Анна Климова

Не покидай меня

РОМАН

ОТ АВТОРА

В природе человека — делиться. Добрым словом, знаниями, едой, теплом, любовью. Милосердие и доброта во многом проистекают из этого понятного человеческого желания что-то отдать. Но не из-за избытка мертвых вещей, а от избытка душевного света, от неискоренимой потребности оставаться человеком…

Я знаю, что таких людей много.

Однако знаю и о том, что есть другие люди, в которых мало добра и ясных мыслей. Такие люди спят, увлекаемые игрой своего воображения по дороге, ведущей туда, где живут чудовища… И помилуй Бог того, кто в беспечном своем сне желает дойти до своих чудовищ!

Все знают, что любой путь легче преодолевается с друзьями. Поэтому большая благодарность тем, кто помогал мне идти от страницы к странице, — Наташе Поповой, Андрею Бокзе, Андрею Артюховскому, Сергею Крапивину и многим другим.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Для бодрствующих существует один общий мир, а из спящих каждый отворачивается в свой собственный.

Гераклит

Леня

Лифт опять не работал. Как же Леня ненавидел этот гнусный «сталинский» дом с его обветшалой помпезностью, высокими потолками и неистребимым запахом старости из углов. Он прожил здесь с родителями все тридцать пять лет своей жизни. Пока не женился и не переехал в стандартную квартиру со стандартными потолками, под которыми ему было так уютно.

В «сталинке» периодически что-то не работало, отключалось, застревало, засаривалось и отваливалось. Но родители даже не помышляли о том, чтобы продать свой пятикомнатный «рай» и купить квартиру в более современном доме. Денег, конечно, хватило бы, но родители были упрямы…

Леня прошел мимо почему-то пустовавшей комнатки консьержки. Остановился у первой ступеньки, стянул вязаную шапочку, мазнул ею по вспотевшему лбу и задрал голову, раздраженно и обреченно вглядываясь в лестничный пролет, тащившийся вверх вокруг пыльной, затянутой сетчатой паутиной, мертвой лифтовой шахты. Кабинка со смешными деревянными створками застряла где-то на уровне пятого этажа. Как всегда.

Особая неприятность таилась в том, что руки оттягивали две сумки с продуктами. И тащить их надо было на шестой этаж.

— Блин! — тихо сказал он и замер, так как слово вдруг дробно и предательски рассыпалось по этажам и как будто постучалось в каждую дверь. Леня непроизвольно втянул голову в плечи и скривился. Слова всегда ему изменяли, вызывая совсем не ту реакцию, какую ему бы хотелось вызвать в людях. Леня искренно удивлялся, почему окружающие всё всегда понимали не так. Несколько лет ему понадобилось на то, чтобы отучить себя рассказывать анекдоты или какие-то забавные истории, потому что почти всегда это было невпопад или производило гнетущее впечатление. Этого феномена он не понимал.

Леня вздохнул, подхватил сумки и поплелся вверх, страшно потея под свитером и курткой. На четвертом этаже он сделал остановку и, театрально жалея себя, приложил пухлую потную руку к сердцу, гулко стучавшему в грудную клетку. Обязанность единственного сына казалась ему сейчас особенно утомительной. Раз в две недели Леня привозил родителям продукты, и лифт работал обычно через два приезда на третий.

К шестому этажу он захотел умереть у родительского порога. Или потерять сознание на худой конец.

Отдышавшись, Леня поставил у входной двери сумки и вытащил из кармана ключи. Отпер один замок, второй, третий… Мать явно слышит его возню, но даже не подумает встретить в прихожей. Как всегда…

За двойной дверью таилась бархатистая теплая мгла большого пространства, занятого лишь массивной рогатой вешалкой со стойкой для зонтиков, старым трюмо, небольшим креслом, ковром, старинной китайской вазой, весьма ценной, на высоком и не предназначенном ни для чего другого фигурном столике. Нашарив рукой выключатель, Леня оживил бра у трюмо. Сколько себя помнил, ему алкалось повытащить из его тусклого колпака хрустальные капли-висюльки, походившие на бриллианты особо впечатляющих каратов. Все до единой. И сложить в свою драгоценную жестяную коробку из-под печенья «Москва».

Кряхтя и елозя задом по стене, он стащил с себя сапоги. Ему даже не пришло в голову сесть в кресло, чтобы было удобнее. Многие вещи на пространствах родительского дома играли странные роли, неестественные в других домах, но вполне естественные здесь, в этом ирреально упорядоченном мире тишины, тайны и полумрака. Всю Ленину жизнь здесь всегда было жарко, пахло бумагами и слегка кофейными зернами, которые мать неизменно молола на старинной ручной мельнице ровно в полдень.

Свою куртку он с подчеркнутой осторожностью и аккуратностью повесил на рогатую вешалку рядом с пальто отца и слегка облезлой шубкой матери. Вязаную шапочку сунул в рукав куртки и еще раз пригладил ее. Она не должна была топорщиться. Это важно. В небольшом обувном ящике под вешалкой нашарил домашние туфли. Его собственные. Навсегда.

Сейчас только услышал он тихий ритмичный звук, доносившийся из далекой кухни. Двери кухни, что являлось законом, были закрыты, поэтому и звук этот расслышать было трудно. Леня подхватил сумки и, выключив бра, направился на звук. Вообще-то он не нуждался в этом доме в подсказках и ориентирах. Вещи здесь не покидали своих мест десятилетиями. Он мог бы пройти по всем комнатам с закрытыми глазами.

Мать стояла у окна и вертела ручку кофемолки. Она чуть улыбнулась и подставила щеку под Ленин поцелуй.

— Здравствуй. Не шуми, пожалуйста, — сказала она, не прерывая сильных вращательных движений. — Отец час назад сел работать.

— Да, мама, я понимаю, — привычно ответил он, испытывая детскую робость, ведь и взрослым он вынужден подчиняться твердым правилам, пугавшим когда-то своим необъяснимым постоянством.

— Ты привез апельсины? — поинтересовалась мать, глядя сквозь белесую паутину штор во двор.

— Ты говорила о яблоках, мама, — ответил он испуганно, замерев с замороженной курицей в руках. Пакет с яблоками достать он еще не успел.

— Вот как? — она бросила на него взгляд «в самом деле? странно…», после которого он всегда чувствовал себя виноватым. Даже если был уверен в своей правоте, сразу начинал сомневаться. Но Леня научился обходить это чувство, как препятствие на дороге. Еще больше времени заняла наука не оглядываться потом.

Мать перестала молоть и поставила кофемолку на стол. Леня любил смотреть, как она двигается. Виктория Павловна сохранила грацию и артистизм балерины даже на пенсии. Плавный взмах руки, и рядом с кофемолкой появляется фарфоровый кувшинчик с крышкой. Изящные пальцы выдвигают игрушечный ящичек внизу мельнички, переносят его к кувшинчику и высыпают туда только что намолотый ровно на сутки кофе. После чего все предметы возвращаются на свои места. Балетный пируэт. Он видел его так часто, но все равно не мог бороться с гипнотическим ритмом, который мать привносила во все, к чему прикасалась.

— Ты стоишь с открытым ртом, — сказала Виктория Павловна, укладывая курицу в морозильник древнего холодильника.

— Что? — чуть встрепенулся Леня и мысленно выругал себя за это «что».

— Ты же знаешь, я не люблю повторять фразы. Тем более, я уверена — ты расслышал, — она говорила ровно и спокойно, как привыкла всегда. Он покраснел и вытащил из сумки последний пакетик — с финиками, к которым мать была неравнодушна. Конфет она не ела с молодости, но относительно фиников не могла удержаться.

— Спасибо, дорогой, — смягчилась она, пряча пакетик в резную кедровую шкатулку. — Ты останешься обедать?

В другой раз он отказался бы, придумав что-то, но проклятые апельсины… Они давили на него укором.

— Да, если я вас не стесню, — ответил он, складывая для удобства сумки в небольшой пакет.

— Не говори ерунды, — чуть с нажимом отозвалась Виктория Павловна, обмывая тонкие кисти рук над раковиной и повязывая чистейший фартук с кружевными оборками, который делал ее похожей на престарелую школьницу. — Подожди в своей комнате. Я позову. Кстати, там для тебя подарок. Отец наткнулся в букинистическом на прекрасный экземпляр французских новелл. Ты как-то рассказывал, что тебе они нравились… Ну, ступай, милый. Не мешай мне.

Мать слегка подтолкнула его к двери. По каким-то своим таинственным причинам она не терпела присутствие кого-то на кухне во время готовки. Время, когда Леня жил у родителей с Ирой, вспоминалось ему со стойким чувством неловкости. Виктория Павловна терпела невестку на кухне, и это терпение отравляло сам воздух так, что кусок в горло не лез. Мать в отношении каждого человека на этой планете умела казаться эмоционально ровной, однако Леня знал и чувствовал все нюансы этой равности, как люди могут различать день и ночь.

Тихий темный коридор, уставленный книжными шкафами, тянулся до самого тупика его собственной комнаты. Из кабинета отца слышался перестук и звяканье пишущей машинки. Олег Иванович, кажется, не выносил даже само слово «компьютер», потому одной из мучительнейших обязанностей Лени была починка механического печатного монстра, а также поиск и заправка новой ленты.

Леня с трудом борол в себе желание идти по коридору на цыпочках.

Он не жил с родителями около десяти лет, и комната была похожа на фотографический снимок — все и всегда неизменно на своих местах.

Незаметно, исподволь за десять лет Виктория Павловна изгнала отсюда даже малейшие следы, оставленные невесткой, — безделушки, надоевшую самой Ире бижутерию, книги. Словно и не было трех лет Ириной жизни здесь. Разве что остались фотографии внука… И на них Ира тоже не видна.

Все здесь было Лене знакомо и привычно до оскомины — диван-кровать, большой письменный стол, шкаф с книгами, ненавистное пианино. Телескоп у окна, футбольный мяч, который никогда не пинали ногами, модель дирижабля под потолком, большая карта Советского Союза на стене, круглый коврик на полу (жутко дорогой, привезенный из Ирана Олегом Ивановичем). Ни пылинки. Ни пятнышка. Ни клочка бумаги. В стакане все карандаши заточены.

Леня заходил в эту комнату редко. Небольшая комната с высоченными потолками всегда казалась ему колодцем, в который его поместили в детстве и из которого ему удалось сбежать на волю только взрослым человеком. Хотя именно здесь ему спалось так хорошо, как ни в одной кровати после. Здесь он не видел снов, ни о чем не тревожился, ни о чем не думал. Сознание как будто проваливалось в темную яму, убаюкивавшую отсутствием ожидания чего-либо. Здесь не было вопросов, на которые надо было искать ответы. Здесь он снова становился ребенком, главная забота которого — успеть вовремя занять место за обеденным столом.

На столе, прямо по центру, лежала обещанная книга. Точно такая же стояла в его библиотеке. Зачитанная и залистанная, конечно, но такая же. Леня усмехнулся. Все как всегда в его семье. В детстве на день рождения ему два года подряд дарили совершенно один и тот же самолет Ту-134. Вплоть до номера на пластмассовом фюзеляже. У него было два «Дон Кихота» и три одинаковых шарфа. Внимательность родителей к деталям быта и семейных церемоний странным образом не распространялась на людей вокруг. Они жили так, словно никого не видели. Или не желали видеть. Главной добродетелью редких гостей в доме Заботиных во время нечастых семейных торжеств считалась счастливая способность оставить все как есть. Леня в своей протестующей юности иной раз еретически думал о том, что родители были бы совершенно счастливы, если бы гости умели слегка парить и просматриваться насквозь. И уж совершенно замечательные гости — молчаливые гости.

С книгой в руках Леня грузно повалился на диван. Французские новеллы убеждали, что мошенники, плуты и сластолюбцы кочевали из века в век. Отец одобрял подобную литературу. «Такие книги учат жизни», — говорил он, искренно в это веря. Мать с ним не спорила, хотя всегда предпочитала напыщенно-добродетельных английских романистов XIX века. И когда Виктория Павловна обнаружила отсутствие на бра в передней одной хрустальной «висюльки», предоставила разбираться с «вором» Олегу Ивановичу. Побрякушка нашлась, конечно, в жестяной коробке Лени и была водворена на место, но после этого мать целый месяц окатывала сына леденяще-викторианским холодом молчания.

Вспоминать об этом Лене было стыдно. Не смешно или неловко. Стыдно. Виктория Павловна умела преподавать уроки жизни лучше книг.

Чтобы не думать об этом, он вчитался в книгу и незаметно для себя глубоко и спокойно уснул. Как всегда…

Ира

Ей почти никогда не удавалось побыть наедине с собой. Хотя порой очень хотелось. Груз чужого присутствия давил непрестанно, и, казалось, этому не будет конца.

— Мам, а блин уже горит, — нараспев заметила Вероника, усердно изображая из себя художницу за кухонным столом.

Задумавшаяся Ира молча смела сгоревший блин в мусорное ведро и вылила на сковороду последнюю порцию теста.

— Ты бы рисовала в комнате, — намекнула она.

— Ваня мне мешает, — сказала дочь.

— Чем же?

— Тем, что он дурак и кривляется под своего Тимберлейка.

— Что мы говорили о таких словах? — не отворачиваясь от плиты, спросила Ира, постаравшись отлить в голосе суровую тональность.

— Что — низ-зя-я! — иногда Вероника отвечала с раздражающим детским кривлянием, которое выводило Иру из себя. Зная об этом и помня обидные шлепки, дочь не рисковала испытывать терпение матери и научилась ловко, как ей казалось, менять тему и тон разговора.

— Мам, а я буду блинчики с твоим клубничным вареньем. Оно у тебя в этом году очень вкусное получилось, — заискивающе пролепетала Вероника.

Ира у плиты позволила себе понимающе улыбнуться. Десятилетняя дочь росла манипуляторшей, полагавшей себя умнее других.

— Тогда принеси с балкона баночку. Там одна есть пол-литровая на нижней полке.

Веронике, по всей видимости, жутко не хотелось идти на холодный балкон, где обитала ранняя стылая весна. А Ира не собиралась подскакивать и суетиться только потому, что дочь польстила ее варенью. «Любишь кататься, люби и саночки возить», — часто говорила она детям.

— Ну, может, тогда со сметаной… Я еще не решила. Может, Ванька хочет. Пусть сходит.

Ира собралась рассмеяться, но сдержалась. Ее раздражение как рукой сняло. Интриганка! Боже, какая же интриганка.

Воспитание детей было той самой жизненной неожиданностью, к которой некоторые люди оказывались не совсем готовы. В юности Ире маленькие дети представлялись милыми, забавными существами, которых надо кормить, купать, переодевать и время от времени успокаивать. Так все и было, в принципе. С той лишь разницей, что первенец Ваня первые три года непрестанно болел и пугал всю семью. Потом появилась Вероника. Опыт, приобретенный с Ванечкой, оказался бесполезным в отношении дочери. Она орала беспрерывно до судорог. Если Ваня успокаивался от покачиваний, то Веронику те же самые покачивания-укачивания выводили из себя. Опытным путем было установлено, что умиротворяли малютку только поглаживания по спинке. И то не всегда это срабатывало. В следующий раз надо было поглаживать животик и целовать пяточки. Вероника капризничала по любому поводу и в любое время. Одна погремушка могла привести ее в восторг, а другая вдруг становилась причиной ужаса и истерического трехчасового плача. Сегодня ей нравится эта каша, а завтра от нее уже тошнит и вообще свет не мил.

А когда оба повзрослели, каждый день стал казался битвой. Битвой умов. Ира не переставала удивляться, как быстро дети учатся жить, интриговать, привирать, прятать результаты шалостей, требовать, манипулировать для достижения желаемого, любить и ненавидеть, конечно. Однако приходилось воспитывать не только их, но и саму себя. Надо было уметь отличать настоящие проблемы от тех, которые дети способны разыгрывать с наивным артистизмом. Учиться спокойствию и третейской справедливости. Эта наука давалась с шишками в довесок. Она до сих пор не могла простить себя за один случай, когда от нее крупно влетело Ване вместо злорадствующей и, как потом оказалось, кругом виноватой Вероники. Прямодушный и упрямо-обидчивый Иван очень отличался от своей вертлявой, неугомонно-стремительной интриганки сестры. И оба дитяти иной раз словно задавались целью перевернуть весь дом вверх дном. Их ссоры по десять раз на дню воспитали в Ире ангельское терпение и настоящий иезуитский талант все разруливать ради одного часа покоя. Впрочем, если бы не суетливая заботливость Лени и не его телячье мягкое спокойствие, Ира точно свихнулась бы.

Она всегда считала, что ей недостает здравомыслия, а это очень важно в жизни. Здравомыслие — удобная веревочка, которая никогда не подведет. Был в ее жизни один сумасшедший момент, но вспоминать о нем Ира не любила, потому что… он слишком походил именно на сумасшествие.

Леня ей нравился. Она испытывала симпатию к нему за спокойствие, тактичность и деликатность. А еще за то, что Леня всегда знал, когда говорить, а когда молчать. Во всяком случае, он этому научился за тринадцать лет брака. Он был из хорошей, прилежной, аккуратной семьи, в которой бывшая балерина и писатель, дружно старившиеся в пятикомнатной «сталинке», жили по простому распорядку, не менявшемуся десятилетиями. Иру очаровывали семейные обеды Заботиных. Свекровь всегда накрывала стол крахмальной скатертью без складок, сервировала старым семейным фарфором и серебром. Суп вносила в чудной белоснежной супнице, из которой, словно орудие, торчала ручка поварешки.

— Не горбись, пожалуйста! Умоляю, не ставь локти на стол! — так обычно начиналась для Лени трапеза в родительском доме. На лице его мелькала тень смущения, после чего он непременно краснел и выполнял указания матери. Ира деликатно прятала мимолетную сочувственную улыбку под крахмальной салфеткой свекрови и продолжала вкушать фирменный гороховый суп Виктории Павловны. Он был тоже великолепен.

Правила этой семьи вполне устраивали Иру. И в первые три года, когда пришлось жить с родителями Лени, она хорошо их усвоила и совершила практически невозможное — ее, казалось, приняли «в дом». Ира узнала это, став случайно свидетельницей разговора свекрови с кем-то по телефону. «Она — лучшее, что мог выбрать мой Леня» — таково было резюме свекрови, если в общих чертах.

Церемониями и педантичной чистотой, которую наводила Виктория Павловна целыми днями, Ира поначалу не тяготилась, выполняла свою часть работы по дому с такой же точностью, проворством и аккуратностью. Такой мир ее какое-то время устраивал. Как противовес миру мачехи, в котором было все, что угодно, но только не покой, порядок и размеренность.

Подруга Таисия была у них пару раз, промучилась, извелась и существенно сократила программу визита. «Извини, но я к вам больше не ходок. В морге веселее, чем у вас», — сказала она потом. Татка не знала, что такое жить с мачехой — глупой истеричной бабой, окончательно съехавшей с катушек после того, как умер Ирин отец. Наверное, мачеха его любила. И держалась, пока тот был жив. А потом не то что о падчерице, но и обо всем на свете забывала в пьяном угаре. Дом родителей Лени был воплощением благоразумия. Это привлекало. Ира хотела стать частью этой спокойной размеренности и порядка, которых не знала в своем детстве и юности. На ежедневной церемонии чаепития в пять часов дня Заботины оказывались за столом, тихо беседовали, что-то обсуждали, интеллигентно прихлебывая из своих чашек, и даже если бы мир рушился и летел в тартарары, все за этим столом и в этом доме было бы неизменно и невозмутимо.

Иногда она ловила себя на мысли, что вряд ли согласилась бы выйти замуж за Леню, не будь у него такой семьи. И пугалась этой мысли, потому что ничего общего с любовью она не имела. А Ира хотела любить его. Леня был воспитан, в каких-то вопросах по-детски робок, уступчив, незлобив, не глуп и не пригибал к земле звериной маскулинностью, сходной с повышенным атмосферным давлением, не позволявшим свободно вздохнуть.

Леня долго и деликатно ухаживал за ней. Вероятно, как его учили или он сам где-то вычитал. В этой старательности было что-то милое, давнее, не из нынешних времен. Иногда он напоминал Ирине теленка, ждущего, чтобы его почесали меж едва видных рожек. В такие моменты она смотрела на Леню с нежностью и действительно испытывала желание прикоснуться к его светлой макушке, на которой уже угадывался зародыш будущей лысинки.

От матери ему достались изящные руки, светлые волосы, небесно-голубые глаза и незлобивая ироничность, от отца — склонность к полноте (которая могла со временем перерасти в проблему), привычка краснеть и благородный профиль со слегка капризным изгибом губ, с которых никогда не слетали нечистые ошметки соленых словечек.

Ира обожала обнимать Леню и видеть, как он краснеет. С ним было комфортно. Кто-то находил его занудой и увальнем. Но кто без недостатков?..

Муж уехал к родителям и опоздал к ужину. Пока дети украдкой толкали друг друга под столом и вяло жевали блины, Ира позвонила ему на сотовый. Когда аппарат отозвался размноженным женским голосом, решилась набрать домашний. Трубку сняла, конечно, Виктория Павловна.

— Леня здесь, у нас, — произнесла свекровь ровным голосом, в котором никогда нельзя было угадать ни любви, ни ненависти.

— Мы ждали его к ужину…

Молчание.

— Вы не могли бы передать ему трубку? — попросила Ира, приучившая себя не удивляться при разговоре с родителями мужа.

— Может быть, позже. Он спит, — из трубки сочилась квинтэссенция благопристойной вежливости. — Как дети?

Вопрос Иру позабавил.

— Все хорошо. Едят блины, — ответила она просто, подливая Веронике чай одной рукой и глазами требуя прекратить баловство за столом. — Ждут отца.

Свекровь жила в одном с ними городе, но каждый свой визит обставляла так, как это делала, вероятно, английская королева в зарубежных вояжах. Для самих же детей поездка с ночевкой к бабуле и дедуле воспринималась как бесчеловечное наказание, превышавшее меру всякой вины.

— Да, я понимаю, — прошелестело в трубке. — Вероятно, он очень устал. Он плохо выглядит. Леня хоть немного гуляет на свежем воздухе?

— Ну, вы легко это выясните, просто задав ему тот же вопрос, — не без удовольствия ответила Ира. Иногда ей хотелось, чтобы свекровь хоть на минуту перестала изображать из себя инопланетянку. — Вероника хочет поговорить с вами…

Дочь выпучила глаза и замотала головой. Вдобавок залепила ладонями рот. Ира снова сделала строгие глаза и вручила ей телефон. Вероника сощурилась с выражением «я злая, злая, злая и все потом припомню» и взяла трубку.

— Привет, бабушка! А мы блины кушаем.

Голос дочери при разговоре со стариками неуловимо менялся. Если дома она говорила или капризно, или дурашливо, или резко-насмешливо, или тоном «я ребенок-оригинал», то при них со слащавой жеманностью совсем маленькой девочки, которая потерялась.

Ира не слышала второй половины диалога, но вполне его себе представляла.

Бабушка:

— Вы хорошо себя ведете?

Вероника:

— Я — да. А Ваня так себе.

Бабушка:

— Нельзя ябедничать на брата.

Вероника, отбиваясь рукой от молчаливо-возмущенного Ваньки:

— Я не ябедничаю. Факт рассказываю. Он меня эксплуатирует, как рабыню Древнего Египта. А у меня терпение резиновое. Я вся в папу, бабушка.

(Девочка в совершенстве изучила искусство ядовитой лести.)

Бабушка:

— Да, деточка, конечно. Вы приедете на эти выходные?

Вероника, опрокидывая чашку и разливая чай по всему столу:

— Ой, у меня в эти выходные репетитор по английскому. А Ванечка совершенно свободен!

В этот момент телефон выпал из рук Вероники, пытавшейся увернуться от свернутого блина, который уже почти засунул ей в рот наподобие кляпа раздосадованный брат. Дочь пронзительно завизжала и умчалась в коридор. Ваня пустился вдогонку.

Ира выудила трубку из чайной лужицы и прислушалась.

— Боже, что у вас там происходит? — скрипела свекровь.

— Виктория Павловна, простите…

— Ты должна быть чуть более строга к ним.

Ира вздохнула, пытаясь промокнуть чай полотенцем:

— Да, да, конечно. Но это дети…

— Не удивительно, что Леня так на себя не похож. Он издерган. Впрочем, у него всегда есть тихая гавань в доме родителей.

— А он собирается из этой тихой гавани отбыть к нашим пиратским берегам сегодня вечером? — Ира почувствовала раздражение, которое не могла удержать под замком. Тем более что дети явно устроили в комнате криминальные разборки. — У меня сегодня на вечер были планы, и Леня обещал быть дома.

— Планы? У тебя?

Кажется, Ире удалось сдернуть со свекрови тогу невозмутимости. Она даже представила, как мелко подрагивает венчик ее сиреневых волос.

— Ну, как бы да. Вы что-то имеете против?

Виктория Павловна отступила и сменила тему разговора (Заботины отличались поразительным умением это делать):

— Так мы сможем заехать за Ваней в субботу?

«Ваня, извини. Я сделала для тебя все, что могла», — мысленно усмехнулась Ира и сказала в трубку: — Он будет вас ждать. Только не покупайте ему больше перчатки. У него уже три пары лежит, и он их не надевает. Предпочитает варежки.

— Хорошо, — несмазанной петлей прозвучал голос свекрови. — Я передам Лене, что ты телефонировала.

Всего две минуты разговора, а Ира чувствовала себя вымотанной. И это слово «телефонировала»… Она теперь часто удивлялась, как смогла прожить три года бок о бок с родителями мужа. Терпения что ли тогда было больше? Или робости из-за того, что ее взяли в «приличную» семью в пятикомнатную квартиру?

В глубине квартиры что-то звякнуло и разбилось. После этого в доме наступила тишина. Ира даже не дернулась. Разом снизошло облегчение. Ради таких моментов она готова была покупать по вазе в день. Теперь эти двое будут сидеть как мышки в своих углах. Какое же чудное изобретение — дамоклов меч!

Напевая, Ира не спеша мыла посуду и убирала со стола. Обычно это делал Леня. Мягко отстранял от раковины и принимался за дело. Он любил хлопотать по дому. Однако у него, как у любого другого человека, у которого руки растут не оттуда, выходило все вкривь и вкось. Таков уж Леня. Она мысленно увидела мужа, который умел варить суп только из пакетиков, — жалкого в своей беспомощности и наивно верящего в то, что его литературные изыскания и терзания кому-то нужны в этой стране. Муж никогда не знал, сколько стоит проезд и где купить хорошие продукты. Муж не умел вбивать гвозди. Муж никогда не смел ответить на грубость — мямлил что-то, извинялся, краснел и, как правило, спешил ретироваться. Однажды именно Ире пришлось «наезжать» на хама, который протиснулся в очередь впереди Лени, промолчавшего с видом жалким и отстраненным. Он стыдился себя такого. А Ира старалась не зацикливаться, чтобы не усугублять этот стыд. Достоинством Лени была его любовь. К родителям, к ней, к детям, к литературе, к своему городу. Не любил он только неловкие ситуации, хулиганов и жареную печенку.

Муж любил своих родителей. Часть этой любви дарил жене. Она знала все это. С самого начала знала. И по-своему увлеклась. Пять лет в Литературном институте она не поднимала головы от книг. Стипендии и крошечной зарплаты официантки в одном демократическом кафе хватало только на продукты, книги и на проезд от общаги на Добролюбова до Тверского бульвара. Исключая, конечно, бесплатные походы по студенческому в музеи и на литературные тусовки в разных частях города. Потом был диплом, госы, выпускной, выезд из общаги на съемную квартиру и мучительный поиск работы. Ира набирала и редактировала тексты на своем стареньком лэптопе, писала статейки за себя и за других, перебивалась как могла, чтобы зацепиться в Москве… Знакомая картина для многих приезжих. Стало полегче, когда Ира начала писать для светских глянцевых журнальчиков легкие, ироничные статейки.

С Леней она познакомилась в середине 1998-го в Питере. Оба оказались участниками какой-то литературоведческой конференции. Леня был (как она потом узнала) представителем кафедры литературоведения в каком-то дряхлом московском институте, дышавшем на ладан. А она в то время — злой, не выспавшейся сотрудницей модного журнала «Pro жизнь» (на испытательном сроке), с заданием взять интервью у не менее модного, но неуловимого писателя — совершенного фрика[1]. С самого приезда в Питер бывшие сокурсники всю ночь таскали ее по каким-то диким питерским квартирам богемного пошиба и не оставляли попыток напоить вусмерть. Ира отбилась, но так и не смогла прикорнуть до начала конференции. К тому же опоздала. К моменту, как примчалась куда надо, подтвердила аккредитацию, получила бейджик и выудила диктофон из бардака внутри своей бежевой походной сумки, — все в зале уже внимали очередному увлекательному докладу. Зал был полон, как она и боялась. Ей уступил место один человек — Леня. Конечно, сначала она не знала, как его зовут, и едва скользнула по его лицу взглядом, даже не пообещав себе угостить его кофе в перерыве в знак благодарности.

Чтобы не уснуть, сначала внимательно изучила пресс-релиз, потом тщетно пыталась ловить нить, распускаемую с трибуны молодым литератором. Рассматривая публику, все же бросила взгляд на своего рыцаря без места, стоявшего рядом с другими литературоведческими динозаврами. Он был одет скромно, однако с достоинством человека, не имеющего вкуса, но смело вверяющего себя чужому. Рыцарь покраснел. Ире это показалось забавным. В то утро, несмотря на бремя бессонной ночи, она была хороша, молода и в чужом городе. Несколько месяцев в новом для себя амплуа журналистки научили ее знакомиться и задавать правильные вопросы.

В буфете рыцарь так и не решился подойти. И она уже знала почему. Некоторые мимолетные наблюдения позволяют рассмотреть в человеке кое-что без дополнительных справок. Ира включилась в игру взглядов с робким литературоведом из любопытства, с некоторым куражом примеряя на себя маску испорченной журналисточки. Ей было интересно, что сделает ее краснеющий рыцарь.

Он не сделал ничего. Затерялся в толпе и пропал.

Но на следующий день придерживал для нее место рядом с собой. И взглядом предложил сесть. Ира выспалась, куража больше не чувствовала, но кивком головы и улыбкой поблагодарила за заботу. После чего отправилась к первым рядам с правого края зала, где разбил лагерь журналистский пул. До перерыва Ира забыла о своем рыцаре, потому что поймала наконец своего фрика-писателя и отбомбилась десятком вопросов.

С типом в смешном галстуке-бабочке столкнулась только в буфете. В прямом смысле. Он вылил на себя чашечку кофе, которую пытался пронести сквозь толпу коллег. Ире, виновной в том, что оказалась у него под рукой, стоило больших усилий не рассмеяться, таким несчастным был вид ее рыцаря.

— Боже! — сказала она. — Извините! Правда, я не хотела!

— Это моя вина, — ответил он. — Я неловкий.

Простые слова. Он действительно был неловким, нелепым, застенчивым и… казался Ире слегка придурковатым. Странно было видеть человека, не занятого проблемой делания денег из воздуха и не знавшего ни одной фамилии депутата Госдумы. Такой чистенький, домашний, с нелепым галстуком-бабочкой в мелкий горошек. Она была сыта по горло литературными фриками и безбашенной московской тусовкой, поэтому Леня стал необходим. Разница в десять лет Иру не пугала. Она не считала себя красавицей и такой уж умницей, чтобы надеяться на нечто, похожее на журавля в небе.

Ира никогда не носила розовых очков, поэтому увидела и поняла все и сразу. Особенно после обеда у его родителей в чудовищной «сталинке». Она не знала только, как много Леня проявил упорства и упрямства ради того, чтобы ее приняли в семью. Возможно, единственный раз за тридцать четыре года своей жизни. Он никогда не был женат. Он ни с кем, кроме родителей, никогда не жил. Это был тот тип мужчин, которые обычно оставались холостяками, не в силах вырваться из теплого родительского гнезда.

Ко времени того знаменательного обеда у старших Заботиных, на котором Леня объявил о помолвке, Ира потеряла работу в журнале. Как, впрочем, и большую часть халтурок-подработок. В конце 1998-го, в начале 1999-го люди вылетали с работы пачками. Заботиных, казалось, мало волновали все эти передряги вне стен «сталинской» высотки. Старший Заботин продолжал писать и издавать свои философские труды, а младший все так же работал в своем институте (разве что благодаря Ириной протекции ему доставались в одном из издательств переводы латиноамериканских писателей, входивших в моду). У Заботиных красная икра как была к завтраку на столе, так и осталась. Нежнейшие фирменные тефтели и гороховый суп как подавались у них со времен Брежнева на обед, так и продолжали подаваться при Ельцине. В квартире Заботиных время, казалось, не имело власти. Отсутствие перемен, вечное спокойствие, невозмутимость и строгие правила походили на ту самую точку опоры, в которой Ира нуждалась. И долго не раздумывала, когда Леня предложил пожениться и переехать в его комнату в квартире родителей.

Ваня родился весной 2000-го. Виктория Павловна и Олег Иванович не произнесли ни слова упрека, не возмущались из-за того, что жизнь в квартире с появлением ребенка изменилась. Напротив, всячески помогали деньгами и связями, когда Ваня тяжело болел. Ира иногда со слезами думала о том, что попала к святым людям, а иногда — что к самым странным на свете. Бабушка и дедушка предоставили молодую семью самой себе: не лезли с советами, не устраивали скандалов из-за ночного плача ребенка. Но в то же время никогда не гугукали над колыбелькой и не проявляли того оправданного интереса и внимания к внуку своего единственного сына, которые отличали многих и многих бабушек и дедушек на этой земле. То была странная терпеливая добросовестность, замешанная на сдержанности, которую кто-то, возможно, принял бы за равнодушие. Такое отношение можно было понять, особенно зная «механику» семьи Заботиных, но принять сердцем было трудно. И Ира не приняла. Что-то нечеловечески выхолощенное было в квартире старших Заботиных и в их жизни. Словно они когда-то написали пьесу, оформили сцену-квартиру и годами играли свои роли, избегая интерпретаций и перемен. Это было совершенно непонятно для Иры. И когда через два года после рождения Вани отошла в мир иной дальняя родственница Заботиных, оставившая им в наследство квартиру, Ира почувствовала себя чуть легче. Спокойнее.

Ко времени переезда родилась Вероника. Ира привыкла к роли домашней хозяйки, хотя днем, когда дети спали, и нередко ночами корпела над текстами, помогая Лене. Сама искала себе подработку в редакциях и издательствах. Денег, конечно, всегда недоставало, но своя квартира в районе Дмитровки как-то повышала градус удовлетворенности жизнью и примиряла со многими вещами. Некоторых город просто выплевывал, не пережевывая. Кому-то ломал судьбу. Кого-то заставлял жить не так, как мечталось.

Ира считала, что ей повезло.

Единственная неприятность — двоюродный братец мужа Виктор, странный сынок младшей сестры Виктории Павловны…

Виктор

Жить — сплошная скука, повторение пройденного. Он это понял давно. Еще в детстве. Удивительно хорошо помнил тот миг, когда эта отчетливая мысль посетила его, четырехлетнего «засиканца». Мать поставила перед ним ту первую ненавистную тарелку супа, которую он запомнил на всю жизнь. И не выпустила из-за стола, пока он, спустя два скучных часа, в соплях и с лицом, мокрым от слез, не оставил на дне тарелки холодную лужицу с одиночными рисинками и ошметками мерзкого лука. Потом таких тарелок с супом было много. И каждый раз надо было дождаться появления на дне сказочного идиота — Емели-дурака, державшего в расписных рукавицах волшебную щуку с открытой в жалобном вопле пастью. Суп поедался всегда скучно и долго. Всегда с бранью матери и подзатыльниками.

Суп в тарелке с идиотом прочно ассоциировался у Виктора с неистребимой скукой жизни вообще. Спасением от нее были разыгрываемые его фантазией сценки. Конечно, когда он оставался на кухне один.

«Удушу, гадина, — бормотал маленький Виктор за Емелю-дурака, слабо видневшегося, например, под борщом. — Ты мне всю жизнь поломала!»

И тут же пищал тонким голосом за волшебную рыбину: «Ааа! Родненький, любименький, пощади! Не убивай! Что хочешь, сделаю!»

«Сожри этот суп, сволочь, или разорву попу на британский флаг!» — угрожал «Емеля».

«Зараза! — кричала мать из комнаты. — Ты там ешь или херней страдаешь, засиканец?!»

Много лет спустя Виктор с приятным мстительным чувством «случайно» уронил эту тарелку на пол.

«Кокнул! — констатировала сдержанно Наталья, прибыв на шум и осмотрев осколки. — Последнюю из комплекта бабкиного. Поздравляю. Еще я из нее в детстве супчики хлебала… Ничего от жизни моей не оставили. Спасибо».

Даже если мать жаловалась на что-то, ее не было жалко. Как-то у нее так странно получалось. Не жалко! Все равно что пнуть слона, который (и ты в этом совершенно уверен!) все равно ничего не почувствует. Да и вообще о чем бы она ни заводила разговор, Виктор испытывал или скуку, или тревогу. А когда повзрослел, слова и поступки матери начали вызывать в нем еще и легкое раздражение, а иногда — снисходительно-ироничную жестокость, каковую он маленьким изображал в роли Емели по отношению к щуке, вытащенной из воды и потому бессильной. Наталья больше не могла его заставить что-то делать не только потому, что он «вырос лбом здоровым», но и потому еще, что натыкалась на его необоримое, лихое упрямство. Она поборолась бы. Ох как поборолась бы (вспышки такого желания еще оставались в ней)! Однако в большинстве случаев ее запала хватало теперь только на ругань.

Виктор не старался ее понять. Никогда. Можно было пытаться понять то, что вызывало интерес. Или любопытство. Скука для этого не годилась. Это двигатель с обратной тягой. Хотя двигатель — синоним движения, а в его отношениях с матерью установился тот мертвенный штиль, который скрывал под собой давнюю обоюдоострую неприязнь, счастливо уравновесившуюся сознанием необходимости жить под одной крышей.

Жить вдвоем им не нравилось. Давно бы разъехались, но на размен требовались деньги. А их недоставало даже в лучшие времена, когда в квартире обитал отец, а тетка, сестра матери, подкидывала деньжата. Однако сестры разругались, а папаня ушел из семьи, создав другую и, естественно, уведя из скудного бюджета свою зарплату. Виктор даже позавидовал той легкости, с какой родитель переменил жилплощадь и семью. Ушел он, правда, недалеко — в новостройку через дорогу. Но все ж лучше, чем оставаться в ненавистной двушке с совмещенным санузлом и с нелюбимой женой…

— Выскочил, кобелина! — привычно горестно бубнела мать, сидя на кухне со своими собутыльницами-подругами. — За месяц снюхался, а на второй — свалил к этой своей худосочной прошмандовке. Во! — кивала она на усмехающегося Виктора, выходившего из туалета. — Второй такой же растет. Яблонька от яблочка…

Он знал почти все ее изощренные «шпильки», которыми она пыталась поддеть его, оскорбить, унизить перед другими. В особенности перед другими, посторонними. Мать их призывала в свидетели своей тяжкой доли и «крестных мучений» из-за испорченности, никчемности и жестокости сына, бывшего мужа и, конечно, родной старшей сестрицы. Виноваты у нее были все, кроме ее самой. Однако знания — не только «многия печали», но и своего рода щит блистающий, коим мифический Персей отражал смертельные взгляды горгоны Медузы. «Щитом» Виктора с подросткового возраста стало ироничное молчание, применяемое им в борьбе с матерью. Иногда молчание свое он сменял на спокойные и ироничные же реплики, доводившие Наталью до белого каления. Сын много читал и прочитанным умело пользовался, обогатив лексику парадоксами и таинственными силлогизмами, которых мать не понимала и оттого бесилась еще больше.

Если бы не кровное, пуповинное родство, то вряд ли можно было найти в них что-то общее, сближавшее сына и мать.

Наталья любила обильный, сытный стол и веселые песни. На обед всю жизнь варила тяжелые, с солидными жировыми медальонами супы, а на праздники неизменно готовила в удручающих объемах котлеты, холодец, пирожки и оливье. Из одежды предпочитала «ноское» — грубое и долговечное. Виктор ненавидел этот ее пошлый практицизм. В музыке ее вкусы застыли на песнях Сенчиной и Киркорова, слегка разбавившись в последние годы балаганной трескотней Сердючки.

Лет с пятнадцати Виктор начал игнорировать стряпню матери и отвергать в магазинах ее поползновения купить ему «вот этот чудесный теплый свитерок» или обувь — «шоб дешево и сердито». Чтобы объяснить рисовую кашку без масла в отдельной кастрюльке или отварную курицу «без всего», записался на йогу и неделю молчаливо пережидал брань и обвинения в неблагодарности. Чтобы никак не объяснять появление вещей, нравившихся ему, подрабатывал где только мог, осыпаемый насмешками матери. «Люди, люди ж смеяться будут с этих твоих штанов! — издевательски кричала она, рассматривая ненавистные ей джинсы с дизайнерскими прорезями на коленях. — Как бомж вонючий! Хуже! Нет чтоб купить аккуратные брючки, так — хрен! Назло матери! Пусть смотрят и думают, что мать в лохмотья сына одевает! Все — поперек! Все — с вывертом!»

Чтобы не раздражать Наталью своими своеобразными музыкальными пристрастиями, обзавелся хорошими наушниками. Однажды в попытке что-то понять во взрослеющем сыне она попросила его включить «свою бандуру». Виктор в тот момент увлекался нью-эйджем, потому врубил свеженький альбомчик «Shamanic Dream II» «Анугама». Мать, пристроившись на краешке его кровати и неловко придерживая наушники, выдержала секунд тридцать. Потом сняла их, поправила волосы и констатировала, скривившись: «Говно какое-то слушаешь». Виктор и не сомневался в таком вердикте. «Куда уж нам, серым-убогим, до «Зайки моей»[2], — пробормотал он ей вслед, падая на кровать и погружаясь в «Анугаму».

Когда он собирался на воскресную лыжную прогулку, она валялась на диване и жрала перед телевизором жареную картошку.

Когда она утром разогревала себе на завтрак котлеты и жарила яичницу, он тихо дожевывал овсяные хлопья и выпивал маленькую чашечку кофе.

Виктор изгнал из своей комнаты ее пыльные темные ковры, угрюмые бордовые гардины с ламбрекенами и сделал приличный ремонт, проигнорировав остальные квадратные метры. Мать, всю жизнь пахавшая в бухгалтерии на городской ТЭЦ, не понимала источников его дохода и пугала тюрьмой: «Знаю, где все эти хакеры-шмакеры потом оказываются! Только учти: я тебе передачки носить не собираюсь. Не нанималась ворюг обслуживать!». Виктор по своему обыкновению ухмылялся, цедя сквозь зубы тихо «дура».

Обычно для восстановления душевного равновесия он забирался на небольшой подиум у окна, принимал позу лотоса и медитировал под соответствующую музыку. Окружающим он поначалу казался милым, но потом это чувство менялось. Виктор вызывал или необъяснимую брезгливость, или ненависть, или неуловимое и жестокое желание раскрыть все секреты этого человека.

Они жили, словно чужие, подолгу не разговаривая, а если ругались, то жестоко и страстно, как могут ругаться только близкие родственники, знающие почти всю подноготную друг друга. Ненависти между ними не было. Но и особой любви тоже. Мать и сын мирились с судьбой, которая связала их одной кровью, удерживала под одной крышей и все никак не могла развести в стороны.

Виктор считал себя современным и умным, как айфон последнего поколения, а «Наташку» — глупой и устаревшей, как шариковая ручка. Другое дело, ручка — вещь привычная и порой необходимая.

Отчетливо и давно распознав пропасть в своих отношениях с матерью, даже не пытался преодолеть ее. Незачем было. Так сложилось, что они продолжали жить, но в параллельных вселенных. Особенно после того, как Виктор стал вхож в дом своей тетки Виктории. Он всегда любил ее за вкус, интеллигентность, ненавязчивость, тактичность и тончайшую проницательность. К своему кузену Лене он не чувствовал особенной родственной близости никогда. Виктор считал его неисправимым, безнадежным рохлей и занудой. Было время, когда студент Леня водил его, семилетнего, в бассейн. Но даже тогда Виктор относился к старшему кузену насмешливо и без особого почтения.

Совсем другое дело — старшие Заботины. Если бы Виктор способен был в принципе чувствовать благоговение, он бы его ощущал. Сама огромная «сталинская» квартира, ее традиции и порядки вызывали у Виктора почтение и осторожность. Именно осторожность, как в отношении хрупкого и драгоценного предмета, который можно детально рассматривать, изучать и беречь. Не раз и не два Виктор думал о том, что кузен Леня — наименее достоин жить в этой квартире с этими людьми. Ему самое место с его, Виктора, мамашей. Они бы прекрасно ужились. Наташка кормила бы его котлетами, а он мирно, словно теленок, пасся бы под ее присмотром, жирел и слушал Сердючку. Мысль об этом неизменно веселила Виктора. И в то же время он с горечью думал, что судьба все-таки — большая стервоза. У Заботиных он — всего лишь племянник, сын нелюбимой, невежественной хамки-сестры. Трудно было представить себе людей более разных по характеру, пристрастиям и образу жизни, нежели Виктория Павловна и Наталья Павловна. Именно эта отчетливая разница нравилась Виктору. Виктория Павловна (не тетя Вика, не тетя Виктория) была аристократкой даже на кухне. Квартира Заботиных всегда манила его таинственностью и особой атмосферой чужого «устава», тем более притягательного, чем меньше он влиял на жизнь самого Виктора. Это был мир, в который он мог легко войти и безболезненно выйти в любой момент. Словно в фильмах про путешествия в иные вселенные. При этом не неся за этот мир ответственности и не имея в нем обязанностей. Впрочем, некую обязанность Виктор все же имел. Ему понадобилось не так уж много времени, чтобы понять, на какие клавиши нажимать и за какие ниточки дергать, чтобы всегда быть желанным гостем в квартире Заботиных на шестом этаже помпезного «сталинского» дома. Виктория Павловна любила сведения из молодежной среды, городские сплетни, остроумные анекдоты из жизни мировых лидеров, но с наиболее тщательно скрываемым маниакальным сладострастием черпала новости о своей младшей сестре. А племянник умел эти новости подавать. К тому же всегда под необходимым острым соусом. Виктор знал, когда начинать разговор и когда его прекращать. Он научился рассказывать о матери тоном легкого подтрунивания, в котором прятал острый кинжал насмешки, щедро смазанный ядом презрения. Виктория Павловна никогда не выражала определенных чувств при этих «новостях». Однако Виктор отчетливо видел, как жадно она им внимает, как всегда ждет и неуловимо поощряет к продолжению. Постепенная деградация сестры, ее пошлые вкусы, ее фразы и нелепые поступки — все это имело для Виктории Павловны ценность, непонятную племяннику.

Взамен «новостей» он получал доступ к семейному обеденному столу и беспрепятственный пропуск в богатейшую библиотеку Заботиных. И, конечно, гордое сознание особой доверительности, коей дядюшка и тетушка не каждого одаривали.

Весть о том, что Леня намерен жениться, Виктор принял с удивлением и озадаченностью. Он вообще склонялся к мысли, что кузен — вполне себе сформировавшийся гей. И даже, помнится, хотел выяснить это. А тут — девушка, готовая выйти за него замуж…

После вялой студенческой эпохи (сокурсники потом едва помнили его фамилию) Виктор уехал в далекую англоязычную страну. И за все время своего отсутствия звонил только Виктории Павловне, поддерживая свое реноме душки-племянника. О матери он почти не вспоминал.

Несколько лет проработал техником-администратором в большой провайдерской компании. Многому там научился, но за лень, посредственность и странный снисходительный апломб, так обескураживавший профессионалов, Виктор был выставлен на улицу. Менеджер по подбору персонала говорила с ним в последний раз с облегчением. Смотрела на него напряженно и устало, сцепив руки на столе и нервно поглаживая большим пальцем с ярким красным ногтем другой палец.

— Виктор, мы должны с тобой расстаться, — произнесла она после короткой и банальной преамбулы о том, что компания переживает не самые лучшие времена, за окном кризис и прочее… — Не скрою, это я инициировала твою кандидатуру на… выбывание, — она неловко хохотнула. — Компания все равно будет сокращать персонал, так что… Извини. К тому же на тебя больше всего жалоб от клиентов.

Виктор смотрел на нее, улыбаясь. Она нравилась ему, эта стремительная деловая дамочка из русских, всего на несколько лет старше его. Виктор даже, как ему помнилось, сделал пару безуспешных попыток пригласить ее в ресторанчик после работы. И не столько потому, что хотел… сойтись поближе, а потому, скорее всего, что заметил едва скрытое ее нерасположение, если не сказать больше. Виктору нравилось немножко злить и поддевать тех, кто выказывал по отношению к нему хоть какие-то чувства. Симпатию, антипатию — все равно. Это была его игра с жизнью, с людьми. Единственная игра, в которой он позволял себе участвовать.

За время работы в компании Виктор обзавелся необходимыми знакомствами. Несколько важных визиток хранил в особой визитнице вместе с пластиковой банковской картой, на которой лежали все сбережения. Знакомства в чужой для него стране, где очень легко выяснить подноготную работника всего лишь по одному запросу, оказались бесполезными. Поиски новой работы затянулись. И тогда он махнул на все рукой. Сумма на банковской карте внушила Виктору иллюзорную мысль, что теперь он — король мира. Он любил комфорт, поэтому путешествовал не автостопом и не с рюкзаком за плечами, как некоторые.

Деньги — вода. Они быстро испаряются от горячего желания жить. Самодовольная легкомысленность привела Виктора в пляжный бар третьесортного отеля в Паттайи, где он разливал напитки отдыхающим и соблазнял их экскурсиями. Это тоже был опыт. У него хватило ума не связываться ни с наркотиками, ни со шлюхами обоего пола, ни с соотечественниками, вечно что-то искавшими. Этот влажный жаркий мир был так же враждебен, как и любой другой. Возможно, именно в Паттайи Виктор, наконец, понял, что никому не нужен. Одиночество в чужом городе — прекрасное лекарство от иллюзий. Вдобавок он подхватил какую-то лихорадку и чуть не подох в дешевой больнице «Паттайя Бангламунг», потому что у него не было ни страховки, ни денег.

Просить помощь у матери означало не получить ничего и одновременно вручить ей неразменный повод для вечных упреков. Звонить Виктории Павловне значило явить себя настоящего — жалким неудачником, застрявшим с кучей проблем на краю света. Виктор позвонил своему смешному кузену Лене. Он оказался в отъезде, поэтому все сделала его жена Ира. Созвонилась с посольством, выслала деньги…

После выплаты долгов Виктору пришлось вернуться в родной город, притворно держа хвост пистолетом. Он умел легко забывать неприятности, когда они оставались позади.

Мать за долгое отсутствие сына подсуетилась — переехала жить к мирному алкоголику с безнадежным циррозом, а квартиру сдавала. Виктор не стал рефлексировать по этому поводу и немедленно изгнал безропотную семью белорусов, снимавшую в это время квартиру. Матери, немедленно приехавшей и устроившей скандал, пригрозил крупными неприятностями и судебными разбирательствами. Наталья Павловна вынуждена была отступить. Только сейчас она начала отдавать себе отчет в том, что не понимает и боится этого сильного долговязого едко-насмешливого человека. Она словно воспитала совершенно чужого ребенка, настолько Виктор отличался и от нее самой, и от бывшего мужа. Из своего заграничного вояжа он вернулся загорелый почти до черноты и со злым огоньком в глазах, который пугал больше всего.

Мать окончательно съехала к своему алкоголику, сказав сыну, что знать его не желает. Если это и расстроило Виктора, то он не показал вида.

Пару недель ушло на то, чтобы восстановиться и обдумать свое положение. Старые друзья предложили работу удаленным администратором. Такая работа его устроила — обеспечивала приемлемым заработком, давала много свободного времени и не предполагала начальников.

Младшей племяннице Веронике было всего пять лет, когда он уезжал за границу, а вернувшись, попал как раз на празднование десятилетия. Эту вертлявую и не по-детски хитрую девчушку он ценил, находя в ней некое отражение самого себя. Потому незаметно сблизился с семьей Лени. Ира, несмотря на ее помощь, ему не нравилась. Она принимала Виктора всегда сдержанно и ловко парировала все скрытые и явные насмешки, которые тот привычно направлял на кузена. Ира как будто разглядела в двоюродном брате мужа что-то такое, чего не замечали другие. Она не заговаривала ни о деньгах (немалых, кстати), ни о тех проблемах, которых Виктор избежал благодаря ей. Он даже не находил в ней пытливого интереса к его приключениям. Пустота. Вакуум. При жене кузена он чувствовал себя скованно и не решался что-то рассказывать. Потому что Ира знала все.

Несмотря на то, что кузена презирал за слабоволие и непрактичность, тот факт, что жена крутит им, как хочет, раздражал Виктора до невозможности. К тому же он был в курсе того, как тяжело далась старшим Заботиным необходимость принять эту Иру, взявшуюся непонятно откуда…

Ира, Ирочка, Ириша… Леня, казалось, не мог говорить ни о ком и ни о чем, не упомянув жену.

И в какой-то момент Виктор понял, как бесит его это имя. Особенно после неловкого момента на праздновании десятилетия Вероники в квартире старших Заботиных. Выпив лишнего, Виктор сказал что-то резко-насмешливое о Лене. Ира прервала его и ответила точно таким же насмешливым тоном, словно дразнила:

— Покой, умиротворение и чистую совесть, Витя, некоторые производят самостоятельно в домашних условиях. Ингредиенты для этого используют самые простые — немножко равнодушия, хорошую жменю себялюбия, чуток гордыни, щепотку эгоизма, капельку нездоровой черствости и изрядную долю лицедейства. Лицедейство позволяет менять маски и вносить в чуть кисловатый букет жизни сладкую нотку издевательства над окружающими. Кое-кто смакует каждую чашу этого «вина» с чувством человека, осознающего свою несомненную избранность. Но похмелье после этого, Витя, бывает очень тяжелым.

Наступила тяжелая, гнетущая пауза, во время которой Виктор вдруг с ясностью осознал, насколько ненавидит эту умную женщину. Она только что описала его личный секрет спасения от скуки жизни.

Андрей

Бежать легко. Для него бег всегда был желаннее простой ходьбы. И в работе, и в жизни. Скорее, скорее, всегда скорее…

В ногах упругая, неиссякаемая сила. Он чувствовал ее и наслаждался. Валентина отстала, как всегда, на первых же минутах, не в силах придерживаться его ритма. Но она упрямая, догонит.

Андрей не любил беговые тренажеры за иллюзию настоящего бега. Поэтому всегда выбирал ближайший парк.

Стук сердца ровный и сильный. В тридцать семь лет у многих его сверстников куча проблем со здоровьем, с нервами и головой. Все потому, что все жалеют себя. А себя жалеть не надо…

Он чуть сбавил темп и оглянулся. Жена упрямой трусцой плелась по изгибу канала, не пугая даже уток, остававшихся на пруду зимовать. Лишь недавно Андрей уговорил ее бегать вместе, но было очевидно, ей это скоро наскучит. Найдет чем оправдаться. Однако пока бегает.

Валентина помахала ему рукой — беги, беги, мол, не жди… Андрей покачал головой и крикнул:

— Давай! Давай!

Когда же из стройной девушки получилась Валентина? Отыскать этот момент он не мог. Первые годы они пахали как сумасшедшие — дружно и ладно впряглись в бизнес в конце девяностых и тащили вместе весь груз. Валентина была старше его на три года, знала бухгалтерию, многих нужных людей и обладала чутьем. Андрею так нравился тот сумасшедший ритм, в котором они жили тогда, поднимая свое дело. А потом появились близнецы. Жена пробовала жить бизнесом и домом одновременно, но не смогла. Потребовала дом за городом и покой. А там пельмешки, блинчики, пирожки, котлетки, сериалы бесконечные.

Андрей ее не винил. Валентина хотела такую жизнь. А он бежал дальше. Одна стройка, вторая… Крупные подряды, солидные контракты, северные командировки, учеба — этот бег ему нравился. Андрею нравился риск, что-то новое… Всегда новое. Валентина же застряла на кулинарных сайтах и книгах Донцовой. Теперь она жила интересами подрастающих сыновей и не хотела слишком пристально вглядываться в зеркало. Иногда за ужином Андрей ловил себя не мысли, что не понимает, о чем она говорит, как будто жена освоила новый язык. Он пристально вглядывался в ее полное румяное лицо под перманентной завивкой, которая ей совсем не шла, и лишь отчасти узнавал в ней прежнюю Валентину — легкую на подъем, решительную и быструю. Теперь она взваливала свое тело на диван перед большим телевизором в гостиной и погружалась в историю очередной Бедной Лизы.

Мать Валентины была феерической по горделивой дурковатости женщиной. Ее взбалмошный и непредсказуемый характер при посредстве ума мог бы помочь ей достичь весьма многого в этой жизни. Возможно, ее бы уважали. Но умом теща не блистала. Это был совершенно шукшинский тип. Более того, она и попала в творческую биографию писателя именно за свою дурость, так поразившую, так горько его озадачившую. Тещенька рассказывала, что конфликт с Шукшиным у нее произошел в конце 1973-го года. Она утверждала, что тогда работала вахтершей в клинике 1-го Мединститута имени Сеченова. Нина Ивановна не пропустила к Шукшину, лечившемуся там, жену и детей. Это было самодурство маленькой, гаденькой, злобно-надменной души, проистекавшее из воинственного безнаказанного советского хамства, которым были больны многие и многие люди в те годы. «Ну и что, что ты вроде как знаменитость, — так начиналось логическое построение ее мысли, — рассыпаться мне тут перед тобой жемчугом, что ли? Вот чем ты лучше меня? А вот возьму и побольнее ударю. За что? А мне так захотелось! И чтобы не думал про себя много!»

Нина Ивановна слышала о Шукшине и, заступив на вахту на проходной клиники, из болезненной беспринципности, не основанной ни на чем, кроме как на вдруг возникшей антипатии, устроила безобразный, совершенно гадостный скандал. Причем дважды. Второй раз она не пропустила к нему двух друзей, приехавших его навестить. Это при том, что Шукшин заранее позаботился о пропусках для них. Нина Ивановна, выкаркивая из себя ядовитый старческий смех, с гордостью вспоминала, как сказала им, «этим выфертам»: «Пропуск здесь — я!». Именно из-за нее взбешенный Шукшин покинул больницу в пижаме и тапочках, отправившись домой на такси.

И такой человек мог сломить любого своей непредсказуемостью и упрямым кретинизмом. Но напоролась на характер дочери. И сломалась. Никто ее не мог заставить делать что-либо, кроме Валентины. Дочь знала секрет — на хамство отвечать тройным хамством, на придурь — тройной придурью. Да и старость взяла свое.

Иногда Андрей думал, что надо было бы пристальнее присмотреться к Валентине сразу после знакомства с ее матерью…

Их брак в большей или меньшей степени походил на договор. Удобный для обоих. На что мог рассчитывать двадцатилетний парень, который всю жизнь провел в детдоме? Так многого ему хотелось в то время! Свобода, немного авантюрное решение поступать в бедовый, непрактичный Литинститут, общага и любимая угловая комната в страшненьких обоях, в которой жил поэт Рубцов. Были вино, прогулки с компанией по ночному городу, макароны по-флотски в три часа ночи, дикая зубрежка и мандраж перед сессиями — нормаль студенческой жизни. Нормаль и безумие, потому что были и дикие пьянки, и разбитые окна в общаге, и яростная потасовка с нарядом милиции. Потом «обезьянник», приказ об отчислении…

Квартирку, положенную Андрею по закону, чиновники зажилили. Вручили на его 18-летие ключики от комнаты в коммунальном клоповнике, которую тот сдавал до того, как его выперли из институтской общаги. Денег хватало только «на прожить». Тут и подвернулась Валентина — шустрая, оборотистая, веселая матерщинница, чем-то торговавшая.

В те дерзкие годы, хорошо разбавленные сексом и пьянками, он оказался в маленькой квартире Валентины, жившей тогда с матерью — злобной старухой, постепенно впадавшей в маразм. Валентина всегда знала, чего хочет от жизни и окружающих. И всегда получала то, что хотела. Молоденький, жгуче-красивый Андрей был, конечно, раздолбаем и кобелюкой, каких свет не видывал. Но она не боялась трудностей. Устроила его в свой маленький магазинчик строительных материалов и в свою постель. Андрей остался.

Свадьбу сыграли скромно. Настолько скромно, что свадебные фото уместились на десяти разворотах китайского альбомчика. Дальше была работа. Много работы. Вскоре они стали обладателями двухкомнатной квартирки в Южном Бутово и кучи долгов. Валентина в самом деле разглядела в нем упорного трудягу, на которого всегда можно положиться. В красавце-жеребце прятался настоящий першерон. Хотя его патологическая честность в бизнесе всегда раздражала ее. «Не надуришь — не пожрешь!» — любила повторять она.

Исподволь, потихоньку Валентина приручала его к себе — настаивала там, где нельзя было иначе, отступала перед ним, когда видела признаки бунта и мужской воли, которую решались давить только глупые бабы, желавшие на свою попу не удовольствий, а проблем. Удила полезны, но нельзя слишком часто показывать их мужчине. Особенно такому, как Андрей. Однако неправильно было бы предоставить мужчину самому себе, делая из него минисамодержца. Абсолютная власть — штука ядовитая.

Андрей иногда с внутренней иронией наблюдал за Валентиной. Как тот кот, который позволяет людям кормить себя и баловать, взамен удостаивая их своим обществом. Впрочем, не понимая до конца суть заключенного с людьми соглашения. Потому что это не важно. Важна лишь жизнь и все способы наслаждения ею. А Валентина умела жить с выгодой для себя. И его научила.

Валентина действительно не была глупой женщиной, как ее мать. Но Андрей не мог припомнить ни одной спокойной минуты рядом с ней. Словно она каждое мгновение проверяла — поддашься или нет, покоришься или будешь брыкаться? Эта борьба характеров не имела границ ни дома, ни в бизнесе.

Андрей многое помнил. Первые годы с Валентиной пролетели в любовных схватках и в работе. То была кочевая жизнь по вокзалам и гнусное базарное житье, требовавшее алмазной уверенности в себе и в том, кто рядом. На жену можно было положиться как на партнера. Она не пряталась по-бабски за спину, не тушевалась и могла кинуться даже в ножевую свалку молча, сцепив зубы, забыв себя. Но ее почему-то трудно было любить.

Между мужем и женой так много обоюдного. В первые месяцы выясняется почти все. Человек, желающий что-то скрыть, должен быть готов контролировать себя и в словах, и в поступках. А это почти невозможно. Он знал ее привычки, ее словечки, ее реакцию на ту или иную ситуацию. Знал, какой кофе она любит, какие цвета предпочитает в одежде. Знал, что она орет на сыновей, не находя других способов воспитания, и знал, какими словами…

Постыло — забытое и много объясняющее слово. Какая-то первая трещинка появилась еще в эпоху романтических ухаживаний за Валентиной. Андрей в порыве бескорыстной нежности предложил ей массаж ступней. Валентина сначала отнекивалась, однако все же согласилась. Он зажег свечи, приготовил ароматическую ванночку и крем для массажа. Валентина приняла игру, похохатывая интимно и строя из себя королеву вечера. А потом, усталая и удовлетворенная, вылила на него ушат холодной воды: «Все это очень мило, Андрей, но я не люблю мужчин на коленях. Вот такая у меня фишка». У Валентины было много подобных занятных «фишек», которые она вытаскивала и бросала на игровое поле их жизни с фатовством и затаенным желанием зачем-то поддеть его или испытать границу его терпения.

А потом произошло еще кое-что…

Это случилось в начале омерзительного марта. Андрей оказался со старыми друзьями в общаге на Добролюбова. Пить отказался, так как приехал на своей машине, но с удовольствием посидел в компании, послушал стихи и песни.

— Послушайте, послушайте! Только сейчас пришло, ребята! Экспромт! — говорил губошлепый пижон в ярком кашне. — Как пишутся стихи — умом непостижимо! Не сочиняются, но льются жаркой бронзой. Летучий образ ухватив за непослушный краешек пера, бумагой хрупкой обернув его — и вот уж тень поймал. Тень совершенной мысли, что мучила и душу жгла. А пойманная — все равно лишь тень…

Публика поаплодировала.

Кто-то притворно простонал:

— Останови меня, тебя я умоляю.

Останови хоть поварешкой в лоб.

Какую-то фигню все время сочиняю.

Останови, пока стихов не начался галоп.

Стон поддержали смехом.

— А я че? Я наслаждаюсь! — воскликнула девушка в черном и запечатлела поцелуй на губошлепе.

А насмешник продолжил:

— Ну вот, «Я наслаждаюсь», —

Молвила она,

Не зная, что щекочет зверя!

Ты Чернецу скажи,

Чтоб Музу при себе держал,

И все поближе к телу.

Ведь рыжая чертовка

Покоя не дает другим,

Не столь умелым!

И дразнит, и манит, и кажет язычок,

Нашептывая глупости и бредни!

Ее б прогнать,

Негодную плясунью, прочь.

Пусть кружит возле Чернеца,

Хотя бы и нагая,

Из гениев ногами выбивая пыль.

А мне пусть милостью своею

Оставит ночь.

И не тревожит ум своею пляской,

Безумию подобной,

Иль разуму,

Что всякий превосходит ум…

В этом был весь Литинститут с творческими заворотами и нежданными экспромтами среди себе подобных, иногда пропадавших, а иногда становившихся известными…

В уголке комнаты, полной народу, сидела женщина, лицо которой ему было смутно знакомо. Она же на него совсем не смотрела. Спустя какое-то время этот полупьяный орущий бедлам разогнали охранник с комендантом, и Андрей поспешил уйти. Ему вдруг захотелось зверски напиться, как в молодости, и орать до блевоты, ибо именно в тот момент так явственно стали видны удила, подаренные ему Валентиной. Играя желваками, с опустошенным взглядом, с закипающим в груди воплем, он перешел через дорогу к сетевому магазину «Магнолия». А там сразу направился к закрытому шкафу с крепкими напитками. Когда ему вручили требуемое, он ощутил на плече легкое постукивание, требовавшее внимания. Андрей резко обернулся и увидел ту самую черноглазую кошечку из общаги, которая показалась ему знакомой. Она улыбалась.

— Это плохая идея, Андрей. Обычно часа через два это заканчивалось дракой с милицией. Теперь, правда, у нас полиция, прости, Господи, но результат, думаю, будет тот же.

Лица, лица, лица… Сколько их было в свое время — улыбающихся, закатывающих в экстазе глаза, строящих гримасы, кокетничающих, злых, в слезах… Но это лицо он определенно помнил.

— Ага, — кивнула она, — пауза, говорящая о многом.

— Ира, — наконец промолвил он.

— В яблочко!

Андрей вспомнил ту единственную неделю, проведенную в собственной комнате коммуналки, пустовавшей до въезда новых квартирантов. И сразу жаром опалило спину и лоб. Иногда он так отчетливо вспоминал ту единственную неделю в своей жизни, когда, казалось, веселая рулетка жизни выбросила нежданный джекпот. Тот томительный чувственный ураган, творившийся в его полупустой комнатке, Андрей иногда вспоминал с тоскливым чувством утраты… Людей судьба растаскивает в разные стороны чаще, чем сталкивает друг с другом. Ниточки обрываются одна за другой, возникает новый узор отношений, симпатий, антипатий. И это тоже неизменная работа судьбы.

Андрей покраснел и улыбнулся. Злой туман оставил его.

— Ты? — спросил он, отдавая бутылки обратно продавцу.

— Я должна быть польщена, что ты помнишь мое имя. А ты, признаться, хорош. По всему видно, что твоя жизнь удалась. Так надо ли приглашать полицейских, чтобы разделить эту удачу?

— Лучше я приглашу тебя! — рассмеялся он искренно.

— Да? — широко открыла она глаза в подтрунивающей и доброжелательной иронии. — И ты так уверен, что я соглашусь?

— Ну, у меня вариантов немного. Или ты, или полицейские. Третьего не дано.

Ах как много значат в нашей жизни слова! Они способны все упростить или усложнить, оттолкнуть или привлечь. Мы определяем их искренность по незначительным деталям…

Ира

…Она увидела Андрея впервые за много лет. И в первые минуты не испытала ни учащенного сердцебиения, ни какой-то особой радости, ни желания вспоминать подробности из прошлого.

В комнате много пели, пили и говорили. Она и сама была немножечко навеселе.

— Каждый день мы становимся старше. И с каждым годом все меньше хочется что-то менять в жизни, — говорил кто-то грузный и незнакомый, развалившийся на стуле у окна. — Мы все больше привыкаем к относительному комфорту, ходим в одни и те же места, встречаемся с одними и теми же людьми… И чем старше мы становимся, тем все меньше хочется что-то менять. Что мешает? Тараканы в голове. Многие хотят заниматься чем-то действительно важным для них, но думают примерно следующее: у меня нет знаний, опыта, денег и так далее. И эти тараканы начинают заполнять мозг. Но их можно выловить и избавиться от них. Причина резкого скачка развития — кардинальная смена мышления, мировоззрения. И каждый такой скачок есть переход на новый уровень мышления, новый уровень качества жизни. Мысли и представления, которые у нас в голове сделали нас такими, какие мы есть сейчас. Чтобы развиваться, надо менять образ мышления. Если каждый день похож на предыдущий, надо срочно что-то менять…

— Дима! Ну ты выдал! — восхитился кто-то. — Особенно мне понравилось насчет образа мышления. С такими «крамольными» мыслями на пенсии сможешь открыть психологическую практику или стать бизнес-тренером.

— «Надежда — мой компас земной!» — затянул молодой человек с гитарой у окна. Его поддержали.

— «Если каждый день похож на предыдущий»? — переспросил Андрей (да, Ира хорошо помнила его имя и взглянула на него пристальнее). — Димон, в том-то и дело, что не похож. С другой стороны, если кажется, что похож, то не в силах простой человек, имеющий обычную работу, от которой он всецело зависит, что-то изменить. Вся жизнь большинства из нас такая. И счастье, что многие даже не задумываются об этом. Совсем. Иначе посходили бы с ума.

— Я верю: ты можешь!

— Речь не обо мне, — нахмурился Андрей, и некоторые начали прислушиваться к разговору. — Я несколько раз все менял в своей жизни. Своей волей или волей обстоятельств.

— Человек же не дерево — где посадили, там и растет.

— Ох, Дима, Дима… Это только слова. А на самом деле люди десятилетиями ходят на одну и ту же работу. Говорят об одном и том же. Живут на одном и том же месте. Так удобнее. Безопаснее. Привычнее. И, поверь, почти не задумываются о высоких материях.

— Вряд ли это можно назвать жизнью, — вздохнул толстяк. — Так, существование…

— Наверное, открою тебе Америку, но скажу, Дима. Это не существование. Это жизнь такая. А ты максималист. Каждый выбирает, как ему жить. И осуждать никого нельзя. И чваниться нельзя. Ты — хочешь, можешь менять что-то в своей жизни. Другой — не хочет или не может. Ради бога. Он никому мозоли не давит.

— А мне, ребята, нравится индивидуалистическая мораль американцев — мне до тебя нет никакого дела! хоть на голове стой! ходи задом наперед! живи в трейлерном парке в трейлере хоть до гробовой доски! Живи, как тебе нравится, если никому, в том числе и мне, не мешаешь. У нас же — сплошные рефлексии по поводу того, как живет сосед.

— Никого не осуждаю! — поднял руки толстяк.

— Не путать с милосердием! — покачал головой Андрей. — Это другое. Это в нашей крови! Если надо помочь, то делать это следует тактично и недемонстративно. Осуждение в словах «вряд ли это можно назвать жизнью» просто сквозит. А факт в том, что каждый человек живет так, как может, как умеет. Вот и все. Приглашает он вас в эту жизнь — участвуйте. Нет — не надо навязываться и даже оценивать нельзя, ибо каждый может судить только со своей колокольни. А обзор с нее не очень хороший.

Спустя какое-то время все смешалось в ненужном споре, криках, песнях…

Ира ушла. А потом неожиданно для самой себя увидела Андрея, выбирающего спиртное. Вернее, это бутылки позвали его. Ира, бог знает зачем забежавшая в тот магазин, хотела пройти мимо к кассе, но потом развернулась и… Ее словно прошиб разряд тока, когда она прикоснулась к его высокому и крепкому плечу. Так, что несколько секунд ей казалось, что потеряет сознание. Ира увидела его лицо вблизи. Андрей почти не изменился. Только стал строже, мужественнее… Пришлось начать разговор, потому что первая нарвалась на него. Она даже не помнила потом, о чем говорила, и смысл слов ускользал от нее, как туман. С жадным нетерпением слушала его и не понимала, почему не хочется притворяться перед ним, как перед другими. Любыми другими людьми, в общении с которыми надо что-то иметь в виду, как-то неизбежно подстраиваться.

Ира не помнила, как они с Андреем вышли из того нелепого магазина. Стыд и желание боролись в ней, как на ринге боев без правил.

— Пойдем со мной, — сказал он.

Она машинально посмотрела на часы и ужаснулась тому, насколько неважным стало для нее время, в один момент оказались совсем не значащими мысли о том, что у Вероники надо проверить домашнее задание, всыпать ей за утопленный в унитазе телефон, а для Лени на ужин она не успеет приготовить его любимые сырники… Вдруг все это перестало быть предметом забот и волнений. Даже мысленная вспышка укора: «Идиотка!» не помогла очнуться от наваждения. Ира пошла за ним, потому что не могла иначе. Потому что не сделать это оказалось выше ее сил.

Она ощущала его дрожь, нетерпение и искреннее желание. Да, в этом крылось много лихорадочности, порыва, безумия, но Ира не хотела рассуждать. Все, что укладывалось в рамки логики и разумного, сейчас было чуждо ей.

Они приехали в какое-то маленькое кафе, из тех, которые выживают и работают годами, не меняя вывески.

Ира не уняла дрожь, даже выпив стаканчик глинтвейна. Она силилась понять, что же за человек перед ней и чем он отличается от того, которого знала раньше. А знала ли?.. Ира вполне отдавала себе отчет в том, что молодость на многое закрывает глаза, потому что за спиной все еще ощущаются крылья «будет», а безжалостное «было» еще не властно. На изучение предмета своей страсти нет времени, нет еще того зоркого душевного ока, способного увидеть сердце другого человека, разоблачить скрытое в нем.

— Знаешь, а мне домой давно пора. Сырники готовить для мужа, — выпалила она, хотя любому другому человеку по какой-то чудной и неистребимой житейской привычке не сказала бы ни о чем напрямую.

— Знаешь, мне тоже. Домой, — ответил Андрей, не отпуская ее руку, хотя ей не составило бы особого труда отстраниться, прочертить границу между ним и собой. Только вот границ не хотелось.

Как он смотрел на нее! Лгут романтики, когда бросают цветастые фразы — «ласкал взглядом», «в его глазах плескалось счастье и любовь», «в них читалось обещание блаженства».

Андрей звал. И просил помощи. И желал. И покорялся. И покорял силой великого мужского упрямства, не позволявшего отступить как с поля боя, так и от своей любви.

Они вышли из кафе. Ира не хотела ни думать, ни анализировать то, что происходило с ней. Стыда больше не было, как будто она получила право на этого мужчину. Или никогда его не теряла…

Андрей помог ей забраться в машину. Сам занял место за рулем, глядя перед собой какое-то время. Потом посмотрел на нее. В его взгляде читались просьба и вызов.

Движением ресниц она дала ответ. И в тот же миг мир перестал существовать. Поцелуй был неистовым, нежным, требовательным, сладким, разоблачающим, срывающим все покровы.

Они ничего не сказали друг другу. Даже когда поехали на свою первую квартиру «на час» где-то у Белорусского вокзала. Все забылось. Только мобильники рядом требовательно и бестолково вибрировали, призывая к ответу…

Леня

Телефон жены отзывался раздражающими гудками весь вечер. Он знал, что Ира поехала на встречу сокурсников, и поначалу не беспокоился. Да и некогда было. Дома он застал голубоватый смог чего-то горелого и подозрительную тишину. Несколько минут расследования, и Леня дознался, что это Вероника решила всех удивить своим кулинарным изобретением под названием «Пирожок с повидлом для чая на вечер». Возможно, рецепт из Интернета и помог бы ей довести сюрприз до приемлемого вида, но она в очередной раз поцапалась с братом Иваном, закрылась в ванной и из вредности не выходила оттуда довольно продолжительное время. Пирожок приготовился сам, как умел.

Пока проветривали квартиру и готовили ужин без похороненного в мусорке пирожка, миновал вечер.

— Я не понимаю тех мам, которые шляются неизвестно где, когда дети дурью маются, — с изящной самокритичностью прошамкала Вероника, доедая макароны с сыром.

Иван, оторвавшись от экрана электронной книги, лишь мельком взглянул на отца, тоже что-то читавшего во время еды.

— Ника, дела нашей мамы вне дома, насколько я разбираюсь в воспитании детей, тебя касаются опосредованно, — проговорил Леня задумчиво.

— Что такое «опосредованно»?

— Прогугли, — пробормотал Иван.

— Боже, как же трудно женщине рядом с двумя мужчинами, — Вероника решила говорить тоном «я ребенок-оригинал».

— Ты еще лягушачий головастик, — усмехнулся брат.

— Это скоро пройдет, пубертатный мальчик. В отличие от твоих прыщей…

— Ника! — воскликнул Леня, хлопнув по столу, но так и не сумев сдержать смех. — Что еще такое, что за выражения?!

— Хочешь, ты умрешь от фирменного зомби-укуса прямо сейчас? — прищурился Ваня. — В слюне человека сто тысяч микробов…

Вероника завизжала так, что Леня зажмурился.

— Прекратить! Ника! Ты сегодня план по родительской головной боли перевыполнила. Ступай-ка из-за стола.

— Ну и пожалуйста! Я всегда виновата! — Вероника демонстративно опрокинула стул (чего никогда бы не посмела при матери) и покинула кухню.

Иван в это время поднял затрезвонивший городской телефон.

— Тебя…

— Кто? Мама?

— Нет, твоя Римма.

— Что значит «твоя Римма»? — прошипел недовольно Леня, прижимая ладонью трубку. — Она моя коллега! Мы дружим. И вообще, не понимаю, почему я тебе должен отчитываться? Вы меня сегодня доведете, что я стану кричать… Да, Римма! Привет!

— Здравствуй, дорогой, — Римма, судя по звуку, пыхнула сигаретным дымом в трубку, и всегда у нее это получалось так, что Леня инстинктивно отстранялся. — Твоя дома?

— Еще нет, — Леня посмотрел на часы.

— Тогда ревновать не будет. Меньше знаешь, лучше спишь.

Душечкина всерьез думала, что из-за нее жены еще способны ревновать своих мужей.

— Я тут рядом с твоим домом проезжала и решила позвонить и напроситься в гости. Как ты на это смотришь?

— Э-э-э… — Леня был в затруднении, но Римма хотя бы могла отвлечь его от мыслей об Ире, не удосужившейся даже предупредить семью о том, что задерживается. Ира не то чтобы не любила Душечкину, просто как-то уж пренебрегала тем фактом, что она тоже женщина.

— Это неудобно? — без тени тревоги поинтересовалась Римма.

— Нет, заходи. Чаем тебя напоим.

— Я бы предпочла ром и сигару. Но ты такой правильный, что ожидать от тебя таких вещей по меньшей мере неразумно.

— Ты попала в самую точку.

Римма Душечкина была патологической неудачницей, но не задумывалась об этом и потому не чувствовала себя несчастной. В тридцать лет она впервые решилась выйти замуж за профессора с их кафедры, который умер через три недели от инфаркта. В тридцать пять она опять вышла замуж, но супруг — доцент соседнего института — спустя неделю погиб в автомобильной катастрофе. После этого никто уже не осмеливался рисковать быть третьим. Она оставила себе фамилию первого мужа, ничем не объясняя свой выбор. Впрочем, эта фамилия так шла ей.

Через пятнадцать минут Душечкина, свесившись двумя половинками зада со стула, пила чай и встряхивала большим воротом своего бесформенного бирюзового джемпера с нашитым фальшивым жемчугом.

— Открой форточку, Ленчик. Тут у вас жарко, — пробубнила она, стряхивая пепел сигареты в чайное блюдечко, потом заметила отстраненно и не в тему: — А Ванька твой подрос…

— Они все быстро растут, — отозвался Леня.

— А вообще как у вас дела?

— Потихоньку. Так чего ты прикатила?

— Вопрос не очень любезен, дорогой. Ну да ты всегда был с приветом, поэтому тебе простительно.

— И все же.

— Что-то тоскливо сделалось мне сегодня. Ездила к Пантелееву — он обещал кое-какие документы подбросить к моей диссертации. Его стерва жена сказала, что его нет дома…

— Ты бы предварительно позвонила ему, что ли.

— Звонила. Вчера. Мне казалось, что я ему нравлюсь.

— Кому? — озадачился Леня.

— Пантелееву!

— Господи, Римма. Иногда твоя непосредственность выходит за всякие рамки.

— Непосредственность — это то, чего каждому человеку чуть-чуть недостает, — гостья выпустила струйку дыма в потолок. — Мы разучились быть просто людьми. Тебе так не кажется?

Лене нравилось смотреть на ее полное, подвижное лицо с дурацкой вишневой помадой на губах. Щеки ее походили на румяные булочки, только ждавшие лакомку. В глазах ее всегда прятались лукавство и игра. Римма коротко стриглась, не умела выбирать одежду и обувь, но при этом внушала впечатление цельной, гармоничной особы, которая живет в ладу сама с собой.

— Как у тебя с Ирой? — она заинтересованно уставилась на Леню, отставив руку с сигаретой.

— Не дождешься! Ты меня пугаешь иногда, Римма, своими вопросами.

— А сам ты как?

— Разве не знаешь? Кручусь как белка в колесе…

— А тебе это нравится?

— Не очень. Но что ж поделаешь?

— Самому себе стопоры надо ставить, Ленчик. Как-то все же жить по зову души.

— Не в этом мире, — улыбнулся Леня. — Слишком идеалистично.

— Наоборот, дорогой. Как раз в этом, — Римма откусила пряник и хлебнула чуть остывший чай. — По-другому — засосет… Что потом Богу скажешь?

— Я не скажу. Он и так все знает.

— Знает, но спросит, — назидательно подняла палец Римма. — Как преподаватель — сам знает, но спрашивает.

— Ты не можешь этого знать и говорить с уверенностью. Мне кажется, ни один человек на этой земле не имеет права говорить от имени Бога, о Его путях, о Его делах, о Его планах и о Его выборе. То, что человек или отдельные люди с дерзостью и по недомыслию судят, что угодно им, но что не угодно Ему, поучают друг друга и выдумывают о Нем все новые фантастические сказки — только грех человека.

Леня начал горячиться как человек, получивший возможность высказать давно лелеемые мысли, но не решавшийся сделать это раньше.

— Мне всегда неловко за человека, пускающегося в рассуждения о Боге, — продолжил он. — Я неизменно думаю: что именно тебе, собрат, такому же грешному человеку из плоти и крови, дает право говорить о том, что Он делает, а чего не делает? И говорить об этом мне, такому же человеку, знающему о Нем столько же, сколько и ты? Я с такой же уверенностью и упрямством мог бы рассуждать на Его счет, и никто не сможет проверить мои слова, не сможет ни опровергнуть, ни подтвердить. А залогом истины в этом случае будет лишь суетная, самолюбивая, беспримерно зыбкая уверенность в своей и только своей правоте.

— Экий ты антиклерикал! — даже восхитилась Римма.

— Давно убеждаюсь, что религия — это и культура, и философия, и история, и пример высокого интеллектуального и духовного дерзновения, но в то же время она — лишь вопрос выбора. Выбора той или иной моральной и эстетической системы, вопрос традиции и жизненного уклада соплеменников. А Бог — это нечто совсем иное. Более высокое и… безгранично спокойное по отношению к нам, к нашим грехам и мерзостям, к нашим страхам и проблемам, к нашим радостям и к нашей гордыне. Это вне персоналий… Просто вот подумалось.

— И давно ты так думаешь, дорогой?

— Я иду, вероятно, по пути Толстого… — словно не замечая ее реплики, продолжил Леня, расхаживая по кухне. — Те же грабли, кажется. Но некоторая доля крошечной частички истины есть в его трудах о религии. Есть. РПЦ[3] ныне — корпорация. Впрочем, почему только ныне? Давно уж. Православная вера сейчас у РПЦ — словно свод правил корпоративной этики, обставленный с утомительной пышностью, нелепой вычурностью, который производил неизгладимое впечатление на людей иных эпох, а сейчас вызывающих лишь любопытство… Наверное, ересь это. Но мозги ведь не отключишь.

— Ну да, я с точки зрения выбравшей. А как еще? Правда, я не православная, я — иудейка, и другого знания о Боге у меня нет, как только из Торы. Про РПЦ не знаю. А ты откуда знаешь, что Бог — это нечто совсем иное? Тоже ведь — суждение!

— Суждение. Потому что я тоже грешен. Потому и рассуждаю. Я православный. Крещеный. Но не могу смириться с тем, что посредничество между мной и Богом «приватизировали» какие-то люди в красочных одеждах, совершенно такие же грешные, как я, но заучившие больше молитв. По духу своему я, наверное, какой-то протестант.

— Тогда принимай иудаизм. В нем нет посредников, нет святых, даже праведники-мудрецы имеют свои грехи, с них и спрос больше. В иудаизме каждый сам обращается к Всевышнему.

— Нет, милая. Не приемлю. Особенно такие нелепости… как это назвать? — споры, рассуждения? — в иудаизме, как, например, нажимать в субботу кнопку лифта или нет или еще что-то такое в этом же роде. Когда взрослые мужики спорят по таким вот поводам и выстраивают целую богословскую систему доводов «за» и «против» — мне смешно. Я не могу воспринимать серьезно то, о чем порой спорят ваши раввины.

— Ну, это из осторожности. Евреи должны быть осторожны, чтобы приобрести качество расторопности, а расторопность нужна, потому что без нее невозможно приобрести духовной чистоты. Это цепочка.

Римма спокойно откинулась на спинку стула и закурила новую сигарету.

— Осторожность — не оправдание, — покачал головой Леня. — Не оправдание. Есть глупости. Есть чепуха. А есть здравый смысл. К тому же что есть «духовная чистота», Римма? Помилуй бог, это же просто слова. Родился, вдохнул воздуха — вот уже и нечист. Обманул впервые, слукавил — вот уж и запачкался. И так всю жизнь. Где ж «духовная чистота»? В ком? Где? Кроме Господа Бога.

— Есть люди с духовной чистотой. Вот, например, рядом с евреем на пикнике едят очень вкусную свинину. Ну очень! Осторожный еврей с трудом сдерживает желание присоединиться к трапезе. Но он его подавляет и не ест. Это не «духовная чистота», это — «осторожность». Но бывают и с «духовной чистотой», таким и в голову не придет, что свинина съедобна. Они внутри не имеют этой борьбы, потому что духовно чисты. Этот пример, конечно, Ленечка, брутален, но так и во всем остальном. Бывают такие люди. И, кстати, они не лукавят (они очень редко встречаются), но именно такими и хотят стать все евреи, но не все могут. Об этом и спорят.

Римма обожала разговоры о религии. Даже тон меняла на умильно-ласковый.

— Люди, которые приравнивают непоедание свинины и даже отсутствие мысли о ней к «духовной чистоте», на мой взгляд, так далеки от истинной духовной чистоты, как звезды далеки от Земли, понимаешь? — горячась, Леня придвинулся к Римме ближе. — И сооружать вокруг всего суетного и земного нелепые правила, которые якобы приведут к душевной чистоте, — все это человеческое лукавство и инфантильность, неразвитость, как у детей — чик-чик, я в домике! меня никто не тронет! я чист! Потому что выполняю нелепые правила, не ем свинину, не кушаю до заката, не ем животной пищи в пост. Купить себе праведность и «чистоту» нельзя, используя человеческие уловки, придуманные предками в силу их невежества, но искренней веры в то, что вот-де если я буду делать так-то и так-то, Бог меня пощадит и наградит. Это так очевидно почти во всех религиозных обрядах всех религиозных конфессий (кроме разве что протестантизма) — этот склочный, беззастенчиво-торгашеский «монолог» с Богом, что не замечать этого нельзя. Одна пища «нечистая», другая «чистая»… Да не об этом надо думать, не об этом спорить, не за это ломать копья! Вот что меня возмущает! Пища, одежда, питье и все остальное в этом роде — не есть путь к Богу. Грубо говоря, плевать Он хотел на то, что ты ешь, что ты пьешь, на каком боку ты спишь и как садишься на унитаз. Ну вот все равно! Без разницы! Ему важна душа, важны твои добрые дела, добрые мысли. Важна вера, из которой проистекает внутренняя, непоколебимая установка, зафиксированная в скрижалях Моисея, в заповедях. И следование этим заповедям не под угрозой наказания, а с внутренней потребностью им следовать, не ожидая за это никакой награды! Добавлю: не ожидая награды ни на этом свете, ни на том. Я понимаю, что человеку, находящемуся в кругу соотечественников, исповедующих эти торгашеские правила, очень тяжело отринуть их и не навлечь на себя возмущение и обструкцию. Есть традиции, разумеется. И бытовые, и религиозные. Но все они так мелки, так ничтожны, так несущественны… Я не рассуждаю. Просто вспоминаю Новый Завет и слова Иисуса и единственную молитву, которую Он дал людям — «Отче наш». А все остальное, что придумано церковью потом, добавлено, раздуто. А ведь все просто — ешь, пей, молись искренно, делай добро, не ожидая награды, помогай, чем можешь другим… и далее как в заветах. Все! Этого достаточно, чтобы жизнь не прошла зря. А тратить часы, дни, годы на обряды, на эти нелепые споры и сомнения — есть свинину или рыбу, покреститься так или эдак, стать на молитву в брюках или юбке — такой немыслимый бред и бессмыслица!

— Ленька, в том-то и дело, что все идеи от мелочей. Вот евреи и спорят по мелочам, но они прекрасно понимают, что это мелочи, но судьбоносные. Не идет речь о том, что полезно для тела, а только о том, что полезно для души. Это включает в себя все стороны жизни, чем строже соблюдаешь, чем более стремишься к совершенству, тем больше у тебя шансов иметь чистые мысли и душу. Ведь и тело нам дано, чтобы с его помощью, используя его как инструмент, наши души возвышались.

— Римма, дорогая, я не столько спорю с тобой, сколько просто говорю о том, что волнует меня самого. Я живу, придерживаясь здравого смысла и принципов доброты. Не подаю милостыню, потому что знаю — тот, кто так вот бесстыдно просит, не стесняясь — паразиты, которые не могут отнять у тебя то, что у тебя есть, только из-за своей слабости или от осознания того, что за это жестоко накажут. Я не кормлю паразитов своей кровью, только чтобы потешить самолюбие и подумать о себе: «Вот я какой щедрый». Конечно, есть истинно нуждающиеся. Но их мало. И если надо помочь — помогу. Стараюсь не злиться и стараюсь слушать собеседника. Я больше молчу, потому что помню: молчание — золото.

— Ты добрый, Ленчик. Тебе бы монашком быть, только думаешь много и в голове у тебя путаница. Таких бабы не любят. Жалеют — да. Но не любят. Где это, кстати, твоя Ирка в одиннадцатом часу гуляет?

— А тебе не пора домой?

— Меня там ждет только кошка Муся, но я ей пофиг, пока в тарелке есть корм. С нами, бабами, такая же история — прикорми, приручи, приласкай. Остальное не важно.

— Римма, моя дочь имеет очень длинные уши и такой же нос, который она обожает совать туда, куда не надо… Воображаю, что она наговорит Ире.

— Поняла, поняла! Только, сдается мне, твою Иру эти наши милые посиделки мало взволнуют.

Душечкина с трудом встала и потопала в прихожую. Леня помог ей с курткой и открыл дверь.

Вероника в пижаме высунулась из комнаты и пропела:

— Уже уходите, тетя Римма?

— Уплываю, милая, уплываю!

— Не бойтесь, я ничего не слышала. А если слышала, то пока что не поняла.

Душечкина рассмеялась и удалилась. Леня не зло цыкнул на дочь и отправился снова звонить где-то потерявшейся жене.

Виктор

Он обожал большие семейные обеды у Заботиных. Проходили они в столовой, примыкавшей к кухне и сообщавшейся с ней небольшим окошком, откуда подавалось горячее. За год таких обедов давалось немного. И то по особым событиям. Приглашенные, не явившиеся по какой-либо причине к столу, больше приглашения не получали никогда.

Так как Виктория Павловна не могла справиться с готовкой одна, обычно приглашалась тихая, молчаливая и вечно мрачная Лиза. Виктор каким-то образом узнал, что эта Лиза когда-то работала в кагэбэшной столовой поваром, давно вышла на пенсию, но по старой дружбе помогала Виктории Павловне в организации обедов. Кое-что Лиза готовила у себя, привозя судки и кастрюльки на такси прямо к подъезду. Но основная работа шла на кухне Заботиных.

В столовой на стол укладывалась безупречная крахмальная скатерть, способная поспорить по белизне со свежевыпавшим снегом в Арктике. В центр помещалась хрустальная ваза с орхидеями, после чего расставлялся старый фарфор, раскладывались столовое серебро и салфетки. Сама столовая выглядела довольно аскетично — у двери располагался старый посудный буфет, на стенах несколько старых репродукций на кулинарные темы, вроде натюрмортов с дичью и фруктами. Большой стол чуть выступал в эркер, из которого в солнечные дни на блестящий дубовый паркет падали столбы света, казавшиеся материальными, осязаемыми. В столовой пахло деревом, мастикой, чуть-чуть вином и едва уловимо — теми многочисленными обедами, которые здесь устраивали.

В последний раз на таком обеде подавали сливочный крем-суп из боровиков, перепелов, запеченных с черносливом и гречневой кашей, салат по-царски с икрой, котлеты по-киевски, седло барашка с чесноком и травами, грибное рагу, рататуй, а на десерт кофейное желе и фирменный заботинский блинный пирог с медовой помадкой и орешками. О, в этом доме знали толк в еде!

Виктор явился пораньше. Дверь ему открыла Лиза в цветном переднике. Этот старый динозавр сухо поздоровался и ни о чем не спросил, как будто и не прошло пять лет с тех пор, как он в последний раз входил в эту дверь.

— Елизавета Сергеевна, рад вас видеть, — расшаркался Виктор. — Вы все такая же!

— А ты пооблез, голубь. Не сладко, поди, за границами, — угрюмо ответила она.

— «И дым отечества нам сладок и приятен…» и так далее. Что Виктория Павловна?

— Занята. Иди в библиотеку. Дожидайся там.

Динозавр в переднике уплыл на кухню.

Как же он обожал житейские игры и условности этого дома, ценил их неизменность, так безнадежно устаревшую в их изменчивом мире.

Пригладив перед зеркалом волосы и щелкнув пальцами по хрустальным каплям на бра, он отправился в библиотеку. Здесь он чувствовал себя лучше, чем дома.

В библиотеке было сумрачно и тихо. Книжные полки до потолка, большой кожаный диван у окна, глобус, лесенка на колесах, вечно какой-то грустный фикус. Виктор мог поклясться, что на нем не появилось ни одного нового листочка за пять лет.

Книги здесь были такими же грустными, старыми и пыльными. В годы своей мятежной и не очень щепетильной юности Виктор стаскал отсюда букинистам с десяток томов, заменив их на полках похожими по цвету пустышками. Деньги выручил приличные. Хорошо еще, что у Олега Ивановича не было привычки ставить свой экслибрис. Подкатив лестницу к правому шкафу, Виктор взобрался на самую верхнюю ступеньку и потянул на себя книгу, которую оставил в качестве одной такой замены. Пыль, мрак, шито-крыто. Он еще раз убедился в том, что совершенно точно понял хозяев этого дома. Собрав свою библиотеку и изобразив ее такой, какой она должна быть, Олег Иванович Заботин успокоился и больше не дергался. Библиотека, живущая движением книг, давно бы раскрыла пропажу. Библиотека мертвая надежно хранила преступление Виктора. И это ему нравилось больше всего на свете. Мир, в котором ничего не меняется, где сплошная видимость, — мир блаженный.

Подхватив шикарное и очень старое издание пословиц и поговорок Даля, Виктор плюхнулся в кресло. «Снегу нету, и следу нету» — бросилось в глаза на какой-то странице. Он улыбнулся.

Через мгновение в кабинет вошел сам старик. Он рассеянно, не глядя по сторонам, открыл один из шкафов, порылся внутри, хлебнул чего-то и только после этого заметил Виктора.

— А! Вы уже здесь! — Олег Иванович подошел ближе и пожал руку гостю.

У Виктора после таких пожатий всегда возникало непреодолимое желание помыть руки с мылом, настолько они были липкими и холодными. Это был на редкость неприятный старик с ласковым взглядом дурака, убежденного в том, что никто об этом не догадывается.

Передние зубы Олега Ивановича давно выпали, а зубной протез он вставлял только в самых крайних случаях. Из-за этого шамкал и пришепетывал. Был он упрям до идиотизма и спокоен в своем упрямстве, как хорек, преследующий добычу. Те, кто его хорошо знал, зарекались спорить с ним, потому что даже спокойного человека он был способен довести до белого каления откровенным отсутствием логики в суждениях. Когда-то Олег Иванович писал учебники по марксистко-ленинской философии, а после «кончины» Союза переключился на безответный спор с Ницше, Кантом и Шопенгауэром. В свое время Виктор даже отвозил в одно издательство печатную рукопись Заботина, которую приняли почему-то с горестным вздохом.

Причины, по которым старый болван держался на плаву, оставались загадкой. Деньги в этом доме возникали словно из воздуха. Такое положение вещей казалось Виктору очень любопытным и удивительным. До сего момента он не задумывался о том, на какие средства Заботиным удается содержать свой привычный мир. Уж конечно не за гонорары с бредовых книжонок, которые продолжал писать Олег Иванович. К тому же их Ленечка в доверительной беседе признался Виктору, что родители давали весьма крупные суммы, когда маленький Ваня заболел. Тут было над чем поразмыслить…

Виктор взял себе за правило поддерживать беседу с Олегом Ивановичем ровно так, как от него ожидалось — то есть не спорить или придерживаться нейтральных реплик. А беседу старик мог начать с любой темы и в любой момент. Иногда даже складывалось впечатление, что он просто продолжал вслух то, о чем думал минуту назад.

— Знаете, друг мой, смотрел на досуге один старый фильм… Герой говорит: «Царя шлепнули!» — и протягивает другому «Известия». Тот читает, улыбается. Какая же ненависть должна была быть к последнему Романову, чтобы люди так реагировали на его убийство!

Олег Иванович всплеснул руками и посмотрел вопросительно на племянника. Виктор понял, что от него требуется реплика.

— Ну, вы смотрели фильм, причем советский. То есть это художественный вымысел с идеологической направленностью. Но то, что Николай привел Россию к печальному концу, — бесспорно. И канонизировали его и семью за мученичество. Он, насколько мне помнится, был помазанник Божий.

— Фу! Меня всего передергивает, когда вижу «икону» Николая Второго. Да, мученическая смерть. Таких невинно убиенных — миллионы. Почему Романов святой? Что он сделал? Делал детей, как все, был верным мужем и отцом до конца, писал пустопорожние дневнички, курил, пил водку, принимал парады и послов, слабовольный, мягкий интеллигент, которым все крутили как хотели, с одной стороны, а с другой — беспримерный гордец, ввергнувший Россию в жуткую войну, не желавший ни на шаг поступаться своими иллюзиями относительно своей богоизбранности. Кто-нибудь задумывался, почему современники этого царя даже не дрогнули, когда стало известно о его расстреле, — ни правые, ни левые, ни сами монархисты? Почему все перед Февральской революцией относились к Романову с презрением и насмешкой? Почему этот человек так настроил против себя Россию? В чем же святость Романова?

— А как же идея сакральности царской власти? — поинтересовался Виктор с едва скрываемой иронией, которую позволял себе только один на один со стариком.

— О, я далек от мысли о такой сакральности. Уважаю ваше мнение, но согласиться с ним не могу. И делить мучеников на правильных и неправильных, на помазанных и не помазанных не хочу. Это не ко мне. Это против моих принципов, против здравого смысла. Да и против христианских. Нет в учении Христа VIP-христиан, христиан бизнес- и эконом-класса. Нету! Все равны перед Господом. Ни бриллиантов, ни золота, ни званий, ни регалий, ни дипломов на тот свет не унести. «Помазанника» (как и все прочее) придумали грешные люди, чтобы тешить свою гордыню, чтобы оправдывать свою власть над такими же людьми из плоти и крови. Сотни тысяч людей, достойней Романова, более крепких в вере и в своих принципах, праведники даже и мученики не менее его, сгинули в крови. А что сделал человек Николай Романов, чтобы удостоиться чести святой и великой быть ликом на иконах? Только что был «помазанником» и в губительном безволии отдал и себя, и семью невинную свою на заклание? И к тому же — не на арену римскую шел, как первые христиане. Жить надеялся. Ну да бог с ним. Человек слаб. Но я категорически против человека Николая Романова, Николая Кровавого (после Ходынки, после Кровавого воскресенья) на иконах.

— Это не удивительно, — заметил Виктор.

— Ах! Не говорите! Считаю величайшей ошибкой такие спорные личности, как Николая и Александру Романовых, возводить в святые. Решение это — политическое или с оглядкой на власть предержащую. Сейчас люди ведь не глупые. Историю хорошо знают. Да, ужасная смерть. Да, необходимо было реабилитировать и достойно похоронить. Но совершеннейшая нелепость возводить в святое достоинство и спешно писать с них лики на иконах! Многие этого просто не понимают и удивляются. Как же так можно? Что сделано этими «святыми»? Какие праведные дела? Витте… Витте… Где же это?.. — Олег Иванович нацепил мгновенно очки, полез за какой-то книгой, перерыл быстро, как мышь, тяжелые тома, по-мышиному же тыркаясь носом в страницы, нашел необходимое, торжествующе зачитал: — «Отличительные черты Николая Второго заключаются в том, что он человек очень добрый и чрезвычайно воспитанный. Я могу сказать, что я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий император». Да ежели каждого только воспитанного человека да в святые! Святцев-то не хватит! А?

После чего торжествующе уставился на племянника. За очками чуть выпуклые глаза Олега Ивановича походили на два подпорченных куриных яйца. Порча выглядывала зрачками — бледно-серыми, неподвижными, мертвыми. Виктору даже почудился сероводородный запах.

— С вами трудно не согласиться, — ответил Виктор, перебарывая тошноту.

— Еще бы вам не согласиться, молодой человек! Еще бы! Эти «сильные мира сего»! Пыль, грязь, гордыня, иллюзии! Всякая козявка, всякий таракан, взбирающийся на колонну власти, мнит себя мессией, Божиим избранником! Агностики, как правило, воображают себя проводниками гениальных идей!

Олегу Ивановичу, судя по всему, в последнее время сильно не хватало аудитории. Всегда уравновешенный, сейчас он передвигался по библиотеке хаотичными рывками, погрузив руки в глубокие карманы своей любимой вязаной кофты. Голова с пушистыми седыми волосами качалась и подергивалась. Он походил на большую, старую, облезлую, надменную птицу.

— Глядя на то, что происходит в мире, я все больше становлюсь пацифистом и врагом любой самовлюбленной диктатуры. Потому что диктаторы, ослепленные своим псевдомессианством, способны на страшную несправедливость именно из-за своей слепоты. А мы же все — червячки. Кто-то подлиннее, кто покороче. Но из одной грязи вышли. Понимаете? Вот что меня мучает, не дает покоя… Написал статью в «Литературную газету». Об этом же. Завернули. Написал в этот… как его… прости господи! Ну, не важно! Тоже не оценили. Такие глубокие и такие спорные вопросы сейчас, дорогой Виктор, не в чести. Новоявленные мессии от власти думают, что русскому народу необходим хлыст и поводырь. Великий Зрячий среди мириадов слепцов! Такая у нас философия. И такая жизнь…

Олег Иванович остановился и посмотрел на племянника пристальнее. Виктор поднял брови в немом вопросе и желании слушать.

— Да, такая жизнь… — повторился старик и сел рядом на диван. — Вы знаете, я очень рад, что вы зашли сегодня.

— Сегодня у вас с Викторией Павловной очередная годовщина…

— Да, да, годовщина, — поморщившись, отмахнулся Олег Иванович. — Однако у меня к вам дело одно, мой дорогой. Сугубо между нами.

— Я весь внимание, Олег Иванович. Располагайте мной, как вам будет угодно, — Виктор, заинтригованный, придвинул ухо.

— Дело, так сказать, совершенно… личное, интимное. Вы из нашей семьи, я могу вам доверять. Вы многое повидали, много путешествовали, насколько я знаю… а я в таком возрасте… Жизнь, мой милый, проходит мимо… Позвольте говорить без обиняков, старость — омерзительная штука, когда еще есть потребности…

Виктор напрягся, ожидая продолжения. Перемена в старике была так разительна, что хотелось встать и уйти. Рука, ухватившая его, чуть дрожала.

— Все мы черви. Это правда, — Олег Иванович почти шептал ему в ухо едким духом нечистого рта. — Кто-то подлиннее, кто-то покороче… И каждому отмеряно по трудам его. Каждому! И каждый стремится к чему-то большему… Грешен, грешен! Стремлюсь. Но не возношусь. И никогда не возносился. Понимаете? Важны лишь приличия. Так сказать, общая незыблемая гармония бытия. Вы согласны?

— С чем? — потешался Виктор, догадывавшийся уже, в чем дело, но все еще не веривший, что старик выбрал для такого щекотливого разговора день празднования очередной годовщины их с Викторией Павловной свадьбы.

— С гармонией!

— Да, гармония, конечно, очень важна в жизни.

— Так вот в последнее время стала очевидной нехватка этой гармонии, мой дорогой. Этакий разлад. Вы молоды, знаете этот мир лучше меня… Воленс-ноленс[4] вручаю вам скорбную привилегию быть проводником старика в этом мире.

— Старика с потребностями?

Олег Иванович обернулся и вперился в него глазами.

— Именно. Не нахожу в этом ничего предосудительного, однако все должно быть сотте il faut[5]. Зачем соблазнять невежественные умы на кривотолки?

— Как я понимаю, досуг с Викторией Павловной кажется вам несколько пресноватым? — первым подступил ближе к делу Виктор.

— Она святая женщина. Святая! Совершенное существо высшего порядка, на которую не должна пасть никакая тень!

— Боже упаси! — поднял руки племянник в притворном жесте полной капитуляции.

— Только мысль о ней останавливает меня… Останавливала. Но я мужчина. Старый, однако ж…

— Вам найти проститутку? — вбил Виктор твердый гвоздь догадки в самую макушку старика.

Олег Иванович как-то плотоядно скривился и зачем-то потер свои ручки.

— Вы на удивление проницательны, молодой человек. Но я вынужден остеречь вас в дальнейшем от такого прямодушия. Сотте il faut, мой дорогой! Мы пока одной ногой в варварской Азии. Если в Амстердаме пенсионер имеет право на… некоторые услуги со стороны жриц любви, то у нас это, сами понимаете, мой милый…

Старый селадон[6], казалось, весь ожил, словно его хорошенько разогрели в парной.

— Отлично, прибегнем к старику Эзопу. Скажем так: вы увлеклись бабочками. Где-то тут я видел… — Виктор встал, обошел шкафы и вытащил книгу. — Лепидоптерология![7] Таково название вашего нового… хобби. Однако какой вы разносторонний человек, Олег Иванович.

Старик на диване захихикал.

— Итак, какой вид бабочек вас интересует? — чуть развязным тоном приказчика, добывшего выгодного клиента, вопросил Виктор.

— М-м-м… Трудно вот так сразу выбрать. Те, вероятно, виды, которые посветлее и помоложе. Такие, знаете, только из куколок… Как считаете?

— Главное, чтобы на это ваше хобби нашлись деньги, Олег Иванович. Все остальное может ограничиваться исключительно вашей фантазией. Наличные, дядюшка, имеют свойство открывать многие двери.

— Это мне известно, — кивнул Олег Иванович.

— И я говорю не о тех деньгах, за которые вы ежемесячно расписываетесь в пенсионной ведомости, — Виктор желал бы хоть глазком взглянуть на те потаенные закрома, из которых старший Заботин черпал наличность.

Олег Иванович с озорным видом поманил его пальцем и прошептал на ухо:

— О деньгах, милый мой, беспокоиться не стоит. Умный человек со связями и некоторым талантом предвидения не пропадет даже в смутные времена, мой хороший.

И захихикал со скрежетанием ржавого механизма.

Виктор улыбнулся в ответ, но посчитал, что вряд ли старик прямо сейчас откроет ему секрет своего финансового благополучия. Это деликатное дело надо было вести тонко и осторожно.

— В таком случае постараюсь сделать так, чтобы вы, дядюшка, не напоролись на какую-нибудь бабочку-огневку, обозначаемую здесь как Pyralididae, которая питается животной пищей… Те, что я имею в виду, лопают кошельки и банковские счета. Очень прожорливы.

Олег Иванович рассмеялся.

— У вас, как всегда, потрясающее чувство юмора! Я рад, что не ошибся в вас, мой дорогой. Устройте это деликатное дело ради старика. Устройте! — он поднялся и направился прочь из библиотеки. — Бабочки, бабочки! Как, однако, остроумно! И есть в этом что-то… Набоковское! Не так ли?

Виктор остался в одиночестве. Даже не верилось, что с такой легкостью ему вручили интимную тайну, которой впоследствии можно будет с умом распорядиться. Он отбросил книгу. Беседа ошеломила его и развеселила. Та еще, оказывается, семейка!

В коридоре уже слышались голоса приглашенных гостей. Скорее всего, прибыли Леня с Ирой и еще кто-то из старых друзей семьи. Еще один повод для того, чтобы порадоваться открытию в себе таланта дергать за тонкие ниточки, управляющие чувствами людей. Что еще может быть увлекательнее?

Виктор остался в кабинете, улыбаясь новым обстоятельствам — таким причудливым, таким волнующим, таким, без сомнения, многообещающим. Он решил не волновать раньше времени свою «бабочку», на которую охотился. И которую ненавидел всем сердцем.

Ира

С некоторых пор она боялась этих тоскливо-торжественных семейных сборищ в столовой старой четы Заботиных. Раньше Ира старалась не думать об этих общих обедах вообще, принимая все, как есть. Однако сейчас ей стало казаться, что есть в этом доля театральности, лживого лицедейства. Все понарошку. И еда, и улыбки, и разговоры. Жить на сцене — не более чем красивый образ, действенный лишь там, где театр и реальная жизнь чуточку разделены портьерой.

Детей пришлось оставить с подругой Таткой, хотя Леня искренно удивлялся, откуда у них такое странное упорство в нежелании повидать дедушку и бабушку. Бедный Леня. Он очень любил родителей и не подозревал, что некоторые не способны разделить эту любовь искренно и до конца.

Стоило отдать должное этому дому — стол был безупречен с точки зрения сервировки и обеденного этикета. В левом верхнем углу виртуального обеденного места ножик для масла на хлебной тарелочке. В правом — бокалы для шампанского, красного вина, белого вина, для воды. Слева от декоративной тарелки, на которой покоилась суповая тарелка, — вилка для морепродуктов и вилка для мяса и салатов. Справа — столовый нож, нож для закусок, ложка для первого блюда и свернутая салфетка в начищенном серебряном кольце. Серебро, фарфор, хрусталь и мертвенная благопристойность — таковы были составляющие каждого банкета у Заботиных.

Гостей было немного — Ира с Леней, увядшая лет двадцать назад парочка старинных друзей семьи, племянник Виктории Павловны Виктор, а также новое лицо — некий Дмитрий Владимирович, представленный как издатель старшего Заботина. Лиза, всегда помогавшая с обедом, за стол никогда не садилась. Или ее не приглашали.

Все расселись по своим местам согласно маленьким милым карточкам с именами, надписанными изящным каллиграфическим почерком хозяйки дома. Они лежали перед каждым прибором. Ира оказалась между мужем и Виктором. Друзья семьи и Дмитрий Владимирович разместились напротив.

Бумбокс, подаренный Леней родителям, наигрывал что-то тихое из Вивальди. Лиза подала салат по-царски с икрой и морское ассорти. Говорили мало и тихо.

Ира все время ощущала на себе взгляды Виктора. Кузен Лени был из тех молодых людей, которые очень заняты собой, находя в самом себе неисчерпаемые залежи приятного, все оправдывающего эгоизма. Вероятно, Виктор много мечтал. О свободе и деньгах, о машинах и красивых женщинах. И если для одних мечты были побудительным мотивом энергичнее работать локтями и головой, то для него — приятной дымкой, сюжетом, темой очередной релаксирующей медитации в ванной. Ира, гордившаяся своей способностью разбираться в людях, присматривалась к Виктору какое-то время. Не потому, что он представлял для нее какой-то интерес, а по нужде, которая обязывала знать человека, переступающего порог ее дома. Леня принимал кузена, несмотря на тонкие намеки жены, что этот человек ей не совсем по душе. И этот ее пристальный взгляд, не искаженный родственной симпатией, говорил Ире о многом. Скорее всего, Виктору нравилось чувствовать себя «наблюдателем» за муравьиным копошением людей на навозной куче жизни. Ему очень импонировала эта роль, грела отсутствием обязательств и сильных привязанностей. Плыть над суетливой, беспокойной толпой этаким снисходительным господином, никому и ничего не обязанным объяснять. Вот к этой мечте Виктор стремился больше, чем к дорогим игрушкам вроде машин и женщин. Он не рисковал упражняться в остроумии по отношению к Ире, однако Леню изводил с самого детства. Она видела в Викторе необъяснимую, раздражающе неуловимую угрозу, характер которой определить не могла, как ни старалась.

— Леня тебе говорил, что ты сегодня замечательно выглядишь? — чуть склонился к ней Виктор в то время, когда Лиза разливала ароматный гаспачо.

Какой мудацкий вопрос, заданный тоном ловеласа в неподходящее время и в неподходящем месте! Кем, интересно, он себя воображал? Что за тайные страстишки копошились в его язвительной душонке?

Ира не сочла нужным отвечать и занялась своим гаспачо. Тем более что суп был выше всяких похвал.

— Ах, эта удивительная способность ставить человека на место, даже не открывая рта, — со злой иронией шепнул Виктор, стараясь, чтобы его не услышала Виктория Павловна, как раз благодарившая собравшихся на их скромный семейный праздник.

— Назойливые комары, как правило, долго не живут, — ответила Ира. — К тому же советские пионеры жили по принципу: когда я ем — я глух и нем. Дарю!

— Хамство не красит женщину… — он почти касался подбородком бретельки ее платья.

— Как джентльмена не красит неумение сидеть с закрытым ртом, когда его просит об этом леди, — парировала Ира, ощущая на себе вопросительный взгляд Лени.

— Ты — не леди, — зло пробормотал Виктор.

После пары тостов во здравие виновников торжества и приличной паузы оживился хозяин дома. Олег Иванович вообще поражал сегодня своей живостью. Ира подозревала, что он снова начал тайком лакать что-то из своего тайника в библиотеке.

— Знаете, друзья мои, к слову о потере такта… Смотрел недавно сериал «Достоевский», и там это ну настолько явно! Девушка, женщина, например, влюбляется в Достоевского. Ах, ах — какой писатель, какой необычный, какой неординарный и удивительный человек! Говорят уважительно, с полагающимся тактом, а после… н-да, сталкиваясь с человеком, с его особенностями, привычками, склонностями, забывают обо всем! О всякой необходимости некоторого, скажем так, пиетета… Решительно все отметается! Не говорю, что сериал этот — документальное фиксирование истины. Но ситуация-то знакома!

— Ну, папа, тебе ли жаловаться на пиетет? — сказал Леня, выпивший второй бокал вина, несмотря на строго-удивленные взгляды, бросаемые матерью в его сторону.

Ира даже чуть не поперхнулась, так неожиданно и дерзко это прозвучало. «Леня, Леня, не буди спящего тигра…» — хотелось шепнуть ему на ухо.

— Да. Виктория Павловна — святая женщина. Совершенное создание во всех смыслах. И мы понимаем друг друга с полуслова. Мы в браке уже сорок семь лет. Разное мы испытали, через многое прошли… Однако в чем же секрет такой гармонии, дорогие мои? — Олег Иванович обвел всех своими красноватыми выпуклыми глазами. — В такте! В непреложном соблюдении дистанции, в правилах, которые упорядочивают супружеские отношения, не позволяя внешнему хаосу вторгнуться в этот дом. — Его сухой палец постучал по краю стола, от чего слегка звякнули бокалы.

— Олег Иванович, — впервые разомкнула чуть подкрашенные губы Виктория Павловна. — Право, это, вероятно, не совсем интересно нашим гостям.

— Нет, это очень любопытно, — заговорил пришлый Дмитрий Владимирович. — По правде говоря, я восхищен вами и вашим домом. Беда наша в том, что мы не умеем уважать личность! Не умеем уважать пространство друг друга!

Ира видела в нем барахтающегося книгоиздателя, за плечами которого как минимум один развод и пара финансовых крахов. Он был опрятен, но очевидно, что опрятность эта наведена на скорую руку, порывом, усилием. Дряблое его лицо и тусклые глаза совсем не украшала бородка. Она была совсем лишней.

Лиза в это время начала разносить горячее — пасту с соусом болоньезе.

— Мы не умеем держать язык за зубами тогда, когда это надо! — продолжал книгоиздатель. — Не умеем отходить в сторону. Не умеем держать себя в рамках приличия. В большинстве своем наш народ — варвары, не замечающие этого с детской непосредственностью. Вот вам случай! Еду однажды в метро. Входит молодой человек слегка за тридцать. Естественно, хватается за поручень. Разумный человек. Я оказываюсь прямо напротив его подмышки. Жаль, что у меня нет полезной привычки носить с собой противогаз. Иногда он может спасти жизнь. Мужик мне буквально тычет в нос свою подмышку! Отодвинуться не получалось (утром, сами понимаете, это очень проблематично), поэтому пришлось размышлять о том, отчего в отдельно взятой семье мужика был навсегда утерян рецепт принятия ванны или, на худой конец, пошлейшего душа? Странно. Люди если что-то теряют, всегда интересуются: «Вы не находили, случайно, инструкцию о том, как правильно намылить себя мочалкой?». Кто-то меня упрекнет в придирчивости: «А вдруг у них горячую воду отключили!». Все может быть, господа! Город — место непредсказуемое. Но судя по стойкому кислотно-аммиачному запаху из подмышки, мужик явно не мылся всю жаркую неделю. Второе, за это время можно было бы помыться и холодной водой (да, сам так не делаю, но я не образец для подражания). В крайнем случае, в каждой семье есть ведерко, в котором можно согреть воду. Это разумно. Это уважение к себе. И к людям. А если ты утром в понедельник вперся в общественный транспорт с вонючими подмышками без смущения, то диагноз будет только один. Ты — свинья. Знаете, меня всегда удивляли такие люди. И всегда ставили перед выбором — отвечать на протянутую руку или нет? А все потому, что у многих из этих типов нет привычки мыть после туалета руки. В любых случаях, уверяю вас! Выходит и еще застегивается на ходу. «О, здорово!» — рука вперед. «И вам не хворать, — говорю в таких случаях. — Извини, только что руки помыл, мокрые». Да… Наверное именно из таких потом выходят засаленные старики. О! Это удивительное племя! Поясняю. Наш город — туристический. В смысле — иностранцы часто на глаза попадаются. В основном империалистические пенсионеры и пенсионерки. Чистенькие, холененькие, подтянутые, в аккуратных очечках, с хорошими зубами и надушенные. И мне страшно любопытно, почему наши после сорока лет перестают следить за собой? К шестидесяти годам это — невнятная тушка с отвислым животиком, с плохими зубами, плохим запахом вообще, в неряшливой одежде, с очками, замотанными скотчем. Мужички за пятьдесят в массе своей все такие. Живут в сальном коконе безнадежности. Женщины еще стараются. Красятся, брызгают себя «Шанелью» или аналогами из магазинов. Ну ладно совсем уж пенсионеры. Понятно. Денег не хватает. Хотя, с другой стороны, неужели пенсионеру так сложно простирнуть свои шмотки? Неужели не хочется ходить в чистом?! Вот что меня поражает! Пусть в старом, залатанном (хотя это уже бомжи), пусть в секонд-хенде, но в чистом, выстиранном и выглаженном!!! Или стиральные порошки, мыло — это разорение, которое пробьет невосполнимую брешь в пенсионном бюджете?! Не поверю ни за что на свете! К тому же у всех же теперь есть стиралки и утюги! Или я чего-то недопонимаю? Лень, нечистоплотность, неразборчивость в еде — и вот к шестидесяти годам наши старики превращаются в совершенные развалины. Это единственное объяснение. Других нет. А все идет от этой вонючей подмышки тридцатилетнего болвана, которому уже плевать на себя и на всех остальных.

Монолог гостя слушали так внимательно, что даже перестали есть. Ни один бокал не дрогнул, ни одна вилка не звякнула о великолепный чешский фарфор Виктории Павловны.

Ира восхитилась. Она бы не смогла уподобиться этому счастливцу, которого вот с этой самой минуты отлучат от семейных застолий раз и навсегда. Вонючие подмышки, отвислые животики, нечистоплотные старики — да этот Дмитрий Владимирович просто гений неудачных монологов!

Неожиданно Ира услышала слева от себя какой-то звук и скосила взгляд. Леня прикрыл глаза рукой, но она видела его огненно-красное ухо и такого же цвета щеку. Плечи его тряслись. Было очевидно, что он едва сдерживает смех. Ира толкнула мужа ногой под столом, чувствуя, что сама заразилась этим искрящимся, рвущимся изнутри весельем, какого еще не было за этим столом.

Леня всхлипнул громче. Из него потек звук, как из-под капота машины, которая никак не хочет заводиться. Ира, скрывая улыбку салфеткой, прикоснулась к его плечу, и тут мужа прорвало. Никогда до этого она не слышала такого оглушительного, такого задорного, такого все испепеляющего смеха, как в тот вечер.

— Леонид! — возвысила голос побледневшая Виктория Павловна, но лучше она бы этого не делала, потому что стала причиной усилившейся вспышки.

Леню корчило на стуле, его лицо заливали слезы, он сморщился и походил на только что родившегося большого младенца. Ира, сама не сдерживая смех, попыталась заставить мужа встать из-за стола.

— Браво! — сипел Леня, силясь изобразить аплодисменты. — Феерическая история! У всех есть утюги! Конечно!.. Руки после туалета! О! Это никогда!.. Никогда!

За столом возникла сумятица. Никто не знал, как реагировать на такое неожиданное веселье в такой чинной атмосфере.

Почти падая, Ире удалось вытащить мужа и направить его к выходу из столовой.

— Леонид, мы вынуждены будем с тобой потом побеседовать! — шипела Виктория Павловна, идя следом.

Леня, хохотавший в коридоре уже не сдерживаясь, замахал руками. Ира, обхватив его за талию, хохотала рядом. Свекровь впервые в жизни, казалось, была бессильна в этом доме. То, что задумывалось как обед в стиле Версаля, превратился в смехотворный балаган.

Только спустя минут пятнадцать Леня начал успокаиваться. Они сидели с Ирой в большой гостиной на диванчике. Ира держала в руках стакан воды и мокрое полотенце. Мужа иногда дергало. Он стонал, запрокинув голову, потому что из носа у него все еще капала кровь. Такое бывало, когда Леня был чем-то сильно взволнован.

— Господи. Она мне этого никогда не простит, — бормотал он, но Ира не слышала в его голосе раскаяния.

— Ты выпил лишнего. Она поймет, — ей хотелось хоть как-то обнадежить мужа, однако не была уверена в том, что Виктория Павловна такое быстро забудет.

— Что… там? У них?..

— Тихо. Пьют чай. На десерт, если не ошибаюсь, фисташковые пирожные. Хочешь, принесу?

— Не ходи! Останься со мной, — он удержал ее за руку, прижав к своей горячей щеке.

Странно все складывалось. Ей казалось, что Леня уже ничем не способен ее удивить. Искала и находила тысячи причин, которые привели ее к Андрею… Она устала быть Леней в их семье, решать все домашние дела, видеть, как он полнеет, как отступает перед трудностями, как по-мальчишески подчиняется родителям, как беспомощно тыкается в этой жизни и вечно ждет, что кто-нибудь возьмет его за шкирку и направит туда, куда надо.

Но Леня хороший отец и совсем не сволочь. А еще этот безудержный, совершенно преступный смех, который заставил ее снова обратить на него внимание. И вот теперь этот трогательный и естественный жест, которым привлек ее руку. Любовь убежала. А привязанность осталась. И еще, как говорила дочь Вероника, «жалькость» — что-то среднее между жалостью и нежностью.

— Я принесу чай, — сказала Ира и освободилась. — Заодно пошпионю.

— Если спросят, скажи, что я без сознания. Или сплю. Никого не хочу видеть.

— Ну, не будь ребенком!

Ира выскользнула в коридор и прошла на кухню. Там застала Лизу и Викторию Павловну. Лиза варила кофе, поводя большой туркой по лотку с песком, нагревавшемуся на плите. Свекровь вытаскивала парадный кофейный сервиз. Она вопросительно посмотрела на Иру.

— Он хочет чаю, — почему-то шепнула Ира.

— Да? — изумилась Виктория Павловна, словно у нее попросили стейк из акулы. — Странно. Я думала, он захочет виски с содовой и варьете. Он слишком весел в последнее время, не находите?

Ира, заваривая чай, решила не отвечать на риторические вопросы и дать свекрови выпустить пар.

— Вы всегда на него плохо влияли, Ира.

А вот это уже был повод. Она обернулась и скрестила руки на груди, выражая готовность слушать.

— Надеюсь, я не открываю Америку, дорогая! Я всегда знала, что-то подобное он рано или поздно выкинет. «Отмочит», как говорит Иван. И в этом немало вашей вины! — лицо Виктории Павловны было бледным и злым той неуловимой яростью, которая пылает тем ярче, чем сильнее ее сдерживают.

— А что, собственно, произошло? — с удивлением спросила Ира. — Что такого чудовищного совершил ваш сын? Буйствовал? Напился пьян и устроил танцы на столе? Я не понимаю. Человек рассказал забавную историю…

— При чем здесь забавная история? Я всегда внушала сыну правила приличия. Но вы, как я вижу, двигаетесь с ним в несколько ином направлении. Хотели жить отдельно? Ради бога, мы не препятствовали. Но полагали, что вы прониклись духом нашей семьи за то время, пока жили у нас и пользовались нашим… благорасположением! — Виктория Павловна взяла себя в руки и говорила ровным, спокойным тоном. — Где вы бываете вечерами, Ира?

— Что? — вопрос был настолько в лоб, что она не смогла удержаться от изумления и неловкости.

— Простите, но Леонид мне рассказал, что вас часто не бывает дома вечерами. У вас нет постоянной работы. Вы домохозяйка, Ира. Хранительница очага. Если вы не можете внятно ответить на этот вопрос своему мужу, так, возможно, скажете мне, как женщина женщине?

Напыщенная нелепость и театральная прилюдность этих вопросов была так возмутительна, что Ира не нашлась что сказать в первые мгновения. Она только увидела на пороге Виктора, подошедшего с кошачьей непринужденностью так, словно он имел право появляться везде, где ему было угодно.

— Может быть, я должна писать вам письменные отчеты с точным указанием мест и времени, где и когда я бываю? — предательская краска заливала ее лицо.

— Можете на меня обижаться, Ира, но я свое мнение высказала. И прошу вас не делать моего сына несчастнее, чем он есть сейчас. Просто из уважения к его матери.

— Это какой-то сюр, — покачала головой Ира, начиная заводиться. — Паноптикум. Кунсткамера. Вы живете в каком-то призрачном… болоте или внутри каких-то зыбучих песков, где нормальный человек легко может свихнуться, понимаете? Свихнуться! Тут же одни миражи. Миражи приличия, покоя, порядка, радости… А знаете, как рвался отсюда ваш Леня? Как мечтал сбежать за Урал подростком? Знаете? У него еще тетрадочка была с подробным маршрутом — пунктирчиком по каждому городу и указанием километров от Москвы! И какой конечный пункт, знаете, Виктория Павловна? Петропавловск-Камчатский! Двенадцать часовых поясов! А! Бежать так бежать! Лиза, сколько вы сюда приходите? — путаясь в складках своего вечернего платья, Ира подскочила к прислуге. — Двадцать, тридцать лет? Он же и вам показывал эту тетрадочку и плакал у вас на коленках? Не моя вина, что он такой… Ленечка-то и меня замуж взял, чтобы меня как щитом поставить! От всего этого, вашего… тотального порядка, в котором и вздохнуть-то нельзя нормально!

— Вон, — сухо произнесла Виктория Павловна, глядя куда-то поверх ее головы. — Я вполне убедилась… убедилась, что имею дело с особой в высшей степени неблагодарной. Поэтому — вон. Сей же час.

Ира замерла, отрезвленная. Гнев еще не остыл в ней. Под руку попался красивый заварочный чайник. Она подняла его и демонстративно отпустила. Фарфор гулко и красиво рассыпался мелкими осколками по всей кухне. Только после этого Ира прошла мимо ухмылявшегося Виктора, натянула шубку и грохнула входной дверью.

Леня

Смех, как и слезы, оставляет чувство грусти. В детстве он этого не понимал. Старался как можно меньше смеяться, почему-то решив, что за смех какая-то неведомая сила отыграется, отомстит, повернет все не так, как надо. Повзрослев, Леня перестал так думать, но по устоявшейся привычке предпочитал некую золотую середину в эмоциях. Равновесие казалось ему разумной данью жизни.

После того, как жена ушла, Леня тихо лежал на диванчике, наслаждаясь покоем и тишиной. Все, что произошло в столовой, казалось ему незначительным и глупым. Он подумал о том, что, вероятно, впервые здесь, в этом доме, проявил настоящие чувства, не согласованные с реестром дозволенных родителями. Впрочем, предмет ли это для гордости в неполных сорок восемь лет? Почему же было не плюнуть на этот реестрик чуть раньше? И мог ли он это сделать? Рожденный в пещере, принимает ее правила безоговорочно. Как-то Леня нашел в Интернете историю про мексиканцев, устроивших себе дом под огромным камнем где-то на краю пустыни. Пыль, грязь, сколоченная из дерева грубая мебель, тряпки, грязная посуда, очаг… В этом «доме» они родили и вырастили с десяток детей. Так почему же он не должен был принимать правила своих родителей? И что сделали они с ним такое, отчего эта проклятая инфантильность стала его тенью до седин?

…В гостиной начало темнеть. Кто-то вошел. Леня приоткрыл глаза и увидел улыбающегося Виктора.

— Нашкодивший кузен, судя по всему, чувствует себя совершенно хорошо. На, подкрепись, — Виктор вручил ему бокал с вином.

Леня сел и послушно отпил.

— Ты Иру не видел? Куда она пропала?

— Ленчик, ты случайно не знаешь, откуда у твоих родаков бабки на все это? — развалясь на диване рядом с ним, неожиданно спросил Виктор, тоже отпивая из своего бокала.

Леня неловко поморщился.

— Что?

— Я говорю, мне страшно любопытно, как простым российским пенсионерам удается столько лет поддерживать реноме, статус-кво, этакий пат в шахматной игре с жизнью?

— Странный вопрос…

— Ничего странного, кузен. Жизнь это такая штука, которая всегда ставит нас, если можно так выразиться, в позу цугцванга[8]. А здесь все, как в банке с формальдегидом — ни смерти, ни разложения, ни жизни, — Виктор, раскинув руки на спинке дивана, по-хозяйски заложил ногу на ногу. — Пат. Ничья. В чем секрет?

— Тебе не кажется, что задавать такие вопросы нескромно? — сглотнул неприятный комок Леня.

— А я вообще малоскромный человек, знаешь ли. Политкорректности этой сраной мне хватило за бугром. Искренность, брат, сейчас в большом дефиците. Все больше экивоков, намеков, иносказаний, эвфемизмов, полушепота и шипения по углам. Каждый человек должен иметь право говорить, отвечать за свой «базар» и быть готовым получать в морду, а не повестку в суд. Так честнее. Поверь. Криводушие, брат, признаю, делает жизнь проще, но каждый раз вступает в незримый бой с совестью, как зараза с лимфоцитами, и ослабляет защитные силы организма.

— Да, возможно, ты и прав, — задумчиво пробормотал Леня, потягивая терпкое вино, обволакивавшее язык хмельной горечью.

— Впрочем, я вижу, что мой вопрос не по адресу. Да и не мое это дело. Просто любопытство, черт возьми. Бойся потери любопытства, брат! Бойся! Старость приходит тогда, когда утрачиваешь способность удивляться и любопытничать. И это необратимо. Не вешай нос, Ленчик! Виктория Павловна, конечно, жутко разозлилась, но ты же мужик! А для мужика что главное? Главное набычиться и переть к своей цели. Хочешь историйку на эту тему? Ржачная. Жуть! Мне приятель один рассказал. У него жила рыбка. Подарок. Из тех неожиданных подарков, которые некуда приткнуть. Трудно сказать, чем руководствовался даритель, когда приволок на день рождения магазинный пакетик с водой, в котором удивленно раскрывала рот золотая рыбка. Никто в семье приятеля домашних животных не разводил. Не имелось у них такой традиции. А тут вдруг рыбка. Аквариум — удовольствие дорогое. Поэтому рыбку поселили в пошлой трехлитровой банке. По всей видимости, рафинированная рыбка впала в депрессию от такого к себе отношения. И приобрела предосудительную склонность к побегам, которые в ее положении можно приравнять к суициду. Трудно было понять, действительно ли она так протестовала против трехлитровой банки или в самом деле хотела покончить с собой. Тоже в знак протеста. Разбираться в этом стало недосуг, потому что жизнь семьи приятеля начала вращаться вокруг злополучной банки. Первые два побега-суицида еще смеялись и наперегонки ловили скользкую трепещущую беглянку, а потом пришлось установить круглосуточное наблюдение за ненормальным подарком. Попытались накрывать банку, но рыбка вышибала листки, вырванные из тетрадки в клеточку, и недолго изображала гибнущую в полете чайку. Думаю, в душе она была трагическая актриса. Ей хотелось бурлящих страстей и славы. И то и другое она получила сполна. Ночные часы были распределены между домочадцами с целью слежки за золотой дурой. Днем ответственность за ее жизнь возлагалась на бабку и пятилетнего сына, не ходившего в детский сад. Приятель всерьез хотел везти ненормальную рыбку к ветеринару и бормотал что-то о «подводном психологе». Рыбка плевала на всех, жрала корм и аккуратно раз в день совершала попытку самоубийства. Через месяц решили купить аквариум с дорогой системой очистки воды. Дизайн подводного ландшафта придумывали всей семьей. Точки посадки подводных растений высчитывали на компьютере при помощи специальной программы — чтобы точно по феншую. Рыбка-суицидница была не так проста и выпрыгнула из нового аквариума следующим же вечером. Было решено, что ей нужна пара. Пару сумасшедшей рыбке выбирали так тщательно, что продавец готов был отдать товар даром. Друг другу рыбки понравились с первого взгляда. Семья, затаив дыхание, наблюдала за развитием их отношений. Попытки суицида прекратились. Все облегченно вздохнули. Через какое-то время утром на полу были обнаружены две дохлые золотые рыбки. Приятель утверждал, что они держались друг за дружку плавниками…

Леня, смеясь, допил вино.

— Вы сегодня сговорились все потешать меня?

— У тебя невеселый вид, брат. Вношу свою лепту в твое психологическое здоровье. Что, нелады в семье?

Леня взглянул на Виктора недоуменно:

— Нелады? Почему?

— Был крупный разговор у Виктории Павловны с твоей женой. Оказывается, твоя супруга любит где-то гулять по вечерам? Любопытно, где же…

Рука Лени неожиданно обрела самостоятельность и хлопнула по щеке кузена.

— Не смей! — проговорил Леня тихо. — Ты переходишь границы… Я тебе не позволю.

Он немедленно был вздернут с дивана и с силой притянут за лацканы пиджака.

— Надо же, какие мы стали смелые, — прошептал Виктор зло и насмешливо. — Прыти-то сколько, Ленчик. Мужчинкой себя почувствовал? Странно, до твоей свадьбы я думал, что ты тихий, мирный пидорок. Представляешь мое искреннее удивление? Это хорошо, что ты умеешь удивлять. Это вызывает уважение. Я тебя уважаю, Леня. Без шуток. И желаю тебе в жизни только побед. И мне отвратительна сама мысль о том, что кто-то держит тебя за лопуха, брат. Честь семьи — не хухры-мухры. И если твоя благоверная гуляет на стороне… не трепыхайся, чудак, не трепыхайся, я сказал «если»… Так вот если это так, то нет ничего проще выяснить правду. И принять меры, Леня.

Все это Виктор проговорил ему прямо в лицо, меняя тон с уничижительного на слегка насмешливый, завораживая и убаюкивая, словно удав. Леня сделал еще одну попытку освободиться от хватки, и ему это удалось.

— Где Ира?

— Хлопнула дверью, — усмехнулся Виктор, оправляя на нем пиджак. Леня раздраженно отмахнулся.

— Она ушла?

— Ушла. Испарилась. Покинула нас в раздражении и ярости. Твоя вина, брат, твоя. Ей досталось от Виктории Павловны из-за тебя. Ты же сам наговорил мамочке о вечерних прогулках супруги.

— Боже мой…

Леня ринулся в столовую. Гости, судя по всему, тихо разошлись. Мать и Лиза собирали со стола, тихо о чем-то беседуя.

— Мне очень жаль, что имел глупость… что-то рассказывать тебе! — выпалил Леня, пытаясь вдеть правую руку в рукав своей куртки.

— Леонид, я устала и не хочу больше ничего обсуждать сегодня, — не глядя на него, отозвалась Виктория Павловна.

— Чудесно! Прекрасно! Замечательно! Больше не будет никаких обсуждений! Никаких! Никогда! Моя жизнь вас не касается! Дурак! Дурак! Дурак набитый! — в ярости стукнул он себя по голове. — Чего я ждал от вас?! На что надеялся здесь? Понимания по распорядку не бывает! И любви тоже, мама, не бывает по регламенту! На ать-два не выходит любить! Такая вот трагедия!

— Ты в своем уме, родной? — Виктория Павловна взглянула на него с оскорбленным недоумением.

— Наверное, нет, если думал, что в этом доме есть хоть капля чего-то… настоящего, не притворного… Наверное, нет, если полагал, что значу что-то для вас! Я вас всех прошу не лезть в нашу жизнь. Не надо копаться и любопытствовать! Сами… как-нибудь…

Леня наконец справился с пальто и выбежал из квартиры.

Спустя какое-то время Виктория Павловна сказала Лизе будничным голосом:

— Я всегда советовала ему принимать антидепрессанты.

Андрей

С самого начала у них появилась традиция раз в неделю встречаться в маленьком и не очень популярном кафе, подальше от посторонних глаз, подальше от знакомых. Время от времени они с Ирой проводили ночь вместе. Так просто и легко им было. Без стеснения рассказывали обо всем, что лежало на сердце. Расставались с сокровенными мыслями обыденно и без сожалений. Любили рассматривать друг друга нагишом, радуясь тому, что прилипчивый стыд не беспокоил их наслаждение. Они изобретали новые способы поцелуев, словно рецепты экзотических блюд, смело сочетая несочетаемое. Они мечтали в тишине съемных квартир, пропахших чужой мимолетной жизнью. Они ненавидели холодные гостиничные простыни и согревались коньяком…

Эта часть их жизни проходила в интимной тайне, которая их обоих пока устраивала. Они не загадывали на будущее, остававшееся темным. В темноте им легче дышалось. Андрей не хотел тяготиться обманом, не хотел мучиться. Он хорошо понимал, что это безумие не может продолжаться вечно…

Разобравшись с текущими делами в офисе, Андрей захотел сбежать. А еще более соблазнительной казалась мысль о маленьком отпуске. Вдали от всех дел и проблем.

В его кабинет вошел Семен, старинный друг еще со времен магазинчика на рынке. Должность коммерческого директора его нисколько не изменила. Был он вихраст, небрит и соглашался надеть костюм только во время важных переговоров или при заключении сделок. В любое другое время Семен предпочитал джинсы, кроссовки и свитера.

— Ты посмотрел документы на тот участок возле Химок? — спросил он у Андрея. — Предложение — зашибись. Доли под застройку можно быстро распродать, потому что рядом железнодорожная станция, и цена приемлемая. Но!.. Часть земли принадлежит минообороны. Я узнавал. Поэтому я бы не советовал соваться туда, пока идут суды над бывшими чинами сего ведомства. Можем влететь, если сделку признают ничтожной.

— Да. Я уже знаю, — кивнул Андрей. — Другие варианты есть?

— Хочешь рискнуть?

— Не сейчас. Что с проплатой за объект на Варшавке?

— Деньги приплыли на счета вчера. Пройдут в отчете за неделю. И мне удалось выцарапать наших сто тысяч евро с Кипра.

— Хорошо, — кивнул Андрей.

Семен встрепенулся и взглянул на него удивленно.

— Хорошо?! Только-то? — от изумления Семен присел на краешек стола. — Ты чего? Мы ж их все равно что у грабителей назад вырвали! Андрюха, ты меня пугаешь! Через ходатайство московского правительства в ихний центробанк… Да я попу порвал… Ай, что я ему объясняю! Друг, ты никак совсем не здесь сейчас. Ну-ка посмотри на меня. Посмотри, посмотри! Ба, что я вижу!

— И что ты видишь? — улыбнувшись и откинувшись на спинку кресла, склонил голову Андрей.

— Мужик, у тебя все на лице написано. Любоф!

— Что, прямо так и написано?

— Для опытного человека не составит труда рассмотреть проблему.

— Так ты теперь специалист и по мимике?

— Не ершись, Андрюха. Так я прав?

Андрей никогда особенно не чувствовал потребности в душевных разговорах. Не привык, да и характер не позволял. Но за последние недели столько всего произошло в его жизни, что вот даже Семен заметил. Что говорить об остальных… Может, это не так уж и плохо — высказаться?

— Что, Андрюха? Я попал? И это не Валентина. Ох ты ж е!.. Ти ж мий золотэньки. Як же ти влипнув?

— Да не ори ты, — пробормотал Андрей смущенно, поглядывая на дверь.

— Заорешь тут. С Валентиной-то шутки плохи. Она как-то была в офисе неделю назад. Прикатила в новеньком наряде, на каблучках, всех девок наших на тортик собрала. Шебаршила с ними часа два, выпытывала, не иначе… Так как? Правда, из наших?..

— Ну тебя к черту!

— Ладно, ладно! Понял! — поднял руки Семен. — Давай прячь все свои бумажки, буду ждать тебя в машине. Поедем пообедаем, поговорим в кои-то веки. Не фыркай и не махай руками! Жду в машине!

В машине всю дорогу молчали. Андрей смотрел в окно на город и думал о том, что жизнь преподносит удивительные сюрпризы. И испытания, конечно. Валентина снова и снова, перебарывая себя, бодро выходила с ним на пробежку и упрямо топала по дорожкам вокруг их коттеджного поселка.

Работа и сыновья отвлекали Андрея, позволяли не думать о том, что его с Валентиной дорожки стали как-то невзначай разбегаться в разные стороны.

Наверное, Валентина тоже это почувствовала, насторожилась. Записалась в спа-салон, дала себя уговорить на эти утренние пробежки, начала обращаться к нему подчеркнуто задорным тоном, в котором провоцирующих двусмысленностей было больше, чем изюма в булках, которые она пекла. Валентина отчаянно пыталась удержать жизнь семьи в привычных, удобных для себя рамках. Андрей ценил это. Все же она мать его детей…

Семен привез его в пафосный «Пушкинъ» на Тверском бульваре. Вышколенный официант в безупречном стилизованном костюме трактирного полового провел их к столику у окна.

— Кто она? — сразу спросил Семен после того, как официант удалился с заказом. — Какая-нибудь клубная молодая стервочка в мехах? Ноги от ушей, ни грамма силикона и вся такая секси?

— Пальцем в небо, — усмехнулся Андрей.

— Это я так. Пробный шар. Вообще удивляюсь, как ты столько лет продержался без адюльтера. Извини, конечно, но о тебе разговоров было больше, чем правды. Пора, пора уже было оправдывать свою репутацию ходока!

— Ты вот что-то подобное не вздумай где-то болтать, а! — разозлился Андрей.

— Эй! Я же не идиот. Я что, не знаю, как у твоей Валентины налажено сарафанное радио в офисе? В деталях передадут, если что. А вообще ты слышал о мужской солидарности? Я ее живой символ. Итак, кто она?

— Бывшая сокурсница, — Андрей кивком головы поблагодарил сомелье за вино, отпил немного и кивнул.

Пауза затянулась.

— Ну! Клещами из тебя выковыривать каждое слово? — возмутился Семен.

Андрей чуть распустил галстук и вздохнул.

— А что еще? Встретились в общаге, съездили в кафе…

— Но ведь походом в кафе дело не ограничилось, насколько я понимаю?

— Понимай, как тебе хочется.

— Дела…

— У меня, наверное, крыша съехала. Она замужем. Двое детей. И времени столько прошло… Бывает же так, что люди встречаются, а потом как будто весь мир встает у них на пути. И все уходит. Навсегда. А нам повезло. Мы снова увидели друг друга… И снова, как в первый раз. Не знаю, как объяснить. Я сам себе все это не могу объяснить. Ты не доставай меня, ладно?

— Что будешь делать?

— Не знаю, — покачал головой Андрей. — Подлецом не хочется быть. Валентина, дети… Башкой все понимаю, а ничего сделать не могу.

— Так и не мучайся. Все мы люди, все мы человеки. С другой стороны, может, само отвалится? — хохотнул Семен.

— Не отвалится. Только если разорвется…

Андрей не мог понять, почему так быстро привык к мысли об Ире, о встречах в кафе, о необъяснимой скуке, которая охватывала его всякий раз, когда он не слышал ее голоса хотя бы несколько дней. Он видел ее сомнения, видел всю пагубность этих отношений, но уже ничего не мог поделать. Словно их опутали невидимые ниточки — разговоров, ласки, тайны, дыхания, стыда и бесстыдства. И эти ниточки обрывать не хотелось.

Ира

Если Вероника была воплощенным непослушанием, то ее волосы с точностью наоборот. Ира любила причесывать дочь. Волосы совсем мягкие, детские, пахнут ромашковым шампунем, который Ира специально покупала в одном магазинчике, где все делается вручную.

— Мам, ты уже полчаса расчесываешь одно и то же, заныла Вероника. — Я люблю релакс, но не до такой же степени.

— Ой, извини! — спохватилась Ира, действительно задумавшаяся. — Косу заплести или заколками скрепим?

— Не хочу косу. Как Аленушка буду из русской народной сказки.

— И что плохого в Аленушке? — засмеялась Ира, тиская дочь.

— Ну, мам! Аленушка — это старо. Сейчас другие тренды в моде, — Вероника переключилась в режим «я ребенок-оригинал».

— Другие — что?!

— Боже! Объяснять такие элементарные вещи!

— Интересно, где ты такие слова-то хватаешь? — пробормотала Ира. — Не вертись, пожалуйста… Где твои заколки?

— В шкатулке перед тобой, мамочка. Вон ту, с сиреневым камешком, пожалуйста. Вова сказал, что сиреневое мне к лицу, — с кокетливой гордостью сказала десятилетняя дочь.

— Что еще за Вова?

Мальчик из параллельного класса. У него айфон, и в «Фейсбуке» у него статус «не занят».

— Господи помилуй, — едва сдерживала смех Ира, скрепляя волосы дочери сиреневой заколкой. — А что, десятилетние мальчики у нас нынче могут быть заняты чем-то, помимо учебы?

— Конечно! Не все, правда. Некоторые еще совсем дети. Но настоящие мужики видны даже в четвертом классе! И на таких большой спрос, — Вероника повертела головой перед зеркалом, силясь рассмотреть хвост, а Ира, уже не сдерживаясь, смеялась.

— Ох, не могу… Ребенок, ты слишком быстро взрослеешь. Придержи коней, ладно? Что ж с тобой будет дальше, если у тебя сейчас голова забита маленькими мужиками?

— Ничего она не забита. Но учиться быть женщиной тоже ведь надо когда-то!

Ира повалилась на кровать дочери и схватилась за живот. Вероника в режиме «я ребенок-оригинал» умела веселить всю семью, не прилагая к этому особых усилий. Иногда дочь даже не понимала, почему все ржут над каждой ее фразой. А может, и понимала… С этой хитрованкой все возможно.

Ира никому не признавалась, но не так давно добралась до дневника дочери — пестрого девчачьего блокнотика, запиравшегося игрушечным ключиком, на который Вероника возлагала, вероятно, большие надежды. Но что значит какой-то ключик в сравнении с тайными пружинами родительского внимания? В некоторых местах Ира прочла много интересного. Например, то, что телефон, который они подарили ей на день рождения, вовсе не случайно упал в школе с лестницы второго этажа и разбился. Истина звучала так: «Мама меня разозлила после того, как не разрешила мне покататься с девочками с ледяной горки возле соседнего дома. Я так швырнула телефон в стенку, что он прямо в дребезги! Ну и пусть! Нечего меня злить!». Это открытие неприятно поразило Иру. Потому что Вероника на голубом глазу сочинила историю про «нечаянно уронила». Ира не стала ничего делать, потому что дочь уже была наказана за телефон, но мысленно поставила «галочку» на будущее. Чем дальше, тем тяжелее с ней было справляться. Пухленькая, белокурая, миленькая Ника внушала ложное впечатление пай-девочки. Однако дочь — тот еще кремень. В своем упрямстве она иногда сильно напоминала свою бабушку Викторию Павловну. Ох и доставалось же порой Веронике от матери, что, впрочем, не мешало дочери все сделать по-своему в пику, назло, несмотря на угрозу наказания. Леня, как всегда, пасовал, предпочитая утешать…

И насколько меньше было у них проблем со старшим Иваном. Сын неплохо учился, увлекался то борьбой, то коньками, то авиамоделированием, то языками. Ко всему подходил методично, без лишних слов. Ваня, казалось, предпочитал взрослеть в стоической независимости, относясь с болезненной раздражительностью к вниманию со стороны родителей в отношении появившихся прыщей и других бедствий созревания. Ира и хотела бы говорить с ним откровенно о вещах интимных, даже пугавших некоторых подростков, но совершенно не могла преодолеть глухое недовольство сына. Леня, засланный в его комнату именно с этой целью, тоже оказался бессилен. Ира слышала, как муж мялся и мямлил на фоне глуховатого и решительного баска сына. Свое неловкое бессилие она компенсировала лаской и теплотой, что бесило Веронику до невозможности: «Ваньку вы любите больше, чем меня, девочку в депрессии!».

Ира с великой тревогой думала о том, что будет через годика три-четыре, какие закидоны Вероника изобретет тогда. С другой стороны, глядя на своих детей, ей казалось, что ничего более прекрасного не существовало в ее жизни. Этой мысли хотелось крепко держаться, особенно из-за запоздалого раскаяния после встречи с Андреем. Ей овладела домашняя лихорадка — впервые за два года сняла и перестирала все шторы и покрывала в доме, сделала разорительный для семейного бюджета набег на магазины, выскоблила и перемыла полы, переклеила обои в комнате Вероники и в большом зале. Эта лихорадочность не укрылась даже от Лени, обычно не замечавшего такие вещи по рассеянности.

Несколько дней Ира пресекала всякие разговоры о том, что произошло после того злополучного обеда у его родителей. Намеки не поддерживала, прямые вопросы игнорировала, переводя разговор на другую тему. Она даже не стала упрекать мужа в том, что он так недальновидно, так не по-мужски делился с мамочкой своими семейными делами. Да и на себя Ира злилась из-за того, что дала повод. Она что, недостаточно изучила Леню и его мягонький характер? Знала же…

Как-то они допоздна сидели за переводом Кортасара[9]. Перевод надо было сдать в издательство срочно, и Ира взяла на себя треть текста, включая литературную обработку. В те дни они были с головой погружены в работу. Ира даже выключила свой сотовый, а Вероника ошалела от вдруг свалившейся свободы. Однако Ире хотелось этого безумного ритма, этой бешеной загруженности, которая помогла бы ей забыться.

Леня вытащил ее из-за стола уже засыпающую, страдающую от головной боли. Разложил диван, неловко застелил его бельем. Потом лег рядом с ней, привлек к себе.

— Хочешь, я больше туда не поеду, — сказал он тихо.

— Куда? — теряя сон, переспросила Ира.

— К родителям.

— Не говори ерунды, Лень, в самом деле.

— Мать со мной, наверное, и так разговаривать не станет, — вздохнул он. — Я ей все высказал тогда… Отец звонил вчера, говорил, что я неблагодарный и вообще сволочь.

— Сволочь? Так и сказал?

— Это подразумевалось. Знаешь, в тот момент мне все казалось безразличным. И одновременно мне было стыдно. Что ж я за мужик такой у тебя? Я ведь все знаю про себя и понимаю. В детстве я был решительнее. Правда. Наверное, потому, что меньше боялся и большего желал, не оглядываясь вечно на родителей, — голос Лени звучал ровно, он успокаивал и убаюкивал. Она любила его голос, особенно когда он звучал из темноты. — Когда я был маленьким, то очень любил птиц. Но птицы меня, признаться, не любили. Они вообще страшные эгоисты и, как правило, дорожат свободой больше, чем счастьем общения с человеком. Я это понимал интуитивно и справедливо решил, что раз глупые птицы не ценят такого счастья, то не заслуживают деликатности в обращении. Ведь умный человек всегда лучше знает, что лучше для братьев своих меньших.

Я гостил тогда у бабушки, матери отца, где-то в Подмосковье (там этой деревни уже давно нет). В один прекрасный летний день я вдруг обнаружил, что за оконным наличником поселилась деловитая семейка воробьев. Во-о-от… Во мне, как ты понимаешь, был метр росту и грандиозные планы по организации птичьего зоопарка, первым обитателем которого предстояло стать кому-то из воробьиного семейства. В пять лет от роду мечты, знаешь ли, еще не наталкиваются на опыт, поэтому в это невинное время совершаются почти все мелкие глупости. Половину дня я, как заправский шпион, следил за графиком жизнедеятельности ячейки воробьиного общества в двух метрах над моей головой. Родители-воробьи суетливо приносили в клювиках мошки насущные своим орущим воробьятам. Сердце мое колотилось от нетерпения поразить первым в мире птичьим зоопарком соседскую девчушку, которая показывала мне язык из-за забора и категорически отказывалась дружить домами. Я начал действовать решительно.

Из яблоневого сада притащил к окну старую полусгнившую лестницу, распоров по пути выступающим из нее гвоздем свои чистые шортики, набив шишку, чуть не высадив стекло, но все же установив ее кое-как у окна. Для страховки похитил из шкафа дедов военный ремень. Веревка тоже обнаружилась — я просто срезал в саду натянутую бабушкину бельевую. После этого был готов идти на подвиг, обернувшись два раза вокруг талии ремнем, привязав к нему бельевой шнур. Другой конец веревки аккуратным бантиком (как мама учила) привязал к нижней планке лестницы. После этого отправился вверх, к славе и успеху.

Лестница скрипела и дрожала, страховочная веревка два раза цеплялась за щербатые планки, пропасть под моими ногами росла с каждой трагической секундой. Но мечта двигала меня к наличнику и моему птичьему зоопарку. Птенцы, угадавшие приближение чего-то страшного, умолкли. Стремясь удержать равновесие на шаткой лестнице, я попытался заглянуть в темное, уютное и теплое нутро за наличником, слегка пахнувшее курятником. Чуть успокоившись, запустил туда руку…

И в это время вернулись родители птенцов. Вероятно, они отличались особо боевым характером и накинулись на мою макушку. Мои нервы не выдержали. Я с ревом полетел с лестницы вниз. Дела были бы совсем плохи, потому что веревка, привязанная, как ты помнишь, к нижней планке, нисколько не воспрепятствовала бы моему соприкосновению с бабушкиным палисадником. Но на мое счастье веревка зацепилась за лестницу, и я повис на ремне в воздухе.

Ира сквозь дрему захихикала:

— И что, влетело?

— Да, и еще от матери получил втык. Из меня мог бы получиться скалолаз или орнитолог. А получился маменькин сынок и филолог-неудачник. Ты простишь меня?

Ира предпочла промолчать, тем более что она плавала на краю сна. Ира не знала, что делать и как быть дальше. Чувства, над которыми ум был не властен, вытаскивали ее из оборонительного кокона семьи, возвращая снова и снова к мыслям о человеке, которого она увидела впервые 18 лет назад… Так много всего случилось с ними за это время. Так много!

И Леня ничего уже не мог исправить. Ничего.

Виктор

У всех есть секреты. У кого-то меньше, у кого-то больше. Виктор хорошо это знал.

У него хранился свой комплект ключей от квартиры Заботиных еще с тех времен, когда таскал фолианты из библиотеки Олега Ивановича. Естественно, об этих ключиках никто не догадывался.

Виктор хорошо изучил распорядок дня старших Заботиных, не менявшийся годами. Обычно после обеда они уходили из дома гулять. Этакая парочка доисторических мастодонтов — он в шапке-пирожке, кашне и пальто, она — в горжетке с вуалькой, облезлой шубке и с ридикюлем на сгибе локтя. У Виктора было верных два часа, чтобы хорошенько осмотреться в квартире и поискать.

Ровно в половине третьего Заботины вышли из подъезда. Виктория Павловна поправила мужу кашне, взяла его под руку, после чего, ступая в ножку, они отправились по дорожке вокруг квартала.

Была маленькая проблема — консьержка. Виктор набрал номер телефона в ее будке. Телефон стоял так, что консьержка — пожилая узбечка, обвязанная пуховым платком на талии, — должна была отвернуться от двери, чтобы снять трубку. Именно в этот момент Виктор проскользнул в подъезд.

— Ало, ало! Говори, я тебя слушаю! Зачем по телефону звонишь, если не хочешь разговаривать? Эх!

Виктор не воспользовался лифтом. На своих двоих поднялся на нужный этаж быстро и тихо. Заботины не сменили ни один замок, поэтому внешняя и внутренняя двери открылись без проблем.

С хозяевами или без них квартира неизменно казалась необитаемой. Лишь отсутствие пыли и паутины говорило об обратном. Не таясь, Виктор прошел вдоль коридора к кабинету Олега Ивановича. Официально сюда мало кто имел право входить. Когда хозяин садился писать очередную свою бредовую книгу, переступать порог кабинета могла только Виктория Павловна. И то не часто. Даже воруя из библиотеки книги в свое время, Виктор не решался шарить в кабинете. Какое-то иррациональное почтение останавливало у двери. Но сегодня он не страдал такими глупостями. Виктор был полон решимости разгадать секрет многолетнего благополучия старших Заботиных.

Обитель старика поразила сумраком, усугублявшимся северной стороной и тяжелыми гардинами. У двух стен, как и в библиотеке, располагались массивные книжные шкафы, за стеклами которых в беспорядке были напиханы книги, газеты, журналы, какие-то папки и бумаги. Письменный стол, заваленный все теми же бумагами и книгами, примыкал к окну. Уютная настольная лампа с зеленым абажуром стояла слева, а у ее основания валялась россыпь визиток и каких-то фотографий. Центральное место занимала чудовищная пишущая машинка. В нее были заправлены два листа с копиркой. Виктор прочел несколько строк: «Горький писал: «Нижний Новгород — город купеческий, о нем сложена поговорка: «Дома каменные, люди железные». Но, как мне кажется, в своей «Вассе Железновой» описал он людей совсем не железных. Слабых людей явил Горький. Немощных, припадочных, страстных только в жажде удовольствий».

Какая прелесть! Уж кому разбираться в «жажде удовольствий», как не душке Олегу Ивановичу?

Виктор уселся в кресло и осмотрелся. С чего начать? Здесь столько бумаг и хлама, а что именно искать — он пока не знал. Начал с осмотра шкафов, потом перешел к объемным ящикам письменного стола. Бумаги, бумаги, бумаги… Стоп! Один ящик заперт. Ножницы и скрепка помогли справиться с замком. Ба!..

Если бы Виктор раскопал в древнем поселении первобытных людей смартфон последней марки, и то он так не удивился бы, как этой своей находке. В ящике покоился новенький ноутбук «Делл» с бархатистой сиреневой крышкой. Олег Иванович так часто повторял, что ненавидит компьютеры и не понимает их власть над человечеством, что очередное свидетельство двоедушия развеселило Виктора. Нашелся и шнур питания.

Спустя несколько минут он отыскал весьма солидный и современный сейф по левую руку от окна, замаскированный под обычную тумбочку. Виктор тщательно порылся на столе и в столе в поисках ключей, но Олег Иванович, видимо, был не так прост. Что ж, для первого раза информации оказалось более чем достаточно. Виктор решил не искушать судьбу настойчивостью, поэтому все положил так, как было.

«А ключики эти мы разъясним!», — пообещал он себе с ощущением близкой добычи. Если есть сейфы, значит, это кому-нибудь нужно!

На следующий день Виктор впервые за несколько месяцев позвонил матери. Наталья Павловна удивилась:

— Надо же, сынок сподобился узнать, не скопытилась ли мамаша за это время!

— Кончай, мать. Мы с тобой всегда плохо понимали друг друга, но это не значит, что я последняя сволочь. Как жизнь?

— Живу, как на карачках ползу. Давление скачет. Алкоголик опять в больнице. Думаю, оттуда его на погост оправят точно. Циррозник хренов!

— Квартирка-то на тебя останется?

— Ага, подарю я ее, что ли, кому? Ты ж меня из дома выгнал, где мне жить прикажешь?

Виктор поморщился:

— Никто тебя не выгонял, не трынди, поняла? Ладно, не об этом речь. Я у тебя спросить хотел кое о чем. Помнишь Оксанку, с которой мы когда-то гуляли? Она из соседнего дома.

— Ну, помню, — в голосе матери слышался сарказм.

— Знаешь, что с ней, где она?

— Скурвилась Оксанка твоя. Проститутка конченая. Говорят, чуть не посадили ее года два назад за то, что других девок соблазняла к блядству за деньги.

— Живет там же?

— А где же еще? Мамку свою схоронила в прошлом году. Видела ее — клейма ставить негде. А тебе она зачем? Это же курва гнилая до костей!

— Так, интересно просто. Вспомнил на досуге.

— Как вспомнил, так и забудь!

В свое время почти всех девушек, которые посещали Виктора, мать называла или «шкурами», или «прошмандовками», или «шалавами», или «кобылицами». В зависимости от настроения. Она полагала, видимо, что другие, «достойные», не прельстятся таким упрямым насмешником, как ее сын. «Девушки любят уважение, а ты даже матери хамишь», — говорила Наташа.

Спорить с ней Виктор не считал нужным. Некоторые его подруги знали о характере их отношений и не пугались неожиданных скандалов, на которые Наталья Павловна была горазда. Например, бойкая Оксана, знавшая Виктора с детского сада, даже не боялась огрызаться, если та, подвыпив, пыталась ее учить жизни.

Особь другого пола Виктор не считал загадочной «терра инкогнита»[10], которая могла одарить любопытного исследователя невероятными переживаниями. Не искал идеала с определенными чертами лица и телосложением, хотя и ценил девичью красоту и не был равнодушен к ней. Просто какое-то время брезгливо держал оборону от домогательств подружек близкого круга, чутьем угадывая в себе неспособность отстоять свободу и независимость после того, как будут сорваны все печати, а основное лакомство будет распробовано и гормоны не оставят ему выбора.

У него перед глазами имелось множество примеров, когда прагматичные и скоро повзрослевшие девочки на его жизненной орбите, ловко играя в увлекательную игру «дам — не дам», мгновенно брали парней на брачный абордаж или так ловко манипулировали чувствами жертвы, что жизнь во всей ее полноте переставала принадлежать собрату. Телефонные звонки (которые они называли «поводком»), талантливо разыгранные капризы, просьбы «а-ля слабая женщина», лесть, ласка, звериные взбрыки, кулинарные таланты и обещания неизведанных услад — все это девушка пускала в ход с тем, чтобы не было скучно жить одной.

Виктор не верил в «некрасовских» барышень, узнававших о сексе только после замужества. Как он считал, такие барышни вымерли окончательно и бесповоротно с наступлением эры Интернета. Его бы устроила немая и послушная даже движению брови японка-сирота, но где взять такую?

Посему в юности к выбору проводницы во взрослый мир Виктор подходил серьезнее, чем его ровесники. Тщательный анализ ближнего круга позволил остановиться на Оксанке. Она казалась сговорчивой, неприлипчивой и, судя по всему, уже опытной в таких делах девушкой. Ко всему прочему, они знали друг друга с детства, а в шестилетнем возрасте продемонстрировали друг другу под столом в ее доме все достоинства, коими их наградила мать-природа. Смотреть тогда, правда, было особо не на что, но оба сильно впечатлились и решили по достижении возраста дяди и тети пожениться и умереть в один день…

Дорожки их разбежались стремительно. В общем, Виктор предполагал, что Оксану может ждать такое будущее. Слишком уж разболтанной она казалась.

Не слишком долго размышляя, он купил шампанского и направился к знакомой квартире в соседнем доме. Позвонил несколько раз. Дверь так никто и не открыл. Виктор постоял немного, потом вырвал из блокнотика страницу, написал несколько слов и номер своего сотового, после чего просунул записку в щель.

Оксана позвонила ближе к вечеру. Она не казалась ни удивленной, ни обрадованной. Они условились встретиться в кафешке неподалеку.

Оксана действительно изменилась. Она очень похудела и как-то выцвела за эти пять лет, хотя одеваться стала не в пример лучше. Смело и раскованно устроилась на мягком диванчике напротив него, свалив рядом модненькую сумку от Дольче и Габана.

— Привет, привет, друг детства! — начала она, рассмеявшись слегка вульгарно и закуривая тонкую сигаретку.

— Привет, подруга! — улыбнулся он, нагнувшись и поцеловав ее в щечку.

— Боже, боже! Какие нежности! Соскучился за столько лет?

На ней была короткая рыжая шубка, мини-юбка и высокие сапоги. Походила она на осмелевшую худую крыску, которой море по колено.

— Ну, что-то вроде того, — кивнул Виктор, заказывая кофе и мороженое.

— Ты похорошел в своих заграницах! Мачо!

— Не буду спорить. Ты в этом разбираешься лучше, чем я.

Оксана чуть дернула головой, стараясь скрыть замешательство. Судя по всему, она рассчитывала хотя бы с ним притвориться нормальной. Пытливо посмотрев на него, Оксана догадалась, что ему многое известно. И в какой-то неуловимый момент расслабилась, заулыбалась снова.

— Этот сволочной город иногда напоминает большую деревню. Несмотря на размеры.

— Не парься, Оксанка. Жизнь каждого из нас жует по-своему.

— Это точно. Давно вернулся?

— Несколько месяцев назад. Англия, Франция, Италия, Перу, Мексика, Таиланд, Сингапур… И везде свое дерьмо. Языки разные, а люди одинаковые.

— Да? А я всегда хотела замуж за шведа! Как в «Интердевочке»! Правда, попался датчанин, и тот сбежал! — смеялась Оксана. — Пришлось выйти за одного нашего урода. Как же я этого козла ненавидела!

— А зачем шла?

Оксана пожала плечами:

— Надо было. Если б не он, я б за тебя вышла!

На этот раз засмеялся Виктор.

— А что, не взял бы? — зло прищурилась Оксана. — Помнишь, как у нас было?..

Конечно, он помнил. Несколько лет назад Виктор решил, что Оксана сможет его провести в мир взрослых. Как ответственный мальчик купил презервативы, виноград, хорошее вино и новый диск «Энигмы».

Оксана, явившись на зов, почти мгновенно раскусила намерения друга детства. Глупость не значилась в списке ее недостатков. Плотно задернутые шторы, горящие свечи, отсутствие матери в доме и нарочитая беспечность хозяина комнаты не оставляли сомнений в том, что кое-кому приспичило. А если судить по усилиям создать романтическую обстановку, то приспичило по-настоящему впервые. Она оценила эти наивные усилия начинающего любовника, но нарочно не показала виду. Оксане было любопытно понаблюдать за поползновениями Виктора. До этого она имела дело с опытными пацанами, знавшими свою роль и приятную механику любви. Некоторых она потом сама могла бы кое-чему выучить, но в целом сам процесс ее никогда не разочаровывал.

Виктор тогда пребывал в той неспокойной полосе жизни, когда сексуальная энергия перехлестывала через край. Взгляд в метро, нечаянное прикосновение, завиток волос, запах, цвет, вкус, слова и звуки — самая незначительная вещь или событие могли породить в теле жаркую волну чувства. Пылкое, стремительное, отчаянное вожделение чаще всего руководило поступками. Он на ходу учился флирту и способам нравиться. Симпатии и антипатии брызгами разлетались в его кругу, побуждая к действию.

Он повел дело неспешно, отменно собой владея, хотя обстановка предполагала (как она с удовольствием воображала) быстрое срывание покровов, нетерпеливый жар тел и ее опытное наставничество с легким налетом снисходительности. Виктора она знала давно, но, как бывает с близкими друзьями, не рассматривала в качестве сексуального партнера. Они вместе ходили на концерты, в кругу общих друзей пили, смеялись, подбрасывали друг другу удачные реплики (половина симпатии складывается из этого умения вовремя и к месту подать реплику или парировать фразу!). Оксана не интересовалась личной жизнью Виктора. А в тот вечер всмотрелась в него попристальнее.

С Виктором все было несколько иначе. Он мог бы приятно волновать девичье сердце статным ростом и ладно слепленным телом, ямочкой на подбородке, приятной улыбкой на тонком интеллигентном лице, на котором всегда была тщательно ухоженная щетина. Его волосы слегка вились, и потому его хотелось трепать по голове, как глупого веселого бигля… Однако этот его откровенный иронично-ехидный тон, эта щепетильность во всем и неизвестно на чем основанное и всячески выпячиваемое превосходство — все это не обещало легкости в общении и невольно наталкивало на мысль о боли, которую может причинить этот человек. Сильной боли.

Оксана тогда боролась с двумя противоречивыми желаниями — уйти или остаться. Она беззаботно сидела на подиуме для медитации у окна в комнате Виктора, понемногу отпивала из бокала вино, листала глянцевый журнал. Виктор в это время лежал рядом, что-то рассказывал, но Оксана едва слушала. Чуть скашивая лукавый взгляд, она привыкала к нему, преодолевая что-то в себе и удивляясь, как сложно представлять его любовником. Виктор лежал и говорил, закинув руки за голову. Клетчатая рубаха его, как нарочно, вылезла из джинсов и задралась, открыв волосатый пупок.

Оксану злила его медлительность, озадачивали спокойствие и отсутствие стеснительности. Она перевернулась на живот и, фривольно подперев кулачками подбородок, стала откровенно рассматривать Виктора. Оксана сама себе казалась лакомым кусочком, однако все еще не могла решить, что ей делать, если все будет развиваться по предсказуемому сценарию. Не похоже было, чтобы он испытывал какой-то особенный трепет перед тем, что должно было свершиться. Оксана подозревала, что она — лишь часть плана, который Виктор составил на этот вечер. Она словно увидела себя в списке на месте, где в ресторанном меню обычно значится десерт. Похоже, он просто ждал удобного момента, какой-то «особой» минуты. «Десерту» в меню Виктора не полагалось думать и чувствовать. «Десерту» надо было просто ждать, пока придет время подхватить ложечкой кусочек безе с вишенкой…

Оксана закусила губу и поднялась, словно вот только сейчас вспомнила, что ее ждут неотложные дела. На мгновение Виктор показался ей омерзительным — весь такой язвительно-сдержанный, холеный, скрытный, все планирующий, с непонятными мыслями… И в нем чувствовалась опасность, как ощущается она в подросшем тигренке, который пока играется, но уже может показать будущую силу зубов, мускулов и когтей большого зверя.

То, что он удержит ее за руку, она и ожидала, и испугалась этого. Испугалась до дрожи, противной и мелкой. Словно не Виктор впервые ступал на этот путь, а Оксана. Будто не было до него никого. Не было ни пьяной торопливости Пашки, ни веселой, почти дружеской ночи со Славиком, ни основательного и мучительно-долгого постельного марафона с Игорем Ивановичем — женатиком, с которым она пофлиртовала в супермаркете. А был только Виктор — молодой мужчина, друг детства, требовательно и сильно державший ее сейчас за руку. Он продолжал полулежать на подиуме, как актер на сцене, и улыбался ей. Не просительно, не со смущением нетерпеливого юнца, а с видом человека, претендующего на то, что принадлежит ему по праву. Этот новый Виктор поразил Оксану своей новой самоуверенностью.

Она колебалась, и все же сдалась — увлеченная, любопытствующая и немного испуганная. Она испытывала смешанные чувства ужаса и восторга, как на «русских горках». Возможно, Оксана влюбилась в него тогда. Но после той ночи Виктор ушел из ее жизни и возник только спустя несколько лет, когда от ее жизни остались одни ошметки.

Виктор прислушивался к себе и пытался найти в душе хоть чуточку былого чувства к ней. Но кроме легкого презрения и необременительной ностальгии, ничего не находил. Оксана ничего в нем не оставила. Даже сожалений. И если бы не дело, вряд ли он сидел бы с ней в кафе за одним столиком и вот так мило беседовал, вспоминая былое.

— Оксан, мы с тобой друг друга знаем давно, — начал Виктор, которому наскучили и разговоры, и воспоминания, — я тебе доверяю, и нам нечего друг перед другом что-то изображать. Согласна?

Она кивнула, закуривая новую сигаретку и отпивая свой кофе.

— У меня есть одно дело, и мне нужна помощь. Никакого криминала. Чистая взаимная доверительность, плюс от меня гонорар.

— Что за дело?

Виктор изложил в общих чертах о желании своего престарелого дядюшки.

— А дедуля знает нынешние расценки? — засмеялась Оксана. — У нас пенсионных скидок и распродаж не бывает! Особенно если девочки элитные, чистые, молодые. Бабосики наликом и вперед!

— Дам пятьсот на всех. Для вас и так с лихом. Можешь подобрать девочек помоложе?

— С малолетками не связываюсь. Статья.

— Это понятно. Выбери такую, чтобы лицом, как школьница, и одежда соответственно. Не знаю, что он с ними делать будет, но в наш век виагры, знаешь ли, уже ничему не удивляешься.

— Я так понимаю, старичка надо куда-то привести?

— Именно. Его бабуля ничего не знает, и знать ей не обязательно. Во всяком случае, пока, — усмехнулся Виктор. — Место есть?

— Не проблема. А можно вопрос, дорогой друг детства?

— Валяй!

— Почему я? Объявок с девочками в Интернете — дофига и больше.

— Хороший вопрос, Оксаночка! Прямо в самую точку вопрос! Я же не зря пятьсот баксов даю там, где мог бы отделаться сотней. Дело в том, солнышко мое, что у дедули при себе будет ключик один интересный.

— Ключик?

— Ага. Он самый. Мне надо сделать с него дубликат.

— А ты говорил, никакого криминала, — глаза у Оксаны забегали и насторожились.

— Ну какой же криминал, детка? — вздохнул Виктор. — Напоминаю, Олег Иванович мой дядя. Это раз. А ключ мне необходим для того, чтобы открыть некий сейф. Это два. В этом сейфе, моя милая подруга детства, лежит дядюшкино завещание, в которое хочу заглянуть одним-единственным глазком. Мне надо знать, что я получу после кончины этого славного человека и насколько глубоко сейчас, когда он благополучно здравствует, я должен вылизывать ему анус. Понимаешь меня?

Оксана заулыбалась, расслабившись снова.

— Хочешь знать, светит ли бедному племяшке наследство?

— Очень хочу, милая! Поэтому ты, свет Оксана, достань мне этот ключик в то время, пока дядюшка будет получать сексуальное удовольствие. Во избежание недоразумений и для большей надежности можете его слегка погрузить в непродолжительный освежающий сон. За это лично ты получишь еще пятьдесят баков из рук в руки. О’кей?

Оксана раздавила очередной окурок в пепельнице, выпила залпом кофе, после чего протянула ему ладошку.

— Бабосики вперед, милый!

Вручив задаток, Виктор распрощался с подругой детства.

Андрей

После разговора с Семеном немного полегчало. Разлад в душе не угас, но Ирина стала необходимой частью его жизни. Двойной жизни, чего уж тут скрывать.

Домой из офиса он вернулся поздно вечером. В последнее время полюбил стоять в пробках. Уйма времени, чтобы подумать.

Приняв душ, вышел к ужину расслабленным и усталым. Валентина что-то готовила.

— Где ребята? — спросил он.

— Кажется, я тебе говорила. Уехали на три недели на сборы. Тренер сказал, что у них хорошие шансы в юношеских соревнованиях. Ты бы сходил на тренировку, посмотрел, как плавают твои сыновья.

— Схожу.

Этот упрек имел вес.

— Я приготовила жареные овощи и стейк.

— Буду только чай. Устал.

Он видел, как жена замерла перед плитой. Потом начала как-то резко двигаться. Шипящее содержимое сковородки полетело в мусорный бак. После этого Валентина поставила на плиту чайник с водой.

— Для чая мои кулинарные способности не нужны. Надеюсь, родной, сделать заварку у тебя хватит сил. Я пошла спать.

Андрей не стал ее удерживать и о чем-то спрашивать. В последнее время любой разговор с женой стал его утомлять и тревожить. Какая-то часть его хотела все ей рассказать и покончить с двойственностью положения. Вряд ли Валентина знала что-то конкретное, но уж точно чувствовала.

Валентина устроилась в гостевой спальне, и Андрей почувствовал облегчение. «Не ты первый, не ты последний, мужик, — вспомнились слова Семена. — В жизни всякое бывает. Никто не подписывается под тем, что перемены в ней невозможны. Крутые перемены, маленькие перемены — все одно к одному».

Крутые перемены. Как ни крути, а решиться на них было трудно. После стольких лет привычное, размеренное, знакомое въелось в кожу. Если не считать бизнеса, Ирка оказалась единственным сумасшедшим поступком за последние несколько лет.

Они не спрашивали друг друга о семьях, но почему-то все знали. Каждую мелочь. Он знал, что ее дочь неплохо учится и мечтает стать художницей, а сын — серьезно намерен стать юристом. Она знала, что оба его сына-близнеца готовятся стать спортсменами и добьются своего. Он знал, что муж ее — тихое, безобидное недоразумение, не приспособленное к жизни. Она знала, что жена у него — чуть простоватая, но хваткая дама, всю жизнь безуспешно пытавшаяся держать его на коротком поводке. И они знали, что все сложилось в их жизни не так, как должно было бы. Но не винили никого. Да и зачем?

Андрей тихо постоял у закрытой двери гостевой спальни на втором этаже и отправился в кровать.

Утром встали, словно вечером ничего не случилось.

Он думал, что Валентина бросит затею с пробежками, но ошибся. Она вышла в спортивном костюме вместе с ним.

Как всегда, Андрей вырвался по дорожке вперед. Бежал сначала медленно, чтобы разогреть мышцы, потом все быстрее.

Когда остановился, чтобы отжаться, Валентина притопала с охами и упала на скамейку рядом.

— Сердце… вон… совсем! Ох! Все в глазах двоится! Я это делаю только из большой любви к тебе, Андрей, учти…

Он научился ловко избегать темы ее веса, ее одышки и ее образа жизни. Горький опыт ругани по этому поводу у него имелся. Валентина словно нарочно подзуживала его к упрекам, после которых можно разрыдаться и бросить в ответ свои слезные аргументы, почему она живет так, а не иначе. Эта вечная слежка за самим собой и своими словами, которые чуткая жена могла принять на свой счет, утомляла. Как утомляет переход через минное поле — никогда не знаешь, будет ли следующий шаг верным. С той лишь разницей, поле рано или поздно кончится…

— Я побегаю еще минут пятнадцать, а ты… сама дойдешь до дома? — спросил Андрей, присев рядом с ней на корточки и заглянув в лицо.

Она состроила виноватую гримасу и стянула платок. Она все еще была красива.

— Все о’кей? — улыбнулся он, целуя ее в уголок губ.

— Будет, — отстранившись, облегченно ответила Валентина, словно разом развязалась с утомительной и неприятной докукой, — когда приму душ и выпью кофе. Ты же знаешь, что я без этого все равно что неживая.

Андрей знал. Все ее привычки и слабости были на виду. Таинственное, кошачье, неожиданное ушло из нее, как масло из треснувшего сосуда. Какое-то время он боялся своего остывания к ней, потому что ничего другого она ему предложить уже не могла или не хотела. И что будет потом, после, Андрей думать не желал.

Он уже хотел подняться, но Валентина удержала, пристально и жадно ловя его взгляд.

— А ты красивый кот, — проговорила она незнакомым голосом. — Все еще…

— Что? — он улыбнулся с некоторым недоумением.

— Красивый, говорю, ты у меня. И всегда был. А сейчас как жеребец — в полную силу вошел… Сильный, здоровый… Волосок к волоску, ни одной седины. Бабы на фирме, знаю, стаями ходят, кипятком писают. Я пока не лезу туда… Насколько мне известно, ты повода не давал. Но, Андрюшенька, золотко мое, я тебя от себя никуда не отпущу…

— Ты что, Валентина?.. — он нахмурился и все равно не мог сдержать восхищения такой откровенностью.

— Не отпущу, так и знай. Ползком поползу. Побегу. Но ты мой, Андрюша.

— Валя, что на тебя нашло?

— Ничего. Беги, родной.

Так странно и неприятно вдруг стало, словно пометили его насильно, тавро наложили жгучее. И поднялась неприязнь взамен натужной привычной симпатии, оставшейся от былого чувства.

Андрей выпрямился, глядя на жену сверху вниз.

— Глупо говоришь сейчас. И пустое. Совсем пустое, Валь. Перележала на диване у телевизора? Сериальцами объелась? Я же не бык тебе племенной, купленный задорого. Не купила.

Он посмотрел вдаль, ища не обидные слова.

— У тебя уже кто-то есть, — она то ли спрашивала, то ли утверждала — не понять. Но явно приберегала этот вопрос. Однако момент неловкости перед откровенным разговором был преодолен и что будет после него казалось уже неважным.

Отчуждение, которое Андрей отталкивал от себя до этого, теперь казалось естественным.

— Ты бы послушала себя, Валентина, со стороны, — ответил он, не в силах стащить с лица гримасу жалости. И не удивился злым слезам, появившимся на ее глазах.

— Кобель. Как все вы, мужики… Так вот банально, да.

Андрей плохо понимал, что вообще происходит на обычной утренней прогулке. Вот так, обыденно и просто. Наверное, так бывает, когда все чувства выпиты до дна и остается сухая, не обременительная на первый взгляд пустота. Ее можно долго не замечать, отрицать, отталкивать от себя, но она все равно, рано или поздно, даст о себе знать, выскочит, как чертик из табакерки, даже на утренней пробежке, всего в 500 метрах от дома, где они воспитывали двоих сыновей.

— Ты меня плохо знаешь, Валентина. Несмотря на эти шестнадцать лет.

— Я тебя хорошо знаю, радость моя. Потому и говорю, — ее слезы уже высохли, а сама она казалась решительной и отстраненной. — Бизнес на мне. Недвижимость — моя. Дети — мои. Просто заранее предупреждаю, Андрей. Могу устроить так, что будешь снова стишки свои кропать, как раньше.

— Это похоже на ультиматум, — горько усмехнулся Андрей, теперь действительно узнавая прежнюю Валентину, рвавшую конкурентов зубами.

— Как хочешь, так и понимай.

Она встала и направилась к дому.

Андрей повернулся и побежал в противоположную сторону.

Ира

Татка нашла себе очередную любовь. Еще с института живет в ней эта кошачья влюбчивость. Как увидит симпатичного парня — бац! хлоп! бум! Смотришь, она ему глазки строит и записочки строчит. К 25 годам эта дура два раза была замужем. А толку никакого. Ума как не было, так и не появилось. Вот и сейчас…

Ира не могла понять, откуда Таисия выкопала эту молодую волосатую образину под два метра ростом и с буграми мышц на теле. Пригласила на смотрины. Всего несколько вопросов, которые ему задала Ира, выявили трагическую неспособность Георгия поддержать мало-мальски интеллектуальную беседу.

А Татка на него надышаться не может. Можно ли себе представить такое? И хихикает, и вьется возле него, и головку на плечо кладет, и самые вкусные кусочки своими белыми ручками ему в пасть… Хотя, надо отдать ему должное, несмотря на небритую рожу и руки-лопаты, Георгий держался скромно, солидно и предпочитал не открывать рта без особой необходимости. Таисия проболталась, что он служил водилой в полиции. Словом, Татка втюрилась в это чудовище с победным именем Георгий. По уши. Хотя сама она была воспитана на Чехове и Тургеневе. И нельзя сказать, что она совсем без мозгов. Просто у девушки такой характер. Взбалмошный.

Там же на смотринах Ира узнала, что они собираются пожениться. Любовь любовью, а третий замуж — это сверх всякой меры. Ира сразу окрестила его Горынычем. Попыталась открыть подруге глаза на ее выбор, но куда там! Пришлось смириться и принять Горыныча таким, какой есть. Ира лишь надеялась, что Таткин характер Горыныч не вынесет и канет в Лету, как и все остальные ее мужья.

Хотя нет. Со всеми своими предыдущими подруга поддерживала теплые, ровные и совершенно очаровательные отношения. Она называла их «мои мальчики» и по очереди наведывала. У одного уже была новая жена, второй пока тихо страдал после скоропалительного развода. Татка иногда напоминала взбесившийся пылесос. В том смысле, что ни с того ни с сего врывалась с бесконечным гудящим монологом и начинала прибираться в чужом доме. Выходило это так естественно, что хозяева не смели возражать, не желая обижать работящую нахалку.

Впрочем, ей ли осуждать и упрекать Таисию?

— Я хоть и веду себя, как влюбленная кошка, но могу видеть кое-что помимо Гоши, — однажды, улучив момент, сказала ей Татка. — С тобой что происходит, подруга дней моих суровых?

— Не обращай внимания, — отмахнулась Ира. — Со свекровью недавно поцапалась. Леня тоже в опале, кстати. Знаешь эти их версальские обеды?.. Так вот Леня имел наглость поржать от души за столом. Ты бы видела лицо Виктории Павловны. Иногда она умеет так смотреть, что, кажется, лучше под землю провалиться.

Ира хотела спрятаться за многословием, как за щитом. Таисия девушка совсем не глупая и в два счета могла все выведать. Ей только дай повод.

— Так как же ты нашла этого Георгия? — спросила Ира, чтобы отвлечь подругу от пристального к себе внимания.

— Гошу? А к нему пьяные хулиганы приставали, ну я его и защищала.

Ира изобразила изумление и с трудом сглотнула чай.

— Вот, ты тоже удивляешься! Вообще он не хотел их трогать, потому что однажды его чуть со службы не выгнали за эту… как ее?.. превышение самообороны, вот! А они, идиоты, думали, что он их просто боится. Я тоже так сначала думала и стала их бить сумкой, чтобы отстали от парня. Как-то так удачно с придурками этими развязались, потом Гоша предложил довести меня до дома. Я его по пути, конечно, всего разглядела. Что?! Должна же я была рассмотреть, кого спасала! Хочу тебе сказать, Гошик стопроцентный мужик. Без всяких психологических вывертов. Такие уже не рождаются, — заключила Татка. — Сказал — сделал! Полюбил — баста! Все побоку!

Ира осторожно заметила:

— Тебя не смущает, что твой Гоша моложе тебя и немножко… без особых культурных запросов?

— Да, Гошик не интеллектуал! Мне интеллектуалов и неврастеников с кучей комплексов в двух замужествах хватило, знаешь ли! Куда ни плюнь сейчас — или гей, или невротик с этими самыми культурными запросами. Бездна нервов и бездна запросов! В кои-то веки нашелся мужик без соплей! Он меня перед… этим самым на руках по квартире носит, как пушинку…

— Ох, пушинка, избавь меня от описания ваших прелюдий! — засмеялась Ира. — Мне это знать не обязательно. Мне другое интересно — кто он, что он, откуда?

— Я тебе говорила. После армии годик перекантовался в своем родном Хлюндино или Хрюндино, деревня такая возле Пскова. А потом устроился водителем в полицию в Москоу-сити. Жил в общаге. Пока я его к себе не перетащила…

— Господи, Татка! — застонала Ира.

— А что такое?! Там у них в одной комнате пять мужиков кантовались! Это же ад!

— А ты ему рай предложила?

— Ну, рай не рай, а человеческие условия. Он, конечно, в некоторых вопросах пока как неандерталец, но это поправимо. Я как Пигмалион в юбке буду лепить из него человека, стараясь не испортить заводские настройки — повышенную сексуальность, некоторую наивность, доброту и интуитивное желание оставаться мужиком в любой ситуации. — Загнув четыре пальца, Таисия задумалась. — Вообще в нем больше достоинств, чем на первый взгляд.

— Ты откопала настоящее сокровище! — резюмировала Ира, подливая подруге чаю.

— Только без сарказма! — запротестовала она.

— Где сокровище? — на кухню заглянула Вероника, томившаяся под дверью в необоримом желании вступить в клуб взрослых женщин со своими репликами и мыслями.

Ира хотела сделать дочери замечание, но не успела.

— Ника, какая ты дама становишься с каждым днем! — завизжала Татка, притягивая ее к себе и усаживая на колени. — Ирка, ты только посмотри на это чудо! Посмотри!

— Каждый день любуюсь.

— Это же погибель для кавалеров растет!

— Уже! — довольно кивнула Вероника. — За мной два мальчика ухаживают целый год. А мне нравится другой.

— Да что ты говоришь?! — восхитилась Татка.

— Ага. Буду вся в маму!

Неожиданная тишина разлилась по кухне. Татка озадаченно посмотрела сначала на Веронику, потом на Иру.

Десятилетняя дочь впервые дерзко и с каким-то торжеством смотрела на Иру.

— Ника, ты не могла бы пойти поиграть в свою комнату, пока мы взрослые разговоры разговариваем с тетей Таисией? — как можно мягче попросила Ира.

— Конечно, мамочка. Разговаривайте свои разговоры дальше… Только и я не маленькая. У папы любовница. У мамы любовник. Я не одинокая тоже. Один Ванька у нас со своими прыщами…

— Никушка, деточка, все воображаемые любовники и любовницы в жизни легко лечатся. И ты это хорошо знаешь, — с угрозой произнесла Ира. — Замкни сейчас ротик на молнию и ступай заниматься. Я через часик приду и проверю. Договорились?

Вероника насупилась и поплелась в свою комнату.

— Это что такое сейчас было? — некрасиво хрюкнула коротким смешком Татка. — Какие такие любовники и любовницы? Я что-то пропустила в этой жизни?

— Ничего ты не пропустила. «Любовница» Лени как раз вчера приходила в гости, и мы с ней испили какао с зефиром. Леня сначала сказался больным, потом не выдержал, вышел и битых три часа спорил с ней за политику.

— Мама мия, страсти какие! И кто это?

— Господи! Да Римма! — пытаясь унять дрожь, сказала нарочито беспечным тоном Ира. — Ты ее знаешь. Она была на дне рождения Вероники. Толстый жабец в вечном люрексе с его кафедры. Вероника уверена, что бедная Римма ходит неспроста. Для десятилетней девочки у нее крайне развито воображение. По-моему, даже слишком…

— Да, воображение… — задумчиво заметила Татка. — Кстати, о воображении. Принимаю любые идеи по поводу проведения девичника. Послезавтра вечером собираю парочку девчонок для мозгового штурма.

— Я не могу, — улыбнулась Ира.

— Да? А что такое?

— Дела кое-какие.

Таисия пытливо взглянула на подругу. Ира просто кожей чувствовала ее желание продолжить допрос, поэтому взялась суетливо мыть посуду.

— Тебе явно не помешает напиться, — сказала подруга. — Иногда нервы лечатся хорошим коньяком. Или текилой. Без фанатизма, конечно, потому что женский алкоголизм тяжелее лечится.

— Я напьюсь, — пообещала Ира.

— Верю, — кивнула Таисия.

…В тот же вечер Ира встретилась с Андреем в их любимом кафе. Заказали коньяк и легкий ужин. Она помнила, что в зале совсем никого не было. Только он, она и цветы. Много цветов, от аромата которых у нее кружилась голова. Бесшумный и почти бестелесный официант менял блюда, к которым они почти не притрагивались.

Он сказал ей, что хочет уехать в Нижний Новгород по делам своей строительной фирмы.

Вспышка за окном снова заставила ее вздрогнуть. Лицо Андрея осветилось так резко, так жестоко, что ей он показался другим человеком. Всего на мгновение. И она испугалась, даже несмотря на то, что он успокаивающе накрыл своей сильной теплой ладонью ее мерзнущую кисть. Андрей всегда казался ей прирученным зверем — красивым и неуловимо опасным. Но не для нее, а для окружающих.

— Наверное, надо начать жить сначала, — сказал он.

— Надолго в Нижний? — спросила она, найдя в себе силы улыбнуться ему.

— Скажем так, квартиру я там уже арендовал.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Как во сне… — проговорила тихо. — Который не обманет. Потому что во сне все — правда. Даже то, что ложь.

— Хочешь — поедем? Вместе. А?

— Езжай, Андрей.

— А ты?

— В моей жизни слишком много штор, которых я не люблю, но от которых никуда не деться…

При каждой встрече он говорил о том, что надо жить вместе, но она рассеянно улыбалась и уводила разговор на другие темы. Она чувствовала горькую необходимость сказать этому мужчине «нет».

Им пришлось приспосабливаться к себе новым. Он стал решительнее, напористее, словно у него открылось второе дыхание во время длительного заплыва, — так он и двигался — рывками, преодолевая сопротивление судьбы. Она стала менее осторожной, более чувственной и мягкой, словно река после разлива. И возвращались теперь в «свое» кафе не из опасения, а из обоюдной потребности длить память о первой встрече.

О том, чтобы жить вместе, он говорил все реже. И она была этому рада.

Они попрощались у входа в кафе. Он вызвал такси по ее просьбе. Поначалу все было как обычно — и легкое сожаление от расставания, и подспудная наивная чистая радость от того, что снова будет «здравствуй».

Но она оглянулась…

Он стоял на обочине — светлый, теплый, добрый. Ее и не ее.

Он смотрел вслед уезжавшему такси, а конец его шарфа трепал ветер.

Она всегда умела сдерживаться и не плакала на людях. А тут заплакала, прикусив зубами свою кожаную перчатку. Звуки исчезли. Огни и краски расплылись. Она впервые жалела себя, и эта жалость, рвавшаяся изнутри, топила все мысли.

Таксист, заметивший ее состояние в зеркальцо заднего обзора, нахмурился и обернулся, что-то спросив. Но она, не расслышав его, задергала ручку дверцы.

— Эй! Эй! Осторожно! — как-то высоко крикнул водитель и бросил машину к обочине.

Она упала в снег, поднялась и побежала по снежному месиву обратно к фигуре, стоявшей у обочины. Сверкающие машины обдавали ее холодным воздухом и сигналами. А она все бежала, увязая в своем отчаянии, как бывает во сне, когда не можешь догнать что-то или убежать от чего-то…

В какой-то момент она вдруг снова начала падать, но почувствовала сильные руки, подхватившие ее.

— Ну что ты, дурочка? — услышала она его теплый голос.

Она ничего не могла объяснить, не желая отпускать его от себя, и в то же время ненавидела себя за это…

Леня

Римма поймала его в столовой, протиснувшись к нему у салатов без очереди.

— Ты дал деньги на РосПил? — запыхавшись, спросила она, вталкивая свой подносик рядом с его.

— Кому? Куда?

— Ребятам, которые в Интернете выводят чиновников на чистую воду. У нас инициативные люди собирают. Я им пятьсот рублей отдала. В знак солидарности и поддержки.

— Они у тебя лишние?

— Деньги лишними не бывают, но должна же я проявить гражданскую позицию, — Римма схватила сразу три разных салата.

Леня ощутил зудящее чувство дежавю, словно он уже где-то что-то такое слышал. Потом вспомнил фильм Дуни Смирновой «Ко-ко-ко», который смотрел недавно. Только там собирали подписи в поддержку Ходорковского. Кажется, разговор в одной сцене герои вели тоже в столовке.

— А эти страшные чиновники тебя лично чем-то обидели в жизни? — поинтересовался он, отдавая кассирше деньги.

— Обиды здесь ни при чем. Просто хочется умереть с чистой совестью.

Римма говорила с таким серьезным лицом, что Лене расхотелось смеяться.

— Надеюсь, ты не собираешься умирать сейчас?

— Нет. Мне хочется узнать, чем все это кончится.

Леня все же не смог удержаться от улыбки, когда усаживался за стол.

— Ты так уверена, что это когда-нибудь кончится?

— Заботин, ты всегда был закомплексованным пессимистом, — ковыряя салаты, морщилась Римма. — Но я привыкла. В тебе есть что-то милое, беспомощное и декадентское.

— Вот уж не думал о себе как о декаденте, — пробормотал Леня, выхлебывая вкусный бульон из вермишелевого супа.

— Ты — осколок прежнего воспитания, Ленчик. Методичного моралите, в высшей степени непрактичного сейчас. И мне это в тебе нравится. Сейчас таких уже не осталось. Нынче правят балом все больше такие, как корреспонденточка из «Нового времени»… как бишь ее…

— А что с ней не так?

— Ты как с Луны упавший. Целая история! — Душечкина придвинулась ближе и, не замечая, накрыла грудью недоеденный салат. — Одна женщина, которая усыновила много детей, жаловалась Путину на непростую жизнь. А корреспондентка в «Твиттере» тут же написала, цитирую: «Выступает какая-то идиотка с тридцатью шестью приемными детьми, кавычки, что само по себе уродство. Рыдает перед ВВП, что у нее денег мало. Ну не усыновляла бы». А потом, когда вся блогосфера поднялась клеймить эту дуру, начала оправдываться: «Упс, не сообразила, сори». Как тебе?

— Чему ты удивляешься? — пожал плечами Леня. — «Твиттер» ваш — отличное зеркало, где криводушные люди отражают свои мысли, не вмешивая в этот процесс мозг. Прекрасный способ узнать, кто есть кто на самом деле. Такое у нас новое поколение циничных, бездушных, «креативных», скорых на ярлыки и выводы деток. Самодовольная, беззастенчивая наглость их не знает ни меры, ни укорота, ни внутренней самоцензуры. Разболтанное племя, видеть и слышать которое — больно и грустно. Я лично уже давно не удивляюсь. И не хочу… У меня на экзамене сегодня почти все списывали. Никого не выгнал. Знаешь, почему?

— Ты добрый.

— Они уже не умеют жить по-другому. А у меня нет сил ломать их удобную жизнь.

Римма пристально вглядывалась в его глаза, словно о чем-то хотела спросить.

— Иногда ты мне кажешься просто святым, — произнесла она, вытаскивая из-под груди розетку с салатом.

— Глупости не говори, пожалуйста, — недовольно нахмурился Леня. Он чувствовал себя неловко, как всегда, когда ему говорили комплименты. Римма говорила порой запутанно, долго и утомительно. И вечно втягивала его в споры. Но меньше всего ему хотелось сейчас с ней спорить.

— Ты счастливец, Ленчик. Таким, как я и ты, обычно не везет в жизни. Мы чаще спотыкаемся и опираемся не на тех людей. А ты счастливец. Хотя жена тебя и не любит. Жалеет. Я бы тоже жалела. У нас, русских баб, это даже больше чем любовь…

Леня перестал жевать и выпрямился. Он только сейчас ощутил силу и прелесть гнева, рожденного в сердце, и тем более сладкого, чем больше горькой правды крылось в его причине.

— Римма, я прошу тебя не говорить так, — процедил он испуганной сотрапезнице. — Я прошу тебя никогда больше не говорить так, потому что это… не повод для… застольной беседы.

— Леня, извини. Не хотела. Правда, — Римма выглядела немного озадаченной, как человек, которому только что показали пугающий и необъяснимый фокус.

Он промокнул дрожащие губы салфеткой и встал.

— Приятного аппетита.

Выйдя из института, вспомнил, что забыл в деканате портфель с бумагами. Но возвращаться обратно не хотелось. Он быстро остыл и даже начал чувствовать укоры совести за то, что так некрасиво расстался с Риммой. Эти ее вечные разговоры и желание принять участие в любой общественной глупости скрывали за собой одиночество. Римма напоминала ему тоскливый звук японской флейты, льющийся между вечерних гор. И в этом вдруг возникшем образе он находил много тоски и прелести.

Леня подозревал, что в каждом человеке прячется тайное, неочевидное, глубокое и все же не менее реальное, требующее к себе внимания. Римму никто не воспринимал серьезно. К ней относились как к чудачке, не способной что-то в себе изменить. Она кочевала по поэтическим и литературным тусовкам с упорством нежданного гостя, не желающего замечать свою неуместность. Римму все знали, но почти всегда ее монологи и реплики игнорировались. На кафедре она вела курс зарубежной литературы, прекрасно говорила на французском языке, переводила что-то, но все эти достоинства не приносили ей никаких дивидендов, словно ей недоставало подходящего ключа, открывающего нужную дверь.

Леня лишь однажды побывал в маленькой однокомнатной квартирке Риммы на бестолковом фуршете в честь издания переведенного ею Базена[11]. О хозяйке и о поводе, по которому все оказались в ее захламленном книгами логове, забыли в первый же час. Сама Римма сидела в углу в кресле с двумя кошками и дымила в сторону открытой балконной двери. Над ней нависали самодельные книжные полки, похожие на улыбки, грозя когда-нибудь рухнуть со стен под весом пыльных бумажных мыслей.

Неприкаянность этой квартиры могла бы поразить внимательного посетителя. Однако никто не обращал внимания на такие мелочи, раз была бесплатная выпивка, немудреная закуска на пластиковых тарелках и собеседники, захлебывавшиеся в собственном таланте. Эту тираду Леня, кстати, услышал от самодовольного молодого человека и точно знал, что фразочку юноша спер у одного известного дирижера, выдававшего перлы на каждой репетиции: «Не захлебнитесь в собственном таланте, господа!» или «Скажите мне, пожалуйста, это вы сейчас так играли после консерватории? Я завтра же поеду туда, придушу ректора и потребую, чтоб у вас отняли диплом!».

Молодой человек, вероятно, не догадывался, что все они, вкушавшие от щедрот Риммы Исааковны Душечкиной, тоже спасались здесь от одиночества, душившего их в этом огромном и безжалостном городе, высасывавшем силы. Город калечил их манящими возможностями, одаривал шедеврами и сбивал в теплые кучки единомыслия и единочувствования, в которых было порой так уютно, так по-семейному просто. Римма, привлеченная маленькими человеческими трагедиями, не уставала заботиться о целой уйме народу, все время спасая кого-то от запоев, наркотиков и мыслей о суициде. Два раза ее обворовывали — уносили (если находили) несколько сотен рублей, телевизор и чайник. Все остальное почему-то не трогали.

Студентов она колошматила на сессиях с дикостью Анны Иоанновны, но никогда не «валила» окончательно, шушукаясь с деканом и помогая выплывать нерадивым на поверхность.

…В какой-то момент Леня оглянулся по сторонам и увидел Римму позади себя. Она шла медленно, стараясь не приближаться, но и не отставать. Дал понять, что она замечена и получила разрешение идти рядом.

Римма молчала, и он это одобрил. Они как раз проходили мимо дома Рябушинского. Леня остановился, глядя на последнее пристанище Горького.

— Есть потребность говорить. Есть потребность молчать, — негромко сказал он. — Я много сейчас молчу. Впрочем, всегда молчал. И не страдал от этого. Телефон молчит — радость. Читать почти не могу, ибо ловлю себя на мысли, что не в состоянии сосредоточиться. Хотя нет, читаю «Жизнь Клима Самгина». История вечно смятенного русского интеллигента. Вот и я так же. Страдаю от того, что вокруг происходит. Катит, толкает, пихает… И все помимо моей воли. Как тут не вспомнить Самгина? Ах, Клим, Клим! Остался ты на бумаге, а твой прототип из плоти и крови сгнил давно со всеми своими муками, метаниями, трусливостью и преувеличенным чувством собственной значительности. Сгинул. И не понять, какой конец уготовил ему Горький — то ли расстреляли его, «вшивого интеллигента», комиссарики красные, то ли умотал друг Самгин в Париж и там, на Монмартре, в дымном чаде кафешек легкомысленных, как певички из «Муллен-Ружа», среди ненавистной ему иммигрантской публики все сидел, молчал и слушал пьяненькие бредни «бывших», упивавшихся былым и грезивших о каком-то будущем. Надо полагать, пристроился бы адвокатиком у какого-нибудь российского прощелыги-нувориша, вора-интенданта, сумевшего капиталец рассовать по неприступным европейским банкам. И был бы Самгин у этого веселого, циничного полубарина на побегушках — странные, темные, отвратительно пахнувшие делишки его разгребал бы Клим по необходимости. И думал бы, пыхтя сигаретой, о судьбах, которые прошли мимо… Но ничего не трогало бы Самгина, кроме жалости к себе. А потом он узнал бы о смерти матери, поехал к ней на похороны, в ее маленький домик, так его поразивший в первый визит, и, возможно, остался бы там. Начал бы писать свою великую книгу, которую бы так и не закончил, тихо и навечно уснув на скамейке в чистеньком европейском парке с погасшей сигаретой в сухой руке… Тихого одинокого русского господина со странной фамилией Самгин власти похоронили бы на городском погостике. А может, повесился он на чердаке среди паутины, переодевшись во все чистое и устроив дела, как привык… И все. Такая вот жизнь.

Молчание ее стало почти мучительным и раздражающим. Впервые у нее не нашлось слов. Римма в своей широкополой красной шляпе, которая так не шла ей, смотрела на дом за оградой и почему-то роняла слезы.

— Иди домой, Римма, — прикоснулся к ее локтю Леня. — Иди и жалей мир дальше. Потому что это тоже важно.

После чего развернулся и отправился к широкой и утомительной Садово-Кудринской, не знавшей покоя ни днем ни ночью.

Виктор

В его семье все отличались изрядным упрямством. К тому же Виктор не прощал обид. При всей его лени и пофигизме, он терпеть не мог оставлять за кем-то долги. Фирма в Англии, откуда Виктор был изгнан, получила от него в качестве прощального «подарка» мерзопакостную вирусную дрянь на своих компьютерных серверах, которая начала делать свое черное дело после того, как ему удалось покинуть пределы страны.

Все, кто нуждался в поучительном уроке, такой урок получали. Это стало правилом. С этой мыслью Виктор и приехал к дому, где жили Леня и Ирочка. Совсем не леди, если судить по ее очень некрасивому поведению. В какой-то момент он даже зауважал ее. Смелость в удовлетворении своих желаний достойна уважения.

Совсем недалеко от дома была школа, в которой учились его племянники. Он знал, что у Вероники занятия вот-вот закончатся, и поджидал ее возле школьной калитки. Спустя минуту ожидания из дверей стали выходить дети, а среди них племянница. Она заметила окликнувшего ее Виктора и помахала ему рукой.

— Дядя Витя! — с ранцем за спиной и в расстегнутой куртке Вероника примчалась к нему и обняла за талию. — А ты чего здесь?

— Хм, вопрос обидный, — притворился он. — Но так как ты маленькая, глупенькая и серенькая, обиду прощаю.

— Я не маленькая, не глупенькая! — звонко засмеялась Вероника.

— Тогда сама догадайся, почему дядя, бросив все дела, примчался на другой конец города и целых десять минут топтался на холоде возле школы, как маньяк, который кушает маленьких глупых девочек на обед?

— Ты не маньяк! Маньяки не бывают такими красивыми и добрыми! — заявила хитрая подлиза.

О, Виктор прекрасно видел эту девочку и ее пока еще маленькие уловки!

— Хорошо, я не маньяк, — согласился Виктор. — Я старый дядя, который приехал проведать свою дорогую племянницу.

— Дядя Витя, тебе иногда надо учиться быть серьезным.

— Да? А какой-то умный человек сказал однажды, что все глупости в мире делаются с серьезным видом.

— Ничего не поняла, но я запомню, — хитро улыбнулась Вероника. — Мама сейчас подойдет. Я ее всегда возле школы жду. — Потом перешла на шепот: — Она тебя не очень любит. И всегда злится, когда ты приходишь.

— Наверное, в прошлой жизни мы были собакой и кошкой.

— Это как?

— Долго объяснять, но запомни слово «реинкарнация».

Вероника проговорила слово губами.

— Сложное. Постараюсь запомнить и посмотреть в Википедии. Дядя Витя, а ты все равно приходи ко мне или к папе. Пусть злится сколько угодно!

Они завернули за угол дома и практически нос к носу столкнулись с Ирой. Она была в изящном клетчатом пальто, в новой прическе и с ярким платочком на шее. Ира, судя по выражению лица, несколько удивилась, увидев его с дочерью.

— А где Ваня? — спросила сразу с тревогой в голосе, не глядя на Виктора.

— Он остался на час в классе. Там у них какое-то собрание. Меня дядя Витя проводит вот.

— Поблагодари дядю Витю за его любезность, и пойдем домой.

— А на чашку чая родственников уже не принято приглашать? — улыбнулся Виктор.

— Лени нет дома, а у меня нет времени сейчас развлекать гостей. Иди, милая! — настойчиво подтолкнула она Веронику.

— Тогда на пару слов, плиз! — Виктор умел быть настойчивым. — Я буду любезен и краток.

Ира проследила, как за дочерью закрылась дверь подъезда, только после этого повернулась к нему.

Да, она была еще красива, но раздражала его и силой взгляда, и непреклонной волей уверенной в себе женщины.

— Я принес тебе должок, — он покрутил в пальцах плотно свернутый цилиндрик купюр.

— Любезность ты оправдал. Потому что как раз на днях я хотела сказать Лене, почему наш банковский счет опустел, — она протянула руку, но Виктор продолжал вертеть деньги.

— Ну, Лене, как обычно, все знать не обязательно, не так ли? Будет лучше спать.

Взгляд ее стал пристальнее, и в нем появилось нетерпеливое ожидание.

— Ты ведь не только долг отдать явился? Дядя Витя.

— Не понимаю, откуда это предубеждение! — иронично воскликнул он и оперся спиной о стену дома, подставив лицо последним слабым солнечным лучам.

— Ты обещал быть кратким. Я вижу, у тебя с Никой установились очень дружеские отношения. Ты ее и до этого навещал?

Виктор рассмеялся и поднял руки.

— Сдаюсь, сдаюсь, начальник! Если быть хорошим дядей — это преступление, тогда я точно виновен!

— Что ты ей наплел, идиот?

— Ира, Ира… Фу! Мы с ней всегда мило и дружески беседовали. Если же ты о догадках Виктории Павловны, которые та раскрывает в намеках и наводящих вопросах о тебе, то это не к дяде Вите, а к ней. Что касается меня, то я так грубо не работаю. Впутывать детей в дела взрослых — недальновидно, мягко говоря. Единственное, о чем я попросил Нику, когда был у вас в гостях, так это потихоньку найти твой мобильник и дать мне «поиграть» с ним.

— Что?! — Ира явно была ошарашена.

Виктор наслаждался.

— Да, ты считаешь меня подонком. Я знаю. Меня утешает лишь уверенность в том, что у каждого рыльце в пушку. Кроме, может быть, Лени. Он настоящий ребенок.

— Да, Виктор, ты умеешь быть «благодарным»…

— Ирочка, я из тех заносчивых людей, которые не выносят заносчивость в других.

— Зачем тебе нужен был мой телефон? — голос ее звучал тихо и зло.

— Хотел кое в чем удостовериться. И услышать голос… как его? Андрей? На вид он серьезный парень… Не надо испепелять меня взглядами! Я вас случайно увидел в Пассаже под Манежкой. И вы неожиданно попали в кадр моего фотика. Фоткал подругу, а тут вы… в кадре. Бледность тебе очень к лицу, Ирочка. Серьезно! Вообще не понимаю — что за реакция? Я всегда говорил и говорю — в жизни всякое бывает. Люди влюбляются, разлюбляются, сходятся, расходятся. Броуновское движение. Хаос, управляемый чувствами. Это естественно. Это явление жизни. Совсем не как в чудном мире старших Заботиных. Но не о них речь… И тебя вполне можно понять. Этот Андрей на вид чудный самец. А муж у тебя Леня — слабак, тюлень, рохля…

Быстрая ледяная рука обожгла его щеку. Виктор, гордившийся своей реакцией, пропустил эту звонкую пощечину. Ядовитая, удушающая злость поднялась откуда-то из самой глубины и окрасила мир в серый цвет. Серый — всегда злость и тоска для него.

— Ты мизинца его не стоишь. Ногтя! Что, денежку жаль отдавать? Подавись! — она вырвала у него из руки деньги и швырнула обратно.

Усилием воли он раздвинул губы в улыбке.

— Я всегда плачу свои долги… леди. То, что ты сделала сейчас, может иметь очень неприятные последствия.

— Переживу как-нибудь. Пересилю себя, но переживу. Что тебе надо от нас?

— Я лишь хочу доказать вашей… правильной семейке, что все «правильные» — это актеры, обманывающие себя. Одна притворяется верной женой. Другой делает вид, что ничего не замечает. Кто-то делает из своей жизни театр и думает, что все должны жить так же.

— Ладно. Доказал. Дальше что? — она скрестила руки на груди в защитном жесте.

Несмотря на имевшиеся у него на руках козыри, эта стерва, кажется, совершенно не понимала, в каком дерьме могла оказаться, если бы он того пожелал.

— Ваше червивое копошение в своем жалком быте, ваши темные страстишки меня интересуют постольку-поскольку. Смотришь канал «Дискавери»? Там есть программа «Разрушители мифов». Вот я один из таких разрушителей. Терминатор для вашего семейного курятника. Кто-то ведь должен встряхнуть вашу правильную семейку.

— Пусть мы «правильная семейка», пусть будет по-твоему, — кивнула она. — Но ты в ней не «терминатор», Дядя Витя, а всего лишь заноза, которая вообразила себя осью мира. Ты сейчас всем своим видом намекаешь мне, буквально кричишь: «Бойся меня!», потому что процесс дерганья ниточек доставляет тебе удовольствие. А я вот тебя не боюсь, Дядя Витя. Не дорос ты до того, чтобы тебя боялись. И, думаю, не дорастешь.

Как же ему хотелось заткнуть этот красивый надменный ротик.

— Для блудливой кошки ты слишком смелая, не находишь?

— Мне совершенно плевать на твое мнение.

— Может, ты изменишь свое мнение, когда разглядишь во мне мужчину? — он притянул ее за руку к себе.

У нее на лице появилось выражение гадливости.

— Сильно сомневаюсь, что разгляжу.

— Что ж, насильно мил не будешь, как говорится. Но со мной лучше дружить. Ирочка, ты не знаешь своего Леню и старших Заботиных. В моих силах оставить от твоей жизни ру-и-ны! — Виктор с наслаждением произнес это слово, впиваясь в нее взглядом. — И никакая любовь не поможет.

— Может, с любовью у нас не все так хорошо. Но это, по крайней мере, по-человечески и понятно. И уж совсем не похоже на кражу книг из библиотеки… Леня всегда знал, что это ты. Только он себе в этом признаться не хочет. Он всегда думает о человеке лучше, чем он, возможно, есть на самом деле… Предупреждаю, не трудись приближаться ко мне и к моему дому. Не лезь туда, куда тебя не приглашают. Иначе устрою самый безобразный скандал в твоей жизни. Я это могу, поверь.

Ира скрылась в подъезде, а он еще некоторое время перебарывал серый цвет в глазах. Потом подобрал деньги и отправился прочь от дома.

Через мгновение он взглянул на знакомые окна на пятом этаже. Все тот же серый цвет…

Виктор решил, что с сейфом Олега Ивановича надо действовать быстрее. Чем быстрее, тем меньше серого цвета окажется в его жизни. Он был в этом совершенно уверен.

«Бойся меня. Бойся меня. Бойся меня», — настойчиво и нервно стучало в его голове.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

El sueco de la razyn produce monstruos[12].

Андрей

В доме после разговора с Валентиной установилась тишина. Близнецы, уезжавшие то на сборы, то на соревнования, казалось, не замечали ничего, что происходило между родителями.

Тишина не пугала Андрея. Он старался не замечать ее. Утром бегал, как обычно, завтракал, уезжал в офис. Работа и подготовка к переезду в Нижний отнимала большую часть дня, да так порой, что думать о чем-то постороннем времени у него не оставалось. Семен с расспросами не приставал, только пытался вытянуть в боулинг или в сауну «снять стресс». Добрая душа. Вряд ли Сема понимал всю сложность происходящего.

Валентина зря угрозами не разбрасывалась. Она что-то готовила в офисе. До него доходили сведения о ее наездах к бухгалтерам. Потом она потребовала отчеты по текущим проектам, которые вела фирма. Андрей не спорил и не препятствовал. Валентина несколько лет не занималась делами, отойдя в сторону еще на стадии первых крупных заказов, и что она почерпнет из нынешней ситуации на строительном рынке трудно было понять.

Через неделю Валентина забрала из частного пансиона в Монино свою мамашу. Старухе на днях исполнялось 95 лет, и она почти ничего не соображала. Может быть, жена действительно вдруг воспылала нежной заботой к матери, а может, просто хотела досадить Андрею, даже в лучшие годы едва выносившего эту склочную, упрямую до идиотизма старуху. Валентина сама за ней ухаживала, снося и каркающие ругательства, и дурное поведение. Оказалось, Валентина могла вполне спокойно пережить даже то утро, когда Нина Ивановна размазала все фекалии не только по простыням, но и по мебели в отведенной ей комнате.

Старуха лишь несколько часов в день вела себя сознательно, отдавая себе отчет в том, где находится и рядом с кем.

— Разбогатела, сучка, — иной раз ласково начинала она разговор с дочерью. — Домик отгрохала, мебель заграничная. А мать в занюханную богадельню сдала, да? И плевать, что ее там санитары-кобелюки насильничают, деньги отбирают. Сука ты сука, я ж ли тебя не рОстила, я ж ли тебя не хОлила, в попу целовала на каждый чих?

— Ты-то? — отвечала Валентина беззлобно. — Авоськой да шнуром ты меня, помню, хорошо туда «целовала». Синей ходила неделями.

— Мало ходила, — кряхтела Нина Ивановна, закутанная после ванной в банный халат с головы до пят, — если ты теперь такая курва.

— Да? А что ж теперь эта курва тебя моет, одевает, кормит? И живешь ты не в поганом доме престарелых, где пара тапок на троих, а в дорогом заведении с медсестрами? Сто пятьдесят тысяч рубликов в месяц, мамочка.

— А мне чихать, сколько. За то, что ты дышишь, никакими деньгами не расплатишься. Ведь хотела аборт сделать, да бабы отговорили.

— Я в курсе, — миролюбиво соглашалась Валентина.

— И кобеля по себе нашла. Ни доброго словечка, ни привета.

— Будто он от тебя много добрых словечек слышал…

— И не услышит!

Их разговоры не забавляли Андрея. Обычно он уходил в цокольный этаж к бильярду, или бегал, или смотрел фильмы в спальне, отгородившись наушниками.

…В условленный день, дрожа от нетерпения, Андрей приезжал в знакомое маленькое кафе и неизменно находил там Иру. Она продолжала приходить туда, хотя какая-то неуловимая печаль лежала теперь между ними. Каждый раз, когда она смотрела на Андрея, у него возникало что-то вроде сердечной боли, от которой не спастись лекарствами.

Они сидели у большого окна, за которым тихо падал снег. Ира смотрела на снег и заметила, что он кажется ей апельсиновым и теплым от света фонарей.

Троллейбусы, мчавшиеся мимо кафе, разбрасывали искры. Из-за них она каждый раз невольно вздрагивала, словно от плохого воспоминания.

Нежность к ней почти лишала дыхания. И это чувство не проходило со временем…

Они говорили о самых обычных вещах, смеясь и дурачась, кормя друг друга кусочками бисквита, уже растерзанного на тарелке их общими усилиями.

Во что они играли, во что ввязались вопреки судьбе? В свое время они поиграли в любовь и разошлись на годы. За это время каждый обзавелся семьей. А потом случайно столкнулись. Обрадовались друг другу так, словно ждали этой встречи, как несбыточного счастья. После этого закрутилось все неожиданно и странно, безумно и страстно… Разве о таком можно было жалеть?

Она любила неуловимым движением поправлять его непослушную челку, бессознательно утверждая свое право прикасаться к нему с таким нехитрым жестом внимания.

Ира смотрела на него с улыбкой, словно на ребенка. Она теребила и поправляла свои волосы плавным движением руки, отпивала из бокала вино, тихо смеялась — и все выходило как-то тревожно и растерянно. Андрей знал, что разговор о вещах, которых она боялась, неизбежен.

Они много говорили, а иногда молчали, просто глядя друг на друга, как будто искали что-то в глазах друг друга. Возможно, ответы на известные им обоим вопросы.

— Давай съедемся, Ира, — повинуясь порыву, предложил он однажды.

— Что? — она тихо засмеялась. — А Валентина и дети?

— Не говори о них.

— Почему?

— Просто не говори.

— Тогда, может быть, поговорим о моем Лене и о моих детях?

— Зачем?

— Затем, что они у меня есть, Андрюша.

Он усмехнулся, покачав головой.

— Ну что ты? — она погладила его по щеке.

— Мы могли бы уже давно быть вместе. Даже сейчас. Поедем в Нижний…

Ира ничего не ответила. Новая вспышка за окном заставила ее на мгновение зажмуриться.

— Хочешь, пересядем? — спросил он.

— Нет, не надо. Мне здесь нравится. Ты же знаешь. Я люблю сидеть у окна. Весь мир как на ладони. Знаешь, я бы и спала у окна, и готовила, и принимала бы ванну. У окна, за которым деревья и трава. И солнце. Все-все за окном.

— В нашей городской квартире я так и сделал. Валентине не нравятся большие открытые окна. Она их шторами закрывает, — сказал он.

— Ненавижу шторы, — поморщилась она. — За ними всегда что-то прячется.

— Валентина, — обронил он иронично.

Они засмеялись, уткнувшись лбами. Так просто и уютно им было вместе.

Все, что происходило до этой встречи в кафе, походило на сон. А что будет после, Андрей не имел представления. И спрашивал себя — согласился бы он пройти все заново, зная, что все закончится в этом кафе? «Наверное — да», — отвечал он своему внутреннему судье.

Минуты, казалось, пролетали, оставляя после себя горечь во рту, словно после неудержимых слез.

Здесь и сейчас. Все. Они оба это чувствовали, знали. И избегали касаться не больной — кровоточащей темы…

Не хотелось никуда идти. Не хотелось ничего делать…

Валентина перестала спрашивать, где он бывает. Даже не упрекнула его за отсутствие в день празднования именин старухи. Но он догадался, что его и не ждали на этих именинах, больше походивших на девичник. Какие-то ее подруги перепились и остались ночевать в доме. Нина Ивановна, разряженная, словно сама смерть решила одеться приличнее, дремала, забытая всеми, в темной гостиной перед работающим телевизором. Андрей чувствовал себя лишним здесь.

На следующее утро Валентина, явно страдавшая от похмелья, впервые обратилась к нему, попросив отвезти мать обратно в Монино.

— И, пожалуйста, не собачься с ней. Она от этого еще больше заводится.

Старуху привели к BMW Андрея и усадили на заднее сиденье. В голове у тещи снова прояснилось.

— Вот нагажу в вашей драгоценной тарантайке, будете меня помнить!

— Будем, будем, — пообещала Валентина, укладывая ей под бок сумку с вещами. — А если станешь вести себя нехорошо, зятек твой выкинет тебя на обочину, там и сдохнешь, как собака. Поняла?

Нина Ивановна заперхала, захихикала, давая понять, что такой вариант ей тоже подходит.

Путь до пансиона — всего каких-то пятьдесят километров. Миновав МКАД, Андрей летел в потоке машин по шоссе Энтузиастов. Старуха всю дорогу что-то бубнила себе под нос, рылась в сумке и смотрела в окно. Уже на Горьковском шоссе вдруг заволновалась, зашуршала сильнее. Андрей попытался в зеркальце заднего вида рассмотреть, что теща задумала. Движение утром на Горьковском было интенсивным, и он всеми силами старался не упускать из вида дорогу и маневры других машин. Много дней спустя, уже в больнице, он думал, что надо было бы сразу перестроиться, снизить скорость и вырулить к обочине…

Нина Ивановна в зеркале не просматривалась, копошась где-то вне поля зрения.

— Ивановна, ты чего там делаешь? — спросил он как можно более доброжелательным тоном.

— Не хочу, — раздалось в ответ.

— Что?

— Не хочу в богадельню. Возвертай взад! Возвертай меня! Буду у вас жить! Или тут вылезу…

Андрей с яростью увидел, как она уже пытается открыть дверь на полном ходу. Это, конечно, у нее не получилось, так как двери были заблокированы. Старуха, упираясь ногами в противоположную створку, упрямо толкала и толкала. А потом спустила штаны…

Андрей выматерился и пытался остановить неизбежную диверсию, которую вознамерилась совершить полоумная теща.

Потом события приобрели стремительность разворачивающейся пружины. Перед глазами замелькали кадрами куски выхваченного из реальности пространства. Стоило лишь на мгновение отвлечься, и весь мир обрушился на него. Подушка безопасности, в которую он уткнулся, стала той самой точкой, после которой наступила темнота.

К месту аварии спешили мигалки. Раскуроченный BMW, старый фордик и «ауди», казалось, закатили смертельную попойку на обочине. Рядом с BMW сидела смеющаяся старуха, на которой не было ни царапины.

Леня

Он даже обрадовался, когда Ваня попросился с ним в аэропорт. В последнее время они с сыном мало разговаривали, и это угнетало Леню. Он не знал, как подступиться к взрослеющему Ваньке. Он быстро и незаметно перерос сказки и наивные детские «почему?». В свои тринадцать лет вытянулся и ростом почти догнал Иру. Серьезность и какая-то очень естественная самодостаточность его смущала Леню и одновременно заставляла немного завидовать. Было очевидно, что сын совершенно не унаследовал застенчивость отца и его вечные сомнения в отношении к себе окружающих. Если Леня в его годы мучился вопросом, как, кто и что о нем думает, то Ваньке были незнакомы такие терзания. Индивидуализм и совершенное равнодушие к кривотолкам за спиной, вероятно, стали визитной карточкой нового поколения молодых, одевавшихся так, как им хотелось, украшавших себя, как нравилось, и общавшихся так, как они считали нужным. И чихали они на всех, кому это не нравилось. В этом было, на взгляд Лени, много дерзости и даже разгильдяйства, но и много внутренней свободы тоже. Такой свободы он за собой никогда не знал, подчиняясь сначала правилам, которые ему внушили родители, и потом — которые сочинил сам.

Пока ехали в «Домодедово», Иван все тыкал пальцами в экран своего смартфона, чему-то улыбаясь.

— Знаешь, лет двадцать назад это казалось бы фантастикой, — неловко начал Леня беседу.

— Что? — сын повернулся к нему, словно ждал его реплики. В подростке уже угадывался мужчина, несмотря на россыпь прыщей. Глядя на него, Леня понимал, что все его ошибки в жизни компенсируются появлением Вани.

— Ну, смартфоны, айподы — вся эта техника.

— А что у вас было? — улыбнулся Иван.

«У вас!» — еще одно напоминание о годах, потерянных в эгоистических поисках какого-то «идеала», и о той трагической разнице в возрасте его и сына.

— Были обычные проводные телефоны с диском, были таксофоны на улице за две копейки. А дети играли с консервными банками, между которыми протягивали проволоку. Проволока натягивалась, и можно было говорить в банку. Слышимость так себе, но это щекотало нервы причастностью к изобретательству. Знаешь, однажды моему приятелю привезли из-за границы два детских телефона на батарейках, которые соединялись проводами. В трубках была отличная слышимость. Мы поиграли с ними целый день, придумав на ходу игру «Ленин в Смольном». А потом эти телефоны быстро надоели, что ли… Они уже были придуманы. Мы ничего не могли прибавить к их совершенству. Понимаешь?

— Кажется, да. А почему «Ленин в Смольном»? Это такая стратегия или типа симулятора… на словах?

Леня расхохотался так весело, что Иван тоже не удержался от улыбки.

— Чего?!

— Вань, ты даже сам не представляешь, насколько точно выразил то, во что мы играли! Правда, таких слов мы не употребляли тогда. Жизнь без Интернета, без эсэмэсок… Все проще. Невиннее. Постепеннее. Сейчас все быстро. Еда. Тексты. Связь. Человек во всем этом растворяется и сам забывается, теряя время, перестает оглядываться и всматриваться в мир и людей… Извини, говорю как со своими студентами…

— Не думай, что я не понимаю. Не совсем же дурак…

— Не буду думать, — повинуясь порыву, Леня протянул руку и потрепал волосы сына, ощущая с радостью и волнением, как от пальцев к груди прихлынула теплая волна. Он вдруг понял, что сыну приятно быть с ним, разговаривать. Ванька не сторонился его, не прятался в своих делах, как Лене казалось. И устыдился, что так мало проводил с ним времени, упуская возможность понять и быть понятым. Пусть не рыбалка, не совместный ремонт мотоцикла, но поход в Третьяковку, в музей, к импрессионистам, Рубенсу… Да мало ли что может предложить этот старый, дерзкий и лукавый город?! Так обидно и досадно понять это в машине, на пути к аэропорту.

— А чего дед в Европу ездил? — спросил Иван, когда они подъехали к «Домодедово».

— У него в Париже дела какие-то. Говорит, что его книгу там издавать будут… Мы немного опаздываем. Самолет должен вот-вот приземлиться! — выбираясь из старенького «ауди» и запирая его ключом, ответил Леня.

Пройдя через металлоискатель, они нашли терминал, где должны были появиться пассажиры вечернего рейса 1326 из Цюриха.

— Он и в Германии был? — спросил Иван, держась ближе к отцу в толпе встречающих.

— Нет-нет, там пересадка была из Парижа… А вот и он! Пап! Сюда!

Олег Иванович с непроницаемым лицом отделился от других пассажиров, прошедших таможенный контроль, и приблизился к ним. Он был одет в свой вечный серый костюм-тройку, вышедший из моды лет тридцать назад, но в новом и весьма дорогом пальто Кромби из английского кашемира и в элегантной шляпе. В руках он держал только большой кожаный портфель.

— Здравствуй, папа, — Леня пожал руку отцу. — Где твой багаж?

— Ты что, не помнишь, что я отправлялся налегке? — чуть приподнял кустистую бровь Олег Иванович.

— Ах да! Забыл совсем! — стукнул себя легонько по лбу Леня.

— Иван? И ты здесь?

— Как видишь, дед, — пожал плечами внук. — Как съездил?

Подстраиваясь под неспешный шаг Олега Ивановича, они неловко плелись за ним по огромному залу.

— Съездил? Неплохо, мой дорогой, неплохо. Кое-какие дела уладил. Пересадка утомила немного…

— Ты давно никуда не выезжал, — заметил Иван.

— Признаться, немного от этого и потерял. Эта нынешняя объединенная Европа просто невозможна, — губа его брюзгливо оттопырилась. — Цены, цены! Пять евро за чашку кофе! Двести рублей! Слава богу, в моем «Бристоле» был утром шведский стол.

— «Бристоль»? Дорогой отель, папа…

— Но цены в городе совершенно несусветные! Совершенно! — Олег Иванович не заметил реплику сына. — И полно арабов!

— Чем тебе арабы не угодили? — спросил Леня.

Отец повернулся к нему и строго взглянул.

— У каждого должно быть свое место! Мы доцацкаемся, глядя на Европу, со своими…

— Ты же знаешь, я не люблю обсуждать этот вопрос, папа, — поморщился Леня. — Так, значит, «Бристоль»? Надо думать, переговоры с твоим французским издателем прошли неплохо?

— Да, да, все уладилось. Они прижимисты, но разумно смотрят на вещи. Где твоя машина?

— На стоянке. Мы уже рядом.

— Тебе надо поменять эту гору металлолома. Просто жуть.

— Пап, ты же в курсе, у нас нет лишних денег.

— Ну-ну, будет. Я могу одолжить немного. Присмотри вариант на рынке. Не новую, конечно, но что-то более приличное… Как считаешь, Иван?

— Мне все равно, — пожал плечами внук, привычно уступая деду переднее пассажирское сиденье.

— Ему все равно! — фыркнул Олег Иванович, снимая шляпу, перед тем как сеть в машину. — Мальчика твоего возраста уже должны волновать две вещи — автомобили и девочки. Это нормально.

— Мне ты говорил, когда я был в его возрасте, что три — хорошо учиться, оправдывать доверие старших и готовиться к возможности стать когда-нибудь коммунистом, — усмехнулся Леня, выводя «ауди» со стоянки.

— Тогда была другая эпоха, мой милый, — скривился старик. — Надо смотреть на вещи трезво. Но я готов добавить хорошую учебу к этим двум вещам. Это никогда и никому не мешало. Главное — хорошо распорядиться полученным образованием. Что бы там ни говорили, но мир сейчас открыт. Не то что в наше, прошу прощения, скотское время. Теперь можно везде найти себе работу, если ты знаешь свое дело и языки. И хорошо жить. Не как твой отец! — Олег Иванович полуобернулся к Ване, который уже успел сунуть в уши наушники от своего смартфона.

— Ты считаешь, что я плохо живу?

— Ты живешь… — Олег Иванович покрутил рукой, словно помогая себе подобрать слово, — живешь бледно. Хотя знаешь греческий, латинский, немецкий, португальский и еще черт-те какой.

— Французский и английский.

— А сидишь на должности преподавателя в этой своей дыре и учишь лоботрясов за копейки!

— Ты сам меня устроил в этот институт.

— Ха! Двадцать лет назад! Леонид, за это время люди горы сворачивали!

— У меня нет таланта сворачивать горы. Я просто живу так, как умею.

— О, это нам известно! — Олег Иванович презрительно усмехнулся.

Леня почувствовал злость и неловкость за то, что эту злость вызвал отец, причем некстати, походя.

— Я считаю, что отец делает то, что любит, и нечестно обвинять его в этом, — раздалось вдруг сзади. — Я тоже хочу делать то, что мне будет нравиться делать. А всех, кто мне в этом будет мешать, я пошлю нахер.

Ваня сказал это с таким спокойным достоинством, с такой непоколебимой уверенностью, что у Лени мурашки побежали по коже. Он не слышал за последнее время ничего более приятного, ничего более обнадеживающего и согревающего. В какой-то момент Леня почувствовал закипавшие на глазах слезы. И ликующая улыбка растянула его губы, наперекор изумленному лицу отца.

Вероятно, впервые в своей жизни Олег Иванович не нашелся с ответом. Впервые Леня увидел, что и он способен стушеваться. Только спустя минуту он пробормотал, покачивая головой: «Молодежь совсем распустилась», — и потом молчал до самого дома, крепко прижимая к себе шляпу и портфель.

Не попрощавшись, Олег Иванович вышел из машины и направился к подъезду своей уродливой «сталинки».

Леня улыбался. Он ничего больше не ждал от отца и твердо был уверен в том, что не возьмет его денег. Ваня тоже вышел из машины и стал рядом.

— Ну что, пап, все? Поедем домой? — спросил он просто.

Леня повернулся к нему, потом прижал к себе и заплакал. И плакал, и улыбался, крепко прижимая к себе сына, целуя его в макушку и в виски. Ваня не сопротивлялся, только говорил тихо:

— Ну, пап, ты чего? Ладно тебе… Все, все… Кончай. Поехали домой.

Он и хотел бы ответить что-то, но все не мог этого сделать. Мир был и горьким, и сладким, и большим… И он любил его.

Ира

Об аварии, в которую попал Андрей, она узнала не сразу.

Ждала звонка. А потом в условленный день поехала в гостиницу «Севастополь», где они часто встречались. В ее памяти навсегда остался тот бесконечно серый вечер, заполненный безнадежно тусклым светом гостиничного бра, под которым она пыталась читать томик стихов Блока…

Светлый сон, ты не обманешь,

Ляжешь в утренней росе,

Алой пылью тихо встанешь

На закатной полосе.

Ожидание растянулось до безумной головной боли. Она мучила себя изворотливыми стихами до вечера, боясь набрать его номер. Но все же не выдержала. Телефон отозвался в ее страдающей голове мерзким сигналом и равнодушным женским голосом на двух языках. Она вернулась домой обессиленная и почти больная. Надо было взять себя в руки, преодолеть свою лихорадку. Если бы муж с детьми не уехал к прихворнувшей свекрови… Он все понял бы. И, наверное, наказал бы ее спасительным молчанием.

Несколько звонков хватило, чтобы разузнать о том, что произошло. Андрей разбился где-то на Горьковском шоссе недалеко от Монино. Ей сказали, что он вез в пансион свою тещу, которая пыталась выйти из машины на полном ходу. Ире показалось, что она сходит с ума. Ей надо было его увидеть.

Пока он был в коме, приспособилась не попадаться его жене на глаза, угадывая до предела напряженной интуицией ее визиты. Даже самые неожиданные. Втерлась в доверие к врачам, сестрам и нянечкам так ловко, с такой отчаянной деликатностью и настойчивостью, что все они стали ее сообщниками, не замечая этой своей роли.

Валентина, которую Ира видела только издали, подняла на ноги всех врачей и почти не отходила от своего мужа. Она знала, что ради него Валентина сделает все. А она, несчастная любовница, сейчас не имеет права находиться рядом с ними. И все же не могла побороть глупую надежду на то, что все это только сон. Бывали моменты, когда ей казалось, что тот страшный вечер наедине с Блоком, а потом дни и недели, когда приходилось виртуозно обманывать весь мир вокруг себя — лишь морок, наваждение…

Она ждала. Вздрагивая из-за каждого звонка, глупо и невпопад отвечая на вопросы.

Андрей пришел в себя утром. Об этом Ире рассказали медсестры, которые были вовлечены в заговор. Жена Валентина даже поговорила с ним, потом поехала за сыновьями. Ира просочилась в эту паузу к нему в палату. Он узнал ее и улыбнулся. Она сдержалась. Не расплакалась. Даже успела рассказать ему что-то веселое, для них обоих ценное. А потом пошла в больничный туалет, заперлась там и расплакалась, избавляясь от тяжелого груза эмоций, скопившихся за последние дни из-за бесконечного страха и вранья дома, вранья самой себе…

И только после этого успокоилась. Ей казалось, что теперь хорошо узнала женщину, на которой он женился. Валентина, растрепанная, стремительная, способная пробить любую стену упрямством и настойчивостью, сделала, казалось, единственно невозможное — подняла Андрея после страшной аварии. Ира не могла не испытывать к ней благодарности.

Дома Леня ни о чем не спрашивал. Дети, казалось, тоже ничего не замечали. Только Вероника как будто дулась на нее. Впрочем, вела себя сносно, не досаждая своими обычными выходками, так утомлявшими Иру. Заглянув в дневничок дочери, она нашла там запись: «Девочки говорят, что когда критические дни, женщина может вести себя как кретинка: это значит на всех ругаться или на всех обижаться. Надо будет узнать получше про эти дни. Я чувствую, что они у меня тоже бывают. У мамы сейчас только сплошные критические дни. Так жить нельзя!». Ира пыталась быть внимательнее к детям, но это не всегда получалось.

Леня все домашние дела взял на себя, пережидая ее состояние, словно болезнь. Муж был более предупредительным, более внимательным, чем была она сама.

В какой-то момент пришло ощущение гнетущей вины, знакомой еще до Карениной. Вины перед собой и своим домом. Ира приходила в ужас от мысли, что Виктор уже рассказал Лене о том, что успел разнюхать. И даже с готовностью ждала развязки. Хотя что делать после — она не имела представления. Ира продолжала ездить в больницу, наблюдая за Андреем, Валентиной и их детьми издали. Ее душили слезы и стыд. Всепоглощающий стыд за себя.

Подруга Татка, отчаявшаяся выведать у нее хоть что-то, выдала ключи от своего домика в дачном поселке, доставшегося ей от бабки.

— У тебя сумасшедший взгляд, Ирка. С таким взглядом люди не должны просто ходить по улицам и травмировать граждан своим видом. Езжай-ка ты в эту глухомань и разберись в себе. Мы с Георгием приедем, навестим тебя, продуктов подкинем.

Ира не согласилась бы, но нечаянный разговор с Валентиной решил дело в одночасье…

Она столкнулась с ней на выходе из лифта. И замерла, ошеломленная этой нежданной встречей, догадываясь уже, что Валентина знает ее. Жена Андрея тоже остановилась, потом, склонив голову набок, пристально осмотрела соперницу. Обе не знали в первую минуту, что сказать друг другу. Их обходили врачи и персонал больницы, а они все стояли и смотрели друг на друга. Ира всегда думала, что Валентина способна и должна была бы устроить сцену с криками и матом в исступлении крайней обиды. Однако поняла, что ошиблась. Более того, было очевидно, что Валентина ни о чем не жалела. Страдала, разумеется, но не жалела.

— Поговорим, подруга? — первой предложила жена Андрея, направляясь к гардеробу и увлекая за собой Иру своей волей, покоем и искренностью.

Они долго ходили по дорожкам больничного парка, как две подруги. Сначала молча, потом Валентина снова заговорила, с зябкой женственностью кутаясь в норковую шубку.

— Знаешь, Андрей никогда не мог бы пожаловаться на недостаток внимания к себе. К нему тянулись и его опасались по одной и той же причине. А я ничего не боялась. Некогда было, да и не считала нужным. Работали и спали вместе, как два каторжника. Может быть, работа и вырвала его из беспутства и компаний дурных. Иначе спился бы, распорОшил попусту и красоту, и здоровье, и даже комнату свою коммунальную профукал бы. Мало ли случаев таких, когда под заборами оказываются, словно собаки, если слишком умные берутся за дело и нужные бумаги в нужное время подсовывают на подпись. А мне хотелось видеть в нем человека. Потому что он этого заслуживал. И он пошел рядом со мной. Мне хотелось думать, что приручила его, будто дикого зверя. Все они такие — львы дикие без нас… А может, ему самому просто захотелось стать кем-то другим. Не дурковатым детдомовским шалопаем, знающим за собой лишь два достоинства — веселый нрав и привлекательность, а другим… Может, ты не знаешь, но он мне рассказывал, что какое-то время, до меня еще, даже рассматривал вариант «парня для эскорта» у богатых дамочек, но это попахивало проституцией. А проституткой он становиться не хотел. Гордость не позволяла. Гордость!

— Я знаю, — отозвалась Ира, идя рядом и внимательно слушая.

— Его я никогда не обманывала. Но у вас что-то было? До меня…

— Было, — подтвердила она. — Мы и сами не понимали, что это настоящее.

— Нет. Настоящее — сейчас. Другого настоящего нет. Ты хочешь забрать его у нас? — Валентина остановилась и снова пристально всмотрелась в ее глаза. — А вот я не отдам. Из любви не отдам. Любовь она же хищница. Вцепится — не отпустит. Грызть будет до костей. Ничего не сохранит, все сожжет… Вот и меня сожгла-сгрызла. Люблю его. Наверное, только сейчас поняла, как люблю, — Валентина заплакала, прислонившись к стволу мокрой, холодной, словно утопленница, березе у дорожки. — Я же пугала его, что уйду и все заберу! — сквозь слезы горько усмехнулась она. — Пугала… и сама боялась. Зачем мне все это без него?.. Сама его тогда с матерью в Монино отправила. На этой дуре старой ни царапины, а у него живого места нет. Когда позвонили в то утро, я так и грохнулась в обморок. Казалось, что и у меня жизнь кончилась. Вот это — настоящее, подруга. — Останавливая жестом Иру, хотевшую сказать, что ей жаль, Валентина предупредила: — Ты ничего не говори сейчас, ладно? Сейчас ты зритель. А трагедию играем мы с Андреем. Не хочу тебя, подруга, ни в чем упрекать. Пустое это дело. Что случилось, то случилось… Может, и моя вина в том есть. Но ты не приходи больше. Прошу тебя. Его я на ноги поставлю, можешь не беспокоиться. В Германию увезу, в Израиль, в Англию, в Бразилию… Хоть на край света. А ты отойди. Пусть сам решает, что делать. Я вот говорю, что не отдам, однако ж разве так возможно? Он мужик. Решит уйти — поплачу, смирюсь. Только ты сейчас уходи сама. Так будет лучше для всех нас.

Виктор

Как же он любил семейные интриги, тайны, страстишки! Виктория Павловна и не догадывалась, какая грязь скопилась в ее квартире. И кого же в этом винить? Кому предъявлять счета, как не самим себе?

В разговорах по телефону с Олегом Ивановичем он придерживался все того же «шифра» с бабочками. Потешаясь от души, Виктор даже демонстративно приволок ему несколько экземпляров засушенных мотыльков в прозрачных декоративных коробочках, купленных в сувенирных магазинах. Виктория Павловна с некоторым недоумением прислушивалась к их разговорам и, прикладывая к близоруким глазам очки наподобие лорнета, рассматривала насекомых с вежливым вниманием дилетанта.

На несколько дней Олег Иванович исчез. Виктор быстро узнал у тетки, что он улетел во Францию и зачем-то в Лихтенштейн. Это было удивительно и необычно. Старик никуда не выбирался много лет. Хотя «легенда», которую выдала Виктория Павловна, повествовала о чрезвычайно выгодном контракте с каким-то французским издательством, Виктору показалась шитой белоснежными нитками. Тетка, впрочем, верила этой чепухе безоговорочно.

За это время Оксана, отрабатывая полученный гонорар, устроила маленький кастинг у себя дома. Виктор придирчиво осмотрел шлюх, которых она привела, и выбрал двух не очень потрепанных девочек. Одна — знойная молодая украинка, вторая приехала за счастливой долей из Екатеринбурга. Обе стали «ночными бабочками» всего несколько месяцев назад и уже вполне сознательно остались в «работе».

Они поставили только два условия — деньги вперед и никаких групповух в саунах. Эти условия были приняты. Обе получили озвученную сумму и краткое описание их единственного клиента на ближайший вечер. После чего Виктор обсудил с Оксаной антураж, меню на вечер и соответствующую одежду для «работы».

…Виктор прибыл за Олегом Ивановичем в условленный день заранее. Дверь открыла Виктория Павловна. Она улыбнулась ему.

— Витя, голубчик, вы уж проследите за ним на этой этимологической конференции.

— Что, простите? — несколько опешил племянник.

— Конференция по… бабочкам, — сказала тетка. — Я так понимаю, вы его туда сопровождаете?

— Ах да! Бабочки!

— Странное, признаться, увлечение. Но вы проследите, чтобы он не пил много после, на фуршете, если таковой будет. Ему пить вредно. В его возрасте…

— Разумеется, Виктория Павловна! — веселился Виктор, восхищаясь стариком. — Прослежу, конечно. И привезу обратно в целости, сохранности и полностью удовлетворенным.

— Вы так любезны, Виктор. Не знаю, что бы мы без вас делали. Леня совершенно нас забыл. Такая неблагодарность с его стороны. Они мне ничего не рассказывают, но я понимаю, что у них не все хорошо, — жаловалась Виктория Павловна, проводя его в столовую и там наливая чай из горячего электрического самовара. — Всегда знала, что это рано или поздно кончится дурно. Нет, не хочу, не хочу сплетничать!

— Знаете, Виктория Павловна, ничуть не удивился бы, узнав, что Ира бегает налево.

— Боже!

— А что? Современные нравы вполне это допускают, даже более — не осуждают.

Виктор обожал играть здесь роль «хорошего мальчика».

— Видели бы вы, каких типов приглашала в квартиру мать после того, как отец ушел к другой.

— Бедный ребенок! — сердобольно качала головой тетка, придвигая к нему розетку с вареньем.

— Я никогда не осуждал ее. Она же моя мать.

— Наталья всегда была вульгарной и взбалмошной, — произнесла Виктория Павловна, и в ее ровном тоне можно было различить презрение. — Никогда нельзя было предугадать, что она выкинет в следующую минуту. Вместо того чтобы пойти в МГУ, как советовал отец, она окончила какой-то дрянной политехникум. Полагаю, назло ему. И что с ней стало теперь? Живет с алкоголиком! Мы всегда говорили с ней на разных языках. Удивительно, что у нее вырос такой культурный и воспитанный мальчик, — на этих словах она поощрительно улыбнулась и прикоснулась своей холодной сухонькой ручкой к его руке.

— Я всегда ценил все, что вы для меня делали, — со слезой в голосе произнес Виктор.

В порыве чувств, так редко ею проявляемых, она прижала его голову к груди и поцеловала его в лоб.

— Вы всегда можете считать этот дом своим, Витя.

В это время в столовую зашел Олег Иванович. Он был подчеркнуто элегантен — в костюме, галстуке, в совершенно новом английском пальто, шляпе и лаковых туфлях.

— Олег Иванович, друг мой, я прошу тебя быть сдержаннее, — поднялась ему навстречу Виктория Павловна. — Витя обещал присмотреть за тобой на этой конференции.

— Очень любезно с его стороны, — с совершенной серьезностью произнес старик. — Нам пора?

— Да, да, — улыбнулся Виктор и, поцеловав тетку, вышел с Олегом Ивановичем на площадку.

Они молча спустились к «хонде» Виктора.

— Нам стоит что-нибудь купить по дороге для… дамы? — спросил старый жуир.

— Не стоит, — покачал головой Виктор. — Там, куда мы направляемся, все уже готово. Сервис по высшему разряду. Расходы были, как вы понимаете, не малые. Дамы, съем квартиры, антураж, аксессуары…

— Да, понимаю. Сколько?

— В общей сложности, что-то около пятисот. Долларов.

— Однако! — фыркнул старик, покраснев.

— Олег Иванович, дорогой дядюшка, мы ведь не на базаре. И не в секонд-хенде. Хорошие, чистые девочки в приличной обстановке требуют хороших денежных вложений.

— Не будем спорить! — трясущимися ручками Олег Иванович достал из кармана конверт, вытащил оттуда несколько купюр, спрятал их в карман, а сам конверт передал Виктору. — Там триста пятьдесят евро. Надеюсь, этого хватит?

— Более чем! — осклабился Виктор, выводя машину с парковки.

Через час они стояли у двери квартиры Оксаны. Открыла сама улыбающаяся хозяйка в платье немного непристойном, глубоко декольтированном, с бокалом вина в руке. Олег Иванович недоуменно оглянулся на племянника.

— Это не она, — шепнул Виктор, разгадав его недовольство. — Настоящие коллекционные экземпляры внутри. Я вас оставляю, Олег Иванович, в хороших руках. За все заплачено, так что вперед и с песней! Надеюсь, виагру вы с собой захватили, потому что вас ждут такие одалиски, которых вы долго не забудете. Хорошего отдыха! Буду ждать вас в машине.

С этими словами он слегка подтолкнул старика вглубь квартиры и перемигнулся с Оксаной.

Подруга детства позвонила через час.

— Этот старый козел оприходовал обеих. Крепкий дедуля. Девки сейчас коньяком силы восстанавливают.

— Сам как?

— Храпит.

— Ключи? — быстро поинтересовался Виктор.

— Нашла.

— Сейчас прибегу.

Он оказался на площадке перед квартирой меньше чем через минуту.

Оксана проскользнула в дверь растрепанная, слегка пьяная и потому смешливая.

— Ф-у-у, блин! А дед-то твой — живчик еще тот! Обеих затискал, засмешил. Ко мне начал подваливать, еле отбилась.

— Если проснется, постарайтесь занять его чем-нибудь, пока не вернусь, — попросил Виктор, забирая у нее связку ключей.

— Сделаем. Но спать он будет долго. Гарантирую.

В машине он рассмотрел связку более внимательно. И сразу нашел необходимый ключ — большой, с двойной бороздкой. Отцепив его от связки, помчался в магазин неподалеку, где располагалась маленькая мастерская по изготовлению дубликатов ключей.

Все складывалось более чем замечательно!

Леня

Все было хуже, чем он думал. Не хотел думать, но только слепец мог не видеть то, что происходило с женой. Ему хотелось наказать ее. Хотелось встряхнуть за плечи и кричать что-то страшное и непоправимое. Если бы ему сказали, что это ревность, он бы не поверил, так как всегда полагал, что ревность унижает.

Он даже с облегчением воспринял просьбу матери приехать на некоторое время, потому что Олег Иванович был за границей, а сама она прихворнула. Леня забрал протестующих детей и уехал, оставив Иру в пустой квартире. Но измучился, извелся из-за своих подозрений и из-за нескончаемого зудения матери с уничтожающими намеками. Леня понимал, что упускает свою Иру, теряет ее так, как не хотел бы потерять. Неискоренимая боль поселилась в его душе. И только дети были способны отвлечь его от этой боли.

Вероника однажды тихо спросила его, когда они занимались с ней домашним заданием по географии:

— Пап, а вы теперь что, разведетесь?

Леня, лежавший с ней рядом на полу, обложенный картами и учебниками, обнаружил в себе изрядные навыки мгновенного лицедейства, позволявшие изобразить веселое недоумение:

— С чего ты взяла, дочь? Откуда такие мысли? Или бабуля что-то наговорила?

— Я бабулю мало слушаю, ты же знаешь. Просто сама вижу. Ты сразу скажи, мне смиряться уже сейчас или пока не надо?

— Ника! — изумился он уже неподдельно.

— А что? У меня в классе многие с родителями в разводе. Тебя я люблю чуточку больше, чем маму, но и маму я люблю сильно, хотя она сложный человек, — Вероника задумчиво грызла кончик ручки.

— Это потому, что она тебе спуску не дает, не то что я, — улыбнулся он, в очередной раз поражаясь способности дочери говорить так неожиданно по-взрослому.

— Ты добрый, пап. В тебе этого… гуманизма больше.

— Дурочка! Ты хоть знаешь, что это слово означает?

— Без понятия! Но так твоя Римма как-то сказала.

Леня перевернул ее и защекотал, пока не добился визга и смеха, приговаривая:

— Римма Исааковна, Римма Исааковна! Что еще за Римма? И не моя вовсе!

Дочь хохотала и отбивалась. И лишь суровое лицо Виктории Павловны, которая заглянула в кабинет, остановило их возню.

Сама Душечкина, легкая на помине и каким-то образом узнавшая, где они теперь обитают, приволоклась в субботу с требованием сопроводить ее в Музей изобразительных искусств на Волхонке.

Дети и сами были рады вырваться из-под благопристойного надзора любимой бабули, поэтому согласились.

Леня со стыдом осознал, как давно не был в музее. Коренной горожанин всегда думает, что еще успеет сходить куда-то, вот только разберется с этим делом и с тем. Сегодня некогда, завтра лень и вообще выспаться хочется. И так из года в год. Дети еще ходили на экскурсии с классом, но, взрослея, тоже продолжали эту традицию откладывания «на потом».

Ни Вероника, ни Ваня на Волхонке еще не были. Вероника вела себя чинно, как инструктировала бабушка. Виктория Павловна настояла на строгом платье, нитяных перчатках и сумочке и сама же сделала ей на голове «бабетту»[13], которая была так актуальна в 60-х годах прошлого столетия. Ванька усмехался, шептал сестре в машине что-то язвительное, но Ника, войдя в образ «леди на прогулке», реагировала со спокойной, сдержанной презрительностью.

— Можешь хихикать, сколько вздумается. Все равно вырасту, и мне руки будут целовать. Так бабушка сказала.

Римма, сиявшая на переднем сиденье, поддакнула:

— Если бы мужчины делали это почаще, проблем было бы меньше!

— Хотел бы я посмотреть на дурака, который будет ей руки целовать!

— Отпрыски, прошу без ссор сегодня, — сказал Леня, ища удобное место для парковки. — Мы отправляемся в гости к искусству, а к нему, как и к Богу, надо идти с благоговейным ожиданием в сердце. Короче, заключайте пакт о мире, возьмите себя в руки и не позорьте отца! Иначе поедете обратно к бабушке на ежедневное чтение Диккенса вслух!

Дети сзади возопили с театральной мольбой не быть к ним таким суровым.

— Ты великолепен, — шепнула Римма, восхищенная под очередной своей широкополой шляпой. На этот раз сиреневой с искусственными цветочками и ягодками на тулье.

— Иногда бываю, — улыбнулся Леня.

Очереди к кассам почти не было. Леня расплатился за всех, удивляясь весьма неумеренной цене билетов.

Римма, желавшая непременно начать с «голландцев», потащила их в одиннадцатый зал. И спустя минуту потерялась в залах, встретив какую-то свою знакомую.

Ваня и Вероника старались держаться рядом с отцом, задумчиво переходившим от одной картины к другой. Вероника, правда, взяла для себя «электронный гид». Ей нравилось направлять устройство на картину, а потом слушать рассказ о ней в трубке.

— Ваня! — тихо позвал Леня сына и приобнял его за плечо. — Что ты видишь?

— Средневековая веселая пьянка. Прикольно. Они тоже, оказывается, тогда напивались.

— Это Адриан Янс ван Остаде. «Деревенская пирушка». Помещение, написанное художником, довольно большое, со вторым этажом. Скорее всего, сельский трактир. Здесь же дети, куры, собака — видишь? Свет падает откуда-то из левого верхнего угла картины. Краски размыты, словно в туманной дымке испарений, поэтому буквально чувствуешь, что там тепло, влажно и шумно. Один персонаж пытается даже танцевать… Нет статичности. Все в движении — кто-то кричит, кто-то смеется, кто-то пьет, шепчется, наливает вино… И это чудо. Зримое чудо таланта.

— А почему стул вверху висит? — спросил Ваня.

— Вероятно, запасной, — улыбнулся Леня, порадовавшись, что сын сказал «висит», а не «нарисован». Это означало, что он начал проникаться этим чудом и верит в него. — Так что ты еще видишь на этих картинах?

— Людей, — пожал плечами сын. — И они как живые.

— Верно, верно, Ваня. Это души… души, схваченные кистью, плененные талантом художника и оставленные в веках. Старуха со свечой, портрет мужчины, портрет кающейся… Одежда, мелкие предметы туалета, кисти рук, фон — все важно и одновременно уходит на задний план… Остаются глаза, выражение лица, игра света и тени. Все так отчетливо и вместе с тем зыбко, поэтому хочется всматриваться и всматриваться, чтобы найти ответы на вопросы, мучающие тебя самого. Я, признаться, как ребенок радуюсь сейчас тому, мимо чего меня так или иначе заставляли проходить жизненные обстоятельства, люди и подчас собственное невольное невежество или, я бы даже сказал, — вынужденное незнание. Понимаешь меня?

Если бы сын пожал плечами из-за вечной подростковой склонности не отвечать ни да, ни нет, чтобы яснее понять, чего хочет от него взрослый, Леня почувствовал бы глубокое, почти болезненное разочарование. На прямые вопросы надо отвечать прямо.

— Я тебя понимаю, пап, хотя ты говоришь так, как я бы сейчас не смог. Может быть, потом, когда-нибудь…

Леня снова проглотил уже знакомый комок благодарности к сыну.

— Ты сможешь, — кивнул он. — Если захочешь, конечно. Ничто не может противостоять человеческому желанию. Поверь мне.

— И ты смог? — Ваня пытливо взглянул на него, и это был драгоценный момент понимания с полуслова, которого в иных семьях не добиваются и спустя годы.

— Отчасти. У меня все было не так, как будет у тебя. Впрочем, это нормально. Дети должны идти дальше родителей…

— А ты сможешь вернуть маму?

Леня вздрогнул. Все станет ложью, если он замнет разговор, уведет его в сторону, обернет в веселье, которого на самом деле не чувствовал. Ответ должен прозвучать.

— Мы все сейчас плохо понимаем, что с нами происходит. Может быть, мы не были внимательны друг к другу и, вполне вероятно, эгоистично внимательны к самим себе. Я люблю вашу маму. Люблю с самого начала, любил и буду любить. Мне все равно, что она думает об этом, что делает или что сделает… Одно могу пообещать — я сделаю все, что в моих силах.

— Ты не делаешь, — сказал сын, продолжая все так же пристально смотреть на него.

— Что?

— Сейчас ты ничего не делаешь, — уже хмурился Иван, а в голосе его звучало нетерпение.

— Что ты предлагаешь? — совсем удивился Леня.

— Иди и делай!

— Прямо сейчас? А как же…

— Римма нас домой отвезет. Иди! — упрямо повторил сын.

На мгновение Леня почувствовал тот самый трусоватый страх, как перед совершенно непосильным делом. Но решительность Вани была так заразительна, что он больше не колебался.

Пока ехал к дому, совершенно уверился в том, что вина за катастрофу лежит исключительно на нем. Он слишком долго жил в эгоистичной уверенности в том, что жизнь неизменна, и не прикладывал ни малейших усилий к тому, чтобы пристальнее взглянуть на себя. Ведь он никогда не чувствовал себя вполне мужчиной… Как, например, сосед по площадке Григорий — въедливый, говорливый, самоуверенный, беззастенчивый, разбирающийся и в машинах, и в женщинах жлобяра. Большинство мужчин, вроде этого соседа, умели подавлять своей непреклонной волей. И это была воля мужчины, неизменно уверенного в своем праве попирать землю именно здесь и сейчас, подчинять себе женщину и вообще делать все так, как ему кажется правильным, не страдая от сомнений.

Леня не мог понять, почему в нем жила эта болезненная, всеохватная застенчивость, откуда этот вечный извинительный тон, с которым он выходил в мир и общался с ним? Он не мог ругаться с врачами, продавщицами, чиновниками. Не мог твердо и уверенно настоять на своем, когда этого требовали обстоятельства. Холодок омерзительной подростковой трусоватости возникал в груди всякий раз, когда такие обстоятельства поворачивали на какой-то скандал или неприятность, вроде хулиганов на остановке.

Как иногда завидовал он таким, как Гриша, способным недолго думая подняться на этаж выше и влепить соседу в лоб за включившуюся вечером дрель, а потом, вытирая кровь от ответного удара, с этим соседом выпить мировую.

С другой стороны, этот брутальный, матерящийся, резкий, беспокойный, неудобный мужской мир всегда был неприятен ему. Леню напрягала необходимость что-то доказывать собратьям и занимать в этом иерархическом мире силы и слабости какую-то нишу. Он ненавидел сальные анекдоты, разговоры о рыбалке, машинах, женщинах, деньгах и ремонте — не иссякающие темы в любой мужской компании. Поэтому у него почти не было друзей.

В институте он работал среди женщин, и это стало для него спасением. О, разумеется, Леню несколько раз за эти годы пытались свести с кем-то из молодых незамужних сотрудниц, но он тактично увиливал от добросердечия сводников, испытывая непреодолимое отвращение к подобным способам знакомства, преследуемый мыслью: «Как будто суку и кобеля сводят, да еще живо интересуются — получится или не получится». Но бывало, Леня и сам иногда случайно знакомился с какими-то женщинами, однако излишняя его щепетильность и мнительность мешала отношениям.

Он считал, что одинок только из-за того, что не хотел разочаровываться в людях и в жизни. Леня создал вокруг себя непреодолимый вакуум. «Как только приблизишь к себе человека, — размышлял Леня, — он утрачивает, теряет… как бы это сказать?.. тактичность, осторожность в обращении. Начинает использовать против тебя какие-то очень болезненные вещи, и использовать нарочно, чтобы уколоть, посмеяться или манипулировать тобой. И так было не раз и не два. И результат один и тот же — потеря такта, потеря осторожности и попытки манипулирования».

Только совершеннейшая случайность помогла ему встретить Иру и потом удержаться возле нее. Леня подозревал, что так и остался бы холостяком до гробовой доски, если бы не она.

Ира не совершила ни одной ошибки, свойственной женщинам в понимании Лени, — не была ни заносчива, ни капризна, ни болтлива, ни навязчива. Ира умела быть незаметной и одновременно нужной. Ира всегда знала, что делать и как поступить. Она умела молчать, не записывая молчание в список наказаний. Именно с ней он впервые в жизни ощутил себя мужчиной. Она смогла потеснить в нем застенчивого мальчишку, увлечь. Ира сделала ему подарок, ценность которого приводила его в благоговейный восторг, несравнимый ни с чем. Именно из-за любви к ней он нашел в себе силы противостоять родителям, найдя точку опоры в ней. Счастье обрело форму, цвет, вкус, запах, звучание… Особенно когда Леня впервые взял на руки своего первенца — Ваню. Он помнил только, что в голове лихорадочно и ярко стучала мысль: «Я — отец, я — отец… Как же так? Как так вышло?», а глаза упивались видом крошечных, легко дергавшихся красных ручек с малюсенькими пальчиками. Он помнил свою растерянность, и в то же время в нем вместе с сыном родилось глубокое чувство удовлетворения.

Да, он любил свою жену. Хотя глубоко в душе не считал себя достойным ее. И с годами это тревожило его все больше и больше…

Может быть, она это почувствовала и просто устала все тянуть на себе, быть амазонкой при слабаке-муже?

Эта мысль заставила его задрожать. Он всю жизнь старался избегать ответственности, сильных переживаний, серьезных решений. Леня неожиданно понял, что воспринимал до этого жизнь и брак как некую понарошную игру, компьютерный квест, которую в любой момент можно перезагрузить, выйти из нее и войти по желанию. Но это было не так! Он слишком много внимания уделял себе, родителям, своей работе, разговорам с коллегами. А Ира ходила по магазинам, по врачам, ругалась с ЖЭСом и дурными соседями. Она-то впряглась в эту жизнь по-настоящему! И вероятно в какой-то момент поняла, что ему всего этого не надо. А ему именно это и было необходимо, чтобы ощущать свою целостность, свою нераздельность! Леня хотел семью, которая бы отличалась от его собственной! Однако создал такую, какая была у его родителей — с умалчиванием, тайнами, зашоренной помпезностью и равнодушием.

Он ворвался в квартиру, как вихрь, выкрикивая ее имя. Иры дома не было. Леня пытался звонить, но телефон не отвечал. Он опустился на колени в прихожей под вешалкой и заплакал, как не плакал, наверное, с детства. А потом стал лупить себя, приговаривая:

— Тряпка! Тряпка! Иди и делай!

Но он не знал, куда идти и что делать.

Примерно через час телефон просигналил о входящей эсэмэске. Дрожащими руками Леня вытащил трубку из кармана и прочел послание от Иры: «Я ушла. Не ищите меня. Мне все надоело. У меня есть другой мужчина, которого я люблю».

Виктор

Несколько дней Виктор не мог попасть в квартиру Заботиных, которая вдруг перестала быть спокойным убежищем. Бедный Леня метался как сумасшедший. А старики изменили своим привычкам, так что нельзя было понять, когда они пойдут на прогулку и когда вернутся. Рисковать не стоило. Однако сейф в кабинете старика манил его, как ночного мотылька свет. После того вечера Олег Иванович ободрился, стал ходить гоголем. Благоволение его к Виктору начало простираться до того, что он удостаивал его бесед в своем кабинете. Он разглагольствовал на разные темы, но неизменно сваливался на пахабненькое и завуалированное обсуждение достоинств тех многочисленных женщин, с которыми у него когда-то была связь.

Обширность этих связей позволяла думать, что Олег Иванович никогда не тяготился своими изменами и даже не думал об этом. То, что Виктория Павловна ничего не замечала, свидетельствовало либо об ее уникальной душевной слепоте, либо о том, что она не хотела замечать. В любом случае, их брак казался Виктору поразительным симбиозом криводушия и полного согласия. Наверное, так и надо было жить, потому что нет ничего ценнее простоты в браке. Люди многое усложняют и этим все портят.

Семейные события вообще в это время его очень радовали. Ему удалось взбаламутить это тихое гнилое болотце. Намеки, которые он высказывал при Виктории Павловне, рикошетом били по этой надменной сучке Ирочке, которая запутывалась в своей лжи все сильнее и сильнее. Он желал ее унижения из бескорыстной мстительности, которую всегда испытывал к людям лучше себя. И даже помощь, принимаемая от таких людей, не считалась достаточным основанием для прощения.

Но больше всего мысли Виктора были заняты старшими Заботиными. Он присосался к ним, как пиявка, чуя крупную поживу. Он не знал, каким образом ему удастся их обобрать, не представлял, когда и в каком виде, но желание сделать это было очень велико.

Разобравшись с Ириной, Виктор, наконец, уловил тот долгожданный момент, когда жизнь старшей четы Заботиных снова немного пришла в норму.

Он проделал все тот же трюк со звонком консьержке, чтобы проникнуть в подъезд. В квартире было темно и прохладно. Скорее всего, уже отключили отопление. Виктор принес с собой переносной винчестер, чтобы скачать на него данные с таинственного ноутбука, и фотоаппарат для копирования найденных бумаг.

Кабинет был заперт на ключ, но у Виктора давно имелся запасной. Здесь отчетливо угадывался запах коньяка. Олег Иванович снова втихомолку пил. Виктор надеялся, что цирроз сведет старого бонвивана[14] в могилу быстрее, чем черт пукнет.

А вот и сейф… Это был железный ящик с одной замочной скважиной. На всякий случай Виктор проверил, не подключен ли он проводами к какой-нибудь скрытой сигнализации. Ничего похожего не нашлось.

Тогда он вытащил сделанный в мастерской дубликат ключа и вставил в замочную скважину. Сначала ключ не хотел поворачиваться, но потом внутри что-то резко щелкнуло. Ключ все же повернулся. Виктор натянул медицинские перчатки и осторожно приоткрыл дверцу. В небольшом пространстве, ограниченном толстыми стальными стенками, лежали небольшая пачка 100-евровых купюр, простая металлическая шкатулка, пистолет и папка с какими-то документами.

Виктор аккуратно разложил на столе свои находки. Он чувствовал, что очень скоро все поймет.

Для начала открыл шкатулку. В ней были плотно упакованы и скреплены резинкой бумаги на английском и французском. В некоторых Виктор узнал банковские договоры на открытие депозитного счета, договор с юристом в Лихтенштейне на оказание помощи и разрешение проводить операции с банковским счетом. Почти все бумаги датировались 1991–1994 годами, но были и новые. В основном речь шла о банке LGT Bank in Liechtenstein, где размещался номерной депозитный счет на два миллиона пятьсот тысяч французских франков под девять процентов годовых. В той же шкатулке Виктор нашел и дебетовую карту этого же банка. Была и выписка о текущем состоянии счета, который составлял на начало года триста семьдесят пять тысяч евро.

Как старому пердуну Заботину удалось провернуть такое, Виктор пока понятия не имел, но теперь стало вполне очевидным, что на 0,75 процента в месяц с 375 тысяч евро вполне можно неплохо жить! Это почти три тысячи евро в месяц! Причем банки Лихтенштейна, в отличие от банков Швейцарии, гарантировали выплату дохода по процентам. Не удивительно, что старики столько лет совершенно свободно катаются как два кусочка масла в сметане. Но откуда такая сумма, черт побери? Откуда?!

Ответ на этот вопрос Виктор рассчитывал найти в документах и в ноутбуке Олега Ивановича. Взглянув на часы и удостоверившись, что у него есть час в запасе, включил компьютер и присоединил к нему свой переносной жесткий диск.

Этот час Виктор использовал, роясь в бумагах и кое-что копируя при помощи фотоаппарата. Даже поверхностного взгляда хватило ему на то, чтобы проследить «родословную» денежек, оказавшихся в мирном, крепком LGT Bank in Liechtenstein. Счет, открытый там, позволил Заботиным пережить все российские катастрофы последних двух десятилетий. Это было так умно, так изящно и так… по-заботински, что Виктор не мог не восхищаться.

Он не тронул ни купюр, ни пистолета. Только забрал некоторые ключевые оригиналы документов, старые авиабилеты, чеки и ордера. Олег Иванович был теперь все равно что раздет. Виктору оставалось только хорошенько подумать над тем, как половчее припереть старого селадона к стенке.

Ира

Она теперь все время спала. Сон Иры был тягостной мукой, от которой она никак не могла освободиться. Она не могла вспомнить, где и когда начался этот сон. Она помнила вокзал. Помнила электричку. Сначала переполненную, а потом почти пустую. Помнила, как пошла куда-то. Вероятно, в туалет… Она шла сквозь пустые вагоны, чувствуя позади себя движение, но не обращая внимания на двигавшегося чуть позади мужчину. Она уже открывала дверь туалета, как что-то страшное и тяжелое обрушилось на ее голову. На целую вечность Ира выпала из этого мира. Но спустя какое-то время телом ощутила шарящие руки, опустошавшие ее карманы, выдиравшие из ее рук сумку. Она лежала ничком между стеной и унитазом, с интуитивным содроганием находила в себе силы думать о запахе и о грязи, в которую попала. А потом раздался щелчок закрываемой двери. Электричка убаюкала ее раскалывавшуюся на острые части голову. Все провалилось в темноту. Лишь покачивание вагона убеждало Иру в том, что мир существует и она в нем пока еще есть.

Иногда Ира слышала настойчивое дерганье ручки двери. Хотя не понимала значения и смысла этого шума. Явления и вещи в ее сознании утратили человеческий смысл, привычно отраженный в словах.

Еще вечность прошла до того, как кто-то открыл дверь. С этого момента Иру начали дергать, толкать, плавно нести куда-то. Она слышала звуки, но не могла понять, что они означают. Она отдалась на волю тех, кто был реальнее ее, кто лучше ее знал, что с ней происходило. Потом она погрузилась в тот самый долгий сон, из которого не могла найти выхода и который не спасал ни от боли, ни от мучительного желания что-то вспомнить. Ее терзал свет — требовательный свет жизни, частью которой она перестала быть. Ей хотелось сказать, чтобы ее оставили в покое во тьме и самобичующем раскаянии. В них она находила утешение. Но свет и звуки неизменно вторгались в ее темные сны, разрывали их, словно бумажные стены китайского дома.

— Как сегодня, Дмитрий Александрович?

— Состояние стабилизировали. Вводим дегидратирующие — сорокапроцентную глюкозу внутривенно, двух- и четырехпроцентный раствор эуфиллина, гипотиазид и двухпроцентный раствор папаверина… Сердце у нее сильное, думаю, везти куда-то не имеет смысла… Удар был сильный, мог быть и перелом свода… Рентген ничего не показал. Видим только гематому…

Ира слышала все это, однако никак не могла уловить смысл слов. Любые слова поначалу казались ей сложным ребусом, в котором предметы лишались своего наименования, а потому и смысла.

— Клиническая картина сопора[15] при сотрясении головного мозга… Видим снижение мышечного тонуса конечностей, угнетение сухожильных рефлексов… Реакция зрачков на свет вялая, но роговичные рефлексы сохранены. Лицо бледное, пульс замедлен и несколько напряжен. Дыхание поверхностное, и мы даем кислород через маску…

Через некоторое время Ира начала понимать отдельные слова, различала в звуках оттенки — шуршание халатов, голоса людей, звон посуды, звонки телефонов. Она понимала их, вслушивалась с закрытыми глазами, пытаясь представить себе то место, в котором сейчас находилась. Это было помещение. В общем, тихое. Только обострившийся слух позволял ей выхватывать из пространства те самые далекие звуки, которые она смогла наконец осмыслить и понять.

Ира открыла глаза и сразу зажмурилась, так резок и неприятен был свет. Рукой, в которую впилась неощутимая игла капельницы, она ощупала прозрачную маску, охватывавшую рот и нос. Из маски с шипением тек сладкий и прохладный воздух. Ира снова попыталась разлепить глаза. Сначала она ничего не видела из-за тумана. Потом образы обрели объем и резкость. Ира обнаружила себя в небольшой светлой комнате с высокими потолками. Рядом были еще две высокие кровати, а на них люди, подключенные к мерно дышащим и попискивавшим аппаратам.

Ира понятия не имела, как, почему и когда здесь оказалась. Время перестало иметь значение, но она подозревала, что в ее жизни не всегда было так.

После того как она очнулась, ей задавали вопросы, осматривали, делали уколы. Ира почти ничего не помнила из своей прошлой жизни. Поначалу даже имя свое не могла назвать. Она помнила только острый запах мочи и холод.

— Это объяснимо, — сказал ей мужчина в светло-голубой сорочке без пуговиц в таких же штанах и круглой шапочке. — Вы сейчас немного дезориентированы в пространстве и времени. Темп ваших мыслительных процессов снижен. Будем наблюдать за вами, Ира, потому что возможны проявления бреда, сумеречного состояния сознания, двигательного беспокойства. Вы не волнуйтесь только. Все это последствия удара. Сегодня переведем вас из реанимации в отделение. Понимаете меня?

— В… отделение… — повторила она с трудом, представляя какое-то другое место.

К вечеру Ира оказалась в палате с двумя соседками — пожилой темнолицей женщиной с узкими глазами и другой, чуть моложе, со спутанными волосами, которая все время осматривала в зеркальце свои зубы.

Пожилая с ласковой улыбкой сразу подсела к Ире и похлопала ее по руке.

— Дышишь, смотришь — уже хорошо, уже радость Аллаху.

Укол, который сделала ей вечером медсестра, снова погрузил Иру в спасительный сон. В нем не было сновидений. Только где-то на краю сознания балансировала неразрушимая строка из прошлой жизни «Светлый сон — ты не обманешь…»

Леня

Целый день он метался по городу в тщетных поисках жены. Съездил даже в Литинститут и, прорвавшись чрез турникет и охранника, выпытывал об Ире у людей, которые, конечно, о ней не слышали. Ничего не добившись, помчался к ее подруге Таисии.

Подбоченившись, Татка заявила, что ни за какие коврижки не скажет, где Ирина.

— Оставь ее на время в покое. Пусть разберется в себе и в своей жизни. Это самое правильное сейчас для вас обоих.

Леня, вспотевший, с яростным блеском в глазах, сунул ей под нос свой телефон. Таисия поморщилась и прочла эсэмэс от Иры.

— Даже так?.. Она мне ничего такого не рассказывала.

— Это не она, — покачал головой Леня, устало прислонившись к стене. — Ира не могла вот так… По живому резать — не в ее правилах. Или я ее совсем, совсем не знаю. Это ведь страшно — когда не знаешь человека, которого любишь.

Татка пожала плечами и с сомнением сказала:

— Да, это на нее не похоже. Знаешь, Леня, ты успокойся сейчас, пожалуйста. Не пугай детей. Скажи им, что Ира пока у меня гостит. Скажи, что у меня депрессия, что я плохо себя чувствую, поэтому она со мной.

— И позвонить ей невозможно? — криво усмехнулся Леня. — Смешно.

— Пока ничего лучшего я тебе предложить не могу. Пусть кушают, что дают. Я все выясню и перезвоню чуть позже. Согласен?

Леня молчал и не уходил, горемычно опустив голову. Потом произнес глухо и медленно:

— Я всегда думал, что этого никогда не произойдет. Мне казалось, что правила, по которым живут двое, не меняются… Слишком многое взвалил на нее, — он взглянул на Таисию с мольбой. — Скажи, где она? С ней все в порядке?

— Естественно, в порядке! — возмутилась Татка, но в глазах ее появилась тревога. — Езжай домой, Леня.

Он колебался. Ему казалось, что сделано недостаточно для того, чтобы увидеть жену, поговорить с ней и вернуть. Конечно, ему сначала хотелось замкнуться в смертельной обиде, расшвырять чувства к Ире, как ненужные вещи. Однако эта проклятая эсэмэска поселила в нем не просто тревогу, а настоящую панику. Ира не могла написать такие слова. Она бы предпочла все сказать в лицо, прямо и открыто, если бы была совершенно уверена в том, что поступает правильно. А этот электронный плевок — чуждая ей манера, в которой не было ни Иркиного спокойствия, ни честности.

Дома он застал Душечкину, которая варила детям пельмени. Вероника заперлась у себя, а Иван давал Римме советы относительно количества соли.

— Ну что? — спросила Римма, передавая ложку Ивану.

Сын тоже вопросительно смотрел на Леню.

— Они с Таисией о чем-то договорились. Сказала, что дала Ире ключи от своей дачи где-то за Москвой. Сказала, что Ира уехала на пару дней отдохнуть, — Леня пытался говорить бодрым голосом.

— Вот! Я же говорила, что все будет в порядке! — воскликнула Душечкина, потрепав Ивана по голове.

— Она нас бросила! Бросила! Бросила! Дядя Витя мне говорил, что у нее любовник! — услышали они истерический крик Вероники в коридоре. — И пельмени свои ешьте сами! Сколько угодно!

Потом оглушительно хлопнула дверью своей комнаты.

— Что еще за дядя Витя? — почти одними губами, беззвучно проартикулировала Римма.

Ваня ошеломленно смотрел на отца. Леня снял куртку, отдал ему и пошел к комнате Вероники.

За дверью слышались рыдания. Леня ужасно не любил слезы. Иногда он позорно сбегал к матери, только бы не слышать беспокойного плача маленькой дочери, способной кричать бесконечно и по любому поводу. Справляться со всеми этими маленькими трагедиями умела только Ира. Леня всегда отступал в сторону…

Он постучал в дверь и осторожно вошел. Вероника, свернувшись калачиком, лежала на кровати и рыдала. Горький, безутешный ее плач впервые пробудил в нем тоскливое ощущение жалости, а не раздражение.

Он приблизился, сел рядом и с настойчивостью, для себя неожиданной, привлек Веронику к себе.

— Папа, папочка!.. Зачем… Что мы сделали?..

Леня гладил ее по разметавшимся белокурым, как у него, волосам.

— Маленькая моя! Никушка, никто никого не бросал, слышишь меня? Мы с мамой немного поссорились, ну она и решила пару дней пожить у подруги. Вернее, поехала на поезде к ней на дачу. Если все будет хорошо, наша мама вернется. Слышишь? — он сам не мог удержаться от слез, но подавлял горький ком в горле.

— Ты ее не прогонишь? — взглянула на него дочь. Мокрое лицо ее было в этот момент похоже на младенческое.

— Что ты говоришь? Зачем выдумываешь? Никто никого выгонять не собирается! — Леня снова прижал дочь к себе, слыша ее тяжелое дыхание, ощущая нервное вздрагивание после рыданий. Его птенчик. Его Ника. Его победа над собственной трусостью и диктатом родителей.

— Ложись сейчас, солнышко, поспи. Хорошо? А я тебе сказку расскажу.

— Какую? — все еще всхлипывала Вероника, залезая под одеяло.

— Помнишь мультик про Ежика и Медвежонка? Вообще у них было много приключений. А я тебе расскажу о том, как они ждали весну.

…Там, где они жили, уже наступила осень, и целый день шел дождь. Несколько желтых листиков упало на землю. Сразу стало сыро и неуютно. «Вот и все, — подумал Ежик, выглядывая в маленькое окошко, по которому стекали струйки воды. — Скоро надо ложиться спать. До весны. А какая она — весна? Мама говорила, что весна — веселая и красивая. И всех вокруг она тоже делает веселыми и красивыми. Хотелось бы мне встретить ее первым. Взглянуть хоть глазком на то, как она приходит».

В это время в дверь постучал Медвежонок.

— Ежик! Ты дома? — тяжело дыша после быстрого бега, прокричал он.

— Дома. Весь день, — ответил Ежик, открывая дверь другу.

— Ты здоров? У тебя невеселый вид.

— Да. Наверное.

— Ну и дождь льет! И листья все падают! Будто звезды, которые мы считали летом. Теперь попробуй — посчитай! Как же! Из-за туч ничего не видно, — Медвежонок подбросил в камин березовое поленце и сел в кресло-качалку. — Забыл совсем! Я тебе малинового варенья принес. Из моих запасов. До весны должно хватить.

— До весны… — эхом повторил Ежик. — А какая она?

— Кто? — спросил Медвежонок, подвесив в камине на крюк блестящий медный чайник с водой.

— Весна, — вздохнул Ежик.

— Говорят, она красивая и вся в этих… как их…

— Цветах?

— Вот-вот! — обрадовался Медвежонок, качаясь в кресле. — В цветах. По мне так чем больше цветов, тем лучше. Больше цветов — больше меда.

— Мне хотелось бы взглянуть, как она приходит, — снова вздохнул Ежик, поставив на маленький столик чашки.

— Она всегда приходит неожиданно! Появится, оставит после себя зеленые листочки и идет дальше! Бывает это во время самого сладкого сна тихой теплой ночью! — с уверенностью говорил Медвежонок. — Попробуй ее поймай!

— А если в это время не спать? — с надеждой спросил Ежик.

— Как это — не спать? Никогда о таком не слышал. Не спят только злые буки в лесу.

— Но это же ВЕСНА! — проговорил Ежик мечтательно. — Разве не интересно посмотреть, как она оставляет зеленые листочки?

— Конечно, интересно, — весело сказал Медвежонок, разливая чай по чашкам. — А что если я ее покараулю?

— Не спать всю зиму? — изумился Ежик.

— А что? Я могу! Буду сидеть, пить чай, мечтать и караулить. И как только весна придет и начнет разбрасывать зеленые листочки, тут же тебя разбужу. Мы на нее посмотрим, а потом разожжем на полянке самовар с веточками… как их…

— Можжевеловыми, — напомнил Ежик.

— Точно! Можжевеловыми веточками, и снова будем считать звезды!

Они сидели у жаркого камина и долго беседовали о звездах, которые не досчитали летом.

Ежик зевал и скоро уснул прямо в кресле. Медвежонок укрыл его пледом и сел у окна караулить весну. Но и он вскоре уснул сладким сном…

А дождь все струился и струился по стеклу. И падали желтые листья…

Леня поправил одеяло на дочери и тихо вышел в коридор. Сын поджидал его у двери.

— Как головастик?

— Спит, — шепнул Леня. — Знаешь, я, возможно, должен буду уехать. Может быть, прямо сейчас. Может быть, завтра. Я всегда буду на связи. Вы должны какое-то время побыть с Риммой.

— Пап, так ты не знаешь, что с мамой?

— Не хочу тебя обманывать, потому что ты мне потом вряд ли простишь это… Я не знаю, что случилось, но определенно что-то не очень хорошее. Я буду искать. Прошу вас будьте терпеливы. Особенно ты. Помоги сестре. Ты старше…

В его кармане завибрировал телефон. Леня увидел, что это звонила Таисия. Голос ее был встревожен.

— Ленечка, ты, пожалуйста, не волнуйся, но ее телефон не отвечает. Звоню весь вечер… выключен телефон.

— Он был выключен еще днем, сразу после того, как пришла эсэмэска.

— У нее другой был. Я ей дала свой, мегафоновский. Он тоже не отвечает. Уже вечер. Наверное, съездим с Гошей туда завтра…

— Нет, — сказал Леня решительно. — Поедем сейчас же. И я поеду с вами.

— Хорошо, — удивительно покорно согласилась Татка. — Будем ждать тебя у подъезда через… минут сорок.

Леня прошел на кухню и сел за стол. Римма тут же подала ему пельмени. Но он, обхватив голову руками, не заметил этого.

Иван, опершись о косяк двери, стоял рядом. На его лице была тревога и ожидание.

— Она не отвечает по телефону. И я уверен, что эту эсэмэску Ира не могла послать. Это все глупо и странно. Сейчас я уеду, Римма. Поеду с Таисией и ее… молодым человеком на эту ее дачу. Что у тебя завтра в институте? Можешь побыть здесь, с детьми?

— Ленечка, ты что? — воскликнула добросердечная Римма, махнув на него полотенцем. — Я уже поменялась с Фроликовой на кафедре. Так что не беспокойся… И вообще, можешь на меня рассчитывать. Но… что произошло-то?

— Сам пока не понимаю, — покачал головой Леня. — Все, что знаю сейчас, — не имеет никакого смысла. Но мне надо найти ее, и я ее найду. И мне вот что любопытно, черт возьми, о чем таком беседовал мой драгоценный кузен с моей малолетней дочерью? Дядя Витя… — произнес он почти с гадливостью.

Он неловко закрутил на шее шарф, натянул куртку, напялил вязаную шапочку и решительно вышел из квартиры. У него больше не было терпения ждать.

Ира

Краски возвращались в ее мир. Ира уже многое понимала, но все больше слушала, чем говорила.

Пожилую соседку по палате звали Руфия. Она была жертвой необъяснимой, непонятной, неожиданной и тотальной потери памяти о прошлом. Имя свое старуха помнила. И колодец… Руфия его тоже помнила. Сложенный из грубых камней. Чуть покрытый зеленоватым мхом на тех местах, где каменные стенки уходили в землю. И еще запах воды. Его воды. Неправда, что вода не пахнет. Глупости. Вода из родного колодца пахнет родиной, ее дождями и ветрами.

Кроме колодца и имени — ничего.

— Плохо не помнить, — сетовала старуха. — Неправильно это.

Но с этим Руфия ничего не могла поделать. Один Всевышний знает, что да почему. Руфия ничего не просила у Него. Раз так случилось, значит, было надо.

— Летом хорошо. Тепло. Легче жить, — говорила Руфия. — В последний раз в землянке жила. Возле поселка какого-то. Меня оттуда не прогоняли. Есть давали. Только уж больно мусора много выбрасывают где попало. Нехорошо. Первую землянку все время затапливало по весне. Из другой бомжи воровали посуду да безобразничали. Из третьей прогнали милиционеры. Молодые, а такие злые. Ай, ай! Лето. Хорошо. Зима — плохо. Зимой мыться трудно. А летом — красота. Речка недалеко. Помыться и одежду постирать можно.

Руфия в своих неприкаянных странствиях старалась содержать себя в чистоте. Привыкла так. Не могла иначе. Девять лет беспамятства, как незаживающая рана. Она даже не могла сказать, сколько прожила на свете. Воспоминания скрылись во внезапной и страшной пустоте, из которой Руфия вышла так, словно не жила до этого. Будто спала и только сейчас открыла глаза. Она помнила, что ехала куда-то, но откуда и куда — так и не смогла объяснить милиционерам, к которым обратилась за помощью. Врач тоже пожимал плечами и сказал, что такое очень даже часто происходит. Человек теряет память на ровном месте, как заново рождается. Вот так же и Руфия. Бац! И будто кто-то выключил в голове свет. Осознала себя Руфия на каком-то железнодорожном полустанке в предутренней осенней сырости. Помнила, что высадили ее ругающиеся проводники. Говорили, что ехала она без билета. А без билета никак нельзя. Вот с этого и начались ее скитания. Он не помнила, откуда приехала и куда направлялась. Пыталась вспомнить, но так и не смогла.

Иногда тихо-тихо Руфия пела. Приходили песни оттуда же, откуда и уверенность в том, что ее зовут Руфия. Где их слышала, с кем пела — темная пропасть. Вглядывайся, не вглядывайся — ничего не видно.

Молилась Руфия Богу часто. Только вот какому Богу, не помнила. Это ее тревожило даже больше, чем потеря всего, что у нее было до этого. Бог у человека должен был быть. Никак не обойтись без Него. Кого благодарить за то, что хороших людей встречает, что есть еще силы, что не замерзла, не простудилась на многочисленных вокзалах, что не ухайдохали в темной подворотне злые нищие, поделившие между своими стаями территории?

В Смоленске Руфию сбила машина. Не слишком сильно, иначе была бы беда. За рулем сидела женщина. Она выскочила из салона, испуганно захлопотала, заохала, привезла в больницу и сдала пострадавшую из рук на руки врачам. Только эта дамочка и посещала Руфию.

Так между разговорами Ира узнала о себе много интересного. Нашли ее в запертом туалете в электричке на конечной станции. При ней не было ни документов, ни хоть какой-то бумажки, которая могла бы помочь установить ее личность. Оказалась она в Смоленске поздним вечером, и если бы не горячее желание помощника машиниста облегчиться после окончания смены, то неизвестно, сколько Ира пролежала бы в туалете пустого вагона.

Ира узнавала вкус еды и с аппетитом поглощала больничную кашу. Иногда она садилась на своей кровати, преодолевая страшное головокружение. Чуть позже уже могла бродить по коридорам при помощи доброй Руфии. На них обеих были одинаковые байковые халаты в цветочек и больничные ситцевые сорочки со штампами «ОГБУЗ «КБСМП», как и все постельное белье.

Руфия рассказывала о себе, о своих странствиях. Первые два года беспамятства Руфия жила в доме для престарелых и инвалидов. Впрочем, жила — слишком громко сказано. Существовала. И ежедневно ужасалась тому, что творил персонал. Ругалась. Требовала что-то, взывая к совести. А вышло все так, что пришлось ей уносить ноги оттуда. Сжили бы со свету. Легла бы на больничном погосте, как и многие до нее, уж на что менее требовательные и ретивые. Страшное место. Нехорошее. Вот и сбежала, как граф Монте-Кристо… О! Гляди ты. Вспомнила что-то еще. Откуда он только взялся, этот граф? Неизвестно.

Чего скрывать, приходилось голодать и милостыню просить. Деньги копила. Подавали на удивление хорошо. Что-то привлекало прохожих в чистенькой доброжелательной старушке. Накопит на билет и на поезд — искать то, что потерялось в памяти. Приедет куда-нибудь, посмотрит на людей, соберет денег и снова в путь.

Ира вежливо слушала и все время пыталась раскопать в своей голове могилу прошлого. «Ретроградная амнезия», — сказал доктор на очередном осмотре. Ира даже улыбнулась, так это было по-киношному несерьезно. Но в том-то и дело, что создатели сериалов знали, когда у героини память восстановится, а Ира не знала.

Осмотр у гинеколога дал новую пищу для размышлений. Она носила и рожала детей. След от украденного кольца свидетельствовал о том, что Ира была замужем. В карманах ее пальто нашли несколько разноцветных резинок для волос. У Иры волосы были короткими, значит, с большой долей вероятности, резинки принадлежали девочке, дочери…

В один из пасмурных дней к Ире пришел полицейский следователь в штатском. Он задавал обычные вопросы, однако Ира на большинство из них не могла дать никакого ответа. Она не помнила, откуда ехала, куда и с какой целью. Не могла описать нападавшего. Не могла назвать свою фамилию, хотя в голове мелькнуло «Соколова», о чем и сказала ему. Ира увидела, как следователь записал крупными буквами: «ИРИНА СОКОЛОВА». Потом он попросил разрешения сфотографировать ее из разных положений и взять отпечатки пальцев. Под вспышкой цифрового фотоаппарата Ира старалась не жмуриться и… не упустить волнующий момент проблеснувшего воспоминания — она и двое смеющихся детей у парапета какой-то реки позируют фотографу… Двое детей. Именно так и было когда-то. И она отчего-то знала, что это «было» — не окончательное, не завершенное. В том далеком «было» на ней лежала тяжкая вина. Вина перед кем-то близким…

Виктор

Какая же великая вещь — Интернет. Виктор, работая с бумагами, украденными из сейфа старшего Заботина, еще раз поразился тому, как много всякой глупой, мелкой и одновременно полезной всячины хранится там. Оборванные ниточки связывались в веревочки и канатики. Рассыпанный когда-то пазл складывался в понятную картину. Тайны, спрятанные под грузом лет, становились болтливее наивных маленьких девочек. К тому же Виктор знал, где искать и что именно. Это существенно облегчало его задачу.

Первую поездку в Лихтенштейн Олег Иванович предпринял на исходе 1992 года. Союза уже не существовало. Он растворился в смуте и тотальном раздражении масс, хлебнувших вдосталь и пустых магазинных полок, и словоблудия властей. А следом начала распродаваться и перепродаваться некоторая государственная собственность. Денежки вызвали явление, которое римляне так удачно выразили фразой «Bellum omnium contra omnes» — война всех против всех. Статейки того периода изобиловали информацией об убийствах, самоубийствах, скандальных возвышениях и падениях.

Собственность имелась и в Союзе писателей, в руководстве которого имел честь состоять Олег Иванович Заботин. Сей достойный муж, как оказалось, заведовал еще партийной кассой областных отделений и руководил лакомыми жилищными фондами в столице. Имя Заботина нигде не мелькало. К тому же он был жив, а это означало, что чутье не подвело старого интригана. Каким-то образом он отщипнул кусок жирного пирога и, пользуясь суетой и неразберихой, уволок его в своем клювике в Лихтенштейн. Не сразу, конечно. Авиабилеты свидетельствовали о том, что таких поездок было несколько за последующий 1993 год. Потом чуть реже.

Владельцами номерного сберегательного счета в LGT Bank in Liechtenstein, если судить по бумагам Заботина, сначала были три человека. Первый — некий отставной генерал, все время писавший мемуары и потому состоявший в Союзе писателей. Второй — забытый всеми поэт-песенник, сочинявший приторно-патетические произведения к партийным и советским государственным праздникам. Отставной генерал в июне 1994 года застрелился при очень загадочных обстоятельствах, а поэта в том же году нашли в петле. Третьим был Олег Иванович.

Виктор полагал, что драгоценный дядюшка имеет весьма красноречивый пушок на рыльце. И знал об этом только он, любимый племянник.

В один из своих визитов на обед к Виктории Павловне Виктор задержался до самого вечера. Улучив момент, он проник в кабинет Олега Ивановича. Старик что-то усердно печатал на машинке, поглядывая то на клавиатуру, то на лист бумаги в каретке.

— А, мой милый! Проходи, проходи! — пригласил Олег Иванович вошедшего племянника и указал на удобный мягкий стул, стоявший перед письменным столом спинкой к окну.

— Спасибо, Олег Иванович! — отозвался Виктор, с удовольствием присаживаясь и испытывая приятное волнение, какое, вероятно, бывает у рыбаков и охотников.

— Ну, зачем так официально? Дядя! Дядя Олег, мой милый юный друг. «Нас узы добра и любви связали», как сказал один поэт.

— Поэт? — встрепенулся племянник. — Как хорошо, что вы об этом заговорили! Просто угадали мою мысль! Мне вот нравятся советские лирики.

Все, что партия прикажет,

Мы исполним — долг таков!

Космос мы освоим даже,

Цепи сняв с земных оков!

Бей, товарищ, по безделью,

По растленью и джинсе!

Рукоблудью, рукоделью

Скажем — нет! И скажем все!

Эх, хорошо! Бодро! Сразу тянет на подвиги!

Глаза Олега Ивановича за стеклами очков стали чуть выпуклыми.

— Что? Что это такое?

— Говорю, хороший поэт был! — бодро продолжал Виктор. — Какие песни писал!

— Да, да, — задумчиво пробормотал старик, — хороший. Странно, однако, что ты вспомнил именно его.

— А почему не его? — играл Виктор в дурачка. — То, что он плохо кончил, ничуть не умаляет достоинств его поэзии. Вы с ним были знакомы?

— С кем? — быстро переспросил Олег Иванович, начавший как-то суетливо перебирать бумаги на столе.

— С этим поэтом?

— Странные вопросы! Я был знаком со многими в Союзе писателей… Почему тебя интересует именно он? — старик уже явно начинал злиться.

— Не знаю, — пожал Виктор плечами. — Просто пришла строка на ум.

— Это замечательно. У-у-у, как поздно уже! Заработался, засиделся! — Олег Иванович встал, давая понять, что аудиенция должна окончиться на милой дружеской ноте.

— Сядьте, дорогой дядюшка, — жестко, но с улыбкой произнес племянник.

— В каком смысле?

— В самом что ни на есть прямом.

— Тебе не кажется, что ты несколько… переступаешь границы… дозволенного? — впервые за долгие годы Виктор увидел на желтоватом морщинистом лице Олега Ивановича яркие пятна едва скрываемой ярости.

— Нет. Не кажется, дядя. «Нас узы добра и любви связали»! Сядьте, и мы с вами продолжим нашу милую беседу.

— Не понимаю, что за тон, Виктор? — старик все же сел обратно в кресло и скрестил руки на груди.

Виктор еще шире улыбнулся, вытянул ноги, закинул руки за голову и мечтательно произнес:

— Знаете, я всегда хотел оказаться на месте Остапа Бендера. Только я бы не был таким добрым, как он. Есть, есть в нем эта совершенно отвратительная снисходительность к человеческим порокам! Эта внешняя бессовестность скрывает в себе абсолютную совестливость. Я, к вашему сведению, болезнями совести не страдаю. У меня иммунитет к ней. В этом мое преимущество. Моя главная фишка. А вот вы, дядя, в глубине души весьма совестливы. Поэт этот бедный — ваших беспокойных ручек дело? «Погиб Поэт! — невольник чести»…

— Что?!

Совершенно невозможно было понять, сами глаза Олега Ивановича стали выпуклыми или их сделали такими стекла очков. Руки его заплясали по столу так, словно он пытался играть на пианино. Весь вид его выражал возмущение и… растерянность.

— Вы, Виктор, несете какую-то околесицу. Это так на вас не похоже. Прошу покинуть мой кабинет. Я устал. Мне надо лечь спать.

— Никуда я не уйду, пока не скажу все, что желаю вам сказать здесь и сейчас. Кстати, ваша недавняя милая оргия с теми девочками записана на видео. Им по пятнадцать лет, дорогой Олег Иванович, — сожалеюще поцокав языком, с удовольствием блефовал Виктор. — Статья-с уголовная! И позор, дядя. Не говоря уж о той порнухе с девицами, которая хранится в вашем «тайном» ноутбуке, — Виктор сделал загадочные глаза и пальцами в воздухе нацарапал мысленные кавычки. — Надеюсь, я завладел вашим вниманием?

— Ах ты, подонок, — прошептал Олег Иванович, совершенно потерявшись и испуганно оглядываясь на дверь.

— Я уже в курсе этого трагического обстоятельства. Но так уж устроен мир. Один подонок жрет другого подонка. Се ля ви. Выпейте валидольчика или нитроглицеринчика на всякий пожарный. Мне бы не хотелось, чтобы в процессе нашей увлекательной беседы вас свалил инсульт или инфаркт. Это было бы огорчительно. Вы же мой дядя.

— Не сметь! Не сметь меня так называть! — хриплым шепотом прогугнел старик.

— О’кей! Как пожелаете!

— Что?.. Что тебе надо? О чем ты собрался говорить со мной?

— Если честно, даже не знаю, с чего начать! Передо мной словно гора сладостей! С какого боку подступиться? Наверное, начну издалека. Был в вашем Союзе писателей один очень интересный комитет. Что-то вроде профкома. И верховодили этим комитетом три человека. Одним из них были вы, Олег Иванович. Комитет в советские времена занимался распределением и учетом некоего недвижимого имущества. Должностишки — так себе. Мороки много, личной выгоды мало. А тут времена как раз неспокойные подоспели. Стало понятно, что статус-кво всемогущего Союза писателей сохранить не получится. Тогда комитет начал распродавать кое-какую недвижимость, принадлежавшую писательской организации разваливающейся страны. И распродавать весьма лихо. К тому времени, когда статейку-то уголовную о валютке отменили, деревянные рубли были переведены в твердые денежки. Идея (уж не знаю, чья она) была, вероятно, поначалу благородной — спасти то, что могли уничтожить общественно-политические катаклизмы в нашей вечно неспокойной державе.

Виктор говорил тоном веселым и с деланной ленотцой, все время поигрывая старым перекидным календарем на столе Олега Ивановича. Даты на календаре щелкали, раздражая старика, по всей видимости, еще больше. Поэтому он схватил механизм и швырнул его в ящик стола. Виктор не обратил на это внимания и продолжал:

— И вот появился некий депозитный счетец в одном из банков Лихтенштейна на два с половиной миллиона франков. В те времена княжество это не слишком задавалось вопросом, откуда деньжишки. Это уже потом, на волне общественного возмущения, стали требовать доказательств чистоты и благопристойности прибывающего в банки капитала.

Сказать по правде, я так и не понял, каким образом вам удалось вывезти валюту из страны. Наверное, не обошлось без помощи одного из членов комитета, бывшего генерала КГБ, который так удивительно кстати два раза прострелил свою башку у себя дома пару лет спустя. А следом отправился и наш знакомый поэт, который тоже знал об этих миллионах.

Таким образом, вы, Олег Иванович, стали единственным обладателем скромного капитала, составляющего на сегодняшний день около четырехсот тысяч буржуйских евро. И потекла расчудесная, тихая, беззаботная жизнь, которая не зависела ни от жалких ельцинских пенсий, ни от инфляции. Каждое утро икорка к завтраку, в обед зажаренные перепела и семга. Гениально! Ни в коем случае не берусь утверждать, что вы как-то причастны к гибели ваших коллег по комитету, дорогой Олег Иванович. Времена действительно были жуткие. Но, признаться, имелись в ваших бумажках кое-какие ниточки к…

— Наглец! Наглец! Наглец! — с плаксивым причитанием вдруг начал повторять очнувшийся от своего ступора Олег Иванович, бросаясь к сейфу и пытаясь его открыть. — Каков подонок! Какая мразь! Какая сволочь! Какая бесподобная дрянь!

— Олег Иванович! Бросьте! — согнулся Виктор, заглядывая под стол, где старик с отчаянием копался в утробе сейфа. — Все интересное я оттуда забрал, не трудитесь искать!

Через мгновение на него зрачком смотрела вороненая сталь. Старик держал пистолет ровно, а взгляд его выражал решительность.

Леня

Это была самая страшная ночь в его жизни. Таисия вместе со своим женихом заехали за ним прямо к дому. По всей видимости, она недавно плакала, и теперь кожа вокруг ее глаз припухла и покраснела.

— Не могу понять, что с ней могло случиться, — снова всхлипнула Татка. — Если бы я только могла предположить, что…

Леня не хотел ее утешать, но все же нашел в себе силы произнести:

— Мы пока ничего не знаем. Поэтому никто ни в чем не виноват. И бога ради, Таисия, будь добра, перестань причитать и расскажи, куда Ира отправилась и зачем?

Татка высморкалась и еще раз повторила свой разговор с его женой. Ничего нового Леня не узнал. Кроме того, что Ира была чем-то расстроена, но согласилась уехать из города только из-за уговоров самой Таисии.

— Я хотела, чтобы она немного отдохнула. А я бы через денек приехала и все у нее выведала, — снова начала всхлипывать Татка.

— Кончай уже, — буркнул Таткин жених, который вел машину. — Если ее там нет, будем искать дальше. Чего зря слезы лить?

— Спасибо, — чуть улыбнулся Леня, ощутив к этому большому и спокойному человеку доверие и симпатию.

Ехали по Минскому шоссе долго и утомительно. Пару раз Георгия останавливали экипажи ГИБДД, но тот показывал свои документы и их машину отпускали без вопросов.

Леня не спал вторые сутки и время от времени провалился не в сон даже, а в болезненно-тревожное забытье, не спасавшее от усталости, не приносившее облегчения. Но решительность не оставляла его, заставляя двигаться и двигаться вперед. Он не узнавал самого себя, как будто что-то новое родилось в нем за эти дни.

Сразу после поворота на Величково, свернули направо — к Батюшково, где была железнодорожная станция, сам поселок и Таисина дачка. В придачу ко всем бедам начал валить снег. Мимо проносились «поцеловавшиеся» машины, так похожие на Ленину жизнь сейчас. Георгий, видимо, хорошо знал свое дело, поэтому вел машину аккуратно и быстро, несмотря на непогоду.

Вскоре они въехали на маленькую улицу с такими же маленькими домиками. В некоторых светились окна. Тот, к которому они подъехали, был темен и холоден. Леня первым вышел из машины и, увязая в снегу, быстро направился к дому, на который указала Таисия. Она едва за ним поспевала. Было очевидно, что в доме никого нет. Татка снова расплакалась. Она нашла запасные ключи и открыла дверь, словно до последнего надеялась, что Ира внутри. Дом действительно был пуст и холоден. Леня опустился на кухонный табурет.

— Ну что? Проверили? — спросил подошедший Гоша, отряхивая о колено шапку.

Татка смотрела то на него, то на Леню, не в силах ничего ответить. Их вдруг поразило ощущение беды, неотвратимо свершившейся уже.

— Сутки прошли? — спросил Таткин жених. — Подавай заявление.

— Да, надо ехать обратно, — сказал Леня, глядя на них воспаленными глазами. — Пытался звонить родителям, но ни один телефон не отвечает. Гоша, заедем сначала к ним, узнаем, есть ли новости, а потом в полицию.

Виктор

Пистолет в руках старика, казалось, Виктора совсем не испугал.

— Упс! Какая, однако, интересная игрушка, если рассмотреть ее поближе.

— Я. Тебя. Прямо тут. Ухлопаю! — разделяя слова, процедил Олег Иванович. — Вор!

— Еще одно убийство, — покачал головой Виктор. — Так и представляю очередную новостную передачу НТВ и пресс-секретаря Следственного комитета, дающего перед телекамерами комментарий об этой трагедии и о начале тщательного расследования ее причин. А у меня в квартире собрано на вас столько бумажек всяких, что оставшиеся у вас в запасе пятнадцать лет жизни вы гарантированно проведете в тюрьме. Милый, добрый, безумный старик, — сказал сочувственно Виктор, протянул руку и попытался вытащить пистолет из его пальцев. Раздался сухой металлический щелчок.

— Там нет патронов, Олег Иванович. Я их вытащил. От греха. Могу только восхищаться вашей решительностью, несмотря на мрачные перспективы будущего.

И как только оружие оказалось у племянника, старик, тяжело дыша, сломленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Мне иногда бывает жалко людей, — вздохнул Виктор. — Время от времени хотел бы спасать их от ошибок. Недавно был в большом магазине. Целая центурия охранников с триумфом поймала воришку. Мужчинка в усах и малость сельского вида спер яблоко. Зеленое такое. Наверное, очень вкусное, если не устоял. Он спрятал его в карман, этим самым почти «разорив» бедный гипермаркет, который вряд ли оправится от такой потери.

Мужчинка, уже представлявший, как вонзит зубы в покражу, был пойман на выходе. Два гипермаркетных преторианца с елейными улыбками приперли его с двух боков и поинтересовались содержимым карманов. Численный перевес обеспечил им уверенность в победе. Мужчинка покраснел и удивился. Он на самом деле думал, что его с яблоком никто не заметит. Он с ним подружился прямо в кармане. А тут такая неприятность. Покража была извлечена на месте.

Оба гиперохранника немедленно вызвали подкрепление. Яблоко придало им сил. Оно было символом того, что жизнь в супермаркете с биркой «Охрана» на груди проходит все же не зря. Это вообще оправдывает унизительный в другое время интерес к чужим карманам и сумкам. Как-то примиряет с действительностью. Тренирует охотничьи мужские инстинкты, прессуемые городом и семейными проблемами. Охранники любовно смотрели на мужчинку, придерживая его за локотки. Отнятое яблоко было триумфально представлено старшему смены с рацией и жившими в ней голосами.

Старший рассмотрел яблоко со всех сторон. Наверное, искал на нем следы надругательства. После вся толпа двинулась в сторону служебного входа. Там у охранников было логово. Они там питались и что-то делали. Мужчинка не сопротивлялся. Он осознавал, что кругом виноват. А мне было его жаль… Правда.

— Что тебе от меня надо? Зачем все это, поганец ты этакий?

— А вы догадайтесь, драгоценный Олег Иванович, — снова заулыбался Виктор. — Думаю, мне понравится быть рантье. Есть в жизни бездельника с капиталом особая прелесть. Человек с большими запросами, конечно, не удовлетворится такой, прямо скажем, незначительной суммой. Однако для скромного и не очень обязательного человека, вроде меня, любящего путешествия и независимость, она вполне подходит. И вы мне ее принесете. На тарелочке. С голубой каемочкой. Да, да, знаю! Это очень подло и негуманно — оставлять стариков без средств. Я подарю вам семьдесят тысяч, так и быть.

— Это невозможно, — глухо и мрачно сказал Олег Иванович, растирая левую сторону груди.

— Это вам так кажется, дядя. Умейте проигрывать. К слову, зачем вам столько денег? В вашем возрасте не рябчиков и икру надо кушать, а пить кефир и жевать зефир.

Олег Иванович впервые пристально взглянул на своего племянника.

— Кто же ты такой? Из какой дыры ты выполз?

— Это теперь не суть важно. Да и сожалеть о чем-то уже поздно, — пожал плечами весьма довольный собой Виктор.

— И что дальше?

— А дальше мы с вами отправимся в городок Вадуц. Вылет завтра в 8.35 утра аэробусом компании SWISS. Рейс 1339 с двумя пересадками до Парижу, — он помахал билетами. — Все расходы, как вы понимаете, я взял на себя, не беспокойтесь. Виза, как я посмотрел, у вас годовая, а наличие обратных билетов и выписка из банковского счета херит любые вопросы при прохождении таможенного контроля.

— Я всегда говорил Виктории, что ты — плесень на нашей семье. Даже, помнится, просил ее отказать тебе от дома. Я думал…

— Вы мне, дядя, тоже никогда особо симпатичны не были, — парировал Виктор. — Оставим лирику и душевные терзания на потом. А сейчас опишу вам план наших действий на ближайшее будущее. Сегодня я ночую у вашей опочивальни. Вытаскиваю из вашего мобильника сим-карту и отключаю городской телефон. Чтобы у вас не возникло соблазна, дорогой Олег Иванович, предпринять какую-нибудь глупость. С супругой своей можете обсуждать все, что вам захочется. Дело это вряд ли изменит или поправит. Вам решать. Далее мы рано утром едем в аэропорт и улетаем в Париж. Оттуда в Лихтенштейн. В городке Вадуц мы вместе с вами зайдем в банк LGT Bank in Liechtenstein. Вы сообщите клерку, что желали бы перевести триста тысяч евро на новый сберегательный счет, который откроет ваш любимый племянник, то есть я. В сухом остатке у вас будет 75 тысяч.

— Минимальный остаток на этом виде депозита должен быть больше, — пробормотал старик, перестав глядеть на племянника.

— Мне это безразлично, — отмахнулся Виктор. — Можете забрать эти деньги с собой в Москву. Правда, придется заполнять таможенную декларацию… но, повторяю, мне все равно, что вы с ними сделаете. Это же ваши деньги, в конце концов! Я хочу получить эти триста тысяч, и я их получу. Спешу предупредить вас, дорогой дядя, о том, чтобы вы воздерживались от разных… м-м-м… непотребных мыслей в отношении меня. Потому что последствия будут весьма печальные. Я вернусь сюда, к вашим драгоценным родичам — жене, сыну, внукам. И сделаю так, что у них в жизни наступит очень черная полоса. Этакий один большой черный квадрат Малевича.

Старик промолчал.

— Как я и надеялся, — продолжил Виктор, — у нас с вами прошел чрезвычайно интеллигентный разговор. Не без некоторой нервности, разумеется, но я говорил с вами на вполне правильном русском языке и рассчитываю на то, что каждое мое слово вы услышали.

Вдруг Олег Иванович снова пристально взглянул на Виктора и даже подался вперед.

— Так это ты?

— Что — я?

— Ты с Ирой моего Леньки что-то сделал?

Виктор поморщился, словно услышал досадный детский лепет.

— Разговор о ней — не комильфо! Она — пример всего того, что вы с Викторией Павловной ненавидите в людях…

— Какая бы она ни была, Ленька ее любит. И если это действительно ты, сукин сын…

— Я же сказал вам, что не хочу обсуждать эту похотливую стерву! — процедил Виктор.

— Где она? — жестко, как мог, спросил старик.

— Не имею ни малейшего понятия. И не интересно. Если она сдохла в муках, то буду только рад этому.

— Щенок ты, щенок… Что же ты наделал? — сокрушенно покачал головой Олег Иванович.

— Уж чья бы корова мычала. Следите за своими скелетами в шкафу. Они у вас и без того воняют. Что ж, теперь пора укладываться спать. Ваши билеты, ваш паспорт и ваша жизнь у меня в кармане. Я буду спать в Ленькиной комнате. Сплю я чутко и трепетно. Поэтому старайтесь не шуметь, плиз. Нам завтра рано вставать.

Виктор вышел в коридор, ощущая приятную усталость, как после тяжелой работы. Только легкое раздражение играло в нем. Старик успел задеть его. Не сильно, но все же чувствительно. Теперь он знал.

Во время манипуляций с телефоном Иры ему удалось поставить внутрь корпуса одну маленькую хитрую электронную штучку, которая передавала все разговоры на телефон самого Виктора. Он слышал, как Ира говорила со своей подругой о даче, и успел основательно подготовиться. Он следил за женой кузена очень осторожно. Старался не показываться ей на глаза в вагоне. А когда представился случай, пошел следом и сделал то, о чем так давно мечтал. У него, конечно, имелся запасной вариант с использованием эфира, но эта дрянь не была достойна спокойного, светлого сна. Первый удар свалил ее с ног. Даже не пришлось добавлять. Всего полминуты ему хватило на то, чтобы очистить ее карманы, взять сумку и телефон. Спустя пару часов он отправил с ее сотового унизительную эсэмэску для Ленчика. Эта шутка очень повеселила Виктора, и он с особым удовольствием наблюдал за тем, как братец мечется по городу, словно спятивший заяц.

Утро выдалось тягостным. Виктория Павловна впервые не вышла провожать любимого племянника. Ее голос в спальне звучал зло и глухо, когда Олег Иванович входил и выходил, о чем-то с ней советуясь.

Виктор терпеливо ждал. Неторопливо напился чаю и с аппетитом съел пару бутербродов.

Наконец сборы были завершены, и они вдвоем спустились к машине.

— Папа?

К подъезду шел Леня с каким-то громилой в черной вязаной шапочке и бушлате цвета хаки.

Олег Иванович затравленно оглянулся на Виктора, уже открывавшего дверь своей припаркованной машины.

— Папа, ты куда? — удивился Леня, все еще не замечая Виктора. — Так рано… Мы ничего пока не узнали. Ее нет. Нигде. Хотел к вам заехать, узнать новости. У вас телефоны все молчат. Сейчас вот Гоша подвезет меня в полицейский участок…

Он вдруг застыл на месте, уставившись на Виктора.

— А! Дядя Витя! — обрадовался он с какой-то хищной улыбкой и обошел машину. — Как кстати! Могу я спросить, о каком любовнике ты говорил с моей малолетней дочерью?

Виктор осклабился:

— Это ты у своей благоверной спроси, а не у меня.

В следующий момент Леня вцепился в лацкан его модненькой кожаной куртки и начал неловко, часто промахиваясь, лупить его куда придется, но стараясь попасть в лицо.

— Сукин ублюдок! ЧТО? ТЫ! ГОВОРИЛ! МОЕЙ ДОЧЕРИ?! — орал Леня, не спавший уже вторую ночь и совершенно потерявший голову.

— Боже мой, боже мой, — суетливо бормоча, Олег Иванович пытался помешать драке.

Виктор, оправившийся от неожиданности, начал оказывать сопротивление. Но вмешался громила по имени Гоша, мгновенно разняв дерущихся.

— Стоп, стоп! Этого нам не надо, — решительно и сурово произнес он.

Виктор, ухватив пригоршню снега, приложил его к правому глазу. Леня сплюнул красную слюну на грязный снег и утерся рукавом, тяжело и надсадно дыша. По всему было видно, что в любой момент он может снова броситься в атаку. Таким Виктор его ни разу не видел. За неполные двое суток он совершенно изменился…

— Отец, что здесь происходит? — спросил Леня. — Куда ты с ним едешь?

— Ленечка, я тебе сейчас не могу сказать. Может быть, после, — пролепетал Олег Иванович, забираясь в машину. — Я приеду через пару дней.

— Лечись, Ленечка, — все еще прикрывая глаз комком снега, с презрением проговорил Виктор, усаживаясь за руль. — Нервишки у тебя ни к черту.

Как же он ненавидел эту глупую семейку! Он никого из них не хотел видеть. И даже не подозревал, как скоро его желание сбудется…

Ира

Самочувствие ее улучшалось, но голова все еще болела, а неожиданные головокружения иногда заставляли Иру либо останавливаться у стены, либо присаживаться на что-нибудь, когда чувствовала, что вот-вот упадет.

Ночи были самыми тягостными. Ира все время пыталась вспомнить то, что спряталось в прошлом. Врач говорил, что память вернется. Должна вернуться. Если, конечно, она сама этого захочет. Ира хотела.

— А я бы сама хотела забыть, что у меня было, — говорила вторая соседка по палате по имени Галина, которая после попытки отравиться таблетками от давления задержалась в больнице, ожидая перевода в психиатрическую. Галина постоянно носила с собой зеркальце, в котором с болезненным вниманием осматривала свои зубы.

— Да, хотела бы, — повторила она, щерясь в зеркальце. — Жизнь у меня была дрянь. Правду говорю.

Галочка много лет назад подавала кое-какие надежды в балете. Не то чтобы от нее ожидали чего-то такого сверхграндиозного, но она была послушна, упорна и имела характер, который при должных усилиях можно было направить в нужное русло.

На последнем курсе балетного училища Галка вдруг оказалась замужем за военным и как-то уж очень скоро беременна. События эти последовали почти сразу одно за другим, что привело отца Галины в неописуемое изумление и волнение, от которых он скоропостижно скончался. Галка устремилась вслед за мужем куда-то на Крайний Север — крутить фуэте отяжелевшими и уставшими ногами в каком-то Доме офицеров.

Галка развелась там и вышла замуж снова, оставив сына на руках бывшего мужа где-то «во глубине сибирских руд». Новый муж увлек Галку в Германию. Он проходил службу в Западной группе советских войск в солидной должности. Так как Галка не умела и не знала ничего, кроме балета, то принялась интриговать, чтобы войти в штат тамошней советской труппы, кормившей лучшим в мире балетом советских воинов и немецких товарищей во время великих праздников и праздников поскромнее. Надо отдать ей должное, Галкин характер и упорство помогли ей. Скоро она вернула себе даже прежнюю форму, позволившую ей выступать в первом составе тех фееричных созданий, чей слоновий топот в «Лебедином озере» всегда до невозможности веселил бойцов на галерке.

Получали артисты вдали от Родины неплохо, жизнь складывалась веселая, в некотором смысле даже богемная. И Галка уже подбиралась к ведущим ролям, но однажды все рухнуло…

На одном из спектаклей, когда в зале присутствовали высокие гости из Москвы и Берлина, с Галей случилась неприятность. Конфуз даже. В этот вечер она решила выложиться по полной и так стремительно вертела фуэте, что советские вставные зубы покинули ее по-балетному улыбающийся рот и со свищом улетели в зал. Одну Галкину челюсть, сработанную в далеком сибирском госпитале, поднял московский генерал. Вторая попала прямо в лоб генералу немецкому.

Ее с мужем подполковником выперли в Союз в течение суток. После такой катастрофы в их семье ни дня не обходилось без скандала. Галка запила, пошла путаться с кем попало в части, где муж продолжил службу.

О балете пришлось забыть навсегда. Сначала устроилась в клуб заведующей, потом библиотекаршей, а потом и вовсе уборщицей. К этому времени Галка снова развелась. И после того, как бывшая балерина все растеряла в своих загадочных странствиях по воинским частям, вернулась к матери.

А потом у нее что-то случилось с головой. Какая-то мания снова потерять зубы овладела ее сознанием. Иногда это приводило Галину в состояние ненависти к себе. Галину в очередной раз откачивали в Клинической больнице скорой помощи после таблеток, удушений и членовредительства, а потом отправляли в знакомую ей психушку «на реабилитацию». Хотя было совершенно очевидно, что Галина не успокоится.

Галина пугала Иру своей решимостью избавиться от самой себя. Совершенная уверенность Галины в том, что жизнь лишь смеется над людьми, привлекала Иру своей первобытной дикостью и чистотой. Только добрая Руфия помогала разрушить эту страшную привлекательность.

— Ты ее, дорогая, не слушай. Женщина не о себе должна думать. Не для этого ее Аллах создал. Она для детей живет, для мужа, для дома. В ней, милая, корень всего на свете Божьем. Что ж будет, если она корень этот своими руками подрубит? Рухнет все. Ничего не останется. Грех это страшный. Галина так говорит, потому что много о себе думает. Она о ребенке своем забыла. Вот в голове у нее шайтан путает все мысли.

— Это у тебя в голове шайтан! — отмахивалась Галина. — Ты в мою жизнь не лезь. Она грязных рук не любит. Я человек творческий. Мне многое позволено.

Галину наведывала мать — сухонькая, беленькая интеллигентная старушка Анна Кирилловна, у которой суицидница нынче жила. Анна Кирилловна и Руфия явно сразу нашли общий язык и вместе «воспитывали» упрямую Галину. Та огрызалась или ругалась на мать, совершенно не выбирая выражений.

Житейской мудрости у Руфии оказалось достаточно, чтобы мигом все понять и про дочь Галю, и про саму Анну Кирилловну. И разобрав несчастье обеих, принялась со все той же ласковой бесцеремонностью южной женщины «наводить порядок» в их жизни.

— Послушай, что скажу, дочка… Не ты на мать такими словами говоришь, а шайтан в тебе! Грязью твой рот залепил, вот ты грязь и выплевываешь! Слышишь?

— Ты вообще кто такая тут? Кто она такая, а? Что, нашла себе ведьму в подруги? — снова злобилась Галина на Анну Кирилловну. — Отравить меня обе хотите? Фиг вам, дуры старые! Я вас обеих переживу! И на могилках станцую… па-дэ-дэ!

Анна Кирилловна стойко переносила поношения дочери, но иногда срывалась, и тогда поднимался такой гвалт и тарарам, что приходилось вмешиваться медсестрам.

Руфия металась между одной и второй, пытаясь если не примирить, то хотя бы успокоить и развести в разные стороны. В этом она обнаружила удивительное мастерство и силу. Вскоре третейство Руфии оказалось для матери и дочери так привычно, что даже говорить друг с другом стали только в ее присутствии.

— Полюбуйтесь на эту дочь! Какая была раньше девочка хорошая! — говорила обиженная Анна Кирилловна. — А теперь!.. Представляете, Ирочка, месяц назад на минутку оставила кошелек с пенсией на виду, так эта задрипанная… этуаль свистнула оттуда деньги и быстренько пропила!

— Я у нее ничего не брала! Нужны мне были ее копейки несчастные! — возражала Галина. — Меня тогда угостили в гостях!

— В каких гостях, Руфия, посуди сама? Ее даже на порог в приличный дом не пустят!

— Ага, слушай ее больше! — делано хохотала Галина. — Ой, все! Не могу больше слушать! Убери ее, Руфийка! Убери от меня, пока я еще добрая!

Ира все это выслушивала со вниманием, какое бывает у людей, лишенных своей собственной жизни. Даже эта ругань Иру не раздражала, не коробила. Она стала более внимательна к людям, с участием теперь относилась ко всякой беде, ко всякому душевному неустройству.

Часто Ира смотрела в окно, зябко придерживая на груди теплый больничный халат и пытаясь в снежной пелене за стеклом разглядеть хоть одно лицо, которое заставит память вернуться.

Она быстро шла на поправку. Однако радости от этого было мало.

Леня

Мать смотрела на него с жалостью и любопытством одновременно, но говорить не решалась. Она подливала Лене чай и тихо шуршала вчерашней газеткой, словно нашла там какую-то очень занимательную статейку и все никак не могла оторваться от чтения.

Леня тоже молчал. Он с детьми уже два дня жил у родителей, почти ничего не ел и очень мало спал. Виктория Павловна лишь раз попыталась высказать свое мнение о происходящем, но Леня очень настойчиво попросил ее ничего не говорить на эту тему. Он сам чувствовал, что стал резким и злым. Мать, вопреки обыкновению, не стала изображать обиду. Она молчала, потому что сын попросил ее об этом.

По сведениям, которые Гоша добывал через своих знакомых в полиции, Леня знал, что Иру действительно ищут после его заявления. Два раза его приглашали в морг на опознание, и оба раза он выходил оттуда с чувством облегчения, но совершенно больной от переживаний. На вторые сутки его самого пригласил следователь и задавал неприятные вопросы о его отношениях с женой.

Гоша сказал, что они отправили запросы во все полицейские отделения на всех станциях следования от Москвы. Оперативники начали просматривать записи с камер видеонаблюдения на станциях. Если бы не Таткин жених, Леня ничего бы об этом не знал. Он почти каждый день приходил в дежурную часть своего района и всем там намозолил глаза.

— Вероника стала плохо учиться, — произнесла, наконец, Виктория Павловна. — Я побывала в ее школе и поговорила с классным руководителем. Он считает, что у нее ненормальная домашняя обстановка.

— Вот как? — отозвался Леня, не поднимая головы.

— Именно так. Поговори с ней. Успокой. Меня она не слушает. Как будто я монстр какой-то, а не родная бабушка.

— Что же теперь сетовать, мама, если ты всегда относилась к ним, как к куклам, которые должны сидеть смирно, поднимать ручки и опускать ножки так и тогда, когда тебе этого хотелось?

— Это несправедливо, — спокойно ответила Виктория Павловна. — Ты несправедлив.

— Справедливость тут ни при чем. Я излагаю факты. А факты штука упрямая. Как мы жили, мама? Что хорошего было в нашей… в моей жизни?

— А что в ней было плохого? Ты всегда получал то, что хотел. И жил не хуже, чем другие дети…

— Это бессмыслица. Этот разговор. Потому что мы не понимаем друг друга. И никогда не понимали, — Леня вздохнул протяжно и почти со стоном. — Если бы не Ира, вы похоронили бы меня вместе с собой в этом страшном доме.

— Тебя послушать, то это просто какая-то фея, а не женщина! — с раздражением воскликнула Виктория Павловна, изменив своему вечному спокойствию. — А мы с отцом два чудовища!

Звякнула чашка, которую она оттолкнула от себя.

— В том-то и дело, что она — женщина, — ответил Леня. — Моя любимая женщина. Мать моих детей. С этим ты до сих пор примириться не хочешь.

— Да? И к чему тебя привела эта женщина?!

Леня поднял голову и посмотрел на мать, потому что впервые услышал в ее голосе плаксиво-истерические нотки. Она действительно плакала. Сдерживаясь, все еще владея собой, но слезы были очевидны. Злые слезы.

— Какая разница, мама, к чему она меня привела? Это моя жизнь. Мои страдания. Мой… наш крест. Ты этого не понимаешь? Жить и не ошибаться? Ты в самом деле веришь, что это возможно?

— Да, я не понимаю! Не понимаю, что плохого мы тебе сделали?! — Виктория Павловна сорвалась на крик и отошла к окну.

Леня встал, подошел к ней и обнял за плечи, чего, как ему помнилось, он не делал много лет.

— Мама, мама… Мне ли учить вас жизни? Мне ли винить вас в чем-то? Я бы винил вас, если бы не встретил Иру или если бы вам удалось не мытьем так катаньем разлучить нас. Не знаю, вы ли меня воспитали бесхарактерным или я таким родился, но она мне помогла поверить в себя. Это ты понимаешь?

Виктория Павловна закрыла платком глаза и помотала седой головой.

— Прости меня, Леня. Может, я стала совсем старуха. Злая старуха, которая привыкла думать, что весь мир живет по придуманным правилам. Может быть, Ира действительно была права… Скажи, у тебя в детстве и правда была тетрадка с планом побега из дому?

Леня оторопело взглянул на нее, а потом улыбнулся.

— Ты откуда знаешь?

— Она… сказала.

— Ну, не буду врать. План такой существовал. Но вы научили меня все рассчитывать, поэтому подсчет тогдашних моих ресурсов показал, что мне не добраться дальше Нижнего Новгорода. Решил скопить деньги. Но вы отправили меня в музыкальную школу, а там была девочка по имени Маша. И я постепенно потратил все деньги на нее…

— Боже! — мать улыбнулась сквозь слезы. — Ты был таким влюбчивым!

— Я и сейчас влюбчивый. Только люблю одного человека.

Виктория Павловна вздохнула и утерла слезы.

— Тогда верни ее. И если она виновата — прости. Я думаю, это лучшее, что можно сделать.

Леня поцеловал ее соленую мокрую щеку.

— Верну. Твой сын из тех людей, которые не умеют играть. Я бываю невнимательным, рассеянным, осторожным, но никогда не играл. Я весь — как на ладони.

Мать засмеялась сквозь новые слезы:

— Она должна быть мне благодарна за такого сына!

— Мам!

— Хорошо, не буду! Мне очень жаль, что все так получилось. И мне жаль, если я стала невольной виновницей того, что случилось.

— Оставим это. Лучше скажи, куда отец поехал с Виктором?

Лицо Виктории Павловны снова показалось ему злым.

— Не упоминай при мне об этом человеке! Я о нем знать ничего не хочу!

— О ком? — удивился Леня.

— О моем дорогом племянничке Викторе! Ты бы слышал, какие слова он говорил Олегу Ивановичу, как мучил нас!

— О чем ты?

— Я не в курсе всех подробностей — ты же знаешь отца, у него всегда были свои дела вне этих стен, и я в них предпочитала не вмешиваться. Однако знаю, что Виктор собрался нас… ограбить.

— Что?!

— Леня, прошу тебя, не спрашивай меня об этом, — нервно замахала руками мать. — Я ничего, ничего не знаю. Знаю только, что у отца есть какой-то счет в одном из европейских банков. Я никогда не спрашивала. И не хочу. Мне так удобнее…

— Час от часу не легче, — пробормотал Леонид, потирая давно не бритый подбородок.

— Впрочем, у отца был какой-то план в отношении Виктора. Чтобы избавиться от него… Олег Иванович ничего не объяснял, но просил не беспокоиться.

— Боже мой! Что же у нас за семья такая? — простонал Леня.

Мать отошла от окна и начала суетливо собирать со стола чашки.

— Какая уж есть…

В это время завибрировал телефон Лени. Звонил Гоша.

— Слушай, друг, тебе что-нибудь говорит имя Ирины Соколовой?

Леня онемел на мгновение.

— Але, ты тут? — подождав, позвал его Гоша.

— Это… это ее девичья фамилия, — пролепетал он, ощущая тысячи мурашек у себя на коже. — Ее нашли?

— Она в Смоленске. В больнице.

— О господи! — Леня осел на стул, а мать замерла с чашкой в руках, не замечая, как проливает остатки чая на свою белоснежную кружевную блузку.

— Не кипишуй. Тебе еще будет следак звонить, он все и расскажет. По тому, что я знаю, с ней… ну, короче, сам узнаешь.

— ОНА ЖИВА?

— Ты чего? Конечно, жива. Жди на телефоне. Все, мне пора!

Леня взглянул на мать и не мог произнести ни слова. Он ощущал только одно желание — немедленно оказаться в Смоленске.

Виктор

Он прекрасно выспался в самолете. Наверное, впервые за долгое время. Хотя перелет до Цюриха вымотал его донельзя. Олег Иванович в соседнем кресле вел себя как настоящий бука. Дулся из-за чего-то, хмурился и пил виски.

— Не сердитесь, милый старик, — благодушно ободрял его Виктор. — В этом мире всегда есть человек, который умеет подчинять себе других. Мне тут на днях пришла в голову одна забавная мысль. Смотрел недавно старый советский мультик про Винни Пуха. Показывали тот эпизод, в котором Винни добывал у пчелок мед. Идет он, значит, слышит жужжание и делает справедливый вывод о том, что жужжать кому-то, кроме пчел, смешно и глупо. Мы понимаем, что Винни задумал злодейство, но так как он очень обаятельный, эти его поползновения к грабежу со взломом не так бросаются в глаза. Да, есть таланты и в преступном мире.

И вот идет Винни, замышляет. Но как осуществить задуманное — не знает, пока не встречает Пятачка. «Ба, какие лица! Привет! Я, знаешь, тут подумал на досуге — а нет ли у тебя шарика?!» Издалека, сволочь, ведет, заметьте! Не посвящает бедного Пятачка в свои преступные планы и начинает им манипулировать — поди, дружок, принеси шарик, глянь — с каким лучше пойти на дело: с синим или зеленым? Ладно, уговорил, пусть будет синий. А теперь беги домой и принеси зонтик — постоишь на стреме, будешь говорить пчелам (чтоб им пусто было): «Ц-ц-ц, кажется дождь собирается».

Видите, Олег Иванович, — типичный манипулятор и будущий глава шайки! Я теперь знаю, откуда после развала Союза, словно чертики из табакерки, явились целые армии бандитов. Они с детства смотрели мультипликационно-методические пособия для кардинального и быстрого улучшения жизни. Правила простые: хочешь кушать мед — умей вертеться; надо быть наглым и себе на уме; быстро составить план дела — простенький и эффективный; найти Пятачка или нескольких Пятачков и возглавить их; не теряться в аховой ситуации и идти до самого меда. И Пятачки всегда находятся. Всегда! Причем они, как правило, догадываются о том, на что их подбивают Винни Пухи, но сопротивляться не могут. Потому что Винни Пух типичный манипулятор и альфа-самец. Альфа-медвежонок. Он и шарик может заставить принести, и Кролика объест так, что потом из норы не вылезть, и Сову из себя выведет…

— Я рад, что Ленька наподдал тебе, — сказал старик с мрачным удовлетворением, опрокидывая в себя очередную порцию спиртного.

— Не надо так злорадствовать, — ответил Виктор, осторожно прикасаясь к фингалу под глазом, который вовсю «расцвел» у него спустя час после драки с кузеном. — Ваш теленок застал меня врасплох. К тому же еще не вечер, как говорится. Я всегда могу вернуть должок. Я, знаете ли, терпеть не могу долгов.

— Ха! Действительно, еще не вечер, еще не вечер… К твоему сведению, Ленька не так прост, как кажется на первый взгляд, — Олег Иванович закашлялся, потом отдышался и откинулся на спинку кресла. — Он еще способен всех нас удивить. Мы ему, конечно, мало чем помогли в жизни и не были для него самыми хорошими на свете родителями. Я вообще — старый козел, который всю жизнь думал только о себе. А Ленька, вопреки всему, остался прямодушным, не таящим зло на весь мир человеком.

Мне хотелось взрастить подобие себя. Виктория Павловна была помешана на своей системе воспитания — rücksichtslosen Disziplin[16], как говорят немцы. Он казался глиной в наших руках, и мы пытались слепить из него вундеркинда. Она почему-то свято верила в то, что при помощи муштры и контроля можно вырастить уникума, который прославит семью. Ты знаешь, что Леня знал алфавит в три года, а читать мог уже в четыре? К семи годам он почти свободно владел английским и французским. Виктории Павловне казалось, что в нем проснулась «божья искра», хотя сама не понимала, что это значит.

Потом оказалось, что в нем проснулся человек. Просто добрый, честный, любящий, мягкий, не криводушный человек. Не идеальный. Это возмущало его мать больше всего. Да! — старик захихикал. — Она и не заметила, что он стал лучше нас. А это уже родительская удача. Все могло быть гораздо хуже. Из него мог получиться такой человек, как ты.

— Заткнитесь уже, — поморщился раздраженный Виктор. — Хотя нет, скажите, это вы ему собирались оставить свои капиталы, дядя?

— Я тебя просил не называть меня так. Я тебе не дядя. А ты мне не племянник.

— Так как же? — настаивал он, глядя на старика со злой ухмылкой.

— Конечно. Леня же мой сын. А я не унесу деньги в могилу.

— Вот как? И вы уверены, что он, этот ваш «честный, рыжий, влюбленный»[17], примет грязные деньги, добытые путем интриг, мошенничества и убийства?

Олег Иванович помолчал, глядя на проплывавшие в иллюминаторе облака, потом повернулся к Виктору.

— Что бы ты там себе ни напридумывал, я не имею отношения к смерти тех людей. Генерал Базин был зиц-председателем как минимум двух полукриминальных коммерческих конторок в то время. А поэт Егорычев пил беспробудно месяцами. Да и поэт из него был дерьмовый.

Меня не заводит машин громада,

И я не терплю агрегатов шум,

Но если партия скажет: «Надо!»,

Я первым в поля поспешу!

Старик рассмеялся, потом снова раскашлялся.

— А дети читали его на линейках и утренниках! И кто теперь помнит поэта Егорычева? Господи боже! Какая же гниль сидела в этом Союзе… Впрочем, мы верили. Мы хотели поступить правильно — спасти хоть что-то от разграбления. Русский делец в мутной водичке живет даже не как щука, а как акула. Русский делец может кусать и жрать, захлебываясь от крови, так много и так долго, что порой оставляет после себя пустыню, под которой покоятся надежды государства. И мы спасли кое-что из того, что было в Союзе писателей… Ты даже не представляешь, какая это была капля в море.

Если ты заметил, я не пользовался этими деньгами. Мы жили только на проценты с капитала. Обо всем этом мне пришлось написать в завещании для Лени. Я не знаю, как сын поступит, но вполне допускаю, что эти деньги он вернет в нынешний Литфонд. Впрочем, если это случится, то только после моей смерти. Я не хочу доживать свои дни в старческой нищете.

— Благородство вашего Лени порой граничит с глупостью, — презрительно скривился Виктор, затыкая уши наушниками от плеера.

— Это не глупость, — тихо произнес Олег Иванович.

Во время пересадки в Цюрихе они пообедали в одном из аэропортовских ресторанов, пошлялись по красочным бутикам, чтобы убить время. И не сказали друг другу ни слова. Виктор старался не упускать старика из виду. Ему очень не хотелось, чтобы тот позвонил куда-нибудь и устроил каверзу. Старый интриган вполне был на такое способен. Виктор не жалел его, хотя готов был поверить в то, что тот действительно не имеет отношения к смерти коллег по комитету. Вполне может быть, что старик говорил правду. Однако делу это обстоятельство не мешало.

Уже на подлете к аэропорту «Руасси — Шарль-де-Голль» Олег Иванович спросил у него:

— Так что же ты намерен делать с ними?

— С кем? — не понял Виктор.

— С этими деньгами?

— Добавлю к ним те, что выручу от продажи московской квартиры, и буду жить рантье в каком-нибудь домике в швейцарском кантоне. Путешествовать, конечно, по миру. Отдыхать. Может быть, займусь фотографией.

— И все? — прищурился Олег Иванович с хитрой улыбкой на морщинистом лице.

— А что еще надо творческому человеку?

— Да, в самом деле, что еще надо… Значит, в Россию ты возвращаться не хочешь?

— А что мне там делать, в этой вонючей стране?

— Да, боюсь, там тебе действительно делать нечего, — снова согласился старик.

В своих путешествиях Виктор уже был в этом аэропорту, только в другом терминале. Пройдя зону таможенного контроля, Виктор с улыбкой вздохнул полной грудью европейский воздух. Все здесь было правильным, красивым, упорядоченным. Ему казалось, что впереди его ждет счастливая, беззаботная, долгая жизнь. Надо было только довести дело с этим поганым стариком до конца. Но здесь Виктор не видел проблем. Олег Иванович, судя по всему, смирился с потерей капитала и плелся следом за ним как побитая собака.

Краем глаза он увидел направлявшуюся к ним группу людей. Это был французский таможенник, человек в форме сотрудника аэропорта и трое полицейских.

Виктор инстинктивно посторонился, уступая им дорогу, но они остановились прямо перед ним.

— Bonne journée! Vous Viktor Lebedev? Un citoyen de la Russie?[18] — спросил один из полицейских.

Виктор непонимающе взглянул на него, потом на Олега Ивановича. Старик выступил вперед и перевел Виктору вопрос, потом ответил:

— Oui, c'est vrai. Quel est le problème?[19]

Полицейский кивнул и продолжил:

— Sois sage s’il ne connaot pas la langue, puis le traduire[20].

— Oui, bien[21].

— Monsieur Lebedev, nous avons a vous arrêter sur un tribunal de Londres de mandat dans lequel vous avez été accusé d'avoir causé une perte financière pour la société «Datiko-net». Vous comprenez les charges? Je vous demande de sortir ses mains[22].

С каждым новым словом, которое переводил Олег Иванович, Виктор серел. Он и представить себе не мог, что его невинная шалость с компьютерами своих бывших работодателей обернется так странно и так трагически.

Полицейский, протягивая открытые наручники, нудно зачитывал ему его права. Виктору казалось, что на него были устремлены все глаза. Мгновенная мысль о побеге угасла, едва родившись. Это было бессмысленно. Наручники защелкнулись. Все произошло так ошеломительно быстро, что Виктор, как ему казалось, совершенно утратил волю. Словно из него вытащили какой-то очень твердый стержень, поддерживавший его гордыню все это время.

— Un instant, messieurs! — воскликнул неожиданно Олег Иванович, уже забытый, уже стоявший далеко. — Je veux dire quelques mots a son neveu![23]

— Oui, bien sûr. Pas pour longtemps[24], — кивнул полицейский, разворачивая растерянного Виктора в его сторону.

Олег Иванович приблизился. На его лице читалась жалость.

— Так вот, мой милый, в продолжение нашего разговора в Москве… Неужели ты ничего не понял, когда увидел мой «тайный» ноутбук, подключенный к Интернету? Я хоть и старый комедиант, но всегда предпочитаю все узнавать о человеке, который вхож в мой дом. Ты и правда не знал, что на тебя выписан ордер на арест? И у тебя не хватило ума покопаться в файлах сайта Лондонского суда и найти там свою фамилию и свое дело?

— Так это… — Виктору казалось, что его голова немедленно взорвется от злости.

— Да, мой хороший, да. Мне пришлось. Ты не оставил нам выбора. Тебя бы все равно арестовали, но мы немножко ускорили этот процесс. Виктория Павловна позвонила сюда из Москвы, следуя моим инструкциям. Кстати, должен тебя огорчить. Европейское законодательство в плане преследования тех, кто создает и распространяет компьютерные вирусы, несколько жестковато, на мой взгляд. Ты, Виктор, вполне вероятно, проведешь несколько лет в здешней тюрьме. Или тебя отправят в Лондон. Я не знаю. И мне все равно. В любом случае после отсидки тебя депортируют в Россию и внесут во все «черные списки» невъездных граждан. Так что с домиком в швейцарском кантоне у тебя ничего не выйдет. Увы. Прости, что порушил твои светлые планы. Теперь прощай, дорогой. Будь здоров. Да, и еще! Совсем забыл! Ведь деньги эти я мог перевести на твой счет прямо из Москвы. И нам совсем не обязательно было ехать сюда лично. Прощай, маленький глупый говорун, — Олег Иванович сочувственно похлопал Виктора по плечу и сказал полицейским с улыбкой человека, сделавшего все, что было в его силах: — Il est a vous, messieurs. Dieu aidez-le![25]

Виктор не мог побороть в себе тоскливое ощущение катастрофы. Пока его вели к служебным помещениям, он все оглядывался на старика, стоявшего посреди толпы и улыбавшегося ему вслед.

Ира

В тот день с самого утра начал падать легкий, пушистый снег. Он тихо прибывал и прибывал, окутывая деревья в сахарную глазурь, нарядно укрывая грязные больничные дорожки, меняя цвета машин.

— Бедные люди, — сказала Руфия, глядя вместе с Ирой в окно.

— Почему? — чуть повернулась к ней Ира.

— Людям без крыши над головой — беда. Сколько таких — один Аллах знает. Много, много…

Ира склонна была верить старухе, которую вот-вот должны были выписать. Страшно было подумать, куда она пойдет. Весна выдалась затяжной, суровой, стылой. Летом Руфия жила на заброшенном участке земли со старой бытовкой, в которой хозяева лет десять не появлялись. Развела она на этой «даче» лук, петрушку, укроп и ездила продавать в город. Садилась на ящик где-нибудь на тихой асфальтовой дорожке в спальном районе и тихонько приторговывала. Привыкли к ней. Покупали. Руфие хорошо, и женщинам, идущим с работы, приятно. Особенно если зелени дома нет, а тут прямо по пути все свеженькое. Руфия, дорожа репутацией своей «фирмы», чахлую, погибшую зелень безжалостно выбрасывала. Перезнакомилась со многими. Сложился кружок постоянных покупательниц. В основном не богатых домохозяек, благо у Руфии весь товар был, по ее словам, дешевле, чем на рынке. Специально оставляла для той или иной хозяйки лучшие пучки зелени. Говорила со всеми просто. И, казалось, всех любила.

Ира привыкла к ней, к ее голосу, к ее тихой беззлобности. Удивляла ее покорность судьбе и Богу, который, как она верила, обязательно пребывал на небесах.

В этот день вместе со снегом оттуда, сверху, пришел серебристый свет, хотя солнце скрывали плотные облака. Этот свет пугал своей неестественностью, и одновременно восхищал силой и необычностью.

Ира чувствовала, что именно в этот день что-то должно было произойти. Ей ничего не говорили, но она замечала заинтересованные взгляды персонала.

После обычных уколов и процедур Ира возвращалась в палату. И неожиданно в дальнем конце коридора она увидела лицо мужчины. Мужчина был «по-гостевому» в накинутом поверх свитера халате. Его сопровождал следователь, с которым она говорила, и лечащий врач.

Никогда она еще не испытывала такого мгновенного, непреодолимого узнавания, обрушившегося на нее, словно лавина. Как будто где-то внутри головы распахнулись широкие ворота, и оттуда горько-соленой морской водой хлынули воспоминания. Все воспоминания, прятавшиеся в темных уголках ее несчастной головы. Все эмоции, замороженные после того, как ее привезли в больницу со станции.

Леня.

Ее муж.

Отец ее детей.

Он увидел ее и застыл на мгновение, уже не слушая, что ему говорили, уже привязавшись к ней взглядом.

Ира пошатнулась, словно эта волна узнавания и… стыда, обретя физические свойства, вдруг толкнула ее.

Он шел к ней сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, видя, что она вот-вот упадет. И успел подхватить ее — небритый, похудевший, со счастливыми голубыми глазами, в которых уже закипали слезы. Ира вся разом ослабела от едва сдерживаемых рыданий. Она не могла произнести ни слова.

Леня крепко прижал ее к себе, покрывая лицо поцелуями, от которых ей делалось жарко.

— Ирочка, Ирочка… — все повторял он. — Я искал тебя. Я долго тебя искал. Родная, милая… Все будет хорошо, все будет замечательно… Потому что все уже позади. Я буду с тобой, потому что люблю и всегда любил.

Ей хотелось спрятаться у него на груди, скрыться от всех. И просить, просить, просить прощения за все ошибки, за все вранье, за его страхи и страдания, за их детей… Но она могла только плакать, держась за него так крепко, как только хватило бы сил.

Они долго сидели прямо на полу, обнявшись. И никто их не тревожил.

Все

Таисия вышла замуж. Она была так хороша в подвенечном платье, что Ира даже позавидовала. Георгий, побритый, с модной прической, в новеньком смокинге, все такой же молчаливый, суровый и красивый, вызвал фурор у подружек невесты. Кое-кого из них Таисия (как по секрету сообщила Ире) решила вычеркнуть из списка подруг за слишком уж откровенный флирт с ее мужем. Ира сдерживалась, чтобы не смеяться, потому что голова все еще болела. И очень сильно.

Олег Иванович вернулся в Москву через три дня после того, как уехал с Виктором. А еще через неделю он забрал свою Викторию Павловну и улетел с ней на Кубу. Леня рассказывал, что мать сопротивлялась до последнего, но победило мужнино вечное упрямство. Перед поездкой Олег Иванович посетил сестру жены Наталью Павловну. Они как-то очень быстро нашли общий язык и вместе проникли в квартиру Виктора. Олег Иванович вышел оттуда с кипой бумаг, которую он аккуратно сжег в ведре за мусорными баками.

Того, кто напал на Иру, так и не нашли. Пытались отследить преступника по украденному у нее телефону, но сотовый не появился в Сети. Скорее всего, из него вынули батарею и выбросили на железнодорожное полотно. Как и сумочку с документами.

Как они позже узнали, Виктор был арестован, перевезен в Великобританию и там осужден на несколько лет тюрьмы. В результате он удостоился целой минуты эфирного времени в программе «ЧП — итоги за неделю».

Ира не могла не оглянуться назад, к людям, которые ее утешали. Она с радостью узнала, что Руфию приютила Анна Кирилловна. А после того, как Галка вернулась из психиатрической лечебницы, старуха усмиряла их скандалы.

…Ира долго болела. Жизнь последние полгода казалась ей сном, полным нелепостей и страхов. Воспоминания об Андрее приносили ей боль, которую она теперь отталкивала от себя.

Многое забылось, улеглось, осталось в прошлом.

Леня все время был рядом с ней. Может быть, поэтому долгий путь к выздоровлению был не так тяжел для нее, как предрекали врачи.

Она хотела выздороветь. Она должна была это сделать. Ради них всех…

Анна Климова

Не покидай меня

Захватывающее, тонкое, безупречное по стилю повествование о любви и непреходящих семейных ценностях.

…Ира давно замужем, воспитывает двоих замечательных детей. Кажется, чего еще желать в этой жизни? И пусть родители мужа, старые московские интеллигенты, ведут себя словно царская чета, да и сам муж — неприспособленный к жизни профессор захудалого института. Жизнь, кажется, устоялась, идет по ровной колее без проблем и потрясений. Но давно нет любви в семье… Случайная встреча с институтской любовью — успешным красавчиком Андреем — все круто переменила в жизни Ирины. Тайные встречи в маленьком кафе и гостиничных номерах, пылкость и нежность и одновременно… потаенный стыд перед мужем и детьми, необходимость делать мучительный выбор. Игра чувств, нервов, привязанностей — все смешалось в почти смертельном клубке, распутать который, вероятно, под силу только настоящей любви!..

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (1037517) 387-05-55, 387-05-50, 387-05-51, 387-05-62.

Тел. в Москве: (107495) 233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

Http://www.interpres.ru

18+

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

С англ. Не совсем нормальный, странный.

2

Песня Ф. Киркорова.

3

Русская православная церковь.

4

Лат. volens-nolens — волей-неволей.

5

С франц. Комильфо, т. е. соответствовать правилам светского приличия.

6

С франц. Воздыхатель.

7

Наука о чешуекрылых, т. е. бабочках.

8

Цугцванг (нем. Zugzwang — принуждение к ходу) — положение в шашках и шахматах, в котором одна из сторон должна сделать ход, который ведет к ухудшению собственной позиции.

9

Хулио Кортасар (1914–1984), аргентинский писатель.

10

Неизвестная, загадочная земля.

11

Эрве Базен (Жан Пьер Мари Эрве-Базен) (1911–1996), французский писатель, президент Гонкуровской академии.

12

«Сон разума рождает чудовищ» — испанская поговорка.

13

Тип прически.

14

Человек, любящий жить в свое удовольствие, беспечно, богато.

15

Глубокое угнетение сознания с утратой произвольной и сохранностью рефлекторной деятельности.

16

С нем. Безжалостная дисциплина.

17

Намек Виктора на советский фильм для детей «Честный, рыжий, влюбленный» о маленьком лисенке.

18

Добрый день! Вы Виктор Лебедев? Гражданин России?

19

Да, это он. А в чем дело?

20

Будьте добры, если он не знает языка, то переведите ему.

21

Да, хорошо.

22

Господин Лебедев, мы вынуждены арестовать вас по ордеру Лондонского суда, в котором вам предъявляется обвинение в причинении финансового ущерба компании «Датиком-нэт». Вы понимаете суть обвинения? Прошу вас вытянуть вперед руки.

23

Одну минутку, господа! Я хочу сказать несколько слов своему племяннику!

24

Да, конечно. Недолго.

25

Он ваш, господа. Да поможет ему Бог!

Content

Анна Климова
Не покидай меня
РОМАН

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Леня

Ира

Виктор

Андрей

Ира

Леня

Виктор

Ира

Леня

Андрей

Ира

Виктор

Андрей

Ира

Леня

Виктор

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Андрей

Леня

Ира

Виктор

Леня

Виктор

Ира

Леня

Ира

Виктор

Леня

Виктор

Ира

Леня

Виктор

Ира

Все

Примечания