и тебя.

Джиджи с вызовом подмигивает мне и усмехается уголком рта. Его угрозы кажутся ей забавными, и она готова расхохотаться, но все же сдерживается. Я выскакиваю на улицу.

– Ты понимаешь, что полиция разыскивает Джиджи? – спрашиваю я Лона, после того как он вышел следом за мной и с грохотом захлопнул дверь.

– Все полицейские в этом городе – идиоты.

– Возможно. Тем не менее они сюда доберутся. Это лишь вопрос времени.

Лон пренебрежительно отмахивается, цветы на рубашке колышутся в такт. Он возвращается на свой пост, вновь прислоняется спиной к стене и закрывает глаза, очевидно не беспокоясь, что Джиджи может сбежать.

– И передай своей подруге Роуз, чтобы тоже сюда не совалась.

Я резко останавливаюсь.

– Что?

– Роуз, подружке своей, – с издевкой повторяет он, будто я не понимаю, о ком речь. – Я ее поймал минут двадцать назад, когда она пробиралась сквозь кусты.

– И она говорила с Джиджи?

– Я здесь стою, чтобы никого не пускать. Так что она ушла ни с чем.

– А что она хотела? – спрашиваю я.

– Хрен ее знает. Сказала, типа ей жалко Джиджи, что держать ее взаперти жестоко, и прочая чушь. А вообще, лучше вам обеим держаться отсюда подальше, не то и вас начнем подозревать. – Лон понижает голос, будто открывает мне тайну: – Мы так или иначе найдем всех сестер Свон.

Я разворачиваюсь и торопливо иду к дороге.

* * *

В «Добрых печенюшках» пахнет ванильной глазурью и лимонным тортом. У витрины толпятся человек десять, выбирая печенье, – кое-кто в праздничных костюмах, дети с разрисованными лицами. За прилавком стоит миссис Альба и осторожно упаковывает покупки в белые коробочки. Еще двое продавцов носятся по залу, собирают покупки и отвечают на вопросы посетителей – насколько эффективны печенюшки и действительно ли они помогают забыть давние тяжелые события.

Однако Роуз в магазине нет. Я жду несколько минут, пока миссис Альба освободится; вожу пальцами по витрине в надежде привлечь ее внимание.

– Пенни! – щебечет она наконец. Ее добродушное лицо расплывается в улыбке. – Рада тебя видеть!

– Я ищу Роуз, – поспешно говорю я.

Улыбка тут же гаснет и сменяется недоумением.

– Я думала, она с тобой.

Точно, Роуз ведь соврала матери, что мы идем выпить кофе. Но с Хитом подруга сегодня не встречалась – разве что они вместе были у лодочного сарая, – поэтому я и решила, что миссис Альба может знать, где ее дочь.

– Я то ли место перепутала, то ли время. И мы разминулись. – Невинно улыбаюсь я. Не хочу навлечь на подругу неприятности. – Подумала, может, она здесь.

– Можешь подняться в квартиру, – предлагает миссис Альба, поворачиваясь к открывающейся двери.

– Спасибо, – благодарю я, но она уже занята новыми покупателями.

Выйдя на улицу, я сворачиваю направо, поднимаюсь по лестнице на второй этаж и останавливаюсь на верхней площадке под козырьком, защищающем от дождя. Красная дверь под белой аркой ведет в жилые комнаты. Нажимаю кнопку звонка и слышу, как по квартире разносятся трели. Пес по кличке Марко, заливаясь яростным лаем, несется к двери и начинает скрести ее изнутри. Я жду, но никто не открывает. Быть такого не может, чтобы Роуз была дома и не слышала звонка.

Вновь оказываюсь среди толпы на Оушен-авеню. На пути в «Горячий супчик» замечаю Дэвиса Макартурса. Их компания собралась на пирсе, а он разговаривает с девушкой – той самой, которая вчера в сарае спорила с ним из-за Джиджи. Дэвис, скрестив руки, обводит взглядом столики на открытой площадке кафе – наверное, высматривает девчонок, которых еще не успел допросить.

При виде него внутри у меня все вскипает от ярости. Но что я могу поделать?

Роуз в любом случае не может быть на пирсе, пока тут шныряет Дэвис. Возможно, она вернулась к дому Хита; но я не знаю, где он живет, а расспрашивать всех подряд и выдавать себя не хочу. Так что я поспешно – пока не попалась на глаза Дэвису – ретируюсь к причалу и возвращаюсь на остров.

Предостережение

Рано утром в четверг, через неделю после того памятного вечера в таверне, порог магазина сестер Свон переступила женщина.

Аврора подметала полы; Маргарита, облокотившись о прилавок, предавалась мечтам о молодом человеке с корабля, прибывшего в бухту; а Хейзел записывала рецепт нового аромата, который только что придумала: мирра, плоды шиповника и пижма, – избавит от уныния и рассеет недоверие к людям.

Когда женщина вошла, Маргарита выпрямилась и радушно улыбнулась. Так она делала всегда при виде нового покупателя.

– Доброе утро! – Маргарита преподносила себя с таким изяществом, словно выросла при королевском дворе. Хотя в действительности сестер воспитывала распутница, которая наносила духи между бедер, чтобы соблазнять любовников.

Посетительница молча подошла к полке, где стояли флаконы духов с нотками цитруса и других фруктов – дневные ароматы, напоминающие о теплом летнем ветре.

– Открыть парфюмерный магазин в нашем городе – это так самонадеянно, – наконец произнесла женщина. – Может, даже противозаконно!

– В любом городе женщины заслуживают быть очаровательными и баловать себя хорошими духами, – ответила Маргарита, приподняв бровь. Она не подала виду, что узнала посетительницу – жену человека, с которым Маргарита флиртовала три дня назад у входа в лавку «Коллинз и Грей».

– Очаровательными? – повторила женщина. – Интересный выбор слов. А это очарование, – она сделала паузу, – оно случайно не от тех чар, которые вы накладываете на свои ароматы?

Маргарита язвительно скривила губы.

– Никакой магии, мадам. Только идеально подобранные композиции, уверяю вас.

Женщина сердито посмотрела на Маргариту и быстро направилась к выходу.

– Ваше коварство недолго останется незамеченным! Мы знаем, кто вы на самом деле.

Она распахнула дверь, впустив в помещение соленый морской воздух, и удалилась. А сестры смотрели ей вслед.

– Так что же, они и правда считают нас ведьмами? – громко спросила Хейзел.

– И пусть считают. Это дает нам власть над ни- ми, – ответила Маргарита.

– Или дает им повод нас повесить, – добавила Аврора.

Маргарита неторопливо прошла вдоль полок, покачивая бедрами.

– А мужчинам это нравится, – подмигнула она сестрам.

Хейзел и Аврора рассмеялись. Дерзость старшей сестры всегда их восхищала, даже если иногда это доставляло неприятности. Три сестры были очень близки и преданы друг другу. Их жизни были связаны крепким морским узлом.

И до поры до времени не знали, что есть вещи, которые способны их разлучить.

Ибо в таких местах, как Спарроу, слухи распространяются невероятно быстро, подобно холере; они пронизывают город до основания и укрепляются в людских головах – и никто уже не может отличить правду от домыслов.

Глава 12

Вернувшись домой, я тут же звоню Роуз, но она не отвечает. Оставляю сообщение: «Позвони мне немедленно».

Понятия не имею, зачем подруга ходила к Джиджи. В любом случае нужно ее предупредить, чтобы держалась оттуда подальше.

Через кухонное окно я вижу маму, стоящую на краю утеса, порывы ветра треплют подол черного платья. Уже хорошо, что она не проведет в постели весь день.

Остаток дня не отхожу от телефона, но Роуз так и не перезванивает. Набираю ее раз, другой, третий – нет ответа. Где же она?

Солнце садится в океан. Стекла дребезжат от ветра, и по дому гуляют сквозняки. Я ложусь в постель, сворачиваюсь клубочком, прижимаю колени к груди и засыпаю.

На рассвете слышу тихий стук по крыше – начался дождь. Небо все в розовых и лиловых полосах, будто его раскрасили широкой кистью. От Роуз никаких вестей. Непогода заставляет всех сидеть дома. Мама заперлась у себя в комнате, Бо за целый день так и не вышел из коттеджа. Есть вещи, которые мне бы хотелось рассказать ему, – признания, похороненные внутри меня. Я бы хотела рассказать, что мое сердце чувствует себя совсем потерянным, когда я рядом с ним. Голова гудит от странных, непрошенных мыслей. Еще мне хочется попросить у Бо прощения. Выйти под дождь, постучать в дверь коттеджа, коснуться его кожи кончиками пальцев и рассказать ему, что есть вещи, о которых я так мечтаю. Но разве можно открыться другому, если знаешь, что твоя броня – единственное, что может уберечь тебя?

Ничего я ему не скажу. Так и буду держать сердце запертым на замок.

Подкрадывается вечер. Я сижу у окна спальни и смотрю, как тают дождевые облака, и на темном небе загораются звезды. На душе тревожно. Мне хочется, чтобы Роуз наконец позвонила и объяснила, зачем ходила к лодочному сараю. Она ведет себя подозрительно – можно подумать, она и правда одна из сестер Свон.

Вдруг я что-то замечаю за окном.

Темный силуэт движется вниз по дорожке, залитый лунным светом. Это Бо! И он направляется к причалу.

Я чувствую, что здесь что-то не так.

Натягиваю длинный черный свитер поверх майки с шортами и бегу вниз по лестнице к выходу. Открываю дверь, и тут же холод пронизывает меня до мозга костей.

В какой-то момент темнота поглощает Бо, и я теряю его из виду. Но добравшись до спуска к воде, я снова вижу его, – он уже у причала. С запада подул вечерний ветер, волны набегают на берег, оставляя за собой хлопья пены. После дождя пахнет сыростью. Мои босые ноги скользят по дощатому настилу, но мне все же удается догнать Бо.

– Бо!

Он не оборачивается. Как будто даже не слышит. Я понимаю, в чем дело. Под темным небом и бледной, набухшей луной я вижу, что он не в себе.

– Бо! – Я делаю два осторожных шага в его сторону.

Он же одним движением прыгает в воду с края причала.

– Нет! – в отчаянии кричу я.

Вода вздымается и бурлит. Бо скрылся в глубине. Я замираю и считаю секунды – сколько у него времени, пока в легких не останется воздуха? Всматриваюсь в волны, боясь даже моргнуть. Наконец он с шумом выныривает метрах в десяти от берега, жадно глотая воздух, но возвращаться и не думает. Даже не оглядывается.

Нет, нет, нет! Так не пойдет!

Я стягиваю свитер и швыряю его на доски. Делаю глубокий вдох, поднимаю руки над головой и ныряю следом за Бо.

В ледяной воде в меня тут же впиваются сотни игл. Жадно глотаю воздух, легкие горят. Но я продолжаю плыть.

Бо намного меня опережает, что-то влечет его все дальше в бухту. Он даже не разулся, и кроссовки поднимают тучу брызг. В конце концов я догоняю его и хватаю за футболку. Он перестает грести, приподнимает голову. Мокрые волосы прилипли ко лбу, рот приоткрыт.

– Бо! – Он смотрит на меня остекленевшими глазами, с ресниц капает вода. Явно не понимает, где он и что делает. – Нужно вернуться! – Я стараюсь перекричать ветер.

Он не качает головой, не протестует, но, кажется, не замечает моих слов, – грубо отталкивает меня и вновь уплывает вперед. Я судорожно втягиваю в себя воздух. Луч маяка нарезает круги над бухтой, скользит по волнам, высвечивая торчащие из воды мачты. Кладбище затонувших кораблей – вот куда она заманивает Бо.

Моя кожа уже ледяная, промокшая одежда стала тяжелой, но я упорно продолжаю работать ногами. Если какая-нибудь лодка окажется сейчас на нашем пути, нас вряд ли успеют заметить в полной темноте, и тогда наши тела затянет под корпус и швырнет на винт. И вынырнуть мы уже не сможем. Но если я брошу Бо, случится непоправимое. Я потеряю его навсегда.

Я рассекаю волны. От холода сердце бьется медленнее. Луч маяка делает еще несколько оборотов – единственное, что дает мне возможность измерять время, – и я вновь нагоняю Бо. Вцепляюсь в его футболку, тяну к себе. Он поворачивает голову. На лице застыло все то же отсутствующее выражение.

– Очнись! – кричу я.

Бо едва заметно приподнимает брови. Все-таки он слышит меня, хотя по-прежнему во власти Маргариты. Ее голос звучит у него в голове, взывает к нему, умоляет найти ее.

– Бо! – кричу я настойчивее, хватаю его второй рукой, продолжая ритмичное движение ногами, чтобы нас не увлекло ко дну. – Очнись!

Он моргает. Губы бесцветные, как у призрака. Открывает рот, слегка прищуривается и выдавливает из себя:

– Что?

– Она в твоей голове. Это она заставляет тебя это делать. Избавься от нее, не слушай ее голос!

В нескольких метрах впереди, ближе к устью бухты, сигнальный бакен с колоколом раскачивается под натиском волн, издавая зловещие предупредительные удары.

– Я должен ее найти, – невнятно бормочет Бо.

Я знаю, какой Маргарита предстает в его воображении: она плывет в жемчужно-белом платье, тонкая и прозрачная ткань кружится вокруг ее тела, волосы длинные и шелковистые, ее соблазнительный голос проникает в его сознание. Ее слова обещают тепло тела, бархат поцелуя. Бо во власти этих чар.

А она хочет утопить его, как утопила многих других.

– Пожалуйста, – умоляю я, глядя прямо ему в глаза. В безумные глаза, которые видят только Маргариту. – Давай вернемся!

Бо вяло качает головой.

– Я… не могу.

Стискиваю зубы и обвиваю его руками за шею, притягиваю к себе – причем так крепко, что наши тела теперь качаются на волнах как одно целое. И прижимаюсь губами к его губам, чувствую вкус моря на его коже. Я впиваюсь ногтями в его шею, пытаюсь вырвать из плена грез. Мое сердце бешено колотится в груди, и я еще крепче впиваюсь ему в губы. Но Бо по-прежнему не реагирует. Может быть, я ошиблась, и это не сработает.

Но затем его рука приподнимается и обнимает меня за плечи. Рот приоткрывается, и тепло его тела передается мне. Другой рукой Бо проводит по моей щеке, по волосам. Он притягивает меня к себе, заключает в кольцо рук. Я целую Бо, стирая воспоминания о Маргарите Свон. Забираю его у нее. И он отвечает на мой поцелуй. На миг все исчезает. Только что я была в море в объятиях Бо, наши губы сливались в поцелуе, сердце заходилось в бешеном ритме – и вдруг мы уносимся далеко отсюда, под жаркое солнце, на теплый песок, где мы вдыхаем горячий воздух и ничего больше не боимся.

Медленно Бо отстраняется. Мир сжимается в точку. Сейчас Бо отпустит меня и поплывет дальше. Но одна его рука по-прежнему лежит у меня на затылке, другая на спине, и наши ноги ритмично движутся, держа нас на плаву.

– Зачем ты это сделала? – хрипло спрашивает он.

– Чтобы спасти тебя.

Он всматривается в темное зловещее море, будто просыпаясь от слишком реального кошмара.

– Нам нужно вернуться на берег, – говорю я, и Бо кивает, хотя его глаза все еще мутные и расфокусированные, будто он не совсем уверен, где он и почему.

Течение увлекло нас в море дальше, чем я думала, но наконец мы добираемся до причала. Бо обхватывает меня за талию и подталкивает вверх, помогая зацепиться за край досок, затем подтягивается сам. Какое-то время мы лежим на дощатом настиле и жадно глотаем ночной воздух. Так замерзли, что не в силах говорить. Я знаю, что нам нужно согреться до того, как наступит переохлаждение. Тяну Бо за руку, мы поднимаемся и бежим в коттедж.

Бо становится на колени у камина – несколько угольков еще теплятся среди золы, – а я сворачиваюсь калачиком на диване, натянув на плечи два шерстяных одеяла. Сонно потягиваясь, из спальни появляются Отис и Ольга. Последнее время они постоянно крутятся рядом с Бо, кажется, он им нравится. Может быть, даже больше, чем я.

Бо подбрасывает в огонь еще несколько поленьев, и я сползаю на пол рядом с ним, протягивая руки к едва разгоревшемуся пламени. Кончики пальцев сморщились от холодной воды, а зубы отбивают дробь.

– Ты совсем закоченела, – говорит Бо, видя, что я дрожу даже под одеялами. – Тебе надо переодеться. – Он уходит в спальню и через несколько секунд возвращается с белой футболкой и зелеными шортами. – Вот это должно подойти.

Я хотела отказаться, сказать, что я в порядке, – но это не так. Мои шорты и майка набрали столько воды, что оба одеяла уже тоже насквозь мокрые. Поэтому я с благодарностью беру одежду и иду в ванную.

Белый кафельный пол под моими ногами очень холодный, но я все равно на миг замираю и оглядываю крошечную комнату: рядом с раковиной бритва и зубная щетка, на крючке полотенце – свидетельства, что в коттедже наконец-то кто-то живет, после многих лет пустоты. Я скидываю одежду и оставляю ее на полу, даже не попытавшись сложить аккуратно.

Футболка и шорты пахнут Бо – запах мятный, сладковатый, с древесными нотками. Прежде чем вернуться в гостиную, делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

Дрова разгорелись; пламя искрится в камине, наполняя комнату теплом. Усаживаюсь на пол рядом с Бо, накинув на плечи одеяло. Бо тоже успел переодеться – на нем сухие джинсы и темно-синяя футболка.

– Так что произошло? – спрашивает он.

Я плотнее закутываюсь в одеяла. Дождь барабанит по крыше, ветер завывает.

– Тебя заманили в бухту.

– Как?

– Сам знаешь как.

– Оливия… – произносит он, словно это имя не выходит у него из головы. – Я вроде бы видел ее… там, в воде.

– Она звала тебя. Ее голос проник в твое сознание.

– Но как?

– Тогда, в лодочном сарае, она кое-что прошептала тебе на ухо. Она убедила тебя, что ты принадлежишь ей, лишила возможности думать о чем-то и о ком-то другом. Рано или поздно она выманила бы тебя. Пока ты оставался на острове, она сама не могла затащить тебя в воду, так что ей пришлось подчинить твой разум и заставить тебя самого броситься на ее поиски.

Бо качает головой, не в состоянии до конца понять, что же с ним случилось.

– Оливия Грин, – резко говорю я, – на самом деле Маргарита Свон. Она ждала тебя в бухте. Она собиралась обнять тебя, поцеловать, а потом утопить.

Он наклоняется вперед, опираясь руками о колени, стискивает зубы. Скулы Бо начинают краснеть от жара. Я смотрю на шрам под его левым глазом, перевожу взгляд на губы, вновь ощущая их вкус…

– Откуда ты знаешь? Почему ты так уверена, что именно Маргарита Свон похитила тело Оливии? Может, это другая сестра? – Он морщится, будто сам не может поверить, что вообще задает этот вопрос.

– Маргарита хочет убить тебя. И она не остановится, пока не добьется своего.

– Но почему именно меня?

– Потому что она увидела тебя со мной. Там, в лодочном сарае.

– И что?

Мои пальцы подрагивают; сердце рвется из груди, предостерегая – не говори ему правду! Однако у правды привкус освобождения; и пусть от нее больно глазам, как от яркого весеннего солнца после долгой зимы, и кровь пульсирует в висках в такт ударам сердца…

– Я могу их видеть. – Слова сорвались с языка, теперь обратного пути нет.

– Кого их?

– Сестер. Я вижу Аврору внутри Джиджи Клайн и Маргариту внутри Оливии Грин. Я знаю, чьими телами они завладели.

Бо выпрямляется.

– Как такое возможно?

Я встряхиваю головой. По телу пробегает дрожь.

– Ты можешь их видеть, но никому не рассказала об этом?

– Да. Никто не знает.

– Но… – Он смотрит на меня с открытым ртом, сузив глаза. – Ты можешь видеть их… такими, как они есть?

– Да.

Я встаю, скрестив руки на груди. Кажется, Бо пытается сложить этот паззл, сопоставить одно с другим. Но его разум сопротивляется, не хочет верить, что мои слова могут быть правдой.

– И с каких пор у тебя такая способность?

– Всегда была.

– Почему? Как?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Просто вижу, и все. Я… – Я запинаюсь. Совсем запуталась.

– А твоя мама тоже видит их?

Я отрицательно качаю головой. Бо, нахмурившись, смотрит в огонь.

– А они знают? Сестры знают, что ты их видишь?

– Да.

Он снова открывает рот, пытается найти слова, задать правильный вопрос, который придаст всему этому смысл.

– А как насчет третьей сестры? Как ее…

– Хейзел.

– Где она? Чье тело украла?

– Я не знаю.

– Ее ты еще не видела?

– Нет.

– Но она тоже где-то здесь?

– Да.

– И она пока никого не убила?

Я снова отрицательно качаю головой.

– Пока нет.

– Значит, еще есть время найти и остановить ее?

– Их не остановить.

– Ты пыталась?

Я отвожу глаза.

– Нет. Это бессмысленно. – Я думаю о своем разговоре с Джиджи в лодочном сарае. Я наивно надеялась, что смогу поговорить с ней – с Авророй. И что, может быть, какая-то ее часть осталась человеческой и сердце устало убивать. Нас прервал Лон. Но так или иначе, я поняла, что Аврора все равно зашла слишком далеко. Мне было не достучаться до нее.

По глазам Бо я вижу, что он начинает мне верить.

– Черт возьми, Пенни! – Он встает и делает шаг ко мне. – Так, значит, Лон с Дэвисом правы? И у них в сарае действительно сидит одна из сестер Свон?

Я киваю.

– А Оливия… или Маргарита… как бы ее ни звали… пытается меня убить?

– Она уже проникла в твое сознание. Заставляет тебя видеть и чувствовать то, чего нет.

– Когда я видел ее… в воде… она ждала меня. И она была так мне нужна! Я чувствовал, что умру, если не буду с ней. Словно… – Он не договаривает, ужасаясь своим словам.

– Словно ты любишь ее? – заканчиваю я.

– Да…

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Она может убедить тебя, что ты никогда и никого так сильно не любил и никогда больше не полюбишь.

Бо сжимает кулаки, мышцы его рук напрягаются, жилка на виске пульсирует.

– А потом появилась ты. Я слышал тебя, но не мог сосредоточиться на твоих словах. Казалось, ты где-то далеко. Но вдруг я ощутил твои руки, и оказалось, что ты прямо передо мной. – Он поднимает глаза. Зрачки темнее самых темных глубин океана. – А потом ты меня поцеловала.

– Я… – У меня перехватывает дыхание. – Я должна была остановить тебя.

Молчание затягивается. Мое сердце замирает. Останавливается. Вновь начинает биться.

– И после этого, – продолжает Бо, – я больше не чувствовал ее зов. И сейчас не чувствую.

– Может быть, нам удалось разорвать ее связь с тобой, – говорю я тихим голосом.

– Тебе удалось разорвать ее связь со мной.

Язык заплетается. Но если не скажу правду, меня сейчас разорвет.

– Я не могла отпустить тебя. Не могла потерять. Я не… – Наконец решаюсь и говорю прямо: – Я не могла отдать тебя ей.

Неотрывно смотрю ему в глаза, жду, чтобы он заговорил, заглушил мои слова.

И тут в уголках его глаз зарождается буря. Он поднимает руку, проводит кончиками пальцев по моей щеке, убирает волосы за ухо. Я ненадолго закрываю глаза и вновь открываю. Изнутри поднимается желание – чистое и нестерпимое. Бо тянется ко мне. Когда между нашими губами уже едва можно просунуть перышко, я медлю и смотрю ему в глаза, пытаясь навсегда запомнить этот короткий миг. А Бо целует меня так, словно тоже только этого и ждал.

Его губы теплые, а кончики пальцев холодные. Наши сердца стучат в унисон, его руки зарылись в мои волосы, рот ищет мои губы… Он везде, он заполняет даже мои легкие между вдохами. И я чувствую, что падаю, кувыркаюсь, как звезда, стремительно приближающаяся к земле. Мое сердце становится легким и беспокойным.

Этот момент и этот человек, они могли бы разорвать меня на части и свести с ума. Но в жарко натопленном коттедже, где стекла дребезжат от ветра, дождь барабанит по крыше, а наши тела солоны от морской воды, мне все равно. Я позволяю рукам Бо изучать мое озябшее тело. Я хочу быть только здесь. Мне нужен только он.

Любовь – колдунья, дикая и непредсказуемая. Она подкрадывается незаметно, нежит, ласкает – а потом перегрызает горло.

Просыпаюсь на деревянном полу у камина. Бо спит рядом, приобняв меня, дышит мне в волосы. Окидываю взглядом комнату. Дрова прогорели, в камине еле тлеют угли, поэтому я выбираюсь из-под руки Бо, стараясь не разбудить его, и подбрасываю новое полено.

Я сажусь, скрестив ноги, и приглаживаю волосы. Сейчас я пахну как Бо, его футболка все еще на мне. И я не оставлю его одного. Маргарита просто так не отступит, но я не отдам ей Бо. Чувства к нему проникли в меня, как вода в трещинки. И когда эта вода замерзнет, она или убьет меня, разорвав на миллион частей, или сделает сильнее.

Поднимаю с пола одну из книг и перелистываю страницы – на полях пометки, уголки некоторых страниц загнуты, а названия глав подчеркнуты. Чернила потускнели и местами расплылись.

– Я думаю, это книги твоего отца, – говорит Бо. Он лежит с открытыми глазами и наблюдает за мной. Все-таки разбудила.

– Почему ты так решил?

– Они куплены в книжном магазине в Спарроу. Посмотри, там вложен листок с именем. – Я пролистываю книгу и нахожу свернутый лист бумаги, на котором от руки черными чернилами написано: «Джон Талбот». Видимо, он специально заказал эту книгу, и в магазине сделали пометку, что она отложена для него. – Твоего отца звали Джон Талбот, верно?

– Да. – В книге еще вложен чек из магазина «Дом чая и книги» на Олив-стрит. Пятое июня три года назад. За неделю до исчезновения отца.

– Похоже, он всерьез интересовался сестрами Свон. Может быть, искал способ остановить их.

Меня пронзают воспоминания о той ночи, когда я увидела, как отец спускается в темноте к причалу. О той ночи, когда он исчез. Хлестал косой дождь, ветер сорвал черепицу с крыши. Но он так и не вернулся, чтобы ее починить.

Так значит, он тайно собирал все эти книги, пытаясь найти способ покончить с ежегодным безумием.

– С тобой все нормально? – озабоченно спрашивает Бо.

– Да. – Я захлопываю книгу и снова кладу на пол. – И ты тоже все их прочитал?

Он потягивается, выпрямляясь во весь рост.

– Многие.

– И что вычитал?

– По большей частью домыслы, касающиеся ведьм и проклятий. Ничего определенного.

– А что-нибудь о способе покончить с проклятием?

Бо поднимает глаза и разочарованно выдыхает.

– Только самое очевидное.

– И что же?

– Уничтожить тех, кто это проклятие сотворил.

– То есть сестер.

– Да. Единственный способ положить конец кошмару – убить сестер.

– Но тогда умрут обе – и сестра, и девушка, чьим телом она завладела.

Бо кивает.

– И ты хочешь убить Джиджи Клайн? – спрашиваю я.

– Я хочу, чтобы убийца моего брата расплатилась за свое злодеяние. И если ничего другого сделать нельзя, кроме как убить обеих – и девушку, и чудовище, – то я поступлю именно так.

– Значит, теперь ты веришь в сестер Свон?

– У меня нет выбора. Одна из них пытается убить меня. – Бо сжимает губы, он выглядит напряженным. Наверное, нелегко осознавать, что кто-то хочет твоей смерти.

Но для меня еще тяжелее признать, что в этом есть и моя вина. Маргарита не заинтересовалась бы им, будь он случайным туристом. Это из-за меня Бо так заинтриговал ее. Маргарита любит задачки посложнее, и Бо – идеальная жертва.

Я поднимаюсь с пола. Отис и Ольга всю ночь проспали на диване, но тут Ольга проснулась, навострила уши и повернула голову к двери.

– Прости меня. Мне очень жаль, что я притащила тебя на остров и втянула во все это.

– Ты не виновата, – возражает Бо, черты его лица смягчаются. – Я приехал сюда из-за брата. Я сам так решил, ты ни при чем.

– Если бы ты не жил на острове, – продолжаю я, борясь со слезами, – Маргарита не положила бы на тебя глаз. Я ошибалась, когда решила, что здесь ты будешь в безопасности. Где бы ты ни был, она найдет тебя.

– Нет. – Он тоже встает, но не торопится подойти ко мне. – Я больше не слышу ее голос, не ощущаю ее присутствие. Ты разорвала нашу связь.

– Не навсегда. Она не оставит попыток. Приплывет за тобой на остров, схватит, затащит в воду. Она не сдастся.

– Если я в опасности, тогда и ты тоже.

– Я – другое дело. Она хочет утопить именно тебя, не меня. – Я чувствую спазмы в желудке.

– Но если ты способна видеть сестер, и они об этом знают, ты тоже рискуешь.

Представляю, как Маргарита ждет Бо у бухты, призывает его, обещая свои ласки. Призрак, поднявшийся со дна морского. Мстительная и умная. И верная своей ненависти к городу. Она не остановится.

– Ты не сможешь защитить меня. Точно так же, как и я не смогу защитить тебя.

Ольга спрыгивает с дивана и бежит к входной двери, становится на задние лапы и начинает скрестись. Ее мяуканье будит Отиса.

– Я могу попробовать, – говорит Бо и подходит ближе. Я погружаюсь в его глаза, как в океан, и он надвигается на меня приливом…

При свете камина его руки находят меня, взбираются от запястий к плечам, затем выше, ладони скользят по лицу, зарываются в волосы. И в эту минуту я верю ему. Может, он сумеет сберечь меня; может, связующая нас нить способна сдерживать весь творящийся в бухте кошмар. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоить обе половинки моего сердца, но, когда губы Бо касаются моих, земля уходит из-под ног. Бо привлекает меня к себе, и я с радостью подчиняюсь. Мне нужны его уверенные руки и спокойный стук сердца! Мои пальцы забираются ему под футболку, касаются крепкого тела. Он сильный. Сильнее многих. Наверное, он справится с этим городом и с Маргаритой. И со мной. Я впиваюсь ему в плечи, тону в нем. Бо готов пойти до конца. Когда-то мой мир был уничтожен. Но если мы будем любить друг друга по-настоящему, этого может быть достаточно, чтобы собрать мое разбитое сердце.

Рядом с пылающим камином нашим разгоряченным телам невыносимо жарко. Мы валимся, обнявшись, на пол, на разбросанные книги и одеяла. За окнами воет ветер. Бо целует ямочку над ключицей, мое самое сокровенное место, где кожа тонкая и нежная, усыпана веснушками и похожа на карту неизвестных морей. Целует так нежно, что кажется, будто это легкие крылья или тихий шепот. И я уплываю, отдаюсь его прикосновениям. Его губы осторожно проникают под футболку, движутся вдоль линий моего тела. Одежда внезапно становится тяжелой, мешает мне – и я сбрасываю с себя футболку и шорты.

У меня кружится голова, дыхание неровное. Кожа горит – прикосновения Бо бесконечные и бездонные, как волны, накатывающие на берег одна за другой. Я хочу, чтобы его губы и руки всегда были здесь, на моем теле. Утреннее солнце встает над горизонтом, окрашивая все розовым, Бо шепчет мое имя, а я лежу на полу и разбиваюсь вдребезги. Отблески рассвета дрожат передо мной в воздухе… Его губы рядом с моими, и мы дышим одним воздухом. Тела покрыты потом, как росой. Бо целует мой нос, лоб, мочки ушей…

Я обрекла его на гибель, притащила на остров, сделала предметом охоты для Маргариты Свон. Он должен уехать из Спарроу, сбежать из этого проклятого места. Но я хочу, чтобы Бо остался. Он мне нужен.

Джон Талбот

Пятого июня, за неделю до своего исчезновения, Джон Талбот посетил магазин «Дом чая и книги» на Олив-стрит. Некоторое время назад он заказал там четыре книги, найденные через интернет. В книгах содержались сведения о ведьмах и проклятиях, задокументированные в других, таких же несчастных, городах.

Повышенный интерес к сестрам Свон не считался в Спарроу чем-то особенным. Местные жители собирали вырезки из газет и фотографии, сделанные в городе еще при жизни сестер. В пабе «Серебряный доллар», выпив лишнюю пинту, они делились своими историями и домыслами, а потом на нетвердых ногах шли на берег и громкими хмельными голосами рассказывали ночному небу об утонувших сыновьях и братьях. Некоторые из них даже теряли рассудок, будучи не в силах совладать с горем и отчаянием.

Однако Джон Талбот ни с кем не делился своими теориями. Он никогда не обсуждал судьбу Спарроу за кружкой пива. И уж конечно он никому не рассказывал о библиотеке, которую тайком собирал и хранил в коттедже «Якорь». Даже своей жене.

В тот ясный теплый день, когда он вышел из книжного магазина, в его глазах уже затаилось сумасшествие, на лбу появились тревожные складки. Его взгляд метался из стороны в сторону, словно солнечный свет был невыносим. Он проталкивался сквозь толпу туристов по направлению к причалу, где его ожидала моторка.

Те, кто видел его в тот день, потом скажут, что он выглядел как человек, охваченный морским безумием. Остров был известен тем, что сводил людей с ума, – этому способствовали соленый воздух и уединенный образ жизни. Вот и он не смог избежать печальной участи.

Джон Талбот лишился рассудка.

Глава 13

Два дня проносятся как одно мгновение.

Бо сторожит мой сон, согревает в предутренние часы, когда ветер задувает сквозь щели в окнах коттеджа. Прильнув ко мне под шерстяным одеялом, гладит плечи, зарывается в волосы. Для меня ничего в мире не осталось, кроме этой маленькой комнаты и этого камина. Я так счастлива, что сердце щемит от боли.

На третий день мы идем прогуляться под теплым послеполуденным небом. В возрожденном фруктовом саду начинают распускаться листья и появляться первые бутоны. В этом сезоне яблоки и груши вырастут еще мелкими, твердыми и несъедобными, однако на следующий год наши старания должны окупиться, и сад принесет обильный урожай сладких, наполненных солнцем фруктов.

– А каким ты был в школе? – спрашиваю я, запрокинув голову и подставляя лицо солнцу. Яркие блики пляшут под полуприкрытыми веками.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты был популярным?

Бо нагибает ветку и поглаживает мелкие зеленые листочки.

– Нет.

– Но друзья у тебя есть?

– Не особо много. – Когда он так смотрит на меня своими темно-зелеными глазами, мне кажется, что он заглядывает прямо в душу.

– А спортом занимался? – Я пытаюсь собрать образ Бо воедино. Но мне трудно представить его где-то еще, кроме как здесь – в Спарроу, на этом острове, рядом со мной.

Он качает головой, слегка улыбаясь, будто находит мои расспросы забавными.

– Каждый день после школы я помогал родителям, времени на друзей и спорт оставалось немного.

– На ферме?

– Вообще-то у них виноградник.

– Виноградник? – Я останавливаюсь у дерева. – В смысле, производство вина?

– Да. Небольшая семейная винодельня, но довольно успешная.

Я-то представляла ферму Бо несколько по-иному: коровы, навоз, руки в земле, грязные ногти. Но уверена, на винограднике работы тоже невпроворот.

– Я думала, что это такая – классическая – ферма.

– Почему?

– Не знаю. – Я разглядываю его серую толстовку и потертые джинсы. – А родители в курсе, где ты?

– Нет. Они не хотели, чтобы я сюда ехал. Сказали, что я должен отпустить Кайла. Таким образом они пытаются примириться с его смертью – просто игнорируют ее. Но я не мог поступить иначе. Поэтому, окончив школу, собрался – и вперед, автостопом вдоль побережья. Я даже не сказал им, что уезжаю.

– Ты с ними не разговаривал с самого отъезда?

Бо качает головой и засовывает руки в карманы джинсов.

– Они наверняка беспокоятся.

– Я не могу им позвонить. Не знаю, что сказать. Как объяснить, что здесь происходит? Что Кайл не покончил с собой, а его утопила девушка, которая сама уже двести лет как мертва?

– Этого им, наверное, лучше не говорить. Но надо хотя бы дать знать, что с тобой все в порядке… Придумать что-нибудь, может, даже соврать.

– Да. – Его голос срывается. – Может…

Мы дошли до дальнего конца сада, где раньше стояла одна из засохших яблонь.

– А когда все это закончится, ты вернешься домой? После солнцестояния?

– Нет. – Бо медлит и оглядывается назад, на идеально ровные ряды деревьев. С ветки одной из яблонь испуганно вспархивает маленькая серая птичка и перелетает на соседнее дерево. – Не хочу возвращаться. По крайней мере сейчас. Пока был жив Кайл, я думал, что после школы останусь работать с родителями. Они планировали, что я унаследую семейный бизнес. А брат хотел сбежать и жить другой жизнью. И я был не против такого расклада. Но после его смерти… – Бо смотрит вверх, на готовые вот-вот раскрыться цветки. – Я понял, что тоже хочу чего-то другого. Своего. С детства считал, что мое место дома, а Кайл должен посмотреть мир. Сейчас все изменилось.

– И чего ты хочешь теперь? – осторожно спрашиваю я.

– Я хочу жить где-нибудь у моря. – Бо поворачивается ко мне, будто не уверен, что я пойму. – Когда отец учил меня ходить под парусом, я был в восторге, но не думал, что можно заняться этим всерьез. А сейчас думаю, что, может, стоит купить парусник, уплыть и не вернуться.

– Похоже на план побега. И на желание начать новую жизнь.

Бо поворачивается ко мне с горящими глазами.

– Именно! Деньги для этого у меня есть – копил большую часть сознательной жизни. – Он внезапно становится серьезным. – И ты могла бы уехать со мной. – Я сдерживаю предательскую улыбку. – Тебе не обязательно оставаться в этом городе, ты же тоже можешь сбежать.

– Мне нужно хотя бы доучиться.

– Я подожду. – Он говорит так, будто вопрос решен.

– И мама…

Я понимаю – звучит, как еще одна отговорка. И огонь в глазах Бо мгновенно гаснет.

– Пойми, все не так просто. – Я чувствую, что разрываюсь между своими желаниями и островом, который стал для меня тюрьмой. – Я не говорю «нет». Но и сказать «да» тоже не могу.

Я чувствую, что ему больно. Он не в силах понять меня, даже если хочет. И все же Бо нежно обнимает меня – бережно, будто опасается, что я могу упорхнуть, как птичка, – привлекает к себе и говорит:

– Придет время, и у тебя тоже отыщется достойная причина уехать.

Когда-то я читала стихотворение, где говорилось, что любовь хрупка, тонка, как стекло, и ее легко разбить. В местах, подобных нашему городу, такой любви не выжить. В наших краях даже любовь должна иметь крепкие зубы и уметь защищаться.

Но Бо сильный – эта мысль преследует меня с прошлой ночи. Он стоит рядом, и солнце, просвечивая сквозь листву, смягчает черты его лица. Бо сильнее многих. Он мог бы здесь выжить. Он сделан из другого материала. Его сердце обветрено и разбито, так же как и мое, но оно выковано из закаленного металла. Мы оба теряли близких. Мы сломлены, но боремся за то, чтобы остаться в живых. Вот почему Бо мне нужен – он чувствует то же, что и я; хочет того же, что и я. Он вновь запустил мое остывшее сердце – и я потянулась к солнцу, как цветущие ветви яблонь.

Я могла бы полюбить его.

И это нарушило равновесие моей вселенной. Любить опасно. Ведь теперь есть что терять.

Встаю на цыпочки, приближаюсь к нему. Он ищет ответа в моих холодных глазах. Но ответа нет, и тогда он прижимается своими губами к моим, словно хочет вытянуть из меня хоть немного правды. Но я могу дать ему только этот момент, и я касаюсь его груди, вдыхаю его запах, пробую соленый воздух на его губах.

Мне хочется пообещать ему вечность, пообещать ему себя. Но это было бы ложью.

* * *

Я вновь и вновь пытаюсь дозвониться до Роуз. Оставляю сообщения. Прошу ее маму передать, чтобы подруга перезвонила.

Где она? Почему не отвечает? Но я не могу рискнуть и уехать с острова, оставив Бо одного. Боюсь, что Оливия вновь заманит его в бухту.

Проходит несколько дней, и я не в силах больше оставаться в неведении. Это буквально сводит меня с ума. Я встаю до рассвета и выскальзываю из коттеджа, пока Бо еще спит. Ольга бежит к двери следом за мной; ее глаза слезятся от холода, и она моргает, словно интересуясь, что заставило меня встать так рано.

Я набрасываю дождевик и толкаю дверь; с улицы врывается поток воздуха, швыряет мне в лицо капли дождя. Ольга выскакивает наружу и устремляется вперед по дощатому настилу, но вдруг резко останавливается, навострив уши, и начинает водить хвостом взад-вперед. Что-то привлекло ее внимание.

До рассвета не меньше часа, но небо уже стало водянистым и ясным, утро заливает остров румянцем. И тут я замечаю, что привлекло кошку: вдалеке над водой колеблется огонек и слышится шум мотора – лодка приближается к острову.

– Что случилось? – раздается прямо у меня над ухом. Бо все-таки проснулся. Стоит за дверью и трет глаза ладонью.

– К нам гости.

Глава 14

Лодка, не сбавив скорость, ударяется бортом о причал. Я узнаю ее – это моторка Хита, та самая, на которой мы плавали к пиратам загадывать желания, а потом нашли первого утонувшего.

Но Хита на борту нет. Лодкой управляет Роуз. А с ней еще какая-то девушка.

Роуз с трудом справляется с веревками, и я уже было бросилась к ней на помощь, но Бо хватает меня за руку. Он успел рассмотреть вторую девушку – это Джиджи Клайн.

– Роуз!

Подруга только теперь замечает меня.

– Мне больше некуда было идти, – выпаливает она. Вид у нее, как у человека, сбежавшего из психушки: на лице шок и испуг, рыжие волосы торчат во все стороны.

– Что ты наделала!

– Я должна была помочь ей! Но в городе ее не спрятать – везде найдут. Поэтому я и привезла ее сюда. Вы можете спрятать ее на маяке или во втором коттедже. Я запаниковала, не знала, что делать. – Она тараторит без передышки, глядя то на Джиджи, то на меня.

– Ты выкрала Джиджи из лодочного сарая? – спрашивает Бо.

Джиджи молча сидит в лодке – вся такая кроткая, невинная. Она хорошо научилась соответствовать своей фальшивой внешности. Движения плавные и размеренные, каждый взмах ресниц отрепетирован.

– Я… Мне пришлось.

– Роуз! Это была очень плохая идея!

– Я не могла позволить им так с ней обращаться! Это жестоко! С таким же успехом они могли схватить любую девушку – меня, тебя, всех!

– И они так и сделают, как только узнают, что ты натворила.

– Пенни, пожалуйста! – Роуз выбирается из лодки. – Ты должна ей помочь!

Я и не думала, что пленение Джиджи настолько глубоко затронет Роуз. Настолько, что она решится освободить ее и привезти на остров! Я знала, что когда-то они дружили, и оказалось, Роуз невыносимо видеть человека, который когда-то был ей дорог, связанным и страдающим. К тому же ради глупого и жестокого спектакля. Роуз не понравилось все это с самого начала, и я не могу винить ее за это.

– Это опасно, Роуз! – Я встречаюсь глазами с Джиджи и одновременно с Авророй, которая выглядывает из нее, как зверь из норы, ожидая возможности выбраться из укрытия. Ей не пришлось опутывать чарами Дэвиса или Лона, чтобы они ее отпустили; Роуз все сделала по доброте душевной – она выпустила на волю чудовище и даже не осознает этого.

– Может, и лучше, что она здесь, – тихо шепчет мне Бо, чтобы Роуз и Джиджи не слышали.

– То есть?

– Мы запрем ее и будем присматривать, чтобы она не утопила еще кого-нибудь.

Я понимаю, что Бо хочет расспросить Джиджи о своем брате. Если он решит, что в его смерти виновата Аврора, скрывающаяся в теле Джиджи, то что тогда? Неужели он попытается убить ее?

И я уже знаю, что сейчас совершу большую ошибку. Бо и Роуз стоят и ждут моего решения. Сама не могу поверить в это, но все же говорю:

– Ладно. Вылезайте из лодки. Поселим ее в «Старом рыбаке». А потом подумаем, что делать дальше.

* * *

Иногда мне кажется, что Люмьер – магнит, притягивающий к себе все плохое. Он, как черная дыра, неотвратимо влечет нас навстречу року. И в то же время остров – единственное, что помогает мне сохранить рассудок; последнее, что осталось для меня родным.

А может, это я – та самая черная дыра. И затягиваю в ловушку всех, кто попал на мою орбиту. Но не в моих силах изменить положение вещей. Остров и я слиты воедино.

Я иду к «Старому рыбаку», за мной Роуз и Джиджи, Бо замыкает шествие. Хочет быть уверенным, что Джиджи не сбежит.

Дверь не заперта; внутри совсем темно, сыро. Я щелкаю выключателем у входа, но свет не зажигается. Иду через гостиную – из всей мебели в ней кресло-качалка и обитый бордовой тканью диван, – опускаюсь на колени и включаю в розетку торшер.

При свете коттедж выглядит ничуть не лучше.

– Это временно, – говорит Роуз, успокаивая Джиджи. Не знаю, на что она надеется, – похищение лишь усилит подозрения со стороны Дэвиса и Лона. Они решат, что это дело рук одной из сестер Свон, и бросятся ее разыскивать. И мы с Роуз – главные подозреваемые, потому что обеих поймали при попытке пробраться в сарай. Теперь понятно, что там делала Роуз – она с самого начала планировала освободить Джиджи.

– Мы принесем тебе дров для камина, – говорю я.

Джиджи не отрывает глаз от старого ковра, края которого обтрепаны – похоже, постарались мыши.

– А я подыщу что-нибудь из одежды, – добавляет Роуз, окидывая взглядом грязную футболку и джинсы Джиджи.

Я проверяю, открываются ли окна, но задвижки не удается даже расшевелить – настолько они проржавели. Этот коттедж намного старее «Якоря», и к окнам наверняка не притрагивались уже лет двадцать. Я возвращаюсь к двери, не желая оставаться в одной комнате с Джиджи дольше, чем требуется.

– Здесь ты в безопасности. – Это все еще Роуз.

В коттедж входит Бо, многозначительно поглядывая на меня. Мы оба знаем, кто на самом деле наша гостья, и, похоже, Бо не терпится допросить ее.

– Можно мне что-нибудь поесть? – спрашивает Джиджи.

– Конечно, – кивает Роуз, – еду я тоже привезу. – Она понятия не имеет, кого притащила на остров. – Постарайся немного отдохнуть, представляю, как ты измучена.

Едва Роуз выходит за порог, я закрываю дверь, а Бо блокирует ее, подсунув под ручку доску, найденную за коттеджем.

– Что ты делаешь? Она не пленница! – Роуз пытается ему помешать.

– Если хочешь, чтобы я прятала ее здесь, то только на таких условиях.

– Ты ведь не думаешь, что она на самом деле совершила что-то ужасное? Что она одна из них? – спрашивает Роуз. Сама она не верит в сестер Свон, но знает, что я верю.

– У тебя нет никаких оснований считать ее невиновной. Так что пока она остается взаперти. По крайней мере, здесь лучше, чем в лодочном сарае.

– Намного ли? – возражает Роуз. И все же отступает от двери, неохотно соглашаясь с моими условиями.

– А Хит знает, что ты сделала?

Подруга отрицательно качает головой.

– Нет. Но я одолжила лодку у его родителей, так что, видимо, придется ему рассказать.

– Но он же никому ничего не расскажет.

– Конечно.

– Никто не видел, как ты ее увозила? – спрашивает Бо.

– Было темно, а Лон спал как убитый. Наверное, до сих пор не догадывается, что Джиджи уже нет в сарае.

В очередной раз поражаюсь, как она могла решиться на такое. И я не знаю – спасаем ли мы Джиджи от Лона и Дэвиса или держим ее в заложниках, как и они. Как бы то ни было, я отчетливо понимаю, что все кончится катастрофой.

– Будь осторожна в городе, – предупреждаю я подругу.

– Постараюсь. – Роуз держит руки в карманах, будто ее знобит. – Спасибо тебе. Я пошла.

Когда Роуз скрывается из виду, мы с Бо переглядываемся.

– И что теперь? – спрашивает он.

* * *

Забежав домой, я делаю для Джиджи два бутерброда с арахисовым маслом и джемом, заворачиваю их в фольгу и достаю из шкафа в прихожей одеяло.

Возвратившись к коттеджу, обнаруживаю, что доска снята, а дверь слегка приоткрыта. В первый момент меня охватывает паника, но потом я слышу голос Бо. Он ходил за дровами для камина, пока я искала еду, и вернулся раньше.

Я замолкаю, прислушиваясь к потрескиванию пламени в камине. И тут Бо произносит:

– Я знаю, кто ты.

– И что? – Голос Джиджи доносится издалека. Наверное, сидит в дальнем углу гостиной, в единственном кресле. Я берусь за ручку двери, но что-то меня останавливает. Наверное, стоит дать Бо возможность расспросить Джиджи о брате. А я лучше подожду снаружи.

– Ты не Джиджи Клайн. – Бо говорит взвешенно и хладнокровно, четко выговаривая каждое слово. – В тебе скрывается другое существо.

– И кто же тебе это сказал? Твоя подружка Пенни?

Я вздрагиваю и проглатываю ком в горле.

– Это ты убила моего брата?

– Твоего брата? – Ее голос меняется, становится на октаву ниже. Это уже не Джиджи, а Аврора. – Ты хочешь, чтобы я вспомнила твоего брата? Одного из тысяч мужчин, которые любили меня? – Она усмехается, будто любовь – это первый шаг к смерти.

– Прошлое лето. Одиннадцатое июня, – подсказывает Бо, надеясь пробудить ее память. Но даже если Джиджи и вспомнит, ни за что не сознается. Особенно ему.

– Понятия не имею.

Я слышу шаги, и голос Бо отдаляется.

– Но ты кого-то утопила одиннадцатого июня?

– Погоди, дай подумаю… – Теперь она говорит то выше, то ниже, переключаясь между Джиджи и Авророй. Затеяла игру, которую Бо непременно должен проиграть. – Нет. Совершенно точно. В тот день я взяла выходной. Знаешь ли, девушки тоже устают, когда вокруг них постоянно вьются мужчины. – Меня удивляет, что она вообще ему отвечает, пусть даже и врет. Она ведь должна понимать, что его ей не обмануть. Бо видит Джиджи насквозь, хотя и не может разглядеть другое существо внутри нее.

– Я заставлю тебя все мне рассказать.

Слова звучат неожиданно резко – я не выдерживаю и врываюсь внутрь.

Джиджи не сидит в кресле, как я думала, а стоит у дальней стены, прислонившись к окну, словно ждет корабля, который мог бы ее спасти. Бо в паре шагов от нее, плечи отведены назад, руки полусогнуты – кажется, готов подскочить и схватить за горло.

– Бо! – громким шепотом окликаю я.

Он не сразу отзывается. Смотрит на Джиджи, будто надеется увидеть в ее глазах отражение брата в последний миг его жизни.

– Бедный мальчик! – вкрадчивым тоном произносит Джиджи. – Я не могу вернуть твоего брата. Но я могу показать тебе, что он чувствовал. – Она протягивает руку к лицу Бо, глядя прямо в глаза. – Обещаю, больно не будет, напротив, будешь умолять меня продолжать. – Кончики пальцев останавливаются в сантиметре от его щеки. – Я могу показать тебе такое, на что твоя Пенни не способна. Она слишком боится, чтобы по-настоящему любить тебя.

Когда ладонь Джиджи уже готова прикоснуться к его лицу, Бо резко хватает ее за запястье и отталкивает в сторону. Джиджи вздрагивает, а затем смотрит через комнату на меня, словно хочет убедиться, что я видела, как она едва не отобрала Бо.

– Мне нравятся мальчики, которые знают себе цену.

Я бросаю на кухонный стол бутерброды и одеяло и возвращаюсь к двери. Бо тут же оказывается у меня за спиной.

– Если соскучишься, Бо, – льстиво воркует Джиджи нам вслед, – ты знаешь, где меня найти.

Но он уже захлопнул дверь и вернул на место доску.

– Ты была права. Она одна из них.

* * *

Мы с Бо обходим Люмьер по периметру, осматриваем территорию – как часовые на посту, охраняющие границы. Будто сестры Свон тысячами плавают вокруг, планируя высадиться на берег и захватить наш маленький остров. Я уже на грани нервного срыва. Дела обстоят хуже некуда, и ничем хорошим это все не закончится.

Джиджи Клайн сидит взаперти, но ее будут искать. Дэвис и Лон хотят смерти Джиджи; полиция Спарроу пытается найти ее и вернуть родителям. А нас угораздило попасть в самый центр событий. И я ума не приложу, что делать.

– Поужинаешь сегодня у нас? – предлагаю я Бо. Большую часть времени мы проводили в его коттедже, но никогда не в большом доме.

Он снимает бейсболку и проводит рукой по волосам, затем снова надевает, надвинув на глаза.

– А твоя мама?

– Она не будет возражать. Вообще-то это не предложение, а требование. Я не собираюсь оставлять тебя одного – вдруг опять надумаешь искупаться. – Я шучу, хотя мне и несмешно.

Бо изображает улыбку и бросает взгляд в сторону «Старого рыбака» – дверь заперта, доска на месте.

– Хорошо, – соглашается он.

Дома я готовлю немудреный ужин: выбирать особенно не из чего, так что разогреваю банку томатного супа и запекаю в духовке сэндвичи с сыром. Надо бы съездить в город, пополнить запасы продуктов. Рано или поздно это сделать придется, но прямо сейчас я не горю желанием покидать остров.

Мы быстро заканчиваем с едой, и Бо поднимается за мной на второй этаж. Через холл доносится гудение вентилятора – значит, мама уже в постели. Войдя в мою комнату, Бо спрашивает:

– Как думаешь, твоя мама знает, что я здесь?

– Конечно. Она чувствует присутствие чужих – и в доме, и на острове.

– О Джиджи тоже знает?

– Не сомневаюсь. Но она будет молчать. Уже несколько лет, как мама ни с кем за пределами острова не разговаривала. И вряд ли она решится позвонить в полицию насчет пропавшей девушки, даже если захочет.

– Она стала такой из-за твоего отца?

Я быстро киваю и сажусь на краешек постели, Бо устраивается в кресле у окна.

– Когда он три года назад исчез, мама отчасти лишилась рассудка.

– Мне очень жаль, – понимающе кивает Бо.

За окном начинает моросить дождь. Забрызганные стекла, стук капель по крыше создают в старом доме уютную атмосферу – будто смягчают все острые углы.

– Наверное, любовь – худший вид безумия.

Я подхожу к окну и прикасаюсь ладонью к стеклу, ощущая прохладу дождя с другой стороны.

– Ты когда-нибудь раньше любила? – отваживается спросить Бо.

– Любила, – отвечаю я одним словом. Но я не хочу этого обсуждать.

– И что же?

– Это продолжалось недолго. Обстоятельства оказались сильнее нас.

– Ты все еще думаешь о нем?

– Иногда.

– Ты боишься?

– Чего?

– Снова влюбиться. – Он кажется расслабленным, но взгляд остается пристальным.

– Нет. – Я сглатываю комок в горле. Может ли он догадаться, о чем я думаю, что я чувствую? Заметил ли, что мое сердце не находит себе места, а мысли заполнены только им? Что, когда мы вместе, все остальное не имеет значения? Может, он в силах спасти меня – а я его? – Раньше я боялась, что у меня не будет другого шанса.

Бо встает с кресла и подходит к окну. Я смотрю на его силуэт, четко очерченный на фоне окна.

– А как ты понимаешь, что это любовь?

У меня тут же начинает покалывать в кончиках пальцев – так хочется прикоснуться к его лицу! Показать, что я чувствую.

– Мне кажется, что я тону. – Я знаю, что это странное описание любви, особенно когда город во власти смерти, но я говорю как есть. – Будто тону, но не замечаю этого, потому что воздух больше не нужен – нужен только любимый человек.

Он всматривается в мои глаза – проверяет, не тону ли я сейчас. Ведь так оно и есть. Часы у кровати отсчитывают секунды; дождь отбивает ритм.

– Пенни, – с нежностью говорит Бо, наклоняясь ко мне. – Я приехала сюда, в этот город, не ожидая ничего подобного. – Он смотрит в пол, затем снова на меня. – Не встреть я тебя, все было бы гораздо проще. Может, давно бы уже уехал отсюда. – Я хмурюсь, и Бо откашливается. Ему трудно подобрать слова. – Но теперь я знаю… – Он выдыхает, глядя сквозь меня, и вдруг заявляет, решительно и безрассудно: – Я не уеду отсюда без тебя. Буду ждать тебя в этом проклятом городе столько, сколько потребуется. Захочешь, чтобы я остался, – останусь. Черт возьми, я останусь здесь навсегда, только попроси!

Бо встряхивает головой и открывает было рот, чтобы продолжить, но я не позволяю. Я делаю один быстрый шаг вперед и прижимаюсь губами к его губам. Пусть он молчит и ни о чем не думает. Вот он, вкус летнего ветра в далекой стране, вкус освобождения и другой жизни. Может, у нас впереди целая жизнь. Настоящая жизнь.

Я открываю глаза. Он смотрит на меня так, словно я выброшена на берег приливом, – необычная, израненная, сломленная. Девушка, найденная в бурном море у далеких берегов, принесенная ветром из страшной сказки. И Бо смотрит на меня так, словно может полюбить меня такой.

– Мне страшно, – шепчу я.

– Почему?

– Позволила себе влюбиться. А вдруг потеряю? Что со мной будет?

– Никуда я от тебя не денусь.

Обещать легко, думаю я. Бо верит своим словам, верит, что наша любовь в конце концов спасет нас. Но я-то знаю: страшные сказки хорошо не заканчиваются.

Бо держит меня за руку, не отпускает.

– Чем все закончится? – спрашивает он, будто прочитав мои мысли. – Что произойдет в день солнцестояния?

На меня обрушиваются воспоминания: все прошедшие годы, лето одно за другим и мертвые тела.

– Снова вечеринка на пляже. – Я высвобождаю руку и тяну вниз рукава свитера, чтобы согреть пальцы. – До наступления полуночи сестры уйдут в море и вернут девушкам их тела.

– А если они не войдут в воду? Если Джиджи останется взаперти?

У меня перехватывает дыхание.

Аврора навсегда останется заперта в теле Джиджи, загнанная в самые дальние и самые темные глубины ее сознания. Она будет видеть и слышать мир вокруг, но Джиджи вновь обретет контроль над своим телом, не осознавая, что оно стало тюрьмой, что одна из сестер Свон похоронена внутри нее. Призрак внутри живой девушки – наихудшая форма существования. Достойная кара за мучения, которые причинили городу сестры. Но я не рассказываю об этом Бо. Я сама не вполне уверена, что это правда, – до сих пор еще ни одна из сестер Свон не оставалась в чужом теле после полуночи в день солнцестояния. Поэтому честно отвечаю:

– Я точно не знаю…

Бо рассеянно смотрит в окно, размышляя о своем.

– Я должен ее убить. Даже если она не утопила моего брата, она утопила многих других. Она не заслуживает того, чтобы жить.

– Вместе с ней ты убьешь и Джиджи.

– Знаю. Но ты рассказывала, как в свое время горожане повесили нескольких девушек в надежде остановить сестер, однако ошиблись и казнили невиновных. – Бо поворачивается ко мне. – На этот раз мы не ошибаемся. Ты можешь их видеть, так что мы точно знаем, кто они. Осталось разыскать третью, и с сестрами можно будет покончить. И никто больше не умрет.

– Кроме трех ни в чем не повинных девушек.

– Это лучше, чем еще сто или двести молодых людей. Сколько столетий эти чудовища будут возвращаться, пока кто-нибудь их не остановит? До этого никто не знал наверняка, чьими телами завладели сестры, но мы-то знаем! И одна уже сидит у нас взаперти. – Бо тычет пальцем в окно. Его решимость меня пугает, не думала, что он способен на такое. Но теперь кажется, что он готов сию минуту пойти и прикончить девушку, основываясь только на моей способности видеть, кто она на самом деле.

– А ты сможешь после этого спокойно жить? Зная, что убил трех человек?

– Мой брат мертв, – хладнокровно отвечает Бо. – И я приехал сюда разузнать, что с ним произошло. Теперь я знаю. И не отступлюсь. – Он сдергивает с головы бейсболку и швыряет на кресло. – Пенни, я должен это сделать!

– Нет. – Я подхожу ближе. – Не надо! По крайней мере, прямо сейчас. Может быть, мы найдем другой способ.

Бо со вздохом прислоняется к оконной раме.

– Нет другого способа.

Я беру его за руку, заставляя посмотреть на меня.

– Пожалуйста! – Вот сейчас он настоящий – бесстрашный, неконтролируемый, и я знаю – он может быть опасным. Хотя, когда я так близко к нему, это уже не важно. – До солнцестояния еще несколько дней. Есть время что-нибудь придумать. У тебя в коттедже куча книг – может, в них описан способ, как остановить сестер, не убивая девушек, тела которых они похитили. Мы должны поискать в книгах. Мы должны попытаться!

Тепло его ладони обжигает меня, доводит до головокружения.

– Ладно, – соглашается Бо и крепче сжимает мои пальцы. – Поищем другой способ. Но если не получится…

– Знаю. – Я не даю ему договорить. Бо убьет Джиджи Клайн, чтобы добраться до Авроры. Но он не понимает, что значит лишить человека жизни. Это изменит его самого. И это нельзя отыграть назад.

За то время, что мы провели в моей комнате, солнце успело погрузиться в океан. Я включаю светильник у кровати.

– Нам придется по очереди присматривать за коттеджем, чтобы Джиджи не сбежала, – говорит Бо.

Я согласно киваю, хотя сомневаюсь, что Джиджи попытается удрать. В городе ее шансы выжить невелики. Лон с Дэвисом наверняка ищут беглянку. Думаю она понимает, что в коттедже, да еще и под опекой Роуз, она в большей безопасности. Но она ошибается – на самом деле мы разрабатываем план ее убийства.

Сестры

Магия – это не всегда слова, булькающие котлы с травами и черные кошки в темных переулках. Порой проклятия зарождаются из неутоленных желаний или несправедливости.

При жизни Аврора Свон могла иногда насыпать битого стекла или подкинуть крысиный хвост на порог женщины, которая ее ненавидела, – в надежде, что та внезапно заболеет или сломает шею, споткнувшись о неровный булыжник на Оушен-авеню. Но это была лишь вера в приметы да простые чары, чтобы привлечь фортуну на свою сторону. Но не настоящая магия.

Хейзел Свон часто можно было встретить шепчущей желания на кровавую луну, ее губы шевелились так быстро, что их движения напоминали взмахи крыльев колибри. Она умоляла небесное светило послать ей настоящую любовь, которая затмила бы мимолетные увлечения.

Маргарита была более последовательна в своих усилиях. Проводя пальцами по горлу очередного любовника, она заявляла, что тот отныне принадлежит ей и только ей; а если он попробует с ней спорить, она устроит так, чтобы он уже никогда и никого не смог любить. А тому, кто предпочтет ей другую женщину, она обещала адские муки и всю силу своей ярости. Маргарита шествовала по городу гордая и самонадеянная, словно была соткана из тончайших французских шелков. Она хотела власти, и все это знали.

В конечном счете высокомерие и погубило сестер.

Они могли вести себя дерзко, коварно и дьявольски изобретательно, но никогда не практиковали магию в том смысле, который оправдал бы смертельный приговор. Они не были ведьмами в историческом смысле, но сила их притяжения была неоспорима. Девушки несли себя с такой неповторимой грацией, что ничуть не уступали балеринам из французской Королевской академии танца; оттенок их волос менялся от карамели до кармина, в зависимости от освещения; их голоса напоминали трели сладкоголосых птиц, и каждое слово завораживало.

Они не крали души младенцев и не читали могущественных заклинаний, способных наслать нескончаемые дожди или сделать рыбу в бухте неуловимой для рыбаков. Не могли они и сплести то вечное заклятие, что привязало их к городу.

Но магия не всегда так прямолинейна. Порой она рождается из любви, из ненависти, из мести.

Глава 15

Ровно в два часа ночи я открываю глаза. В комнате темно, лишь напротив окна лежит прямоугольник лунного света. Небо прояснилось, дождевые тучи растаяли. Бо не спит – сидит в кресле, медленно и ритмично постукивая пальцами по подлокотнику. Я сажусь в кровати, и он поворачивает голову.

– Почему не разбудил меня? – сонно упрекаю я.

– Мне показалось, что тебе нужно поспать.

Я легла в постель не переодеваясь, так что быстро отбрасываю одеяло и потягиваюсь.

– Следующая смена моя. – Опускаю ноги вниз, на холодные скрипучие половицы. – А ты отдыхай.

Бо встает с кресла, позевывая. Проходя мимо друг друга, мы сталкиваемся плечами, оба сонные. Добравшись до кровати, он в изнеможении падает на спину и кладет бейсболку на лицо. Мне безумно хочется забраться обратно в кровать, пристроить голову ему на плечо и опять провалиться в сон. Вот так бы лежать рядом с Бо, отныне и навсегда… И не считать, сколько дней нам отмерено судьбой. Я могла бы уехать с острова вместе с ним, не оглядываясь назад. И может быть, я была бы счастлива.

Спустя всего несколько минут замечаю, что Бо расслабился – он спит. Но вместо того чтобы устроиться в кресле, я иду к двери, приоткрываю ее ровно настолько, чтобы протиснуться в холл, и бесшумно спускаюсь по лестнице к выходу.

По чистому небу проносятся редкие низкие тучки, то наползая на луну, то снова открывая ее.

Я торопливо набрасываю дождевик и иду к «Старому рыбаку».

* * *

Вытащить отсыревшую доску из-под ручки двери удается с третьей попытки.

Единственный источник света в комнате – пламя горящего камина в другом конце комнаты. Пахнет плесенью, нафталином и еще чем-то кислым. На долю секунды мне становится стыдно, что Джиджи оказалась запертой в таком месте.

Она тоже не спит – стоит у огня и греет руки.

– Привет, Пенни, – говорит она, не оборачиваясь. Я прикрываю за собой дверь и стряхиваю капли с дождевика. – Я не убивала его брата.

– Может, и нет. Но он твердо намерен выяснить, кто это сделал.

Мне хочется подойти к камину, чтобы согреться, но я не собираюсь приближаться к Джиджи. На диване лежит принесенное мной одеяло, по-прежнему свернутое. Она вообще не ложилась.

– Пришла пригласить меня к себе домой выпить чаю и принять душ?

– Нет.

– Тогда почему ты здесь? – Она резко оборачивается.

Ее светлые волосы висят грязными спутанными прядями. И снова я подавляю в себе чувство жалости. Джиджи моргает, и мерцающий серебристый силуэт Авроры под ее кожей тоже закрывает и открывает глаза. Две девушки будто постоянно меняются местами. Как на неудачном фотоснимке, когда один кадр оказался поверх другого. Но когда Джиджи отворачивается от камина, я почти не вижу в ней Аврору – ее очертания тускнеют и расплываются. Я могла бы поверить, что никакой Авроры нет и Джиджи обычная девушка.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– А что ж своего дружка не привела? – Левый уголок ее рта ползет вверх.

– Он хочет убить тебя… Весь город хочет убить тебя.

– Тоже мне новость! – С потолка позади нее свисают лохмотья паутины, с застрявшими в ней мухами и мотыльками. Паук давно мертв, но его паутина продолжает убивать.

– Но на этот раз тебя поймали плывущей к берегу, сразу после того, как ты утопила двух приезжих. Люди уверены, что ты одна из сестер.

– И ты, разумеется, не имеешь к их открытию никакого отношения.

Она намекает, что это я проболталась насчет нее. Но я рассказала только Бо.

– Неужели ты не устала год за годом убивать людей?

Именно об этом я хотела поговорить с ней в лодочном сарае, если бы Лон не поймал меня раньше.

Она явно заинтригована.

– Ты говоришь так, будто у нас есть выбор.

– А если есть?

– Не забывай, – решительно возражает Аврора, – что это ты виновата в том, как все закончилось.

Я опускаю глаза в пол – хлопья пыли скопились вокруг ножек кухонного стола и вдоль стен.

– Дай угадаю, ты влюблена в этого мальчишку? – Она опять кривит губы в усмешке, довольная, что сумела смутить меня. – И уже подумываешь, что, может быть, есть способ сохранить это тело, остаться человеком навсегда? – Она отходит от камина и, кажется, вот-вот рассмеется. – Черт возьми, Хейзел, ну и наивная же ты! Какой была, такой осталась. Даже тогда думала, что нас не убьют. Думала, что мы будем спасены. Но ты ошиблась.

– Прекрати! – Мои губы дрожат.

– Это не твой город. Не твое тело. Эти люди нас ненавидят. Они готовы убить нас снова, а ты притворяешься одной из них. – Она вздергивает подбородок, словно пытается посмотреть на меня под другим углом, разглядеть спрятанное внутри существо. – А этот мальчишка… Бо. Он любит не тебя, он любит Пенни Талбот, телом которой ты пользуешься. – Слова слетают с ее губ, будто от них горчит на языке. – А теперь ты заперла родную сестру в этом отвратительном коттедже. Ты предала нас – свою семью.

– Ты опасна, – с трудом выговариваю я.

– И ты тоже, – смеется она. – Скажи-ка, неужто ты планируешь провести сезон впустую, никого не утопив? Солнцестояние уже скоро.

– С меня хватит. Я больше не хочу убивать.

Потребность мстить терзает меня, как шип в коже, – покалывает, не давая забыть, зачем мы вернулись в город. Но я сопротивлялась и порой даже забывала о ней. С Бо желание мстить притупилось, он заставил меня поверить, что я могу быть кем-то еще… не монстром, в которого однажды превратилась.

– Тебе придется это сделать. Такие уж мы есть, сестры Свон! – Она сжимает пухлые губы и накручивает прядь волос на палец. Кажется, что лицо Авроры бьется изнутри Джиджи, будто она хочет занять больше пространства, вытянуть шею и высунуться за пределы чужого тела. Порой мне кажется, что я также заперта в теле Пенни, плененная контурами ее кожи.

– Мы живем слишком долго. – Мой голос обретает силу, и я наконец подбираю нужные слова. – Двести лет мучаем город, и что это нам дало?

– Ты влюбилась в какого-то парня, даже не местного, и теперь вдруг решила защищать город? – Она скрещивает руки на груди, на ней все та же грязная белая футболка. – И кроме того, мне нравится возвращаться. Мне нравится заставлять мальчишек влюбляться в меня, контролировать их… Пополнять свою коллекцию трофеев.

– Ты хочешь сказать, что тебе нравится убивать их.

– Я их завоевываю, а значит, могу оставить себе, – огрызается сестра. – И не моя вина, что они настолько доверчивы. Мужчины – слабаки. Какими были две сотни лет назад, такими и остались.

– Когда ж ты насытишься?

– Никогда! – Она резко, с хрустом, мотает головой.

Я обреченно выдыхаю. А чего я ожидал, придя сюда? На что надеялся? Ведь знала же – мои сестры никогда не остановятся. Они теперь, как море, которое затягивает корабли в пучину и губит людей без всякого сожаления. И они будут продолжать убивать еще два столетия, если им это удастся.

Иду к двери. Здесь больше делать нечего.

– Разве ты не усвоила урок, Хейзел?! – кричит она вслед. – Однажды тебя уже предал любимый человек, почему же ты уверена, что Бо не предаст тебя?

Я с трудом сдерживаю ярость, кипящую внутри меня. Она ведь толком не знает, что случилось тогда.

– Бо не такой!

– Вряд ли. Хотя он очень милый, – ухмыляется она. – Пожалуй, даже слишком хорош для тебя. Я думаю, он должен быть моим.

– Держись от него подальше! – рявкаю я.

Она щурится, смотрит на меня сквозь узкие щелочки.

– Интересно, а что ты собираешься с ним делать?

– Я не стану убивать его!

Не заведу его в море и не утоплю. Не хочу обрекать его душу на бесцветное существование в ловушке бухты, где ее будут таскать по дну течения и приливы.

– Ты же понимаешь, что через несколько дней тебе придется расстаться с ним. Он влюбился в призрака, а останется с телом Пенни, которая ничего и не вспомнит. – Она издает короткий смешок. – Вот это будет весело! Он будет любить Пенни, не тебя.

В животе у меня начинает подниматься тошнотворное урчание.

– Он любит меня… а не это тело! – Но слова мои звучат слабо и неубедительно.

– Да неужели? – Она закатывает глаза, точь-в-точь как Джиджи. Мы невольно сохраняем манеры девушек, в тела которых вселяемся. Точно так же привычки Пенни стали моими, все ее воспоминания дремлют в моем разуме, ожидая, пока их вытащат наружу. Я играю роль Пенни Талбот, и играю хорошо.

– Я тебе все сказала. Попробуй только прикоснуться к Бо! Держись от него подальше, или я позабочусь, чтобы те парни, из города, получили возможность сделать именно то, чего они так хотели, – убить тебя.

Она снова смеется, но ее взгляд мрачнеет, пока она наблюдает, как я выхожу за дверь и пинком захлопываю ее за собой.

Хейзел Свон

Хейзел быстро шагала по Оушен-авеню, осторожно сжимая в руках небольшой сверток. Она торопилась доставить заказ для миссис Кэмпбелл на Олдер-Хилл – бутылочку розовой воды с добавлением мирры.

Девушка в очередной раз опустила глаза на свою ношу, искусно завернутую в плотный пергамент, и вдруг врезалась в человека, стоявшего на тротуаре. Сверток выскользнул из ее пальцев и упал на булыжную мостовую. Аромат розы и мирры быстро растворился в сыром морском воздухе.

Оуэн Клемент опустился на колени, чтобы собрать осколки, и Хейзел сделала то же самое. Ее рука задела его руку, пальцы, мокрые от разлитых духов, соприкоснулись.

Хейзел, в отличие от сестер, всегда избегала излишнего проявления чувств в отношениях с мужчинами и потому оказалась не готова к вспышке страсти, охватившей ее при знакомстве с Оуэном Клементом, сыном первого смотрителя маяка с острова Люмьер. Он был французом, как и его отец, и слова с небольшим акцентом слетали с его губ, как легкий ветерок.

По ночам Хейзел переправлялась через бухту на остров. Они с Оуэном бросались друг другу в объятия и становились одним целым; а утром просыпались на чердаке над амбаром, где пахло сеном и их разгоряченными телами. Вечерами, при свете луны, влюбленные прогуливались вдоль единственного ряда молодых яблонь, которые отец Оуэна посадил на острове той весной. Деревья должны были начать плодоносить лишь через несколько лет, но свежий запах будущего урожая уже тогда чувствовался в воздухе.

Вместе они исследовали каменистые берега, ступая по мелководью, и волны ласкали их босые ноги. Мечтали, как вдвоем уедут далеко на юг – может быть, доберутся до Калифорнии – и начнут новую жизнь. Бросали в воду плоские камешки и загадывали желания – иногда невыполнимые.

Но отец Оуэна с подозрением относился к сестрам Свон, которые, по слухам, были ведьмами-искусительницами, заманивающими юношей в свои постели просто для развлечения. И когда однажды утром он заглянул на чердак и обнаружил своего сына и Хейзел в объятиях друг друга, то поклялся, что они никогда больше не увидятся.

Именно отец Оуэна организовал суд над тремя сестрами. Именно он привязал камни к их ногам и столкнул в море. Именно отец Оуэна был виновен в их смерти.

И год за годом, лето за летом, Хейзел неудержимо тянуло на остров Люмьер, где все напоминало о любимом, с которым она строила планы на будущее и которого потеряла два столетия назад.

Глава 16

Когда я возвращаюсь, Бо еще спит.

Небо потемнело, и на остров снова хлынул дождь.

Я смотрю на Бо. С каждым вдохом его грудь приподнимается; губы слегка шевелятся. Если бы я могла сказать ему правду, не разрушив все вокруг… Не уничтожив этим его самого. Ведь он принимает меня за другую. Когда он смотрит на меня, то видит Пенни Талбот, а не Хейзел Свон. Я хранила эту ложь, как будто она была правдой; притворялась, что это тело действительно может быть моим и что мне не придется возвращаться в море в конце июня, если я достаточно сильно в это поверю. Надеялась, что расцветающее в моей груди чувство спасет меня, что под взглядом Бо я стану живой и настоящей. Что больше не будет той девушки, что утонула двести лет назад.

Но в моих ушах до сих пор звучит смех Джиджи. «Такие уж мы есть, сестры Свон!» Мы убийцы. Мы будем мстить и никогда не насытимся. И нам с Бо не суждено быть вместе. Я заперта в чужом теле. Я повторяю один и тот же бесконечный цикл лето за летом. Я – это не я.

Я уже с трудом понимаю, кто я такая.

Подхожу к белому комоду у дальней стены, провожу пальцем по его поверхности. На ней расставлена коллекция предметов, фрагменты чьей-то истории: флакон духов с ароматом ванили, когда-то принадлежавший маме Пенни; россыпь камешков и ракушек на блюдце; любимые книги Пенни – Джон Стейнбек, Герман Мелвилл, Нил Гейман. Ее беззащитное прошлое лежит на виду, его так легко присвоить. Я могу сделать эти вещи своими. Я могу сделать ее жизнь своей. Присвоить этот дом и эту спальню – все, включая парня, который спит сейчас в ее постели.

В углу зеркала прицеплена фотография. Женщина плавает в чане с водой, фальшивый русалочий хвост закреплен на талии и скрывает ноги. Вокруг толпятся мужчины, рассматривают ее. Женщина невозмутима. Она подделка, мистификация для приманки зрителей в бродячий цирк.

Я тоже мистификация. Но когда цирк закрывается на ночь, когда гасят огни и выливают воду из чана, я не снимаю свой искусно сшитый русалочий хвост. У меня не будет нормальной жизни после представления. Я всегда буду кем-то другим.

Мой обман длится двести лет.

Возвращаю фотографию на место и вытираю глаза. Как я стала этим существом? Как стала частью этого спектакля? Я не хотела ничего из этого – этой долгой, неестественной жизни.

Я дышу, стараясь сдержать слезы, и поворачиваюсь к Бо, который все еще спит.

Потом он вздрагивает и открывает глаза, будто почувствовал мой взгляд. Я быстро отворачиваюсь к окну.

– Все в порядке? – Он садится.

– Да.

Но это не так. Чувство вины сжигает меня заживо. Мое горло забито ложью, и я пытаюсь проглотить ее, давлюсь и задыхаюсь.

– Ты выходила на улицу?

Я дотрагиваюсь до волос, мокрых от дождя.

– Всего на минутку.

– Ты ходила в коттедж к Джиджи?

Качаю головой и прикусываю губы, чтобы не выдать себя.

– Нет, просто хотелось подышать свежим воздухом.

И он мне верит. Или притворяется.

– Теперь я подежурю, а ты поспи.

Я начинаю было отказываться, но понимаю, насколько вымоталась, заползаю на кровать и прижимаю колени к груди.

Но сон не идет. Бо стоит у окна и смотрит на мир, которому я не принадлежу.

Скоро взойдет солнце. И настанет новый день. И, может быть, появлюсь новая я.

* * *

Три дня проходят стремительно. Роуз приезжает на остров проведать Джиджи. Привозит добрые печенюшки: ежевика и мокко, карамель с морской солью и дроблеными фисташками.

Рассказывает, что Дэвис и Лон повсюду ищут Джиджи, опасаясь неприятностей – вдруг она пойдет в полицию и сдаст их. Почему-то никто так и не подумал, что она может быть на острове Люмьер, запертая в одном из коттеджей.

Каждый вечер Бо раскладывает книги на полу у камина и читает до глубокой ночи – его глаза слезятся от усталости. Он ищет способ убить сестер, не причинив вреда девушкам, телами которых они завладели. Бессмысленные старания. Я знаю то, чего не знает он.

Но втайне надеюсь, что есть способ оставить себе тело Пенни навсегда.

Когда дождь стучит в окна, я тоже читаю, свернувшись калачиком на старом диване. Но меня интересует нечто другое: возможность существовать вне моря, на суше, – жить. Я читала легенды о русалках, которые влюблялись в моряков, и за любовь им было даровано человеческое тело. Я читала ирландские предания о ше́лки, которые сбрасывали тюленью шкуру, выходили замуж и оставались навеки с любимыми.

Может быть, достаточно одной любви? Если любовь соединяет людей, то, может быть, ей по силам разрушить чары?

В последний вечер накануне солнцестояния Бо засыпает, сидя перед камином, уронив открытую книгу на грудь. Мне не спится; выхожу из коттеджа и одна отправляюсь в сад.

Вдалеке, едва различимая на краю утеса, стоит мама – мама Пенни. Тень, ждущая мужа, который никогда не вернется. Она одинока, и ее сердце разрывается от тоски. На меня накатывает боль, погребенная внутри этого тела. Мы сохраняем не только воспоминания, но и чувства. Глубоко в груди таятся все переживания Пенни. И если я всмотрюсь в эту тьму, то увижу зияющую рану от потери отца; мои глаза наполнятся слезами, а боль от невосполнимой потери сожмет мое сердце и может поглотить полностью. Так что я загоняю эмоции внутрь. Нельзя позволять телу командовать собой. Надо сказать, мои сестры справляются с контролем намного лучше. Какие бы эмоции из прошлого ни руководили телом, сестры в состоянии игнорировать их, я же часто не могу избавиться от подступающей к горлу удушающей тоски.

Вот и старый дуб в центре сада – дерево-призрак. Листья трепещут на ветру. Я прижимаю ладонь к вырезанному на стволе сердцу, смотрю в небо сквозь ветви, и звезды подмигивают мне в ответ. Много лет назад в такую же ночь я лежала под этим дубом рядом с человеком, которого любила, рядом с Оуэном Клементом. И он вырезал на стволе это сердце, отмечая наше место в этом мире, соединив наши сердца. Вечность текла по нашим венам. В ту ночь он попросил меня стать его женой. У него не было ни кольца, ни денег – он мог предложить мне только себя. Но я ответила согласием.

Через неделю нас утопили в бухте.

Суд

В открытую дверь парфюмерной лавки ворвался порыв ветра, разбросав сухие листья по деревянному полу.

На пороге стояли четверо мужчин в грязных ботинках и с грязными руками. От них несло рыбой и табаком. Их присутствие вызывало тревогу – облик незваных гостей никак не вязался с белоснежными стенами и изысканным ароматом.

Хейзел уставилась на грязную обувь, а не на лица, думая только о том, сколько воды и мыла потребуется, чтобы отдраить полы после ухода посетителей. Она еще не поняла их намерений и тем более не догадывалась, что больше никогда не увидит своего магазина.

Мужчины схватили сестер за руки и выволокли на улицу. Сестер Свон арестовали.

Их тащили по Оушен-авеню, чтобы все могли посмотреть. Крупные капли дождя падали на мостовую; подолы платьев мели уличную грязь. Горожане замедляли шаг и оставляли свои дела. Некоторые из них последовали за процессией до небольшого здания ратуши, в которой обычно проводили собрания, укрывались от особо сильных штормов и время от времени устраивали судебные разбирательства из-за пустяков – пропавшей козы, спора из-за места на причале или земельных границ.

В Спарроу еще не случалось судов над ведьмами – и тем более сразу над тремя!

В ратуше уже собрались старейшины и члены городского самоуправления. Маргарите, Авроре и Хейзел связали руки за спинами и усадили на деревянные стулья лицом к судьям.

Под крышей испуганно метался зяблик, перепархивая со балки на балку. Птичка, как и сестры, угодила в ловушку.

Первыми заговорили женщины Спарроу. Они тыкали пальцами в Маргариту и время от времени в Аврору, рассказывая небылицы об их злодеяниях: о том, как сестры совращали их мужей, братьев и сыновей; о том, что ни одна женщина не может быть такой очаровательной от природы, и не иначе как сестры прибегли к помощи колдовства, чтобы сделаться неотразимыми для бедных мужчин, невинных жертв черной магии.

– Ведьмы! – шипели и плевались они.

Сестрам не позволено было говорить, хотя Аврора пыталась, и не раз. Их словам нельзя было доверять. Якобы слишком легко с губ сестер могли сорваться заклинания, способные околдовать всех вокруг и заставить освободить их. Им повезло, как сказал один из мужчин, что в рот им не сунули кляп.

Слово взял один из старейшин, слепой на один глаз, которого часто замечали стоящим на причале, вглядывающимся в Тихий океан – он тосковал по тем временам, когда был моряком.

– Доказательства! – прогремел его голос, заставив всех остальных замолчать. – Нам нужны доказательства!

В переполненном зрителями зале повисла тишина. Снаружи на дверь напирала толпа, жаждущая услышать все детали первого в Спарроу судебного процесса над ведьмами.

– Я видел клеймо на теле Маргариты! – нервно выкрикнул кто-то из дальнего конца зала. Этот человек делил с Маргаритой постель несколько месяцев назад. И теперь он свидетельствовал против нее по настоянию жены. – На ее левом бедре родимое пятно в форме ворона!

Глаза Маргариты расширились, и в них закипела ярость. Родимое пятно у нее действительно было, но утверждать, что оно походит на ворона, можно было лишь при очень богатом воображении. Скорее это была клякса. Но любое родимое пятно считалось клеймом, меткой ведьмы, пропуском на шабаш. Маргарита не могла стереть то, с чем она родилась.

– А как насчет двух других? – спросил одноглазый старейшина.

– У Авроры, – раздался спокойный молодой голос, – есть клеймо на плече. Я видел. – Этот парень лет восемнадцати действительно видел россыпь веснушек на правом плече Авроры всего несколько ночей назад, когда прижимался губами к ее коже. Веснушки усеивали большую часть тела Авроры. Она была похожа на галактику, усыпанную звездами.

Аврора встретилась взглядом с молодым человеком и увидела в его глазах страх. Он и вправду поверил, что она могла быть ведьмой, как говорили в городе, и прибегла к черной магии, заставив его сердце биться чаще в ее присутствии.

– Итак, двое почтенных горожан предъявили нам доказательства виновности двух подсудимых, – объявил один из членов городского самоуправления. – Как насчет третьей сестры, Хейзел Свон? Сможет ли кто-то засвидетельствовать наличие ведьминого клейма на коже этой колдуньи?

По залу суда пронесся гул, эхом отражаясь от высокого потолка. Люди переговаривались, пытаясь угадать, кто из присутствующих сознается в том, что попал под действие чар Хейзел и помимо своей воли оказался в ее постели.

– Мой сын все скажет! – раздался низкий голос, и все замолчали. Из дальнего конца зала вперед выдвинулся отец Оуэна. Сын плелся за ним, опустив голову. – Мой сын был с ней. Он видел клеймо, которое она скрывает.

Воздух в помещении вдруг стал густым и вязким. Даже зяблик притих и замер. Ни одна доска не скрипнула под ногами Оуэна, когда отец вытолкнул его вперед. Хейзел Свон побледнела как смерть – вот-вот упадет в обморок. Но она испугалась не за себя – за Оуэна.

– Говори! – рявкнул отец на сына.

Оуэн стоял с каменным лицом, не сводя глаз с Хейзел. Он ничего не сказал.

Тогда его отец подошел к стульям, на которых сестры сидели со связанными руками, достал большой нож и приставил лезвие к горлу Хейзел. Она перестала дышать и задрожала, фарфоровая кожа натянулась; однако девушка по-прежнему не отрывала взгляда от Оуэна.

– Остановись! – выкрикнул Оуэн и бросился к Хейзел. Двое мужчин схватили его под руки и удержали на месте.

– Говори, что видел, – приказал отец. – Расскажи нам о тайном клейме на ее теле!

– Нет никакого клейма!

– Она околдовала тебя, сделала слабым. Говори, а не то я перережу ей горло. И ты увидишь, как она истекает кровью прямо здесь, на глазах у всех. Это будет мучительная смерть, уверяю тебя.

– Вы все равно ее убьете. А если я заговорю, еще и объявите ведьмой.

– Так значит, ты что-то видел? – спросил одноглазый старейшина.

Те, кто был в комнате, потом будут утверждать, что Хейзел Свон у всех на глазах творила заклинание, – неотрывно смотрела на Оуэна, заставляя его губы молчать. Однако те, кто познал настоящую любовь, увидели другое: взгляд двух людей, чья любовь вот-вот должна была их уничтожить. В глазах Хейзел было не колдовство – сердце девушки разрывалось от боли.

А затем Хейзел заговорила; и слова звучали тихо и мягко, как слезы, катившиеся по ее щекам.

– Все в порядке. Скажи им.

– Нет! – Оуэн попытался вырваться, но двое мужчин по-прежнему крепко держали его.

– Пожалуйста, – прошептала Хейзел. Она боялась, что Оуэна подвергнут наказанию за то, что он защищал ее. Девушка понимала, что она и сестры обречены – город уже решил, что они ведьмы. Показания Оуэна были нужны лишь для проформы. Он должен был подтвердить наличие любого, даже совсем небольшого изъяна на коже.

Его глаза налились слезами, рот приоткрылся; несколько раз судорожно вдохнув, Оуэн выдавил из себя:

– На ее левом боку пятно в форме полумесяца.

Какое милое пятнышко, прошептал он однажды, склонившись над ней. Хейзел стало щекотно от его дыхания, она нежно погладила его волосы и рассмеялась. Звонкий голос девушки разнесся под крышей амбара. И не раз Оуэн делился своими желаниями с этим полумесяцем, мечтая, что когда-нибудь они вместе с Хейзел уедут из Спарроу, тайком пробравшись на корабль в Сан-Франциско, и начнут новую жизнь вдали от этого города. Будь Хейзел настоящей ведьмой, все желания, которые Оуэн шептал, обнимая ее, наверняка бы исполнились. Однако вышло иначе.

Присутствующие в один голос ахнули. Мистер Клемент отнял нож от горла Хейзел и с удовлетворением объявил:

– Вот вам и доказательство. Она тоже ведьма.

У Хейзел упало сердце. Зрители зашушукались. Зяблик снова принялся щебетать.

Одноглазый старейшина откашлялся и заговорил – достаточно громко, чтобы его могли слышать даже те, кто стоял на улице, прижимаясь ухом к дверям:

– Наш город мал, и океан дает нам жизнь, так пусть же океан возьмет эти три жизни обратно. Сестры Свон признаны виновными в колдовстве и приговариваются к смертной казни через утопление. Приговор подлежит исполнению сегодня, в день летнего солнцестояния, в три часа пополудни. Выбранный день наиболее благоприятствует тому, чтобы их порочные души упокоились навеки.

– Нет! – закричала Аврора.

Хотя Маргарита не разжала губ, от ее ледяного взгляда любой мог бы провалиться на месте. Хейзел оставалась спокойной – не потому, что не боялась, а потому, что не могла отвести глаз от Оуэна. Она видела его раскаяние. Видела, как он страдает, считая себя виновным.

Не он обрек ее на смерть – судьба сестер была предрешена уже в тот день, когда они приехали в город.

Прежде чем Хейзел успела хоть что-то сказать Оуэну, их схватили и отвели в другую комнату, где пять женщин раздели сестер донага и подтвердили наличие отметин на теле каждой, а затем облачили в длинные белые рубашки, дабы очистить грешные души и обеспечить их непреложную и окончательную смерть.

Вот только смерть не стала окончательной.

Глава 17

Порыв ветра сотрясает коттедж, и я наконец выпутываюсь из кошмара. Мне снилось море – привязанные к ногам тяжелые камни тянули вниз, ледяная вода вливалась в горло, я сначала пыталась откашливаться, но скоро потеряла силы, и она хлынула в легкие… Сестры опускались на дно бухты рядом со мной. Незавидная смерть.

Тру глаза ладонями, стараясь отогнать воспоминания.

Сквозь стекла сочится молочно-белый рассвет, Бо возится с камином.

– Который час? – спрашиваю я, поворачиваясь на другой бок. Я уснула прямо на полу.

Бо подбрасывает еще несколько поленьев, и от жара начинает покалывать щеки.

– Еще рано, начало седьмого.

Сегодня день летнего солнцестояния. Сегодня в полночь все изменится.

Бо так и не нашел способа убить сестер Свон, оставив в живых девушек, чьими телами мы завладели. Ни в одной из этих книг ничего нет. Как я и думала…

И я знаю, о чем он размышляет, глядя в огонь: сегодня он отомстит за смерть своего брата. Пусть умрет невинная девушка, но он не позволит Авроре продолжать убивать. Сегодня Бо с ней расквитается.

Я тоже приняла решение. Я не собираюсь возвращаться в море. Я буду бороться, чтобы сохранить это тело. Я хочу остаться Пенни Талбот, даже если это означает, что она больше не будет существовать. Даже если это будет невозможно, больно, жестоко и страшно – я должна попытаться.

Каждое лето нам с сестрами дается всего несколько коротких недель – каждый мимолетный день, каждый скоротечный час становится для нас на вес золота. И потому мы привыкли медлить с возвращением, пока не истекут последние секунды перед полуночью. Мы наслаждаемся каждым мигом, проведенным вне морской пучины: пытаемся надышаться воздухом и насмотреться на небо, темное и бесконечное, запомнить твердость земли под ногами.

Даже когда притяжение бухты начинает биться в висках, уговаривая нас вернуться в ее холодную глубину, мы сопротивляемся до тех пор, пока оно не становится невыносимым. Мы держимся за эти последние секунды так долго, как только можем.

Каждая из нас хотя бы раз делала попытку остаться на суше после полуночи. И с первой секундой нового дня вспышка жгучей боли буквально взрывала наши головы и перемалывала кости.

Но была не только боль. Еще давление, толкающее нас в темноту, в самые мрачные закоулки тела, которое мы занимали. Много лет назад это произошло со мной: я ощущала, как сознание девушки поднимается на поверхность, а мое опускается, вдавливается на глубину – мы менялись местами. И лишь вернувшись в море, я освободилась от ее оболочки и мгновенно почувствовала облегчение. Тогда я зареклась от повторения подобных экспериментов – слишком велик риск оказаться в ловушке навсегда.

Но в этом году я сделаю новую попытку. Может быть, сумею сопротивляться боли и совладать с тяжестью, влекущей меня вниз. Может быть, я стала сильнее и заслуживаю лучшей доли. Может быть, в этом году все будет по-другому, ведь я не отняла ни одной жизни. Возможно, проклятие отпустит меня, и подобно русалкам и ше́лки из книг, которые сумели стать людьми и выйти на сушу, я останусь в этом теле. Даже если Пенни будет скрыта навсегда. Сейчас я думаю только о себе.

– Мне нужно съездить в город, – как бы невзначай сообщаю я Бо. Ночью, у старого дуба, мне стало ясно: если я действительно хочу прожить жизнь с Бо, если люблю его, то должна разорвать последнюю удерживающую меня ниточку.

– Зачем?

– Нужно кое-что сделать.

– Тебе нельзя ехать одной. Это опасно.

Я снимаю ярко-синюю футболку, она вся мятая после ночной борьбы с кошмарами. Затем натягиваю серую толстовку, которая служила мне подушкой, и встаю.

– Мне очень нужно.

– А вдруг попадешься на глаза Лону или Дэвису? И они начнут допытываться насчет Джиджи?

– Со мной все будет в порядке. И кто-то должен остаться, чтобы присматривать за ней. – Бо понимает, что я права, но его зеленые глаза смотрят на меня с мольбой, словно пытаясь удержать. – Обещай, что и близко к Джиджи не подойдешь, пока меня не будет.

– Время истекает, – напоминает он.

– Знаю. Я быстро. Только не предпринимай ничего, пока не вернусь.

Бо кивает. Кивок получается слабый, ни к чему не обязывающий. А значит, чем дольше я буду отсутствовать, тем больше риск, что случится что-то плохое – или Бо убьет Джиджи, или она соблазнит его, затащит в океан и утопит. В любом случае кто-то умрет.

Закрываю за собой дверь коттеджа и внезапно прихожу в ужас от другой мысли: а вдруг Джиджи расскажет Бо, кто я на самом деле? Поверит ли он ей? Сомневаюсь. Но это может посеять в нем сомнения и подозрения. Я должна вернуться как можно скорее. И остается только надеяться, что ничего не случится, пока меня не будет.

В бухте оживленно: мимо маяка снуют лодки рыбаков и туристические теплоходы. Тяжелые облака нависают так низко, что, кажется, протяни руку – и коснешься их кончиками пальцев. Но пока они не торопятся пролиться дождем – выжидают. Такое чувство, что все выжидают того момента, когда в бухте найдут очередного утопленника, последнего в этом сезоне. А я – единственная из сестер, которая еще никого не убила. Я отказываюсь делать то, чего хотят от меня Аврора и Маргарита, – утопить Бо.

Такого еще никогда не случалось, чтобы одна из нас не совершила ни одного убийства. И я не знаю, чем это закончится. Изменит ли это меня. Изменится ли хоть что-нибудь.

Я уже чувствую зов моря. Оно тянет меня обратно, и до конца дня притяжение будет только усиливаться. Как и в прошлые годы, у меня стучит в висках, выкручивает ребра, глубина манит к себе и снова напоминает – там, на дне, мое место. Но я игнорирую все ощущения.

Моторка проскальзывает мимо оранжевых бакенов к причалу.

Спарроу кишит туристами. По улицам носятся дети с воздушными змеями и, несмотря на полное отсутствие ветра, пытаются поднять их в воздух; один из змеев обмотался вокруг фонарного столба, а девочка изо всех сил тянет за веревку, чтобы стащить его вниз. Чайки пикируют на мостовую, подбирая крошки попкорна и сахарной ваты. Туристы штурмуют магазины, скупают соленые ириски, фотографируют бухту. Скоро вся эта шумиха закончится. Сегодня последний день. Сезон подходит к концу, и скоро все вернутся к нормальной жизни, в свои нормальные дома в нормальных городах, где не происходят страшные вещи. А я живу в таком месте, где страшные вещи повсюду, я сама – одна из страшных вещей.

И я больше так не хочу.

Я иду в противоположном направлении от Копперс-Бич и лодочного сарая, в сторону Олдер-Хилл. Именно туда я несла бутылочку розовой воды с добавлением мирры, когда встретила Оуэна. Тот заказ так и остался невыполненным…

В небе нарезают круги дрозды, будто преследуя меня.

В районе Олдер-Хилл расположено городское кладбище. Обширная, поросшая травой территория, окруженная частично разрушенной металлической оградой, выходит прямо к бухте – чтобы покоящиеся здесь рыбаки могли видеть море и защищать город.

Хотя последние сто лет я избегала этого места, ноги сами ведут меня – мимо могил, усыпанных цветами; мимо могил, покрытых мхом; мимо небольших могильных холмиков – к каменному надгробию.

Это одно из самых старых захоронений. Надгробие не обратилось в прах лишь потому, что в первые сто лет я ухаживала за могилой, не давала ей зарасти сорняками или просесть в землю. Потом мне стало тяжело здесь бывать. Я держалась за человека, которого никогда больше не увижу. Он остался в моем прошлом. А я уже не была той, кого любил он. Я стала убийцей.

Незамысловатая плита выполнена из песчаника с закругленными краями. Дождь и ветер сделали свое дело, и выбитые на камне имя и дата смерти почти не читаются; но я знаю эту надпись наизусть: «Оуэн Клемент. Умер в 1823 году».

* * *

После того как отец Оуэна застал нас на чердаке, он запретил сыну покидать остров. Я пересекала бухту на лодке, умоляла мистера Клемента позволить увидеться с любимым, однако он прогонял меня, убежденный, что я приворожила его сына. Как будто никто не может влюбиться в сестру Свон без помощи колдовства!

Если бы можно было заставить любить при помощи магии, сердца не разбивались бы столь часто, сказала однажды Маргарита. Тогда мы были еще живы.

Я не догадывалась, что нас ждет, что замышляет мистер Клемент. Знай я об этом заранее, ни за что не осталась бы в Спарроу.

В тот день над городом нависли тяжелые облака. Нас вывели из ратуши, потащили к морю и заставили залезть в лодку. Аврора ругалась и осыпала конвоиров ругательствами; Маргарита плевала им в лицо, изрыгая проклятия; и только я молча оглядывала толпу в поисках Оуэна. Я потеряла его из виду в тот момент, когда нас увели переодеваться в длинные белые рубашки, ставшие для нас саваном.

Нам связали запястья и лодыжки. Аврора рыдала, слезы градом катились по ее щекам. Когда лодка отчалила от причала, я увидела его.

Оуэна удерживали трое мужчин. Он рвался в сторону пирса, выкрикивая мое имя. Но лодка уплыла слишком далеко. Отец Оуэна и еще несколько человек везли нас к самому глубокому месту бухты.

На воду опустился густой туман и вскоре скрыл от нас берег, приглушил все звуки.

Мы сидели на деревянной скамье в носовой части лодки, упираясь друг в друга плечами и выставив вперед связанные руки. Узницы, ведомые к месту казни. Брызги летели в лицо, и я закрыла глаза, чувствуя облегчающую прохладу. До меня донеслись размеренные удары колокола на сигнальном бакене – долгие интервалы тишины означали, что ветер стих и на море спокойно. Последний раз я дышала свежим соленым воздухом. Секунды тянулись мучительно; хотелось провалиться в сон, за грань реальности, и никогда не просыпаться. Люди нечасто осознают приближение смерти, даже когда ее холодные пальцы уже вцепились в горло. Но я ощущала, как она тянется ко мне. Я уже была наполовину мертва.

Лодка замедлила ход и остановилась. Я открыла глаза и посмотрела в небо. Из облаков вынырнула чайка и в тот же миг исчезла снова.

Мужчины привязали к нашим ногам тяжелые мешки, наполненные камнями, которые фермеры собрали, убираясь на полях за городом, и пожертвовали по случаю нашей казни. Нас заставили подняться со скамьи и подойти к борту. Маргарита уставилась на самого молодого из наших палачей, буквально пожирая его глазами, в тщетной попытке заставить освободить ее. Однако смягчение приговора нам не грозило. Кара настигла всех трех сестер: прелюбодеяние, распутство и даже настоящая любовь должны были упокоиться на морском дне.

Я глубоко вдохнула, готовясь к встрече с неизбежным, когда сквозь туман показался нос другой лодки.

– Что за черт? – спросил один из мужчин позади нас. Сидящий в лодке человек отчаянно налегал на весла.

Аврора повернулась и посмотрела на меня – она раньше всех догадалась, кто это.

Он украл лодку.

В следующую секунду я ощутила резкий толчок в спину. Поверхность воды разверзлась, множество острых бритв вонзились в тело, и воздух разом вышел из легких. Смерть – это не огонь; это лютый холод, сдирающий плоть с костей. Я камнем пошла на дно. А рядом со мной в мутной воде так же стремительно тонули мои сестры.

Я думала, смерть придет быстро – секунда-две, и все кончено, но тут вода надо мной забурлила, и рука обвилась вокруг моей талии.

Я открыла глаза и сквозь разделяющую нас темную воду, сквозь взвесь песка, водорослей и обломков ракушек увидела его. Оуэна.

Он схватил меня за руки и начал тянуть вверх, сражаясь с холодом и грузом на моих ногах, в то время как я не могла и пошевелиться. С широко раскрытыми от напряжения глазами Оуэн теребил веревки и отчаянно пытался спасти меня, прежде чем вода хлынет мне в горло и в легкие. Увы, камни были непомерно тяжелы, а узлы завязаны слишком туго.

Наши лица замерли всего в нескольких сантиметрах друг от друга; я в исступлении затрясла головой, начала отталкивать его, умоляя сдаться, но Оуэн не отпускал меня. Мы погрузились слишком глубоко, ему могло не хватить воздуха, чтобы вынырнуть обратно. И все же он притянул меня к себе и поцеловал холодными губами. Я закрыла глаза и почувствовала, как он обнимает меня. Это последнее, что осталось у меня в памяти, прежде чем вода хлынула в горло.

Он так и не отпустил меня. Даже когда было слишком поздно. Даже когда понял, что меня не спасти.

В тот день мы оба погибли в бухте.

Следующим летом, в первый раз вернувшись в город в теле одной из местных девушек, я отправилась на кладбище Спарроу и долго стояла рядом с могилой Оуэна. И никто не догадывался, что это Хейзел Свон пришла повидаться с любимым, ныне покоящимся в гробу.

В тот день, когда мы оба утонули, тело Оуэна всплыло на поверхность бухты, и отцу пришлось вытаскивать из воды труп единственного сына. Судьба отплатила ему сполна.

Тогда, много лет назад, я стояла над еще свежей могилой, охваченная чувством вины. Оуэн погиб из-за меня. Однако очень быстро мое страдание превратилось в ненависть к этому городу. Все эти годы мои сестры мстили за себя – я же мстила за смерть Оуэна.

Он пожертвовал собой в попытке спасти меня. Может быть, чувствовал, что предал меня, признавшись, что видел на моем теле знак ведьмы. Он считал, что стал причиной моей смерти. А я стала причиной его…

В тот день умереть – утонуть – должна была я. Однако не умерла. Но я так и не смогла простить себя за то, что случилось с ним. За жизнь, которую мы так и не прожили.

Я опускаюсь на колени рядом с могилой, счищаю с надгробия грязь и опавшую листву.

– Прости меня…

Нет, не то. Этого недостаточно. Оуэна нет уже почти двести лет, а я так и не попрощалась с ним по-настоящему. До сегодняшнего дня. Я опускаю голову, не уверенная, что одних слов будет достаточно. Но все же начинаю еще раз.

– Я никогда не хотела жить так долго. Всегда надеялась, что однажды море наконец примет меня. Или я когда-нибудь состарюсь, и меня похоронят с тобой рядом. – Делаю глубокий вдох. – Теперь все изменилось… я изменилась. – Я поднимаю голову и смотрю на море. Отсюда открывается прекрасный вид на бухту и остров Люмьер, где меня ждет Бо. И я сознаюсь: – Кажется, я люблю его. Хотя, наверное, уже слишком поздно. И я его не заслуживаю, как не заслуживаю и нормальной жизни после всего, что натворила, после стольких загубленных душ. Он не знает, кто я на самом деле. Возможно, мои чувства к нему тоже обман. – Легкий ветерок касается моих щек, и над кладбищем начинается мелкий дождь. Эти слова, произнесенные на могиле Оуэна, кажутся мне покаянием. Я должна была все ему рассказать. – Сейчас я должна попытаться. Вдруг моей любви к нему достаточно, чтобы спасти нас обоих…

Провожу ладонью по холодному камню, где когда-то было вырезано его имя. Сейчас поверхность совсем гладкая – могила стала безымянной. Я закрываю глаза. Слезы падают медленно, в одном ритме с каплями дождя.

Возможно, в тот день я действительно умерла. Хейзел Свон, та девушка, которой я была когда-то, исчезла. Ее жизнь закончилась в один день с жизнью Оуэна. И я говорю дрожащим голосом – и ему, и себе:

– Прощай…

Поднимаюсь с колен и ухожу прочь с кладбища, зная, что больше не вернусь сюда никогда. Людей, которых я раньше любила, больше нет.

Но я не хочу потерять того, кого люблю сейчас.

Глава 18

Воспоминания сами выбирают, где поселиться: в тумане, который лежит слишком долго, хотя его давно должно было сдуть в море; в голосах из прошлого, укоренившихся в фундаменте города; в пересудах и обвинениях, растущих вместе с мхом вдоль мостовых и на стенах старых домов.

Этот город – это небольшое скопление домов, магазинчиков и лодок, цепляющихся за берег, – так до сих пор и не разделался со своим прошлым; с тем, что совершили его жители двести лет назад. Не смог расстаться со своими призраками. Но прошлое – единственное, что поддерживает это место живым. Без него этот хрупкий город не выжил бы, давно уже сполз в бухту, смытый приливом. Тем не менее он продолжает существовать. Неумолимое искупление будет тянуться еще долго. Но без этого прошлое будет забыто.

Я останавливаюсь перед низким и широким каменным домом, уютно устроившимся на перекрестке парадным входом к морю. Капли дождя падают на мой лоб и плечи. Вывеска над входом гласит: «Добрые печенюшки». Раньше поперек пешеходной дорожки висела растяжка, на которой Аврора жирными черными буквами с завитушками написала: «Парфюмерный магазин сестер Свон». Чем тут только не торговали за прошедшие двести лет. Одно время, в течение примерно пятнадцати лет, здание, к моему ужасу, было заброшено и разваливалось на глазах, прежде чем его восстановили. Поразительно, сколько всего пережил этот дом… Так же, как и мы.

Через стеклянную дверь выходит женщина в резиновых сапогах и шлепает по лужам к красному внедорожнику, держа в руках розовую коробочку. В коробочке, разумеется, крошечные глазированные печенья, предназначенные стереть из ее памяти липкие воспоминания, от которых никак не может отделаться разум.

Я проводила почти каждый день в этом магазине, выдумывая новые ароматы из редких трав и цветов, – мои волосы, пальцы и кожа всегда были наполнены запахами, которые невозможно было смыть. Эфирные масла пропитывали все, с чем соприкасались. Маргарита занималась покупателями, и в этом был ее талант. Аврора отвечала за бухгалтерию: она сводила баланс и подсчитывала прибыль, сидя за маленьким шатким столиком позади прилавка. Ну а я, парфюмер, работала в небольшой комнате без окон, по сути, в кладовке для хранения метел и металлических ведер. Но я любила свое дело. А вечера мы с сестрами проводили в крошечном домике за магазином.

– Лавку теперь не узнать, – говорит голос рядом со мной, и я вздрагиваю. Оливия Грин держит над головой черный зонтик, спасая свои гладкие черные волосы от дождя. Я смотрю сквозь нее на Маргариту и вновь поворачиваюсь к дому.

– Окна все те же.

– Точная копия, – отвечает она. Голос грустный, вопреки обыкновению. – Ничего не сохранилось.

– Совсем как мы.

– То, что живет так долго, не может остаться неизменным.

– Ничто не должно жить так долго, – замечаю я.

– Но вот они мы, – говорит она таким тоном, словно этим следует гордиться.

– Может быть, двухсот лет вполне достаточно.

Она резко выдыхает.

– Ты хочешь отказаться от вечной жизни?

– Зачем нужна такая вечность?

Мы с Маргаритой никогда не относились к нашему заточению одинаково. Она рассматривала его как удачу – вытянули счастливый билет, и наша жизнь будет длиться веками, а возможно, и вечно. Но она ничего не потеряла в тот день, когда мы утонули. Ни с одним мужчиной у нее не было настоящей взаимной любви – такой, как у нас с Оуэном. С каждым годом, проведенным под водой, с каждым летом, когда мы возвращались, чтобы отомстить городу, забрав у него молодых людей, мы теряли часть себя. Теряли свою человечность. Я видела, как сестры становятся все более жестокими, как обостряется их страсть к убийствам – и уже едва узнавала прежних Аврору и Маргариту.

Я тоже становилась все бессердечнее – однако не дошла до точки невозврата. Тонкая нить связывала меня с той девушкой, которой я была раньше, и этой нитью был Оуэн. Лишь воспоминания о нем удерживали меня от полного погружения в темноту. Теперь такая же нить связывает меня с Бо. С реальным миром. С настоящим.

– Большую часть нашей жизни мы проводим в плену, на дне, – говорю я. – Там холодно, темно и безотрадно. Это не настоящая жизнь.

– Я просто игнорирую это время, – немедленно парирует она, – и тебе тоже стоит попробовать. Отпусти свой разум и спи, пока не наступит новое лето.

– Для меня это не так просто.

– Ты всегда сама все усложняешь.

– О чем ты?

– Например, о твоих отношениях с мальчишкой Бо. Ты только оттягиваешь неизбежное. Просто убей его и наконец успокойся.

– Нет. – Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, тень от зонтика падает на лицо. – Я знаю, ты пыталась затащить его в бухту.

В ее глазах вспыхивает огонек, будто она в восторге от того, что чуть не утопила парня, которого я люблю.

– Я лишь хотела помочь тебе завершить начатое. Если уж Бо тебе так нравится, забирай его с собой в море, и он будет с тобой вечно.

– Такой он мне не нужен. Не хочу, чтобы и его душа, как наши, попала в ловушку.

– А какой он тебе нужен?

– Живой. Настоящий. Здесь, на суше.

Она хохочет – громко, в полную силу, и проходящая мимо пара поворачивается в нашу сторону.

– Это абсурд. И к тому же невозможно. Сегодня последняя ночь, чтобы сделать его твоим.

Отрицательно качаю головой. Я этого не сделаю.

– Я не такая, как ты.

– Ты точно такая же. Мы же сестры. У тебя такая же холодная кровь, как у меня.

– Нет, тут ты ошибаешься.

– Ты забыла про Оуэна? Как он предал тебя? Может, не выболтай он про твое родимое пятно, тебя бы не признали виновной и не утопили вместе с нами. Вы могли бы прожить нормальную жизнь. Но нет, – она растягивает губы в волчьем оскале, – мужчинам доверять нельзя. Они что угодно сделают, лишь бы спасти свою шкуру. Жестокие они, а не мы.

– Оуэн не был жесток, – почти кричу я. – Ему пришлось рассказать.

– Да неужели?

Я с трудом сдерживаю бушующую в груди ярость.

– Не сделай он этого, его сочли бы нашим пособником и тоже убили.

Она приподнимает бровь.

– Так или иначе, он все равно умер.

Я больше не в состоянии стоять и слушать Маргариту. Она не знала настоящей любви. Даже при жизни заводила романы исключительно для развлечения: ради мужского внимания, ради азарта, в конце концов ради удовольствия заполучить то, что ей не принадлежало.

– Оуэн пытался спасти меня, поэтому и погиб. Он любил меня. И Бо любит меня. Но тебе этого не понять. Ты не способна любить.

Я поворачиваюсь и ухожу прочь.

– Кстати, ты слышала? – кричит она вдогонку. – Наша дорогая сестрица Аврора освободилась из лодочного сарая, и не без посторонней помощи. Похоже, кое-кто решил, что она невиновна.

– Конечно, виновна! – рявкаю я через плечо, и Маргарита внутри Оливии недовольно корчится. – Все мы виновны!

* * *

Пирс скользкий от дождя. Волны размеренно набегают на берег – балет под управлением ветра и прилива. Я забираюсь в лодку и завожу мотор. Несколько настойчивых лучей солнца пробиваются сквозь темные тучи, заливая светом нос лодки.

Вечером на Копперс-Бич состоится вечеринка в честь летнего солнцестояния, знаменующего окончание сезона. Но меня там не будет. Я останусь на острове вместе с Бо. Останусь в этом теле – чего бы мне это ни стоило. Как бы не было больно, я буду с этим бороться.

И все же я чувствую все нарастающую тревогу. Что-то нехорошее таится в этих водах и в надвигающемся шторме. Никто из нас не останется прежним после сегодняшней ночи.

Корабль

«Леди Астор», принадлежавшее Тихоокеанской пушной компании торговое судно водоизмещением в двести девяносто тонн, вышло из Нью-Йорка в ноябре 1821 года. За пять месяцев пути оно обогнуло мыс Горн и, пройдя вдоль всего западного побережья Америки, прибыло в город Спарроу, штат Орегон.

Судно доставляло зерно и продовольствие в труднодоступные прибрежные районы. Кроме того, на борту было два с лишним десятка пассажиров – храбрецов, которые рискнули отправиться в дебри Орегона, где большая часть земель была еще малоосвоенной и опасной. Среди них были три сестры – Маргарита, Аврора и Хейзел Свон.

В первые четыре месяца путешествия они пережили множество штормов и бессонных ночей, когда корабль раскачивало так немилосердно, что почти все, кто находился на борту, включая команду, страдали от морской болезни. Но сестры не хватались за животы и не переваливались через борт, не закрывали глаза ладонями, умоляя океан прекратить их мучить. Они втирали в виски бальзамы и пили настои из трав, которые помогали успокоить желудок. А вечерами прогуливались по палубе, даже в дождливую и ветреную погоду, и пристально вглядывались в Тихий океан, страстно желая наконец увидеть на горизонте берег.

– Остался всего месяц, – сказала Аврора в один из таких вечеров, когда сестры стояли на носу корабля, а над ними в ясном бескрайнем небе кружились яркие звезды. – Как вы думаете, все будет так, как мы представляли?

– Это не важно. Главное, нас ждут новый город и новая жизнь, – задумчиво ответила Хейзел.

Они страстно желали покинуть суматошный Нью- Йорк, оставив позади все воспоминания о своей бессердечной матери, которой оказались не нужны, и начать все заново – в месте столь далеком, что уехать туда было все равно что улететь на Луну. Запад, который называли диким и нецивилизованным, как нельзя лучше соответствовал их устремлениям: при одной мысли о неизведанной земле их сердца стучали горячо и радостно, а дух захватывало от восторга.

– Мы можем стать, кем захотим, – сказала Маргарита. Ее непокорные темные волосы не удержались под заколкой и рассыпались по плечам.

Аврора подставила лицо соленому ветру, прикрыла глаза и рассмеялась. Хейзел высунула язык и попробовала воздух на вкус; она уже представляла себе духи с запахом океана – свежим и бодрящим.

– И как бы ни сложилась жизнь, – добавила Маргарита, – мы всегда будем вместе. Втроем.

Сестры стояли, широко раскинув руки, словно хотели подтолкнуть корабль, неуклонно стремящийся вперед – сквозь ночь, бури, сильные течения и неблагоприятные ветра. В безбрежном мраке Тихого океана они увидели свое будущее, и это будущее было прекрасно.

Они не знали, что готовит им судьба.

Но даже если бы знали, то не отказались от путешествия. Они мечтали ступить на новую землю – черную, плодородную и отныне принадлежащую им. Они с рождения были легки на подъем, бесстрашны и сумасбродны.

Сестры не свернули бы со своего пути. Они должны были добраться до своего нового дома. И этим домом был Спарроу.

Глава 19

Остров пресытился влагой, и вокруг дорожки стоят лужи. Я бегу к главному дому по неровным деревянным доскам дорожки, сразу за дверью скидываю ботинки.

Я чувствую себя разбитой – после похода на кладбище, встречи с Маргаритой и от осознания того, что мне предстоит сделать. Нужно привести нервы в порядок, прежде чем я вернусь в коттедж к Бо.

Босиком прохожу через кухню. В голове трещит, будто тело Пенни уже пытается избавиться от меня, вернуть себе контроль. И еще одно ощущение нарастает внутри меня: будто кто-то тянет за веревочку, идущую из самого центра моей груди. Вот оно, начинается – гложет меня, ноет под ногтями, взбирается по позвоночнику. Это море зовет меня. Манит к себе. Требует. Умоляет.

Но я не вернусь – ни сегодня, ни завтра. Никогда.

На стене оживает телефон. Звонок отдается во всем моем теле, в каждой косточке.

Хватаю трубку, не раздумывая.

– Они едут! – выкрикивает Роуз на другом конце линии.

– Кто? – пытаюсь сообразить я.

– Все! Все едут на остров! – Подруга в панике. Точнее, на грани истерики. – Оливия, Дэвис, Лон. И все, кто получил сообщение.

– Какое сообщение?

– Оливия решила, что в этом году вечеринку в честь солнцестояния нужно провести на острове. И всех пригласила. – От волнения Роуз начинает шепелявить, детская привычка никуда не делась.

– Черт! – Мой взгляд мечется по кухне, не зная, на чем остановиться. Зачем Оливия это делает? Чего она добьется, собрав всех на острове? А вдруг они обнаружат Джиджи?

– Мы не должны позволить им найти Джиджи, – говорит Роуз, вторя моим мыслям.

– Я понимаю.

– Я прямо сейчас приеду на остров. Хит меня отвезет.

– Хорошо.

Я продолжаю сжимать трубку побелевшими пальцами.

* * *

Хлопает задняя дверь, и я едва не роняю телефон. Затем слышится звук шагов – кто-то шаркающей походкой бредет через прихожую, – и в кухню заходит мама. Поверх серой пижамы незастегнутый халат, пояс волочится сзади…

– Сюда едут люди, – говорит она, нервно подергивая большим и указательным пальцами правой руки. – Много людей.

– Да, верно, – соглашаюсь я.

– Я пойду в свою комнату, пережду, пока все не кончится. – На меня она даже не смотрит.

– Прости…

Прости. За все то, о чем не могу рассказать…

Внезапно я вспоминаю свою настоящую мать, Фиону Свон. Она была красива, но порочна. Очаровательная, хитрая и лживая женщина. Она порхала по Нью-Йорку в первые годы девятнадцатого века, сводя с ума мужчин и пользуясь ими – ради денег и положения в обществе. Мы с сестрами родились от трех разных отцов, которых никогда не знали. А когда мне исполнилось девять, мать бросила нас ради мужчины, пообещавшем увезти ее в Париж. Это был город ее мечты: она всегда представляла, что однажды Париж станет ей домом и падет к ее ногам; что в этом городе ее будут обожать. Я не знаю, как дальше сложилась ее жизнь: действительно ли она пересекла Атлантику и добралась до Франции, в каком году умерла, были ли у нее другие дети. Мы с сестрами живем слишком долго и почти совсем забыли о ней. И я зажмуриваю глаза, чтобы прогнать остатки воспоминаний.

Мама Пенни медлит в дверях, ее пальцы дрожат, левая рука теребит воротник халата. Ее голос слабый, надтреснутый, но слова бьют точно в цель, будто долго копились в груди.

– Я знаю, что ты не моя Пенни.

Я смотрю ей прямо в глаза, и мое сердце уходит в пятки.

– Что…

– Я знала все это время.

– Я… – Тело мгновенно высохло, почти окаменело; я не в состоянии вымолвить ни слова.

– Пенни моя дочь, – добавляет она, и ее голос становится холодным и дрожащим от сдерживаемых слез. – Я заметила, когда она превратилась в другое существо… Когда она стала тобой.

Все это время она знала.

Мне не хватает воздуха. Конечно же знала. У нее дар. Она чувствует, когда на острове без предупреждения появляются чужие люди, а уж мое появление… И все же она позволила мне притворяться ее дочерью, жить с ней, понимая, что в конце месяца, после солнцестояния, я исчезну.

– Пенни – это все, что у меня осталось. – Светло-зеленые глаза смотрят ясно, будто она пробудилась от своего долго сна. И она видит меня насквозь. – Пожалуйста, не забирай ее у меня.

Должно быть, она чувствует, что я не собираюсь уходить, возвращаться в море. Что я планирую навсегда присвоить себе тело ее дочери.

– Не могу обещать, – честно отвечаю я, и меня охватывает чувство вины. Даже безумная, она была единственной, кто мог бы заменить мне родную мать. И пусть это безнадежно глупо, но я позволила себе думать, что это мой дом, моя спальня на втором этаже, моя жизнь. И моя мама тоже.

Отчасти я узнаю в ней себя: печаль в глазах; горе и разбитое сердце, перепутавшее нити рассудка. Я могла бы быть ею. Соскользнуть в безумие и позволить ему завладеть мной, превратить меня в тень.

Мы обе потеряли любимых. Нас обеих раздавил этот город. И мы знаем, что океан берет больше, чем отдает.

Если бы я только могла избавить ее от страданий, от боли, мелькающей в ее глазах. Но это не в моей власти.

– Прости меня. Прости за то, что случилось с тобой. Ты заслужила лучшую жизнь, подальше от Спарроу. Этот город в конце концов уничтожит всех до единого. Он убил меня и моих сестер. Мы не всегда были такими. – Мне хочется, чтобы она поняла, что когда-то я была хорошей, доброй, веселой девушкой. – Этот город разбивает сердца и выбрасывает в глубину. Все мы здесь во власти океана – и бежать нам некуда.

Полоска света падает сквозь кухонное окно. Слова правды проносятся между нами, как холодный бриз.

– Вернись сегодня вечером в море, – умоляет она, и слезы катятся по щекам. – Пусть моя дочь получит назад свою жизнь.

Я скрещиваю руки на груди, провожу ладонями по рукавам. И решительно говорю, глядя ей в глаза:

– Но я тоже заслуживаю жизни.

– У тебя уже была жизнь. У тебя была самая длинная жизнь из всех. Пожалуйста!

Я украла ее дочь, последнее, что у нее осталось в этом мире, – даже рассудок покинул ее, – но я не могу освободить это тело. Оно – мой единственный шанс на настоящую жизнь. Она должна понять. Она же знает, что значит попасть в ловушку в этом проклятом, залитом грязью городе. Когда что угодно сделаешь, лишь бы сбежать, лишь бы жить нормальной жизнью.

Я получила второй шанс. И не упущу его.

– Мне жаль. – Я знаю, что она слишком слаба, чтобы меня остановить, поэтому поворачиваюсь и, едва не врезавшись в стол, стремглав вылетаю из кухни в прихожую, а затем на улицу.

* * *

Я останавливаюсь на крыльце, всматриваясь в даль, надеясь, что Роуз ошиблась. На некотором отдалении от берега, над морем собирается плотная, темная стена облаков, наполненная дождем, несущая за собой грозу. Но по-прежнему никаких признаков лодок, приближающихся к острову.

Я сбегаю по ступенькам и спешу к «Старому рыбаку», где все еще заперта Джиджи. Убираю доску и захожу внутрь. Джиджи стоит у окна, глядя в сторону причала.

– Сюда едет куча народа, – сообщаю я, тяжело дыша, – на вечеринку по случаю летнего солнцестояния. Оливия пригласила чуть ли не весь город. Оставайся здесь и запрись изнутри.

– Сначала меня запирали снаружи, а теперь, значит, я должна сама запереться? Забавная ситуация.

– Если они найдут тебя здесь…

– Да-да, – перебивает она. – Меня хотят убить. Я в курсе.

– Я серьезно.

Она взмахивает руками.

– Ты думаешь, я хочу, чтобы меня повесили, задушили или пристрелили? Поверь, я тоже не хочу, чтобы меня нашли. Буду сидеть тихо, как подобает порядочной «злой сестре».

Внимательно смотрю на нее – нет, вроде ничего подозрительного, – однако Джиджи ухмыляется. Распахиваю дверь навстречу ветру и уже на пороге слышу:

– Почему ты помогаешь мне?

– Ты моя сестра. – Что бы ни натворила она или Маргарита, они всегда будут моими сестрами. – Не хочу, чтобы ты умерла… во всяком случае, так.

– Спасибо. – Она бросает взгляд в окно и добавляет тонким ангельским голоском, напоминая мне Аврору, какой та была в детстве: – А ты вернешься до полуночи, чтобы выпустить меня?

Я киваю, глядя в ее холодные, словно снег под лунным светом, голубые глаза. Она должна знать, что сестра ее не бросит. Остается только надеяться, что я смогу сдержать обещание.

Тот, кто встретил смерть, уже никогда не будет прежним.

Остается только граница между невыносимым мраком пучины и светлыми бликами на поверхности моря; все мысли об одном – добраться до поверхности. Жадно, глубоко вдохнуть свежий воздух, почувствовать солнце на лице, летний ветер на мокрых ресницах. Забыть, как смерть хватает тебя за горло.

Я открываю дверь в коттедж Бо и заглядываю внутрь. Но его там нет. И в этот момент кто-то кладет руку мне на плечо.

– Что случилось? – Бо стоит на пороге. От него не укрывается паника в моих глазах.

– Они едут!

– Кто?

– Оливия и… остальные.

– Сюда? На остров?

– Оливия решила, что сегодняшняя вечеринка состоится здесь. У нас мало времени. – Бо тут же поворачивается в сторону «Старого рыбака». – Я уже велела Джиджи запереться изнутри.

– Если они узнают, что она здесь, то решат, что ты ее защищаешь… Что твое тело тоже похитили.

Острая боль пронзает мое сердце – он так уверен, что я не могу быть одной из сестер. Если потребуется, он встанет на мою сторону; будет готов поклясться жизнью, что я не одна из Свон. И он будет неправ.

– Они не найдут Джиджи, – я пытаюсь убедить его, хотя откуда мне знать. Остается только надеяться, что она запрется в коттедже, будет сидеть тихо и не наделает глупостей. Но это же Аврора, а она обожает рисковать. Например, утопив сразу двоих.

– Надо действовать немедленно. Прежде чем они доберутся сюда.

Я хватаю Бо за руку, пытаясь удержать.

– Нет!

– Пенни, другой шанс может не представиться. Ночью она вернется в океан, и будет поздно.

– Мы не можем так поступить, – слабо протестую я. – Мы не можем ее убить. – Аврора моя сестра, и даже после всего, что она натворила, я не позволю лишить ее жизни.

– Пенни, она топила ни в чем не повинных людей! И продолжит топить, если мы ее не остановим. – Я понимаю, что сейчас он вспомнит самое ужасное преступление, то, что требует мести. – Мой брат мертв. И я должен покончить с этим.

Вдалеке слышатся торопливые шаги, мы с Бо оглядываемся одновременно. Вверх по дорожке карабкается Роуз, в нескольких шагах позади Хит.

– Время еще есть, – поспешно говорю я. – До полуночи что-нибудь придумаем.

Хотя это просто отвлекающий маневр…

Подбегает запыхавшаяся Роуз: щеки пылают лихорадочным румянцем, огненно-рыжая копна волос выбилась из-под капюшона.

– Они едут! – Те же слова, что и по телефону, только на этот раз она показывает пальцем в сторону моря. – Они у пирса, грузятся в лодки. Целая толпа.

Подходит Хит, приветствует нас кивком. Светлые волосы прилипли ко лбу, но он даже не пытается их убрать.

– Что же нам теперь делать? – спрашивает Роуз, все еще пытаясь отдышаться.

– Джиджи сидит в коттедже, а мы должны вести себя нормально, что бы ни случилось. – Я строго смотрю на подругу. – И никому не рассказывай, что именно ты освободила ее. А не то попадешь под подозрение.

Роуз кивает. Ее губы дрожат. Наверное, только сейчас поняла, что натворила, когда освободила Джиджи и привезла ее на остров.

Солнце опускается все ниже, слепящие блики играют на волнах. На море неспокойно. И тут я замечаю их: целая армада лодок заполонила бухту, и все они движутся в нашу сторону.

Лодки с глухим стуком ударяются о причал; некоторым приходится стать на якорь недалеко от берега.

А потом до нас доносятся голоса. Громкие и возбужденные. Десятки людей поднимаются по дощатой дорожке. Многие из них никогда раньше не бывали на острове и теперь с любопытством озираются по сторонам. Во главе процессии, с развевающимися черными, как вороново крыло, волосами, идет Оливия Грин.

Они несут ящики с дешевым пивом и вино, украденное из родительских погребов. Не спрашивая разрешения, под руководством Оливии, они выносят из старой теплицы растения в горшках, ставят на их место ящики с припасами, разводят костер перед входом. Вот уже грохочет музыка. А когда солнце исчезает за горизонтом, за стеклом вспыхивает вереница огней – кто-то прихватил из дома новогоднюю гирлянду. Костер пылает, искры летят в небо. На остров стекается все больше людей.

Мы наблюдаем за происходящим из «Якоря» – держась на расстоянии и опасаясь любого, кто решит отлучиться с вечеринки.

К счастью, коттедж Джиджи расположен на северной стороне острова и максимально удален от дома, причала и теплицы. Разве что кто-нибудь надумает обследовать остров и наткнется на него случайно. Из «Якоря» нам все отлично видно. И когда Оливия, размахивая руками, указывает каким-то парням, куда положить поленья, принесенные из нашего дровяного сарая, я не могу больше сдерживаться.

– Что ты задумала? – спрашивает Бо, заметив, что я иду к двери.

– Мне нужно поговорить с Оливией.

Роуз встает с места.

– Я тоже не могу здесь больше оставаться. Пойду проверю, как там Джиджи.

Я хочу отговорить ее, сказать, чтобы не привлекала внимания ко второму коттеджу. Но они с Хитом уже вышли за дверь.

Бо пристально смотрит на меня и молча идет следом в сторону костра.

Оливия, заметив нас, выходит навстречу.

– Привет, Бо! – нараспев говорит она и пытается дотронуться до него, однако я резко отталкиваю ее руку. Она потирает ушибленное место и продолжает с недовольной гримасой: – Надо же, какая защитница! Пенни, а ты его случайно не ревнуешь?

Оливия подмигивает Бо, словно действительно хочет дать мне повод для ревности. Но его взгляд остается холодным. Теперь он явно не находит ее соблазнительной. На самом деле он выглядит так, будто готов убить ее прямо здесь, на глазах у всех.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Украшаю поляну. – Она демонстративно обводит рукой вокруг. – Я всегда обожала устраивать вечеринки, ты же знаешь.

Да, знаю. Но нипочем не сознаюсь.

Лола Артурс и еще две девушки готовят коктейли за импровизированным столом – листом фанеры, уложенным на пустые цветочные горшки. Они щедро наливают водку в красные пластиковые стаканчики, разбавляя ее небольшим количеством содовой. Скоро все будут пьяны.

– Зачем ты привезла всех на остров? – спрашиваю я, стараясь смотреть сквозь Оливию прямо на Маргариту. Та, в свою очередь, глаз не сводит с Бо. Это последняя ночь, ее последний шанс. Но я не позволю ей заполучить его.

– Это всего лишь вечеринка, – отвечает она с некоторой долей превосходства. Ее голубые глаза сияют, словно Маргарита готова подразнить судьбу – раскрыть нашу тайну. Как она собирается войти в море незамеченной, если вокруг толпа народа? Как она может быть уверена, что Джиджи не разоблачат? – Раньше ты любила вечеринки.

Оливия подмигивает мне, а потом поджимает губы. Она хочет, чтобы Бо догадался, узнал правду, кто я на самом деле. Конечно, вслух она ничего не скажет, но охотно будет сыпать намеками. Ей доставляет удовольствие ходить по лезвию бритвы.

– Все это плохо кончится, – шепчу я Оливии, перехватываю ее взгляд и проникаю глубже, стараясь сосредоточиться на призрачном мираже моей сестры, уютно устроившейся под маской обычной девушки.

– Посмотрим, – делает она очередной выпад.

Ветер проносится над островом, словно подталкивая в спину очередную группу незваных гостей, которые как раз поднимаются по пологому склону.

Глава 20

Начало вечеринки совпадает с высшей точкой прилива. Первые порции пива и чего покрепче, музыка пока включена на среднюю громкость, разговаривают все приветливо и с интересом. Но по мере того, как вода отступает, вечеринка тоже меняется. Народ толпится слишком близко к огню, так что подошвы обуви плавятся от жара; девчонки проливают выпивку прямо в декольте; кто-то из пацанов блюет в траву у причала. А Оливия с улыбкой восседает у входа в теплицу, как королева, наблюдающая за торжеством, устроенным в ее честь.

Почти десять. До полуночи два часа, и решения должно быть приняты, а жертвы выбраны. Как в сказке про Золушку – с наступлением полуночи вся магия потеряет свою силу. И нам придется вернуть тела. Или мой план сработает, и я навсегда оставлю себе тело Пенни. Такого еще не случалось – мы никогда не пытались остаться на суше после дня солнцестояния. Я буду первой, кто попытается. И когда стрелки часов сойдутся на цифре двенадцать, я не пойду в воду, я буду противостоять зову океана. Буду терпеть любую боль и бороться с переходом за грань. Я останусь в этом теле.

И встречу рассвет в облике Пенни Талбот.

Роуз и Хит проведали Джиджи и через несколько минут вернулись. Сейчас они стоят у костра рядом со мной и Бо. Роуз то и дело украдкой поглядывает на тропинку, ведущую в сторону коттеджа. Она волнуется, что кто-нибудь обнаружит Джиджи. И так же как я, Бо и Хит, мечтает, чтобы все эти люди скорее покинули остров и отправились по домам.

Но вечеринка продолжается. Девчонки подначивают ребят подойти ближе к воде, искупаться, пока не наступила полночь. Три недели назад, на праздновании открытия сезона, девушки бросали вызов морю, рискуя быть выбранными сестрами Свон. Теперь же пришла очередь парней испытать судьбу и, может быть, стать последней жертвой. Но для них это просто игра.

Я же чувствую, как движется море. Начался отлив. Бухта притягивает меня, как магнит. Море хочет вернуть меня, вернуть нас троих. Я знаю, мои сестры испытывают то же самое. Я прижимаю пальцы к вискам, стараясь отогнать это чувство, но временами оно так сильно, что у меня кружится голова.

– Скоро полночь, – говорит Роуз, и морщинки беспокойства прорезают ее лоб.

Начался обратный отсчет. Около двенадцати я должна втайне от всех выпустить Джиджи из коттеджа, чтобы она смогла незаметно уйти в море. И сделать это так, чтобы Бо не заметил, чтобы никто не заметил. А самой надо подыскать укромное место и в одиночестве бороться с Пенни, которая примется возвращать свое тело. В дом идти нельзя, ее мама услышит мои крики боли. Наверное, лучше спрятаться в саду или на скалистом берегу у дальней оконечности острова, где бьющиеся о скалы волны заглушат крики.

Я поворачиваюсь к Бо. Я пообещала ему, что до полуночи мы решим, что делать с Джиджи. Теперь остался всего час, и нужно придумать хоть какую-то причину, почему он не должен забрать ее жизнь. Любое убийство чревато последствиями.

И тут я обнаруживаю, что Бо нет рядом. Я вглядываюсь в толпу людей, ища его взглядом. Но у костра его нет. Он уже ушел.

– Твою мать! – вслух ругаюсь я. Как давно он ушел? И как я могла не заметить?

– Что такое? – спрашивает Роуз, отнимая руку ото рта. Нервничая, она грызет ногти.

– Я… Наверное, Бо пошел к себе в коттедж. Я сбегаю за ним. – Мне приходится врать. Я не хочу, чтобы она знала, где он на самом деле. На самом деле, я знаю, что он собирается сделать: убить Джиджи. Не смог больше ждать, не хотел, чтобы я его отговорила, и тихо ускользнул.

Может быть, уже слишком поздно.

– Я пойду с тобой, – торопливо предлагает Роуз.

– Нет. Тебе и Хиту лучше остаться здесь, присматривать за происходящим.

Хит согласно кивает, но Роуз все еще колеблется.

Я разворачиваюсь, чтобы пробиться через толпу, собравшуюся вокруг костра, и внезапно меня охватывают одновременно облегчение и ужас. Джиджи жива – по крайней мере пока, – и она с важным видом шествует по дорожке прямо к костру. Она сбежала.

У меня перехватывает дыхание. Сердце готово вырваться из груди.

– Ни хрена себе, – слышу за спиной выдох Хита.

– Что она творит? – спрашивает Роуз.

Она пришла, чтобы отомстить.

* * *

Джиджи сбежала.

Должно быть, сумела вылезти через окно или каким-то образом открыла забаррикадированную дверь. Она устала ждать, пока я ее освобожу. Она уже чувствует притяжение, как и я. Море в нашей крови, оно заполоняет разум, умоляет нас нырнуть в пучину и сбросить чужие тела. С каждой минутой противостоять ему все труднее.

Теперь Джиджи освободилась из заточения. И она наверняка очень зла.

Но где Бо? Может, он не собирался убивать Джиджи? Может, я ошибалась?

Джиджи подходит к костру. На ней простая голубая футболка и белые брюки на размер больше – одежду подруге одолжила Роуз; волосы растрепаны. Большая часть собравшихся не замечает ее, пока она проталкивается мимо них, – они слишком пьяны. Но по тому, как уверенно движется Джиджи, я понимаю, что она что-то ищет. А точнее, кого-то.

Дэвис и Лон стоят в теплице, прямо у входа, ковыряясь в ящике с выпивкой. Джиджи замечает их, и ее губы кривятся в усмешке, – она без промедления бросается к ним. Дэвис замечает ее первым, потом поднимает глаза Лон и делает шаг назад. Сегодня на нем одна из самых чудовищных рубашек: на розово-бирюзовом фоне павлины с оперением всех цветов радуги и крутящие хулахуп девушки.

Кроме Дэвиса с Лоном, в теплице никого нет, и они легко могли бы выскочить через дверь в противоположном конце. Но оба оцепенели и словно к месту приросли. Как и я.

Роуз и Хит, стоящие рядом со мной, открыли рты от изумления.

Джиджи проскальзывает в двери, смотрит на Лона, хлопая ресницами, проводит пальцем по ободку стаканчика с пивом, который он держит в руке, облизывает губы и улыбается.

Большинство участников вечеринки до сих пор не заметили внезапного появления Джиджи Клайн. У костра топчутся несколько совершенно пьяных девушек, они пятятся назад, спотыкаются, чуть не падают навзничь и громко смеются. Какой-то парень подносит сигарету к губам и глубоко затягивается, но сигарета даже не зажжена.

Я вижу, как Джиджи шевелит губами, но слов не разобрать. Она нашептывает что-то прямо в ухо Лону. Она хочет забрать его с собой; совершить последнее убийство, перед тем как снова залечь на дно до следующего лета. Аврора хочет отомстить за то, что Лон и Дэвис сделали с ней. И в этот момент она переводит взгляд на Дэвиса, покусывая нижнюю губу. Она хочет забрать их обоих.

Но прежде чем она успевает коснуться его щеки, Дэвис хватает ее за запястье.

– Ведьма! Сука!

Лон уже зачарован, смотрит на нее покорно, как собака, ждущая команды. Но Дэвис остановил ее прежде, чем она проникла в его разум.

– Я же говорил, что ты одна из них! – выкрикивает он.

Парень возвышается над Джиджи, мускулистый и широкоплечий, держа ее руку мертвой хваткой. Как ни странно, Джиджи совсем не кажется испуганной. Ее это даже развлекает. Улыбаясь краешком рта, она пристально смотрит на Дэвиса. Его ладонь соприкасается с ее запястьем – этого достаточно. Он безнадежно влюблен. Я вижу, как смягчается его лицо, рот расплывается в глупой улыбке, глаза под кустистыми бровями мутнеют, и он отпускает ее руку. Она проводит пальцами по его подбородку; приподнявшись на цыпочки, прикасается губами к его уху, шепчет, что теперь он принадлежит ей.

Закончив с Дэвисом, Джиджи берет обоих парней за руки и выводит из теплицы. Мимо костра, мимо меня… наши глаза встречаются, но я не двигаюсь с места.

Роуз совсем сбита с толку. Она до сих пор ничего не понимает.

– Джиджи! Что ты делаешь?

– Спасибо, что спасла меня, – на ходу бросает ей Джиджи, ее тон лукавый и отстраненный. В мыслях она уже в море, готова сбросить чужое тело и вновь стать частью Тихого океана. – Хотя они были правы насчет меня… – Она подмигивает Дэвису с Лоном, послушно бредущим за ней. – До встречи следующим летом!

– Джиджи, не смей! – сдавленным голосом шиплю я, и наши глаза – подлинные глаза под человеческими оболочками – встречаются. И в ее взгляде я читаю предостережение и угрозу. Если я попытаюсь ее остановить, помешаю ей забрать последние жертвы, она раскроет, кто я на самом деле. Прямо здесь, прямо сейчас, перед всеми. Она дергает за руки Дэвиса и Лона, тянет их к причалу.

Но тут из-за моей спины раздается громкий голос:

– Смотрите! Это же Джиджи!

Я оглядываюсь через плечо. Роуз показывает пальцем на дорожку, на Джиджи и безропотных Лона с Дэвисом, стоящих по обе стороны от нее.

Толпа, окружившая костер, разом замолкает – никто не смеется, не прихлебывает пиво, раскачиваясь в опасной близости от огня, – и поворачивается в сторону Джиджи.

Возникает пауза, пока все осмысливают происходящее, но их нетрезвые мозги работают вполсилы. Затем одна из девушек восклицает:

– А с ней Дэвис и Лон!

Как по команде, несколько ребят бросают пивные банки в огонь и кидаются вслед за Джиджи. Они знают, кто она, или по крайней мере считают, что знают. И они видят, что Джиджи ведет их друзей к морю в последнюю ночь сезона, после того как несколько недель пропадала неизвестно где, – достаточное доказательство, что они с самого начала были правы.

Джиджи выжидает долю секунды; ее взгляд скользит по толпе, затем возвращается ко мне. Осознав серьезность положения, она отпускает ребят. Она не сможет забрать их. Сейчас ей надо спастись самой, и она мчится к причалу.

Светлые волосы Джиджи развеваются и сияют в лунном свете. Мальчишки кричат ей вслед, проносясь мимо Дэвиса и Лона, оцепеневших от суматохи. А когда небольшая толпа добирается до причала, раздаются новые крики, по которым можно понять, что преследователи прыгают в лодки и заводят моторы. Должно быть, Джиджи уже нырнула в воду. Это ее единственный путь к спасению.

Ей придется отплыть подальше и спрятаться. А может, она благополучно уйдет на глубину, быстро освободится от чужого тела и отправится на мрачное дно, чтобы провести еще одну зиму в холоде и темноте.

Утром настоящая Джиджи очнется словно от тяжелого похмелья, возможно, с ужасом осознает, что плавает в бухте, с трудом доберется до берега и вылезет из воды. От последних недель, когда она была не Джиджи Клайн, а Авророй Свон, в ее памяти останутся лишь смутные образы. Но все будут знать правду.

И это при условии, что ее не поймают прямо сейчас.

Роуз в недоумении качает головой, глядя на дорожку, по которой унеслась Джиджи. Почти все, кто был на вечеринке, уже погрузились в лодки, желая принять участие в поимке Авроры Свон.

Я сочувствую Роуз. Она считала, что поступает правильно, спасая Джиджи. Увы, она ошибалась. Она слепа, так же как и все в этом городе.

И даже не догадывается, кто я. Хотя Пенни – ее лучшая подруга. И на долю секунды я задумываюсь, не сказать ли ей правду. Покончить с ложью раз и навсегда. И за одну ночь уничтожить весь ее мир, разорвать на части ее реальность.

Но потом я вспоминаю про Бо.

Он не был в коттедже Джиджи. Похоже, он все-таки не собирался ее убивать.

И вдруг до меня доходит…

Оливии тоже нет. И ее не было у костра, когда появилась Джиджи.

Они оба исчезли.

* * *

– Куда ты? – спрашивает Роуз.

У костра только мы трое – я, она и Хит. Все бросились в погоню за Джиджи.

– Я поищу Бо. А вы лучше отправляйтесь домой.

Начинает накрапывать дождик, луна и звезды прячутся за сине-черную тучу.

Я подхожу ближе к Роуз. Я надеюсь, что вижу ее не в последний раз, но на всякий случай говорю:

– Ты правильно сделала, что помогла Джиджи. Ты же не знал, кто она на самом деле.

Нужно дать ей понять – пусть она и заблуждалась насчет Джиджи, все равно должна гордиться собой. Она хотела защитить подругу, уберечь ее, и это достойно восхищения.

– Я должна была догадаться! – Глаза Роуз становятся стеклянными от слез, а щеки пылают. И в этот миг я понимаю, что не могу сказать ей, кто я на самом деле. Это ее убьет. И завтра, если я все еще буду в облике Пенни Талбот, я продолжу притворяться ее лучшей подругой. Я позволю ей думать, что я именно тот человек, рядом с которым она выросла. Даже если настоящая Пенни Талбот исчезнет, затеряется в глубинах тела, которое я присвоила.

– Пожалуйста, – повторяю я. – Возвращайтесь в город. Сегодня вам здесь больше нечего делать.

Хит берет Роуз за руку. Он понимает – пора уходить.

– Ты позвонишь мне завтра? – спрашивает она.

Я обнимаю подругу, вдыхая сладковатый запах корицы и мускатного ореха из «Добрых печенюшек», который впитался в ее кудрявые волосы.

– Непременно. – Если завтра я все еще буду Пенни, то обязательно позвоню ей. Если нет, то, я уверена, настоящая Пенни все равно ей позвонит. И, надеюсь, Роуз не заметит разницы.

Хит уводит ее к причалу, и мое сердце сжимается от боли.

С темного, похоронно-черного неба обрушивается ливень. Костер шипит и потрескивает.

Я продираюсь через заросли острой прибрежной травы, перепрыгиваю через валуны. Сначала я проверю «Якорь», потом сад.

Но отойти далеко не успеваю. Что-то не так с маяком. Два силуэта стоят на пути луча света, пока он скользит по часовой стрелке.

Бо и Оливия. Больше некому. Они на маяке.

Металлическая дверь, ведущая наверх, открыта; тот, кто вошел сюда последним, забыл про нее. Порывистый ветер загоняет дождь внутрь, и на каменном полу уже образовалась лужа.

Отис и Ольга стоят в дверях и тихо мяукают, глядя на меня широко раскрытыми слезящимися глазами. Что здесь делают кошки? У подножия лестницы я останавливаюсь, пытаясь расслышать голоса. Но гроза, бушующая снаружи, заглушает все остальное. Бо здесь, в этом сомнений нет, – Отис и Ольга с первого дня ходили за ним по всему острову, как привязанные, и даже ночевали в его коттедже. Думаю, кошки знали, что я не настоящая Пенни; они почувствовали момент, когда я поселилась в теле их хозяйки. И потому предпочитают мне Бо.

– Идите домой! – уговариваю я их, но они лишь смотрят в темную ночь, не желая покидать маяк.

Устремляюсь вверх по лестнице, перешагивая через две ступеньки, тяжело дыша и держась за перила. Ноги горят, по лицу ручьем катится пот. И все же я продолжаю идти. Сердце сейчас прожжет дыру в груди. Наконец втаскиваю себя на последнюю ступеньку, жадно глотая воздух.

Я медленно иду вдоль каменной стены, стараясь унять бешеное сердцебиение, и заглядываю за угол, в комнату с фонарем. Ни Бо, ни Оливии там нет. Но тут замечаю их сквозь стекло. Они стоят снаружи, на узкой смотровой площадке, которая окружает маяк. Бо что-то держит в руке. Он делает шаг к Оливии, и я замечаю стальной блеск.

У него в руке нож.

Глава 21

Маленькая дверь, ведущая на площадку, резко распахивается под порывом ветра, как только я поворачиваю ручку. Бо и Оливия оглядываются.

– Тебе не следует здесь находиться, Пенни, – кричит Бо, перекрывая шум бури, и тут же вновь поворачивается к Оливии. Будто боится, что она может раствориться в воздухе, стоит ему лишь отвести взгляд.

Смотровая площадка не использовалась десятки лет, металл проржавел и скрипит под ногами.

– Бо, не делай этого! – Ветер слепит, дождь жжет мне лицо и глаза.

– Ты же знаешь, что я должен, – отвечает он спокойно и решительно.

Я пытаюсь восстановить цепочку событий, приведших их сюда. Кто на кого напал первым?

– Где ты взял нож?

Большой охотничий нож, не помню, чтобы я раньше его видела.

– В ящике с инструментами в коттедже.

– И ты собираешься убить ее этим ножом?

Оливия распахивает глаза шире, и мне кажется, что Маргарита вздрагивает под ее тонкой кожей.

– Нет. Я собираюсь заставить ее переступить через край.

До земли двадцать пять метров, кругом торчат острые камни… Смерть будет мгновенной. Ни последнего вздоха, ни судорог… Мир просто погаснет, сразу для обеих – Оливии Грин и Маргариты Свон. По крайней мере, это будет безболезненно.

– Как тебе удалось затащить ее наверх? – Я медленно подхожу к Бо. Оливия стоит, прислонившись к перилам. С каждым моим шагом вся конструкция сотрясается.

– Увидел, что она идет к маяку. – Он сглатывает и крепче сжимает в руке нож, держа его прямо перед собой. Лезвие блестит от дождевой воды. – Я понял, что это мой единственный шанс. – Значит, Маргарита заманила Бо. Вообразила, что может соблазнить его; доказать мне, что может заполучить его, если пожелает. Но вместо этого Бо устроил свою охоту. У нее не было ни единого шанса даже прикоснуться к нему. А теперь он хочет столкнуть ее с этого балкона. И это будет выглядеть как самоубийство. Жизнерадостная общительная Оливия Грин покончила с собой, бросившись с маяка.

– Пожалуйста, – умоляю я, подбираясь еще ближе. Площадка скрипит и подрагивает. – Это не вернет твоего брата.

При этих словах выражение лица Оливии меняется. Она ничего не знала про брата Бо, о том, что он утонул в бухте прошлым летом. И теперь ее глаза загораются, а губы растягиваются в усмешке.

– Брата? – переспрашивает она с интересом.

– Заткнись, сука! – огрызается Бо.

– Значит, твой брат утонул? – не унимается Оливия.

Сквозь дождь я с трудом различаю лицо Бо. На его виске пульсирует жилка, с подбородка стекает вода.

– Это была ты?.. – хрипло спрашивает он, быстро делает шаг вперед и приставляет лезвие к животу Оливии. Стоит ей дать неверный ответ, и он выпотрошит ее прямо здесь. Бо жаждет мести, даже если придется пролить кровь, вместо того чтобы вынудить Оливию перелезть через перила. Убийство вместо самоубийства.

Оливия вновь улыбается, лениво и как бы скучающе поглядывая на меня. Она все видит по моему лицу, видит, как напряглось мое тело под кожей Пенни. В конце концов, Маргарита – моя сестра и знает меня лучше, чем кто бы то ни было. От нее правды не скрыть.

– Конечно же, не я, – снисходительно отвечает она. – Но ты должен спросить свою подружку, может быть, она знает, кто это был.

Моя грудь сжимается, ребра сдавливают сердце и легкие; я не могу вдохнуть, и в мозг не поступает кислород.

– Не надо, – я говорю слишком тихо, она могла меня и не услышать.

– Ты, наверное, хочешь знать, зачем я притащила кучу народа у тебе на остров? Почему пожелала отметить день летнего солнцестояния именно здесь?

Я не отвечаю, хотя мне и интересно.

– Я хотела, чтобы ты поняла: что бы мы ни делали, сколько раз ни похищали бы чужие тела и выдавали себя за местных… все равно нам не стать ими. Мы их враги. Они нас ненавидят. И при любой возможности будут убивать. – Она кивает в сторону Бо, словно он доказывает ее слова. – Ты заигралась в свой дом, слишком много лет пробыла в этом теле. Вообразила, что у тебя есть друзья и что ты могла бы жить в этом городе нормальной жизнью. Еще и вообразила, что можешь влюбиться! Что ты имеешь на это право! – Она презрительно ухмыляется, приподняв левую бровь. Даже под струями дождя, градом бегущими по лицу, она красива. – Но ты нравишься людям только потому, что они не знают, кто ты есть на самом деле. Иначе они бы тебя возненавидели… желали бы твоей смерти. – Последнее слово она произносит презрительно, с металлом в голосе. – Он, – Оливия бросает быстрый взгляд на Бо, – хотел бы твоей смерти.

Нож все еще приставлен к ее животу, но она склоняется вперед, глядя прямо ему в глаза.

– Спроси у своей подружки ее настоящее имя.

Мое сердце замирает и почти останавливается. В глазах темнеет. Нет. Я готова его умолять. Пожалуйста, не надо. Не делай этого, не разрушай все то, что было между нами.

– Она лгала тебе. Давай же, спрашивай.

Бо поворачивается ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Я же прижалась к стене маяка, всем телом ощущая холодные камни.

– От этого ничего не изменится… – бормочу я, стараясь, чтобы правда не всплыла на поверхность.

– Что не изменится?

– Мои чувства к тебе… и твои чувства ко мне. Это все равно я.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

До него доходит, что Оливия ухмыляется. Ее явно забавляет происходящее. Вот чего она добивалась все это время: чтобы я наконец поняла – нас не изменить. Мы такие, какие есть. Мы убийцы. И мне никогда не быть вместе с Бо. Не так, как сейчас, – не в этом теле. Единственный способ удержать мужчину для сестер Свон – это утопить его, забрать в море.

Мои губы дрожат, дождь течет по ним и попадает на язык, слова застревают на языке.

– Я не Пенни. – И это признание разрывает меня изнутри.

Бо опускает нож и пронзает меня взглядом. Уже догадался, что последует дальше.

– Меня зовут Хейзел.

Он мотает головой, отводит нож в сторону, рот его сложился в жесткую, непреклонную линию.

– Хейзел Свон, – окончательно сдаюсь я.

Он тупо смотрит прямо перед собой, стискивает зубы и вдруг застывает, как изваяние, совершенно неподвижно.

– Я должна была сознаться раньше. Но не знала как. А потом, когда выяснила, зачем ты приехал в Спарроу, поняла, что ты возненавидишь меня. И просто не решилась…

– Когда? – отрывисто спрашивает он.

– Ты о чем?

– Когда ты перестала быть Пенни Талбот?

Я пытаюсь сглотнуть, но тело отказывается подчиняться. Будто мы с Пенни уже начали борьбу за контроль над ним.

– В первую же ночь, когда мы встретились. – Я отвожу со лба мокрую прядь волос. – После вечеринки на пляже Пенни привезла тебя на остров. Перед рассветом она встала с постели и отправилась на причал, даже не проснувшись. Затем вошла в воду, и я взяла ее тело.

– Значит, в тот вечер на пляже, когда мы сидели у костра, и ты рассказывала мне о сестрах Свон… это была Пенни? Не ты?

Я киваю.

– А все, что случилось после… уже ты?

Снова киваю.

– Но ты помнишь наш разговор на пляже и знаешь все о жизни Пенни?

– Я сохраняю воспоминания тела, в котором живу. Я знаю о Пенни все.

– И не только поэтому, – вмешивается Оливия, радуясь возможности выдать еще немного моих тайн.

Бо не обращает на нее внимания и только пристально смотрит на меня. Теперь я представляю угрозу. Я причинила ему боль. Обманывала все это время. Заставила его довериться и даже полюбить.

– Я забираю тело Пенни последние три года.

Нас едва не сдувает мощным порывом ветра. Ливень обрушивается на маяк.

– Но почему? – сдавленно спрашивает Бо, хотя, судя по голосу, ему это дается нелегко.

– Мне нравится ее жизнь. – Впервые я произношу это вслух. – И мне нравится жить на острове.

– Ну же, Хейзел! Если уж решилась говорить правду, то ничего не упускай, – снова вмешивается Оливия.

Лучше бы она заткнулась! Не надо мне было останавливать Бо, пусть бы столкнул ее вниз! И вот теперь она готова вытащить на свет все подробности моего прошлого. И называла меня настоящим именем.

– Я часто бывала на острове, еще когда…

– Еще при жизни, – заканчивает вместо меня Оливия.

– Вы здесь жили? – спрашивает Бо.

– Нет. – Я не хочу рассказывать ему об Оуэне и о своей прежней жизни. Теперь все это не имеет значения. Я больше не та девушка. Хейзел утонула в бухте двести лет назад… а я жива и стою сейчас перед ним.

– У первого смотрителя маяка был сын, – продолжает Оливия вместо меня. – Его звали Оуэн Клемент. Красивый молодой человек, надо отдать ему должное. Но я никогда не понимала, что Хейзел в нем нашла: ни денег, ни положения в обществе – никакой перспективы. Но она все равно любила его. И даже собиралась выйти за него замуж. И вышла бы. Конечно, если бы его отец не обвинил нас в том, что мы ведьмы, и не утопил в бухте.

Меня передергивает от того, как она представила историю нашей с Оуэном любви. Как будто можно уложить ее в пару фраз и поведать на одном дыхании.

– Теперь Оуэн покоится на кладбище в Спарроу. Именно туда она бегала сегодня утром – на его могилу. – Оливия преподносит это как обвинение. Словно я предала Бо одним единственным поступком. А может, так и есть? И ведь это еще не самое страшное из моих преступлений.

Бо выглядит ошеломленным. Он смотрит на меня так, словно я вырвала его сердце из груди, и сжимала когтистыми пальцами, пока оно не перестало биться.

Любимая девушка оказалась чудовищем.

– Все было совсем не так, – говорю я. – Я ходила попрощаться с ним. – Жалкая и бесполезная попытка оправдаться. Мои слова ничего не значат, по крайней мере для него.

– Видишь, Бо, – не унимается Оливия. Ветер развевает ее волосы. Маргарита Свон, ухмыляясь, колышется внутри девушки, словно подвешенная в воздухе. – Твоя дорогая Пенни не та, за кого себя выдает. Она такая же убийца, как я и Аврора, ее сестры. И она возвращается на этот остров только потому, что он напоминает ей о мальчишке, которого она когда-то любила. Если ты и вправду думаешь, что Пенни тебе небезразлична, учти – она одна из сестер Свон. Что-что, а соблазнять мужчин мы умеем. Может, ты влюбился в нее лишь потому, что она сотворила заклинание, а ты и попался. И это все не по-настоящему. – Оливия облизывает губы.

– Неправда! – выкрикиваю я.

– Ой ли? Возможно, тебе стоит рассказать Бо про его брата. Расскажи, как хорошо ты умеешь охмурять ничего не подозревающих туристов.

У меня подкашиваются ноги, и я впиваюсь ногтями в стену, чтобы не упасть. Я не могу этого сделать.

– Как звали твоего брата? – вслух размышляет Оливия. – Хотя не важно. Уверена, вы с ним очень похожи, и моя сестренка не могла упустить шанс взять себе обоих. Это же так красиво.

– Прекрати! – прошу я, но Бо уже отступил на шаг; шаткие перила дребезжат. Его одежда и волосы пропитаны водой. Мы все выглядим так, будто искупались в океане. Все трое оказались в ловушке на этой площадке, куда нас загнали ветер и судьба. Столетия лжи теперь разрывают меня на части. И теперь правда более мучительна, чем все, что я до сих пор испытывала. Мучительнее, чем тот момент, когда меня утопили.

– Это была ты? – спрашивает Бо, и мне кажется, что нож уже у меня в животе.

– Сначала я ничего не знала. – Я борюсь с подступающими слезами. – Но когда ты рассказал, что случилось с твоим братом, я его вспомнила. Вы так похожи… – Я откашливаюсь. – Я не могла поверить… Прошлым летом я была другой. Мне было все равно, чью жизнь я заберу – мне вообще было все равно. Но теперь я изменилась. Ты помог мне измениться. Я больше никогда и никому не хочу причинять боли, особенно тебе.

– Все это время ты знала, что я пытаюсь узнать, кто убил брата… – Он запинается, затем без обиняков спрашивает: – Это была ты?

– Прости меня… – Я еле дышу.

– Вот почему ты видела, кто на самом деле Джиджи и Оливия? Потому что сама такая же? – Он переводит взгляд на Оливию, а потом снова на меня, как будто пытается понять, что сидит у нас внутри.

– Бо… – умоляю я слабым голосом.

– Ты утопила моего брата. – Бо быстро делает шаг ко мне и прижимает к стене, дыша хрипло и прерывисто. И он подносит нож к моему горлу. Мои веки дрожат. Я откидываю голову назад. Его взгляд пронзает меня насквозь. Но теперь в нем нет любви и желания, только ярость. И я чувствую во взгляде Бо, в том, как он держит нож, что он хочет убить меня.

Оливия косится на дверь – у нее появился шанс сбежать. Но по какой-то причине она остается. Может быть, хочет посмотреть, как он перережет мне горло. А может, ей интересно, чем все это закончится.

– Сколько человек ты убила в этом году? – спрашивает Бо, словно ищет еще одну причину полоснуть меня ножом и выпустить всю кровь.

– Ни одного, – бормочу я.

– Мой брат стал последним?

Еле заметно киваю.

– Почему?

– Я больше не хочу быть такой, – шепчу я чуть слышно.

– Но это твоя сущность, – со злостью огрызается он.

– Нет, – качаю я головой. – Я больше не буду убивать. Хочу жить другой жизнью. Я хотела прожить ее с тобой.

– Прекрати! Не прикидывайся, будто я изменил тебя. Не прикидывайся, что я тебе нужен. Не поверю ни одному твоему слову. Я даже не могу доверять своим чувствам к тебе. – Эти слова ранят меня сильнее всего, и я вздрагиваю. Бо думает, что я заставила его полюбить, приворожила, точно так же как Оливия. – Ты лгала мне. Обо всем.

– Нет, – пытаюсь я возразить.

– Я не намерен тебя слушать! – Бо убирает нож от моего горла. Его немигающие глаза пылают ненавистью. Мои же умоляют о прощении. Но для этого слишком поздно. Я убила его брата.

Я его враг. И он меня ненавидит.

Луч света от маяка в последний раз освещает его лицо, Бо отворачивается и ныряет в маленькую дверь. Дождь хлещет ему в спину. Его тень проскальзывает через освещенную комнату и исчезает на лестнице.

– Он не любит тебя, Хейзел, – говорит Оливия, будто и правда хочет утешить меня. – Он любил ту, за которую ты себя выдавала. Но ты ему все время лгала.

– Это все твоя вина. Зачем ты полезла?!

– Нет, ты во всем виновата сама. Возомнила, что можешь стать одной из них – человеком. Но мы мертвы уже двести лет, и этого ничто и никто не изменит. Даже парень, которого ты любишь. Думаешь, что любишь.

– Черт возьми, да откуда тебе знать? Ты никогда по-настоящему никого не любила. Разве что саму себя. А я не хочу быть таким ничтожеством! Не хочу, подобно тебе, застрять навеки в могиле на дне бухты!

– Ты не можешь изменить нашу сущность.

– А это мы еще посмотрим!

Я отталкиваюсь от стены и срываюсь с места.

– Куда ты? – кричит она вслед.

– Я иду за ним!

Глава 22

Проливной дождь почти погасил костер рядом с теплицей. На острове никого не осталось. Вечеринка была прервана возвращением Джиджи Клайн.

Силуэт Бо виднеется рядом с причалом. За пеленой дождя он кажется мне очень далеким, как мираж на пустынном шоссе. Хочу окликнуть его, но тут же закрываю рот – Бо все равно не остановится. Он принял решение покинуть остров – и меня. Навсегда.

Поэтому я бегу.

Многочисленные лодки и шлюпки, которые всего несколько часов назад стояли у причала, теперь исчезли. Остались лишь моя моторка и «Песнь ветров». Бьются бортами о причал, ветер обрушивает на них разъяренные удары.

Вдалеке редкие огоньки обшаривают поверхность бухты – кое-кто все еще ищет Джиджи, хотя большинство, должно быть, сдались и решили вернуться в город. А Джиджи, скорее всего, прячется где-то рядом. Полночь все ближе. А может, Аврора уже сбросила чужое тело и растворилась в самой глубокой темноте бухты. Но, зная ее, она найдет способ выйти на берег и прожить оставшиеся до полуночи минуты. Насладиться последними мгновениями перед возвращением в пучину. Маргарита поступит так же. Может быть, она останется стоять на маяке, на самом верху, глядя на остров с высоты и наблюдая, как надвигается шторм, пока в последние секунды неумолимый зов моря не заставит ее мчаться к берегу.

В моторке Бо нет. Тогда я поворачиваюсь к шлюпке и замечаю его у правого борта. Он как раз начал отшвартовываться.

– Куда ты? – кричу я. Бо молча втаскивает последний линь. – Не уезжай! – умоляю я. – Мне нужно рассказать тебе все… всю правду.

– Поздно, – отвечает он. Вспомогательный мотор начинает урчать. Бо переходит на корму и берется за штурвал. Все как и три года назад, даже звуки те же – негромкое гудение мотора; свист ветра, который ждет не дождется, когда шлюпка выйдет в океан, и он надует парус.

– Пожалуйста, – умоляю я.

Лодка отчаливает.

Я провожаю ее вдоль причала, а дальше у меня нет выбора. Меньше метра отделяет меня от кормы, на которой синим цветом от руки написано «Песнь ветров». Но расстояние увеличивается. Я отталкиваюсь и прыгаю. Я ударяюсь о борт, боль пронзает ребра, а руки судорожно пытаются уцепиться хоть за что-нибудь. Наконец нащупываю какой-то металлический выступ и хватаюсь за него. Железка слишком гладкая, и пальцы начинают соскальзывать. Морская вода плещется у меня под ногами.

Но тут Бо тянет меня за руки и затаскивает в шлюпку. Я жадно ловлю воздух ртом, прижимая ладонь к левому боку. Каждый вдох отдается мучительной болью. Бо стоит рядом, не выпускает мою правую руку. И я смотрю ему в глаза в надежде, что он сможет увидеть меня, девушку внутри чужого тела. Девушку, с который он провел последние недели. Но он отворачивается и снова берется за штурвал.

– Зря ты это сделала.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Нам больше не о чем разговаривать.

Бо направляет лодку не в бухту, а в открытое море, навстречу шторму.

– Так ты не в город?

– Нет.

– Решил украсть шлюпку?

– Позаимствовать на время. Пойду вдоль берега, до ближайшей бухты. Видеть больше не хочу этот проклятый город.

Я снова прижимаю руку к ребрам и морщусь. Сильный ушиб, а может, и трещина.

Ветер наваливается на шлюпку и швыряет ее из стороны в сторону. Я едва удерживаюсь на ногах, однако Бо, крепко сжимая штурвал, ведет нас в самое сердце непогоды. Волны разбиваются о нос лодки и заплескиваются через борта. Не лучшее время для выхода в открытое море…

– Бо! – На этот раз он смотрит на меня. – Я хочу, чтобы ты знал… – Я дрожу от холода и от осознания того, что вот-вот потеряю все, что у меня было. – Я не заставляла тебя. Не заставляла обманом полюбить себя. Все твои чувства ко мне были настоящими. – Я говорю «были», понимая, что его любовь, вероятно, осталась в прошлом. – Я вовсе не чудовище, которым ты меня считаешь.

– Ты убила моего брата. – Его взгляд словно сдирает с меня кожу, разрывает на части. – Ты, мать твою, убила его! И ты мне солгала.

Это я никак не могу исправить. Не могу изменить. И мне нет прощения.

– Я все понимаю.

Очередная волна обрушивается на нас, я инстинктивно хватаюсь за Бо, но тут же отдергиваю руку.

– Зачем ты это сделала?

Я не уверена, спрашивает ли он про убийство брата или про мою ложь о том, кто я на самом деле. Наверное, обо всем. Впрочем, ответ все равно один.

– Этот город отобрал у меня все. – Я моргаю, с ресниц капает вода. – Жизнь. Любимого человека. Я была в бешенстве… нет, больше чем в бешенстве. Я хотела, чтобы они отплатили за то, что сделали со мной. Я заманила твоего брата в бухту, так же как все эти годы заманивала многих других. Мне было наплевать, у кого я забираю жизнь, скольким людям причиняю боль.

Вновь приближается волна, и я хватаюсь за штурвал, чтобы не упасть. Этот шторм убьет нас обоих. Однако я продолжаю говорить – возможно, это последний шанс заставить Бо понять меня.

– Этим летом я завладела телом Пенни в третий раз. И, как два года до этого, я проснулась в ее постели. Но на этот раз в ее сознании было яркое переживание: она уже влюбилась в тебя. Почему-то она захотела довериться тебе. Но теперь на ее месте оказалась я, а ты уже был на острове – Пенни привезла тебя и поселила в коттедже. По непонятной причине я тоже доверилась тебе. В первый раз за двести лет нашелся человек, которому я доверилась. – Я вытираю слезы тыльной стороной ладони. – Я могла бы убить тебя. Утопить в тот же день. Но почему-то мне хотелось защитить тебя. Уберечь от сестер. И мне нужно было знать, что мое сердце не умерло окончательно, что часть меня все еще человеческая… и что я способна полюбить.

Дождь и соленые брызги хлещут ему в лицо. Бо слушает меня, даже если ему этого не хочется.

– Никто не должен существовать так долго, как я. Довольствуясь проблесками настоящей жизни лишь несколько недель в году, чтобы все остальное время проводить во мраке и смотреть страшные сны наяву. Большую часть из своих двухсот лет я провела на дне – призрак, влекомый приливами и мечтающий о глотке воздуха. Я не могу туда вернуться.

Не живая и не мертвая. Призрак, пойманный в ловушку.

– И ты решила навсегда остаться в чужом теле? – Бо, прищурившись, всматривается в шторм. Мы как раз огибаем мыс и выходим в открытое море.

– Уже не уверена.

– Ты украла это тело, – резко говорит Бо. – Оно не твое.

– Я знаю. – Моему желанию оставить себе тело Пенни нет оправдания. Это эгоизм, и это убийство. Это убило бы Пенни Талбот, раздавило ее, словно она вообще никогда не существовала. Мне хотелось верить, что я стала другим человеком – из-за Бо и потому, что я никого не утопила этим летом. Но нет, я ничуть не изменилась! Какой была последние двести лет, такой и осталась. Надумала присвоить то, что мне не принадлежит. Я воровка. Похищаю души и тела. Когда же я остановлюсь? Когда перестану мучить этот город? Когда моя жажда мести утихнет?

Разве Пенни не заслужила свою жизнь?.. Жизнь, которой у меня никогда не было. И я осознаю, что не могу отобрать ее тело.

Меня накрывает потоком воспоминаний.

В голове вспыхивают фейерверки. Нервные окончания взрываются. Я могу это исправить. Исправить несправедливость. Дать Бо то, что он хочет.

– Однажды я уже была на «Песни ветров». – Бо хмурит брови, не понимая, к чему я клоню. – В то первое лето, когда я забрала тело Пенни, ее отец отнесся ко мне с подозрением. Он понял, кто я такая. Думаю, именно поэтому появились все эти книги из коттеджа: он пытался найти способ избавиться от меня, не убивая дочь, – точно так же, как и ты. И он этот способ нашел. – Бо разворачивает шлюпку к югу, ведет вдоль береговой линии, и ветер тоже меняет направление, бьет в правый борт. – Однажды вечером, после ужина, отец вышел из дома и направился к причалу. Я последовала за ним. Он сказал, что хочет выйти в океан, и попросил составить ему компанию. Я чувствовала – что-то не так, тем не менее согласилась, потому что именно так поступила бы Пенни. А я впервые была ею. Далеко мы не уплыли, всего лишь обогнули мыс, и тогда отец сказал мне правду – что он знает, кто я, но дает мне шанс. Он нашел способ убить меня, не причинив вреда телу, в которое я вселилась, – телу его дочери. Вычитал в одной из книг. Для этого я должна была пожертвовать собой. – Я пытаюсь говорить спокойно. Набираю в грудь воздуха и проталкиваю застрявшие в горле слова. – Если я прыгну в воду и утону еще раз, как двести лет назад, то я умру, а Пенни останется в живых. Я должна повторить свою смерть. И он верил, что тогда мои сестры тоже погибнут и проклятие будет полностью снято. Сестры Свон больше не возвратятся в Спарроу.

Бо смотрит на меня, наклонив голову, костяшки его пальцев побелели – так крепко он сжимает штурвал, не давая шторму швырнуть нас на берег или перевернуть.

– Но ты этого не сделала?

Я отрицательно качаю головой.

А дальше следует вопрос, которого я ждала:

– Что случилось с отцом Пенни?

– Я решила, что он сейчас столкнет меня в море. Он сделал шаг вперед, я схватила швартовый гак и… ударила его. Он потерял равновесие, а волны раскачивали шлюпку. – Я с ужасом вспоминаю эту ночь. Если бы можно было все исправить! Пенни потеряла отца, ее мама – мужа… – Он упал за борт и больше не вынырнул. – Я смотрю на море, темно-синее, бурлящее и рябое от дождя, и представляю себе, как он тонул, глотал воду так же, как и я много лет назад. – В лодке осталась книга, та самая, в которой он вычитал, как снять проклятие, и я выбросила ее за борт. Не хотела, чтобы еще кто-нибудь разузнал, как нас убить. – Тогда я смотрела, как книга исчезает во мраке, понятия не имея, что он собрал целую библиотеку… – Шлюпка медленно дрейфовала по направлению к берегу. На мое счастье, паруса были спущены, а мотор работал. Я отвела ее подальше от скал и каким-то чудом добралась до острова, пришвартовалась и незаметно вернулась в дом. А шлюпка так и стояла у причала до сегодняшнего дня.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Потому что теперь я знаю, что делать. Я должна была сделать это еще тогда. Изменить течение событий. Тогда твой брат был бы жив, и ты никогда бы сюда не приехал. Я поступила эгоистично. Струсила. Но это больше не повторится.

– О чем ты?

– Ты хотел отомстить? Так отомсти. Прошу тебя.

Я подхожу к правому борту и вглядываюсь в океан. Вот моя могила. Вот где мое место. Сколько загубленных жизней! Отсчет начался с меня и моих сестер, утопленных в бухте много лет назад, но затем мы сами принесли неисчислимые страдания.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Бо по-прежнему твердо, но я чувствую в его голосе неуверенность.

– Я хотела остаться в теле Пенни и прожить ее жизнь… с тобой. Теперь я понимаю, что не могу… по многим причинам. Ты никогда не сможешь любить меня, зная, кто я и что наделала. Прости за то, что случилось с твоим братом. Если бы я могла изменить… вернуть… Но, по крайней мере, теперь я могу покончить с убийствами. Исправить эту ошибку. – На секунду прикрываю глаза, жадно глотая воздух.

– Пенни! – Бо называет имя, которое я присвоила. Он отходит от штурвала. Мотор по-прежнему урчит; лодка продолжает разрезать волны. – Хейзел! – В голосе по-прежнему кипит злоба. – Ты разрушила мою жизнь, ты забрала у меня брата. А потом я влюбился в тебя – влюбился в убийцу брата. И как мне с этим справиться? Что ты хочешь от меня услышать? Что я тебя прощаю? Но я не могу этого сказать… – Бо отворачивается. Он не сможет простить. Никогда. Тем не менее я вижу, что в нем происходит внутренняя борьба: он чувствует, что должен остановить меня, но какая-то часть его, озлобленная и мстительная, хочет моей смерти.

– Знаю, ты не в силах меня простить. Я знаю, что причинила тебе боль. Я все разрушила. Я бы хотела, чтобы все было по-другому. Будь я другой… живой… Но… – Я с трудом нахожу слова. – Но я действительно любила тебя. По-настоящему. И все, что происходило между нами, тоже было настоящим. И я по-прежнему люблю тебя.

Я надеюсь увидеть в его глазах хотя бы проблеск понимания. Признания, что часть его души все еще любит меня. Но теперь он знает, кто я, и это знание застит ему глаза. Бо видит во мне только девушку, которая утопила его брата.

Он молчит. Я поворачиваюсь к штурвалу. В приборную доску над ним вмонтированы часы. Одиннадцать сорок восемь. Всего двенадцать минут до полуночи. Потом будет поздно. Я не смогу остаться в чужом теле, как предполагала, не смогу украсть чужую жизнь. Но если я брошусь в холодное море и не позволю своей душе вырваться из этого тела, а вместо того утону вместе с ним, то единственной, кто умрет, окажусь я. Не Пенни. Я утону, как уже утонула двести лет назад. А Пенни выживет. Надеюсь, ее отец в этом был прав.

– Все эти годы, возвращаясь в море, – объясняю я, – мы покидали похищенные тела до наступления полуночи. – Ветер подхватывает мои волосы. – Чтобы план Джона Талбота сработал, тело Пенни должно утонуть вместе со мной. Я умру, а ее можно будет вытащить из воды и спасти. Ты спасешь ее! Я уйду, но она будет жить.

Бо смотрит сквозь меня. Не хочет верить.

Я поворачиваюсь к борту. Брызги летят в лицо, сверху нависает черное печальное небо. Последний вдох, последнее мгновение жизни, которая могла бы стать моей. Закрываю глаза, зная, что пути назад нет.

– Нет! – Бо хватает меня и разворачивает лицом к себе. Его брови хмурятся, губы плотно сжаты. Он не знает, что чувствовать, что делать. Именно потому я сама принимаю это решение. Я сама покончу с этим раз и навсегда; ему не придется вмешиваться. Но Бо все еще ищет нужные, по его мнению, слова: – Так нельзя!

Я качаю головой и еле заметно улыбаюсь.

– Ты понимаешь, что другого выхода нет. Мои сестры продолжат убивать. А я не хочу провести в море еще на две сотни лет. Не могу. Это не жизнь. Я очень устала.

Он проводит ладонями по моим щекам, гладит мокрые волосы. В его взгляде любовь и нескрываемая мука – но в то же время и ненависть. Глубоко укоренившаяся ненависть. Я забрала у него брата.

Темно-зеленые глаза – такого цвета граница моря и неба после шторма – смотрят на меня с отвращением, но он привлекает меня к себе, припадает своими теплыми губами к моим. Между нами продолжают падать капли дождя. Бо целует меня так, словно не хочет отпускать, хотя я знаю, что он это сделает. Отчаянно и яростно. С любовью и ненавистью. Гладит мои волосы, прижимает к себе. Впиваюсь ногтями ему в грудь, стараясь сохранить в памяти последний миг. Я могла бы взять его с собой, как предлагали Маргарита с Авророй. Могу утопить его прямо сейчас, и мы бы провели в море целую вечность. Но я не хочу делать его узником воды. Он не заслужил такой участи.

– Спасибо тебе за эти дни, – говорю я, не пытаясь сдерживать слезы, и они катятся градом.

Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к его груди, вдыхая его запах, желая запомнить его навсегда. Сейчас он пахнет морем. Прекрасный молодой человек, принесенный течением. Я его никогда не забуду.

Отнимаю руки от груди Бо и поворачиваюсь к воде. Бурный бездонный Тихий океан манит меня в свои холодные объятия. Вот-вот наступит полночь; вдали на фоне облаков зигзагами вспыхивают молнии. Я обращаюсь к Бо, стараясь перекричать рев ветра:

– Сейчас я прыгну, и после того, как я утону, ты должен вытащить ее тело из воды.

Бо не в состоянии даже кивнуть. Он не понимает, что происходит. Но знает, что должен отпустить меня.

В последний раз я смотрю в темно-зеленые глаза, на свое отражение в них.

– Не рассказывай Пенни, что случилось с ее отцом. Не рассказывай обо мне. Лучше ей ничего не знать.

Мощный раскат грома. Бо кивает.

Я оставлю ей только хорошие воспоминания, а все плохое заберу с собой. Она будет помнить Бо, тепло его рук, прикосновение губ. Вспомнит те дни, когда ее сердце было готово разорваться от любви. А вот мой поход на кладбище, прощание с Оуэном и встреча с Маргаритой у бывшего парфюмерного магазина ей ни к чему. Она не вспомнит разговора с Джиджи Клайн, точнее с моей сестрой, но пусть она считает, что предоставила Джиджи убежище от парней, которые ее преследовали. Пенни проживет ту жизнь, которую я бы хотела для себя. Да, она будет скучать по отцу, но порой это лучше, чем знать правду. Я подарю ей хорошие воспоминания. И я подарю ей Бо.

Мою последнюю любовь.

Палуба очень скользкая, ноги разъезжаются. Сердце вот-вот вырвется из груди. Меня охватывают страх и смятение. Я крепко вцепляюсь в борт онемевшими пальцами. И все никак не могу оторвать глаз от Бо.

– Помнишь, я говорила тебе, что любовь это как утонуть? Сейчас со мной будет то же самое. – Мои губы дрожат. – Не забывай меня…

– Я тебя никогда не забуду.

Лицо Бо – последнее, что я вижу. А потом прыжок, удар о воду и темнота…

* * *

Мир мгновенно становится безмолвным. Над поверхностью моря бушует шторм, а здесь, внизу, царят тишина и покой.

Я заставляю себя погружаться все глубже, к самому дну. Руки и ноги почти сразу немеют от холода – того холода, который остановит мое сердце, но сохранит тело Пенни. В кромешной тьме поверхность океана неразличима, и я уже не понимаю, где верх, где низ. Однако я не передумаю. Не оставлю себе ни единого шанса всплыть и глотнуть свежего воздуха.

Я падаю вниз, как монетка к затонувшему пиратскому кораблю. Я вспоминаю ту ночь, когда мы вместе с Бо, Роуз и Хитом бросали в море мелочь. Каждый из нас загадал желание. Какие-то выполнимые, какие-то – нет. Моим желанием было снова стать человеком. Жить нормальной жизнью. И оно не исполнилось.

Чем глубже, тем темнее и холоднее. Но может быть, я совершаю сейчас самый человечный из моих поступков. Умираю. Жертвую собой ради других. Я сделала свой выбор.

И еще я полюбила. Что может быть человечнее?

От холода немеют пальцы, потом руки и ноги. Я не могу больше пошевелиться. В темноте перед глазами возникают призрачные образы – это смерть вздумала шутить со мной.

Я вдруг вижу свое отражение в воде – вернее, два отражения: лицо Пенни и мое, скрытое под ее оболочкой. Отражение меня настоящей – Хейзел Свон. Темные волосы, большие зеленые глаза и одиночество. Но я не одна. Я познала любовь – огромную, безрассудную любовь. И это того стоило.

Крепко зажмуриваю глаза и делаю первый глоток – соль и отпущение грехов. Море принимает меня и прощает за все. А потом из бездны исходит невероятное тепло. Мое тело больше не сковано холодом. Я лежу в прибрежной траве под полуденным солнцем, а надо мной лениво проплывают по небу облака. Ощущение тепла настолько реально, что я вновь открываю глаза. И растворяюсь в море.

Пенни Талбот

Я потеряла счет часам и дням. Чувствую только невыносимый холод. Делаю глубокий вдох и не знаю, последний он или первый. Ребра пронзает боль.

Чьи-то руки обнимают меня, затаскивают в лодку. Дождь хлещет по телу, я вся окоченела. В ушах ревет ветер. Сижу на корме, скорчившись, на плечи накинуто одеяло.

– Где я?

Далекий голос кричит мне что-то в ответ, но я не могу разобрать. Темное небо кружится надо мной.

Причал. Дощатый настил под ногами.

Долгий путь вверх по дорожке.

А потом коттедж, в котором я не была уже много лет. Камин едва теплится, но затем дрова разгораются, пламя вспыхивает горячо и ярко. Я сижу на полу. Кругом разбросаны книги. И снова тот же незнакомый голос и руки, протягивающие мне кружку. Я пью чай, согревая озябшие внутренности. Как я сюда попала? Все вокруг, как сон. И я не уверена, что хочу его запомнить.

Но понемногу память возвращается. Парень, сидящий рядом… Тогда, у пирса, он спрашивал насчет работы. Вечеринка на пляже. Лон Уиттамер пытался затащить меня в воду, а незнакомец вступился. Потом мы сидели у костра и разговаривали. Его зовут Бо. Он очень милый. Мы вместе вернулись на остров, и всю дорогу через бухту нас сопровождало призывное пение сестер. Я наняла его на лето обслуживать маяк, поселила в коттедже. И вот он здесь. Промокший насквозь и чем-то обеспокоенный.

– Пение прекратилось? – спрашиваю я.

– Что?

– Пение сестер Свон. Они уже вернулись на сушу?

Бо вдруг меняется в лице. У него добрые глаза… Откуда же он приехал? Ему нельзя оставаться в Спарроу. Слишком рискованно.

– Да, – наконец отвечает он. – Пение прекратилось. Думаю, мы никогда больше его не услышим.

Я засыпаю на диванчике, укрывшись одеялом. И всякий раз, открывая глаза, вижу Бо. Он пристально смотрит в огонь, будто что-то потерял или кого-то ждет.

– Что со мной случилось? – спрашиваю я, когда за окнами начинает брезжить рассвет.

Он оборачивается, и на его лице отражается печаль. Утренняя прохлада просачивается сквозь щели, и меня пробирает озноб, несмотря на жарко пылающий камин за спиной.

Бо морщится, словно ему тяжело смотреть мне в глаза. Словно в глубине его сердца поселилась невыносимая боль. Но я не совсем понимаю, почему.

– Ты долго спала. Но теперь ты проснулась.

Я смотрю на свои ладони. На указательном пальце левой руки розовый шрам, почти заживший. Ему не меньше пары недель. Но я не помню, как он у меня появился, не могу найти нужного воспоминания. И тогда я снова прячу руки под одеяло и отгоняю непрошеную мысль.

Я понимаю, Бо что-то скрывает от меня. На беду, в голове до сих пор стоит туман, а тело опять неумолимо проваливается в сон. И все-таки, прежде чем задремать, я задаю еще один вопрос:

– Что с тобой случилось?

– Я потерял любимую.

Бухта

На свете есть места, пропитанные магией, пойманные в ее ловушку.

Возможно, магия была в городе Спарроу задолго до появления сестер Свон в 1822 году. А может быть, три сестры привезли ее с собой через Тихий океан. Теперь уже никто точно не скажет. Красота сестер и выпавшая на их долю печальная участь могли сами по себе сотворить мощное заклинание, которое многократно усилилось в суровом климате океанского побережья Орегона, где с гор стекало золото, а в полнолуние, при высокой воде, море утаскивает корабли на дно.

Магия – вещь коварная. Ее нелегко взвесить или измерить.

Несмотря на то что сестры Свон никогда больше не вернутся, чтобы в очередной раз потребовать с города дань, их колдовство все еще живет на промокших улицах и в злых зимних ветрах.

На следующее утро после солнцестояния один из местных рыбаков вышел в море на ловлю крабов, которые в изобилии водятся на дне.

Из города начался массовый исход: туристы выселялись из гостиниц, грузились в машины и автобусы, чтобы разъехаться по домам. Сезон окончился. Ни туристы, ни жители города еще не подозревали, что больше в бухте Спарроу не будет утопленников.

Оливия Грин очнулась на самом верху маяка на острове Люмьер. От вчерашней вечеринки у нее остались лишь смутные воспоминания, и она решила, что выпила слишком много, отключилась и уснула прямо на холодном каменном полу, а друзья ее бросили.

Джиджи Клайн, пропавшая несколько недель назад и неожиданно появившаяся в разгар ночного празднования, пришла в себя на скалистом берегу острова Люмьер. Ее ноги были в воде всю ночь, и три отмороженных пальца спасти не удалось. Накануне вечером Аврора без труда скрылась от толпы преследователей, в большинстве своем вдребезги пьяных юнцов. Вся промокшая, она сидела на берегу, обхватив себя руками, и наблюдала за снующими вдали лодками. Она уже собиралась войти в воду и освободиться от украденного тела, как вдруг рухнула на камни.

Ни Аврора, ни Маргарита так и не вернулись в бухту. Потому что в одиннадцать часов пятьдесят четыре минуты их сестра Хейзел Свон бросилась в море и утопилась, принеся себя в жертву и таким образом положив конец двухсотлетнему проклятию.

Аврора и Маргарита покинули чужие тела, растаяв в воздухе подобно морскому воздуху, и наконец исчезли навсегда.

На следующее утро ни о чем не подозревающий рыбак, проплывая мимо кладбища затонувших кораблей, оказался над тем самым местом, где двести лет назад утопили сестер Свон. И именно в этом месте на поверхность поднимались пузырьки воздуха – верный признак скопления крабов на илистом дне. Но в то утро все было иначе.

На волнах покачивались три тела в длинных белых одеждах, тесно прилегающих к пепельной коже. Рыбак втащил их в лодку, не подозревая, чьи тела обнаружил. Это были не скелеты, не обглоданные рыбами и не изъеденные морской водой останки; девушки выглядели так, словно утонули этим утром.

Тела сестер Свон наконец были найдены.

И когда их вынесли на берег и положили на причал, люди ахнули. Дети плакали, а женщины спешили отрезать по локону волос – на удачу. Сестры были прекрасны. Никто не мог вообразить, что они были такими, – ни один портрет, ни один рассказ даже приблизительно не передавал их ангельского очарования.

Так Спарроу избавился от проклятия сестер Свон.

Жителям города понадобилось несколько дней, чтобы решить, что делать с прекрасно сохранившимися телами. Но в конце концов их похоронили на городском кладбище, на вершине холма, откуда открывался вид на бухту, – лучшего места нельзя было и подобрать.

Люди до сих пор приезжают фотографироваться у могилы сестер, хотя туристический сезон, в прежнем его понятии, больше не существует. Из морских глубин не доносится чарующее пение, а у местных девушек не похищают тела.

Но один человек приходит на кладбище каждую неделю. Он потерял брата, влюбился в девушку, но позволил ей ускользнуть в море. Бо Картер опускается на колени у могилы Хейзел Свон. Он приносит ей цветы и рассказывает об острове, приливах и отливах, о жизни, которую им так и не суждено было провести вместе; и лишь после заката возвращается по Оушен-авеню к пирсу.

Бо по-прежнему живет в коттедже на острове Люмьер и работает смотрителем маяка. В конце лета он собирает урожай груш и яблок и привозит их на продажу в город. А при каждом шторме выходит на парусной шлюпке в открытое море, обогнув мыс, и до рассвета борется с ветром и волнами.

Но на острове он не один. Пенни Талбот гуляет с ним по фруктовому саду. Ее воспоминания – только хорошие – постепенно вернулись. В тихие солнечные дни Бо учит Пенни ходить под парусом. А Роуз, которая переживает за подругу намного больше, чем та может себе представить, просто завалила ее добрыми печенюшками с крыжовником и корицей.

Мама Пенни печет яблочные пироги и тортики со свежими грушами, тихо напевая за работой; она заваривает чай, приглашает в гости жителей города, чтобы рассказать об их будущем. И глядя на дочь – родную дочь, которая снова стала самой собой, – радуется, что после стольких потерь ее Пенни все-таки с ней. Ее разум понемногу успокаивается, а горе ослабевает. Она соорудила на утесе памятник погибшему мужу. Надгробие сложено из ровных гладких камней. Джон Талбот, подобно многим морякам, теперь принадлежит океану.

Вечерами Пенни садится за стол на кухне и гадает на чае. Она всматривается в листья на дне чашки, пытаясь различить там свое прошлое и будущее. Когда-то она увидела прекрасного молодого человека, которого принесло море. И она думает, что, возможно, ее жизнь была предопределена с самого начала.

Но порой, даже когда они целуются под яблонями, Бо внезапно замирает, захваченный воспоминаниями о днях, про которые Пенни ничего не знает. Зато по ночам, когда дрова потрескивают в камине, он сжимает ее в объятиях и целует за ушком. И Пенни знает, что он любит ее. И может, любил еще раньше, задолго до того, как вытащил из воды в самую короткую ночь в году – в ту ночь, от которой у нее остались лишь неясные образы. Но она не спрашивает. Она не хочет знать, что было до того.

Потому что она любит его сейчас: когда ветер задувает сквозь щели в окнах коттеджа, Отис и Ольга свернулись клубочком в ногах, а перед Пенни и Бо простирается целый мир.

И впереди у них вечность – или, по крайней мере, целая жизнь. Долгая, замечательная жизнь. И этого достаточно.

Суша и море

Кладбище Тихого океана – так местные жители называют воды, омывающие побережье в районе Спарроу. Не только потому, что на дне покоятся сотни затонувших кораблей, но и в память о потерянных душах, пропавших в глубинах за последние два столетия.

Случаются спокойные дни, когда волны лениво набегают на берег, а чайки ныряют с высоты, хватая рыбу из лужиц, оставшихся после отлива. В такие дни легко забыть, какие события происходили здесь когда-то.

Но в шторм, когда ветер с силой обрушивается на город, а прибой перехлестывает через дамбы, порой кажется, что из глубины доносится пение сестер – эхо прошлых лет, о которых океан не в силах забыть.

В пасмурные дни, когда небо серое и печальное, рыбакам приходится огибать мыс в густом тумане. Они оглядываются на остров Люмьер и произносят молитву о попутном ветре и хорошем улове. И молитвы они адресуют ей – девушке в развевающихся белых одеждах, которую часто видят стоящей на утесе. Той самой, которая погибла много лет назад, однако год за годом возвращалась.

В начале осени, когда созревает урожай и остров сладко пахнет яблоками и залит солнцем, одинокую фигуру можно увидеть в саду. Она бродит среди деревьев, застрявшая во времени. Призрак девушки, которая прожила дольше, чем отпущено любому человеку, и которая осмелилась влюбиться. И она все еще здесь.

Но не из-за мести. Не потому, что она ищет расплаты или искупления. Ее совсем не тянет к этому городу.

А потому, что здесь ее место. Здесь она впервые сошла на берег два столетия назад. Эта земля принадлежит ей – сырой воздух, зеленый мох и соленый ветер. Она создана из всего этого – и она здесь во всем. Смерть не может лишить ее этого места.

Она там, где море встречается с небом…

И она должна быть с ним.

В те тихие минуты, когда она гладит молодую листву яблоневых деревьев, когда наблюдает, как Бо идет по саду, прикрывая глаза от полуденного солнца огрубевшими от тяжелой работы руками, она склоняется к нему – настолько близко, что вновь вспоминает тепло его кожи и нежность прикосновений – и шепчет:

– Я все еще люблю тебя.

И тогда Бо чувствует, как ветер гладит его по шее, а в воздухе появляется аромат мирры и розовой воды, – тишина нависает над ним, словно воспоминание, от которого не избавиться.

Он знает, кто это. И улыбается.

Благодарности

Магия живет во многих вещах, и прежде всего в людях. И если бы не участие многих добрых волшебников, эта книга до сих пор оставалась бы всего лишь набросками, стопкой бумаги с пятнами от пролитого чая.

Я благодарю непревзойденную Джесс Риджел за ее неустанную работу, поддержку и невероятно крутой нрав. Ты была моей соратницей, моим агентом, а теперь стала и подругой.

Благодарю замечательного редактора Николь Эллал за то, что она видела скрытый смысл на полях страниц и заклинания в пробелах между словами. Обожаю тебя! Я не могла бы пожелать своей книге более опытного и искусного редактора.

Благодарю Джейн Гриффитс из издательства Simon & Schuster UK за энтузиазм и веру в мою книгу. Она точно знает, где искать «добрые печенюшки».

Спасибо сотрудникам издательства Simon Pulse – за то, что дали приют моей книге и продвигали ее всевозможными способами. Мара Энастас, Мэри Маротта, Лиза Абрамс, Дженнифер Анг, Сара Маккэйб, Элизабет Мимс, Кэтрин Девендорф – удивительные женщины, которые могут делать несколько дел одновременно. Вы просто изумляете меня! Спасибо Джессике Хенделман за создание фантастической обложки; Лизе Перрин – за чудесное оформление; Джесси Смит – за многократное прочтение этой книги. Спасибо активным читателям – энтузиастам, на которых держится вся книготорговля: Кэтрин Хейден, Мэтту Пантолиано, Жанин Перес, Лорен Хоффман и Джоди Хокенсмит. Именно они без устали рассказывают всем о хороших книгах. Всех вас я готова ежедневно угощать чаем.

Я должна поблагодарить моих вдохновителей, бесстрашных и невероятно талантливых друзей-писателей – вы сами знаете, кого я имею в виду, – которые всегда были на другом конце телефонной линии, когда мои герои не желали слушаться и мне хотелось сжечь все к чертям. Спасибо! Вы стали для меня надежной опорой и одновременно уютной жилеткой.

Отдельной благодарности заслуживает Скай. Никогда не забуду твою поддержку и твою веру в меня. Когда-нибудь, клянусь, я напишу историю об ученике смотрителя маяка.

Я хочу поблагодарить моих родителей за то, что они наполнили дом книгами и внушили мне уверенность, что и я однажды смогу стать писателем. Спасибо за все. Я в долгу перед вами.

Content

Ши Эрншоу
Коварная бездна

Море

Глава 1

Песня

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Остров

Глава 5

Предупреждение

Глава 6

Парфюмерный магазин

Глава 7

Глава 8

Таверна

Глава 9

Глава 10

Чужак

Глава 11

Предостережение

Глава 12

Джон Талбот

Глава 13

Глава 14

Сестры

Глава 15

Хейзел Свон

Глава 16

Суд

Глава 17

Глава 18

Корабль

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Пенни Талбот

Бухта

Суша и море

Благодарности