Георг Вильгельм Фридрих Гегель

Наука логики

С комментариями и объяснениями

Серия «Философия на пальцах»

Дизайн серии Ивана Ковригина

Дизайн обложки Дмитрия Агапонова

В оформлении переплета использовано фото из архива Shutterstock

Составление, предисловие, преамбулы к текстам, комментарии Александра Маркова, профессора РГГУ и ВлГУ

Перевод Б. Г. Столпнера, под. ред. Э. Л. Радлова

© А. Марков, составление, предисловие, преамбулы к текстам, комментарии, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Александр Марков

Модный философ

Георг Вильгельм Фридрих Гегель родился 27 августа 1770 года в Штутгарте, в семье крупного чиновника – до сих пор родительский дом на оживленном перекрестке бывшей столицы Вюртембергского герцогства поражает своей кряжистой основательностью. Герцогство формально входило в состав Священной Римской Империи, но на деле оно гордилось своей независимостью от венских властей. Протестантским предкам Гегеля было бы нечего делать в чопорной католической Австрии, а горная Швабия, славная вольнодумной мистикой и крестьянским здравым смыслом, стала для них настоящей родиной.

В детстве Гегель, по воспоминаниям современников, столь же скоро перемалывал книги своим умом, как мельница – зерно. Хорошая учеба дополнялась занятиями в городской библиотеке, общением с учителями и посещением книжных лавок. Подросток часто не делал разницы между чтением книг по физике, сборников изречений античных мудрецов и любовных романов: он считал, что из любого сюжета можно извлечь полезные выводы. Единственное, что он выделял из потока книг как непререкаемый образец – античную трагедию, переживая ее сюжеты как конспект всемирной истории: не Орест или Антигона, но страны и правительства подвергаются немыслимым испытаниям, из которых должны выйти с честью.

В октябре 1788 года Гегелю выдали аттестат об окончании гимназии, и он сразу поступил в Тюбингенскую богословскую семинарию. Здесь он получал от герцога стипендию за отличную учебу.

Тюбинген был центром протестантского богословия, для которого Библия перестала быть рассказом о чудесах и невероятных событиях. Преподаватели семинарии считали, что всё чудесное в Библии требовалось лишь для привлечения неграмотной непросвещенной публики, тогда как основной смысл христианства – моральное преображение человека, его способность стать примером для многих.

На годы учебы Гегеля пришлась Французская революция, и он воспринял ее как первую, но еще очень несовершенную весть о будущей свободе человечества. Вместе со своими соучениками, Шеллингом, сыном пастора и будущим соперником за звание первого философа Германии, и поэтом Гёльдерлином он посадил во дворе семинарии дерево свободы.

Гегель продолжал много читать и часто не замечал, как наступал рассвет. Впрочем, развлекаться он тоже умел, обыгрывая товарищей в карты и выпивая столько вина, что никто не понимал, почему он не свалился со скамьи, а продолжает свои многочасовые рассуждения.

Получив степень магистра в двадцать лет, Гегель отказался от пасторской карьеры, вероятно, не желая менять круга общения: он слишком привык к веселым товарищам и покровительству местных государей, чтобы заниматься делами прихода.

Первые годы он работал домашним учителем, что ему очень нравилось: в свободные часы каждый день ходил в библиотеку, писал книги и статьи. При этом в отличие от многих современников, завершавших образование «большим путешествием» для изучения светских обычаев разных стран, Гегель к путешествиям оказался равнодушен. Многодневный поход с друзьями по Альпам, горы, виды французских и итальянских городков – все это раздражало его, казалось однообразным. Зачем, спрашивал он, знакомиться с обычаями, которые не меняются веками, когда гораздо интереснее найти общее основание нравственности.

После смерти отца в 1799 году философ, которому уже наскучило преподавание, получил наследство, позволившее ему отказаться от любой поденщины и начать подготовку к университетской карьере. 21 августа 1801 года он впервые поднимается на кафедру как приват-доцент Йенского университета. Йена была центром раннего немецкого романтизма, здесь издавна процветали и естественные науки. Хотя злые языки говорили, что на лекции Гегеля приходит один студент, на самом деле он вполне справлялся с задачами лектора, привлекая все больше слушателей: легко переходил от одного примера к другому, доказывал свои тезисы как теоремы, умел шутить, требовать длительной серьезной работы. Через четыре года он стал уже не только экстраординарным профессором, но и властителем дум значительной части университетской молодежи.

В октябре 1806 года Гегель завершил свой главный труд, «Феноменологию духа»: печатал он эту работу в типографии уже под выстрелы наполеоновских войск, бравших Йену. В этой книге появляется главный герой его философии, Дух, некоторый принцип всеобщей связи явлений, смысл чего только отчасти передают такие наши слова, как «процесс», «прогресс», «эволюция» или «культура». Этот Дух раскрывает себя в природе, в истории, и становление личности – лишь один из эпизодов его самораскрытия. Дух можно сравнить с биржей, на которой происходят все сделки: если считать таковыми и жизнь атома, и красоту, и понимание: Дух устанавливает курсы обмена этих реальностей, размещает акции бытия на рынках мирового сознания и дает прибыль любому нашему знанию и интуиции, совершенствуя природу и историю.

Во время наполеоновской оккупации Гегель редактировал местную газету, а потом стал ректором классической гимназии в совершенно протестантском Нюрнберге, кем и оставался до 1816 года, когда получил место профессора философии в Гейдельберге. На посту ректора он читал курсы, которые впоследствии составили содержание двух других его знаменитых книг: «Наука логики» и «Энциклопедия философских наук». Если в первой книге мышление было представлено как главное содержание жизни, то во второй – как развитие явлений, связывающее природу и дух, конечное и бесконечное.

Гегель занимался не только высокими материями. Он был не всегда умерен как в выпивке, так и в отношениях с женщинами. Конец его любовным увлечениям положила женитьба в 1811 году на Марии фон Тухер – породниться с баварской католической аристократией означало для Гегеля завоевать доверие уже всей мыслящей Германии. Воспитывая двух законных сыновей, он нашел и забрал из приюта своего внебрачного сына.

Гегель мог подавать на конкурс на место профессора философии в любой университет Германского союза. Отклонив несколько предложений, он выбрал Берлин, куда и переехал в 1818 году. Открытый в 1810 году, Берлинский университет был флагманом немецкого образования, как университет публичной передовой науки, в противовес более узкому профессионализму наполеоновских оккупантов; и лучшие университеты России и США, даже если они были основаны гораздо раньше, во многом копируют берлинскую модель «исследовательского университета». Если прежде на кафедрах профессора читали лекции по учебникам, а книги предназначали коллегам, то в Берлинском университете полагалось заниматься наукой и сразу «органично» знакомить студентов со своими достижениями. Поэтому лекции и стали основной формой работы философа: зачем писать книги, когда вместе со студентами ты разобрал самые новые вопросы. Сейчас Гегель, наверное, делал бы интерактивный образовательный сайт; впрочем, уступая вкусам современников, он выпустил в 1821 году трактат «Философия права» как методическое пособие по одноименному курсу, но в остальном он импровизировал и экспериментировал. Даже такая знаменитая книга, как «Эстетика», на самом деле представляет собой подробный конспект его курса, живую речь лектора, который объясняет, как мысль ищет свою форму и свою драматургию, и в результате у нас получается и множество видов искусства, и множество стилей жизни. Гегеля просили издать методическое пособие по данному курсу, но он так и не собрался это сделать.

Главным его методом стала диалектика: так в античности называли искусство рассуждать в присутствии собеседников и спорить. Но если в античности это было лишь одно из словесных искусств, то для нашего философа диалектика сделалась методом познания самых общих закономерностей природы и общества. Как получается, что мир резко меняется и при этом остается в целом тем же? Почему в природе господствуют законы, но вместе с тем сама жизнь природы или человека непредсказуема? Как наши схемы и обобщения, с помощью которых мы познаем мир, соотносятся с его действительной жизнью, которая вовсе не схематична? Диалектика должна была дать ответы на эти здравые и насущные вопросы.

В ней появляются свои сюжеты, например, «снятие» или, вернее сказать, «отсрочка» – преодоление противоречия тем, что создается новая точка зрения на это противоречие, новый способ отношения к нему. Появляются также свои персонажи, скажем, Господин и Раб: если Господин жертвует собой ради общего блага, то Раб – ради Господина, но именно поэтому Раб может стать центральной фигурой в истории, от него зависит сохранение в ней чести. Есть в диалектике и свои драматические мотивы, и речевые штампы – одним словом, это наука о том, что жизнь – не театр, а театральное училище, природе и обществу еще надо научиться, благодаря философии, правильно и последовательно играть свои роли.

В 1820-е годы Гегель становится не только общенемецкой, но и общеевропейской знаменитостью. Конечно, он не собирает площади, как Шеллинг в склонном к театральности Мюнхене, но если кто-то приходит на его лекцию, то потом рассказывает об этом сотням людей в личном общении или в газете. Гегельянство стало одной из общеевропейских мод: можно было только удивляться, почему сложные и непонятные рассуждения этого мыслителя вдруг стали звучать по всей Европе в светских гостиных, министерских кабинетах, а то и на революционных площадях. Сам Гегель чем дальше, тем больше опасался прямого приложения своей философии к делу, напоминая, что осмотрительность должна обуздывать энтузиазм, а созерцание – воспитывать проницательность. Но гегельянство стало учением о том, как можно радикально изменить обстоятельства своей жизни, а то и саму историю. Известное изречение философа «Все действительное – разумно» означает вовсе не то, что неразумные события не могут происходить, но что только разумное основание действия в окружающем мире может объяснить это действие. Тогда разум может заново разыграть драму истории и сделать ее лучше.

В 1830 году Гегель становится ректором Берлинского университета и ревностно принимается за совершенствование исследований на всех кафедрах. Философия для него была главным вдохновением для экспериментальной науки: ведь она объясняла, почему эксперимент не просто дает результат, но и имеет смысл, учит правильно стратегически мыслить, а не только правильно наблюдать. К сожалению, счастье амбициозного ректорства длилось недолго: в августе 1831 года в Берлине началась холера, и Гегелю посоветовали переждать эпидемию в карантине. Но ему трудно было жить вдали от этого города; и когда 1 октября начался новый семестр, философ велел везти его прямо в университет. Гегель думал, что пик эпидемии прошел и встречи с родными слушателями будут еще долго его радовать. Но 14 ноября 1831 года он умер, оставив идеи и тексты, волнующие нас сразу, как только мы приступаем к их чтению.

Александр Марков

Наука логики

«Науку логики» Гегель написал в бытность ректором Нюрнбергской гимназии, с целью доказать, что наше мышление – не просто обобщение наблюдений, а столь же необходимая часть мироздания, как природа и история. Мы мыслим потому, что сам наш ум не может не раскрыться как чистая способность мышления, научив нас быть ближе к общему смыслу мира. Единственное, на что сетовал Гегель – что люди часто смешивают мысль то с природными впечатлениями, то с подсказками своего языка. Поэтому нужно создать науку, которая докажет, что опыт встречи с природой и переживание смысла слов не образуют наше мышление, но, напротив, следуют из его строения.

Гегель упрекал прежнюю, формальную логику в том, что она не живет теми идеями, которые обсуждает. Например, она вскрывает противоречие между двумя утверждениями. Но может ли она пережить противоречие как драму, трагедию или просто как недоразумение, сюжет для небольшого рассказа? Новая, диалектическая логика, утверждает философ, научит жить идеями, жить как в лучшем романе, и, в конце концов, приведет весь мир к счастью.

Главная задача «Науки логики» – научить мыслить не только отношения между вещами, но и содержание вещей и состояний. Скажем, старая логика утверждала бытие в противоположность небытию, выводя свойства бытия из этого противопоставления. Но, говорит Гегель, конфликт «бытия» и «небытия» принадлежит частным наблюдениям: абсолютное бытие, как и абсолютное знание, умеет само учредить собственное небытие и само его отменить. Оно реализует свои возможности прежде того, чем поймет, в каких отношениях и с чем состоит. Поэтому, перед разговором о тождествах и различиях, надо разобраться, как устроена реальность, предшествующая привычным нам коллизиям.

Можно читать «Науку логики» как большой роман, в котором Становление (взаимная жизнь Бытия и Небытия) становится Наличным Бытием (Dasein), примерно так же, как подросток – взрослым, а пылкий влюбленный – умудренным годами семьянином. Но этот труд можно прочесть и как великую книгу об интуиции, благодаря которой мы можем отвлечься от расхожих суждений и научиться мыслить самую суть самых сложных обстоятельств.

А. БЫТИЕ

Бытие, чистое бытие — без всякого дальнейшего определения. В своей неопределенной непосредственности оно равно лишь самому себе, а также не неравно в отношении иного, не имеет никакого различия ни внутри себя, ни по отношению к внешнему.

Иное – понятие, противопоставленное понятию «одно». Не следует путать «иное» и «другое»: за другим может следовать третье, четвертое, одно может сочетаться с другим или не сочетаться. Тогда как иное абсолютно, и своей абсолютностью подтверждает единичность «одного». Гегель говорит, что бытие не может иметь «иного» в строгом смысле слова, потому что это иное тоже «будет», а значит, будет бытием, а не небытием.

Если бы в бытии было какое-либо различимое определение или содержание или же оно благодаря этому было бы положено как отличное от некоего иного, то оно не сохранило бы свою чистоту.

Бытие есть чистая неопределенность и пустота. – В нем нечего созерцать, если здесь может идти речь о созерцании, иначе говоря, оно есть только само это чистое, пустое созерцание. В нем также нет ничего такого, что можно было бы мыслить, иначе говоря, оно равным образом лишь это пустое мышление. Бытие, неопределенное непосредственное, есть на деле ничто и не более и не менее, как ничто.

Пустота у Гегеля никогда не означает просто отсутствия вещей. Скорее, это ближе нашему выражению «свободное место», что можно понять и как освобожденное, и как предоставленное для дальнейшего заполнения. Квартира свободна, когда из нее съехали прежние жильцы, и когда она ждет новых жильцов. Так и бытие: оно абсолютно, поэтому стоит выше любых качеств, но оно открыто тому, чтобы в нем реализовались самые разные вещи, чтобы всё что угодно «было». Ничто – это, как скажет Гегель ниже, «совершенная пустота», поскольку мы не только не можем его увидеть, но и не можем ничего о нем утверждать.

В. НИЧТО

Ничто, чистое ничто; оно простое равенство с самим собой, совершенная пустота, отсутствие определений и содержания; неразличенность в самом себе. – Насколько здесь можно говорить о созерцании или мышлении, следует сказать, что считается небезразличным, созерцаем ли мы, или мыслим ли мы нечто или ничто. Следователь но, выражение «созерцать или мыслить ничто» что-то означает.

Неразличенность – отсутствие не только внутренних различий (например, как мы различаем в книге разные страницы), но и способности вещи отличаться от самой себя (скажем, при ее росте, изменении или перемене предназначения).

Созерцанием Гегель называет вовсе не отвлеченное рассмотрение, а способность увидеть предмет как целое, что больше бы отвечало русскому «рассмотрение, осмотр». Мышление, в отличие от созерцания, прямо переходит к предмету, не осматривая его. Различие между «созерцанием» и «мышлением» примерно такое же, как между «знакомством» и «сотрудничеством».

Мы проводим различие между нечто и ничто; таким образом, ничто есть (существует) в нашем созерцании или мышлении; или, вернее, оно само пустое созерцание и мышление; и оно есть то же пустое созерцание или мышление, что и чистое бытие. – Ничто есть, стало быть, то же определение или, вернее, то же отсутствие определений и, значит, вообще то же, что и чистое бытие.

С. СТАНОВЛЕНИЕ

1. Единство бытия и ничто

Чистое бытие и чистое ничто есть, следовательно, одно и то же. Истина – это не бытие и не ничто, она состоит в том, что бытие не переходит, а перешло в ничто и ничто не переходит, а перешло в бытие. Но точно так же истина не есть их неразличенность, она состоит в том, что они не одно и то же, что они абсолютно различны, но также нераздельны и неразделимы и что каждое из них непосредственно исчезает в своей противоположности. Их истина есть, следовательно, это движение непосредственного исчезновения одного в другом: становление; такое движение, в котором они оба различны, но благодаря такому различию, которое столь же непосредственно растворилось.

Истина, по Гегелю – не просто правдивое утверждение, а совокупность всех данных, которые не могут быть поставлены под сомнение. Поэтому истинным может быть не только высказывание, но и действие, состояние, даже эмоциональное отношение. Важно, что это не частное действие или состояние, но особое переживание мира как целого, именно из которого и следует любое производство истины.

Исчезновение, растворение – образ, где есть идея «освобождения», утрачиваемая в русском переводе. Перестать быть чем-либо для своей противоположности и стать, наконец, вполне свободным от нее.

2. Моменты становления: возникновение и прохождение

Становление есть нераздельность бытия и ничто – не единство, абстрагирующееся от бытия и ничто; как единство бытия и ничто оно есть это определенное единство, или, иначе говоря, такое единство, в котором есть и бытие, и ничто. Но так как каждое из них, и бытие, и ничто, нераздельно от своего иного, то их нет.

Они, следовательно, суть в этом единстве, но как исчезающие, лишь как снятые.

Снятие – ключевой термин диалектики Гегеля, в нем есть уже упомянутая идея отпускания на свободу, присутствует и идея откладывания, сохранения качеств: как снятые с ветки плоды хранятся в виде сухофруктов или варенья. Тем самым, снятие подразумевает как обретение свободы, так и ее длительность и осознание пользы всего того, что привело к этой свободе.

Теряя свою самостоятельность, которая, как первоначально представлялось, была им присуща, они низводятся до моментов, еще различимых, но в то же время снятых.

Моментом Гегель называет не просто краткий миг, но определенное побуждение к изменению, исходя из термина физики «момент вращения». Поэтому «моменты развития» – не просто фиксируемые точки развития, но некие внутренние побуждения к развитию, которые видны в нем самом. По отношению к человеку мы сейчас называем это «импульсами», «мотивациями» или даже «вдохновением».

Взятые со стороны этой своей различимости, каждый из них есть в этой различимости единство с иным. Становление содержит, следовательно, бытие и ничто как два таких единства, каждое из которых само есть единство бытия и ничто. Одно из них есть бытие как непосредственное бытие и как соотношение с ничто; другое есть ничто как непосредственное ничто и как соотношение с бытием. Определения обладают в этих единствах неодинаковой ценностью.

Ценность (Wert) у Гегеля – не просто значимость, но покупательная способность. Суждения о бытии и небытии, хотя обладают логической формой, не одинаково «ценны» не в силу того, что первое нам дороже, но потому что мы можем «купить» на суждения о бытии больше предметов и понятий, чем на суждения о небытии.

Становление дано, таким образом, в двояком определении; в одном определении ничто есть непосредственное, т. е. определение начинает с ничто, соотносящегося с бытием, т. е. переходящего в него; в другом бытие дано как непосредственное, т. е. определение начинает с бытия, переходящего в ничто, – возникновение и прехождение.

Прехождение – необратимый переход, в отличие от изменения, последнее может быть обратимым. Здесь нужно расслышать и русское «переход» и русское «преходящий» в смысле стареющий, который уже никогда не станет прежним.

Оба суть одно и то же, становление, и даже как эти направления, различенные таким образом, они друг в друга проникают и парализуют. Одно есть прехождение; бытие переходит в ничто; но ничто есть точно так же и своя противоположность, переход в бытие, возникновение. Это возникновение есть другое направление; ничто переходит в бытие, но бытие точно так же и снимает само себя и есть скорее переход в ничто, есть прехождение. – Они не снимают друг друга, одно внешне не снимает другое, каждое из них снимает себя в себе самом (аn sich sеlbst) и есть в самом себе (an ihm selbst) своя противоположность.

3. Снятие становления

Равновесие, в которое приводят себя возникновение и прехождение, – это прежде всего само становление. Но становление точно так же сходится (gebt zusammen) в спокойное единство.

Спокойный – Гегель имеет в виду прежде всего физический смысл «покоящийся, находящийся в равновесии», как мы говорим в физике «тело покоится». Ясно, что этот покой – результат устройства мира, а не только частной сложившейся ситуации. Ниже Гегель говорит о «спокойной простоте», тем самым подчеркивая, что такой покой может и созерцаться, и мыслиться (анализироваться).

Бытие и ничто находятся в становлении лишь как исчезающие; становление же как таковое имеется лишь благодаря их разности. Их исчезание есть поэтому исчезание становления, иначе говоря, исчезание самого исчезания. Становление есть неустойчивое беспокойство, которое оседает, переходя в некоторый спокойный результат.

Это можно было бы выразить и так: становление есть исчезание бытия в ничто и ничто – в бытие, и исчезание бытия и ничто вообще; но в то же время оно основывается на различии последних. Оно, следовательно, противоречит себе внутри самого себя, так как соединяет в себе нечто противоположное себе; но такое соединение разрушает себя.

Этот результат есть исчезновение (Verschwundensein), но не как ничто; в последнем случае он был бы лишь возвратом к одному из уже снятых определений, а не результатом ничто и бытия. Этот результат есть ставшее спокойной простотой единство бытия и ничто. Но спокойная простота есть бытие, однако бытие уже более не для себя, а бытие как определение целого.

Становление как переход в такое единство бытия и ничто, которое дано как сущее или, иначе говоря, имеет вид одностороннего непосредственного единства этих моментов, есть наличное бытие.

Наличное бытие (Dasein) – важный термин всей немецкой философии, в ХХ веке Мартин Хайдеггер положил его в основу своей философии. Буквально оно означает «бытие, которое здесь», бытие, доступное нашему взгляду, бытие, с которым мы сталкиваемся. Но русские выражения подразумевают конфликт и столкновение, тогда как в «наличном бытии» можно раствориться, при этом продолжая созерцать его как факт собственного бытия, как что-то очень важное, самое дорогое. Лучший образ «наличного бытия» – прекрасный город; мы восхищаемся им и одновременно бродим по нему. Этот термин оказался продуктивным для философии, поскольку позволяет описывать всю совокупность окружающей реальности, не прибегая к противопоставлению «субъекта» и «объекта».

а) Наличное бытие вообще

Из становления возникает наличное бытие. Наличное бытие есть простое единство (Einssein) бытия и ничто. Из-за этой простоты оно имеет форму чего-то непосредственного. Его опосредствование, становление, находится позади него; это опосредствование сняло себя, и наличное бытие предстает поэтому как некое первое, из которого исходят. Оно прежде всего в одностороннем определении бытия; другое содержащееся в нем определение, ничто, равным образом проявится в нем как противостоящее первому.

Оно не просто бытие, а наличное бытие; взятое этимологически, Dasein означает бытие в каком-то месте; но представление о пространстве здесь не приложимо. Наличное бытие есть вообще по своему становлению бытие с некоторым небытием, так что это небытие принято в простое единство с бытием. Небытие, принятое в бытие таким образом, что конкретное целое имеет форму бытия, непосредственности, составляет определенность как таковую.

Форма – это слово у Гегеля никогда не означает просто «оформление», вроде нашего «кувшин в форме груши», но всегда означает оживление, придание жизненности, полноценности, как мы говорим «я сегодня в хорошей форме» или как Фома Аквинский называл душу «формой» тела. Поэтому выражение «конкретное целое имеет форму бытия» следует понять не в том смысле, что оно известно нам под видом бытия, а в том, что оно всякий раз сбывается и лишь в этой способности обретает собственную жизнь.

Целое также имеет форму, т. е. определенность бытия, так как и бытие обнаружило себя в становлении только как снятый, отрицательно определенный момент; но таково оно для нас в нашей рефлексии; оно еще не положено в самом себе. Определенность же наличного бытия как таковая есть положенная определенность, на что указывает и термин «наличное бытие». – Следует всегда строго различать между тем, что есть для нас, и тем, что положено; лишь то, что положено в каком-то понятии, входит в рассмотрение, развивающее это понятие, входит в его содержание.

Рефлексия (латинское: отражение) – по Гегелю, это не просто «обращение к себе» или «размышление о самом себе», «переживание за самого себя», как мы обычно говорим в повседневной речи («он сидит и рефлексирует»), но способность заново продумать понятие, которое уже продумано. Например, я споткнулся и решил «Такова судьба». Это суждение. Я посмотрел, обо что споткнулся – это созерцание. Я оценил, почему я споткнулся – это мышление. Наконец, я стал думать, как не споткнуться в следующий раз – это рефлексия. Внешняя рефлексия – учет всех внешних обстоятельств (к примеру, неровной поверхности пола или особенностей моей обуви), внутренняя рефлексия – учет и внутренних обстоятельств (настроения).

Определенность же, еще не положенная в нем самом, – все равно, касается ли она природы самого понятия или она есть внешнее сравнение, – принадлежит нашей рефлексии; обращая внимание на определенность этого рода, можно лишь уяснить или предварительно наметить путь, который обнаруживается в самом развитии [понятия]. Что целое, единство бытия и ничто, имеет одностороннюю определенность бытия, – это внешняя рефлексия.

В отрицании же, в нечто и ином и т. д., это единство дойдет до того, что окажется положенным. – Следовало здесь обратить внимание на это различие; но давать себе отчет обо всем, что рефлексия может позволить себе заметить, – излишне; это привело бы к слишком пространному изложению, к предвосхищению того, что должно вытекать из самого предмета (Sache). Хотя такого рода рефлексии и могут облегчить обзор целого и тем самым и понимание, одна ко они невыгодны тем, что выглядят неоправданными утверждениями, основаниями и основами последующего. Не надо поэтому придавать им большее значение, чем то, которое они должны иметь, и надлежит отличать их от того, что составляет момент в развитии самого предмета.

Sache – это немецкое слово означает «вещь, дело, обстоятельство, предмет речи» (в силу этого иногда допустим перевод как «предмет»), в отличие от Ding – материальная вещь как экземпляр, «штука», «штучка». Поэтому известный лозунг Гуссерля о возвращении к «самим вещам» нужно понимать не как призыв созерцать отдельные вещи, но в соответствии со значением слова Sache – понимать сами обстоятельства возникновения нашего знания.

Наличное бытие соответствует бытию предшествующей сферы; однако бытие есть неопределенное, поэтому в нем не получается никаких определений. Наличное же бытие есть определенное бытие, конкретное; поэтому в нем сразу же выявляется несколько определений, различенные отношения его моментов.

Сфера – сфера рассмотрения: если в предшествующей части главным предметом было бытие, то здесь – наличное бытие.

Конкретное – Гегель называет этим словом не «повышенно определенное» и тем более не «определенное в своей частности» (как мы говорим «конкретные примеры»), но способное порождать из себя собственные моменты бытия или осмысления. В этом смысле, например, растение абстрактно, так как представляет собой автономно работающий организм со своими законами, а цветок конкретен, так как в нем мы видим и реализацию растения, и будущий плод, и способ существования растения. Иначе говоря, конкретность вещи – способность выделить из себя такие разные аспекты, по которым она будет узнаваема. Истина конкретна потому, что мы ее узнаем в разных ситуациях и не спутаем с ложью.

b) Качество

Ввиду непосредственности, в которой бытие и ничто едины в наличном бытии, они не выходят за пределы друг друга; насколько наличное бытие есть сущее, настолько же оно есть небытие, определено. Бытие не есть всеобщее, определенность не есть особенное. Определенность еще не отделилась от бытия; правда, она уже не будет отделяться от него, ибо лежащее отныне в основе истинное есть единство небытия с бытием; на этом единстве как на основе зиждутся все дальнейшие определения. Но соотношение здесь определенности с бытием есть непосредственное единство обоих, так что еще не положено никакого различения их.

Всеобщее – Гегель употребляет это слово лишь потому, что в немецком языке «общее» часто имеет смысл «расхожее, пошлое». Поэтому всеобщее не обязательно означает объединившее все вещи или присутствующее во всех местах, но означает обладающее неотъемлемым свойством обобщения, присоединения к одним данным новых данных. Всеобщие законы – это не те, которые действуют везде одинаково, а те, которые позволяют интерпретировать прежде не существовавшие или не обнаруженные данные.

Определенность как изолированная сама по себе, как сущая определенность, есть качество — нечто совершенно простое, непосредственное. Определенность вообще есть более общее, которое точно так же может быть и количественным, и далее определенным. Ввиду этой простоты нечего более сказать о качестве как таковом.

Но наличное бытие, в котором содержатся и ничто, и бытие, само служит масштабом для односторонности качества как лишь непосредственной или сущей определенности. Качество должно быть положено и в определении ничто, благодаря чему непосредственная или сущая определенность полагается как некая различенная, рефлектированная определенность и, таким образом, ничто как то, что определенно в некоторой определенности, есть также нечто рефлектированное, некое отрицание. Качество, взятое таким образом, чтобы оно, будучи различенным, считалось сущим, есть реальность; оно же, обремененное некоторым отрицанием, есть отрицание вообще, а также некоторое качество, считающееся, однако, недостатком и определяющееся в дальнейшем как граница, предел.

Реальность – у Гегеля это понятие никогда не обозначает мир вещей и событий, для чего есть слово «действительность», означающее, впрочем, не сам мир, а его способность действовать по некоторым принципам. Реальностью Гегель всегда называет свойство вещи быть вещью, реализовываться. Например – реальность каждого из нас – в неповторимой идеальности. Различие «реальности» и «действительности» примерно соответствует различию «ипостаси» и «гипарксиса» в классической античной философии после Аристотеля, и слово «ипостась», в том числе в бытовых употреблениях, вроде «он хорош и в ипостаси работника, и в ипостаси семьянина», хорошо поясняет гегелевское «реальность».

Оба суть наличное бытие; но в реальности как качестве, в котором акцентируется то, что оно сущее, скрыто то обстоятельство, что оно содержит определенность, следовательно, и отрицание; реальность считается поэтому лишь чем-то положительным, из которого исключены отрицание, ограниченность, недостаток. Отрицание только как недостаток было бы то же, что и ничто; но оно наличное бытие, качество, только определяемое посредством небытия.

с) Нечто

В наличном бытии мы различили его определенность как качество; в качестве как налично сущем есть различие – различие реальности и отрицания. Насколько эти различия имеются в наличном бытии, настолько же они ничтожны и сняты. Сама реальность содержит отрицание, есть наличное, а не неопределенное, абстрактное бытие. И точно так же отрицание есть наличное бытие; оно не абстрактное, как считают, ничто, оно здесь положено так, как оно есть в себе, как сущее, принадлежащее к наличному бытию. Таким образом, качество вообще не отделено от наличного бытия, которое есть лишь определенное, качественное бытие.

Качественное означает у Гегеля «обладающее чем-то как непосредственным качеством», а не «высокого качества» или «наделенное каким-то важным качеством». Поэтому «качественное бытие» – это «бытие, относящееся к самому себе как к качеству», «бытие, реализующее себя в своей непосредственности». Скажем, природа является качественным бытием, так как ее развитие не отделено от ее существования. Природа потому и реализует свое бытие, потому и существует, что предстает перед нами именно в качестве природы, постоянного развития мира.

Это снятие различения есть больше, чем только отказ от него и еще одно внешнее отбрасывание его или простой возврат к простому началу, к наличному бытию как таковому. Различие не может быть отброшено, ибо оно есть. Фактическое, стало быть, то, что имеется, есть наличное бытие вообще, различие в нем и снятие этого различия; не наличное бытие, лишенное различий, как вначале, а наличное бытие как снова равное самому себе благодаря снятию различия, как простота наличного бытия, опосредствованная этим снятием. Эта снятость различия есть отличительная определенность наличного бытия. Таким образом, оно есть внутри-себя-бытие; наличное бытие есть налично сущее, нечто.

Нечто есть первое отрицание отрицания как простое сущее соотношение с собой.

Отрицание отрицания – понятие диалектики, конкретизирующее понятие «снятие»: если о «снятии» мы говорим, когда смотрим на результаты, которые мыслим, то «отрицание отрицания» характеризует процесс. Например, получение оценки на экзамене – это «снятие» учебного процесса: когда ты сдал экзамен, то учиться уже не надо. А сама сдача экзамена – отрицание отрицания: ты отрицаешь как прежнее свое невежество, так и саму позицию, с которой ты отрицал его, ибо сейчас тебя интересует содержание твоих знаний, а не противостояние их невежеству. Знание – это тогда «незнание незнания»: и в том смысле, что мы больше не имеем дела с прежним незнанием, и в том, что мы, зная какую-то вещь, не знаем, как это можно – ее не знать. Поэтому Гегель и говорит, что «нечто» – это простое соотношение с собой: как для нас знать то, что давно выучили и узнали, это само собой разумеется, так и для вещи – что она есть – это само собой разумеющийся факт, в котором она и является как вещь, «соотносится сама с собой».

Наличное бытие, жизнь, мышление и т. д. в своей сущности определяют себя как налично сущее, живое, мыслящее («Я») и т. д. Это определение в высшей степени важно, если хотят идти дальше наличного бытия, жизни, мышления и т. д., а также божественности (вместо бога) как всеобщностей.

Представление справедливо считает нечто реальным. Однако нечто есть еще очень поверхностное определение, подобно тому как реальность и отрицание, наличное бытие и его определенность, хотя они уже не пустые бытие и ничто, однако суть совершенно абстрактные определения. Поэтому они и самые ходячие выражения, и философски необразованная рефлексия чаще всего пользуется ими, втискивает в них свои различения и мнит, будто имеет в них что-то вполне добротное и строго определенное. – Отрицание отрицания как нечто есть лишь начало субъекта, – внутри-себя-бытие, еще совершенно неопределенное. В дальнейшем оно определяет себя прежде всего как сущее для себя, продолжая определять себя до тех пор, пока оно не получит лишь в понятии конкретную напряженность субъекта. В основе всех этих определений лежит отрицательное единство с собой. Но при этом следует различать между отрицанием как первым, как отрицанием вообще, и вторым, отрицанием отрицания, которое есть конкретная, абсолютная отрицательность, так же как первое отрицание есть, напротив, лишь абстрактная отрицательность.

Сущее для себя – немецкое «для себя», противопоставляется «в себе» («самому по себе»). Быть сущим в себе – значит самостоятельно реализовываться. А быть сущим для себя – значит мыслить свою реализацию как продолжение существования. Так, когда мы выполняем какое-то задание, то существуем в себе (сами по себе), даже если эта работа нас совершенствует. А если мы при этом выучиваем новые понятия, то существуем для себя, иначе говоря, понимаем, как эти новые понятия помогут решать задачи.

Напряженность – здесь ассоциация не с напряжением или нервным напряжением, но с некой точностью определения, вроде точного попадания из лука с натянутой тетивой или напряженности сумки, в которую удалось правильно уложить все вещи, и при этом она не порвется. Получить конкретную напряженность субъекта – значит стать способным вместить в себя все смыслы, присущие субъекту.

Нечто есть сущее как отрицание отрицания; ибо последнее – это восстановление простого соотношения с собой; но тем самым нечто есть также и опосредствование себя с самим собой. Уже в простоте [всякого] нечто, а затем еще определеннее в для-себя-бытии, субъекте и т. д. имеется опосредствование себя с самим собой; оно имеется уже и в становлении, но в нем оно лишь совершенно абстрактное опосредствование. В нечто опосредствование с собой положено, поскольку нечто определено как простое тождественное. – Можно обратить внимание на то, что вообще имеется опосредствование, в противовес принципу утверждаемой чистой непосредственности знания, из которой опосредствование будто бы исключено; но в дальнейшем нет нужды обращать особое внимание на момент опосредствования, ибо он находится везде и всюду, в каждом понятии.

Это опосредствование с собой, которое нечто есть в себе, взятое лишь как отрицание отрицания, своими сторонами не имеет каких-либо конкретных определений; так оно сводится в простое единство, которое есть бытие. Нечто есть, и оно ведь есть также налично сущее; далее, оно есть в себе также и становление, которое, однако, уже не имеет своими моментами только бытие и ничто. Один из них – бытие – есть теперь наличное бытие, и, далее, налично сущее; второй есть также нечто налично сущее, но определенное как отрицательность, присущая нечто (Negatives des Etwas), – иное. Нечто как становление есть переход, моменты которого сами суть нечто и который поэтому есть изменение, – становление, ставшее уже конкретным. – Но нечто изменяется сначала лишь в своем понятии; оно, таким образом, еще не положено как опосредствующее и опосредствованное; вначале оно положено как просто сохраняющее себя в своем соотношении с собой, а его отрицательность – как некоторое такое же качественное, как только иное вообще.

Сторона – необходимое свойство вещи для того, чтобы ее определить, не потому, что мы постигаем только какие-то стороны вещи, или заходим к ней с какой-то стороны, но потому что, определяя, мы оказываемся «на стороне» вещи, как бы делаемся ее сторонниками, и, принимая определение, принимаем и способность этой вещи быть определенной. «Опосредствование с собой», то есть способность определения отдавать отчет в своей условности – вполне конкретно, но не имеет «сторон», а реализуется как чистое бытие, как вещь, из которой вычли все условности разных отношений к ней, и которая в силу этого безусловна.

а) Нечто и иное

1. Во-первых, нечто и иное суть налично сущие, или нечто.

Во-вторых, каждое из них есть также иное. Безразлично, которое из них мы называем сначала и лишь по тому именуем нечто (по-латыни, когда они встречаются в одном предложении, оба называются aliud, или «один другого» – alius alium, а когда речь идет об отношении взаимности, аналогичным выражением служит alter alterum). Если мы одно наличное бытие называем А, а другое В, то В определено ближайшим образом как иное. Но точно так же А есть иное этого В. Оба одинаково суть иные. Для фиксирования различия и того нечто, которое следует брать как утвердительное, служит [слово] «это». Но «это» как раз и выражает, что такое различение и выделение одного нечто есть субъективное обозначение, имеющее место вне самого нечто. В этом внешнем показывании и заключается вся определенность; даже выражение «это» не содержит никакого различия; всякое и каждое нечто есть столь же «это», сколь и иное. Считается, что словом «это» выражают нечто совершенно определенное; но при этом упускают из виду, что язык как произведение рассудка выражает лишь всеобщее; исключение составляет только имя единичного предмета, но индивидуальное имя есть нечто бессмысленное в том смысле, что оно не выражает всеобщего, и по этой же причине оно представляется чем-то лишь положенным, произвольным, как и на самом деле собственные имена могут быть произвольно приняты, даны или также изменены.

Субъективное – у Гегеля означает обычно не «личное» или «пристрастное», а претендующее от лица субъекта вмешаться в идущие вне субъекта процессы, тем самым искажающее действительное понимание хода событий.

Итак, инобытие представляется определением, чуждым определенному таким образом наличному бытию, или, иначе говоря, иное выступает вне данного наличного бытия; отчасти так, что наличное бытие определяет себя как иное только через сравнение, производимое некоторым третьим, отчасти так, что это наличное бытие определяет себя как другое только из-за иного, находящегося вне его, но само по себе оно не таково.

Пример такого определения: мир как вселенная понимается и как мир, как отсутствие войны из-за войны как иного, хотя мир как таковой не есть только отсутствие войн, даже в узком смысле мирной жизни, не говоря о широком смысле устройства вселенной.

В то же время, как мы уже отметили, каждое наличное бытие определяет себя и для представления в равной мере как другое наличное бытие, так что не остается ни одного наличного бытия, которое было бы определено лишь как наличное бытие и не было бы вне некоторого наличного бытия, следовательно, само не было бы некоторым иным. Оба определены и как нечто и как иное, они, значит, одно и то же, и между ними еще нет никакого различия. Но эта тождественность определений также имеет место только во внешней рефлексии, в сравнении их друг с другом; но в том виде, в каком вначале положено иное, оно само по себе, правда, соотносится с нечто, однако оно также и само по себе находится вне последнего.

В-третьих, следует поэтому брать иное как изолированное, в соотношении с самим собой, брать абстрактно как иное, как τὸ ἕτερον Платона, который противопоставляет его единому как один из моментов целокупности и таким образом приписывает иному свойственную ему природу. Таким образом, иное, понимаемое лишь как таковое, есть не иное некоторого нечто, а иное в самом себе, т. е. иное самого себя. – Физическая природа есть по своему определению такое иное; она есть иное духа. Это ее определение есть, таким образом, вначале одна лишь относительность, которая выражает не какое-то качество самой природы, а лишь внешнее ей соотношение. Но так как дух есть истинное нечто, а природа поэтому есть в самой себе лишь то, что она есть по отношению к духу, то, поскольку она берется сама по себе, ее качество состоит именно в том, что она в самой себе есть иное, вовне-себя-сущее (в определениях пространства, времени, материи).

Физическая природа – означает не предмет специальной науки физики, но природу, которая себя реализует именно как природа, как совокупность закономерностей, каковые уже иные в сравнении с неподвластным закономерностям бытием. В силу этого природа никогда не может быть «одним»: ее закономерности всегда говорят о том, что она – «иное».

Иное само по себе есть иное по отношению к самому себе (an ihm selbst) и, следовательно, иное самого себя, таким образом, иное иного, – следовательно, всецело не равное внутри себя, отрицающее себя, изменяющееся. Но точно так же оно остается тождественным с собой, ибо то, во что оно изменилось, есть иное, которое помимо этого не имеет никаких других определений. А то, что изменяется, определено быть иным не каким-нибудь другим образом, а тем же самым; оно поэтому соединяется в том ином лишь с самим собой. Таким образом, оно положено как рефлектированное в себя со снятием инобытия; оно есть тождественное с собой нечто, по отношению к которому, следовательно, инобытие, составляющее в то же время его момент, есть нечто отличное от него, не принадлежащее ему самому как такому нечто.

Данный оборот означает: изменяясь, вещь удерживает себя как субъект этих изменений, и тем самым даже они – формы обращения к себе как субъекту, показавшему свою неизменность при изменчивости и тем самым снявшему небытие, которое неизбежно, раз изменение отрицает, отправляет в небытие предшествующее состояние. Просто Гегель на этом этапе рассуждений еще не дошел до «субъекта» и до «форм» во множественном числе, поэтому фраза сказана так сложно.

2. Нечто сохраняется в отсутствии своего наличного бытия (Nichtdasein), оно по своему существу едино с ним и по своему существу не едино с ним. Оно, следовательно, соотносится со своим инобытием; оно не есть только свое инобытие. Инобытие в одно и то же время и содержится в нем, и еще отделено от него. Оно бытие-для-иного.

Наличное бытие как таковое есть непосредственное, безотносительное; иначе говоря, оно имеется в определении бытия. Но наличное бытие как включающее в себя небытие есть определенное бытие, подвергшееся внутри себя отрицанию, а затем ближайшим образом – иное; но так как оно в то же время и сохраняется, подвергнув себя отрицанию, то оно есть лишь бытие-для-иного.

Оно сохраняется в отсутствии своего наличного бытия и есть бытие; но не бытие вообще, а как соотношение с собой в противоположность своему соотношению с иным, как равенство с собой в противоположность своему не равенству. Такое бытие есть в-себе-бытие.

Не равенство — так как Гегель говорит не о состоянии неравенства, а о действии, позволяющем отнестись к себе как к другому, раздельное написание предпочтительно. Например, можно сказать, что человек равен своему самосознанию, но не равен своей совести, или равен своей нравственности, но не своему моральному принципу. Сами различения понятий «сознания» и «совести», «морали» и «нравственности», не поддерживаемые этимологиями слов, отчасти обязаны гегелевской диалектике.

Бытие-для-иного и в-себе-бытие составляют оба момента [всякого] нечто. Здесь имеются две пары определений: 1) нечто и иное; 2) бытие-для-иного и в-себе-бытие. В первых имеется безотносительность их определенности: нечто и иное расходятся.

Но их истина – это соотношение между ними; бытие-для-иного и в-себе-бытие суть поэтому указанные определения, положенные как моменты одного и того же, как определения, которые суть соотношения и остаются в своем единстве, в единстве наличного бытия. Каждое из них, следовательно, в то же время содержит в себе и свой отличный от себя момент.

Бытие и ничто в том их единстве, которое есть наличное бытие, уже более не бытие и ничто: таковы они только вне своего единства. Таким образом, в их беспокойном единстве, в становлении, они суть возникновение и прехождение. – Бытие во [всяком] нечто есть в-себе-бытие. Бытие, соотношение с собой, равенство с собой, теперь уже не непосредственное, оно соотношение с собой лишь как небытие инобытия (как рефлектированное в себя наличное бытие). – И точно так же небытие как момент [всякого] нечто в этом единстве бытия и небытия есть не отсутствие наличного бытия вообще, а иное, и, говоря определеннее, по различению его и бытия оно есть в то же время соотношение с отсутствием своего наличного бытия, бытие-для-иного.

Беспокойный – не нужно и объяснять, что это слово означает не «взволнованный», а «не имеющий точки покоя, поскольку в этом единстве каждая его составляющая полновесна. Можно сравнить такое беспокойное единство со списком школьных или университетских предметов, каждый из которых с точки зрения учителей «самый важный» – и лишь тогда школьное знание испытывает «возникновение и прехождение».

Тем самым в-себе-бытие есть, во-первых, отрицательное соотношение с отсутствием наличного бытия, оно имеет инобытие вовне себя и противоположно ему; поскольку нечто есть в себе, оно лишено инобытия и бытия для иного. Но, во-вторых, оно имеет небытие и в самом себе, ибо оно само есть не-бытие бы-тия-для-иного.

Это рассуждение может быть проиллюстрировано фразой «денег нет», означающей вовсе не то, что все они провалились в какое-то небытие, а что наличные деньги сейчас не могут быть выданы.

Но бытие-для-иного есть, во-первых, отрицание простого соотношения бытия с собой, соотношения, которым ближайшим образом должно быть наличное бытие и нечто; поскольку нечто есть в ином или для иного, оно лишено собственного бытия. Но, во-вторых, оно не отсутствие наличного бытия как чистое ничто. Оно отсутствие наличного бытия, указывающее на в-себе-бытие как на свое рефлектированное в себя бытие, как и наоборот, в-себе-бытие указывает на бытие-для-иного.

3. Оба момента суть определения одного и того же, а именно определения [всякого] нечто. Нечто есть в себе, поскольку оно ушло из бытия-для-иного, возвратилось в себя. Но нечто имеет также определение или обстоятельство в себе (an sich) (здесь ударение падает на «в») или в самом себе (an ihm), поскольку это обстоятельство есть в нем (an ihm) внешним образом, есть бытие-для-иного.

Внешним образом – означает не «поверхностно», а «действуя исключительно как факт, а не как переживание». Просто слова «факт» и «переживание» Гегель еще не вводил, поскольку после терминологической работы Канта они весьма двусмысленны и нуждаются в дополнительных оговорках.

Это ведет к некоторому дальнейшему определению. В-себе-бытие и бытие-для-иного прежде всего различны, но то, что нечто имеет то же самое, что оно есть в себе (аn sich), также и в самом себе (an ihm), и, наоборот, то, что оно есть как бытие-для-иного, оно есть и в себе – в этом состоит тождество в-себе-бытия и бытия-для-иного, согласно определению, что само нечто есть тождество обоих моментов и что они, следовательно, в нем нераздельны. – Формально это тождество получается уже в сфере наличного бытия, но более определенное выражение оно получит при рассмотрении сущности и затем при рассмотрении отношения внутреннего (Innerlichkeit) и внешнего (Ausserlichkeit), а определеннее всего – при рассмотрении идеи как единства понятия и действительности. – Полагают, что словами «в себе» и «внутреннее» высказывают нечто возвышенное; однако то, что нечто есть только в себе, есть также только в нем; «в себе» есть лишь абстрактное и, следовательно, внешнее определение. Выражения «в нем ничего нет», «в этом что-то есть» имеют, хотя и смутно, тот смысл, что то, что в чем-то есть, принадлежит также и к его в-себе-бытию, к его внутренней, истинной ценности.

Возвышенное – в эстетике Канта – напрямую связанное с нашими глубинными переживаниями и обращающее их к непосредственному действию в мире; этим возвышенное отличается от прекрасного, которое призывает к созерцанию. К примеру, пейзаж прекрасен, если успокаивает, и возвышен, если вдохновляет помочь соседям. Гегель иронизирует над поверхностным романтическим пониманием Канта, где глубокая внутренняя жизнь считалась свидетельством восприимчивости к возвышенному, а, значит, говорила об амбициозности замыслов и масштабности будущей славы.

Можно отметить, что здесь уясняется смысл вещи-в-себе, которая есть очень простая абстракция, но в продолжение некоторого времени слыла очень важным определением, как бы чем-то изысканным, так же как положение о том, что мы не знаем, каковы вещи в себе, признавалось большой мудростью. – Вещи называются вещами-в-себе, поскольку мы абстрагируемся от всякого бытия-для-иного, т. е. вообще – поскольку мы их мыслим без всякого определения, как ничто. В этом смысле нельзя, разумеется, знать, что такое вещь-в-себе. Ибо вопрос: что такое? – требует, чтобы были указаны определения; но так как те вещи, определения которых следовало бы указать, должны быть в то же время вещами-в-себе, т. е. как раз без всякого определения, то в вопрос необдуманно включена невозможность ответить на него или же дают только нелепый ответ на него. – Вещь-в-себе есть то же самое, что то абсолютное, о котором знают только то, что все в нем едино. Мы поэтому знаем очень хорошо, что представляют собой эти вещи-в-себе; они как таковые не что иное, как лишенные истинности, пустые абстракции. Но что такое поистине вещь-в-себе, что поистине есть в себе, – изложением этого служит логика, причем, однако, под «в-себе» понимается нечто лучшее, чем абстракция, а именно то, что нечто есть в своем понятии; но понятие конкретно внутри себя постижимо как понятие вообще и внутри себя познаваемо как определенное и как связь своих определений.

Вещь в себе (более точным переводом было бы «вещь сама по себе», наподобие «кошка, которая гуляла сама по себе») – один из ключевых терминов философии Канта, обозначающий то, что мы не знаем не только устройства мира, но и устройства отдельных вещей, так как не можем найти оснований, на которых квалифицируем вещи именно как вещи, хотя при этом отличаем их от наших внутренних или внешних реакций. Для Канта утверждение вещи в себе было основано на том, что человек, различая между своей внутренней и внешней жизнью, никогда не отождествит знание вещей ни с той, ни с другой жизнью, зато поймет, что такое знание. Но именно этот термин подвергался критике немецким идеализмом, в том числе Гегелем, прежде всего за то, что Кант не рассмотрел вопрос о том, как полагание вещи предшествует ее пониманию. Гегель показывает, что полагание вещи как таковое – это полагание ее как таковой, то есть как чистой абстракции. Тогда вещь-в-себе – такая же абстракция по отношению к ее свойствам, как наше познание – по отношению к его обстоятельствам. Когда мы читаем книгу, то не обращаем внимания на шум за окном, но и писатель, когда сочинял книгу, давал обобщенные характеры своих героев, в отвлечении от всех возможностей и нюансов их поведения.

В-себе-бытие имеет своим противостоящим моментом прежде всего бытие-для-иного; но в-себе-бытию противопоставляется также и положенность (Gesetztsein). Это выражение, правда, подразумевает также и бытие-для-иного, но оно определенно разумеет уже происшедший поворот от того, что не есть в себе, к тому, что есть его в-себе-бытие, в чем оно положительно. В-себе-бытие следует обычно понимать как абстрактный способ выражения понятия; полагание, собственно говоря, относится уже к сфере сущности, объективной рефлексии; основание полагает то, что им обосновывается; причина, больше того, производит действие, наличное бытие, самостоятельность которого непосредственно отрицается и смысл которого заключается в том, что оно имеет свою суть (Sache), свое бытие в ином. В сфере бытия наличное бытие происходит только из становления, иначе говоря, вместе с нечто положено иное, вместе с конечным – бесконечное, но конечное не производит бесконечного, не полагает его. В сфере бытия самоопределение (Sichbestimmen) понятия само есть лишь в-себе — и в таком случае оно называется переходом. Рефлектирующие определения бытия, как, например, нечто и иное или конечное и бесконечное, хотя по своему существу и указывают друг на друга, или даны как бытие-для-иного, также считаются как качественные существующими сами по себе; иное есть, конечное считается точно так же непосредственно сущим и пребывающим само по себе, как и бесконечное; их смысл представляется завершенным также и без их иного. Напротив, положительное и отрицательное, причина и действие, хотя они также берутся как изолированно сущие, все же не имеют никакого смысла друг без друга; они сами светятся друг в друге, каждое из них светится в своем ином. – В разных сферах определения и в особенности в развитии изложения, или, точнее, в движении понятия к своему изложению существенно всегда надлежащим образом различать между тем, что еще есть в себе, и тем, что положено, например определения, как они суть в понятии и каковы они, будучи положенными или сущими-для-иного. Это – различение, относящееся только к диалектическому развитию, различение, которого не знает метафизическое философствование, в том числе и критическая философия; дефиниции метафизики, равно как и ее предпосылки, различения и выводы, имеют целью утверждать и выявлять лишь сущее и притом в-себе-сущее.

Положенность — по Гегелю, учрежденность, наделенность положительным содержанием. Русское «положительный» или «так положено поступать» вполне раскрывает связь «полагания», «положения» (в том числе как правила и закона) и положительной оценки. Именно в полагании мы можем иметь дело не только с волей как силой, но и с ее результатами.

Светятся — в немецком языке есть тесная связка понятий «светиться», «являться» и «быть понятым», как и в русских выражениях «светлый ум» или «яркая мысль».

В единстве [всякого] нечто с собой бытие-для-иного тождественно со своим «в себе»; в этом случае бытие-для-иного есть в [самом] нечто. Рефлектированная таким образом в себя определенность тем самым есть вновь простое сущее, есть, следовательно, вновь качество – определение.

с) «Одно» (Eins)

Для-себя-бытие есть простое единство самого себя и своего момента, бытия-для-одного. Имеется лишь одно определение – свойственное снятию соотношение с самим собой. Моменты для-себя-бытия погрузились в неразличимость, которая есть непосредственность или бытие, но непосредственность, основанная на отрицании, положенном как ее определение. Для-себя-бытие есть, таким образом, для-себя-сущее, и ввиду того, что в этой непосредственности исчезает его внутреннее значение, оно совершенно абстрактная граница самого себя – «одно».

Для-себя-бытие и для-себя-сущее — термины Гегеля, означающие существование вещи прежде того, как она «явилась на свет», вступила в какие-то отношения, получила название и занялась какой-то деятельностью. Возьмем, к примеру, палку. До превращения в инструмент, пока она просто лежит в лесу, – это для-себя-бытие палки. Различение бытия и сущего – терминологическое основание любой философской метафизики, начиная с Парменида, Платона и Аристотеля. Бытие всегда понимается как нечто неизменное, стоящее за изменчивым миром вещей и явлений (что расходится с привычным употреблением слова «бытие» в значении повседневного существования, быта, организации человеческой жизни или происхождения, «жили-были», «все впечатленья бытия», «на земле мое кому-нибудь любезно бытие», «книга Бытия», «где, как ребенок, плачет простое бытие»), а сущее – как частные реализации бытия, разнообразные в своих проявлениях. Скажем, «жизнь» – бытие, «живое существо» – сущее. Целью философской метафизики является постижение бытия («смысл бытия»), отличающегося от сущих вещей. Гегель говорит в этом рассуждении о том, что возникновение «сущего» неизбежно, если бытие – это не только нечто стоящее за всеми вещами, но и единица, существующая для себя. Следовательно, нельзя просто отбрасывать «сущее» на пути к «бытию», но нужно понимать, при каких условиях соотнесение бытия и сущего порождает смысл бытия.

Можно здесь заранее обратить внимание на трудность, которая заключается в последующем изложении развития «одного», и на причину этой трудности. Моменты, составляющие понятие «одного» как для-себя-бытия, в нем разъединяются (treten auseinander). Эти моменты таковы: 1) отрицание вообще; 2) два отрицания; 3) стало быть, отрицания двух, которые суть одно и то же и 4) которые совершенно противоположны; 5) соотношение с собой, тождество как таковое; 6) отрицательное соотношение и тем не менее с самим собой. Эти моменты разъединяются здесь оттого, что в для-себя-бытии как для-себя-сущем привходит форма непосредственности бытия; благодаря этой непосредственности каждый момент полагается как особое (eigene), сущее определение; и тем не менее они также нераздельны. Приходится, следовательно, высказывать о каждом определении и противоположное ему; это-то противоречие при абстрактном свойстве моментов и составляет указанную трудность.

Привходящее (лат.: акциденция) – одно из важных понятий классической философии. Так называются те свойства вещи, которые не входят в определение вещи, но при этом существуют в ней и могут быть отделены от нее. Скажем, в определение «хлеба» как «печеного изделия из муки» не входит свойство насыщать человека, хотя мы все знаем, что хлеб – это основная пища. Но это свойство привходящее; и хотя хлеб обычно насыщает человека, он может лишиться этого свойства, скажем, если зачерствеет, покроется плесенью или окажется пропитан ядом, равно как если будет плохо пропечен. Гегель настаивает на том, что привходящие свойства бытия, такие как его непосредственность, не просто оказываются частным моментом его развития, а определяют сам факт этого развития: примерно так, как съедобность хлеба определила всё развитие цивилизации. Поэтому Гегель так подробно раскрывает логические противоречия при необходимости соотнести не просто «бытие» и «существование», но «бытие», «существование» и «единичность»: как это, и бытие существует, и единица существует, и единица есть бытие. Гегелю важно показать, что развитие – это не раскрытие потенциала вещи, как было у Аристотеля, объяснявшего развитие через противопоставление «потенциала» и «энергии» (деятельности, проявления на деле), но такая же необходимость, как необходимость умозаключений: мы не можем мыслить, не делая умозаключений, и мир не может существовать, не развиваясь.

В. «ОДНО» И «МНОГОЕ»

«Одно» есть простое соотношение для-себя-бытия с самим собой, соотношение, в котором моменты этого для-себя-бытия совпали и в котором для-себя-бытие имеет поэтому форму непосредственности, а его моменты становятся налично сущими.

Непосредственность – уже не раз встречавшееся нам слово, при всей его бытовой ясности требующее определенного пояснения. Гегель понимает это слово не просто в смысле «отсутствия опосредований», но и в смысле «отсутствия средств, инструментов». Гегелю важно, что непосредственное не просто прозрачно, но и что оно не отвлекается на использование инструментов. Для-себя-бытие, пока оно одно, не выходит из себя, не использует никаких средств, даже для собственного развития, и именно поэтому оно непосредственно.

Как соотношение отрицательного с собой, «одно» есть процесс определения, а как соотношение с собой оно бесконечное словоопределение. Но ввиду теперешней непосредственности эти различия уже не положены лишь как моменты одного и того же самоопределения, а положены также как сущие. Идеальность для-себя-бытия как целокупность превращается, таким образом, во-первых, в реальность и притом в самую прочную, самую абстрактную реальность как «одно». В «одном» для-себя-бытие есть положенное единство бытия и наличного бытия, как абсолютное соединение соотношения с иным и соотношения с собой; но, кроме того, появляется и определенность бытия в противоположность определению бесконечного отрицания, в противоположность самоопределению, так что то, что «одно» есть в себе (аn sich), оно есть теперь только в самом себе (an ihm) и, стало быть, отрицательное есть отличное от него иное. То, что обнаруживает себя имеющимся как отличное от него, есть его собственное самоопределение; его единство с собой, взятое как отличное от него, низведено до соотношения и, как отрицательное единство, оно отрицание самого себя как иного, исключение «одного» как иного из себя, из «одного».

Определение – Гегель всегда удерживает в уме оба значения этого слова: «дефиниция» и «определенность». Следовательно, данная фраза может быть пересказана так: «Одно, так как мы пока ничего про него не знаем, кроме того, что оно одно, определяется либо как то, что перестало быть ничем (про «многое» мы еще не знаем), либо как то, определение чего тавтологично, одно есть одно, мы до бесконечности повторяем одно и то же слово».

Идеальность – это понятие означает у Гегеля не «безупречность; наличие лучших качеств», а «способность быть помысленным в качестве идеи». Поэтому он сближает «идеальность» и «целокупность»: для-себя-бытие, пока оно одно, мыслит лишь себя как единственное целое, поскольку больше не имеет предметов для мысли.

с) Многие «одни». Отталкивание

«Одно» и пустота составляют для-себя-бытие в его ближайшем наличном бытии. Каждый из этих моментов имеет своим определением отрицание и в то же время положен как некоторое наличное бытие. Со стороны отрицания «одно» и пустота суть соотношение отрицания с отрицанием как соотношение некоторого иного со своим иным; «одно» есть отрицание в определении бытия, пустота – отрицание в определении небытия. Но «одно» по своему существу есть лишь соотношение с собой как соотносящее отрицание, т. е. оно само есть то, чем пустота должна быть вне его. Но оба положены также как утвердительное наличное бытие, одно – как для-себя-бытие как таковое, другое – как неопределенное наличное бытие вообще, причем оба соотносятся друг с другом как с некоторым другим наличным бытием.

Ближайший – у Гегеля почти никогда не имеет пространственного значения, но всегда логико-математическое, как мы говорим «ближайшее целое число» или «ближайшее значение функции». «Одно» и «пустота» потому близки, что когда мы открываем их наличие, то ставим 1 после 0, или 0 видим как отсутствие той единицы, которую мы только что поставили.

Утвердительный – Гегель имеет в виду прежде всего то, о чем можно дать утвердительное, а не отрицательное суждение, то есть определять наличное бытие уже не только как отсутствие небытия (отрицание отрицания), но как то, про что можно хотя бы утверждать, что оно «одно».

Для-себя-бытие «одного» по своему существу есть, однако, идеальность наличного бытия и иного; оно соотносится не с иным, а лишь с собой. Но так как для-себя-бытие фиксировано как «одно», как для-себя-сущее, как непосредственно на личное, то его отрицательное соотношение с собой есть в то же время соотношение с некоторым сущим; но это соотношение также и отрицательно, поэтому то, с чем для-себя-бытие соотносится, остается определенным как некоторое наличное бытие и некоторое иное; как сущностное соотношение с самим собой, иное есть не неопределенное отрицание как пустота, а есть равным образом «одно». Тем самым «одно» есть становление многими «одними».

Многими — Гегель говорит не о множестве в смысле разнообразия или толпы, а о множестве в самом узком математическом смысле как результате прибавления единиц. Складывая 1+1+1…, мы можем получить всё множество натуральных чисел, и при этом прежде чем мы скажем о нашем прогрессе в счете предметов, нужно признать, что само качество единицы меняется, она становится из единицы себя единицей множества, это и есть «становление». Далее Гегель замечает, что здесь есть только математическое, а не бытийственное становление, так как новых вещей от этого не возникает.

Но, собственно говоря, это не становление, так как становление есть переход бытия в ничто; «одно» же становится лишь «одним». «Одно», соотнесенное, содержит отрицательное как соотношение и потому имеет это отрицательное в самом себе. Вместо становления здесь, следовательно, имеется, во-первых, собственное имманентное соотношение «одного»; и, во-вторых, поскольку это соотношение отрицательное, а «одно» есть в то же время сущее, постольку «одно» отталкивает само себя от себя. Отрицательное соотношение «одного» с собой есть, следовательно, отталкивание.

Отталкивание — это слово нужно понимать не в физическом смысле, как противоположность притяжению, но в математическом, как, например, исхождение луча из точки или прохождение касательной через одну точку окружности, далее как бы «отталкивающейся» от окружности. Если одно знает себя только как «одно», то оно от этой точки отталкивается всякий раз, когда мыслит себя в каком-то качестве, что оно может умножиться и быть много чем.

Однако это отталкивание как полагание многих «одних» через само «одно» есть собственный выход «одного» вовне себя, но выход к чему-то такому вне его, что само есть лишь «одно». Это – отталкивание по понятию, в себе сущее отталкивание. Второй вид отталкивания отличен от этого и есть прежде всего мнящееся представлению внешней рефлексии отталкивание не как порождение [многих] «одних», а лишь как взаимное недопускание пред-положенных, уже имеющихся «одних». Следует затем посмотреть, каким образом первое, в себе сущее отталкивание определяет себя ко второму, внешнему.

Мнящееся — противопоставление «мнения» и «истины» создано античной философией. Гегель имеет в виду, что если с точки зрения истины 1+1 – это появление способности единицы создавать множество, то с точки зрения мнения 1+1=2, и уже в этой двойке мы не видим составивших ее единиц, но лишь способность обозначить и присвоить нам какие-либо два предмета, скажем, купить два яблока.

Прежде всего следует установить, какими определениями обладают многие «одни» как таковые. Становление многими или продуцирование многих непосредственно исчезает как полагаемость; продуцированные суть «одни» не для иного, а соотносятся бесконечно с самими собой. «Одно» отталкивает от себя лишь само себя, оно, следовательно, не становится, а уже есть. То, что представляется как оттолкнутое, также есть некоторое «одно», некоторое сущее. Отталкивать и быть отталкиваемым – это присуще обоим одинаково и не составляет никакого различия между ними.

Продуцирование — математическая операция по производству новых числовых данных. Гегель говорит о том, что единицы при сложении не приобретают новых математических качеств, но только способность соотнестись с другим количеством предметов, для чего и соотносятся сами с собой – покупая три или пять яблок, мы отсчитываем нужное количество единиц, а не полагаем тройку или пятерку яблок как некоторую автономную реальность.

«Одни», таким образом, суть пред-положенные в отношении друг друга: положенные отталкиванием «одного» от самого себя, пред-[значит] положенные как не положенные; их положенность снята, они сущие в отношении друг друга как соотносящиеся лишь с собой.

Множественность обнаруживается, таким образом, не как некое инобытие, а как некое совершенно внешнее «одному» определение. «Одно», отталкивая само себя, остается соотношением с собой, как и то «одно», которое с самого начала принимается за отталкиваемое. Что «одни» суть другие в отношении друг друга, что они объединены в такой определенности, как множественность, не касается, стало быть, «одних». Если бы множественность была соотношением самих «одних» друг с другом, то они взаимно ограничивали бы себя и имели бы в себе утвердительно некоторое бытие-для-иного. В том виде, как оно здесь положено, их соотношение, которое они имеют благодаря своему сущему в себе единству, определено как отсутствие всякого соотношения; с другой стороны, оно положенная ранее пустота. Пустота есть их граница, но граница внешняя им, в которой они не должны быть друг для друга. Граница есть то, в чем ограничиваемые в той же мере суть, в какой и не суть; но пустота определена как чистое небытие, и лишь это небытие составляет их границу.

Граница – у Гегеля это слово никогда не означает «предела» или «одностороннего ограничения», как в наших выражениях «не выходить за свои границы» или «это за границами моего понимания», – но означает область соприкосновения, своего рода пограничный пункт между двумя понятиями. Поэтому пустота между 1 и 1, которая может быть отождествлена со знаком + в выражении 1+1 (или с буквой «и» в известной фразе «А и Б сидели на трубе»), и оказывается «границей» в том смысле, что 1 и 1 встречаются на ней как родные, а не просто соотносятся нашим разумом как понятия, опознанные в качестве сходных, – это уже будет на следующих этапах познания, а не на этом.

Отталкивание «одного» от самого себя есть раскрытие того, что «одно» есть в себе, но бесконечность как развернутая есть здесь вышедшая вовне себя бесконечность; она вышла вовне себя через непосредственность бесконечного, через «одно». Она в такой же мере простое соотнесение «одного» с «одним», как и наоборот, абсолютное отсутствие соотношений «одного»; она есть первое, если исходить из простого утвердительного соотношения «одного» с собой; она есть последнее, если исходить из того же соотношения как отрицательного. Иначе говоря, множественность «одного» есть собственное полагание «одного»; «одно» есть не что иное, как отрицательное соотношение «одного» с собой, и это соотношение, стало быть, само «одно», есть многие «одни». Но точно так же множественность всецело внешняя «одному», ибо «одно» и есть снятие инобытия, отталкивание есть его соотношение с собой и простое равенство с самим собой. Множественность «одних» есть бесконечность как беспристрастно порождающее себя противоречие.

Беспристрастно – здесь означает не «с одинаковым отношением ко всему», но «не подвергаясь аффектам», иными словами, производя отрицание, не будучи заинтересованным в отрицании чего-то. Бесконечность потому порождается «беспристрастно», что умножение единиц для нее не отрицает прежние получившиеся числа, поскольку тогда бы отрицалась и бесконечность, но утверждает себя как противоречие между состоянием умножения чисел до бесконечности и состоянием ее как таковой. Ни первое, ни второе состояние не собирается специально отрицать другое состояние, скорее, наоборот, поясняет его.

ВЕЛИЧИНА (КОЛИЧЕСТВО)

Мы уже указали отличие количества от качества. Качество есть первая, непосредственная определенность, количество же – определенность, ставшая безразличной для бытия, граница, которая вместе с тем и не есть граница, для-себя-бытие, совершенно тождественное с бытием-для-иного, – отталкивание многих «одних», которое есть непосредственно не-отталкивание, их непрерывность.

Непрерывность – у Гегеля речь идет не о повышенной связности, а о невозможности увидеть разрыв в ходе описываемых процессов. Так, при прибавлении единиц 1+1+1 происходит не только «отталкивание» числа от единицы, но и «не-отталкивание» единицы счета: любое натуральное число будет все равно использоваться для подсчета предметов. Поэтому непрерывность может мыслиться как то, что сколько бы единиц мы ни прибавляли, все равно видим единицы в каком-то количестве, а не что-либо еще.

Так как для-себя-сущее теперь положено таким образом, что не исключает своего иного, а наоборот, утвердительно продолжает себя в ином, то, поскольку наличное бытие вновь выступает в этой непрерывности и определенность его в то же время уже не находится в простом соотношении с собой, инобытие уже не непосредственная определенность налично сущего нечто, а положено так, что имеет себя как отталкивающееся от себя, соотносится с собой как с определенностью скорее в некотором другом наличном бытии (в некотором для-себя-сущем); а так как они в то же время существуют как безразличные, рефлектированные в себя, несоотносимые границы, то определенность есть вообще вовне себя, есть что-то совершенно внешнее себе и столь же внешнее нечто; такая граница, безразличие ее в ней самой и безразличие [данного] нечто к ней, составляют количественную определенность этого нечто.

Несоотносимый – по Гегелю, не просто слишком далекие друг от друга количественно или качественно, но которые, в принципе, не могут быть соотнесены. Например, не могут быть соотнесены отношение 1 и 1 с отношением 1 и 0.

Безразличие – у Гегеля не «равнодушие», а «неспособность производить в себе или в другом различия», наличие неразличимости и как внутреннего свойства, и как проявления вещи вовне. Скажем, сложение (выраженное знаком +) безразлично, поскольку ему всё равно, что складывать.

Прежде всего следует отличать чистое количество от количества как определенного количества, от кванта. Как чистое количество оно, во-первых, возвратившееся в себя реальное для-себя-бытие, не имеющее еще в самом себе никакой определенности; как сплошное оно непрерывно продолжающее себя внутри себя бесконечное единство.

Сплошное – Гегель имеет в виду заполненное в геометрическом смысле в противоположность полому контуру: окружность полая, тогда как круг – сплошной.

Чистое количество, во-вторых, переходит в определенность, полагаемую в нем как определенность, которая в то же время не такова, есть лишь внешняя определенность. Количество становится определенным количеством. Определенное количество есть безразличная определенность, т. е. выходящая за свои пределы, отрицающая самое себя. Как такое инобытие инобытия оно вовлечено в бесконечный прогресс. Но бесконечное определенное количество есть снятая безразличная определенность, оно есть восстановление качества.

Прогресс – по Гегелю, не развитие, а нарастание, математическая прогрессия. Высказывается важный тезис о том, что определение бесконечности и есть ее переход из количества в качество, так как это понятие нельзя получить простым сложением единиц, уходящим в бесконечность: у нас тогда будет лишь бесконечное число единиц, а не бесконечность числа как таковая. Гегель допускал еще один переход количества в качество: понимание самого количества как «момента» меры качества, иначе говоря, как побуждения к качественному самоопределению вещи. Здесь он дискутирует с позицией Пьера Гассенди, считавшего, что идея бесконечности образуется как развитие идеи конечности путем сложения: ведь еще Кант показал, что такое бесконечное сложение должно иметь идею бесконечности своей предпосылкой, а не результатом. Позднее марксизм-ленинизм, утратив, например, напряжение Гегеля в понимании слова «момент», стал утверждать возможность «перехода количественных изменений в качественные» в частных явлениях, природа которых принципиально выносится за скобки, скажем, в эмпирическом историческом развитии.

В-третьих, определенное количество в качественной форме есть количественное отношение. Определенное количество выходит за свои пределы лишь вообще; в отношении же оно выходит за свои пределы в свое инобытие так, что это инобытие, в котором оно имеет свое определение, в то же время положено, есть некоторое другое определенное количество; тем самым его возвращенность внутрь себя и соотношение с собой дано как имеющееся в его инобытии.

В основе этого отношения еще лежит внешний характер определенного количества; здесь относятся друг к другу именно безразличные определенные количества, т. е. они имеют свое соотношение с самими собой в таком вовне-себя-бытии. Отношение есть тем самым лишь формальное единство качества и количества. Диалектика отношения состоит в его переходе в их абсолютное единство, в меру.

Мера – не просто математический, а общенаучный термин, важный для целого ряда математических программ (к примеру, для исследования разных видов бесконечности Георгом Кантором или свойств чисел – Николаем Бугаевым, отцом писателя Андрея Белого). Число понимается здесь как количественное приращение (1 – это 0, выросший на 1), а мера – как реализация потенциала роста числа (2 – это мера счета пар, но также мера того, что 0 может вырасти не только на 1, но и еще на 1). Противопоставление числа и меры встречается также в модернистских и авангардных теориях искусства как структурирующего элемента реальности, например, у Велимира Хлебникова и Василия Кандинского.

В. НЕПРЕРЫВНАЯ И ДИСКРЕТНАЯ ВЕЛИЧИНА

1. Количество содержит оба момента – непрерывность и дискретность. Оно должно быть положено в обоих моментах как в своих определениях. Оно уже с самого начала их непосредственное единство, т. е. само оно прежде всего положено лишь в одном из своих определений – в непрерывности, и есть, таким образом, непрерывная величина.

Дискретность — членимость на отличаемые друг от друга отрезки. Для Гегеля важно, что дискретность – это не просто разложимость, скажем, числа 5 на пять единиц, но то, что она не требует противопоставления получившихся отрезков: единицы мало того, что обладают одинаковой «единичностью», но равно оказываются единицами числа 5.

Или, иначе говоря, непрерывность есть, правда, один из моментов количества, которое завершено лишь вместе с другим моментом, с дискретностью, однако количество есть конкретное единство лишь постольку, поскольку оно единство различенных моментов. Последние следует поэтому брать также и как различенные; мы должны, однако, не вновь разлагать их на притяжение и отталкивание, а брать их согласно их истине, каждый в его единстве с другим, т. е. так, что каждый остается целым. Непрерывность есть лишь связное, сплошное единство как единство дискретного; положенная так, она уже не есть только момент, а все количество, непрерывная величина.

Согласно истине — это выражение часто означает у Гегеля просто «как есть», но с оттенком того, что мы не в момент взятия, но ранее убедились, что будет именно так. Скажем, число π мы не можем взять «как есть», так как оно неисчислимо до конца, но можем взять «согласно истине», ибо заранее знаем, что им измеряется отношение длины окружности к длине диаметра.

2. Непосредственное количество есть непрерывная величина. Но количество не есть вообще нечто непосредственное. Непосредственность – это определенность, снятость которой есть само количество. Последнее следует, стало быть, полагать в имманентной ему определенности, которая есть «одно». Количество есть дискретная величина.

Дискретность подобно непрерывности есть момент количества, но сама она есть также и все количество, именно потому, что она момент в последнем, в целом и, следовательно, как различенное не выступает из этого целого, из своего единства с другим моментом. – Количество есть бытие-вне-друг-друга в себе, а непрерывная величина есть это бытие-вне-друг-друга как продолжающее себя без отрицания, как в самой себе равная связь. Дискретная же величина есть эта внеположность как не непрерывная, как прерываемая. Однако с этим множеством «одних» у нас снова не получается множество атомов и пустота, вообще отталкивание. Так как дискретная величина есть количество, то сама ее дискретность непрерывна. Эта непрерывность в дискретном состоит в том, что «одни» суть равное друг другу или, иначе говоря, в том, что у них одна и та же единица. Дискретная величина есть, следовательно, внеположность многих «одних» как равных, не многие «одни» вообще, а положенные как «многие» некоторой единицы.

Дискретность непрерывна – Гегель говорит не только о непрерывном прибавлении, как 1+1+1…, но и о непрерывном соотношении дискретных единиц в любом уравнении, будь то 2*2=4, или 5+18*20=365).

ОПРЕДЕЛЕННОЕ КОЛИЧЕСТВО

Определенное количество, квант – прежде всего количество с некоторой определенностью или границей вообще – есть в своей совершенной определенности число. Определенное количество делится, во-вторых, прежде всего на экстенсивное определенное количество, в котором граница дана как ограничение налично сущего множества, а затем, когда это наличное бытие переходит в для-себя-бытие, на интенсивное определенное количество, градус, которое, как «для-себя» и в последнем как безразличная граница столь же непосредственно вовне себя имеет свою определенность в некотором ином. Как это положенное противоречие, – быть таким образом определенным просто внутри себя и вместе с тем иметь свою определенность вовне себя и указывать на нее вовне себя, – определенное количество, в-третьих, как в самом себе внешне положенное переходит в количественную бесконечность.

Экстенсивное и интенсивное — эти термины Гегель употребляет не в смысле «расширяющееся вовне» и «расширяющееся в собственную глубину», известном из экономической теории («экстенсивное освоение ресурсов» против «интенсивного освоения технологий»), но в этимологическом значении «напряженный вовне» и «напряженный внутрь». Скажем, натуральное число экстенсивно не потому, что его можно умножить и сделать большим, но потому что оно может быть приложено к любому такому же количеству предметов: числом 5 можно обозначить 5 человек, 5 яблок, 5 собак и т. д. Тогда как синус, косинус или тангенс интенсивен, поскольку направлен только на собственные нужды обозначения свойств угла и раскрывает нам те числовые отношения, которые с самого начала были специфицированы.

Слово градус Гегель применяет как в смысле «степень» (возводить в степень), так и в смысле любых числовых выражений геометрических и тригонометрических закономерностей.

А. ЧИСЛО

Количество есть определенное количество или, иначе говоря, имеет границу и как непрерывная, и как дискретная величина. Различие этих видов не имеет здесь сначала никакого значения. Количество как снятое для-себя-бытие уже само по себе безразлично к своей границе. Но тем самым ему также не безразлично быть границей, или определенным количеством; ибо оно содержит внутри себя «одно», абсолютную определенность, как свой собственный момент, который, следовательно, как положенный в его непрерывности или единице, есть его граница, остающаяся, однако, «одним», которым она вообще стала.

Это «одно» есть, стало быть, принцип определенного количества, но «одно» как количественное «одно». Благодаря этому оно, во-первых, непрерывно, единица; во-вторых, оно дискретно, оно в-себе-сущее (как в непрерывной величине) или положенное (как в дискретной величине) множество «одних», которые равны между собой, обладают указанной выше непрерывностью, имеют одну и ту же единицу. В-третьих, это «одно» есть также отрицание многих «одних» как простая граница, есть исключение из себя своего инобытия, определение себя по отношению к другим определенным количествам. Постольку «одно» есть граница, α) соотносящаяся с собой, β) охватывающая и γ) исключающая иное.

Исключение — означает не «недопущение», но обозначение в соответствии с законом логического исключения (как «исключение третьего» в формальной логике, курица не может быть черной и белой одновременно). Иначе говоря, исключить – показать, что этот элемент доводит ситуацию до абсурда. Здесь исключением инобытия будет утверждение, согласно которому из того, что числа обозначают количества, можно любыми числами обозначать любые количества. Любое – инобытие числа («назови любое число»), но нельзя объявлять данное число любым числом.

Определенное количество, полностью положенное в этих определениях, есть число. Полная положенность заключается в наличном бытии границы как множества и, стало быть, в ее отличии от единицы. Число выступает поэтому как дискретная величина, но в единице оно обладает и непрерывностью. Оно есть поэтому и определенное количество в совершенной определенности, так как в числе граница дана как определенное множество, имеющее своим принципом «одно», то, что безусловно определенно. Непрерывность, в которой «одно» есть лишь в себе, как снятое (положенное как единица), есть форма неопределенности.

Пример такой формы неопределенности – бросание костей, где всегда выпадают «единицы» (от одной до шести на каждой кости), но игроки принимают решения на основании каждого очередного броска, согласно заранее оговоренным правилам игры; их решения непрерывны, но они существуют только для игроков, а не для самих костей.

Определенное количество, лишь как таковое, ограничено вообще; его граница есть его абстрактная, простая определенность.

Количество «как таковое» здесь противопоставляется количеству как указанию в том числе на возможность реализации данных количеств.

Но так как оно число, эта граница положена как многообразная внутри себя самой. Число содержит те многие «одни», которые составляют его наличное бытие, но содержит их не неопределенным образом, а определенность границы относится именно к нему; граница исключает другое наличное бытие, т. е. другие «многие», и охватываемые ею «одни» суть определенное множество, численность, для которой как дискретности, какова она в числе, другим служит единица, ее непрерывность. Численность и единица составляют моменты числа.

Численность – у Гегеля означает не подведенный количественный итог («численность населения»), а способность числа указывать на свой состав. Скажем, численность 6 это 2+2+2 или 1*6 или 2*3. Впрочем, употребление этого термина содержит в себе возможность и привычного нам понимания.

Что касается численности, то следует еще рассмотреть подробнее, каким образом многие «одни», из которых она состоит, заключены в границе. О численности правильно говорится, что она состоит из «многих», ибо «одни» находятся в ней не как снятые, а суть в ней, только положенные вместе с исключающей границей, к которой они безразличны. Но граница не безразлична к ним. При [рассмотрении нами] наличного бытия отношение к нему границы оказалось прежде всего таким, что наличное бытие как утвердительное оставалось по сю сторону своей границы, а граница, отрицание, находилась вне его, у его края; точно так же во многих «одних» прерыв их и исключение других «одних» выступает как определение, которое имеет место вне охватываемых «одних». Но там оказалось, что граница пронизывает наличное бытие, простирается столь же далеко, как оно, и что вследствие этого нечто ограничено по своему определению, т. е. конечно. – В числе как количестве представляют себе, например, сто так, что только сотое «одно» ограничивает «многие» таким образом, что они составляют сто. С одной стороны, это правильно; с другой же, из ста «одних» никакое не обладает преимуществом, так как они только одинаковы; каждое из них есть в такой же мере сотое, как и другие; все они, следовательно, принадлежат к той границе, благодаря которой данное число есть сто; для своей определенности это число не может обойтись ни без одного из них; прочие «одни», следовательно, не составляют в сравнении с сотым «одним» такого наличного бытия, которое находилось бы вне границы или лишь внутри ее, вообще было бы отлично от нее. Численность не есть поэтому некоторое множество в противоположность охватывающему, ограничивающему «одному», а сама составляет это ограничение, которое есть некое определенное количество; «многие» составляют одно число, одну двойку, один десяток, одну сотню и т. д.

Прерыв – не простое «прерывание», но способность данным числом исчислить разные изменения начального числа. Так, 100 будет прерывом не только для числа 100, но и для числа 0,01 как одной сотой или для 100 миллионов или 100 дюжин или 2 в 100 степени. Иметь место – в таком случае означает использоваться вне самой числовой последовательности, скажем, если 100 входит в последовательность, где будут и другие натуральные числа, включая 100 и 100 миллионов, то в последовательность, где есть 0,01, оно не входит. Имение места у Гегеля – это чаще всего существование вне ряда, который мы назначаем для данного класса явлений.

Итак, ограничивающее «одно» есть определенность в отношении другого, отличение данного числа от других. Но это отличение не становится качественной определенностью, а остается количественным, относится лишь к сравнивающей внешней рефлексии. Число как «одно» остается возвращенным к себе и безразличным к другим. Это безразличие числа к другим есть его сущностное определение; оно составляет его в-себе-определенность, но в то же время и его собственную внешность. – Число есть, таким образом, нумерическое «одно» как абсолютно определенное «одно», которое имеет в то же время форму простой непосредственности и для которого поэтому соотношение с другим совершенно внешнее. Как такое «одно», которое есть число, оно, далее, имеет определенность (поскольку она есть соотношение с другим) как свои моменты внутри самого себя, в своем различии между единицей и численностью, и численность сама есть множество «одних», т. е. в нем самом имеется этот абсолютно внешний характер. – Это противоречие числа или определенного количества вообще внутри себя составляет качество определенного количества, – качество, в дальнейших определениях которого это противоречие получает свое развитие.

Гегель обращает внимание на противоречие между тем, что новое число получается в результате внешнего прибавления, но при этом оно при любом употреблении применяется как целое. Например, 2,5 получается как 2+1/2, но как число используется одинаково для обозначения 2,5 яблока или 2,5 метра независимо от того, измеряются ли им предметы или меры.

А. ПРЯМОЕ ОТНОШЕНИЕ

1. В отношении, которое как непосредственное есть прямое отношение, определенность одного определенного количества заключается в определенности другого определенного количества и наоборот. Имеется лишь одна определенность или граница обоих, которая сама есть определенное количество, – показатель отношения.

Показатель – у Гегеля это слово ближе к нашему «показания» (термометра, барометра), но только не при измерении фактов, а при их создании или установлении. Например, целое число – показатель того, что им подсчитаны целые, а не дробные предметы.

2. Показатель есть некоторое определенное количество. Но в своей внешности он соотносящий с собой в самом себе качественно определенный квант лишь постольку, поскольку он в самом себе имеет отличие от себя, свое потустороннее и инобытие. Но это различие определенного количества в самом себе есть различие единицы и численности; единица есть самостоятельная определенность (Fur sich Bestimmtsein), численность же – безразличное движение по отношению к определенности, внешнее безразличие определенного количества. Единица и численность были сначала моментами определенного количества; теперь в отношении, поскольку оно реализованное определенное количество, каждый из его моментов выступает как собственное определенное количество, и оба – как определения его наличного бытия, как ограничения по отношению к определенности величины, которая помимо этого есть лишь внешняя, безразличная определенность.

Показатель есть это различие как простая определенность, т. е. он имеет непосредственно в самом себе значение обоих определений. Он есть, во-первых, определенное количество; в этом смысле он численность; если один из членов отношения, принимаемый за единицу, выражен численной единицей – а ведь он считается лишь таковой единицей, – то другой член, численность, есть определенное количество самого показателя. Во-вторых, показатель есть простая определенность как качественное в членах отношения; если определенное количество одного из членов определено, то и другое определенное количество определено показателем, и совершенно безразлично, как определяется первое; оно как определенный сам по себе квант не имеет уже никакого значения и может с таким же успехом быть также любым другим определенным количеством, не изменяя этим определенности отношения, которая зависит только от показателя. Одно определенное количество, принимаемое за единицу, как бы велико оно ни стало, всегда остается единицей, а другое определенное количество, как бы велико оно при этом также ни стало, непременно должно оставаться одной и той же численностью указанной единицы.

Иметь значение – Гегель говорит в алгебраическом смысле: быть решением уравнения. Если Х+2=3, то значение Х равно 3–2. Ясно, что здесь может иметь значение только Х как неопределенный квант или математическое действие, которое уже не есть просто показатель.

3. Согласно этому, оба они составляют, собственно говоря, лишь одно определенное количество; одно определенное количество имеет по отношению к другому лишь значение единицы, а не численности; другое имеет лишь значение численности; стало быть, по определенности своего понятия они сами не полные определенные количества. Но эта неполнота есть отрицание в них, и притом отрицание не со стороны их изменчивости вообще, сообразно которой одно (а каждое из них есть одно из двух) может принимать всевозможные величины, а со стороны того определения, что если одно изменяется, то и другое настолько же увеличивается или уменьшается; это, как мы показали, означает: лишь одно, единица, изменяется как определенное количество, другой же член, численность, остается тем же определенным количеством единиц, но и первый член сохраняет значение лишь единицы, как бы он ни изменялся как определенное количество. Каждый член есть, таким образом, лишь один из этих двух моментов определенного количества, и самостоятельность, относящаяся к его отличительным свойствам, подверглась в себе отрицанию; в этой качественной связи они должны быть положены один по отношению к другому как отрицательные.

Член — это слово употреблено в смысле «член уравнения», то есть, например, 7 представляется как 7 единиц, а значит, как уравнение 7 = 7*1. Далее Гегель рассуждает о том, что ничего нам не мешает дать и такое уравнение 7 = 1*7, полагая, что отсчитывается одна семерка как уже известное определенное количество. В конце концов, тогда, по Гегелю, мы получим «обратное отношение», иначе говоря, возможность определять Х через семерки, а не единицы, что понимается как свойство Х быть определенным и таким образом.

Показатель, согласно сказанному выше, есть полное определенное количество, так как в нем сходятся определения обоих членов [отношения]; но на самом деле он как частное сам имеет лишь значение либо численности, либо единицы. Нет ничего, что определяло бы, какой из членов отношения должен быть принят за единицу и какой – за численность; если один из них, определенное количество В, измеряется определенным количеством А как единицей, то частное С есть численность таких единиц; но если взять само А как численность, то частное С есть единица, требуемая при численности А для определенного количества В; тем самым это частное как показатель положено не как то, чем оно должно быть, – не как то, что определяет отношение, или как его качественная единица. Как последняя оно положено лишь постольку, поскольку оно имеет значение единства обоих моментов, единицы и численности.

Так как эти члены [отношения], хотя они и даны как определенные количества такими, какими они должны быть в развернутом определенном количестве, в отношении, все же при этом даны лишь в том значении, которое они должны иметь как его члены, [т. е.] суть неполные определенные количества и считаются лишь одним из указанных качественных моментов, то они должны быть положены с этим их отрицанием; благодаря этому возникает более реальное, в большей мере соответствующее его определению отношение, в котором показатель имеет значение произведения членов отношения; по этой определенности оно есть обратное отношение.

В. ОБРАТНОЕ ОТНОШЕНИЕ

1. Отношение, как оно получилось теперь, есть снятое прямое отношение; оно было непосредственным и, стало быть, еще не истинно определенным; теперь же определенность прибавилась к нему так, что показатель считается произведением, единством единицы и численности. Со стороны его непосредственности его можно было (как было показано выше) брать безразлично – и как единицу, и как численность, вследствие чего он и был дан лишь как определенное количество вообще и, стало быть, преимущественно как численность; одна сторона была единицей, и ее следовало брать как одно, а другая сторона – ее неизменной численностью, которая в то же время есть и показатель; качество последнего состояло, следовательно, лишь в том, что это определенное количество брали как неизменное или, вернее, неизменное имело лишь смысл определенного количества.

В обратном же отношении показатель и как определенное количество есть нечто непосредственное и принимаемое за неизменное. Но это определенное количество не есть неизменная численность для единицы другого определенного количества в отношении; это ранее неизменное отношение теперь скорее положено как изменчивое; когда в качестве «одного» какого-то из членов [обратного отношения] берут другое определенное количество, тогда другой член [отношения] уже не остается той же самой численностью единиц первого члена.

В прямом отношении эта единица есть лишь то, что обще обоим членам; как таковая она переходит в другой член, в численность; сама численность, взятая особо, или, иначе говоря, показатель, безразлична к единице.

Иначе говоря, семерка может спокойно использоваться как единица для счета вне зависимости от того, что она состоит из семи единиц. Тогда Х не остается «той же самой численностью»: это уже не семь единиц, а одна семерка.

Но при той определенности отношения, какую мы имеем теперь, численность как таковая изменяется по отношению к единице, для которой она другой член отношения; если мы берем в качестве единицы какое-нибудь другое определенное количество, то численность становится другой. Поэтому, хотя показатель и есть лишь непосредственное определенное количество, лишь произвольно принимаемое за неизменное, но он не сохраняется как таковое в стороне отношения, и эта сторона, а тем самым и прямое отношение сторон изменчивы. Поэтому в рассматриваемом теперь отношении показатель, как определяющее определенное количество, положен отрицательно по отношению к себе как к определенному количеству отношения, положен тем самым как качественный, как граница, так что качественное выступает особо, отличным от количественного. – В прямом отношении изменение обоих членов есть лишь одно изменение определенного количества, каковым берется единица, которая есть то, что обще [обеим сторонам отношения], и, следовательно, во сколько раз одна сторона увеличивается или уменьшается, во столько же раз увеличивается или уменьшается также и другая; само отношение безразлично к этому изменению; последнее внешне ему. В обратном же отношении изменение, хотя оно в соответствии с безразличным количественным моментом также произвольно, удерживается внутри отношения, и это произвольное количественное выхождение также подвергается ограничению отрицательной определенностью показателя как некоторой границей.

Сторона отношения – ближайший терминологический аналог: порядок произведения математических действий. Дальнейшее рассуждение можно проиллюстрировать так: от перемены мест слагаемых сумма не меняется, но от исчисления Х в семерках или единицах становится другим сам порядок работы, складываем ли мы единицы или прежде умножаем семерку на единицу.

2. Следует рассмотреть эту качественную природу обратного отношения еще подробнее, а именно в ее реализации, и разъяснить содержащуюся в ней переплетенность утвердительного с отрицательным. – Определенное количество положено [здесь] как то, что качественно определяет определенное количество, т. е. само себя, как представляющее себя в самом себе своей границей. Тем самым оно, во-первых, непосредственная величина как простая определенность, целое как сущее, утвердительное определенное количество. Но, во-вторых, эта непосредственная определенность есть также граница; поэтому различают в нем два определенных количества, которые прежде всего суть другие относительно друг друга; но как их качественная определенность, а именно как полная, оно единство единицы и численности, произведение, множителями которого они служат. Таким образом, показатель их отношения, с одной стороны, тождествен в них с собой и есть то их утвердительное, на основании которого они определенные количества; с другой стороны, он, как положенное в них отрицание, есть в них то единство, на основании которого каждое, будучи прежде всего непосредственным, ограниченным определенным количеством вообще, в то же время так ограничено, что оно только в себе тождественно со своим иным. В-третьих, как простая определенность он отрицательное единство этого своего разделения на два определенных количества и граница их взаимного ограничения.

Только в себе тождественно со своим иным – иначе говоря, если Х равен 7, то Х тождествен 7 лишь в этом равенстве, поскольку мы уже установили его значение, которое и есть «в себе», само по себе, но если неизвестно, обозначает ли Х число или некую операцию, то мы не можем говорить ни о каком тождестве. Такая неопределенность знака как основание невозможности тождества стала важной темой философии постмодерна (Делёз, Деррида и т. д.).

Согласно этим определениям, оба момента ограничивают друг друга внутри показателя, и один момент есть отрицательное другого, так как показатель есть их определенное единство; один момент становится во столько раз меньше, во сколько другой становится больше; каждый имеет свою величину постольку, поскольку он заключает в себе величину другого, поскольку она недостает другому. Каждая величина продолжает себя, таким образом, отрицательно, переходя в другую; сколько численности есть в ней, столько она снимает в другой как численности, и она есть то, что она есть, только через отрицание или границу, которая полагается в ней другою. Таким образом, каждая содержит и другую и измеряется ею, ибо каждая должна быть только тем определенным количеством, которым не является другая; для значения каждой из них величина другой необходима и, стало быть, от нее неотделима.

Величина продолжает себя – допускает совершение с собой математического действия. Во взаимном равенстве 7*1 = 1*7 = Х такое продолжение возможно лишь как отрицательное, а именно, после математического действия мы получаем не просто результат, но определенный способ измерить это действие: перед нами уже не умножаемая на 7 единица, а 7, которая отрицает единицу, так как мы уже можем мерить Х числом 7, а не (только) числом 1.

Этот переход каждой величины в другую составляет момент единства, благодаря которому они находятся в отношении – момент одной определенности, простой границы, которая есть показатель. Это единство, целое, образует в-себе-бытие каждой из величин; от этого в-себе-бытия отлична ее наличная величина, по которой каждый момент есть лишь постольку, поскольку она отнимает у другой часть их общего в-себе-бытия – целого. Но она может отнять у другой лишь столько, сколько нужно для того, чтобы сделать [себя] равной этому в-себе-бытию. Она имеет свой максимум в показателе, который по указанному выше второму определению есть граница их взаимного ограничения. А так как каждая есть момент отношения лишь постольку, поскольку она ограничивает другую и тем самым ограничивается другой, то, делаясь равной своему в-себе-бытию, она утрачивает это свое определение; при этом не только другая величина становится нулем, но и она сама исчезает, так как она, согласно предположению, есть не просто определенное количество, а должна быть тем, что она как таковое есть лишь как такого рода момент отношения. Таким образом, каждая сторона [отношения] есть противоречие между определением [ее] как ее в-себе-бытия, т. е. единства того целого, которым служит показатель, и определением [ее] как момента отношения; это противоречие есть в свою очередь бесконечность в новой, особой форме.

Становится нулем – не участвует в дальнейшей жизни установленного уравнения ни как число, ни как действие с числом, поскольку получен результат. Тогда и действие тоже «исчезает», причем в качестве такого действия может пониматься не только сложение, но и складываемое число, которое не меньше «действует» в уравнении.

Показатель – это граница членов его отношения, внутри которой они друг друга увеличивают и уменьшают, при этом они не могут стать равными показателю по той утвердительной определенности, которая свойственна ему как определенному количеству. Таким образом, как граница их взаимного ограничения он есть α) их потустороннее, к которому они могут бесконечно приближаться, но которого они не могут достигнуть. Эта бесконечность, в которой они к нему приближаются, есть дурная бесконечность бесконечного прогресса; она сама конечна, имеет свой предел в своей противоположности, в конечности каждого члена и самого показателя, и есть поэтому лишь приближение. Но β) дурная бесконечность в то же время положена здесь как то, что она есть поистине, а именно лишь как отрицательный момент вообще, в соответствии с которым показатель есть относительно различенных определенных количеств отношения простая граница как в-себе-бытие, с которым соотносят их конечность как то, что совершенно изменчиво, но которое остается совершенно отличным от них как их отрицание.

Потустороннее – у Гегеля означает не «неведомое», а противоположность «посюстороннему», включенному в имеющийся ряд. Так, если мы рассматриваем 7 как окончание последовательности от 1 до 7, то число 8 будет для него «потусторонним», а число 6 – «посюсторонним». По отношению к умножению возведение в степень – потустороннее, а сложение – посюстороннее.

Это бесконечное, к которому они могут лишь приближаться, в таком случае наличествует также и как утвердительное посюстороннее; оно простое определенное количество показателя. В показателе достигнуто то потустороннее, которым обременены стороны отношения; он есть в себе единство обеих или тем самым он есть в себе другая сторона каждой из них; ибо каждая имеет лишь столько значения (Wert), сколько ее не имеет другая, вся ее определенность находится, таким образом, в другой, и это ее в-себе-бытие есть как утвердительная бесконечность просто показатель.

3. Но тем самым получился переход обратного отношения в другое определение, чем то, которое оно имело первоначально. Последнее состояло в том, что некоторое определенное количество как непосредственное имеет в то же время такое соотношение с другим, что оно становится тем больше, чем меньше становится другое и [лишь] через отрицательное отношение к другому оно есть то, что оно есть; и равным образом некоторая третья величина есть общий [для них] предел этого их увеличения. Это изменение, в противоположность качественному как неизменной границе, составляет здесь их отличительную черту; они имеют определение переменных величин, для которых то неизменное есть некое бесконечное потустороннее.

Некое – неопределенный артикль, отмечающий, что при постоянном увеличении числа недосягаемой окажется не только бесконечность как таковая, но и сам принцип увеличения. Например, мы можем сказать о свойстве сложения с единицей как увеличении на единицу, но сложение вообще для нас будет недосягаемым при всем его постоянстве. Знак + (плюс) всегда останется тем же, но что именно будет производить сложение, если мы складываем не единицы или сколь угодно большие числа (разложив их на единицы), а, скажем, меры или алгоритмы, мы знать не будем.

Но определения, которые обнаружились и которые мы должны свести воедино, заключаются не только в том, что это бесконечное потустороннее есть также имеющееся налицо и какое-то конечное определенное количество, но и в том, что его неизменность – в силу которой оно есть такое бесконечное потустороннее по отношению к количественному и которая есть качественная сторона бытия лишь как абстрактное соотношение с самой собой, – развилась в опосредствование себя с собой в своем ином, в конечности отношения. Всеобщее этих определений заключается в том, что вообще целое как показатель есть граница взаимного ограничения обоих членов и, стало быть, положено отрицание отрицания, а тем самым бесконечность, утвердительное отношение к самому себе. Более определенно то, что в себе показатель уже как произведение есть единство единицы и численности, но каждый из обоих членов [отношения] есть лишь один из этих двух моментов, благодаря чему показатель, следовательно, включает их в себя и в себе соотносится в них с собой. В обратном же отношении различие развилось во внешность количественного бытия и качественное дано не только как неизменное и не только как лишь непосредственно включающее в себя моменты, но и как смыкающееся с собой в вовне-себя-сущем инобытии.

Внешность — конечно, это слово у Гегеля означает не «внешний вид» («приятная внешность»), но внешняя структура, как «внутренности» – внутренняя структура организма. Внешность количественного бытия – способность количеств структурировать действия с ними: к примеру, быть не только слагаемыми, но и умножаемыми. Таким образом, различие развилось из простого различия вещей в различие возможных открытых структурирований.

Это определенно и выделяется как результат в обнаружившихся [до сих пор] моментах. А именно, показатель оказывается в-себе-бытием, моменты которого реализованы в определенных количествах и в их изменчивости вообще. Безразличие их величин в их изменении предстает в виде бесконечного прогресса; в основе этого лежит то, что в их безразличии их определенность состоит в том, чтобы иметь свое [численное] значение в значении другого и, стало быть, α) в соответствии с утвердительной стороной их определенного количества быть в себе всем показателем в целом. И точно так же они имеют β) своим отрицательным моментом, своим взаимным ограничиванием величину показателя; их граница есть его граница. То обстоятельство, что они уже не имеют никакой другой имманентной границы, никакой твердой непосредственности, положено в бесконечном прогрессе их наличного бытия и их ограничения, в отрицании всякого частного [численного] значения. Такое отрицание есть, согласно этому, отрицание вовне-себя-бытия показателя, которое представлено ими, и он, т. е. сам будучи и определенным количеством вообще, и выраженным в определенных количествах, тем самым положен как сохраняющийся, сливающийся с собой в отрицании их безразличного существования, положен, таким образом, как определяющий это выхождение за свои пределы. Отношение определилось тем самым как степенное отношение.

Частное — не только в узко-математическом смысле как результат деления, но и в более широком, как итоговый результат ряда математических операций. Гегель говорит о том, что если мы, например, бесконечно прибавляем, то не важно, что при этом могло быть произведено, скажем, округление, при котором получено округленное как «частное».

Степенное отношение — здесь идет речь не о возведении в степень, а о переходе от одной «степени» операций к «другой»: к примеру, от операций с округлением к дифференциальному исчислению, не требующему округлений и даже не допускающему их.

СПЕЦИФИЧЕСКОЕ КОЛИЧЕСТВО

Качественное количество – это прежде всего непосредственное специфическое определенное количество, которое, во-вторых, как относящееся к иному, становится количественным специфицированием, снятием безразличного определенного количества. Постольку эта мера есть правило и содержит в себе различенными оба момента меры, а именно в-себе-сущую количественную определенность и внешнее определенное количество. Но в этом различии обе эти стороны становятся качествами, а правило – некоторым отношением между этими качествами; мера поэтому представляется, в-третьих, отношением между качествами, имеющими прежде всего одну меру, которая, однако, затем специфицируется внутри себя в некоторое различие мер.

Некоторое – Гегель рассуждает не о частично реализованном различии, но о том, что различие всегда реализуется исходя из какой-то меры. Так, различать между сложением и умножением мы можем лишь внутри операций, а между сложением и интегрированием – внутри способов работы с данными, хотя в обоих случаях речь идет о различении определенных процедур, а не, например, чисел.

А. СПЕЦИФИЧЕСКОЕ ОПРЕДЕЛЕННОЕ КОЛИЧЕСТВО

1. Мера есть простое соотношение определенного количества с собой, его собственная определенность в себе самом; таким образом, определенное количество качественно. Прежде всего мера, как непосредственная мера, есть непосредственный и потому определенный квант; столь же непосредственно сопряженное с ним качество, оно есть некоторое определенное качество. – Определенное количество, как эта более уже не безразличная граница, а как соотносящаяся с собой внешность, само, таким образом, есть качество и, будучи отличным от последнего, оно не выходит за его пределы, равно как и это качество не выходит за пределы определенного количества. Оно, таким образом, есть определенность, возвратившаяся в простое равенство с собой; оно едино с определенным наличным бытием, так же как это последнее едино со своим определенным количеством.

Последнюю фразу можно проиллюстрировать так: утверждая равенство обеих частей уравнения, мы утверждаем незыблемую определенность по обе стороны знака равенства, так что определенное количество с одной стороны оказывается определенностью бытия этого количества с другой.

Если из полученного теперь определения хотят образовать предложение, то можно выразиться так: все налично сущее имеет некоторую меру. Всякое наличное бытие обладает величиной, и эта величина принадлежит к самой природе нечто; она составляет его определенную природу и его внутри-себя-бытие. Нечто не безразлично к этой величине, не остается тем, что оно есть, если изменяется эта величина, а изменение последней изменяет его качество. Определенное количество как мера перестало быть такой границей, которая не есть граница; отныне оно определение вещи, так что если увеличить или уменьшить эту вещь за пределы этого определенного количества, она погибнет.

Погибнет – Гегель употребляет это слово не в смысле органической гибели (растений или животных), а в смысле противоположности возникновению. Например, сумма возникает в результате сложения или умножения, противоположным будет произведение операции, которая непредсказуемым образом меняет сумму, и тогда она гибнет.

Мера как масштаб в обычном смысле – это определенное количество, которое произвольно принимается за в себе определенную единицу по отношению к внешней численности. Такого рода единица может, правда, и в самом деле быть определенной в себе единицей, как, например, фут и тому подобные первоначальные меры; однако поскольку она применяется также и как масштаб для других вещей, она для них только внешняя, а не первоначальная мера. – Так, диаметр земного шара или длина маятника могут быть сами по себе взяты как специфические определенные количества; но [следует признать] произвольным решение брать именно такую-то часть диаметра земного шара или длины маятника и применять ее как масштаб именно на таком-то градусе широты. Но еще в большей степени такого рода масштаб будет чем-то внешним для других вещей. Последние специфицировали общее специфическое определенное количество опять-таки на особый лад и тем самым сделались особыми вещами. Нелепо поэтому говорить о естественном масштабе вещей. Да и помимо этого общий масштаб должен, как полагают, служить лишь для внешнего сравнения; в этом самом поверхностном смысле, в каком он берется как общая мера, совершенно безразлично, что для этого употребляется. Это, как полагают, не основная мера в том смысле, что в ней представлены естественные меры особых вещей и что из нее эти меры познаются согласно некоторому правилу как спецификации одной общей меры, меры их общего тела. Но без этого смысла абсолютный масштаб имеет лишь интерес и значение чего-то общего [всем], а таковое есть общее не в себе, а только по соглашению.

Произвольными Гегель называет не просто меры, выбранные случайно (например, почему метр составляет именно такую долю меридиана), но меры, выбранные случайно на случайном материале (метр составляет именно такую долю именно такого меридиана). Произвол состоит не в некоторой частной случайности, а в том, что случайность накладывается на случайность, причем одна случайность на фоне другой выглядит хотя бы отчасти намеренной: если выбор меридиана как исходной меры и его доли еще может признаваться выбором внутри чистых математических отношений, то выбор парижского меридиана – это уже намеренное решение тех, кто его выбирал. А вот если бы случайность была только одна, тогда и выбор Парижа, и жизнь в Париже тоже были бы лишь случайностями.

По соглашению (конвенционально) – в классической метафизике противопоставлялось существованию «по природе». Гегель противопоставляет «соглашение» не природе как таковой, а ее принципу, например, такому, как существование вещей «в себе» (самих по себе). В отличие от античных философов, он видит в «соглашении» как только коммуникативные условности, так и определенный принцип правовой договоренности, и поэтому не может противопоставлять соглашение только совокупности природных явлений, впечатлений или эффектов.

Эта непосредственная мера есть простое определение величины, как, например, величина органических существ, их членов и т. д. Но всякое существующее, чтобы быть тем, что оно есть, и чтобы вообще обладать наличным бытием, имеет некоторую величину. – Как определенное количество, она есть безразличная величина, открытая внешнему определению и способная подниматься к большему и опускаться к меньшему. Но как мера она в то же время отлична от себя самой как определенного количества, как такого безразличного определения и есть ограничение этого безразличного движения вдоль границы, туда и обратно.

Так как количественная определенность оказывается, таким образом, в наличном бытии двоякой – с одной стороны, такой определенностью, с которой связано качество, а с другой – такой определенностью, по отношению к которой, без ущерба для качества, можно двигаться туда и обратно, – то гибель имеющего меру нечто может произойти оттого, что изменяется его определенное количество. Эта гибель представляется, с одной стороны, неожиданной, поскольку можно ведь вносить изменения в определенное количество, не изменяя меры и качества, с другой стороны, она становится чем-то совершенно понятным, а именно посредством [категории] постепенности.

Постепенность – по Гегелю, не прохождение через некоторые промежуточные этапы, а рассмотрение степеней, иначе говоря, аспектов изменений, которые претерпела вещь, чтобы перестать быть собой. Так, 4 превратилось в 8, мы это узнаем и как «смену численного показателя», и как «удвоение», и это – степени перемены числа. В такой постепенности становится «понятным» гибель прежнего числа, потому что так мы узнаем, что 8 – это не просто две четверки, незаметно для нас сложенные, а новое число, служащее новым возможностям учета предметов. Постепенность как разбиение задачи или объема работы на этапы – это частный случай более общего понимания постепенности.

К этой категории охотно прибегают, чтобы представить или объяснить прехождение какого-то качества или ка кого-то нечто, так как кажется, что таким образом можно чуть ли не видеть собственными глазами исчезание, по тому что определенное количество положено как внешняя, по своей природе изменчивая граница, стало быть, изменение как изменение одного лишь определенного количества само собой понятно. Но на самом деле этим ничего не объясняется; изменение есть в то же время по своему существу переход одного качества в другое, или более абстрактный переход от наличного бытия к его отсутствию; в этом заключается иное определение, чем в постепенности, которая есть лишь уменьшение или увеличение и одностороннее удержание величины.

2. Но что изменение, выступающее как чисто количественное, переходит также и в качественное, на эту связь обратили внимание уже древние и представили коллизии, возникающие на почве незнания этого обстоятельства, в популярных примерах. Относящиеся сюда «эленхи», т. е., согласно объяснению Аристотеля, способы, которыми заставляют говорить противоположное тому, что утверждали до этого, известны под названием «лысый», «куча». Задавался вопрос: появится ли лысина, если выдернуть один волос из головы или из лошадиного хвоста, или: перестанет ли куча быть кучей, если отнимем одно зернышко? Можно не задумываясь согласиться с тем, что при этом не получается лысины и что куча не перестанет быть кучей, так как такое отнимание составляет только количественную и притом даже весьма незначительную разницу; так отнимают один волос, одно зернышко и повторяют это таким образом, что всякий раз, согласно условию, отнимают лишь один или одно из них; под конец обнаруживается качественное различие: голова, хвост становятся лысыми, куча исчезает. Когда соглашались, что отнимание одного волоса не делает лысым и т. д., забывали не только о повторении, но и о том, что сами по себе незначительные количества (например, сами по себе незначительные траты состояния) суммируются, а сумма составляет качественное целое, так что под конец это целое оказывается исчезнувшим, голова – лысой, кошелек – пустым.

Эленх (греч. ἔλεγχος) – буквально «изобличение, проверка, сложная задача»: название специфических задач античных софистов, ставивших собеседника в тупик. Иногда в их честь эленхи называются «софизмами». Если для Аристотеля ошибка софистов была категориальной, например, смешение количественной и качественной терминологии в рассмотренном ниже софизме о «куче», то для Гегеля – это ошибка в области учения о бытии. Софисты смешивают бытие слов и вещей и не замечают, что появление «лысины» – это исчезновение волос, и значит «лысина» – не утверждение бытия, а слово, которым мы оперируем для обозначения исчезновения, его словесная «граница».

Затруднение, противоречие, возникающее в итоге, не есть нечто софистическое в обычном смысле этого слова, не есть уловка, вводящая в обман. Ложно то, что совершает предположенный другой, т. е. наше обыденное сознание, принимающее количество лишь за безразличную границу, т. е. границу именно в определенном смысле – за количество. Это предположение опровергается как ложное той истиной, к которой оно приводится, истиной, гласящей, что количество есть момент меры и находится в связи с качеством; что здесь опровергается это одностороннее удержание абстрактной определенности определенного количества. – Поэтому указанные выше оттенки рассуждения вовсе не пустая или педантическая шутка, а внутренне правильны и суть порождения сознания, интересующегося явлениями, встречающимися в мышлении.

Определенное количество, когда его принимают за безразличную границу, есть та сторона, с которой нечто существующее (ein Dasein) подвергается неожиданному нападению и неожиданной гибели. В том-то и заключается хитрость понятия, что оно схватывает существующее с той стороны, с которой, как ему кажется, его качество не затрагивается и притом настолько не затрагивается, что увеличение государства, состояния и т. д., приводящее государство, собственника к несчастью, сначала даже кажется их счастьем.

Нападение – у Гегеля не только агрессия или иные недоброжелательные деяния, но и некоторые действия, не имеющие в себе субъективной недоброжелательности: например, изменение налоговой ставки или системы кредитования, а также вложение средств в банк или компанию, которая обанкротилась или как-то иначе не выполнила обязательства.

3. Мера есть в своей непосредственности обычное качество, обладающее определенной, принадлежащей ему величиной. От той же стороны, с которой определенное количество есть безразличная граница, которую можно, не изменяя качества, переходить туда и обратно, отлична его другая сторона, с которой оно качественно, специфично. Обе стороны суть определения величины одного и того же. Но в соответствии с непосредственностью, которая сначала присуща мере, следует, далее, брать это различие как непосредственное; обе стороны имеют, стало быть, и разное существование.

Существование меры, будучи определенной в себе величиной, есть в своем отношении к существованию изменчивой, внешней стороны снятие своего безразличия, специфицирование меры.

Пример такого снятия: наличие в мире существований квадратного или кубического метра, а не только метра как такового, которые позволяют не просто измерять вещи, но и ориентироваться в окружающем мире: скажем, решать, достаточно ли просторной будет комната, если в ней столько-то квадратных метров. Тогда мера специфицировалась как пространственная, а не просто количественная, давая возможность заинтересованно ориентироваться в пространстве.

В. СПЕЦИФИЦИРУЮЩАЯ МЕРА

Она есть,

во-первых, некоторое правило, некоторая мера, внешняя к просто определенному количеству;

во-вторых, специфическое количество, определяющее собой внешнее определенное количество;

в-третьих, обе стороны как качества специфической количественной определенности относятся друг к другу как одна мера.

а) Правило

Правило, или масштаб, о котором мы уже говорили, есть прежде всего в себе определенная величина, служащая единицей по отношению к определенному количеству, которое есть отдельное существование, существует в другом нечто, а не в том, которое служит масштабом, и измеряется последним, т. е. определяется как численность указанной единицы. Это сравнение есть внешнее действие; сама эта единица есть произвольная величина, которая в свою очередь может быть положена как численность (фут, например, как определенное число дюймов). Но мера – это не только внешнее правило, но, как специфическая, она состоит в том, чтобы в себе самой относиться к своему иному, которое есть определенное количество.

Правило – Гегель употребляет это слово как перевод греческого «канон», в значении произвольно установленной меры: «канон высоты», «канон красоты», «канон размеров такой-то вещи». При этом если для античной философии канон был санкцией существования каких-то явлений, например, красоты вещей или самих вещей, то для Гегеля канон – лишь наименее совершенный, произвольный способ отношения к ним.

b) Специфицирующая мера

Мера есть специфический процесс определения внешней, т. е. безразличной, величины, полагаемой теперь неким другим существованием вообще в том нечто, которое служит мерой и которое, хотя само оно определенное количество, все же в отличие от такового есть качественное, что определяет совершенно безразличное, внешнее определенное количество. Нечто имеет в нем ту сторону бытия-для-иного, которой безразлично – увеличиваться или уменьшаться. Это имманентное измеряющее есть такое присущее [данному] нечто качество, которому противостоит то же качество в другом нечто, но в последнем это качество существует прежде всего с относительно безмерным определенным количеством вообще, в противоположность первому качеству, которое определено как измеряющее.

Имманентное измеряющее – наличие в вещи собственной способности быть мерой, причем не только в смысле установления нормативных показателей (мы, зная, как должны выглядеть огурцы, не спутаем их с кабачками), но и в смысле субъективного осуществления нормы (скажем, родители, ставящие детям себя в пример) или субъективной оценки (мы можем изнутри себя определять, соответствует ли наше или чужое поведение некоторой норме, даже если не знаем ее как социальную или вообще конвенциональную).

В нечто, поскольку оно мера внутри себя, приходит извне изменение величины его качества; оно не принимает оттуда арифметического множества. Его мера этому противодействует, относится к множеству как нечто интенсивное и вбирает его лишь ему присущим способом; она изменяет положенное извне изменение, делает из этого определенного количества другое и являет себя через эту спецификацию для-себя-бытием в этой внешности. – Это специфически вобранное множество само есть определенное количество, также зависимое от другого множества, или, иначе говоря, от него как лишь внешнего множества. Специфицированное множество поэтому также изменчиво, но не есть по этой причине определенное количество как таковое, а есть внешнее определенное количество, специфицированное всегда одинаково. Мера, таким образом, имеет свое наличное бытие как отношение, и специфическое в ней есть вообще показатель этого отношения.

В интенсивном и экстенсивном определенном количестве, как оказалось при рассмотрении этих определений, одно и то же определенное количество в одном случае имеется в форме интенсивности, а в другом – в форме экстенсивности. Лежащее в основе определенное количество не подвергается в этом различии никакому изменению, это различие есть лишь внешняя форма. Напротив, в специфицирующей мере определенное количество то берется в его непосредственной величине, то через показатель отношения берется в другой численности.

Показатель, составляющий специфическое, может на первый взгляд представляться постоянным определенным количеством, как частное отношения между внешним и качественно определенным квантом. Но в таком случае он был бы не более как внешним определенным количеством; под «показателем» здесь следует понимать не что иное, как момент самого качественного, специфицирующий определенное количество как таковое. Собственным имманентным качественным [моментом] определенного количества служит, как это оказалось выше, лишь степенное определение.

Степенное определение — определение количества как способного быть подвергнутым математическим операциям именно в качестве данного количества, а не в качестве какого-либо его употребления. Например, 100 как количество степенно определяется как четное число, число третьего порядка и т. д. – все эти определения одинаково означают, что 100 будет использоваться во всех этих качествах – нельзя делить 100 пополам, не зная, что это четное число. Оно противопоставляется количеству как внешнему свойству, например, нашей способности считать предметы сотнями.

Именно степенное определение должно быть тем, что конституирует [рассматриваемое] отношение и что в качестве в себе сущего определения противостоит здесь определенному количеству как внешнему свойству. Определенное количество имеет своим принципом численную единицу, составляющую его в-себе-определенность; соотношение численной единицы есть внешнее соотношение, и изменение, определяемое лишь природой непосредственного определенного количества как такового и состоит само по себе в присовокуплении такой численной единицы и снова такой же единицы и т. д. Таким образом, если внешнее определенное количество изменяется в арифметической прогрессии, то специфицирующее воздействие качественной природы меры порождает другой ряд, который соотносится с первым, возрастает и убывает вместе с ним, но не в отношении, определяемом численным показателем, а в отношении, несоизмеримом с каким бы то ни было числом, соотносится согласно некоторому степенному определению.

Иллюстрация к последней фразе: увеличивая число на единицу, мы получаем числа со все большей делимостью: например, 2 делится только на 1, тогда как 6 уже делится на 2 и на 3, а 12 – на 2, 3, 4 и 6.

Избирательное сродство

Здесь мы употребляем выражение «избирательное сродство», так же как раньше употребляли выражения «нейтральность», «сродство», – выражения, касающиеся химического отношения. Ибо в химической области материальное имеет свою специфическую определенность главным образом в соотношении со своим иным; оно существует лишь как это различие (Differenz). Это специфическое соотношение связано, далее, с количеством и есть в то же время соотношение не только с отдельным иным, но и с неким рядом таких противостоящих ему различных [иных]; соединения с этим рядом основываются на так называемом сродстве с каждым из его членов, но при таком безразличии каждое соединение в то же время исключает другие; это соотношение противоположных определений нам еще предстоит рассмотреть.

Избирательное сродство (в оригинальном употреблении всегда во множественном числе Wahlverwandtschaften, английский перевод elective affinities) – термин химии XVIII века, ставший потом культурным достоянием благодаря как труду Гегеля, так и одноименному роману Гёте (1809 год). Так называлась способность вещества вступать в реакцию с одними веществами и не вступать с другими. Так как при рассмотрении избирательного сродства мы поневоле привлекаем всё больше веществ, и выясняем их свойства, то, в отличие от математики, в химии невозможно изолированное рассмотрение поведения какого-то одного вещества, как в математике обособленно рассматривалась «единица». Мы получаем действительно избирательное сродство во множественном числе, как картину отношений всех известных веществ. У Гёте такое исследование химических реакций стало метафорой любви в обществе: любовь нельзя объяснять только как внутреннюю предрасположенность, так как предпочтения в любви оказываются частью общественной коммуникации. Само отождествление любовного влечения с предрасположенностью вещества к химической реакции появилось до Гёте, но он в своем произведении выясняет условия и предпосылки возникновения такой «химии» отношений. Гегель для объяснения этого понятия указывает на два химических термина: нейтральность и сродство. Нейтральностью называлась неспособность вещества вступить в реакцию с данным веществом, а сродством, наоборот, способность.

Различие – в диалектике Гегеля означает не «параллельное существование различных вещей или качеств», но существование как уже существующее в ситуации отличия от другого существования. Иначе говоря, Гегель рассуждает не об основаниях различения (корова и лошадь различаются устройством, а также функцией), так как таких оснований будет много (даже два одинаковых яйца отличаются и внешней формой, и весом, и бессчетным множеством других признаков), но о том, что способность вещи акцентировать в себе какие-либо признаки уже является «различием». В русской научной терминологии есть термин дифферент (основание различия), но нет термина дифференция (различие), что может приводить к путанице. В философии ХХ века возникнет проблема соотношения таких акцентов в самой вещи и акцентов в ее описании, поэтому обсуждение «различия» станет одной из важнейших проблем европейской философии от Хайдеггера до Деррида.

Но не только в химической области специфическое выявляет себя в некотором круге соединений; отдельный тон также имеет свой смысл лишь в отношении и соединении с другим и с целым рядом других; гармония или дисгармония в таком круге соединений составляет его качественную природу, которая в то же время основывается на количественных отношениях, образующих некий ряд показателей и представляющих собой отношения обоих специфических отношений, которые каждый из соединенных тонов есть в самом себе. Отдельный тон есть основной тон некоторой системы, но равным образом и один из членов в системе каждого другого основного тона. Гармонии суть исключающие избирательные сродства, качественная особенность которых, однако, точно так же вновь разрешается во внешность чисто количественного нарастания (Fortgehens).

Гармония – Гегель употребляет это слово не в античном смысле хорошей подогнанности частей (лада), а в специфическом новом смысле одного из принципов музыкальной композиции – работы с тонами, в античности называвшимися обычно мелосами (напевами), как бы уже обладавшими имманентной гармонией. Поэтому слово «гармония» у Гегеля возможно во множественном числе на тех же основаниях, на которых мы говорим о множестве композиций или художественных решений. Показательной иллюстрацией к мысли Гегеля будет русское выражение «быть в ладах», то есть хорошо поладить с кем-то, даже особо не ладя с другими. Можно быть в ладах и с вещами, например, своим автомобилем, даже если ты не в ладах с собой.

Но в чем заключается принцип меры для тех сродств, которые (будь они химические, или музыкальные, или какие-либо другие) суть избирательные сродства среди других и в противоположность другим? Об этом в дальнейшем будет еще сказано в примечании о химическом сродстве; но этот более важный вопрос теснейшим образом связан со спецификой собственно качественного и должен рассматриваться в особых разделах конкретного естествознания.

Конкретное естествознание – в соответствии с гегелевским употреблением слова «конкретное» означает не изучение отдельных природных объектов или видов, но изучение законов и закономерностей природы, в отличие от описательной естественной истории.

Поскольку член некоторого ряда имеет свое качественное единство в своем отношении к некоему противостоящему ряду как целому, члены которого, однако, отличаются друг от друга лишь тем определенным количеством, в соответствии с которым они нейтрализуются с членом первого ряда, – постольку более специальная определенность в этом многообразном сродстве есть также лишь количественная определенность.

Например, способность числа из ряда натуральных чисел быть четным или нечетным представляет собой его специфику, даже если все числа одинаково сложены из единиц; но способность быть четным и нечетным дает только числовые результаты при делимости. При этом, как дальше пишет Гегель, возможно избирательное сродство с членами другого ряда: четные числа делятся на 2 без остатка, нечетные – с остатком, и, соответственно, «остаток» показывает избирательное сродство с нечетными числами, тогда как прежде, говоря о делимости, мы обращали внимание лишь на безупречную делимость и в этом определенность четных чисел.

В избирательном сродстве, как исключающем, качественном соотношении, отношение изымает себя из этого количественного различия. Ближайшее представляющееся здесь определение таково: с различием множества, следовательно, экстенсивной величины, имеющим место между членами одной стороны для нейтрализации того или другого члена другой стороны, сообразуется также и избирательное сродство этого члена с членами другого ряда, с каждым из которых он находится в сродстве.

Исключение, которое опиралось бы на это сродство и которое было бы более прочным сцеплением, противостоящим другим возможностям соединения, превращается, казалось бы, в тем большую интенсивность, сообразно указанному ранее тождеству форм экстенсивной и интенсивной величины, в каковых обеих формах определенность величины одна и та же. Но это превращение односторонней формы экстенсивной величины также и в ее другую форму, в интенсивную величину, ничего не меняет в природе основного определения, которое есть одно и то же определенное количество; так что этим на самом деле не полагалось бы никакого исключения, а могло бы безразлично иметь место либо только одно соединение, либо также и комбинации неопределенного числа членов, если бы только доли их, входящие в соединения, соответствовали требуемому определенному количеству сообразно их отношению между собой.

Пример такого исключения – число 0, которое не будет ни четным, ни нечетным. С экстенсивной точки зрения оно четное, так как предшествует нечетному 1, а с интенсивной – нечетное, так как не может быть специфицировано как четное, обладающее специальным признаком четности, то есть считаемости в два ряда. Но Гегель замечает, что при обеих точках зрения 0 будет «определенным количеством» и в этом смысле станет не исключением, а некоторым количественным показателем, вступающим в свои комбинации, – можно складывать любые числа с нулем, не задумываясь, исключение он или нет.

Однако то соединение, которое мы назвали также нейтрализацией, есть не только форма интенсивности; показатель есть по своему существу определение меры и тем самым исключающий; в этой стороне исключающего отношения числа утратили свою непрерывность и способность сливаться друг с другом; [определения] «более» и «менее» получают отрицательный характер, и то преимущество, которое один показатель имеет перед другими, не сохраняется в количественной определенности. Но равным образом имеется и та другая сторона, с которой тому или другому моменту опять-таки безразлично получать от нескольких противостоящих ему моментов нейтрализующее определенное количество, от каждого сообразно отличающей его от других специфической определенности; исключающее, отрицательное отношение испытывает в то же время этот ущерб, наносимый количественной стороной. – Этим положено превращение безразличного, чисто количественного отношения в качественное и, наоборот, переход специфической определенности в чисто внешнее отношение, – положен некий ряд отношений, которые то обладают чисто количественной природой, то суть специфические отношения и меры.

Ущерб – это у Гегеля, конечно, не причинение вреда, но недостаток свойств, как в русском «ущербность». Скажем, 0 может делиться на любое число, но эта количественная сторона и наносит ущерб его самоопределению в качестве четного или нечетного числа, а значит, и в качестве меры: можно мерить единицами, но не нулями. Равно как и единица, если ее представить как отрезок (визуализованное количество), ущербна для измерения объемов, поскольку для трехмерного объема недостаточно одномерного отрезка.

В. УЗЛОВАЯ ЛИНИЯ ОТНОШЕНИЙ МЕРЫ

Последним определением отношения меры было то, что это отношение как специфическое есть исключающее отношение; исключение присуще нейтральности как отрицательному единству различенных моментов. Для этого для-себя-сущего единства, для избирательного сродства, касательно его соотношения с другими нейтральностями не оказалось никакого дальнейшего принципа спецификации, – последняя остается лишь при количественном определении сродства вообще, согласно которому нейтрализуются именно определенные множества, противостоящие тем самым другим относительным избирательным сродствам своих моментов. Но, далее, в силу основного количественного определения исключающее избирательное сродство продолжается также и в других для него нейтральностях, и эта продолжаемость есть не только внешнее соотнесение разных отношений нейтральности как некоторое сравнение, а нейтральность как таковая имеет в себе некоторую разделимость, так как те, от объединения которых она произошла, вступают в соотношение как самостоятельные нечто, каждое как безразлично соединяющееся, хотя и в разных специфически определенных количествах (Mengen), с тем или другим членом противостоящего ряда. Тем самым эта мера, основывающаяся на такого рода отношении в самой себе, обременена собственной безразличностью; она есть нечто в самом себе внешнее и в своем соотношении с собой изменчивое.

Количество (Menge) – в немецком языке это слово означает не результат подсчета (сумму), а, скорее, массу (применительно к людям – толпу), как в выражении «количество вещества». Гегель рассуждает о том, что, например, расстояния между единицами «нейтральны», так как не затрагивают свойства самих единиц, но при этом мы можем вполне подсчитать эти расстояния. У нас никогда не будет суммы всех возможных расстояний, да она нам и не нужна, но у нас будет их масса – так, можно сказать, что в ряде из N чисел есть N-1 расстояний между ними, как на линейке, какой бы длины она ни была – это «безразлично».

Это соотношение относительной меры (des Verhaltnismaasses) с собой отлично от ее внешности и изменчивости как ее количественной стороны; мера эта как соотношение с собой, в противоположность ее количественной стороне, есть некоторая сущая, качественная основа, сохраняющийся, материальный субстрат, который, как продолжаемость меры в своей внешности с самой собой, должен в то же время содержать в своем качестве указанный принцип спецификации этой внешности.

Субстрат – термин классической философии, буквально означающий подложку, основание. У Гегеля, как и вообще в классической немецкой философии, «материальный субстрат» – синоним материи, понимаемой не просто как материал, из которого создаются вещи, но и как некоторый потенциал появления форм вообще, прежде даже их творческой спецификации. Так понимаемый субстрат вобрал в себя смысл других античных терминов, таких как «хора» (пустая земля, пространство, материальное начало) Платона и «логос» (мера, учет, подсчет, способность заявлять о себе) всей античной философии.

Исключающая мера по этому своему более точному определению, будучи внешней себе в своем для-себя-бытии, отталкивает себя от самой себя, полагает себя и как некоторое другое, чисто количественное отношение, и как такое другое отношение, которое в то же время есть другая мера; она определена как в себе самом специфицирующее единство, которое в самом себе продуцирует отношения меры. Эти отношения отличны от указанного выше вида сродства, в котором одно самостоятельное [нечто] относится к самостоятельным [нечто] другого качества и к некоему ряду таковых. Они имеют место в одном и том же субстрате, в пределах одних и тех же моментов нейтральности; мера, отталкиваясь от себя, определяет себя к другим, чисто количественноразным отношениям, которые также образуют сродства и меры, перемежаясь с такими, которые остаются чисто количественными разностями. Так они образуют некоторую узловую линию мер на шкале «большего» и «меньшего».

Узловая линия – выражение Гегеля, обозначающее специфические интервалы, не между вещами, но между мерами. Например, нужно измерить объем банки. Мы возьмем мерник 1 литр, нальем воду, перельем в банку и так будем делать, пока не определим объем. Мерник не есть еще мера банки, нужна еще вода. Но как мы понимаем связь стеклянного мерника с совсем не стеклянной водой? Благодаря «узловой линии», что в мерник легко входит вода, а банка легко употребляется для нее же.

Дано отношение меры, некоторая самостоятельная реальность, качественно отличная от других. Такое для-себя-бытие, ввиду того, что оно в то же время по существу своему есть некоторое отношение определенных количеств, открыто для внешности и для количественного изменения; оно имеет простор, в пределах которого оно остается безразличным к этому изменению и не изменяет своего качества. Но возникает такая точка этого изменения количественного, в которой изменяется качество, определенное количество оказывается специфицирующим, так что измененное количественное отношение превращается в некоторую меру и тем самым в новое качество, в новое нечто. Отношение, заменившее первое, определено им отчасти в том смысле, что моменты, находящиеся в сродстве, качественно те же, отчасти же в том, что здесь имеется количественная непрерывность.

Простор – зазор между мерами, на протяжении которого не происходит изменений. Например, между 97 и 99 градусами Цельсия при нормальном давлении вода не переходит в пар, а между 99 и 101 – переходит. Тогда первое – простор, а второе – точка изменения, где момент становится отношением, а оно, в свою очередь, новым качеством. Вода кипит (момент движения) и, значит, по-новому соотносится со своим прежним состоянием, а это новое соотношение мы уже описываем как новое качество.

Но так как различие касается этого количественного, то новое нечто относится безразлично к предыдущему; различие между ними есть внешнее различие определенного количества. Оно появилось, таким образом, не из предыдущего, а непосредственно из себя, т. е. из внутреннего, еще не вступившего в наличное бытие специфицирующего единства. – Новое качество или новое нечто подвергнуто такому же процессу своего изменения, и так далее до бесконечности.

Иллюстрация к последней фразе: тысячи можно считать не только единицами, но и тысячами, и подсчитанные тысячами тысячи можно считать не только единицами, но и тысячами, и так до бесконечности. Или кипятить воду можно, нагрев печь, для нагрева печи надо нагреть дрова, для появления дров дерево должно накопить необходимые вещества и так далее. Именно у Гегеля возможен не ретроградный анализ природы, к ее истокам, но и прогрессивный, к ее целям, как в математике.

Поскольку движение от одного качества к другому совершается в постоянной непрерывности количества, постольку отношения, приближающиеся к некоторой окачествующей точке, рассматриваемые количественно, различаются лишь как «большее» и «меньшее». Изменение с этой стороны постепенное. Но постепенность касается только внешней стороны изменения, а не качественной его стороны; предшествующее количественное отношение, бесконечно близкое к последующему, всё еще есть другое качественное существование. Поэтому с качественной стороны абсолютно прерывается чисто количественное постепенное движение вперед, не составляющее границы в себе самом; так как появляющееся новое качество по своему чисто количественному соотношению есть по сравнению с исчезающим неопределенно другое, безразличное качество, то переход есть скачок; оба качества положены как совершенно внешние друг другу.

Окачествующая точка – точка появления нового качества, кипятка или пара, где и можно говорить о том, что, к примеру, пар «горячее» кипятка, который успевает немного остыть – так различаются большее и меньшее.

Обычно стремятся сделать изменение понятным, объясняя его постепенностью перехода; но постепенность есть скорее как раз исключительно только безразличное изменение, противоположность качественному изменению. В постепенности скорее снимается связь обеих реальностей, все равно, берут ли их как состояния или как самостоятельные вещи; положено, что ни одна из них не есть граница другой и что они совершенно внешни друг другу; тем самым устраняется как раз то, что требуется для понимания, как бы мало ни требовалось для этого отношения.

Так, связь кипятка и пара остается чисто внешней, тогда как для понимания мы должны знать, из каких мер и расстояний мер происходят скачки от воды к кипятку и пару.

ПЕРЕХОД В СУЩНОСТЬ

Абсолютная неразличенность есть последнее определение бытия, прежде чем бытие становится сущностью; но она не достигает сущности. Она оказывается еще принадлежащей к сфере бытия, так как она, будучи определена как безразличная, имеет в себе различие еще как внешнее, количественное. Это – ее наличное бытие, которому она в то же время противоположна: она определена относительно него лишь как в-себе-сущая, а не мыслится как для-себя-сущее абсолютное.

Сущность – Гегель противопоставляет не «бытие» и «сущее», как классическая метафизика, а «бытие» и «сущность», что позволяет ему рассуждать не о соотношении сущих вещей и наличного бытия, но о том, что сама сущность есть это соотношение, которое может стать абсолютным – вещью. Например, жизнь как наличное бытие проявляет себя во взаимодействии живых организмов, отдельно взятый (абсолютизированный) организм и оказывается «сущим».

Иначе говоря, именно внешняя рефлексия удовлетворяется тем [воззрением], что специфические [нечто] суть в себе или в абсолютном одно и то же, что их различие лишь безразличное различие, а не различие в себе. Здесь еще нет того, чтобы эта рефлексия была не внешней рефлексией мыслящего, субъективного сознания, а собственным определением различий указанного единства, состоящим в том, чтобы различия снимали себя, каковое единство оказывается, таким образом, абсолютной отрицательностью, своим безразличием к самому себе, безразличием и к своему собственному безразличию, и к инобытию.

Сознание – по Гегелю, не просто осмысление себя одновременно с осмыслением окружающего мира, но некоторая способность исходить из знания. Так, субъективное сознание жизни исходит из знания о том, что ты живой и что среди предметов внешнего мира есть живые существа. Поэтому оно не догадывается о безразличии жизни, скажем, что живые существа, кроме человека, не знают о своей собственной смертности, – потому что жизнь, по Гегелю, может определить себя только отрицательно, как то, что не есть не-жизнь.

Но это себя-снимание определения неразличенности уже получилось; неразличенность проявилась в ходе развития своей положенности как противоречие во всех отношениях. В себе неразличенность есть целокупность, в которой сняты и содержатся все определения бытия; таким образом, она основа, но существует лишь в одностороннем определении в-себе-бытия, а тем самым [выступающие в ней] различия, количественная разница и обратное отношение факторов даны как внешние в ней. Таким образом, будучи противоречием между самой собой и своей определенностью, между своим в-себе-сущим определением и своей положенной определенностью, она отрицательная целокупность, определенности которой сняли себя в самих себе и, стало быть, сняли эту ее основную односторонность, ее в-себе-бытие. Неразличенность, положенная тем самым как то, что она есть на самом деле, есть простое и бесконечное отрицательное соотношение с собой, несовместимость себя с самим собой, отталкивание себя от самого себя. Процесс определения и определяемость не есть ни переход, ни внешнее изменение, ни обнаружение определений в неразличенности, а есть ее собственное соотнесение с собой, которое есть отрицательность ее самой, ее в-себе-бытия.

Основа – термин употребляется в абсолютном смысле (не указывается, основа чего) благодаря близости к таким понятиям, как земля или почва, то есть всё то, что «лежит» и, значит, содержит все «положения» о бытии. Например «живая жизнь» или «сбывшееся бытие» – основа, но такая, которая, как пишет Гегель, не допускает ни количественных измерений, ни выяснения действующих факторов.

Но определения, как такие оттолкнутые определения, теперь не принадлежат самим себе, не выступают как нечто самостоятельное или внешнее, а даны как моменты; они принадлежат, во-первых, в-себе-сущему единству, не отпускаются им, а носимы им как субстратом и наполнены только им; а во-вторых, как определения, имманентные для-себя-сущему единству, они даны лишь через свое отталкивание от себя. Вместо того чтобы быть сущими, как [это мы видели] во всей сфере бытия, они теперь всецело даны только как положенные, всецело имеют то определение и значение, что они соотнесены со своим единством, стало быть, каждое из них соотнесено со своим иным и с отрицанием, – они отмечены этой своей соотносительностью (Relativität).

Оттолкнутые – в противоположность притянутым. Например, «автомобиль – это кузов с мотором на четырех колесах» – притянутое определение, в котором к факту автомобиля подтягиваются его основные части или свойства. А «автомобиль – это быстрое средство индивидуального передвижения» – оттолкнутое определение, так как отталкивается от обычных представлений о связи частной собственности и привычек передвижения. Определения субстрата всегда оттолкнуты, ибо никогда не могут совпасть с данными опыта.

Тем самым бытие вообще и бытие или непосредственность различенных определенностей, равно как и в-себе-бытие, исчезли, и единство есть бытие, непосредственная предположенная целокупность, так что оно есть это простое соотношение с собой, лишь как опосредствованное снятием этого предположения, а сама эта предположенность и само это непосредственное бытие суть лишь момент его отталкивания, изначальная же самостоятельность и тождество с собой даны лишь как получающееся в виде результата, бесконечное слияние с собой. Таким образом, бытие определяется как сущность, бытие, ставшее через снятие бытия простым, [однородным] с собой.

Введение ко Второй книге, «Учение о сущности»

Истина бытия – это сущность.

Бытие непосредственно. Так как знание хочет познать истинное, познать, что такое бытие в себе и для себя, то оно не ограничивается непосредственным и его определениями, а проникает через него, исходя из предположения, что за этим бытием есть еще что-то иное, нежели само бытие, и что этот задний план составляет истину бытия. Это познание есть опосредствованное знание, ибо оно не находится непосредственно при сущности и в сущности, а начинает с чего-то иного, с бытия, и должно пройти предварительный путь, путь выхождения за пределы бытия или, вернее, вхождения внутрь его. Только тогда, когда знание из непосредственного бытия углубляется внутрь (sich erinnert), оно через это опосредствование находит сущность. – Немецкий язык в глаголе «быть» (sein) сохранил в прошедшем времени (gewesen) [был] сущность (das Wesen), ибо сущность есть прошедшее, но вневременно прошедшее бытие.

Истина бытия – означает не «истинное знание о бытии» или «истинная картина мира», но способность бытия быть только истинным, а не быть лживым. Скажем, три измерения бытия помогают нам схватывать вещи рукой или не натыкаться на окружающие предметы, а время позволяет планировать ход действий или вспоминать примеры действий – и всё это грани сущности как грани истины бытия.

Когда представляют это движение как путь знания, это начинание с бытия и продвижение, которое снимает бытие и достигает сущности как чего-то опосредствованного, кажутся деятельностью познания, внешней бытию и не имеющей никакого касательства к его собственной природе. Но этот процесс есть движение самого бытия. В самом бытии обнаружилось, что оно, в силу своей природы, углубляется внутрь и через это вхождение в себя становится сущностью.

Стало быть, если абсолютное было вначале определено как бытие, то теперь оно определено как сущность. Познавание не может вообще ограничиться многообразным наличным бытием, но оно не может ограничиться и бытием, чистым бытием; [здесь] прямо напрашивается соображение, что это чистое бытие, отрицание всякого конечного, предполагает углубление внутрь и движение, очистившее непосредственное наличное бытие, превратив его в чистое бытие. В соответствии с этим бытие определяется как сущность, как такое бытие, в котором подвергнуто отрицанию все определенное и конечное. Таким образом, оно есть не имеющее определений простое единство, от которого внешним образом отнято все определенное. Само определенное было чем-то внешним по отношению к этому единству и после такого отнятия еще продолжает противостоять ему; дело в том, что оно было снято не в себе, а лишь относительно, лишь по отношению к этому единству. – Выше уже было указано, что если определяют чистую сущность как совокупность всех реальностей, то эти реальности равным образом подчинены и природе определенности, и абстрагирующей рефлексии, и эта совокупность сводится к пустой простоте. В таком случае сущность – лишь продукт, нечто произведенное. Внешнее отрицание, которое есть абстракция, лишь устраняет (hebt hinweg) определенности бытия из того, что остается как сущность; оно всегда как бы ставит их лишь в другое место и как до, так и после [этого устранения] оставляет их сущими. Но в таком случае сущность не есть ни в себе, ни для себя самой; она есть через нечто иное, через внешнюю, абстрагирующую рефлексию, и есть для чего-то иного, а именно для абстракции и вообще для сущего, продолжающего противостоять ей. Поэтому она в своем определении внутренне мертвое, пустое отсутствие определений.

Углубление внутрь – следует понимать не как подробное погружение в вопрос, но как погружение в себя в смысле воспоминания и даже прихождения в себя, прихождение в чувство. Можно сказать, что у Гегеля бытие, придя в себя, придя в чувство, оказывается сущностью, тогда как абстракция (отвлеченность) по самому значению этого слова «отвлекает» от прихождения в себя.

Но сущность, каковой она стала здесь, есть то, что она есть, не через чуждую ей отрицательность, а через свое собственное, бесконечное движение бытия. Она в-себе-и-для-себя-бытие: абсолютное в-себе-бытие, так как она безразлична ко всякой определенности бытия и так как инобытие и соотношение с иным просто были сняты. Но она не только это в-себе-бытие – как одно лишь в-себе-бытие она была бы только абстракцией чистой сущности, – она так же по существу своему для-себя-бытие; она сама есть эта отрицательность, снятие инобытием и определенностью самих себя.

Таким образом, сущность как полное возвращение бытия внутрь себя есть прежде всего неопределенная сущность; определенности бытия в ней сняты: они содержатся в ней в себе, но содержатся не так, как они в ней положены. Абсолютная сущность в этом простом единстве (Einfachheit) с собой не имеет наличного бытия. Но она должна перейти к наличному бытию, ибо она в-себе-и-для-себя-бытие, т. е. она различает определения, которые содержатся в ней в себе; так как она есть отталкивание себя от самой себя, иначе говоря, безразличие к себе, отрицательное соотношение с собой, то она тем самым противополагает себя самой себе и лишь постольку есть бесконечное для-себя-бытие, поскольку она единство с собой в этом своем отличии от себя. – Значит, этот процесс определения имеет другую природу, чем процесс определения в сфере бытия, и определения сущности имеют другой характер, чем определенности бытия. Сущность – это абсолютное единство в-себе-бытия и для-себя-бытия; процесс ее определения остается поэтому внутри этого единства и не есть ни становление, ни переход, равно как самые определения – это не нечто иное как иное и не соотношение с иным. Они самостоятельные, но тем самым лишь такие самостоятельные, которые находятся в единстве друг с другом. – Так как сущность есть сначала простая отрицательность, то определенность, которая содержится в ней лишь в себе, должна теперь быть положена ею в ее сфере, чтобы она, [сущность], сообщала себе наличное бытие, а затем свое для-себя-бытие.

Простое единство (буквально: «простота») – термин Гегеля, обозначающий в узком смысле отсутствие частей, неделимость на них, а в более широком смысле – отсутствие тех определений, которые будут подчеркивать какие-либо частности в ущерб целому. Так, вода не делится на части в бытовом опыте (хотя делится химически на кислород и водород), но простым единством она не будет даже в бытовом опыте, поскольку ее можно определить и как «напиток», и как «источник жизни», и как «распространенное вещество», и как «красивое зрелище».

В целом сущность есть то, чем было количество в сфере бытия: абсолютное безразличие к границе. Но количество есть это безразличие в непосредственном определении, и граница в нем есть непосредственно внешняя определенность, количество переходит в определенное количество; внешняя граница необходима для него и суща в нем. Что же касается сущности, то в ней определенности нет: определенность только положена самой сущностью, положена не свободно, а лишь в соотношении с ее единством. – Отрицательность сущности есть рефлексия, и определения суть рефлектированные определения, положенные самой сущностью и сохраняющиеся в ней как снятые.

Суща – существует, осуществляется. Если «осуществляется» подразумевает однократное действие, а «существует» позволяет не оговаривать условия этого существования, то «суща» показывает, что для осуществления, например, количества, необходимо существование как само условие такого осуществления как существования. При этом осуществлении снимаются «определения», тогда как сущность остается как снятая. Скажем, сущность числа остается при произведении подсчета, хотя в результате подсчета мы имеем только предметы.

Сущность находится между бытием и понятием и составляет их середину, а ее движение – переход из бытия в понятие. Сущность есть в-себе-и-для-себя-бытие, но она таковое в определении в-себе-бытия, ибо ее общее определение – происходить из бытия, иначе говоря, быть первым отрицанием бытия. Ее движение состоит в том, что она в самой себе полагает отрицание или определение, сообщает себе этим наличное бытие и как бесконечное для-себя-бытие становится тем, что она есть в себе. Так она сообщает себе свое наличное бытие, равное ее в-себе-бытию, и становится понятием. Ибо понятие – это абсолютное, каково оно абсолютно в своем наличном бытии, иначе говоря, каково оно в себе и для себя. Но то наличное бытие, которое сущность сообщает себе, еще не есть наличное бытие, как оно есть в себе и для себя, а есть наличное бытие, как его сообщает себе сущность, иначе говоря, как его полагают, и поэтому оно еще отлично от наличного бытия понятия.

Понятие (Begriff, буквально «схватывание», перевод латинского «концепт») – один из важнейших терминов Гегеля, означающий саму способность вещи получать определения. Такой смысл можно найти в русском выражении «я не имею никакого понятия», то есть не могу дать происходящему никакого определения. Гегель имеет в виду, что сущность, в отличие от бытия, может получать определения не только структурирующие ее, но и делающие ее бытие наличным, хотя первоначально наличным лишь для самой структуры бытия.

Сущность, во-первых, сначала выступает как видимость (scheint) внутри самой себя, иначе говоря, есть рефлексия; во-вторых, она являет себя (erscheint); в-третьих, она выявляет себя (offenbart sich). В своем движении она полагает себя в следующих определениях:

Видимость – разумеется, не в противопоставлении действительности («это одна видимость», в смысле обман, маскировка), но как способность быть увиденным («на дороге хорошая видимость»).

I) как простую, в себе сущую сущность в своих определениях внутри себя;

II) как переходящую в наличное бытие, иначе говоря, сообразно со своим существованием и явлением;

III) как сущность, которая едина со своим явлением, как действительность.

СУЩНОСТЬ КАК РЕФЛЕКСИЯ В САМОЙ СЕБЕ

Сущность происходит из бытия; постольку она не есть непосредственно в себе и для себя, а есть результат указанного выше движения. Иначе говоря, сущность, взятая прежде всего как непосредственная, есть определенное наличное бытие, которому противостоит другое наличное бытие: она лишь существенное наличное бытие в противоположность несущественному. Но сущность есть в себе и для себя снятое бытие; то, что ей противостоит, есть только видимость. Но видимость есть собственное полагание сущности.

Существенное – не значит «относящееся к самой сути», важное, но утверждающее сущность как единственное основание своего осуществления, в то время как несущественное – имеющее основание существования в другом осуществлении, прежде всего, в своей противоположности.

Во-первых, сущность есть рефлексия. Рефлексия определяет себя; ее определения суть некая положенность, которая в то же время есть рефлексия в себя;

Положенность – у Гегеля, напоминаем, всегда связана с «положением», законом. Последний и оказывается отраженным в себя: ведь выполнение закона и есть сам его прецедент.

во-вторых, надлежит рассмотреть эти рефлективные определения, или определенные сущности (die Wesenheiten);

в-третьих, сущность как рефлексия процесса определения в самое себя становится основанием и переходит в существование и явление.

ВИДИМОСТЬ

1. Бытие есть видимость. Бытие видимости соcтоит единственно лишь в снятости бытия, в ничтожности его; эту ничтожность оно имеет в сущности, и вне своей ничтожности, вне сущности ее нет.

Ничтожность – разумеется, у Гегеля, не мизерабельность, очень малое количество или жалкое состояние, а способность быть ничем. Так, если мы видим какую-то вещь, мы все свои действия направляем в отношение того, как она сейчас увидена, например, судим, можем ли взять ее в руку или положить в карман. Поэтому сущность вещи – она ничто из того, что оказалось как нашими действиями по отношению к этой вещи, так и теми действиями, которые произвели ее таковой.

Видимость есть отрицательное, положенное как отрицательное. Видимость – это весь остаток, еще сохранившийся от сферы бытия. Но по видимости она еще имеет независимую от сущности непосредственную сторону и есть вообще некоторое иное сущности. Иное содержит вообще оба момента – момент наличного бытия и момент его отсутствия. Так как несущественное уже не обладает бытием, то ему остается от инобытия лишь чистый момент отсутствия наличного бытия; видимость есть это непосредственное отсутствие наличного бытия, причастное определенности бытия таким образом, что оно имеет наличное бытие лишь в соотношении с иным, лишь в отсутствии своего наличного бытия; она несамостоятельное, сущее лишь в своем отрицании. Следовательно, несущественному остается лишь чистая определенность непосредственности; оно дано как рефлектированная непосредственность, т. е. как такая, которая есть лишь через посредство своего отрицания и которая по отношению к своему опосредствованию есть не что иное, как пустое определение непосредственности отсутствия наличного бытия.

Таким образом, видимость – «феномен» [в учении] скептицизма или же «явление» [в учении] идеализма – это такая непосредственность, которая не есть нечто или вещь, вообще не есть такое безразличное бытие, которое существовало бы вне своей определенности и соотношения с субъектом. «Есть» – этого скептицизм не позволял себе говорить; новейший идеализм не позволял себе рассматривать познание как знание о вещи-в-себе; эта видимость не должна была вообще иметь основой бытие, в это познание не должна была входить вещь-в-себе. Но вместе с тем скептицизм допускал многообразные определения своей видимости, или, вернее, его видимость имела своим содержанием все многообразное богатство мира. И точно так же «явление» идеализма охватывает собой всю совокупность этих многообразных определенностей. Видимость у скептиков и явление у идеалистов новейшего времени непосредственно определены столь многообразно.

Гегель противопоставляет два понимания феномена. Это античное понимание, в котором феномен противопоставляется сущности как неподлинное – подлинному, и кантовское понимание, в котором феномен как опосредованное восприятием бытие противопоставляется непосредственному бытию. Гегель указывает на слабость обеих позиций: утверждая вторичность или нечистоту феномена как такового, они исходят из возможности «непосредственно» определить его в таком качестве, хотя наличие этой возможности ничем не доказано. Поэтому наш философ утверждает: единственный способ постигнуть феномен – это понять его не только как чистую видимость, но и как чистое, а не специфицированное содержание.

Пусть, стало быть, не лежит в основании этого содержания никакое бытие, никакая вещь или вещь-в-себе; это содержание остается само по себе таким, каково оно есть; оно лишь перемещено из бытия в видимость, так что видимость имеет внутри самой себя те многообразные определенности, которые непосредственны, сущи и суть иные друг для друга. Видимость, следовательно, сама есть нечто непосредственно определенное. Она может иметь то или другое содержание; но, какое бы содержание она ни имела, это содержание не положено ею самой, а она имеет его непосредственно. Лейбницевский или кантовский, фихтевский идеализм, равно как и другие его формы, столь же мало, как и скептицизм, вышли за пределы бытия как определенности, за пределы этой непосредственности. Скептицизму содержание его видимости дано; каково бы оно ни было, оно для него непосредственно. Лейбницевская монада развивает из самой себя свои представления; но она не [их] порождающая и связующая сила, а они всплывают в ней, как пузыри; они безразличны, непосредственны по отношению друг к другу, а следовательно, и по отношению к самой монаде. Точно так же и кантовское явление – это данное содержание восприятия, предполагающее воздействия, определения субъекта, которые по отношению к самим себе и по отношению к субъекту непосредственны. Бесконечный импульс фихтевского идеализма не имеет, правда, в своем основании никакой вещи-в-себе, так что он становится исключительно некоторой определенностью в «Я». Но для «Я», делающего эту определенность своей и снимающего ее внешний характер, она есть в то же время непосредственная определенность, предел «Я», за который «Я» может выйти, но который имеет в себе сторону безразличия, с которой этот предел, хотя он и имеется в «Я», все же содержит непосредственное небытие последнего.

2. Видимость, следовательно, содержит некоторую непосредственную предпосылку, некоторую сторону, независимую по отношению к сущности. Но поскольку видимость отлична от сущности, нельзя показать, что она снимает себя и возвращается в сущность; ведь бытие в своей целокупности возвратилось в сущность; видимость есть ничтожное в себе; следует только показать, что определения, отличающие ее от сущности, – это определения самой сущности и, далее, что определенность сущности, составляющая видимость, снята в самой сущности.

Непосредственность небытия есть как раз то, что составляет видимость; но это небытие есть не что иное, как отрицательность сущности в ней самой. Бытие есть небытие в сущности. Его ничтожность в себе есть отрицательная природа самой сущности.

Бытие есть небытие в сущности – иначе говоря, даже не сбывшаяся сущность уже обладает бытием, не родившийся или умерший человек не существует как человек, но его бытие есть бытие человека. Гегелю важно, что такое «небытие в сущности» можно мыслить не только как временную ситуацию, но и как неотъемлемое высказывание о бытии.

Непосредственность же или безразличие, которые содержатся в этом небытии, есть собственное абсолютное в-себе-бытие сущности. Отрицательность сущности – это ее равенство с самой собой, иначе говоря, ее простая непосредственность и безразличие. Бытие сохранилось в сущности, поскольку сущность имеет в своей бесконечной отрицательности это равенство с самой собой; в силу этого сущность сама есть бытие. Непосредственность, которую определенность имеет в видимости в противоположность сущности, есть поэтому не что иное, как собственная непосредственность сущности, но не сущая непосредственность, а совершенно опосредствованная, или рефлектированная, непосредственность, составляющая видимость, – бытие не как бытие, а лишь как определенность бытия в противоположность опосредствованию: бытие как момент.

Сущая непосредственность сущности – такая, которая настолько существенна, что не нуждается в проявлениях (видимости). Так, в химии элемент выступает такой сущей непосредственности, в отличие от соединения, условия появления которого наблюдаемы, а значит, и сущность непосредственности такого появления тоже наблюдаема.

Оба этих момента – ничтожность, но как удерживание (Bestehen), и бытие, но как момент, иначе говоря, сущая в себе отрицательность и рефлектированная непосредственность, составляющие моменты видимости, – суть тем самым моменты самой сущности; нет видимости бытия в сущности или видимости сущности в бытии; видимость внутри сущности не есть видимость чего-то иного, она видимость в себе, видимость самой сущности.

Пример видимости внутри сущности – ее количество, например, что она только одна: тогда лишь одну эту сущность мы и видим.

Видимость – это сама сущность в определенности бытия. То, благодаря чему сущность имеет некоторую видимость, состоит в том, что сущность определена внутри себя и вследствие этого отличается от своего абсолютного единства. Но эта определенность так же всецело снята в самой себе. Ибо сущность есть то, что самостоятельно, т. е. то, что опосредствует себя с собой своим отрицанием, которое есть она же сама; следовательно, она тождественное единство абсолютной отрицательности и непосредственности. – Отрицательность – это отрицательность в себе; она свое соотношение с собой; таким образом, она непосредственность в себе. Но она отрицательное соотношение с собой, отталкивающее отрицание самой себя; таким образом, в себе сущая непосредственность есть отрицательное или определенное по отношению к ней. Но сама эта определенность есть абсолютная отрицательность и процесс определения, который непосредственно как процесс определения есть снятие самого себя, возвращение в себя.

Самостоятельность – по Гегелю, не просто независимое поведение, а способность устоять, несмотря на наличие отрицания себя при изменении. При этом отрицание, как дальше поясняет он, это «возвращение в себя», иначе говоря, новая возможность отсчитывать от себя все ряды связанных с собой явлений.

Видимость есть отрицательное (das Negative), обладающее бытием, но в чем-то ином, в своем отрицании; она несамостоятельность, снятая в самой себе и ничтожная. Таким образом, она возвращающееся в себя отрицательное, несамостоятельное как в самом себе несамостоятельное. Это соотношение отрицательного или несамостоятельности с собой есть его непосредственность; это соотношение есть нечто иное, нежели само это отрицательное; оно определенность отрицательного по отношению к себе; иначе говоря, оно отрицание по отношению к отрицательному. Но отрицание по отношению к отрицательному есть отрицательность, соотносящаяся лишь с собой, абсолютное снятие самой определенности.

Отрицательность – Гегель употребляет это слово не в узком смысле «отрицательное значение» (число со знаком минус, –1, –2…), но в широком смысле принципа отрицания, который не дает положительного значения при отрицании отрицания. Например, «человек – это не не-человек» – простое отрицание, а «человек не может быть не-человеком» – отрицательность, поскольку показывает ограничения при отрицании отрицания «не-человек».

Стало быть, определенность, составляющая видимость внутри сущности, есть бесконечная определенность; она лишь сливающееся с собой отрицательное; она, таким образом, определенность, которая, как таковая, есть самостоятельность и не определена. – Наоборот, самостоятельность как соотносящаяся с собой непосредственность есть также всецело определенность и момент и дана лишь как соотносящаяся с собой отрицательность. – Эта отрицательность, тождественная с непосредственностью, и, таким образом, непосредственность, тождественная с отрицательностью, есть сущность. Видимость, стало быть, есть сама сущность, но сущность в некоторой определенности, притом так, что эта определенность есть лишь ее момент, и сущность есть видимость себя внутри самой себя (ist das Scheinen seiner in sich selbst).

В сфере бытия в противоположность бытию как непосредственному возникает небытие равным образом как непосредственное, и их истина – становление. В сфере сущности оказываются сначала противостоящими друг другу сущность и несущественное, а затем сущность и видимость – несущественное и видимость как остатки бытия. Но и несущественное, и видимость, равно как и отличие сущности от них, состоят только в том, что сущность сначала берется как непосредственное, не так, какова она в себе, т. е. не как непосредственность, которая есть непосредственность как чистое опосредствование, или как абсолютная отрицательность. Та первая непосредственность есть, следовательно, лишь определенность непосредственности. Снятие этой определенности сущности состоит поэтому лишь в показе того, что несущественное – это лишь видимость и что сущность, напротив, содержит внутри себя видимость как бесконечное внутреннее движение, которое определяет ее непосредственность как отрицательность, а ее отрицательность – как непосредственность, и, таким образом, есть видимость себя внутри самой себя. В этом своем самодвижении сущность есть рефлексия.

Становление — по Гегелю не просто возникновение окончательного варианта какой-то вещи, но проявление способности вещи как способной стать чем-то еще, при том, что эта ставшая вещь не утрачивает данной способности. К примеру, растение становится цветущим, а цветок – местом семени для будущих цветов. Так становление уходит в бесконечность, хотя оно всегда доступно наблюдению.

С. РЕФЛЕКСИЯ

Видимость – это то же, что рефлексия; но она рефлексия как непосредственная; для видимости, вошедшей в себя и тем самым отчужденной от своей непосредственности, мы имеем иностранное слово «рефлексия».

Рефлексия – латинское слово, тогда как Гегель, вслед за Фихте, стремился разработать чисто немецкую терминологию для философии.

Сущность – это рефлексия, движение становления и перехода, остающегося внутри самого себя, движение, в котором различенное всецело определено только как отрицательное в себе, как видимость.

Определенность становления бытия имеет основанием бытие, и она есть соотношение с иным. Напротив, рефлектирующее движение – это иное как отрицание в себе, обладающее бытием лишь как соотносящееся с собой отрицание. Иначе говоря, так как это соотношение с собой есть именно это подвергание отрицания отрицанию, то имеется отрицание как отрицание, как нечто такое, что имеет свое бытие, будучи подвергнуто отрицанию, имеет свое бытие как видимость. Следовательно, иное есть здесь не бытие с отрицанием или границей, а отрицание с отрицанием. Но первое по отношению к этому иному, непосредственное или бытие, есть лишь само это равенство отрицания с собой, отрицание, подвергшееся отрицанию, абсолютная отрицательность. Это равенство с собой или непосредственность не есть поэтому ни первое, с которого начинают и которое [затем] перешло бы в свое отрицание, ни сущий субстрат, который проходил бы сквозь рефлексию, а непосредственность есть лишь само это движение.

Пример отрицания с отрицанием: восприятие отражения в зеркале не как полного отрицания («это не я, а лишь мое отражение»), но как отрицания с отрицанием («чтобы узнать, что это я, не обязательно знать, что это отражение») – здесь с отрицанием знания и его необходимости.

Становление в сущности, ее рефлектирующее движение, есть поэтому движение от ничто к ничто и тем самым движение обратно к самой себе. Переход или становление снимают себя в своем переходе; иное, которое становится в этом переходе, не есть небытие некоторого бытия, а ничто некоторого ничто, и это – то, что оно отрицание некоторого ничто, – и составляет бытие. – Бытие дано [здесь] лишь как движение ничто (des Nichts) к ничто; в таком случае оно сущность; сущность же не имеет этого движения внутри себя, а есть это движение как сама абсолютная видимость, чистая отрицательность, не имеющая вовне себя ничего такого, что она отрицала бы, а лишь отрицающая само свое отрицательное, сущее только в этом подвергании отрицанию.

Эта чистая абсолютная рефлексия, которая есть движение от ничто к ничто, сама определяет себя далее.

Она, во-первых, полагающая рефлексия;

она, во-вторых, начинает с предположенного непосредственного и есть, таким образом, внешняя рефлексия.

Предположенный – не предмет предположения, но предварительно положенный, то есть учрежденный в качестве закона. Скажем, предположенным непосредственным в нашей рефлексии будет признание того, что наше мышление имеет свои законы (например, некоторого соответствия интеллектуальных моделей реальному положению дел), и, следовательно, мысля что-либо, мы смотрим, выполняются ли эти законы. Определяющая рефлексия далее устанавливает, что они выполняются.

В-третьих, однако, она снимает это предположение, и, будучи в то же время в этом снятии предположения предполагающей, она есть определяющая рефлексия.

Форма и сущность

Рефлективное определение, поскольку оно возвращается в основание, есть первое, непосредственное наличное бытие вообще, с которого начинают. Но наличное бытие еще имеет лишь значение положенности и по своему существу предполагает основание в том смысле, что оно его скорее не полагает, что это полагание есть снятие самого себя, а то, что непосредственно, есть скорее положенное, основание же – неположенное. Как оказалось, это предполагание есть полагание, возвращающееся (ruckschlagende) к полагающему; как снятая определенность (Bestimmtsein) основание есть не то, что неопределенно, а определенная самой собой сущность, однако определенная как неопределенная или как снятая положенность. Основание – это сущность, тождественная с собой в своей отрицательности.

Неположенное — не просто «незаконное» («переходить улицу в неположенном месте»), но что не может быть описано через категорию закона, к примеру, чистое отношение вещи к самой себе остается независимо от того, какие законы стали действовать в этой области; такая свобода от положений. Поэтому «Основание – это сущность, тождественная с собой в своей отрицательности»: на одном и том же основании действие может быть произведено, а может быть и не произведено. Так, одну и ту же мысль мы можем высказать, а можем утаить – но при этом не сомневаемся в сущностном характере этой мысли, если она оказывается основанием для дальнейших действий, в том числе решения высказывать ее или нет.

Определенность сущности как основания становится тем самым двоякой – определенностью основания и определенностью основанного (des Begrundeten). Она, во-первых, сущность как основание, определенная быть сущностью, противостоящей положенности как неположенность. Во-вторых, она основанное, непосредственное, сущее, однако не в себе и для себя – положенность как положенность. Тем самым положенность точно так же тождественна с собой, но она тождество отрицательного с собой.

Тождественное с собой отрицательное и тождественное с собой положительное есть теперь одно и то же тождество. Ибо основание – это тождество с собой положительного или даже положенности; основанное – это положенность как положенность, но эта его рефлексия в себя есть тождество основания. – Следовательно, само это простое тождество не есть основание, ибо основание – это сущность, положенная как неположенное, противостоящее положенности. Как единство этого определенного тождества (основания) и отрицательного тождества (основанного) оно сущность вообще, отличная от своего опосредствования.

Это опосредствование сравнительно с предыдущими рефлексиями, из которых оно происходит, не есть, во-первых, чистая рефлексия, каковая не отличается от сущности, и еще не заключает в себе отрицательного и тем самым не имеет еще самостоятельности определений. В основании же как снятой рефлексии эти определения удерживаются. – Это опосредствование не есть также определяющая рефлексия, определения которой имеют существенную самостоятельность; ибо эта самостоятельность исчезла в основании, в единстве которого определения лишь положенные. – Вот почему опосредствование основания есть единство чистой и определяющей рефлексии; определения этого опосредствования или положенное удерживаются, и, наоборот, удерживание этих определений есть нечто положенное. Так как это их удерживание себя само есть нечто положенное или имеет определенность, то они тем самым отличны от своего простого тождества и составляют форму в противоположность сущности. Сущность имеет некоторую форму и определения формы.

Самостоятельность определения – не самостоятельное формулирование определений, а наличие в вещи оснований для формулирования их на основании ее самой. Для этого, действительно, нужно уметь сказать не только то, чем является эта вещь, но и чем она не является.

Лишь как основание сущность обладает прочной непосредственостью, иначе говоря, есть субстрат. Сущность как таковая едина со своей рефлексией и неотличима от самого движения рефлексии. Поэтому не сущность совершает это движение рефлексии; она также не есть то, с чего рефлексия начинает как с первого. Это обстоятельство затрудняет вообще изображение рефлексии; ведь нельзя, собственно, сказать, что сущность возвращается в самое себя, что сущность есть видимость внутри себя, так как ее нет до своего движения или в нем, и это движение не имеет основы, на (аn) которой оно протекало бы. Лишь в основании нечто соотнесенное выступает в соответствии с моментом снятой рефлексии.

Иллюстрация для последней фразы: глядя на глиняный кувшин, мы видим в нем момент принятия глиной формы кувшина, причем именно обращение к глине как к основанию может объяснить, каким образом замысел и работа мастера стали глиной кувшина.

Сущность же как соотнесенный субстрат есть определенная сущность; в силу этой положенности она по своему существу имеет в самой себе форму. – Определения же формы – это, напротив, такие определения, которые находятся в сущности; сущность лежит в их основании как неопределенное, безразличное к ним в своем определении; они имеют в ней свою рефлексию в себя. Рефлективные определения должны были удерживаться в самих себе и быть самостоятельными; но их самостоятельность – это их распадение; таким образом, они имеют эту самостоятельность в ином; но это распадение само есть это тождество с собой или основание устойчивости (Веstehen), которое они себе сообщают.

Распадение – разложение определения на основании определения и выводы из него, причем обе части могут распадаться далее пополам и так до бесконечности. Скажем, определение «лопата – инструмент для копания» распадается на «инструмент» и «этим копают», «инструмент», в свою очередь, распадается на «создан человеком» и «служит данной цели», а «копают» – на «этим больше особо ничего нельзя делать» и «этим можно вскопать землю» и т. д.

К форме принадлежит вообще все определенное; оно определение формы, поскольку оно нечто положенное и тем самым отличное от того, форму чего оно составляет; определенность как качество едина со своим субстратом, бытием; бытие – это непосредственно определенное, еще не отличное от своей определенности, иначе говоря, в ней еще не рефлектированное в себя, равно как определенность есть поэтому сущая, еще не положенная определенность. – Далее, свойственные сущности определения формы как рефлективные определенности суть – по своей более точной определенности – рассмотренные выше моменты рефлексии – тождество и различие; различие – отчасти как разность, отчасти как противоположность. Но кроме того, к ним принадлежит и отношение основания, поскольку это отношение хотя и есть снятое рефлективное определение, но благодаря ему сущность дана в то же время как нечто положенное. К форме же тождество, которое основание имеет внутри себя, не относится, а именно [не относится то], что положенность как снятая и положенность как таковая – основание и основанное – это одна рефлексия, составляющая сущность как простую основу, которая есть удерживание формы. Но это удерживание положено в основании; иначе говоря, эта сущность сама по своему существу дана как определенная; тем самым она опять-таки момент отношения основания и момент формы. – В том-то и состоит абсолютное взаимоотношение формы и сущности, что сущность есть простое единство основания и основанного, но в этом единстве как раз сама она определенна или есть отрицательное и отличает себя как основу от формы, но таким образом сама становится в то же время основанием и моментом формы.

В этом довольно сложном абзаце говорится о том, как внутри распадения можно провести линии отождествления, скажем, в примере с лопатой отождествив «инструмент» и «целевое использование» и «копание» как идею с замыслом вскопать землю. В таком случае любая польза будет основанием определения существования лопаты, а удерживаться будет сама ее инструментализация, которая рано или поздно происходит – нельзя лопатой всё время только любоваться. Ее содержательное употребление создается отрицанием этого любования как формы.

Поэтому форма есть завершенное целое рефлексии; она содержит и определение рефлексии – быть снятой; поэтому форма, будучи также единством своего процесса определения, равным образом соотнесена со своей снятостью, с иным, которое само не есть форма, но к которому она относится. Как существенная, соотносящаяся с самой собой отрицательность, форма в противоположность этому простому отрицательному есть то, что полагает и определяет; простая же сущность – это неопределенная и недеятельная основа, в которой определения формы удерживаются или имеют рефлексию в себя. – Внешняя рефлексия обычно довольствуется этим различением сущности и формы; различение это необходимо, но само это различение есть их единство, равно как это единство основания есть сущность, отталкивающая себя от себя и делающаяся положенностью. Форма – это сама абсолютная отрицательность, или отрицательное абсолютное тождество с собой, именно в силу которых сущность есть не бытие, а сущность. Это тождество, взятое абстрактно, есть сущность, противостоящая форме, точно так же как отрицательность, взятая абстрактно как положенность, есть отдельное определение формы.

Отталкивающая себя от себя и делающаяся положенностью – превращающая себя в норму. Так, целая вещь нормирует восприятие себя как целой и обращение с собой как целым, а разбитая – обращение с собой как разбитым. В любом случае, вещь отталкивает себя от себя – т. е. выступает только в функциональном аспекте.

Но определение, как оно обнаружилось, есть в своей истине целокупная, соотносящаяся с собой отрицательность, которая тем самым, будучи таким тождеством, есть в самой себе простая сущность. Поэтому форма имеет в своем собственном тождестве сущность, равно как сущность имеет в своей отрицательной природе абсолютную форму. Нельзя, стало быть, спрашивать, каким образом форма присоединяется к сущности: ведь она лишь видимость сущности внутри самой себя, имманентная ей собственная рефлексия. Точно так же и форма в самой себе есть возвращающаяся в себя рефлексия или тождественная сущность; в процессе своего определения форма превращает определение в положенность как положенность. – Она, следовательно, определяет сущность не так, как если бы она была поистине предположенной, обособленной от сущности, ибо в таком случае она несущественное, непрерывно исчезающее рефлективное определение и таким образом сама есть скорее основание своего снятия или тождественное соотношение своих определений. «Форма определяет сущность» означает, следовательно, что форма в своем различении снимает само это различение и есть тождество с собой, которое есть сущность как удерживание определения; форма есть противоречие: в своей положенности она снята и в этой снятости удерживается; тем самым она основание как сущность, тождественная с собой, когда она определена и подвергнута отрицанию.

Эти различия формы и сущности суть поэтому лишь моменты самого простого отношения формы. Но их следует рассмотреть подробнее и фиксировать. Определяющая форма соотносится с собой как снятая положенность; тем самым она соотносится со своим тождеством как с чем-то иным. Она полагает себя как снятую; тем самым она предполагает свое тождество; сущность есть в соответствии с этим моментом то неопределенное, для которого форма есть иное. Таким образом, сущность не есть такая сущность, которая в самой себе есть абсолютная рефлексия, а она определена как лишенное формы тождество; она материя.

Пример снятой положенности – красота, которая подчиняется каким-то правилам восприятия (положениям, положенности), но при этом всегда показывает блеск, делающий даже тождественные вещи не тождественными себе: привычная вещь вдруг «вспыхнула», и эта вспышка может быть, образно говоря, «снята», сохранена в культурной памяти.

b) Форма и материя

1. Сущность становится материей, когда ее рефлексия определяет себя так, что она относится к сущности как к лишенному формы неопределенному. Материя есть, следовательно, простое лишенное различий тождество, которое есть сущность, с определением – быть иным формы. Поэтому она собственная основа или субстрат формы, так как составляет рефлексию в себя определений формы или то самостоятельное, с которым они соотносятся как с положительным удерживанием себя.

Если абстрагироваться от всех определений, от всякой формы какого-нибудь нечто, то останется неопределенная материя. Материя есть нечто совершенно абстрактное. (– Материю нельзя ни видеть, ни осязать и т. д. – то, что видят или осязают, – это уже определенная материя, т. е. единство материи и формы.) Однако это абстрагирование, из которого проистекает материя, не есть лишь внешнее устранение и снятие формы, но, как было показано, форма через самое себя низводит себя до этого простого тождества.

Материю нельзя ни видеть, ни осязать – Гегель спорит с античной метафизикой, где наблюдатель не видит и не осязает материю, но ее видит демиург, делающий из нее вещи. Для Гегеля такая позиция демиурга – результат нашего абстрагирования, а не первичная рабочая позиция, требуемая самой материей.

Далее, форма предполагает материю, с которой она соотносится. Но это не значит, что форма и материя противостоят друг другу внешне и случайно; ни материя, ни форма не самосущи, другими словами, не вечны. Материя безразлична к форме, но это безразличие есть определенность тождества с собой, в которую форма возвращается как в свою основу. Форма предполагает материю именно потому, что она полагает себя как снятое и тем самым соотносится с этим своим тождеством как с чем-то иным. И наоборот, форма предполагается материей, ибо материя не простая сущность, которая сама непосредственно есть абсолютная рефлексия, а сущность, определенная как положительное, именно как то, что дано лишь как снятое отрицание. – Но с другой стороны, так как форма полагает себя как материю, лишь поскольку она сама себя снимает и тем самым предполагает материю, то материя также определена как лишенное основания удерживание себя. Равным образом материя не определена как основание формы; так как материя полагает себя как абстрактное тождество снятого определения формы, то она не тождество как основание, и потому форма по отношению к ней лишена основания. Тем самым форма и материя определены, и та и другая, не как положенные друг другом, не как основание друг друга. Материя есть скорее тождество основания и основанного как основа, противостоящая этому отношению формы. Это общее им определение безразличия есть определение материи как таковой и составляет также взаимоотношение их обеих.

Точно так же и определение формы – быть соотношением их как различенных – есть другой момент их взаимного отношения. – Материя, то, что определено как безразличное, есть пассивное в противоположность форме как тому, что деятельно. Форма как соотносящееся с собой отрицательное есть противоречие внутри самого себя, есть то, что распадается, отталкивает себя от себя и определяет себя. Она соотносится с материей и положена так, чтобы соотноситься с этим удерживанием себя как с иным. Материя, напротив, положена так, чтобы соотноситься только с самой собой и быть безразличной к иному; но в себе она соотносится с формой, ибо содержит снятую отрицательность и есть материя лишь через это определение. Она соотносится с формой как с иным лишь потому, что форма в ней не положена, что она форма лишь в себе. В ней в скрытом виде содержится форма, и лишь потому она абсолютная восприимчивость к форме, что абсолютно имеет ее внутри себя и что таково ее в себе сущее определение. Поэтому материя должна принять форму, а форма должна материализоваться, сообщить себе в материи тождество с собой, иначе говоря, устойчивость (Bestehen).

Пассивное – определение материи как пассивности, а формы как активности принадлежит еще античной метафизике. Но для Гегеля важно, что это пассивное не есть результат воздействия демиурга извне, а следствие собственной «безразличности» материи, так же как и активность формы – не результат выполнения творческого замысла, но следствие того, что в нем еще не осуществлено отрицание, что пока оно исключительно выполняет свою «меру», проводит свой канон.

Устойчивость – можно было бы перевести этот термин и как «состоятельность» (когда мы говорим о состоятельном аргументе или решении). Союз материи и формы устойчив именно в том случае, если подан как аргумент, который может быть положительным или отрицательным, но свое действие осуществляет как полагание границы положительного. Например, лопата как инструмент из такого-то материала и такой-то формы может вскопать землю, но не камень.

АБСОЛЮТНЫЙ АТРИБУТ

Выражение «абсолютно абсолютное», которое мы употребили выше, обозначает абсолютное, возвратившееся в своей форме в себя, иначе говоря, такое абсолютное, форма которого одинакова с его содержанием. Атрибут – это лишь относительно абсолютное, некоторая связь, не означающая ничего другого, кроме абсолютного в некотором определении формы. А именно, форма сначала, до своего завершенного развертывания, еще только внутрення, или, что то же самое, только внешня, и вообще есть сначала определенная форма или отрицание вообще. Но так как она в то же время дана как форма абсолютного, то атрибут составляет все содержание абсолютного; он целокупность, ранее являвшая себя как некоторый мир или как одна из сторон существенного отношения, каждая из которых сама есть целое. Но оба мира, являющийся и в себе и для себя сущий, должны были в своей сущности быть противоположными друг другу. Правда, одна сторона существенного отношения была одинакова с другой, целое было тем же, что и части, проявление силы – тем же содержанием, что и сама сила, и вообще внешнее – тем же, что и внутреннее. Но в то же время каждая из этих сторон должна была еще иметь свою собственную непосредственную устойчивость: одна сторона – как сущая непосредственность, а другая – как рефлектированная непосредственность. В абсолютном же эти различенные непосредственности низведены до видимости, и целокупность, которую составляет атрибут, положена как его истинная и единственная устойчивость: а определение, в котором он есть, положено как то, что несущественно.

Атрибут — термин Гегеля, соединяющий в себе такие смыслы, как «свойство» (обычно постоянное), «наделение свойством» (атрибуция) и «опознание вещи по свойству». Поэтому, например, «целокупность» может быть атрибутом не только количества (свойство суммировать), но и самой вещи (свойство содержать в себе сумму не одних своих свойств, но и своих опознаний и привлечения других вещей этими свойствами).

Смысл последней фразы: с точки зрения абсолютной (совершенной) реализации вещи, как мысль, так и ее внешнее выражение (слово или мимика человеческого лица) – лишь видимости, то, что оказалось видно в ходе этой реализации. Полная реализация вещи делает ее устойчивой не в том простом смысле, что ей больше некуда меняться, но в том смысле, что она не нуждается в привлечении каких-либо еще вещей для своего самоопределения, всегда опережая как реализованная любые определения. Абсолютное Гегеля стоит ближе всего к энтелехии (совершенной реализации) Аристотеля, но если энтелехия – это состояние вещи, то абсолютное – состояние состояний вещи, атрибут или самотождество ее состоятельности.

Абсолютное есть атрибут потому, что в определении тождества оно дано как простое абсолютное тождество; а к определению вообще можно теперь присоединить другие определения, например и определение, что имеются многие атрибуты. Но так как абсолютное тождество имеет лишь то значение, что не только все определения сняты, но что оно есть также рефлексия, которая сняла самое себя, то в нем все определения положены как снятые. Иначе говоря, целокупность положена как абсолютная целокупность, другими словами, атрибут имеет абсолютное своим содержанием и устойчивостью; поэтому его определение формы, благодаря которому он атрибут, также положено непосредственно как простая видимость – отрицательное как отрицательное.

Абсолютная целокупность – как следует из дальнейшего объяснения Гегеля – это закон для целокупности, иначе говоря, для реализованности вещи. Иллюстрация: если признать готовый обед целокупностью, то столовая будет абсолютной целокупностью, так как обеды – это и содержание столовой, и единственная цель прихода в нее посетителей.

Положительная видимость, которую развертывание сообщает себе через атрибут, беря конечное в его ограниченности не как нечто в себе и для себя сущее, а растворяя его устойчивость в абсолютном и расширяя его до атрибута, снимает даже то, что он атрибут; развертывание абсолютного погружает атрибут и свое различающее действие в простое абсолютное.

Иллюстрация к последнему утверждению: работа столовой, при всей изменчивости меню, поддерживает неиссякаемость потока посетителей. Тогда этот поток – пример простого абсолютного, то есть некоторая норма, основывающаяся на самом простом отношении к целокупности – к работе столовой. Но мы еще не пришли к «истинному абсолютному» – к пище, как основанию жизни.

Но, возвращаясь таким образом из своего различения лишь к тождеству абсолютного, рефлексия в то же время не вышла из присущего ей внешнего и не пришла к истинному абсолютному. Она достигла лишь неопределенного, абстрактного тождества, т. е. того, которое имеется в определенности тождества. – Иными словами, когда рефлексия как внутренняя форма определяет абсолютное как атрибут, то этот процесс определения еще отличается oт внешнего; внутреннее определение не проникает абсолютного; его проявление состоит в том, чтобы исчезнуть в абсолютном как нечто только положенное.

Исчезнуть в абсолютном – значит, по Гегелю, быть определением, характеризующим закон как норму, но ничего не прибавляющим ни к его содержанию, ни к действию. Рефлексия как внутренняя форма понимает нормативность абсолютного, но еще не может участвовать в нем содержательно.

Итак, форма (все равно, взята ли она как внешняя или внутренняя), благодаря которой абсолютное было бы атрибутом, в то же время положена как нечто в себе самом ничтожное, как внешняя видимость или просто как способ (Art und Weise).

Способ – можно было бы также перевести как «подход», «прием» или «уловка», имея в виду те способы работы с нормой, которые не переучреждают норму и не выходят на ее границы, но лишь используют для своих целей, полагая ее «ничто» в самих себе, вопреки ее абсолютному развертыванию.

С. МОДУС АБСОЛЮТНОГО

Атрибут – это, во-первых, абсолютное в простом тождестве с собой. Во-вторых, он отрицание, и отрицание как отрицание есть формальная рефлексия-в-себя. Эти две стороны составляют прежде всего оба полюса атрибута, середина которых есть он сам, так как он есть и абсолютное, и определенность. – Второй из этих полюсов есть отрицательное как отрицательное, внешняя абсолютному рефлексия. – Иначе говоря, поскольку атрибут берется как внутреннее абсолютного и полагание им себя как модуса есть его собственное определение, модус есть вовне-себя-бытие абсолютного, утрата себя в изменчивости и случайности бытия, совершившийся переход (Ubergegangensein) абсолютного в противоположное без возвращения в себя – лишенное целокупности многообразие форм и определений содержания.

Модус (лат. modus) – в узком смысле – способ действия (ход и бег – разные модусы передвижения пешком), а в более широком, который имеет в виду Гегель, – образ действия, предшествующий разделению на субъективное намерение и объективную результативность. Этот смысл проясняют такие русские производные от этого слова, как «модальность», «модель» и «мода». Они показывают, что образ действия не сводится ни к заранее данному плану, ни к возникающим обстоятельствам.

Но модус, внешнее абсолютного, есть не только это, но и внешнее, положенное как внешнее, просто способ, стало быть, видимость как видимость или рефлексия формы в себя, стало быть, тождество с собой, которое есть абсолютное. Следовательно, на самом деле только в модусе абсолютное положено как абсолютное тождество; оно есть то, что оно есть, а именно тождество с собой, лишь как соотносящаяся с собой отрицательность, как видимость, положенная как видимость.

Поэтому, поскольку развертывание абсолютного начинает с его абсолютного тождества и переходит к атрибуту, а от атрибута к модусу, оно тем самым полностью прошло свои моменты.

Пройти моменты — так как моментом развертывания является переход от линейного движения отождествления к атрибутирующему движению отождествляющего действия, то пройти моменты может означать лишь достижение той рефлексии, при которой любой аспект видимости понимается как уже получивший свое отражение. Далее Гегель указывает двусмысленность такого отражения – оно должно быть определенным и одновременно содержать в себе готовые способы движения, например, возвратность, чтобы быть опознанным как отражение, а не только быть «предельно внешним».

Но во-первых, оно этим не есть чисто отрицательное отношение к этим определениям, а это его действие само есть рефлектирующее движение, единственно лишь в качестве которого абсолютное есть поистине абсолютное тождество. – Во-вторых, развертывание абсолютного имеет при этом дело не только с внешним и модус не есть только предельная внешность (ausserste Ausserlichkeit), а так как он есть видимость как видимость, то он есть возвращение в себя, сама себя растворяющая рефлексия, в качестве которой абсолютное есть абсолютное бытие. – В-третьих, развертывающая рефлексия по видимости начинает со своих собственных определений и с внешнего, по видимости принимает модусы или же определения атрибута как находимые в наличии где-то вне абсолютного, и ее действие по видимости состоит в том, что она лишь возвращает их в неразличенное тождество.

На самом же деле она имеет в самом абсолютном ту определенность, с которой она начинает. Ибо абсолютное как первое неразличенное тождество само есть лишь определенное абсолютное или атрибут, так как оно неподвижное, еще не рефлектированное абсолютное. Эта определенность, так как она определенность, принадлежит к рефлектирующему движению; лишь благодаря этому движению абсолютное определено как первое тождественное, и точно так же лишь благодаря ему оно имеет абсолютную форму и есть не просто нечто равное себе, а то, что само себя полагает равным себе.

Поэтому истинное значение модуса в том, что он есть рефлектирующее собственное движение абсолютного, процесс определения, но не такой, благодаря которому абсолютное становилось бы чем-то иным, а процесс определения только того, что оно уже есть: прозрачное внешнее, которое есть показывание его самого; некоторое движение из себя вовне, но так, что это вовне-направленное-бытие есть в такой же мере и само внутреннее и тем самым также полагание, которое есть не только положенность, но и абсолютное бытие.

Прозрачное – Гегель употребляет слово не в смысле «проницаемое для взгляда», а в смысле «не допускающее искажений изображения», что мы бы назвали оптически четким. Поэтому если бытие становится очевидным для себя, то его существование оказывается мерой бытия (способом быть отмеренным в нужную меру), а его очевидность – абсолютным бытием.

Поэтому если спрашивают о содержании развертывания [абсолютного], а именно что показывает абсолютное, то [нужно сказать, что] различие формы и содержания и без того растворено в абсолютном. Иначе говоря, содержание абсолютного и состоит именно в том, чтобы обнаруживать себя (sich manifestieren).

Абсолютное – это абсолютная форма, которая в своем раздвоении совершенно тождественна с собой, есть отрицательное как отрицательное, иначе говоря, отрицательное, которое сливается с собой и только таким образом есть абсолютное тождество с собой, также безразличное к своим различиям; другими словами, абсолютное есть абсолютное содержание; поэтому содержание есть лишь само это развертывание.

Абсолютное как это опирающееся на само себя (sich selbst tragende) движение развертывания, как способ, который есть его абсолютное тождество с самим собой, есть проявление не чего-то внутреннего и не по отношению к чему-то иному, а дано лишь как абсолютное обнаруживание себя для самого себя; оно в этом случае действительность.

Опирающееся на само себя — буквально «несущее себя самого», как мы говорим о том, что «я его выношу» или «не выношу». Это точнее, чем опора – ведь она подразумевает отталкивание, но отталкивается у Гегеля, как мы говорили, например, луч от точки, тогда как развертывание – это форма фиксации тождества развернутого и не развернутого, к примеру, тождества окружности и границы круга – они действительно «выносят» друг друга.

ОСУЩЕСТВЛЕННАЯ ЦЕЛЬ

1. В своем соотношении со средством цель уже рефлектирована в себя; но ее объективное возвращение в себя еще не положено. Деятельность цели через свое средство еще направлена против объективности как первоначальной предпосылки, и заключается эта деятельность именно в том, чтобы быть безразличной к определенности. Если бы деятельность состояла опять-таки лишь в том, чтобы определять непосредственную объективность, то продукт был бы в свою очередь лишь средством, и так далее до бесконечности; в результате получилось бы только целесообразное средство, а не объективность самой цели. Поэтому действующая через свое средство цель должна определять непосредственный объект не как нечто внешнее; этот объект, стало быть, должен сам через себя слиться в единство понятия, иначе говоря, указанная выше внешняя деятельность цели через ее средство должна определить себя как опосредствование и снять самое себя.

Объективное – не означает «учитывающее все аспекты внешних данных», но «представленное в качестве объекта так, что может действовать только в качестве объекта». Гегель мыслит под объективностью вовсе не какую-то фатальную необходимость, но правовую коллизию принудительных отношений, проистекающих из уже взятых на себя обязательств. Поэтому объективность противоречит целеполаганию, готовности справиться со всеми взятыми обязательствами, «безразлично к определенности». Если «целесообразное средство» справляется с отдельными обязательствами, то «объективная цель» – это цель, которая раскрывает себя как обязывающая, а не только как мотивирующая. И такая цель снимает саму себя в опосредовании, иначе говоря, в проверке того, на каких условиях были взяты обязательства, после чего их выполнение происходит отдельно от целеполагания, в снятом виде как уже не просто неотъемлемая часть, но аспект целеполагания.

Соотношение деятельности цели с внешним объектом через средство есть прежде всего вторая посылка умозаключения – непосредственное соотношение среднего члена с другим крайним членом. Это соотношение непосредственно потому, что средний член имеет в самом себе внешний объект, а другой крайний член есть точно такой же объект. Средство воздействует на него и властно над ним, потому что его объект связан с самоопределяющей деятельностью, между тем как для этого объекта присущая ему непосредственная определенность безразлична. В этом соотношении протекающий здесь процесс есть не более как механический или химический процесс; в этом объективно внешнем выступают предшествующие отношения, но под властью цели. – Однако эти процессы, как оказалось при их рассмотрении, сами собой возвращаются в цель. Следовательно, если вначале соотношение средства с обрабатываемым внешним объектом непосредственно, то оно уже ранее выступило как умозаключение, поскольку цель оказалась истинным средним членом и единством этого соотношения. Таким образом, так как средство есть объект, находящийся на стороне цели и содержащий ее деятельность, то наличествующий здесь механизм есть в то же время возвращение объективности в самое себя, в понятие, которое, однако, уже предположено как цель; отрицательное отношение целесообразной деятельности к объекту тем самым есть не внешнее отношение, а изменение и переход объективности в самой себе в цель.

Средний член – в формальной логике часть второй посылки силлогизма по типу: «Все люди смертны. Сократ – человек. Сократ смертен». Сократ имеет в себе внешний объект «человек», и «смертен» он именно как человек, а не как что-либо еще. Гегель (в других местах называющий средним членом всё индивидуальное в истории, того же Сократа или Александра Македонского) имеет в виду то, что, к примеру, умирание не безразлично для «человека», так как относится к целям физических или химических процессов, но безразлично для Сократа. Ведь с точки зрения смерти все равно, умрет ли именно он или кто-либо другой, смерть не разбирает, кого она убила. Далее Гегель рассуждает об объекте на стороне цели, например, о бессмертии мысли, если ум ставит мысль единственной целью, а она содержит в себе длящуюся без умирания деятельность ума.

То, что цель непосредственно соотносится с объектом и делает его средством, равно как и то, что она через него определяет другой объект, можно рассматривать как насилие, поскольку цель представляется имеющей совершенно другую природу, чем объект, и оба объекта также суть самостоятельные по отношению друг к другу целокупности. А то, что цель ставит себя в опосредствованное соотношение с объектом и вставляет между собой и им другой объект, можно рассматривать как хитрость разума.

Насилие – это положение Гегеля использовалось в том числе для оправдания государственного или революционного насилия как необходимого для достижения политических целей. Но на самом деле философ говорит не о насилии как принуждении к действию, а о насилии как принуждении объекта выступать не только как объект, например, мысли выступать не только как чистая мысль, а как мысль о чем-то.

Хитрость разума – оборот Гегеля, означающий способность достичь цели несколькими недостаточными средствами вместо одного достаточного, наподобие технологических хитростей, вроде изготовления инструментов из подручных, не приспособленных к этому материалов. Но для хитрости разума важно, что это не процесс «снятия», так как любой инструмент ограничен ситуацией его применения, поэтому хитрость разума нельзя использовать для оправдания политических манипуляций, в которых как раз происходит «снятие», ложь сохраняется в законсервированном виде. Пример такой хитрости: любая субъективная мотивация, отличающаяся от действительной цели совершаемого действия, но выглядящая не менее целесообразной. Для Гегеля речь здесь должна идти не о субъективности (поскольку специфического становления субъекта не происходит), а о подстановке разумом объекта исходя из несомненности разумного целеполагания.

Конечность разумности заключает в себе, как уже было отмечено, тот момент, что цель имеет дело с предпосылкой, т. е. с объектом как чем-то внешним. В непосредственном соотношении с объектом она сама вступила бы в сферу механизма или химизма и тем самым было бы подвергнуто случайности и гибели ее определение – быть в себе и для себя сущим понятием. А как такая, цель выставляет объект как средство, заставляет его вместо себя изнурять себя внешней работой, обрекает его на истощение и, заслоняя им себя, сохраняет себя от механического насилия.

Механизм – здесь: действие правил физической механики и объяснение всего механическими причинами, как и химизм – объяснение всего химическими реакциями (например, буквалистское понимание любви как «химии» в романном прочтении принципа «избирательного сродства», как это удержано в современном английском chemistry в значении любовной симпатии).

Сущее понятие – понятие, взятое как относящееся лишь к сущности, а не к ее признакам.

Работа – этот термин Гегель понимает широко, включая в него не только человеческий труд, но и любой износ, в соответствии с физической терминологией («тело совершает работу»). Работа понимается как реализация внутренних усилий, независимо, механизмом или организмом, сохраняющая внешнюю цель в другом объекте. Пример такой работы – половое размножение, внешней целью которого будет потомство, тогда как удовольствие от половых отношений (от пения соловья до человеческих романных страстей) Гегель отнес бы к хитрости разума, а не к собственной работе тела.

Далее, будучи конечной, цель имеет конечное содержание; тем самым она не нечто абсолютное, иначе говоря, не есть нечто совершенно в себе и для себя разумное. Средство же есть внешний средний член умозаключения – осуществления цели; поэтому разумность [цели] проявляет себя в средстве как разумность, сохраняющая себя в этом внешнем ином и как раз через это внешнее. Постольку средство выше, чем конечные цели внешней целесообразности; плуг нечто более достойное, нежели непосредственно те выгоды, которые доставляются им и служат целями. Орудие сохраняется, между тем как непосредственные выгоды преходящи и забываются. Посредством своих орудий человек властвует над внешней природой, хотя по своим целям он скорее подчинен ей.

Но цель не только находится вне механического процесса, но и сохраняется в нем и есть его определение. Как понятие, которое существует свободно по отношению к объекту и его процессу и которое есть самое себя определяющая деятельность, цель сливается в механизме лишь с самой собой, ибо она в такой же мере есть в себе и для себя сущая истина механизма. Власть цели над объектом есть это для себя сущее тождество, и ее деятельность есть проявление этого тождества. Как содержание цель есть в себе и для себя сущая определенность, которая в объекте дана как безразличная и внешняя; деятельность же цели есть, с одной стороны, истина процесса, а [с другой], как отрицательное единство – снятие видимости чего-то внешнего. Именно как абстракция безразличная определенность объекта столь же внешним образом заменяется другой; но простая абстракция определенности есть в своей истине целокупность отрицательного, конкретное понятие, полагающее внешнее внутрь себя.

Содержание цели – это ее отрицательность как простая рефлектированная в себя особенность, отличная от ее целокупности как формы. Ввиду этой простоты, определенность которой есть в себе и для себя целокупность понятия, содержание выступает как то, что остается тождественным в реализации цели.

Особенность – в языке Гегеля означает не просто специфику, но некоторую «обособленность», ту часть целого, которую можно противопоставить ему, в отличие от свойства, которое всегда входит в целое как таковое. Например, если целью растения является рост, то выросшее растение – это особенность, так как мы отличаем это состояние от всех стадий роста; более того, противопоставляем «выросшее» «растущему».

Телеологический процесс есть перевод понятия, существующего отчетливо как понятие, в объективность; этот перевод в нечто иное, служащее предпосылкой, оказывается слиянием понятия с самим собой через само себя. Содержание цели и есть это тождество, существующее в форме тождественного. При всяком переходе понятие сохраняется; например, когда причина становится действием, причина сливается в действии лишь с самой собой; но в телеологическом переходе само понятие как таковое уже существует как причина, как абсолютное, свободное по отношению к объективности и ее внешней определимости, конкретное единство. Внешнее, в которое переводит себя цель, уже само, как мы видели, положено как момент понятия, как форма его различения внутри себя. Поэтому цель имеет во внешнем свой собственный момент; и содержание как содержание конкретного единства есть ее простая форма, которая в различенных моментах цели – как субъективная цель, как средство и опосредствованная деятельность и как объективная цель – не только в себе остается равной себе, но и существует как то, что остается равным себе.

Телеология — учение о цели бытия, в узком смысле – философское учение о целесообразности всего существующего, а в широком смысле (именно его имеет в виду Гегель) – учение о целесообразности не только сущего, но и бытия.

Собственный момент — можно понять как «повод», с тем отличием, что повод предшествует действию, а момент входит в действие или, с другой точки зрения, действие входит в него.

О телеологической деятельности можно поэтому сказать, что в ней конец есть начало, следствие – основание, действие – причина, что она становление уже ставшего, что в ней обретает существование только уже существующее и т. д., т. е. что вообще все определения отношения, которые принадлежат к сфере рефлексии или непосредственного бытия, утратили свои различия и что то, что высказывается как нечто иное – например конец, следствие, действие и т. д., – в самом отношении цели уже не имеет определения чего-то иного, а скорее положено как тождественное с простым понятием.

2. При ближайшем рассмотрении продукта телеологической деятельности оказывается, что цель в нем лишь внешня, поскольку он абсолютная предпосылка по отношению к субъективной цели, а именно поскольку удовлетворяются тем, что целесообразная деятельность с помощью средства относится к объекту лишь механически и на место одной безразличной его определенности полагает другую, столь же внешнюю ему. Подобного рода определенность, которую цель сообщает объекту, отличается в общем от другой, чисто механической определенности тем, что первая есть момент единства и, стало быть, хотя она и внешня объекту, однако в самой себе не есть нечто чисто внешнее. Объект, обнаруживающий такое единство, есть целое, к которому его части – его собственная внешняя данность – безразличны; он определенное, конкретное единство, соединяющее внутри себя различенные отношения и определенности. Это единство, которое не может быть постигнуто исходя из специфической природы объекта и определенное содержание которого отличается от свойственного объекту содержания, само по себе не есть механическая определенность, но в объекте оно еще механично. Как в этом продукте целесообразной деятельности содержание цели и содержание объекта внешни друг другу, точно так же относятся между собой и в других моментах умозаключения их определения: в связующем среднем члене – целесообразная деятельность и объект, служащий средством, а в субъективной цели (другом крайнем члене) – бесконечная форма, как целокупность понятия и его содержание. По тому соотношению, которое связывает субъективную цель с объективностью, одна посылка – соотношение объекта, определенного как средство, с внешним еще объектом, – так же как и другая, – соотношение субъективной цели с объектом, который делают средством, – суть непосредственные соотношения.

Продукт – по Гегелю, не просто результат производства, но и производная деятельности, любой промежуточный результат. В продукте, конечно, различаются «содержание цели» и «содержание объекта»: автомобиль не едет еще не только тогда, когда его собирают на заводе, но и когда он стоит в автосалоне. Тогда как движущийся автомобиль оказывается в субъективной цели бесконечной формой, хозяин рассчитывает ездить на нем сколько угодно, а в объективной цели – целокупным понятием, каким должен быть автомобиль. Ниже Гегель отождествляет продукт с заключением, выводом, который еще не приобрел собственной действительности.

Это умозаключение страдает поэтому недостатком формального умозаключения вообще: те соотношения, из которых оно состоит, сами не суть заключения или опосредствования, а скорее уже предполагают то заключение, средством получения которого они должны служить.

Если рассматривать одну посылку, – непосредственное соотношение субъективной цели с объектом, который в силу этого соотношения становится средством, то окажется, что цель не может соотноситься с объектом непосредственно; ведь объект есть нечто столь же непосредственное, как и тот служащий другим крайним членом объект, в котором цель должна быть осуществлена через опосредствование. Поскольку они таким образом положены как разные, между этой объективностью и субъективной целью должно быть вставлено средство, с помощью которого они соотносятся друг с другом; но это средство точно так же есть уже определенный целью объект, между объективностью которого и телеологическим определением необходимо вставить новое средство, и так далее до бесконечности. Тем самым положен бесконечный прогресс опосредствования. – То же самое имеет место и относительно другой посылки – соотношения средства с еще неопределенным объектом. Так как они совершенно самостоятельны, то они могут быть соединены лишь в чем-то третьем, и так далее до бесконечности. – Или, наоборот, так как посылки уже предполагают заключение, то заключение, каково оно через указанные лишь непосредственные посылки, может быть только несовершенным. Заключение, или продукт целесообразной деятельности, есть не что иное, как объект, определенный внешней ему целью, стало быть, то же самое, что и средство. Поэтому в самом таком продукте получилось лишь средство, а не осуществленная цель; иначе говоря, цель на самом деле не достигла в нем никакой объективности. – Поэтому совершенно безразлично, рассматривают ли определенный внешней целью объект как осуществленную цель или только как средство; это – соотносительное, самому объекту внешнее, не объективное определение.

Бесконечный прогресс опосредствования – примером такого прогресса можно считать подготовку к поездке, в рамках которой нужно сначала проложить путь, потом учесть погодные условия и т. д., равно как и саму поездку. Для нее надо принять во внимание, к примеру, степень усталости и износ машины: те самые опосредования, влияющие на поездку. В практической жизни мы просто относимся к этому как к «внешнему», не требуя «объективного определения», но природа вынуждена относиться к этому, как к своему, хотя бы потому, что некоторые «заключения» в ней гибнут, не успев реализоваться: сами организмы, их части, намерения, возможности.

Следовательно, все объекты, в которых осуществляется внешняя цель, суть в такой же мере лишь средства к цели. То, что должно быть употреблено для осуществления той или иной цели и что по существу своему должно считаться средством, есть средство, назначение которого – быть израсходованным. Но и объект, который должен содержать осуществленную цель и выступать как ее объективность, тоже преходящ; он точно так же осуществляет свою цель не через спокойное, самосохраняющееся наличное бытие, а лишь поскольку он расходуется; ибо он соответствует единству понятия лишь постольку, поскольку внешняя его сторона, т. е. его объективность, снимается в этом единстве. – Дом, часы могут казаться целями по отношению к орудиям их изготовления; но камни, балки или колесики, оси и т. д., составляющие действительность цели, выполняют эту цель лишь через давление, которое они испытывают, через химические процессы, которым они подвергаются под действием воздуха, света, воды, через трение и т. д. и от которых они избавляют человека. Следовательно, они выполняют свое назначение тем, что их употребляют и расходуют, и тому, чем они должны быть, они соответствуют лишь через свое отрицание. Они не соединены с целью положительно, потому что они имеют в самом себе [свое] самоопределение лишь внешним образом и суть лишь относительные цели или по существу своему лишь средства.

Израсходованный – означает не «растраченный по частям», а «использованный на полную мощность».

Эти цели, как было показано, имеют вообще ограниченное содержание; их форма – это бесконечное самоопределение понятия, ограничившего себя из-за этого содержания до внешней единичности. Ограниченное содержание делает эти цели несоответствующими бесконечности понятия и неистинными; такая определенность подвержена становлению и изменению уже через сферу необходимости, через бытие, и она преходяща.

3. Тем самым получается в результате, что внешняя целесообразность, которая еще только имеет форму телеологии, достигает, собственно говоря, лишь средств, а не объективной цели, так как субъективная цель остается внешним, субъективным определением, или же, если цель деятельна и осуществляет себя (хотя бы только в средстве), она еще непосредственно связана с объективностью, погружена в нее; сама цель есть объект, и цель, можно сказать, постольку не достигает средства, поскольку ее осуществление необходимо еще до того, как она могла бы быть выполнена с помощью средства.

На самом же деле результат есть не только внешнее отношение цели, но и истина этого отношения – внутреннее отношение цели и объективная цель. Самостоятельная по отношению к понятию внешняя проявленность объекта, которую цель делает своей предпосылкой, положена в этой предпосылке как несущественная видимость и уже снята также сама по себе; поэтому деятельность цели, собственно говоря, лишь выявляет эту видимость и снимает ее. – Как выяснилось через понятие, первый объект становится средством через передавание, так как в себе он целокупность понятия, и его определенность, которая есть не что иное, как сама внешняя проявленность, положена лишь как внешнее, несущественное и потому выступает в самой цели как ее собственный момент, а не как независимый от нее.

В этом абзаце Гегель называет видимостью показатель результата, который уже не нужен, когда цель достигнута, отношением цели – результат, а целью – саму жизнь после достижения этого результата.

Передавание – поручение, причем, не только человеку, но и обстоятельствам. Например, город для нас становится местом проживания не только потому, что мы его обживаем, но и потому, что мы сами узнаем, какие наши действия оказываются средствами для жизни в городе. При этом он вполне «определен» в системе домов, улиц и коммуникаций. А для городской жизни всё это – внешнее, так как цель города – не в том, чтобы были улицы, транспорт, но чтобы они оказались «моментами» для совсем других дел.

В силу этого определение объекта – быть средством, есть совершенно непосредственное определение. Поэтому для того, чтобы сделать этот объект средством, субъективная цель не нуждается ни в каком насилии или другом утверждении своей силы в отношении объекта, кроме утверждения себя самой; разрешение (Entschluss), раскрытие (Aufschluss), это определение самого себя, есть лишь внешняя положенность объекта, который непосредственно подчинен здесь цели и не имеет по отношению к ней никакого другого определения, кроме ничтожности [своего] в-себе-и-для-себя-бытия.

Разрешение и раскрытие – метафоры Гегеля, обозначающие способность объекта выглядеть не просто в своей видимости, но и как-либо еще. Он показывает, что если с точки зрения задачи это могут быть новые аспекты объекта, то с точки зрения цели они ничего не прибавляют к определению объекта, который в любом случае «ничтожен», не таков, каким должен быть, исходя из цели.

<…>

Итак, после того как субъективность, для-себя-бытие понятия перешло, как мы видели, в его в-себе-бытие, в объективность, оказалось в дальнейшем, что в объективности вновь появилась отрицательность для-себя-бытия понятия; понятие определило себя в объективности так, что его особенность есть внешняя объективность, иначе говоря, оно определило себя как простое конкретное единство, внешняя проявленность которого есть его самоопределение. Движение цели достигло теперь того, что момент внешней проявленности не только положен в понятии и понятие есть не только долженствование и стремление, но как конкретная целокупность тождественно с непосредственной объективностью. Это тождество есть, с одной стороны, простое понятие и равным образом непосредственная объективность, но, с другой – оно столь же существенно есть опосредствование, и лишь через него как само себя снимающее опосредствование оно есть эта простая непосредственность; так понятие состоит по существу своему в том, чтобы как для-себя-сущее тождество быть отличным от своей в-себе-сущей объективности и тем самым внешне проявляться, но в этой внешней целокупности быть ее самоопределяющим тождеством. Как такое, понятие есть теперь идея.

Иллюстрация этого абзаца: семечко, заключавшее в себе дерево, которого мы не видим в нем, стало деревом, которое и может существовать как таковое. Но при этом дерево как понятие реализовалось во внешней объективности его строения, ствола и ветвей, и определяется именно как строение, даже если мы не говорим о подробностях этого строения, а только о дереве. Поэтому, с одной стороны, мы в любом дереве видим непосредственно его самого, с другой стороны, опосредуем особенности его развития и строения. Понятие о дереве включает в себе знание ствола и веток, и движение цели позволяет дереву принести плод и семена. Идея – это образ дерева, включающий в себя как понятие о нем самом, о его росте и плодовитости, так и образ ствола и веток. Лишь тогда дерево будет узнано в любом случае, в том числе природой, а не станет только парадоксальным движением на пути к цели, о котором речь шла до этого.

ИДЕЯ

Идея есть адекватное понятие, объективно истинное или истинное как таковое. Если что-либо истинно, оно истинно через свою идею, иначе говоря, нечто истинно, лишь поскольку оно идея. – Выражение «идея» вообще-то часто употреблялось в философии, как и в обычной жизни, и для [обозначения] понятия и даже для [обозначения] простого представления: «У меня еще нет никакой идеи об этой тяжбе, об этом здании, об этой местности» – означает только, что у меня нет о них представления. Кант реабилитировал выражение «идея» как понятие разума. – Понятие же разума есть, согласно Канту, понятие о безусловном, а в отношении явлений оно трансцендентно, т. е. оно не может иметь адекватного ему эмпирического применения. Понятия разума, по Канту, служат для понятийного постижения (Begreifen), а понятия рассудка – для понимания (Verstehen) восприятий. – На самом же деле, если понятия рассудка действительно понятия, то они понятия (Begriffe) – посредством их постигают (wird begriffen), и понимание восприятий посредством понятий рассудка будет постижением. Если же понимание есть только акт определения восприятий посредством таких определений, как, например, целое и части, сила, причина и тому подобное, то оно означает лишь акт определения посредством рефлексии, так же как и под пониманием можно подразумевать всего лишь определенный акт представления совершенно определенного чувственного содержания; так, если, описывая человеку дорогу, говорят, что она в конце леса поворачивает налево, и он, скажем, отвечает: «понимаю», то это «понимание» не означает ничего другого, кроме схватывания [сказанного] представлением и памятью. – «Понятие разума» тоже несколько нескладное выражение; ведь понятие – это вообще нечто относящееся к разуму; а поскольку разум отличают от рассудка и от понятия как такового, он целокупность понятия и объективности. – В этом смысле идея есть то, что разумно; она необусловленное потому, что лишь то имеет условия, что существенно соотносится с объективностью, но не с такой объективностью, которая определена им самим, а с такой, которая еще проявляется внешне и безразлично к нему, как это еще имело место во внешней цели.

Трансцендентное – Кант различает трансцендентное (выходящее за пределы всякого возможного опыта), трансцендентальное (находящееся вне опыта, но определяющее его) и эмпирическое (принадлежащее опыту). Гегель смещает рассуждение Канта: для него эти понятия отсчитываются не от субъекта, а от мира явлений. Поэтому далее он сближает постижение и понимание, которые разделял Кант: для Канта постижение – это как нестандартное решение задачи, и для этого необходим разум (производство понятий), а понимание – как применение готового метода, для чего достаточно рассудка (употребления понятий). Для Гегеля сами решения располагаются в мире явлений, обладая собственной решимостью, она и делает понимание вызовом постижению, а постижение – стимулом понимания. Если Кант мыслит морально, то Гегель – юридически: в области права необходимо «разумное» решение задачи, исходя из тех вызовов, которые она содержит в себе, а не которыми грозит нам.

Так как выражение «идея» сохраняется для [обозначения] объективного или реального понятия и его отличают от самого понятия, а тем более от простого представления, то следует, далее, еще в большей мере отвергнуть ту оценку идеи, согласно которой ее принимают за нечто лишь недействительное, и об истинных мыслях говорят, что они только идеи. Если мысли суть нечто чисто субъективное и случайное, то они, разумеется, не имеют никакой иной ценности, но в этом отношении они стоят не ниже преходящих и случайных действительностей (Wirklichkeiten), которые равным образом не имеют никакой другой ценности, кроме ценности случайностей и явлений.

Если же полагают, что идея, наоборот, не имеет ценности истины потому, что она в отношении явлений трансцендентна, что в чувственном мире ей не может быть дан совпадающий с ней предмет, то это – странное недоразумение, ибо идее отказывают в объективной значимости потому, что ей недостает-де того, что составляет явление, неистинное бытие объективного мира. В отношении практических идей Кант признает, что «нет ничего более вредного и менее достойного философа, чем невежественные ссылки на мнимо противоречащий идее опыт. Самого опыта вовсе не было бы, если бы, например, государственные учреждения были созданы в свое время согласно идеям и если бы вместо них грубые понятия не сделали тщетными все благие намерения именно потому, что они были заимствованы из опыта». Кант считает идею чем-то необходимым, целью, которую следует ставить себе как прообраз для некоего максимума, стремясь как можно больше приблизить к ней состояние действительности.

Но так как выяснилось, что идея есть единство понятия и объективности, [т. е.] истинное, то ее следует рассматривать не только как цель, к которой надлежит приближаться, но которая сама всегда остается чем-то потусторонним, а так, что все действительное есть лишь постольку, поскольку оно имеет внутри себя идею и выражает ее. Предмет, объективный и субъективный мир не только должны вообще совпадать с идеей, но сами суть совпадение понятия и реальности; реальность, не соответствующая понятию, есть просто явление, нечто субъективное, случайное, произвольное, что не есть истина. Когда говорят, что в опыте нет ни одного предмета, который всецело совпадал бы с идеей, то идея противопоставляется действительному как некое субъективное мерило. Но чем поистине должно было бы быть нечто действительное, если в нем нет его понятия и его объективность вовсе не соответствует этому понятию, – этого никто не скажет, ибо такое действительное было бы ничто. Механический и химический объект, равно как и субъект, лишенный духа, и дух, сознающий лишь конечное, а не свою сущность, имеют, правда, в самих себе – каждый сообразно своей природе – свое понятие существующим не в своей собственной свободной форме.

Дух — ключевое понятие философии Гегеля, обозначающее высшую умственную способность, высшую реализацию ума, ум как верховное начало, не просто разумное, но умопостигаемое устройство всего. Дух, сознающий конечное, – например, это способ решения задач, инженерный ум, а дух, сознающий свою сущность, – это живое начало мышления, запуск мышления, философский ум или мировой ум, делающий все не просто существующим, а живым благодаря мысли.

Но они вообще могут быть чем-то истинным, лишь поскольку они суть соединение их понятия и реальности, их души и их тела. Такие целостности, как государство, церковь, перестают существовать, когда разрушается единство их понятия и их реальности; человек (и живое вообще) мертв, когда в нем отделяются друг от друга душа и тело. Мертвая природа – механический и химический мир (если под мертвым понимают именно неорганический мир, иначе оно не имело бы никакого положительного значения), мертвая природа, если ее разделяют на ее понятие и ее реальность, есть не более как субъективная абстракция мыслимой формы и бесформенной материи. Дух, который не был бы идеей, единством самого понятия с собой, понятием, имеющим своей реальностью само понятие, был бы мертвым духом, лишенным духа, материальным объектом.

Бытие достигло значения истины, поскольку идея есть единство понятия и реальности; бытием обладает теперь, следовательно, лишь то, что есть идея. Поэтому конечные вещи конечны, поскольку они в самих себе имеют реальность своего понятия не полностью, а нуждаются для этого в других, – или, наоборот, поскольку они предполагаются как объекты и тем самым имеют в самих себе понятие как внешнее определение. Самое высшее, чего они достигают со стороны этой конечности, – это внешняя целесообразность. В том, что действительные вещи не совпадают с идеей, выражается их конечность, неистинность, в соответствии с чем объекты определены механически, химически или внешней целью каждый сообразно своей сфере и в присущих объективности отношениях. Возможность того, что идея не вполне выработала свою реальность, не полностью подчинила ее понятию, основывается на том, что у нее самой ограниченное содержание, что так же как она по существу своему есть единство понятия и реальности, точно так же она по существу своему и их различие; ведь только объект есть непосредственное, т. е. лишь в-себе-сущее, единство. А если бы какой-нибудь предмет, например государство, вовсе не соответствовал своей идее, т. е., вернее, если бы оно вовсе не было идеей государства, если бы его реальность – наделенные самосознанием индивиды – совершенно не соответствовала понятию, то это означало бы, что отделились друг от друга его душа и его тело; душа отлетела бы в отдаленные сферы мысли, а тело распалось бы на отдельные индивидуальности. Но, составляя по существу своему их природу, понятие государства есть в них столь могущественный импульс, что они вынуждены придавать ему реальность (хотя бы лишь в форме внешней целесообразности) и принимать его таким, какое оно есть, иначе они должны были бы погибнуть. Самое плохое государство, реальность которого менее всего соответствует понятию, поскольку оно еще существует, все еще есть идея; индивиды еще повинуются властвующему понятию.

Гегель сближает неистинность и конечность – ведь в обоих случаях истина не осуществляется как единственное правомочное полагание бытия, последнее возникает не «каким положено», а положено ему быть дальше, как закону положено быть незыблемым, – а как его ограничили неположенным, не имеющим достаточных оснований образом.

Импульс – не просто стимул, но «заряд», как мы говорим «заряд бодрости», «кофе меня зарядил». Гегель рассуждает о том, что даже если для граждан государство бесполезно, оно все равно стимулирует их к таким взаимодействиям, которые иначе были бы для них обременительны. Когда эти взаимодействия осуществляются, граждане видят их результаты в государственной жизни, в отличие от бытового общения, которое может быть как об стенку горох. Телом государства оказываются граждане, как состав государства, «свод» его деятелей, а душой – законы, принимаемые не просто на разумных основаниях, но, как отмечает Гегель, и с «умными» целями – закон не только должен способствовать оптимальному распределению сил и средств, но и ставить целью умное начало их жизненного использования. Это помогает Гегелю понять идею не просто как образец, идеал для строительства общества, но как цель ума, позволяющую ему оставаться сосредоточенным и не рассыпаться на объективации.

Но идея имеет не только более общий смысл истинного бытия, единства понятия и реальности, но и более определенный смысл единства субъективного понятия и объективности. Ведь понятие как таковое само уже есть тождество себя и реальности; ибо неопределенное выражение «реальность» не означает вообще ничего другого, кроме определенного бытия; а таким бытием понятие обладает в своей особенности и единичности. Далее, объективность равным образом есть целокупное понятие, перешедшее из своей определенности в тождество и слившееся с самим собой. В указанной выше субъективности определенность или различие понятия есть видимость, которая непосред ственно снята и возвращена в для-себя-бытие или в отрицательное единство, есть приписываемый предикат. А в этой объективности определенность положена как непосредственная целокупность, как внешнее целое. Идея теперь оказалась понятием, снова освободившимся от непосредственности, в которую оно было погружено в объекте, освободившимся, чтобы обрести свою субъективность, и отличающим себя от своей объективности, которая, однако, в равной мере определяется этим понятием и лишь в нем имеет свою субстанциальность. Это тождество было поэтому правильно определено как субъект-объект; оно столь же формальное или субъективное понятие, сколь и объект как таковой. (…)

Реальность – в буквальном переводе с латыни означает «вещественность», «мир вещей»; и именно поэтому Гегель считает этот термин недостаточно определенным: из него непонятно, говорится ли о вещах как об осуществлении замыслов или соответствии мыслей о них, или же речь идет о вещах как обстоятельствах существования, в том числе обстоятельствах мысли. Поэтому Гегель терминологически употребляет слова «истина» и «действительность», а слово «реальность» использует для обозначения того, что идея вообще имеет касательство к вещам, к чему-то сбывающемуся как вещь для других или для самой себя. Например, любой замысел реален, потому что видит себя как реализацию при определенных условиях, а мечта реальна настолько, насколько она сюжетна.

Субстанциальность – способность осуществить себя в качестве собственного основания. Так, субстанциальность вещи – в прочности и оформленности ее материи, а субстанциальность действия – в продуманности замысла. Субстанциальность субъективности тогда – в субъективной понятности идеи, которая уже понята.

ЖИЗНЬ

Идея жизни касается столь конкретного и, если угодно, реального предмета, что согласно обычному представлению о логике может показаться, будто, трактуя об этой идее, выходят за пределы логики. Разумеется, если логика должна содержать лишь пустые, мертвые формы мысли, то в ней вообще не могла бы идти речь о такого рода содержании, как идея или жизнь. Но если предмет логики – абсолютная истина, а истина как таковая заключается по существу своему в процессе познания, то необходимо было бы по крайней мере рассмотреть [в логике] процесс познания. – И в самом деле, вслед за так называемой чистой логикой обычно дают прикладную логику – логику, имеющую дело с конкретным познаванием, – не говоря уже о той большой доле психологии и антропологии, включение которой в логику часто считается необходимым.

Процесс — у Гегеля это слово никогда не означает последовательность или цепь причинно-следственных связей, но такое проведение процедур, после каждой из которых ситуация самой действительности и самой мысли меняется. Например, лечение есть только действие, тогда как выздоровление – процесс, потому что, когда выздоравливаешь, чувствуешь себя иначе. Тогда процесс познания – это превращение умозаключений в творческие решения («процесс познания есть понятие»), а жизненный процесс, отождествляемый ниже с жизнью – это способность живого жить ввиду своей цели, и при этом, несмотря на нее, в каждый момент, заключая тем самым идею в собственной жизненности.

Но антропологическая и психологическая сторона процесса познания касается его явления, в котором понятие для самого себя еще не таково, чтобы обладать равной себе объективностью, т. е. иметь предметом само себя. Та часть логики, которая этим занимается, не относится к прикладной логике как таковой; иначе пришлось бы включить в логику все науки, ибо каждая наука есть постольку прикладная логика, поскольку она состоит в том, чтобы облекать свой предмет в формы мысли и понятия. – Субъективное понятие имеет предпосылки, которые представлены в психологической, антропологической и других формах. Но в логику предпосылки чистого понятия должны входить, лишь поскольку они имеют форму чистых мыслей, существенных абстракций (abstrakte Wesenheiten) – определения бытия и сущности. И точно так же из состава познания (постижения понятием самого себя) должны рассматриваться в логике не всякие виды его предпосылки, а лишь тот, который сам есть идея; но эта предпосылка необходимо должна быть рассмотрена в логике. Непосредственная идея и есть эта предпосылка; в самом деле, так как процесс познания есть понятие, поскольку понятие налично для самого себя, но как субъективное находится в соотношении с объективным, то понятие соотносится с идеей как с выступающей в качестве предпосылки или как с непосредственной идеей. Непосредственная же идея – это жизнь.

(…) В сфере жизни, этого единства ее понятия во внешней объективности, в абсолютной множественности атомистической материи, мышление, держащееся определений рефлективных отношений и формального понятия, совершенно теряет все свои мысли; вездесущность простого в многообразном внешнем есть для рефлексии абсолютное противоречие, а поскольку рефлексии приходится в то же время понять эту вездесущность из восприятия жизни и тем самым признать действительность этой идеи, идея эта есть для рефлексии непостижимая тайна, так как рефлексия не схватывает понятия или схватывает его не как субстанцию жизни. – Однако простая жизнь не только вездесуща, но безусловно есть устойчивость и имманентная субстанция своей объективности; а как субъективная субстанция она импульс, а именно специфический импульс особенного различия, и столь же существенно она единый и всеобщий импульс того специфического, что возвращает это свое обособление к единству и сохраняет его в последнем. Лишь как это отрицательное единство своей объективности и своего обособления жизнь есть соотносящаяся с собой, для себя сущая жизнь, душа. Она тем самым есть по существу своему единичное, соотносящееся с объективностью как с чем-то иным, как с неживой природой. Поэтому изначальное суждение жизни состоит в том, что она как индивидуальный субъект отделяет себя от объективного и, конституируясь как отрицательное единство понятия, создает предпосылку непосредственной объективности.

Вездесущность – данный богословский термин Гегель использует для обозначения способности понятия исходить из любой ситуации, равно как и единиц, составляющих бытие, связывать себя с любым предметом, который может быть куда угодно перемещен. Вездесущность противопоставляется не частному присутствию, а частному перемещению (например, изменению содержания понятия).

Субстанция – Гегель употребляет этот термин классической философии, означающий «самостоятельно существующее», буквально «основа, подставка», всегда с оттенком «основание для решения, делающее решение единственно правильным». Тогда «имманентная субстанция» – способность принимать верные решения, к примеру, способность природы производить новые поколения, а «субъективная субстанция» – способность субъекта (духа, природы, человека) делать уже принятое решение мотивом для своего поступка, то есть для различения и различия.

Обособление – у Гегеля это фактический синоним слова «поступок», но увиденный не со стороны вовлеченности, а со стороны переживания единичности каждой вещи.

Жизнь следует поэтому рассматривать, во-первых, как живой индивид, который есть для себя субъективная целокупность и выступает в качестве предпосылки как безразличный к объективности, противостоящей ему как безразличная.

Индивид — латинский перевод греческого слова «атом», имеется в виду, что невозможно переживать природу, не пережив ее как единичную, даже если дальнейшая объективация природы будет безразлична к этому переживанию. Но именно поэтому необходимо узнать жизнь как «процесс», осуществляющий объективацию как производительную силу, а не как готовый результат. Тогда эти объективации будет преодолены во вновь возникших индивидах (потомстве).

Во-вторых, жизнь есть жизненный процесс, состоящий в снятии своей предпосылки, в полагании безразличной к жизни объективности как отрицательной и в осуществлении себя как силы объективности и ее отрицательного единства. Этим жизнь делает себя всеобщим, которое есть единство самого себя и своего иного. Жизнь есть поэтому, в-третьих, процесс рода, заключающийся в том, что она снимает свою порозненность и относится к своему объективному наличному бытию как к самой себе. Этот процесс есть, стало быть, с одной стороны, возврат к своему понятию и повторение первого расщепления, становление новой индивидуальности и смерть первой непосредственной индивидуальности; но с другой стороны, углубившееся в себя понятие жизни есть становление относящегося к самому себе понятия, существующего для себя как всеобщее и свободное, – переход к процессу познания.

Порозненность – наличие в жизни поколений, преодолеваемое тем, что идея понимается как относящаяся не к бытию вообще, а к наличному бытию. Последнее всегда сбывается так, как если бы процесс рода уже давал непреложные результаты, т. е. «законы» природы (у Гегеля закон – синоним непреложного). В самом бытии они становятся «законами» духа.

Феноменология духа

Главный свой труд Гегель написал как первый том задуманной им «Системы наук», далее он, полностью обратившись к преподаванию, не систематизировал науку, но излагал ее для различных аудиторий. Первоначально предметом книги, вышедшей в 1807 году, должно было стать «сознание»: его Гегель понимал не просто как мышление внутри себя, но как способ откликаться на события и на само бытие, как мост от «знания» к «действительности»: от присвоенного человеком – к правомочно существующему в бытии.

Но потом замысел расширился: героем книги стал дух, интеллектуальный принцип, которому подчиняется и природа, и наше отношение к ней, и который, в конце концов, завоевывает всеобщее доверие. Труд Гегеля стал авантюрным романом про то, как дух, противореча себе, ошибаясь и споря с собой, раскрывается в истории, в самом бытии (в итоге созидая его норматив). Книга стала и романом воспитания, изобразившим жизнь духа, как его постоянную готовность учиться даже в данные ему в длительности существований отсрочки – мы смотрим на долго существующие вещи, а тем временем дух выполняет «домашние задания».

Книга вышла из типографии в 1807 году и сразу обратила на себя внимание читателей композицией: была построена новаторски, как индукция, от простого к сложному, от чувственных и опытных данных – к интеллектуальным открытиям. И это не было объяснение сложных вещей через простые. Наоборот, с первых страниц нужно было понимать, как возникают разного рода данные, благодаря чему мы чувствуем или понимаем. В этом «Феноменология духа» наследовала стилю энциклопедий, которые тоже требовали осваивать сложные предпосылки современных наук в ходе применения вычитанных из статей и рубрик знаний. Но труд Гегеля – уже не энциклопедия, он не обучает наукам и искусствам, но показывает, как дух учится бытию; и мы сами в ходе этого обучения становимся немного другими, начинаем в большей степени «быть», чем раньше.

Прежде всего, Гегель решил пойти дальше Канта: если Кант искал, какие свойства субъекта определяют его способность познания, то Гегель, наоборот, – как устройство знания узаконивает субъекта в качестве того, кто извлекает содержание из познания. Но значение книги – не только в исследовании самих причин появления субъекта и предметного знания, но и в более общем понимании интеллектуальной сферы не как области операций и аналогий, но как самого простого способа для события сбыться истиной бытия.

В. САМОСОЗНАНИЕ

IV. ИСТИНА ДОСТОВЕРНОСТИ СЕБЯ САМОГО

В рассмотренных до сих пор способах достоверности истинное для сознания есть нечто иное, нежели само сознание. Но понятие этого истинного исчезает в опыте о нем; напротив, оказывается, что предмет в том виде, в каком он был непосредственно в себе, – сущее чувственной достоверности, конкретная вещь восприятия, сила рассудка – не есть поистине, а это «в себе» оказывается способом, каким предмет есть только для некоторого «иного»; понятие о нем снимается в действительном предмете, или: первое непосредственное представление [снимается] в опыте; и достоверность была потеряна в истине. Но теперь возникло то, что не имело места в этих прежних отношениях, а именно достоверность, которая равна своей истине, ибо для достоверности предмет ее есть она сама, а для сознания истинное есть само сознание. Правда, тут есть и некоторое инобытие; сознание именно различает, но оно различает такое инобытие, которое для него в то же время есть нечто такое, что не различено. Если мы назовем понятием движение знания, а предметом – знание как покоящееся единство или «я», то мы увидим, что не только для нас, но для самого знания предмет соответствует понятию. – Или иначе, если понятием называется то, что есть предмет в себе, а предметом – то, что есть он как предмет или что есть он для некоторого «иного», то ясно, что в-себе-бытие и для-некоторого-иного-бытие есть одно и то же; ибо в-себе[-бытие] есть сознание; но оно точно так же есть и то, для чего есть некоторое «иное» (в-себе [-бытие]); и для сознания в-себе[-бытие] предмета и бытие его для некоторого «иного» есть одно и то же; «я» есть содержание соотношения и само соотношение; оно есть оно само по отношению к некоторому «иному» и вместе с тем оно выходит за пределы этого «иного», которое для него точно так же есть только оно само.

Сила рассудка – способность отличать достоверное от недостоверного, противоположна легковерности или неразборчивости.

[1. Самосознание в себе.] – Итак, с самосознанием мы вступаем теперь в родное ему царство истины. Посмотрим, в каком виде прежде всего выступает форма самосознания. Если мы рассмотрим эту новую форму знания – знание о себе самом, по отношению к предшествующему – к знанию о некотором «ином», то это последнее знание, правда, исчезло, но его моменты в то же время так же сохранились; и потеря состоит в том, что они здесь такие, какие они суть в себе. Бытие мнения, единичность и противоположная ей всеобщность восприятия, так же как пустое внутреннее рассудка, суть теперь не в качестве сущностей, а в качестве моментов самосознания, т. е. абстракций или различий, которые в то же время для самого сознания ничтожны или суть не различия, а полностью исчезающие сущности. Таким образом, утерян, по-видимому, только сам главный момент, т. е. простое самостоятельное существование для сознания. Но на деле самосознание есть рефлексия из бытия чувственного и воспринимаемого мира и по существу есть возвращение из инобытия. Как самосознание оно есть движение; но так как оно различает от себя только себя само как себя само, то для него различие непосредственно снято как некоторое инобытие; различие не есть, и самосознание есть только лишенная движения тавтология: я есмь я; так как различие для него не имеет также формы бытия, то оно не есть самосознание. Оно, следовательно, есть для себя инобытие в качестве некоторого бытия или в качестве различенного момента; но оно есть для себя также единство себя самого с этим различием как второй различенный момент. Обладая названным первым моментом, самосознание выступает как сознание, и для него сохранен весь простор чувственного мира, но в то же время – лишь в соотнесении со вторым моментом – с единством самосознания с самим собою; и это единство есть для самосознания вместе с тем некоторая устойчивость, которая, однако, есть только явление или различие, не имеющее в себе бытия. Но эта противоположность его явления и его истины имеет своей сущностью только истину, а именно единство самосознания с самим собой; это единство должно стать для самосознания существенным; это значит, что самосознание есть вообще вожделение. Сознание как самосознание имеет отныне двойной предмет: один – непосредственный, предмет чувственной достоверности и воcпринимания, который, однако, для самосознания отличается характером негативного, и второй – именно само себя, который есть истинная сущность и прежде всего имеется налицо только лишь в противоположности первому. Самосознание выступает здесь как движение, в котором эта противоположность снимается и становится для него равенством его самого с собой.

Вожделение – важное понятие книги Гегеля, означающее стремление сознания к овладению своим предметом, соответствие «жажды знания» для сознания. Можно было бы переводить «жажда сознания», если бы это выражение учитывало все гегелевские смыслы слова «сознание» как познания себя и осознавание собственной принадлежности к созиданию мировым духом нашего бытия. Можно понимать и как «любовь к бытию», имея в виду не только желание быть, но и осознание преимуществ бытия над простым существованием.

[2. Жизнь.] – Но предмет, который для самосознания есть негативное, со своей стороны для нас или в себе точно так же ушел обратно в себя, как и сознание, с другой стороны. Благодаря этой рефлексии в себя он стал жизнью. То, что самосознание различает от себя как сущее, содержит в себе также, поскольку оно установлено как сущее, не только способ чувственной достоверности и восприятия, но оно есть рефлектированное в себя бытие, и предмет непосредственного вожделения есть нечто живое. Ибо в-себе[-бытие] или всеобщий результат отношения рассудка к «внутреннему» вещей есть различение того, что не подлежит различению, или единство различенного. Но это единство есть, как мы видели, в такой же мере его отталкивание от себя самого; и это понятие раздваивается на противоположность самосознания и жизни: первое есть единство, для которого имеется бесконечное единство различий; а вторая есть только само это единство, так что оно не есть в то же время для себя самого. Следовательно, сколь самостоятельно сознание, столь же самостоятелен в себе его предмет. Самосознание, которое просто есть для себя и непосредственно характеризует свой предмет как негативное или которое прежде всего есть вожделение, благодаря этому скорее познает на опыте самостоятельность предмета.

Определение жизни, как оно вытекает из понятия или общего результата, с которым мы вступаем в эту сферу, достаточно для того, чтобы характеризовать жизнь без дальнейшего развития ее природы из этого понятия; ее круг замыкается в следующих моментах. Сущность есть бесконечность как снятость всех различий, чистое движение вокруг оси, покой самой бесконечности как абсолютно непокойной бесконечности, сама самостоятельность, в которой растворены различия движения, простая сущность времени, которая в этом равенстве самой себе имеет чистую форму пространства. Но различия суть в этой простой общей среде так же в качестве различий, ибо эта всеобщая текучесть обладает своей негативной природой, только будучи снятием их; но она не может снять то, что различено, если последнее не обладает устойчивым существованием. Именно эта текучесть как равная самой себе самостоятельность сама есть устойчивое существование или субстанция различий, в которой они, следовательно, суть в качестве различенных членов и для-себя-сущих частей. Бытие уже не имеет значения абстракции бытия, и их чистая существенность не имеет значения абстракции всеобщности; их бытие есть именно указанная простая текучая субстанция чистого движения внутри самого себя. Но различие этих членов между собой как различие не состоит вообще ни в какой иной определенности, кроме как в определенности моментов бесконечности или самого чистого движения.

Круг жизни – не полный ее цикл, но способность природы воспроизводить себя. Именно поэтому это чистое движение, безразличное к пространству и времени: миг возникновения может состояться где угодно и в какой угодно момент. Мы постигаем только различие нерожденного от рожденного, а не пространственно-временные характеристики рождения, хотя затем познаем рожденное уже в пространстве и времени в качестве «различенного члена» существования.

Самостоятельные члены суть для себя; но это для-себя-бытие есть скорее столь же непосредственно их рефлексия в единство, как это единство есть раздвоение на самостоятельные образования (Gestalten). Единство раздвоено, потому что оно есть абсолютно негативное или бесконечное единство; и так как оно есть устойчивое существование, то и различие обладает самостоятельностью лишь в нем. Эта самостоятельность образования предстает как нечто определенное, для «иного», ибо она есть нечто раздвоенное; и постольку снятие раздвоения совершается благодаря некоторому «иному». Но в такой же мере снятие присуще и самому образованию, ибо именно указанная текучесть есть субстанция самостоятельных образований; но эта субстанция бесконечна; образование поэтому в своем устойчивом существовании само есть раздвоение или снятие своего для-себя-бытия.

Образование – не просто получение вещью формы или устойчивая форма (образование кристаллов, геологическое образование), но те особенности формы, которые позволяют всегда опознать вещь извне. Поэтому образование может быть неопределенным для себя, но определенным для другого: лиса не знает, что она «хитрая», но охотнику это известно.

Если мы более тщательно различим содержащиеся здесь моменты, то увидим, что в качестве первого момента мы имеем устойчивое существование самостоятельных образований или подавление того, что есть различение в себе, которое в том именно и состоит, чтобы не быть в себе и не иметь устойчивого существования. Второй же момент состоит в подчинении указанного устойчивого существования бесконечности различия. В первом моменте имеется устойчиво существующее образование: как для-себя-сущая или как бесконечная в своей определенности субстанция оно восстает против всеобщей субстанции, отвергает эту текучесть и непрерывную с ней связь и утверждает себя не растворенным в этом всеобщем, а, напротив, сохраняющимся благодаря обособлению от этой своей неорганической природы и поглощению ее. Жизнь в общей текучей среде, спокойное развертывание формообразования именно благодаря этому становится движением этой природы или жизнью как процессом. Простая всеобщая текучесть есть в-себе[-бытие], а различие образований – «иное». Но эта текучесть сама становится благодаря этому различию «иным»; ибо теперь она есть для различия, которое само есть в себе и для себя и потому есть бесконечное движение, коим поглощается указанная покоящаяся среда, – жизнь как живое. – Но это перевертывание (Verkehrung) есть поэтому опять-таки перевернутость (Verkehrtheit) в себе самой; то, что поглощается, есть сущность: индивидуальность, сохраняющаяся за счет всеобщего и сообщающая себе чувство своего единства с самой собой, именно этим снимает свою противоположность «иному», благодаря коей она есть для себя; единство с самой собой, которое она себе сообщает, есть как раз текучесть различий или всеобщее растворение. Но и обратно, снятие индивидуального существования есть точно так же и порождение его. Ибо так как сущность индивидуальной формы – всеобщая жизнь – и для-себя-сущее есть в себе простая субстанция, то она, устанавливая внутри себя «иное», снимает эту свою простоту или свою сущность, т. е. она раздваивает эту простоту, и это раздваивание текучести, лишенной различия, и есть утверждение индивидуальности. Простая субстанция жизни есть, следовательно, раздвоение ее самой на формообразования и в то же время растворение этих устойчивых различий; а растворение раздвоения есть в такой же мере раздваивание или некоторое членение. Таким образом, обе стороны всего движения, которые были различены, а именно образование форм, спокойно развертывавшихся одна из другой в общей среде самостоятельности, и процесс жизни совмещаются; последний в такой же мере есть образование формы, как он есть и снятие ее; первое, образование формы, в такой же мере есть некоторое снятие как оно есть и расчленение. Текучая стихия сама есть только абстракция сущности, или: она действительна только как (форма; а то обстоятельство, что она расчленяется, есть в свою очередь раздваивание расчлененного или процесс растворения его. Весь этот круговорот составляет жизнь, – не то, что провозглашается прежде всего – непосредственная непрерывность и непроницаемость ее сущности, не устойчиво существующее формообразование и для-себя-сущее дискретное, не чистый процесс его и не простое сочетание этих моментов, а развивающееся и свое развитие, растворяющее и в этом движении просто сохраняющееся целое.

Формообразование – не только создание новых форм, но и их образование как отличительных признаков, поэтому это формообразование «спокойное» – никогда не известно, быстро или медленно будет опознан отличительный признак, скажем, узнан настоящий характер данного человека.

Перевертывание – движение рассуждения не от возможных различных свойств к утверждению их различия в разных видах вещи, но, наоборот, от разнообразия вещей к причине развертывания такого разнообразия. Это «перевертывание» оказывается «перевернутостью», то есть продуктивностью самого разнообразия в природе.

[3. «Я» и вожделение.] – Когда мы исходим из первого непосредственного единства, пройдя через моменты формообразования и процесса к единству этих обоих моментов и тем самым снова возвращаясь к первой простой субстанции, [мы видим, что] это рефлектированное единство уже не такое, как первое. По сравнению с первым непосредственным единством или единством, провозглашенным как бытие, это второе единство есть всеобщее единство, которое имеет внутри себя все эти моменты как снятые. Это единство есть простой род, который в движении самой жизни не существует для себя в качестве этого простого, а в этом результате жизнь указывает на некоторое «иное», нежели она, а именно на сознание, для которого она есть в качестве этого единства или в качестве рода.

Простой род – род не в ряду таких же родов, как, скажем «рыбы» наравне с «птицами», но единственный род, например, «живое», «мировое», «способное стать предметом мысли» и т. д.

Но эта иная жизнь, для которой род есть как таковой и которая для себя самой есть род, [т. е.] самосознание, есть для себя прежде всего лишь в качестве этой простой сущности и имеет предметом себя как чистое «я»; в опыте самосознания, который теперь подлежит рассмотрению, этот абстрактный предмет обогатится для него и получит то раскрытие, которое мы видели в жизни.

Раскрытие – со стороны объекта соответствует «открытию» со стороны субъекта, во всей полноте смыслов этого слова, от научного открытия до открытия чего-либо для себя.

Только будучи негативной сущностью оформленных самостоятельных моментов, простое «я» есть тот род или то простое всеобщее, для которого различия не есть различия; и самосознание поэтому достоверно знает себя само только благодаря снятию того другого, которое проявляется для него как самостоятельная жизнь; оно есть вожделение. Удостоверившись в ничтожности этого другого, оно устанавливает для себя эту ничтожность как его истину, уничтожает самостоятельный предмет и сообщает себе этим достоверность себя самого в качестве истинной достоверности как таковой, которая для него самого возникла предметным образом.

Но в этом удовлетворении оно узнает на опыте самостоятельность своего предмета. Вожделение и достигнутая в его удовлетворении достоверность себя самого обусловлены предметом, ибо она есть благодаря снятию этого другого; чтобы это снятие могло состояться, должно быть это другое. Самосознание, следовательно, не в состоянии снять предмет своим негативным отношением; поэтому, напротив, оно вновь его порождает, точно так же, как и вожделение. На деле сущность вожделения есть нечто иное, нежели самосознание; и благодаря этому опыту эта истина обнаружилась ему самому. Но в то же время оно точно так же абсолютно есть для себя и притом только благодаря снятию предмета, и в этом оно должно найти себе удовлетворение, ибо это – истина. В силу самостоятельности предмета оно может достигнуть удовлетворения лишь тогда, когда сам предмет в себе осуществляет негацию; и он должен осуществить в себе эту негацию самого себя, ибо он в себе есть негативное и должен быть для другого тем, что он есть. Так как он есть негация в себе самом и потому в то же время самостоятелен, он есть сознание. В жизни, которая есть предмет вожделения, негация либо присуща некоторому «иному», а именно вожделению, либо она есть в качестве определенности по отношению к другому безразличному образованию, либо в качестве неорганической общей природы жизни. Но эта общая самостоятельная природа, которой негация присуща как абсолютная, есть род как таковой или как самосознание. Самосознание достигает своего удовлетворения только в некотором другом самосознании.

Негативное отношение – это выражение имеет не моральный смысл («он негативно ко мне относится»), а аргументация, исходящая из отрицания («такого быть не может»). Пример негативного отношения самосознания к предмету: «с этим я не справлюсь».

Понятие самосознания завершено только в следующих трех моментах: а) Чистое неразличенное «я» есть его первый непосредственный предмет, в) Но сама эта непосредственность есть абсолютное опосредствование, она есть лишь в качестве снятия самостоятельного предмета, или: она есть вожделение. Удовлетворение вожделения есть, правда, рефлексия самосознания в себя самого или достоверность, ставшая истиной. с) Но истина достоверности, напротив, есть удвоенная рефлексия, удвоение самосознания. Самосознание есть предмет для сознания, который в себе самом устанавливает свое инобытие или различие как ничтожное различие и который в этом самостоятелен. Различенное, только живое образование снимает, конечно, в процессе самой жизни и свою самостоятельность, но вместе со своим различием оно перестает быть тем, что оно есть; но предмет самосознания точно так же самостоятелен в этой негативности себя самого; и тем самым он есть для себя самого род, общая текучесть в своеобразии своего обособления; он есть живое самосознание.

Удвоенная рефлексия — способность понимать сами условия нашего понимания. Например, понимание не только того, чем чувственное восприятие отличается от интеллектуального, но и в чем именно само чувство обособляется от интеллекта.

Самосознание есть для самосознания. Лишь благодаря этому оно в самом деле есть, ибо лишь в этом обнаруживается для него единство его самого в его инобытии; «я», которое есть предмет его понятия, на деле не есть предмет; предмет же вожделения существует только самостоятельно, ибо он есть всеобщая неуничтожимая субстанция, текучая себе самой равная сущность. Когда самосознание есть предмет, то последний в одинаковой мере есть «я» и предмет. – Тем самым для нас уже имеется налицо понятие духа. То, что в дальнейшем приобретает сознание, есть опыт, показывающий, что есть дух, эта абсолютная субстанция, которая в совершенной свободе и самостоятельности своей противоположности, т. е. различных для себя сущих самосознаний, есть единство их: «я», которое есть «мы», и «мы», которое есть «я». Лишь в самосознании как понятии духа – поворотный пункт сознания, где оно из красочной видимости чувственного посюстороннего и из пустой тьмы сверхчувственного потустороннего вступает в духовный дневной свет настоящего.

Неуничтожимая субстанция – это не дух (который выше уничтожимости и неуничтожимости) и не материя (о которой мы просто не знаем, уничтожима ли она), но, к примеру, мысль, понимание, структура, заинтересованность вещи в бытии. Одним словом, все формы отношения сущего к бытию.

А. САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ И НЕСАМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ САМОСОЗНАНИЯ; ГОСПОДСТВО И РАБСТВО

Самосознание есть в себе и для себя потому и благодаря тому, что оно есть в себе и для себя для некоторого другого [самосознания], т. е. оно есть только как нечто признанное. Понятие этого его единства в его удвоении, бесконечности, реализующейся в самосознании, есть многостороннее и многозначное переплетение, так что, с одной стороны, моменты этого единства надо точно отделять друг от друга, а с другой стороны, в этом различении в то же время надо принимать и признавать эти моменты и не различенными, или принимать и признавать их всегда в их противоположном значении. Эта двусмысленность различенного заключается в самой сущности самосознания, состоящей в том, что оно бесконечно или непосредственно противоположно той определенности, в которой оно установлено. Анализ понятия этого духовного единства в его удвоении представляет собой для нас движение признавания.

Пример понимания в противоположном значении: понимать мысль не как то, что продумано в глубине сознания, но как то, что понятно, хотя бы и признавая, что эта понятность устанавливается общей глубиной восприятия факта мысли. Если мы просто отождествляем мысль и понятность, то нет этого «движения признавания», иначе говоря, нет способности признать иной источник противоположного значения, кроме нашего желания противоречить общепринятому определению.

[1. Удвоение самосознания.] – Для самосознания есть другое самосознание, оно оказалось вовне себя. Это имеет двойное значение: во-первых, оно потеряло себя само, ибо оно обретает себя как некоторую другую сущность; во-вторых, оно тем самым сняло это другое, ибо оно и не видит другое как сущность, а себя само видит в другом.

Оно должно снять это свое инобытие; это есть снятие первого двусмыслия и потому само есть второе двусмыслие; во-первых, самосознание должно стремиться снять другую самостоятельную сущность, дабы этим удостовериться в себе как в сущности; во-вторых, оно тем самым стремится снять себя само, ибо это Другое есть оно само.

Двусмыслие – наличие двух смыслов в одной мысли, скажем, понимание «инобытия» и как «другого бытия» и как «ни на что не похожего бытия», или понимание «самого» как «того самого» и «самостоятельного».

Это двусмысленное снятие его двусмысленного инобытия есть точно так же некоторое двусмысленное возвращение в себя само, ибо, во-первых, благодаря этому снятию самосознание получает обратно себя само, так как оно опять становится равным себе благодаря снятию своего инобытия, а, во-вторых, оно точно так же снова возвращает ему другое самосознание, ибо оно было для себя в другом, снимает это свое бытие в другом и, стало быть, опять оставляет другое свободным.

Это движение самосознания в отношении к другому самосознанию таким способом представлялось как действование «одного»; но это действование «одного» само имеет двойное значение – оно в такой же мере его действование, как и действование иного, ибо иное столь же самостоятельно, в себе замкнуто и в нем нет ничего, что было бы не благодаря ему самому. Первое имеет предмет перед собой не так, как он прежде всего имеется только для вожделения, а имеет некоторый для себя сущий самостоятельный предмет, над которым оно поэтому не имеет для себя никакой власти, если он в себе самом не делает того, что оно делает в нем. Движение, следовательно, есть просто двойное движение обоих самосознаний. Каждое из них видит, что другое делает то же, что оно делает; каждое само делает то, чего оно требует от другого, и делает поэтому то, что оно делает, также лишь постольку, поскольку другое делает то же; одностороннее действование было бы тщетно, ибо то, что должно произойти, может быть осуществлено только обоими.

Действование – важный термин книги, означающий не просто «длительное действие», но «действие, способное проверить свой результат, и потому преодолевающее свою двусмысленность: результативное или нерезультативное». При этом оно двусмысленно: непонятно, является ли завершенной или незавершенной сама проверка результата – и поэтому оценка действования остается вопросом практического сознания. Термин близок аристотелевским «энергия» и «энтелехия», а также схоластическому «чистому акту». Далее Гегель отождествляет термин «действование» с термином «процесс изменения» при обсуждении действительного развития сознания.

Действование, следовательно, двусмысленно не только постольку, поскольку оно есть некоторое действование как в отношении к себе, так и в отношении к другому, so также и постольку, поскольку оно нераздельно есть действование как одного, так и другого.

Мы видим, что в этом движении повторяется процесс, который проявлялся как игра сил, но повторяется в сознании. То, что в том процессе было для нас, здесь есть для самих крайних [терминов]. Средний термин есть самосознание, которое разлагается на крайние термины; и каждый крайний термин есть этот обмен ее определенности и абсолютный переход в противоположный крайний термин. Но в качестве сознания он оказывается, конечно, вовне себя; однако в своем вовне-себя-бытии он в то же время удерживается внутри себя, есть для себя, и его «вовне-себя» есть для него. Ему дано, что оно непосредственно есть и не есть другое сознание, а также и то, что это другое есть для себя, только снимая себя как для-себя-сущее и будучи для себя лишь в для-себя-бытии другого. Каждое для другого есть средний термин, через который каждое с самим собой опосредствуется и смыкается, и каждое оказывается для себя и для другого непосредственной для себя сущей сущностью, которая в то же время есть таким образом для себя только благодаря этому опосредствованию. Они признают себя признающими друг друга.

Это чистое понятие признавания, удвоения самосознания в его единстве, и нужно теперь рассмотреть в том виде, в каком его процесс является для самосознания. Оно представит собой прежде всего сторону неравенства обоих [самосознании] или распадение среднего термина на крайние, которые, как крайние, противоположны друг другу и из которых один есть только признаваемое, другой – только признающее.

Признавание – в общем смысле, понимание какого-либо действия, в том числе действия самосознания в качестве разумного действия.

[2. Спор противоположных самосознаний.] – Самосознание есть прежде всего простое для-себя-бытие, равное себе самому благодаря исключению из себя всего другого; его сущность и абсолютный предмет для него есть «я», и в этой непосредственности или в этом бытии своего для-себя-бытия оно есть «единичное». То, что есть для него другое, есть в качестве предмета несущественного, отличающегося характером негативного. Но другое есть также некоторое самосознание; выступает индивид против индивида. Непосредственно выступая таким образом, они существуют друг для друга в модусе (Weise) обыкновенных предметов; они суть самостоятельные формы сознания, погруженные в бытие жизни, – ибо сущий предмет определился здесь как жизнь, – сознания, которые еще не завершили друг для друга движение абсолютной абстракции, состоящее в том, чтобы искоренить всякое непосредственное бытие и быть лишь чисто негативным бытием равного себе самому сознания, – или, другими словами, сознания, которые еще не проявили себя друг перед другом в качестве чистого для-себя-бытия, т. е. в качестве самосознания. Каждое, конечно, достоверно знает себя самого, но не другого, и потому его собственная достоверность о себе еще не обладает истиной, ибо его истиной было бы только то, что его собственное для-себя-бытие проявлялось бы для него как самостоятельный предмет, или, что то же самое, предмет проявлялся бы как эта чистая достоверность себя самого. Но, согласно понятию признавания, это возможно лишь при том условии, что как другой для него, так и он для другого, каждый в себе самом завершает эту чистую абстракцию для-себя-бытия благодаря своему собственному действованию и, в свою очередь, благодаря действованию другого.

Обыкновенные предметы – не расхожие или банальные, ничем не замечательные, а подверженные привычным для нас операциям (их можно посчитать, взвесить, увидеть, пощупать и т. д.).

Но проявление себя как чистой абстракции самосознания состоит в том, чтобы показать себя чистой негацией своего предметного модуса, или показать себя не связанным ни с каким определенным наличным бытием, не связанным с общей единичностью наличного бытия вообще, не связанным с жизнью. Это проявление есть двойное действование: действование другого и действование, исходящее от самого себя. Поскольку это есть действование другого, каждый идет на смерть другого. Но тут имеется налицо и второе действование – действование, исходящее от самого себя, ибо первое заключает в себе риск собственной жизнью. Отношение обоих самосознаний, следовательно, определено таким образом, что они подтверждают самих себя и друг друга в борьбе не на жизнь, а на смерть. – Они должны вступить в эту борьбу, ибо достоверность себя самих, состоящую в том, чтобы быть для себя, они должны возвысить до истины в другом и в себе самих. И только риском жизнью подтверждается свобода, подтверждается, что для самосознания не бытие, не то, как оно непосредственно выступает, не его погруженность в простор жизни есть сущность, а то, что в нем не имеется ничего, что не было бы для него исчезающим моментом, – то, что оно есть только чистое для-себя-бытие. Индивид, который не рисковал жизнью, может быть, конечно, признан личностью, но истины этой признанности как некоторого самостоятельного самосознания он не достиг. Каждое должно в такой же мере идти на смерть другого, в какой оно рискует своей жизнью, ибо другое для него не имеет большего значения, чем оно само; его сущность проявляется для него как нечто другое, оно – вовне себя; оно должно снять свое вовне-себя-бытие; другое есть многообразно запутанное и сущее сознание; оно должно созерцать свое инобытие как чистое для-себя-бытие или как абсолютную негацию.

Личность – у Гегеля сложное политико-правовое понятие, подразумевающее, прежде всего, личную ответственность. Здесь для него личность – особое состояние справедливости человека, когда он настолько справедливо поступает по отношению к себе, что готов пожертвовать жизнью ради своего и чужого блага, лишь бы не допустить несправедливость.

Но это подтверждение смертью в такой же мере снимает истину, которая должна была отсюда следовать, как тем самым и достоверность себя самого вообще, ибо подобно тому, как жизнь есть естественное положительное утверждение (Position) сознания, самостоятельность без абсолютной негативности, так и смерть есть естественная негация (Negation) его, негация без самостоятельности, негация, которая, следовательно, остается без требуемого значения признавания. Хотя благодаря смерти достигается достоверность того, что оба рисковали своей жизнью и презирали ее и в себе и в другом, но не для тех, кто устоял в этой борьбе. Они снимают свое установленное в этой чуждой существенности сознание, которое есть естественное наличное бытие, или: они снимают себя и снимаются в качестве крайних терминов, желающих быть для себя. Но тем самым из игры смены исчезает существенный момент – момент разложения на крайние термины противоположных определенностей – и средний термин смыкается в некоторое мертвое единство, которое разлагается на мертвые, лишь сущие, не противоположенные крайние термины; и оба не отдают себя друг другу и не получают себя обратно друг от друга через посредство сознания, а лишь равнодушно, как вещи, предоставляют друг другу свободу. Их дело – абстрактная негация, – не негация сознания, которое снимает так, что сохраняет и удерживает снятое и тем самым переживает его снимаемость.

Крайние термины – части силлогизма, в отличие от среднего термина. Так, в силлогизме «Все люди смертны. Сократ – человек. Сократ смертен» крайними терминами будут «человек» (люди) и «смертный». Гегель говорит о том, что сознание может совпадать с предметом сознания, но тогда мы снимаем противоположность субъекта и объекта, и заинтересованный в сознании субъект оказывается безучастным, мертвым носителем осознанной предметности. Например, в случае увлечения работой может быть не только раскрытие человека (что для Гегеля есть «удержание сознания»), но и полное умирание мысли, когда он ничего не знает, кроме работы.

В этом опыте самосознание обнаруживает, что жизнь для него столь же существенна, как и чистое самосознание. В непосредственном самосознании простое «я» есть абсолютный предмет, который, однако, для нас или в себе есть абсолютное опосредствование и имеет [своим] существенным моментом прочную самостоятельность. Разложение вышеназванного простого единства есть результат первого опыта; благодаря ему выявлено чистое самосознание и сознание, которое есть не просто для себя, а для другого [сознания], т. е. оно есть в качестве сущего сознания или сознания в виде вещности. Оба момента существенны; так как они на первых порах неравны и противоположены и их рефлексия в единство еще не последовала, то они составляют два противоположных вида сознания: сознание самостоятельное, для которого для-себя-бытие есть сущность, другое – несамостоятельное, для которого жизнь или бытие для некоторого другого есть сущность; первое – господин, второе – раб.

Прочный – значит у Гегеля не столько «непоколебимый» (для этого есть термин «устойчивый»), сколько «неодолимый, непреодолимый», как замок или стена.

[3. Господин и раб. – (α) Господство.] – Господин есть сознание, сущее для себя, но уже не одно лишь понятие сознания, а сущее для себя сознание, которое опосредствовано с собой другим сознанием, а именно таким, к сущности которого относится то, что оно синтезировано с самостоятельным бытием или с вещностью вообще. Господин соотносится с обоими этими моментами: с некоторой вещью как таковой – с предметом вожделения, и с сознанием, для которого вещность есть существенное; итак как а) в качестве понятия самосознания господин есть непосредственное отношение для-себя-бытия, а в) теперь он вместе с тем существует как опосредствование или для-себя-бытие, которое есть для себя только благодаря некоторому другому, то он соотносится а) непосредственно с обоими и в) опосредствованно с каждым через Другое. Господин относится к рабу через посредство самостоятельного бытия, ибо оно-то и держит раба; это – его цепь, от которой он не мог абстрагироваться в борьбе, и потому оказалось, что он, будучи несамостоятельным, имеет свою самостоятельность в вещности. Между тем господин властвует над этим бытием, ибо он доказал в борьбе, что оно имеет для него значение только в качестве некоторого негативного; так как он властвует над этим бытием, а это бытие властвует над другим, [над рабом], то вследствие этого он подчиняет себе этого другого. Точно так же господин соотносится с вещью через посредство раба; раб как самосознание вообще соотносится с вещью так же негативно и снимает ее; но в то же время она для него самостоятельна, и поэтому своим негативным отношением он не может расправиться с ней вплоть до уничтожения, другими словами, он только обрабатывает ее. Напротив того, для господина непосредственное отношение становится благодаря этому опосредствованию чистой негацией вещи или потреблением; то, что не удавалось вожделению, ему удается – расправиться с ней и найти свое удовлетворение в потреблении. Вожделению это не удавалось из-за самостоятельности вещи, но господин, который поставил между вещью и собой раба, встречается благодаря этому только с несамостоятельностью вещи и потребляет ее полностью; сторону же самостоятельности [вещи] он предоставляет рабу, который ее обрабатывает.

Вещность – способность рассматривать что-либо материальное или нематериальное как необходимое обстоятельство признанности своего существования; имеются в виду далеко не только материальные вещи. Так, поглядывание на часы, спешка по календарю делают время вещным.

В обоих этих моментах для господина получается его признанность через некоторое другое сознание; ибо это последнее утверждает себя в этих моментах как то, что несущественно, один раз – в обработке вещи, другой раз – в зависимости от определенного наличного бытия; в обоих случаях оно не может стать господином над бытием и достигнуть абсолютной негации. Здесь, следовательно, имеется налицо момент признавания, состоящий в том, что другое сознание снимает себя как для-себя-бытие и этим само делает то, что первое сознание делает по отношению к нему. Точно так же здесь налицо и второй момент, состоящий в том, что это делание второго сознания есть собственное делание первого, ибо то, что делает раб, есть, собственно, делание господина; для последнего только для-себя-бытие есть сущность; он – чистая негативная власть, для которой вещь – ничто, и, следовательно, при таком положении он есть чистое существенное делание; раб же есть некоторое не чистое, а несущественное делание. Но для признавания в собственном смысле недостает момента, состоящего в том, чтобы то, что господин делает по отношению к другому, он делал также по отношению к себе самому, и то, что делает раб по отношению к себе, он делал также по отношению к другому. Вследствие этого признавание получилось одностороннее и неравное.

Обработка – не «отделка» или «доведение до качественного состояния», но приведение вещи в рабочее состояние, по образцу «обработка земли». Господин приводит в такое состояние саму свою жизнь, а раб – свое сознание, которым решительно служит господину.

Несущественное сознание тут для господина есть предмет, который составляет истину достоверности его самого. Ясно, однако, что этот предмет не соответствует своему понятию, а в том, в чем господин осуществил себя, возникло для него, напротив, нечто совсем иное, чем самостоятельное сознание. Для него оно – не самостоятельное сознание, а, напротив, сознание, лишенное самостоятельности; он достоверно знает, следовательно, не для-себя-бытие как истину; его истина, напротив, есть несущественное сознание и несущественное действование последнего.

Несущественное сознание – свойство господина мыслить свою жизнь не как принадлежность сущностям, а как принадлежность действиям, благодаря чему он может совершить подвиг, пожертвовать жизнью, в отличие от раба. Тот самостоятелен в каждом отдельном действии (он самостоятельно выполняет все задания, сам поддерживает свой организм в рабочем состоянии и т. д.), но при этом не свободен. Истина его сознания состоит в том, что свобода в каждый момент исчезает перед действием, которое необходимо совершить, и сознание раба «оттесняется обратно».

Поэтому истина самостоятельного сознания есть рабское сознание. Правда, это последнее проявляется на первых порах вне себя и не как истина самосознания. Но подобно тому, как господство показало, что его сущность есть обратное тому, чем оно хочет быть, так, пожалуй, и рабство в своем осуществлении становится скорее противоположностью тому, что оно есть непосредственно; оно как оттесненное обратно в себя сознание уйдет в себя и обратится к истинной самостоятельности.

[(β) Страх.] – Мы видели лишь то, чем является рабство по отношению к господству. Но оно есть самосознание, а потому нам нужно рассмотреть теперь, что есть оно в себе самом и для себя самого. На первых порах для рабства господин есть сущность; следовательно, самостоятельное для себя сущее сознание есть для него истина, которая, однако, для него еще не существует в нем. Но на деле оно имеет эту истину чистой негативности и для-себя-бытия в себе самом, ибо оно эту сущность испытало на себе. А именно, это сознание испытывало страх не по тому или иному поводу, не в тот или иной момент, а за все свое существо, ибо оно ощущало страх смерти, абсолютного господина. Оно внутренне растворилось в этом страхе, оно все затрепетало внутри себя самого, и все незыблемое в нем содрогнулось. Но это чистое общее движение, превращение всякого устойчивого существования в абсолютную текучесть, есть простая сущность самосознания, абсолютная негативность, чистое для-себя-бытие, которое таким образом присуще этому сознанию. Этот момент чистого для-себя-бытия есть также для него, ибо в господине оно для него есть его предмет. Далее, оно есть не только это общее растворение вообще, но в служении оно действительно осуществляет его; тут оно во всех единичных моментах снимает свою привязанность к естественному наличному бытию и отделывается от него (arbeitet dasselbe hinweg).

Пояснение последней фразы: раб начинает выполнять искусственные для себя задания, поэтому предпочитает не замечать естественного бытия, каждое такое не замечание и есть момент создания им искусственных объектов.

[(γ) Процесс образования.] – Но чувство абсолютной власти вообще и службы в частности есть лишь растворение в себе, и хотя страх перед господином есть начало мудрости, тем не менее сознание здесь для него самого не есть для-себя-бытие. Но благодаря труду оно приходит к самому себе. В моменте, соответствующем вожделению в сознании господина, служащему сознанию казалось, что ему на долю досталась, правда, сторона несущественного соотношения с вещью, так как вещь сохраняет (behält) в этом свою самостоятельность. Вожделение удержало за собой (hat sich vorbehalten) чистую негацию предмета, а вследствие этого и беспримесное чувствование себя. Но поэтому данное удовлетворение само есть только исчезновение, ибо ему недостает предметной стороны или устойчивого существования. Труд, напротив того, есть заторможенное вожделение, задержанное (aufgehaltenes) исчезновение, другими словами, он образует. Негативное отношение к предмету становится формой его и чем-то постоянным, потому что именно для работающего предмет обладает самостоятельностью. Этот негативный средний термин или формирующее действование есть в то же время единичность или чистое для-себя-бытие сознания, которое теперь в труде, направленном вовне, вступает в стихию постоянства; работающее сознание приходит, следовательно, этим путем к созерцанию самостоятельного бытия как себя самого.

Труд – в отличие от работы, соотносящейся с познанием, труд соотносится с властью: он производится и расширяется по ее команде, даже если это просто власть над собой. Можно рассматривать труд как инобытие власти, и тогда направленность его вовне – инобытие закона, утверждение правильности цивилизации.

Формирование имеет, однако, не только то положительное значение, что служащее сознание этим становится для себя сущим как чистое для-себя-бытие, но оно имеет и негативное значение по отношению к своему первому моменту, страху. Ибо в процессе образования вещи собственная негативность, его для-себя-бытие, только благодаря тому становится для него предметом, что оно снимает противоположную сущую форму. Но это предметное негативное есть как раз та чужая сущность, перед которой оно трепетало. Теперь, однако, оно разрушает это чужое негативное, утверждает себя как таковое в стихии постоянства и становится благодаря этому для себя самого некоторым для-себя-сущим. В господине для-себя-бытие есть для него некоторое другое или оно есть только для него; в страхе для-себя-бытие присуще самому служащему сознанию; в процессе образования для-себя-бытие становится для него его собственным, и оно приходит к сознанию, что оно само есть в себе и для себя. Оттого, что форма выносится вовне, она не становится для него чем-то другим, нежели оно само, ибо именно форма есть его чистое для-себя-бытие, которое становится тут для него истиной. Таким образом, в силу этого обретения себя вновь благодаря себе самому оно становится собственным смыслом именно в труде, в котором, казалось, заключался только чужой смысл. – Для этой рефлексии необходимы оба момента – страх и служба вообще, точно так же как и процесс образования, и в то же время оба момента необходимы [одинаково] общо. Без дисциплины службы и повиновения страх не идет дальше формального и не простирается на сознательную действительность наличного бытия. Без процесса образования страх остается внутренним и немым, а сознание не открывается себе самому. Если сознание формирует, не испытав первого абсолютного страха, то оно – только тщеславный собственный смысл; ибо его форма или негативность не есть негативность в себе, и его формирование не может поэтому сообщить ему сознание себя как сущности. Если оно испытало не абсолютный страх, а только некоторый испуг, то негативная сущность осталась для него чем-то внешним, его субстанция не прониклась ею насквозь. Так как не вся полнота его естественного сознания была поколеблена, то оно в себе принадлежит еще определенному бытию; собственный смысл (der eigene Sinn) есть своенравие (Eigensinn), свобода, которая остается еще внутри рабства. Сколь мало для такого сознания чистая форма может стать сущностью, столь же мало она, с точки зрения распространения на единичное, есть общий процесс образования, абсолютное понятие; она есть некоторая сноровка, которая овладевает (mächtig ist) лишь кое-чем, но не общей властью (Macht) и не всей предметной сущностью.

Служба – такой перевод предпочтительнее, чем «служение», потому что служба подразумевает выполнение текущих обязанностей, а служение – также будущих.

Сноровка – субъективное соответствие объективной адаптации, в биологическом или социальном смысле.

В. СВОБОДА САМОСОЗНАНИЯ; СТОИЦИЗМ, СКЕПТИЦИЗМ И НЕСЧАСТНОЕ СОЗНАНИЕ

[Введение. Достигнутая здесь ступень сознания: мышление.] – Для самостоятельного самосознания, с одной стороны, только чистая абстракция «я» составляет его сущность, а с другой стороны, так как эта абстракция формируется и сообщает себе различия, то это различение не становится для него предметной, в-себе-сущей сущностью; это самосознание не становится, следовательно, «я», которое подлинно различает себя в своей простоте, или: остается равным себе в этом абсолютном различении. Напротив того, оттесненное обратно в себя сознание в процессе формирования в качестве формы образуемых вещей становится для [самого] себя предметом, и в то же время в господине оно как сознание созерцает для-себя-бытие. Но для служащего сознания как такового оба эти момента – оно само как самостоятельный предмет и этот предмет как некоторое сознание и, следовательно, как его собственная сущность – распадаются. Но так как для нас или в себе форма и для-себя-бытие есть одно и то же, и в понятии самостоятельного сознания в-себе-бытие есть сознание, то та сторона в-себе-бытия или вещности, которая обрела форму в труде, не есть какая-либо иная субстанция, как только сознание, и нам обнаружилась некоторая новая форма самосознания: сознание, которое есть для себя сущность в бесконечности или в чистом движении сознания, – сознание, которое мыслит или есть свободное самосознание. Ибо мыслить значит быть для себя своим предметом не как абстрактное «я», а как «я», которое в то же время имеет значение в – себе-бытия, или: так относиться к предметной сущности, чтобы она имела значение для-себя-бытия того сознания, для которого она есть. – Для мышления предмет движется не в представлениях или образах, а в понятиях, т. е. в некотором различаемом в-себе-бытии, которое непосредственно для сознания от него же не отличается. Представленное, оформленное, сущее как таковое имеет форму бытия чего-то иного, нежели сознания; но понятие есть в то же время нечто сущее, – и это различие, поскольку оно в самом сознании, есть его определенное содержание, – но тем, что это содержание есть в то же время содержание, постигнутое в понятиях, сознание остается непосредственно сознающим свое единство с этим определенным и различенным сущим; не так, как при представлении, когда сознание должно сперва еще особо вспомнить, что это его представление; а [так, что] понятие для меня – непосредственно мое понятие. В мышлении я свободен, потому что я нахожусь не в некотором другом, а просто не покидаю себя самого, и предмет, который для меня сущность, в неразрывном единстве есть мое для-меня-бытие; и мое движение в понятиях есть движение во мне самом. – Но в этом определении этой формы самосознания очень важно не упускать из виду того, что она есть мыслящее сознание вообще или что ее предмет есть непосредственное единство в-себе-бытия и для-себя-бытия. Одноименное сознание, отталкивающееся от себя самого, становится для себя в-себе-сущей стихией; но оно есть для себя эта стихия только лишь в качестве общей сущности, не в качестве данной предметной сущности в развитии и движении ее многообразного бытия.

Представление – отличается от образа тем, что имеет субъекта еще до того, как оказывается частью какой-то ситуации, в отличие от образа. Если представление становится объективным для духа, то его субъективность делается «стихией», начальной составляющей ситуаций.

[1. Стоицизм.] – Это свобода самосознания, когда она выступила в истории духа как сознающее себя явление, была названа, как известно, стоицизмом. Его принцип состоит в том, что сознание есть мыслящая сущность и нечто обладает для него существенностью, или истинно и хорошо для него, лишь когда сознание ведет себя в нем как мыслящая сущность.

Стоицизм – самая популярная школа античной философии эллинистического периода, настаивавшая на дисциплине ума и самоконтроле как основе счастливой жизни. По сути, стоицизм, как и противостоящее ему эпикурейство, выполнял в античности ту же функцию, какую сейчас выполняет популярная психология. Для Гегеля стоицизм – это название более общего принципа логического, а не практического обоснования справедливого поступка.

Многообразное, внутри себя различающееся распространение, разъединение и запутанность жизни есть предмет, на который направлена активность вожделения и труда. Это многообразное (vielfache) действование сжалось теперь в простое (einfache) различение, которое имеется в чистом движении мышления. Не то различие имеет больше существенности, которое выявляется как определенная вещь, или как сознание определенного естественного наличного бытия, как чувство, или как вожделение и его цель, – безразлично, устанавливается последняя собственным или чужим сознанием, – а единственно то различие, которое есть различие мысленное или которое непосредственно от меня не отличимо. Это сознание, следовательно, негативно к отношению господства и рабства; его деятельность состоит в том, что в качестве господина оно не имеет своей истины в рабе, а в качестве раба оно не имеет своей истины в воле господина и служении ему, а как на троне, так и в цепях, во всякой зависимости своего единичного наличного бытия оно свободно и сохраняет за собой ту невозмутимость, которая из движения наличного бытия, из действования так же, как из испытывания действий, постоянно удаляется в простую существенность мысли. Своенравие есть свобода, которая утверждается за единичностью и остается внутри рабства, тогда как стоицизм есть свобода, которая всегда исходит непосредственно из себя и уходит обратно в чистую всеобщность мысли и которая как всеобщая форма мирового духа могла выступить только в эпоху всеобщего страха и рабства, но и всеобщего образования (Bildung), поднявшего процесс формирования (das Bilden) до мышления.

Мысленное – здесь: существующее только в мышлении и необходимое для его нужд, а не для практического функционирования вещей. Например, мы различаем в человеке тело и душу мысленно, в то время как в практической жизни встречаем лишь одушевленное тело. В истории философии существуют и другие употребления выражения «мысленный», в значениях вроде «умопостигаемый» или «составляющий преимущественную заботу ума».

Испытывание – в данном случае: претерпевание, Гегель предпочел более экспрессивное слово для описания интеллектуальных процессов.

Хотя, далее, для стоического самосознания сущность есть не что-либо иное, чем оно, и не чистая абстракция «я», а «я», которому присуще инобытие, но в качестве мысленного различия, так что оно в своем инобытии непосредственно возвращено в себя, – тем не менее эта его сущность есть в то же время лишь абстрактная сущность. Свобода самосознания равнодушна к естественному наличному бытию, потому и ему точно так же предоставляет свободу; и рефлексия есть двойная рефлексия. Свобода мысли имеет лишь чистую мысль в качестве своей истины, которая лишена жизненного наполнения; следовательно, эта свобода есть также лишь понятие свободы, а не сама живая свобода; ибо лишь мышление вообще есть для нее сущность, форма как таковая, которая, покинув самостоятельность вещей, ушла обратно в себя. Но так как индивидуальность действуя должна была показать себя живой, или мысля должна была охватить живой мир как систему мысли, то в самой мысли для распространения действования должно было заключаться содержание того, что хорошо, а для распространения мышления – содержание того, что истинно, дабы в том, что есть для сознания, не было решительно никаких других ингредиентов, кроме понятия, которое и есть сущность. Но в том виде, в каком понятие как абстракция отрывается здесь от многообразия вещей, оно не имеет никакого содержания в самом себе, а имеет только некоторое данное [ему] содержание. Сознание, мысля содержание, конечно, уничтожает его как некоторое чуждое бытие, но понятие есть определенное понятие, а эта определенность его и есть то чуждое, которое имеется в нем. Стоицизм попал поэтому в затруднительное положение, когда перед ним возник вопрос, как выражались, о критерии истины вообще, т. е., собственно говоря, о содержании самой мысли. На обращенный к нему вопрос, что такое доброе и истинное, он в качестве ответа опять дает само бессодержательное мышление: в разумности, мол, должно состоять истинное и доброе. Но это равенство мышления себе самому опять-таки есть только чистая форма, в которой ничего не определяется; общие фразы об истинном и добром, о мудрости и добродетели, от которых он не мог уйти, поэтому, хотя в общем и возвышенные, но так как на деле они не могут способствовать развитию содержания, то они скоро начинают надоедать.

Надоедает – согласно психологии того времени, то, что призывая к действию, не может перейти в действие.

Это мыслящее сознание в том виде, как оно определилось в качестве абстрактной свободы, есть, следовательно, лишь не доведенная до конца негация инобытия; удалившись из наличного бытия только в себя, оно тут не завершило себя в качестве абсолютной негации этого бытия. Содержание имеет для него значение, правда, только как мысль, но при этом также как мысль определенная и вместе с тем – определенность как таковая.

Негация – отрицание. Гегель предпочитает латинизм, чтобы не привносить оттенок воли в освещение собственной структуры сознания.

[2. Скептицизм.] – Скептицизм есть реализация того, чего стоицизм есть только понятие, и действительный опыт того, что такое свобода мысли; она есть в себе негативное и должна проявить себя таким именно образом. С рефлексией самосознания в простую мысль о себе самом, вопреки этой рефлексии, из бесконечности на деле выпало самостоятельное наличное бытие или постоянная определенность; в скептицизме теперь для сознания обнаруживается полная несущественность и несамостоятельность этого «иного»; мысль становится всепоглощающим мышлением, уничтожающим бытие многообразно определенного мира, а негативность свободного самосознания обнаруживается себе в этом многостороннем формообразовании жизни как реальная негативность. – Из этого явствует, что подобно тому как стоицизм соответствует понятию самостоятельного сознания, выступавшего в виде отношения господства и рабства, так скептицизм соответствует реализации его, как негативного направления на инобытие, вожделению и труду. Но если вожделение и труд не могли выполнить негацию для самосознания, то, напротив, это полемическое направление против многообразной самостоятельности вещей увенчается успехом, потому что оно обращается против нее как свободное самосознание, еще раньше завершенное внутри себя; говоря определеннее – потому что в самом этом направлении есть мышление или бесконечность и самостоятельные элементы здесь со стороны их различия являются для него только исчезающими величинами. Различия, которые в чистом мышлении о себе самом суть только абстракция различий, становятся здесь всякими различиями, и всякое различенное бытие становится различием самосознания.

Скептицизм – в узком смысле античная философская школа, утверждавшая недостаточность логических процедур для понимания происходящего во внешнем мире. Гегель указывает на то, что в основе скептицизма лежат не собственные свойства логики, а определенная воля (произвол), отделяющая «происхождение» явлений от «вожделения» их знания, а «власть» разума от «труда» самих явлений.

Этим определилась деятельность скептицизма вообще и образ его действия. Скептицизм показывает диалектическое движение, которое есть чувственная достоверность, восприятие и рассудок; точно так же он показывает и несущественность того, что в отношениях господства и служения и для самого абстрактного мышления считается определенным. Названное отношение включает в себя в то же время некоторый определенный способ наличия также нравственных законов как заповедей господства; определения же в абстрактном мышлении суть понятия науки, в которую разрастается бессодержательное мышление, связывая понятие – на деле лишь внешним образом – с самостоятельным для него бытием, составляющим его содержание, и придавая значение лишь определенным понятиям, хотя бы они и были чистыми абстракциями.

Бессодержательное — лишенное содержания как способности формулировать новые понятия на основании старых данных: в скептицизме как умонастроении ограниченность данных означает и ограниченность возможностей нашего мышления делать что-нибудь с этими данными.

Диалектическое как движение негативное, взятое в его непосредственном бытии, кажется сознанию прежде всего чем-то, чему оно принесено в жертву и что не обязано бытием ему самому. Напротив того, в качестве скептицизма негативное движение есть момент самосознания, с. которым не так обстоит, что его истинное и реальное исчезает для него неведомо как, а оно само, обладая достоверностью своей свободы, позволяет исчезнуть этому другому, выдающему себя за реальное, – не только предметному как таковому, но и своему собственному отношению к нему, в котором оно считается предметным и проявляется таковым, а, следовательно, также своему восприниманию, равно как и укреплению того, что оно рискует потерять, [т. е.] софистике и своему истинному, из себя определенному и утвержденному. Благодаря этой сознающей себя негации самосознание приобретает для самого себя достоверность своей свободы, испытывает ее и тем самым возвышает ее до истины. Исчезает же «определенное» или различие, которое, каким бы образом и откуда бы оно ни было, выставляется как различие незыблемое и неизменное. В этом различии нет ничего постоянного, и оно должно исчезнуть для мышления, потому что различаемое именно в том и состоит, что само по себе оно не есть, а свою существенность оно имеет в чем-то другом; мышление же есть проникновение в эту природу различаемого, оно есть негативная сущность в качестве «простого».

Софистика – буквально «искусство мудрости»: ранняя форма идеологической рефлексии в античной философии, практически осуществлявшаяся и как умелая манипуляция эмоциями аудитории. Софисты утверждали непознаваемость мира исходя из того, что мы познаем его по принципам, сформулированным в наших социальных ситуациях и, значит, не имеющим отношения к действительному устройству мира. Софистика в этом смысле была первой критикой языка и повлияла на становление гуманитарного знания как интерпретативного, а не понятийного (подробнее см.: Кассен Б. Эффект софистики. / пер. с фр. М., 2000). Гегель утверждает: софистика путает предметность знания с «воспринимаемостью» мира. От того, что мы формулируем предметные понятия, мир не становится более воспринимаемым, но знание становится более достоверным, тогда как софисты, видя, что мир не стал прозрачнее от прозрачности наших понятий, считают, что непрозрачные понятия могут выстроить непрозрачный мир таким, каким он им угоден. В этом аспекте софисты были основателями политических технологий и речевых эффектов, когда речь действует как театр, как зрелище.

Следовательно, скептическое самосознание в переменчивости всего того, что хочет укрепиться для него, узнает на опыте свою собственную свободу как свободу им самим себе сообщенную и им сохраненную; оно есть для себя эта атараксия мышления о самом себе, неизменная и подлинная достоверность себя самого. Последняя не проистекает из чего-то постороннего, что поглотило его многообразное развитие, не проистекает как результат, который свое становление имел бы позади себя; а само сознание есть абсолютный диалектический непокой, та смесь чувственных и мысленных представлений, различия коих совпадают и коих равенство (ибо оно само есть определенность по отношению к неравному) в свою очередь точно так же растворяется. Но это сознание, вместо того чтобы быть равным себе самому сознанием, именно в этом на деле есть лишь просто случайный хаос, головокружительное движение беспрестанно себя порождающего беспорядка. Оно есть этот хаос для самого себя, ибо оно само поддерживает и производит этот движущийся хаос. Вот почему оно в этом и сознается, оно сознается, что оно есть совершенно случайное, единичное сознание, – сознание эмпирическое, ориентирующееся на то, что не имеет для него реальности, повинующееся тому, что для него не составляет сущности, делающее и претворяющее в действительность то, что не содержит для него истины. Но точно так же, как оно считает себя таким именно образом единичной, случайной и на деле животной жизнью и потерянным самосознанием, оно превращает себя, напротив, опять-таки во всеобщее себе самому равное [сознание]; ибо оно есть негативность всякой единичности и всякого различия. Из этого равенства себе самому или, лучше сказать, в самом этом равенстве оно опять впадает в указанную случайность и в хаос, ибо именно эта движущаяся негативность имеет дело только с единичным и возится со случайным. Это сознание, следовательно, есть бессознательная болтовня, переходящая от одной крайности – от себе самому равного самосознания – к другой крайности – к случайному, сбитому с толку и сбивающему с толку сознанию. Само оно не согласует эти две мысли о себе самом: то оно признает свою свободу как возвышение над всяким хаосом и всякой случайностью наличного бытия, то оно точно так же сознается в том, что снова впадает в несущественность и блуждает в ней. Оно предоставляет несущественному содержанию исчезать в его мышлении, но именно этим оно есть сознание несущественного; оно провозглашает абсолютное исчезновение, но это провозглашение есть и это сознание есть провозглашенное исчезновение: оно провозглашает ничтожество видения, слышания и т. д., а само оно видит, слышит и т. д.; оно провозглашает ничтожество нравственных существенностей – и в то же время само подчиняет свои поступки их власти. Его действия и его слова находятся всегда в противоречии друг с другом, и точно так же у него самого двойственное противоречащее сознание – сознание неизменности и равенства [с одной стороны,] и полной случайности и неравенства себе [– с другой]. Но она удерживает (hält) это противоречие самому себе непримиренным и держит себя (verhält sich) по отношению к нему так же, как и в своем чисто негативном движении вообще. Когда ему указывают на равенство, оно указывает на неравенство; а когда ему затем ставят на вид это последнее, только что им провозглашенное, оно начинает указывать на равенство; его пустословие есть на деле перебранка упрямых юнцов, из коих один говорит А, когда другой говорит Б, и Б, когда тот говорит А, и которые удовольствие противоречить друг другу приобретают ценой противоречия с самими собой.

Атараксия – греч. «невозмутимость»: понятие стоицизма и скептицизма, обозначавшее искомое состояние освобождения ума от страстей (аффектов), вроде буддистской «нирваны». Гегель замечает, что поскольку сознание есть «иное» для бытия и потому подвижно, то его невозмутимость оборачивается пререканиями и крохоборством – последнее, так как любое выделяющееся из бытия сущее будет привлекать специальное внимание.

В скептицизме сознание на опыте узнает себя поистине как сознание, противоречивое внутри себя самого; из этого опыта проистекает новая форма, сочетающая обе мысли, которые скептицизм удерживает непримиренными. Безмыслие скептицизма относительно себя самого должно исчезнуть, потому что сознание есть на деле одно сознание, в котором имеются оба эти модуса. Эта новая форма есть поэтому такая форма, которая для себя есть двойное сознание себя [с одной стороны,] как сознания освобождающегося, неизменного и себе самому равного, [а с другой,] как сознания путающегося и извращающего себя, а равно и сознание этого своего противоречия. – В стоицизме самосознание есть простая свобода самого себя; в скептицизме эта свобода реализуется, уничтожает другую сторону определенного наличного бытия, но, напротив, удваивает себя, и есть для себя теперь нечто двоякое. В силу этого удвоение, которое прежде распределялось между двумя отдельными [сознаниями] – между господином и рабом, сосредоточивается на одном; удвоение самосознания внутри себя самого, которое существенно в понятии духа, имеется, таким образом, налицо, но еще не их единство, – и несчастное сознание есть сознание себя как двойной, лишь противоречивой сущности.

Существенно – здесь, конечно, не в смысле «важно», а в смысле «направляет сознание на сущность, а не на себя самого». Мы не можем мыслить дух или интеллект вне сущности, на которую направлен этот интеллект, поэтому понятие духа подразумевает такую сущность, само при этом открывая бытие, мотивирующее направленность духа.

[3. Несчастное сознание. (Благочестивый субъективизм).] – Это несчастное, раздвоенное внутри себя сознание – так как это противоречие его сущности есть для себя одно сознание – всегда должно, следовательно, в одном сознании иметь и другое, и, таким образом, тотчас же как только оно возомнит, что оно достигло победы и покоя единства, оно из каждого сознания должно быть снова изгнано. Но его истинное возвращение в себя самого, т. е. его примирение с собой, выразит понятие духа, ставшего живым и начавшего существовать, так как этому сознанию уже присуще как одному нераздельному сознанию быть двойным сознанием: оно само есть устремление взора одного самосознания в другое, и оно само есть и то и другое самосознание, и единство обоих есть для него также сущность, но для себя оно еще не дано себе как сама эта сущность, еще не дано как единство обоих.

Несчастное сознание – идиома Гегеля, означающая сознание, неспособное утвердить себя как выражение духа, но только как выражение другого сознания. Гегель критикует несчастное сознание, но в ХХ веке в философии экзистенциализма (Камю, Сартр) лишь оно признается правильным: согласно сторонникам этого направления, сознание воспринимает себя как нечто «другое», как «выброшенность в бытие», как обреченность существованию, еще прежде чем сознает себя носителем какой-либо мысли.

[(α). Переменчивое сознание] – Так как на первых порах оно есть только непосредственное единство обоих, но оба для него – не одно и то же, а противоположны, то одно, а именно простое неизменное, для него есть в качестве сущности; другое же, сложное переменчивое – как несущественное. Оба для него – чуждые друг другу сущности; само оно, будучи сознанием этого противоречия, становится на сторону переменчивого сознания и есть для себя несущественное; но как сознание неизменности или простой сущности оно должно в то же время стремиться освободить себя от несущественного, т. е. от себя самого. Ибо хотя для себя оно, конечно, только переменчивое сознание, а неизменное для него есть нечто чуждое, тем не менее само оно есть простое и тем самым неизменное сознание, которое тем самым сознается им как его сущность, однако так, что оно само для себя опять-таки не есть эта сущность. Положение, которое оно придает обоим, не может быть поэтому равнодушием их друг к другу, т. е. не может быть равнодушием его самого к неизменному, а оно непосредственно само есть и то и другое и есть для себя отношение обоих как некоторое отношение сущности и несущности, так что эта последняя должна быть снята; но так как для него оба одинаково существенны и противоречивы, то оно есть только противоречивое движение, в котором одна противоположность не находит успокоения в другой, а вновь только порождает себя в ней как противоположность.

Таким образом, здесь имеется налицо борьба с врагом, победа над которым есть скорее поражение, достигнуть одного скорее значит потерять его в его противоположности. Сознание жизни, сознание своего наличного бытия и действования есть только скорбь об этом бытии и действовании, ибо в них оно имеет только сознание своей противоположности как сущности и сознание собственного ничтожества. Возвышаясь, оно переходит отсюда к неизменному. Но само это возвышение есть это сознание; следовательно, возвышение это непосредственно есть сознание противоположного, а именно – себя самого как единичности. Неизменное, вступающее в сознание, именно благодаря этому затрагивается в то же время единичностью и только вместе с ней оно налицо; вместо того, чтобы быть уничтоженной в сознании неизменного, единичность в нем постоянно только выступает.

Враг – Гегель так называет здесь готовое суждение сознания (враг – это тот, кто всегда наготове против тебя, в отличие от друга, который всегда готовится к будущему вместе с тобой, и потому никогда до конца не готов), оспорить которое – значит, признать его первичность. Поэтому победа такого неготового сознания оказывается поражением, и если сознание в чем-то и может утверждать после этого, то в своей уникальности, а не триумфальности.

[(β). Форма неизменного] – Но в этом движении сознание испытывает именно выступление единичности на неизменном, а неизменного – на единичности. Для сознания открывается единичность вообще в неизменной сущности, а вместе с тем открывается и его единичность в нем. Ибо истина этого движения есть именно бытие «одним» этого двойного сознания. Это единство открывается ему, но прежде всего само это единство – такое, в котором еще господствует различность обоих. Поэтому для сознания имеется налицо три способа, каким единичность связана с неизменным: во-первых, оно само для себя снова выступает как противоположное неизменной сущности, и оно отброшено назад к началу борьбы, которая остается стихией всего отношения. Во-вторых, для него в самом неизменном содержится единичность, так что она есть форма неизменного, в которое тем самым переходит весь способ существования. В-третьих, сознание находит себя само как «это» единичное в неизменном. Первое неизменное для него – только чуждая сущность, осуждающая единичность; в то время как второе, подобно ему самому, есть форма единичности, оно, в-третьих, становится духом, испытывает радость нахождения в нем себя самого и начинает сознавать, что его единичность примирена со всеобщим.

Отношение – здесь: пропорция, такое же отношение сознания к своему предмету, как отношение единичности к непреложности-неизменности. Поэтому с отношения начинается «борьба»: стремление сознания стать над своим предметом, которое только запирает сознание в его единичности, тогда как признание победы или поражения в «борьбе» «примиряет единичное со всеобщим».

То, что здесь выступает как модус и отношение неизменного, оказалось опытом, который раздвоенное самосознание совершает в своем несчастии. Этот опыт, правда, не есть одностороннее движение самосознания, ибо оно само есть неизменное сознание, а это последнее, следовательно, есть в то же время и единичное сознание, и движение есть в такой же мере движение неизменного сознания, выступающего в этом движении так же, как и другое; ибо это движение проходит через моменты, сводящиеся к тому, что сперва неизменное противоположено единичному вообще, затем, само будучи единичным, оно противоположено другому единичному и, наконец, составляет с ним «одно». Но это рассмотрение, поскольку оно принадлежит нам, здесь несвоевременно, ибо доселе перед нами возникла лишь неизменность как неизменность сознания, которая вследствие этого не есть истинная неизменность, а еще обремененная противоположностью, еще не само неизменное в себе и для себя; мы не знаем поэтому, как будет вести себя это последнее. Здесь обнаружилось лишь то, что для сознания, составляющего здесь наш предмет, вышеуказанные определения оказываются присущими неизменному.

По этой причине, следовательно, и неизменное сознание в самом своем формообразовании сохраняет характер и основу раздвоенности и для-себя-бытия по отношению к единичному сознанию. Поэтому для последнего вообще является событием, что неизменное приобретает форму единичности, подобно тому, как себя единичное сознание лишь находит противоположным неизменному, и, следовательно, это отношение у него от природы. Хотя, с одной стороны, то обстоятельство, что сознание, наконец, находит себя в нем, порождено, как ему кажется, им самим или имеет место потому, что сознание само единично, все же другая сторона этого единства, как ему кажется, принадлежит неизменному и по своему происхождению и постольку, поскольку это единство существует, а противоположность остается в самом этом единстве. На деле благодаря тому, что неизменное приобретает внешний облик, момент потустороннего не только остался, но еще больше укрепился; ибо если, с одной стороны, благодаря виду, который принимает единичная действительность, неизменное как будто приблизилось к сознанию, то, с другой стороны, оно противостоит отныне сознанию как некое непрозрачное чувственное «одно» со всей хрупкостью того, что действительно; надежда слиться с ним в одно должна оставаться надеждой, т. е. должна остаться не осуществленной и не претворенной в действительность: ибо между надеждой и осуществлением стоит не что иное, как абсолютная случайность или неподвижное равнодушие, которое содержится в самом приобретении внешнего облика, в том, что обосновывает надежду. Благодаря природе сущего «одного», благодаря действительности, в которую оно облечено, необходимо получается, что оно исчезло во времени, было в пространстве и вдали и остается просто вдали.

Внешний облик – для неизменного это осознание его как такового, которое только усиливает «момент потустороннего», то есть невозможность объяснить неизменность из законов самого сознания, при том, что чувственно неизменное вполне понимается как определенный момент усиления чувства, например, «вечной любви», видящего свой предмет как бы «вдали» (безнадежность такой любви).

[(γ). Соединение действительного и самосознания.] – Если на первых порах голое понятие раздвоенного сознания определяло себя так, что это сознание стремится к снятию себя как единичного [сознания] и к превращению в неизменное сознание, то теперь определение его стремления состоит в том, что оно, напротив, снимает свое отношение к чистому не имеющему внешнего облика неизменному и завязывает только отношение с неизменным, приобретшим внешний облик. Ибо бытие «одним» единичного [сознания] с неизменным отныне для сознания есть сущность и предмет, подобно тому как в понятии существенным предметом было только лишенное внешнего облика абстрактное неизменное; и отношение этой абсолютной раздвоенности понятия есть теперь то отношение, от которого оно должно отвернуться. Но внешнее на первых порах отношение к получившему внешний облик неизменному как некоторому чуждому действительному оно должно возвысить до абсолютного становления «одним».

Отвернуться – превратить пропорцию в уравнение, здесь: вместо суждения «неизменное относится к сознанию, как единичное – к бытию» получить «неизменное отношение к сознанию получает единичное бытие», что и обернется «абсолютным становлением сознания одним». Далее Гегель раскрывает неизменное отношение к сознанию как некоторый настрой, настроение, тот или иной модус бытия.

Движение, в котором несущественное сознание стремится достигнуть этого бытия «одним», само есть троякое движение, сообразно троякому отношению, которое у него будет к своему получившему внешний облик потустороннему: во-первых, как чистое сознание, во-вторых, как единичная сущность, которая относится к действительности как вожделение и труд, и в-третьих, как сознание своего для-себя-бытия. – Посмотрим, в каком виде имеются налицо и как определяются эти три модуса его бытия в этом общем отношении.

[(αα). Чистое сознание, настроение, благоговение.] – Итак, прежде всего, если его рассматривать как чистое сознание, то, по-видимому, получивший внешний облик неизменный, поскольку он есть для чистого сознания, устанавливается так, как он есть в себе самом и для себя самого. Но как он есть в себе самом и для себя самого – это, как уже упомянуто, еще не возникло. Чтобы он мог быть в сознании, как он есть в себе самом и для себя самого, – это должно было бы, конечно, скорее исходить от него, чем от сознания; иначе он здесь лишь односторонне наличествует через сознание и именно потому – не совершенно и не подлинно, его наличие еще отягощено несовершенством или некоторой противоположностью.

Чистое сознание – у Гегеля: представляющее свой предмет с той же ясностью, как и свое отношение к нему. Такому сознанию субъекта соответствует «настроение» объекта, и в этом случае для отношения к самому объекту вне его настроения необходимы «модусы отношения». Далее Гегель показывает, что ряд состояний сознания, такие как благоговение, описываются как некоторая субъективная настройка настроения, купающееся в настроенности настроение.

Но хотя, таким образом, у несчастного сознания нет этого наличия, тем не менее это сознание выходит в то же время за пределы чистого мышления, поскольку последнее есть абстрактное, отвращающее свой взор от единичности мышление стоицизма и лишь неспокойное мышление скептицизма (на деле лишь единичность как бессознательное противоречие и его беспрестанное движение), – оно выходит за пределы того и другого, оно сочетает и удерживает вместе чистое мышление и единичность, но оно еще не возвысилось до того мышления, для которого единичность сознания примирена с самим чистым мышлением. Оно, напротив, занимает то среднее место, где абстрактное мышление соприкасается с единичностью сознания как единичностью. Оно само есть это соприкасание; оно есть единство чистого мышления и единичности; оно есть для себя и эта мыслящая единичность или чистое мышление, и неизменное по существу само есть для него в качестве единичности. Но для него не дано то, что этот его предмет, неизменное, которое имеет для него по существу образ единичности, есть оно само, – оно само, которое есть единичность сознания.

Вот почему в этом первом модусе, в котором мы рассматриваем его как чистое сознание, оно относится к своему предмету, не мысля, а (так как оно само в себе есть, правда, чистая мыслящая единичность и его предмет – тоже, но не само их взаимное отношение есть чистое мышление) оно, так сказать, только устремляется к мышлению (geht… an das Denken hin) и есть благоговение (Andacht). Его мышление как благоговение остается диссонирующим перезвоном колоколов или теплыми клубами тумана, музыкальным мышлением, не доходящим до понятия, которое было бы единственным имманентным предметным модусом. Оно, конечно, становится для этого бесконечно чистого внутреннего чувствования его предметом, но столь приблизительно (so eintretend), что он вступает (eintritt) не как постигнутый в понятии предмет, а потому – как нечто чуждое. Благодаря этому здесь налицо внутреннее движение чистого настроения, которое чувствует себя само, но мучительно чувствует как раздвоение – движение бесконечной тоски, которая обладает уверенностью, что ее сущность есть такое чистое настроение, чистое мышление, которое мыслит себя как единичность, что она познается и признается этим предметом именно потому, что он мыслит себя как единичность. Но в то же время эта сущность есть недостижимое потустороннее, которое, как только улавливается, ускользает или, лучше сказать, уже ускользнуло. Оно уже ускользнуло, ибо, с одной стороны, оно есть неизменное, которое мыслит себя как единичность, и сознание поэтому непосредственно достигает в нем себя самого, – себя самого, но как то, что противоположно неизменному; вместо того чтобы уловить сущность, оно только чувствует ее и возвращено в себя; лишенное возможности в стремлении достигнуть этого удержать себя как это противоположное, оно, вместо того чтобы уловить сущность, уловило только несущественность. Подобно тому, как, с одной стороны, оно, стремясь достигнуть себя в сущности, улавливает только собственную отделенную действительность, так, с другой стороны, оно не может уловить «иное» как единичное или как действительное. Там, где его ищут, оно не может быть найдено; ибо оно должно быть именно чем-то потусторонним, таким, которое не может быть найдено. Если его ищут как единичное, то оно есть не какая-либо всеобщая, мысленная единичность, не понятие, а единичное как предмет, или нечто действительное, предмет непосредственной чувственной достоверности, и именно в силу этого лишь такое единичное, которое исчезло. Поэтому сознание может обрести в наличии лишь могилу своей жизни. Но так как сама могила есть действительность, а природе действительности противоречит предоставление длительного обладания [ею], то и эта наличность гроба есть только стоящая многих усилий борьба, которая должна быть проиграна. Но узнав на опыте, что гроб его действительной неизменной сущности не обладает никакой действительностью, что исчезнувшая единичность, раз она исчезла, не есть истинная единичность, оно откажется отыскивать неизменную единичность как действительную или держаться за нее как за исчезнувшую, и только благодаря этому оно способно найти единичность как подлинную или как всеобщую.

Могила – или гроб: метафора невозможности далее вычленить что-то единичное, тупика обобщающих рассуждений, который для Гегеля тождествен тупику органической жизни – как сказали бы мы, организм умирает, когда клетки перестают делиться. Хотя Гегель по-другому объяснял органическую смерть, его объяснение не противоречило бы нашему.

[(ββ) Единичная сущность и действительность. Деяния благочестивого сознания.] – Но прежде всего надо понимать возвращение настроения в себя само в том смысле, что настроение в отношении себя обладает действительностью как то, что единично. Оно есть чистое настроение, которое есть для нас или в себе, себя нашло и насыщено внутри себя, ибо хотя для него в его чувстве сущность отделяется от него, тем не менее в себе это чувство есть чувствование себя, оно почувствовало предмет своего чистого чувствования, и этот предмет есть оно само; отсюда оно выступает, стало быть, как чувствование себя или как для себя сущее действительное. В этом возвращении в себя для нас обнаружилось его второе отношение – отношение вожделения и труда, который путем снятия чужой сущности и пользования ею, а именно в форме самостоятельных вещей, подтверждает сознанию внутреннюю достигнутую им для нас достоверность его самого. Но несчастное сознание находит себя только вожделеющим и работающим; для него еще не очевидно, что в основе того, что оно находит себя таковым, лежит внутренняя достоверность его и что его чувство сущности есть это чувствование себя. Так как оно не обладает этой достоверностью для себя самого, его «внутреннее», напротив, остается еще подорванной достоверностью себя самого; подтверждение, которое оно могло бы получить в труде и потреблении, есть поэтому именно такое подорванное подтверждение; или, лучше сказать, оно само должно уничтожить в отношении себя это подтверждение, так что оно, конечно, находит в нем подтверждение, но только подтверждение того, что есть оно для себя, т. е. подтверждение своего раздвоения.

Чувствование – в отличие от чувства, способность ощутить не только выразительность, но и невыразительность (вызовы) вещи, ее «подорванное подтверждение». Чувствование как отношение к вещам отвечает поломке или дисфункции вещи как утверждению ее сущности, но поскольку вещи ломаются временно, а чувствование претендует на постоянство, оно открывает для себя «разорванную действительность» собственного постоянства.

Действительность, на которую направлены вожделение и труд, уже не есть для этого сознания нечто в себе ничтожное, подлежащее с его стороны лишь снятию и поглощению, а есть нечто такое, как оно само, – разорванная действительность, которая ничтожна в себе лишь с одной стороны, а с другой стороны есть также освященный мир; она есть образ неизменного, ибо последнее сохранило единичность в себе, и так как оно, будучи неизменным, есть всеобщее, то его единичность вообще имеет значение всякой действительности.

Если бы сознание для себя было самостоятельным сознанием, а действительность в себе и для себя была для него ничтожна, то в труде и в потреблении оно дошло бы до чувства своей самостоятельности благодаря тому, что оно само было бы тем, что снимало бы действительность. Но так как последняя есть для него образ неизменного, оно не в состоянии снять ее собою. А так как оно все же доходит до уничтожения действительности и до потребления, то совершается для него это по существу благодаря тому, что неизменное само оставляет свой образ и предоставляет его сознанию для потребления. – Сознание, с своей стороны, равным образом выступает тут как то, что действительно, но точно так же внутренне подорванным, и это раздвоение в процессе его труда и потребления проявляется в том, что оно разрывается на отношение к действительности или для-себя-бытие и на в-себе-бытие. Это отношение к действительности есть процесс изменения или действование, для-себя-бытие, которое принадлежит единичному сознанию как таковому. Но здесь оно есть также и в себе: эта сторона принадлежит неизменному потустороннему; эта сторона – способности и силы, чужой дар, который неизменное точно так же предоставляет сознанию для употребления.

В своем действовании сознание поэтому прежде всего находится в отношении двух крайностей: как деятельное посюстороннее оно стоит по одну сторону, и ему противостоит пассивная действительность, обе – в соотношении друг с другом, но обе также возвращенные в неизменное и упорствующие в себе. С обеих сторон поэтому друг другу навстречу отделяется только поверхность, которая вступает в игру движения с другой. – Одна крайность – действительность – снимается деятельной крайностью; но действительность со своей стороны может быть снята только потому, что ее неизменная сущность сама снимает ее, отталкивается от себя и оставляет отталкиваемое деятельности. Деятельная сила предстает как мощь, в которой растворяется действительность; но поэтому для этого сознания, для которого в-себе[-бытие] или сущность есть нечто другое по отношению к нему, эта мощь, в качестве каковой сознание выступает в деятельности, есть потустороннее его самого. Следовательно, вместо того чтобы из своего действования вернуться в себя и утвердиться в себе для себя самого, оно, напротив, рефлектирует это движение действования обратно в другую крайность, которая вследствие этого изображается как совершенно всеобщее, как абсолютная мощь, от которой во все стороны исходит движение и которая есть сущность как разлагающихся крайностей в том виде, в каком они выступали сначала, так и самой смены.

Разлагающихся – речь идет о математическом разложении «частного» и «всеобщего», при котором частное оказывается суммой единиц, а всеобщее – единичных ситуаций, включая ситуации обобщений и отношения к самому общему, и в таком случае смена – это переход от текущего суммирования к познаваемой сумме ситуативных решений. Слово «мощь» тоже может иметь физико-математический смысл, как совокупность возможных сумм.

За то, что неизменное сознание отрекается от своей формы и оставляет ее, а единичное сознание, напротив, воздает благодарностью, т. е. отказывает себе в удовлетворении сознания своей самостоятельности и, слагая с себя, передает сущность действования потустороннему, – благодаря обоим этим моментам взаимного отказа от себя обеих частей возникает, конечно, тем самым для сознания его единство с неизменным. Но в то же время это единство поражено разделением, опять подорвано внутри себя, и из него опять выступает противоположность всеобщего и единичного. Ибо сознание хотя и отказывается для видимости от удовлетворения своего чувствования себя, но добивается действительного удовлетворения его, ибо оно было вожделением, трудом и потреблением; как сознание оно хотело, действовало и потребляло. Само его изъявление благодарности, в котором оно признает другую крайность сущностью и снимает себя, точно так же есть его собственное действование, которое возмещает действование другой крайности и жертвующему собой благодеянию (Wohltat) противопоставляет равные деяния (Tun); если названная крайность предоставляет ему свою поверхность, сознание все-таки выражает благодарность и, отказываясь от своего действования, т. е. от самой своей сущности, совершает этим, собственно говоря, большее деяние, чем другая [крайность], которая лишь отталкивает от себя поверхностное. Все движение, следовательно, рефлектируется в крайность единичности не только в действительном вожделении, в процессе труда и потреблении, но даже в благодарении, в котором как будто совершается противоположное [этому]. Сознание чувствует себя тут в качестве этого единичного и не обманывается видимостью своего отречения, ибо истина его состоит в том, что от себя оно не отказалось, а произошла лишь двойная рефлексия в обе крайности, и в результате – повторное расщепление на противоположное сознание неизменного и на сознание противостоящего хотения, совершения, потребления и самого самоотречения, или сознание для-себя-сущей единичности вообще.

Благодарность – в немецкой традиции понимается прежде всего как интеллектуальное, а не эмоциональное движение, как мы говорим «я все время думаю о тебе» в значении «я всегда благодарен тебе». Поэтому благодарность связана для Гегеля одновременно со справедливостью и самоотречением: мысль устанавливает справедливость, а сознание отрекается от настроения в пользу мысли.

[(γγ). Самосознание на пути к разуму. (Самоумерщвление).] – Тем самым наступило третье отношение движения этого сознания, выступающее из второго как такое отношение, которое своим хотением и совершением поистине испытало себя в [своей] самостоятельности. В первом отношении оно было только понятием действительного сознания или внутренним настроением, которое в действовании и потреблении еще не действительно; второе отношение есть это претворение в действительность как внешне выраженное действование и потребление; но возвратившись из этого отношения, оно оказывается таким, которое на опыте узнает себя действительным и действующим сознанием, или таким, для которого истинно то, что оно есть в себе и для себя. Но теперь тут найден враг в наиболее свойственном ему обличии. В борьбе настроения единичное сознание выступает лишь как музыкальный, абстрактный момент; в труде и потреблении как реализации этого лишенного сущности бытия оно может непосредственно забыть о себе, и сознательная самобытность в этой действительности подавляется благодарным признаванием. Но это подавление поистине есть возвращение сознания в себя само, а именно в себя как в подлинную для него действительность.

Потребление – не только использование (истребление) продуктов, как в нашем привычном употреблении («потребитель», «общество потребления»), но и любое испытывание действований. Например: усталость, натренированность, загар, сытость, задумчивость и т. д.

Это третье отношение, в котором эта подлинная действительность составляет одну из крайностей, есть соотношение ее со всеобщей сущностью как ничтожеством; а движение этого соотношения нам еще нужно рассмотреть.

Что касается прежде всего противоположного отношения сознания, в котором его реальность для него непосредственно есть «ничтожное», то его действительное действование, стало быть, превращается в действование, исходящее от «ничто» (Tun von Nichts), его наслаждение – в чувство его несчастия. Тем самым действование и наслаждение теряют всякое всеобщее содержание и значение, – ибо, обладая ими, они обладали бы в-себе-бытием и для-себя-бытием, – и то и другое отступают в единичность, на которую сознание направлено с тем, чтобы снять ее. Себя как «это» действительное единичное сознание сознает в животных функциях. Последние, вместо того чтобы просто выполняться как нечто, что в себе и для себя ничтожно и не может приобрести важности и существенности для духа, составляют, напротив, предмет серьезных усилий и становятся прямо-таки самым важным делом, [17] поскольку именно в них и обнаруживается враг в своем специфическом обличии. Но так как этот враг, терпя поражение, возрождается, а сознание, поскольку оно сосредоточивает свое внимание на нем, вместо того чтобы освободиться от него, напротив того, всегда пребывает при этом и всегда видит себя оскверненным и так как вместе с тем это содержание, на которое направлены его усилия, есть не существенное, а самое низкое, не всеобщее, а самое единичное, то мы видим только некую ограниченную собой и своим мелким действованием, себя самое высиживающую, столь же несчастную, сколь скудную личность. Но и с тем и с другим – с чувством его несчастия и со скудостью его действования – точно так же связывается сознание его единства с неизменным. Ибо попытки непосредственного уничтожения его действительного бытия опосредствованы мыслью о неизменном и предпринимаются в этом соотношении. Опосредствованное соотношение составляет сущность негативного движения, в котором это сознание направляется против своей единичности, но которое, как соотношение в себе, столь же положительно, и произведет это единство сознания для него самого.

Наслаждение – не просто «длительное приятное переживание», которое мы воспринимаем как пассивное, но противоположность несчастью, принятие действительности своего мышления как счастливой. Скорее, нужно сопоставить это понятие с нашими «удачливость», «азарт», «бодрость», выражающими обилие чувства, в отличие от «скудости» несчастного действования.

Это опосредствованное соотношение есть, таким образом, некоторое умозаключение, в котором единичность, которая сначала фиксирует себя в противоположность в-себе [-бытия], связана с этим другим крайним термином только через посредство некоторого третьего. Через посредство этого среднего термина крайний термин – неизменное сознание – существует для несущественного сознания, в котором в то же время заключается и то, что оно точно так же существует для названного крайнего термина только через посредство этого среднего термина, и этот средний термин, следовательно, таков, что представляет друг для друга оба крайних термина и состоит обоюдным слугой каждого из них при другом. Этот средний термин сам есть сознательная сущность, ибо он есть действование, которое опосредствует сознание как таковое; содержание этого действования есть уничтожение, которому сознание подвергает свою единичность.

Обоюдный слуга – характеристика сознания как человеческой индивидуальности, например, человек служит человечеству и делу одновременно. В логике получается, что средний термин соединяет не просто понятия, но частное и общее.

Итак, в этом среднем термине сознание освобождается от действования и потребления как своего действования и потребления; оно отталкивает от себя как от для-себя – сущей крайности сущность своей воли и сваливает на средний термин или на слугу самобытность и свободу решения, а тем самым и вину своего действования. Этот посредник, как находящийся в непосредственном отношении с неизменной сущностью, служит своим советом в вопросах правды. Поступок, поскольку он есть исполнение чужого решения, со стороны действования или воли перестает быть собственным поступком. Но на долю несущественного сознания остается еще предметная сторона поступка, а именно плод его труда и потребление. Их, стало быть, оно точно так же отталкивает от себя и отказывается как от своей воли, так и от своей действительности, содержащейся в труде и потреблении; отказывается от нее, во-первых, как от достигнутой истины своей самостоятельности, обладающей самосознанием, поскольку оно двигается, представляя и произнося нечто совершенно чуждое, лишенное для него смысла; во-вторых, отказывается от нее как от внешней собственности, уступая что-то из имущества, приобретенного трудом; в-третьих, отказывается от полученного наслаждения, опять-таки полностью лишая себя его в постах и в умерщвлении плоти.

Самобытность – способность решения быть принятым самостоятельно, объективное соответствие субъективного «самостоятельность». Это слово усвоили русские славянофилы: когда граждане самостоятельны, тогда и страна самобытна. Далее Гегель употребляет для торжественности слово «вина» в старинном значении «причина, повод», как в русском «виновник торжества». На слуге всегда вина, поскольку он не может, в отличие от свободного человека, свободно брать на себя ответственность.

Благодаря этим моментам отказа от собственного решения, затем от собственности и наслаждения и, наконец, благодаря положительному моменту занятия непонятным делом оно поистине и полностью отнимает у себя сознание внутренней и внешней свободы, [сознание] действительности как своего для-себя-бытия; оно уверено, что оно поистине отреклось от своего «я» и превратило свое непосредственное самосознание в некоторую вещь, в предметное бытие. – Отказ от себя оно могло подтвердить только этим действительным пожертвованием; ибо только в последнем исчезает обман, который содержится во внутреннем признавании благодарности сердцем, образом мысли и устами, в признавании, которое хотя и отклоняет от себя всю силу для-себя-бытия и приписывает ее дару свыше, но самим этим отклонением оно сохраняет за собой внешнюю самобытность в имуществе, от которого оно не отказывается, внутреннюю же – в сознании решения, которое оно само принимает, и в сознании своего определяемого им содержания, которое оно не обменяло на чуждое содержание, бессмысленно наполняющее его.

Но в действительно совершённом пожертвовании его оставило в себе и его несчастье, подобно тому как сознание сняло действование как свое действование. То обстоятельство, что это оставление совершилось в себе, есть, однако, некоторое действование другого крайнего термина заключения, который есть в-себе-сущая сущность. Но названное пожертвование несущественного крайнего термина не было в то же время односторонним действованием, а содержало в себе действование другого [крайнего термина]. Ибо отказ от собственной воли негативен только с одной стороны, по своему понятию или в себе, но в то же время он положителен, а именно он есть утверждение воли как некоторого «иного», и – определенно – воли как чего-то не единичного, а всеобщего. Это положительное значение негативно установленной единичной воли есть для этого сознания воля другого крайнего термина, которая открывается ему – именно потому, что она есть для него «иное», – не сама собой, а благодаря третьему – посреднику, – открывается в виде совета. Поэтому для него его воля, конечно, становится всеобщей и в себе сущей волей, но оно само не есть для себя это «в себе»; отказ от своей воли как единичной не есть для него, согласно понятию, «положительное» всеобщей воли. Точно так же его отказ от имущества и потребления имеет лишь это же негативное значение, и всеобщее, которое ему благодаря этому открывается, не есть для него его собственное действование. Подобно тому как это единство предметного и для-себя-бытия, заключающееся в понятии действования и поэтому обнаруживающееся сознанию в качестве сущности и предмета, – подобно тому как это единство не есть для него понятие его действования, точно так же ему не дано непосредственно и через него самого, что это единство возникает как предмет для него; оно предоставляет служителю – посреднику – провозгласить ему ту же даже еще подорванную достоверность, что лишь в себе его несчастье есть обратное [себе], т. е. оно есть действование, которое находит себе удовлетворение в своем действовании, или оно есть блаженное наслаждение; что его скудное действование точно так же в себе есть обратное, т. е. абсолютное действование; что, согласно понятию, действование только как действование единичного есть вообще действование. Но для него самого действование и его действительное действование остается скудным действованием, его наслаждение – скорбью, а снятость их в положительном значении – чем-то потусторонним. Но в этом предмете, в котором для него действование и бытие его как «этого» единичного сознания есть бытие и действование в себе, для него возникло представление о разуме, о достоверности сознания, достоверности того, что в своей единичности оно есть абсолютно в себе или есть вся реальность.

Пожертвование – пример такого пожертвования: понимание долга как обязательства совершить какое-то действие, а не как обязанности вообще перед социальным бытием, что неизбежно приводит к признанию «абсолютного действования», то есть рассмотрению социального бытия как одного большого действования. С этого, в гегельянстве, если мы переведем его на более современные термины, начинается социальное сознание, которое отличается от индивидуального сознания тем, что количественное в нем становится качественным – например, «скудость» – «скорбью». Но и социальное сознание должно пройти через свои этапы развития и раскрытия.

II. ПРОСВЕЩЕНИЕ

Специфический предмет, на который чистое здравомыслие направляет силу понятия, есть вера как форма чистого сознания, противостоящая здравомыслию в той же стихии. Но чистое здравомыслие находится также в соотношении с действительным миром, ибо оно, как и вера, есть возвращение из действительного мира в чистое сознание. Посмотрим прежде всего, какова его деятельность по отношению к нечистым намерениям (Absichten) и превратным взглядам (Einsichten) этого мира.

Выше уже упоминалось о покоящемся сознании, которое противостоит этому круговороту, внутри себя растворяющемуся и возрождающемуся; оно составляет сторону чистого здравомыслия и намерения. Но в это спокойное сознание не входит, как мы видели, особенный взгляд на мир образованности; этот мир, напротив, сам обладает мучительнейшим чувством и истиннейшим здравым взглядом на себя самого – чувством того, что он есть разложение всего укоренившегося, словно он колесован во всех моментах своего наличного бытия и все кости у него раздроблены; точно так же он есть язык этого чувства и критикующая остроумная речь обо всех сторонах своего состояния. Чистое здравомыслие не может поэтому проявить здесь собственной деятельности и иметь собственное содержание и, следовательно, может вести себя только как формальное верное постигание этого собственного остроумного взгляда на мир и его язык. Так как этот язык рассеян и критика есть вздорная минутная болтовня, тотчас же забываемая, а целое существует только для некоторого третьего сознания, то последнее может различаться как чистое здравомыслие только благодаря тому, что оно собирает вместе указанные рассеивающиеся черты в некоторую общую картину и делает их затем взглядом всех.

Описание пытки, которую чувствует на себе Просвещение, объясняется как тем, что в просвещенном споре аргументы всегда сопровождаются контраргументами, так и тем, что из любого частного примера могут поспешно сделать общие выводы (городские слухи даже в самых просвещенных городах), чему приходится противостоять только признанием того, что сама ситуация плоха (скажем, что дела в городе идут так плохо, что слухи имеют все основания, но это не значит, что они правильны, раз они так суетны). Исходя из этого, Гегель определяет, какой должна быть стратегия здравомыслия – не просто приводить весомые аргументы, а давать конспект происходящего, в котором слухи или домыслы просто окажутся неуместными, как способные стать только действительностью факта (заговоры все-таки иногда бывают), но не фактическим содержанием нашего сознания.

Этим простым средством здравомыслие приведет к прекращению хаоса этого мира. Ибо оказалось, что не массы, определенные понятия и индивидуальности составляют сущность этой действительности, а что она имеет свою субстанцию и опору единственно в духе, который существует в качестве суждений и дискуссий, и что только заинтересованность в том, чтобы иметь содержание для этого резонерства и болтовни, сохраняет целое и массы его расчленения. В этом языке здравомыслия его самосознание еще есть для себя некоторое для-себя-сущее, «это» единичное; но суетность содержания есть вместе с тем суетность самости, имеющей об этом содержании суетное знание. Так как спокойно постигающее сознание из всей этой остроумной болтовни суетности собирает вместе наиболее меткие и вскрывающие суть дела формулировки, то вместе с прочей суетностью наличного бытия пропадает душа, еще поддерживающая это целое, – тщеславие остроумной критики. Это собрание [указанных формулировок] показывает большинству более проницательную, или всем – по меньшей мере более разнообразную остроту ума, чем их собственная, а также претензию на всеобъемлющее знание и способность критиковать вообще как нечто всеобщее, а теперь и общеизвестное; тем самым теряется единственный интерес, который еще имелся, и единичное разумение растворяется во всеобщее здравомыслие.

Резонерство – незаконная аргументация от морального долга к моральной действительности, вроде «он дурной человек, значит, он совершил это преступление».

Но над суетным знанием еще прочно высится знание о сущности, и чистое здравомыслие проявляется в подлинной деятельности лишь постольку, поскольку оно выступает против веры.

a. Борьба просвещения с суеверием

[1. Негативное отношение здравомыслия к вере.] – Разные виды негативного отношения сознания, с одной стороны, скептицизма, с другой стороны, теоретического и практического идеализма, суть подчиненные формы по отношению к форме чистого здравомыслия и его распространения, [т. е.] просвещения; ибо последнее родилось из субстанции, знает чистую самость сознания как абсолютную и равняется с чистым сознанием абсолютной сущности всей действительности. – Так как вера и здравомыслие суть одно и то же чистое сознание, но по форме противоположны – для веры сущность есть в виде мысли, а не в виде понятия, и потому – нечто просто противоположное самосознанию, для чистого же здравомыслия сущность есть самость, – то друг для друга одно есть просто негативное другого. – В том виде, в каком оба выступают в отношении друг друга, на долю веры приходится все содержание, ибо в ее спокойной стихии мышления каждый момент приобретает устойчивость; – чистое же здравомыслие сначала не имеет содержания и, напротив, есть чистое исчезание его; но в силу негативного движения в противоположность тому, что негативно ему, оно реализуется и сообщает себе некоторое содержание.

Идеализм – в широком смысле учение о приоритете идеи над действительностью знания или опыта. Тогда теоретический идеализм – это учение о приоритете идеи над знанием, а практический – над опытом.

Самость – способность предмета указывать на себя без указания на другие предметы. Так, самость содержания книги – напечатанный в ней текст. В обыденной речи, в отличие от терминологической речи Гегеля, это слово иногда употребляется моралистически, в значении близком «эгоизму».

[(α) Распространение чистого здравомыслия.] – Оно знает веру как то, что ему – разуму и истине – противоположно. Так же, как вера для него в общем есть сплетение суеверий, предрассудков и заблуждений, так сознание этого содержания для него организуется далее в царство заблуждения, в котором непосредственно, наивно и без рефлексии в себя само содержатся ложные взгляды сразу в виде общей массы сознания; но и они заключают в себе момент рефлексии в себя, или самосознания, отдельно от наивности, в виде остающегося для себя на заднем плане здравомыслия и злого умысла, которым одурачивается этот момент. Указанная масса есть жертва обмана со стороны духовенства, которое осуществляет свое завистливое тщеславие – быть единственным обладателем здравых взглядов, равно как и всякое другое своекорыстие, и в то же время вступает в заговор с деспотизмом, который в качестве синтетического лишенного понятия единства реального и этого идеального царства – случай редкостной непоследовательности – возвышается над дурным здравомыслием толпы и дурным умыслом духовенства, соединяет в себе то и другое, и из глупости народа и из того, что он сбит с толку обманывающим духовенством, презирая обе стороны, извлекает выгоду спокойного господства и удовлетворения своих желаний и произвола, но в то же время представляет собой ту же тупость здравомыслия – то же суеверие и заблуждение.

Деспотизм – принятие решений на основе смешения идеальных и реальных предпосылок событий, близко резкому русскому выражению «самодурство». Гегель излагает взгляд философов эпохи Просвещения на происхождение религии из принудительной идеализации существующих социально-политических отношений, соглашаясь с этим взглядом только частично: ведь Просвещение не может объяснить, как происхождение из частных актов идеализации соотносится со всеобщими притязаниями любой идеализации. Ошибки идеализации, как дальше поясняет Гегель, – это результат слабости воли, а не поспешных обобщений разума, так как разум обобщает прежде всего «простое сознание».

По отношению к этим трем сторонам врага просвещение ведет себя по-разному; так как его сущность есть чистое здравомыслие, в себе и для себя «всеобщее», то его истинное отношение с другим крайним термином есть отношение, в котором оно стремится к общему и одинаковому в обоих. Сторона единичности, изолирующей себя из всеобщего наивного сознания, составляет то противоположное здравомыслию, чего оно непосредственно касаться не может. Воля обманывающего духовенства и угнетающего деспота не есть поэтому непосредственно предмет их действования, а таковым служит лишенное воли здравомыслие, не разъединяющееся вплоть до для-себя-бытия, – понятие разумного самосознания, имеющее в массе свое наличное бытие, но в ней еще не наличествующее в качестве понятия. Но так как чистое здравомыслие избавляет это честное здравомыслие и его наивную сущность от предрассудков и заблуждений, то оно вырывает из рук дурного умысла реальность и власть его обмана, чье царство имеет свою почву и материал в недошедшем до понятия сознания общей массы и чье для-себя-бытие имеет свою субстанцию в простом сознании вообще.

Отношение чистого здравомыслия к наивному сознанию абсолютной сущности имеет, далее, два аспекта: с одной стороны, чистое здравомыслие в себе тождественно этому сознанию, с другой стороны, это сознание в простой стихии своей мысли предоставляет свободу абсолютной сущности, равно как и ее частям, позволяет им сообщить себе устойчивое существование и признает их лишь в качестве своего «в себе», а потому – предметно, свое же для-себя-бытие в этом «в себе» оно отрицает. – Поскольку, согласно первому аспекту, эта вера в себе есть для чистого здравомыслия чистое самосознание и должно лишь для себя стать таковым, постольку чистое здравомыслие имеет в этом понятии самосознания стихию, в которой оно реализует себя вместо ложного взгляда.

Стихия мысли – идиома, означающая способность составить из мысли об окружающем мире и знания о вещах представление обо всех вещах этого мира. Так, мы знаем, что вода замерзает, и знаем, что лед холодный, а стихия мысли связывает холод и замерзание.

Со стороны того, что оба по существу суть одно и то же и что отношение чистого здравомыслия имеет место благодаря той же и в той же стихии, его сообщение есть непосредственное сообщение и его давание и получение есть беспрепятственный переход одного в другое. Какой бы, далее, клин не вбивался в сознание, оно в себе есть та простота, в которой все растворено, забыто и наивно и которая поэтому просто восприимчива к понятию. Сообщение чистого здравомыслия вследствие этого можно сравнить со спокойным расширением или же распространением какого-нибудь аромата, беспрепятственно наполняющего собой атмосферу. Оно есть всюду проникающая зараза, сначала не замечаемая как нечто противоположное той равнодушной стихии, в которую она проникает, и потому не может быть предотвращена. Лишь когда зараза распространилась, она существует для сознания, которое беспечно отдалось ей. Ибо хотя оно восприняло в себя именно простую сущность, равную себе и ему, но в то же время оно было простотой рефлектированной в себя негативности, которая затем, согласно своей природе, раскрывается как нечто противоположное и таким образом напоминает сознанию о его прежнем образе; она есть понятие, которое есть простое знание, знающее себя само и в то же время – свою противоположность, но знающее ее внутри себя снятой. Насколько поэтому чистое здравомыслие существует для сознания, оно уже распространилось; борьба с ним указывает на имеющую место заразу; но борьба запоздала, и всякое средство лишь ухудшает болезнь, ибо она поразила самую сердцевину духовной жизни, а именно сознание в его понятии или самое его чистую сущность; поэтому в нем и нет такой силы, которая могла бы превозмочь заразу. Так как она – в самой сущности, то ее отдельные внешние проявления еще могут быть сдержаны, а поверхностные симптомы смягчены. Это ей в высшей степени выгодно, ибо она теперь не расточает силы попусту и не показывает себя недостойной своей сущности, что бывает тогда, когда она прорывается в симптомах и отдельных вспышках против содержания веры и против связи ее внешней действительности. Наоборот, теперь, словно невидимый и незаметный дух, она пробирается вглубь, в самые благородные органы и прочно завладевает чуть ли не всеми внутренностями и членами бессознательного идола, и «в одно прекрасное утро она толкает локтем товарища, и трах-тарарах! – идол повержен!», – в одно прекрасное утро, полдень которого не кровав, если зараза проникла во все органы духовной жизни; только память тогда сохраняет еще мертвый образ прежней формы духа как некоторую неизвестно как протекавшую историю; и новая, вознесенная для поклонения змея мудрости таким образом только безболезненно сбросила с себя дряблую кожу.

Органы духовной жизни – все инструменты интеллектуального познания, например, разум, интуиция, совесть и т. д.

[(β) Здравомыслие против веры.] – Но это безмолвное продвижение духа в простом «внутреннем» своей субстанции, скрывающего от себя свои действия, есть только одна сторона реализации чистого здравомыслия. Распространение последнего состоит не только в том, что равное сходится с равным; и его претворение в действительность есть не только расширение, свободное от противоположностей. Действование негативной сущности есть точно так же по существу некоторое развитие, различающееся внутри себя движение, которое как сознательное действование должно установить свои моменты в определенном явном наличном бытии и должно наличествовать как громкий шум и насильственная борьба с противоположным как таковым.

Рассмотрим поэтому, каково негативное отношение чистого здравомыслия и умысла к другому противоположному им, которое они застают наличествующим. – Чистое здравомыслие и умысел в своем негативном отношении могут быть негативностью только себя самого, так как их понятие есть вся существенность и ничего вне ее. Поэтому в качестве здравомыслия они превращаются в негативное чистого здравомыслия, становятся не-истиной и не-разумом, а в качестве умысла превращаются в негативное чистого умысла, в ложь и неблаговидность цели.

Умысел – здесь не только намерение активного действия (как в нашем «злом умысле»), но и пассивное восприятие, например, подозрительность, робость или мстительность. К злому умыслу поэтому вполне могли бы быть отнесены лень, страх, уныние (халтура). Чистый умысел – планирование самого быстрого достижения цели, причем злой умысел состоит, по Гегелю, всегда в искажении как средств, так и цели, скажем, корысть всегда портит человека, и подменяет свой предмет – вместо прекрасных вещей у нас остаются неправильно использованные вещи.

Оно запутывается в этом противоречии вследствие того, что вступает в спор и мнит, будто борется с чем-то «иным». – Оно мнит это только потому, что его сущность как абсолютная негативность состоит в том, что ему самому присуще инобытие. Абсолютное понятие есть категория; оно состоит в том, что знание и предмет знания – одно и то же. Следовательно, то, что чистое здравомыслие провозглашает как свое «иное», то, что оно провозглашает как заблуждение или ложь, может быть только оно само; оно может осуждать лишь то, что есть оно само. То, что не разумно, не имеет истины, или то, что не постигнуто в понятии, не существует; когда разум, стало быть, говорит о чем-то ином, нежели то, что он есть, он на самом деле говорит только о себе самом; он здесь не выступает из себя. – Эта борьба с противоположным поэтому включает в себя тот смысл, что она есть претворение здравомыслия в действительность. Это претворение и состоит в движении, направленном на то, чтобы развивать моменты и вернуть их обратно в себя; часть этого движения есть различение, в котором постигающее в понятиях здравомыслие противопоставляет себе себя само как предмет; пока оно пребывает в этом моменте, оно отчуждено от себя. Как чистое здравомыслие оно лишено всякого содержания; движение его реализации состоит в том, что оно само открывается себе как содержание, ибо никакое иное содержание ему открыться не может, потому что оно есть самосознание категории. Но так как оно знает содержание прежде всего в противоположном только как содержание и не знает еще его в качестве себя самого, то оно в нем не узнает себя. Смысл его осуществления состоит поэтому в том, чтобы содержание, сначала предметное для него, признать своим содержанием. Но результатом поэтому будет не восстановление заблуждений, с которыми оно борется, и не его первое понятие, а некоторый здравый взгляд, который абсолютную негацию себя самого признает своей собственной действительностью, самим собою, или своим понятием, познающим себя само. – Эта природа борьбы просвещения с заблуждениями, состоящая в том, что в их лице оно борется с самим собою и этим осуждает то, что утверждает, – есть для нас, или есть то, что есть просвещение и его борьба в себе. Но первая сторона борьбы – осквернение просвещения из-за принятия негативного отношения в свою равную себе самой чистоту – состоит в том, что подобно тому как просвещение есть предмет для веры, которая, стало быть, узнает его на опыте как ложь, неразумие и дурной умысел, точно так же и вера для него – заблуждение и предрассудок. – Что касается содержания здравомыслия, то оно прежде всего есть пустое здравомыслие, которому его содержание кажется чем-то «иным»; поэтому оно застает свое содержание готовым в таком виде, что это содержание еще не его содержание, – застает как совершенно независимое от него наличное бытие – в вере.

Самосознание категории — способность отнестись к себе как к предмету внешнего суждения, объективное соответствие субъективной совести. Гегель говорит о том, что содержание нашего знания всегда подразумевает оценку источника или доброкачественности этого знания (как совесть судит не только о том, хороший ли мы совершили поступок, но и хороши ли его истоки или мотивации). Поэтому Просвещение, настаивая на том, что оно уже определило доброкачественность или злокачественность любого знания, имеет содержанием единственно собственное здравомыслие как производство предсказуемых суждений.

Здравый взгляд – рабочее понятие Гегеля, означающее способность отнестись с определенностью не только к отдельным данным, но ко всей совокупности данных, близко понятию «здравый смысл» как учета данных, известных всем. Это субъективное соответствие объективному итогу исторического развития. Без здравого взгляда Просвещение «оскверняется», иначе говоря, допускает мстительность по отношению к общему из-за недостатков частного, воспринимаемых как нечто недолжное для здравого состояния целого, например, нападение на всю Церковь из-за недостатков духовенства или церковной политики и ее аргументов. Оно принимает свой предмет за «чистое здравомыслие», иначе говоря, за соответствие намерений действиям, не учитывая, что в них, кроме исполнения намерений, есть и некоторая форма утверждения, как дальше выясняется, утверждения веры общины.

[(γ) Здравомыслие как непонимание себя самого.] – Просвещение, стало быть, постигает свой предмет прежде всего и вообще так, что принимает его за чистое здравомыслие и, не узнавая [в нем] себя самого, объявляет его заблуждением. В здравомыслии как таковом сознание постигает предмет так, что он становится для сознания его сущностью или предметом, в который оно проникает, в котором оно содержится, остается у себя и налично для себя и, так как оно тем самым есть его движение, оно порождает его. Именно в качестве этого просвещение правильно характеризует веру, говоря о ней, что то, что для нее есть абсолютная сущность, есть бытие ее собственного сознания, ее собственная мысль, нечто порожденное сознанием. Тем самым просвещение объявляет ее заблуждением и вымыслом относительно того же, что есть [само] просвещение. – Просвещение, которое хочет научить веру новой мудрости, следовательно, ничего нового ей не говорит, ибо предмет веры для нее как раз это и есть, т. е. чистая сущность ее собственного сознания, так что это сознание выявляется в нем не потерянным и не подвергшимся негации, а напротив, оно доверяет ему, а это и значит, что оно находит внутри его себя как «это» сознание или как самосознание. Собственная достоверность того, кому я доверяю, есть для меня достоверность меня самого; я узнаю в нем мое для-меня-бытие благодаря тому, что он признает его и оно для него – цель и сущность. Но доверие есть вера, потому что верующее сознание непосредственно относится к своему предмету и, следовательно, созерцает также и то, что оно составляет «одно» со своим предметом, что оно – в нем. – Далее, так как для меня то составляет предмет, в чем я узнаю себя самого, то я вижу себя в нем в то же время вообще другим самосознанием, т. е. таким самосознанием, которое в нем отчуждено от своей особенной единичности, а именно от своей природности и случайности, но, с одной стороны, оно остается в нем самосознанием, а с другой стороны, именно в нем оно есть существенное сознание как чистое здравомыслие. – В понятии здравомыслия содержится не только то, что сознание в предмете своего рассмотрения узнает само себя и, не покидая мысленного и сначала не уходя из него обратно в себя, непосредственно находит себя в нем, но оно сознает себя само и как опосредствующее движение или: сознает себя как действование или созидание; тем самым это единство его как самости и предмета существует (ist) для него в мысли. – Именно это сознание есть также и вера; повиновение и действование есть необходимый момент, благодаря которому достоверность бытия осуществляется в абсолютной сущности. Это действование веры проявляется, правда, не так, что им порождается сама абсолютная сущность. Но абсолютная сущность веры по существу не есть абстрактная сущность, которая находилась бы по ту сторону верующего сознания, а она есть дух общины, она есть единство абстрактной сущности и самосознания. В том, что абсолютная сущность есть этот дух общины, действование общины составляет существенный момент; дух общины есть этот момент только благодаря порождению сознания, или, лучше сказать, он не есть этот момент, если он не порожден сознанием, ибо как ни существенно это порождение, но столь же существенно, что оно – не единственное основание сущности, а только момент. Сущность в то же время есть в себе самой и для себя самой.

Община – религиозное объединение, например, Церковь. Гегель опирается на происхождение слова община от «общее», иначе говоря, община порождает сознание как заведомо требуемое общее достояние, прежде чем производит абстрагирование своих целей и задач. Поэтому критика религии философами Просвещения односторонняя: она исходит из абстрактного, а не конкретного представления об общине, считая его единственным содержанием «здравомысленного» суждения об общих целях. Так, полагая сущностью веры самообман, Просвещение исходит из абстрактного наблюдения, что обмануть человека в некоторых абстрактно взятых условиях легче, чем убедить в правильном решении.

С другой стороны, понятие чистого здравомыслия есть для себя нечто иное, нежели его предмет, ибо именно это негативное определение составляет предмет. Так, следовательно, здравомыслие провозглашает, с другой стороны, также и сущность веры чем-то чуждым самосознанию, что не есть его сущность, а подбрасывается ему словно какой-то подкидыш. Однако просвещение здесь совершенно неразумно; вера на опыте узнает его как речь, которая не ведает, что говорит, и не понимает сути дела, когда толкует о поповском обмане и об одурачивании народа. Просвещение говорит об этом так, словно сознанию под видом сущности (für das Wesen) подсовывается нечто абсолютно чуждое и «иное» при помощи какого-то фокуса-покуса фиглярствующего духовенства, и в то же время утверждает, что это – сущность сознания, что сознание верит в него, доверяет ему и старается заслужить его благосклонность, – т. е. что сознание созерцает в нем свою чистую сущность так же, как и свою единичную и всеобщую индивидуальность, и что своим действованием оно порождает это единство себя самого со своей сущностью. То, что просвещение объявляет чуждым сознанию, оно непосредственно объявляет наиболее свойственным ему. Как же оно может, таким образом, говорить об обмане и об одурачивании? Так как оно само говорит о вере прямо противоположное тому, что оно о ней утверждает, оно скорее показывает себя перед верой сознательной ложью. Как могли бы иметь место одурачивание и обман там, где сознание в своей истине непосредственно обладает достоверностью себя самого, где оно в своем предмете владеет самим собою, в такой же мере в нем находя себя, как и порождая себя? Различия не существует больше даже на словах. – Если поставить общий вопрос: позволительно ли обманывать народ, то на деле следовало бы ответить, что такой вопрос неуместен, потому что в этом обмануть народ невозможно. – Можно, конечно, в отдельных случаях продать медь вместо золота, поддельный вексель вместо настоящего, можно налгать и многим выдать проигранное сражение за выигранное, можно на некоторое время заставить поверить и во всякую другую ложь касательно чувственных вещей и отдельных событий; но в знании сущности, где сознание обладает непосредственной достоверностью себя самого, мысль об обмане отпадает полностью.

Ложь – по Гегелю, утверждение, порождающее неправильные отношения. Следовательно, сознательная ложь – это прямое смешение известных и неизвестных тебе отношений, например, если тебе известно отношение обмана, но неизвестно отношение откровения или искреннего впечатления.

[2. Учение просвещения.] – Посмотрим, далее, как вера на опыте узнает просвещение в различенных моментах своего сознания, чего приведенное рассмотрение касалось только в общем виде. Но эти моменты суть чистое мышление или, как предмет, абсолютная сущность в себе и для себя самой; затем отношение чистого мышления – в качестве знания – к абсолютной сущности, основа его веры, и, наконец, его отношение к ней в его действиях, или его служение. Подобно тому как чистое здравомыслие вообще не признавало и отрицало себя в вере, оно и в этих моментах будет поступать точно так же превратно.

[(α) Извращение веры просвещением.] – Чистое здравомыслие относится к абсолютной сущности верующего сознания негативно. Эта сущность есть чистое мышление, и чистое мышление внутри себя самого установлено как предмет или как сущность; в то же время в верующем сознании это в-себе[-бытие] мышления приобретает для обладающего для-себя-бытием сознания форму, однако пустую лишь форму предметности; оно выступает в определении чего-то представляемого. Но так как со стороны для себя сущей самости чистое здравомыслие есть чистое сознание, то для него «иное» выступает как некоторое «негативное» самосознания. Его можно было бы принять еще или за чистое в-себе[-бытие] мышления, или же за бытие чувственной достоверности. Но так как в то же время оно существует для самости, а эта последняя как самость, обладающая предметом, есть действительное сознание, то специфический предмет чистого здравомыслия как таковой есть некоторая сущая обыкновенная вещь чувственной достоверности. Этот предмет его является ему в представлении веры. Оно осуждает это представление и в нем – свой собственный предмет. Но по отношению к вере оно не право уже тем, что постигает ее предмет так, как если бы он был его предметом. Оно говорит поэтому о вере, что ее абсолютная сущность есть кусок камня, деревянный чурбан, у которого есть глаза, но который не видит, или она есть кусочек теста, полученного из взращенных в поле злаков, переработанного людьми и отправляемого назад на поле, или как бы еще вера ни антропоморфизировала сущность, как бы еще ни делала она ее себе предметной и представимой.

Чистое мышление – то мышление, которое полагает свой предмет не как предмет созерцания, потому что тогда оно было бы закрыто от себя собственным созерцанием, но как предмет действия. Например, в религии так устроено пророчество – оно мыслится как то, что уже стало действием, пусть даже отсроченным в неопределенное будущее. Гегель отождествляет религиозность с чистым мышлением – способностью мыслить непосредственно чудесное, непосредственное вмешательство того, что не следует из рассматриваемой логики событий.

Антропоморфизм – придание вещи человеческого облика, в исследовании религии – обожествление явлений как людей. Для философов Просвещения антропоморфизм ранних форм религии говорит о ее социальном, а не духовном происхождении. Для Гегеля антропоморфизм – необходимая часть перехода от мысли к представлению, когда человеческий дух еще не научился работать с представлениями, но выстраивает их как носителей мысли, по образцу человека, который для него пока единственный известный носитель мысли. Тогда как в чистом представлении Бог может пониматься лишь как чистая мысль, и дальнейшее действие духа раскрывает Бога как действующее лицо.

Просвещение, которое выдает себя за чистоту, делает здесь из того, что для духа есть вечная жизнь и дух святой, некоторую действительную преходящую вещь и оскверняет это ничтожным в себе воззрением чувственной достоверности – воззрением, которого для благоговейной веры вовсе не существует, так что просвещение попросту ложно приписывает ей это воззрение. То, что почитает вера, для нее отнюдь не камень или дерево или тесто и не какая-либо иная преходящая, чувственная вещь. Если просвещению вздумается сказать, что, мол, предмет веры все-таки есть также и это, или даже, что такова она в себе и поистине, то, с одной стороны, вера равным образом знает это «также», но оно для веры – вне ее благоговения; а с другой стороны, для веры вообще не существует в себе чего-либо такого, как камень и т. п., а в себе есть для нее одна лишь сущность чистого мышления.

Второй момент есть отношение веры как знающего сознания к этой сущности. Для веры как мыслящего чистого сознания эта сущность непосредственна; но чистое сознание есть точно так же опосредствованное отношение достоверности к истине – некоторое отношение, которое составляет основу веры. Эта основа для просвещения точно так же превращается в случайное знание о случайных событиях. Но основа знания есть знающее всеобщее и в своей истине – абсолютный дух, который в абстрактном чистом сознании или в мышлении как таковом есть только абсолютная сущность, а как самопознание он есть знание о себе. Чистое здравомыслие устанавливает это знающее всеобщее, простой себя самого знающий дух, точно так же как и негативное самосознания. Оно само, правда, есть чистое опосредствованное мышление, т. е. опосредствующее себя с самим собою, оно есть чистое знание, но так как оно есть чистое здравомыслие, чистое знание, которое себя само еще не знает, т. е. для которого оно еще не есть то, что оно – это чистое опосредствующее движение, то последнее кажется ему – как и все, что есть оно само, – некоторым «иным». Понятое в своем претворении в действительность, здравомыслие, стало быть, развивает этот свой существенный момент, но ему кажется, что последний принадлежит вере и что в своей определенности – быть внешним для здравомыслия – он есть случайное знание таких же обычно действительных историй. Оно, следовательно, здесь ложно приписывает религиозной вере, будто ее достоверность основывается на некоторых единичных исторических свидетельствах, которые, рассматриваемые как исторические свидетельства, конечно, не гарантируют и той степени достоверности относительно своего содержания, с какой нам сообщаются газетные известия о каком-нибудь событии; – будто, далее, ее достоверность покоится на случайности сохранения этих свидетельств, – сохранения, с одной стороны, обязанного бумаге, а с другой стороны, искусству и честности при перенесении с одной бумаги на другую, – и наконец, будто эта достоверность покоится на правильном усвоении смысла мертвых слов и букв. Но на деле вера и не думает связывать свою достоверность с такими свидетельствами и случайностями; в своей достоверности вера есть наивное отношение к своему абсолютному предмету, [т. е.] чистое знание его, которое к своему сознанию абсолютной сущности не примешивает никаких букв, бумаги и переписчиков и не опосредствуется с ней через такого рода вещи. Наоборот, это сознание есть сама себя опосредствующая основа ее знания; оно есть сам дух, который свидетельствует о себе и во «внутреннем» единичного сознания, и всеобщим наличием веры всех в него. Если вера, исходя из исторического, хочет сообщить себе также и тот способ обоснования или по крайней мере подтверждения своего содержания, о котором говорит просвещение, и серьезно воображает и действует, как если бы это было важно, – то она уже позволила просвещению соблазнить себя; и ее старания обосновать или укрепить себя таким способом свидетельствует только о том, что в нее проникла зараза.

Наивное – это слово у Гегеля никогда не используется моралистически, но лишь для обозначения беспредпосылочности суждения, что субъективно означает отсутствие предвзятости, а объективно – суждение «в новинку».

Остается еще третья сторона – отношение сознания к абсолютной сущности как некое действование. Это действование есть снятие особенности индивида или природного модуса его для-себя-бытия, откуда для него проистекает достоверность того, что чистое самосознание, с точки зрения своего действования, т. е. в качестве для-себя-сущего единичного сознания, составляет одно с сущностью. – Так как в действовании различается целесообразность и цель и так как чистое здравомыслие точно так же и по отношению к этому действованию поступает негативно и, как и в других моментах, отрицает себя само, то в отношении целесообразности оно должно проявлять себя как безрассудство, так как здравомыслие, связанное с умыслом, т. е. согласование цели и средства, кажется ему «иным», или, лучше сказать, чем-то противоположным; что же касается цели, то оно должно сделать целью дурное, т. е. наслаждение и обладание, и тем самым оказаться самым нечистым умыслом, так как чистый умысел в качестве «иного» также есть умысел нечистый.

Поэтому, что касается целесообразности, то, как мы видим, просвещение считает глупостью, когда верующий индивид сообщает себе более высокое сознание – не быть прикованным к естественному потреблению и удовольствию, – сообщает себе тем, что действительно отказывается от естественного потребления и удовольствия и доказывает делом, что презрение к ним не притворное, а истинное. – Точно так же считает оно глупостью, что индивид отрешается от своей определенности – быть абсолютно единичным, все другое исключающим и обладающим собственностью, – отрешается тем, что сам отказывается от своей собственности, и этим поистине показывает, что своему изолированию он не придает серьезного значения, но что он поднялся выше природной необходимости обособляться и в этом абсолютном обособлении для-себя-бытия отрицать тождество других с собою. – Чистое здравомыслие считает и то и другое нецелесообразным и несправедливым, – нецелесообразно отказывать себе в удовольствии и отдавать имущество, для того чтобы показать себя свободным от удовольствий и имущества; оно, следовательно, напротив, объявит глупцом того, кто для того, чтобы поесть, принимает меры, чтобы действительно поесть. – И оно считает несправедливым отказывать себе в еде и отдавать масло, яйца не за деньги или деньги – не за масло и яйца, а просто, ничего взамен не получая; оно объявляет еду или обладание подобного рода вещами самоцелью и тем самым [выказывает] себя фактически весьма не чистым намерением, которое придает абсолютно существенное значение такого рода наслаждению и обладанию. Как чистое намерение оно утверждает опять-таки необходимость возвышаться над природным существованием и над алчностью и ее средствами; только оно считает глупым и несправедливым, что это возвышение надо доказывать делом, другими словами, это чистое намерение поистине есть обман, который призывает (vorgibt) к внутреннему возвышению и требует его, но принять это всерьез, действительно привести его в исполнение и доказать его истинность – это называет (ausgibt) оно излишним, глупым и даже несправедливым – Оно, таким образом, отрицает себя и в качестве чистого здравомыслия, ибо оно отрицает непосредственно целесообразное действование, и в качестве чистого умысла, ибо оно отрицает намерение показать себя свободным от целей единичного существования (der Einzelheit).

[(β) Положительные тезисы просвещения.] – Так просвещение дает вере узнать его на опыте. Оно выступает в таком непривлекательном виде, потому что именно отношением к «иному» оно сообщает себе негативную реальность, т. е. проявляется как противоположное себе самому, но чистое здравомыслие и умысел должны сообщить себе это отношение, ибо оно есть их претворение в действительность. – Это последнее сначала выступило как негативная реальность. Быть может, с ее положительной реальностью дело обстоит лучше; посмотрим, как она себя ведет. – Когда все предрассудки и суеверие искоренены, возникает вопрос: что же дальше? Какова та истина, которую просвещение распространило вместо них? – Оно уже выразило это положительное содержание в своем искоренении заблуждения, ибо указанное отчуждение от себя самого в равной мере есть его положительная реальность. – В том, что для веры есть абсолютный дух, оно постигает то, что согласно открытому им в ней определению есть дерево, камень и т. д., – постигает их как единичные действительные вещи; так как всякую определенность, т. е. всякое содержание и осуществление его, оно вообще понимает таким образом как нечто конечное, как человеческую сущность и представление, то абсолютная сущность для него превращается в некоторое vacuum, которое не может быть сочетаемо ни с какими определениями, ни с какими предикатами. Такое сочетание само по себе заслуживало бы порицания; именно в нем-то и порождаются чудовища суеверия. Разум, чистое здравомыслие, само, конечно, не пусто, так как видит негативное себя самого, и оно составляет его содержание; оно богато, но только единичностью и ограниченностью; не приписывать абсолютной сущности и не сочетать с нею ничего подобного есть его исполненный здравомыслия образ жизни, который умеет поставить на свое место себя и свое богатство в сфере конечного и умеет достойно обходиться с абсолютным.

Негативная реальность – обращение с вещами, исходящее из отрицания каких-то способов обхождения с ними, «я не делаю того-то». Позитивная (положительная) реальность – это обращение с вещами, которое утверждает вещи благодаря особому отношению к ним, «я именно это и делаю».

Этой пустой сущности противостоит в качестве второго момента положительной истины просвещения вообще исключенная из абсолютной сущности единичность сознания и всякого бытия; как абсолютное бытие в себе и для себя. Сознание, которое в своей первейшей действительности есть чувственная достоверность и мнение, возвращается теперь туда, пройдя весь путь своего опыта, и снова есть знание о чисто негативном себя самого или о чувственных вещах, т. е. о вещах сущих, равнодушно противостоящих его для-себя-бытию. Но здесь оно не непосредственное естественное сознание, а оно стало для себя таким. Отдавшись сперва всей той запутанности, в которую оно было ввергнуто своим раскрытием, отнесенное теперь чистым здравомыслием назад к своему первому формообразованию, сознание на опыте узнало ее как результат. Основанная на уразумении ничтожества всех других формообразований сознания и тем самым всего потустороннего чувственной достоверности, эта чувственная достоверность не есть более мнение, а, напротив, она есть абсолютная истина. Это ничтожество всего того, что выходит за пределы чувственной достоверности, есть, правда, только негативное доказательство этой истины, но ни к какому другому она и не способна, ибо положительная истина чувственной достоверности сама по себе есть именно неопосредствованное для-себя-бытие самого понятия как предмета и при том в форме инобытия, [т. е.] каждое сознание просто обладает достоверностью того, что оно есть, что другие действительные вещи – вне его, и что оно в своем естественном бытии, как и эти вещи, есть в себе и для себя, или абсолютно.

Запутанность – неспособность сознания сказать об одном предмете, не сказав при этом более чем об одном предмете; в результате, такое сознание не может ни о чем сказать, не рассказав прямо или косвенно обо всем. Здравомыслие стремится покончить с этой запутанностью, просто утверждая, что у каждого предмета есть только какая-то одна причина, которая должна быть принята к рассмотрению.

Наконец, третий момент истины просвещения есть отношение единичной сущности к абсолютной сущности, соотношение двух первых моментов. Здравомыслие как чистое здравое усмотрение равного или неограниченного выходит также за пределы неравного, а именно конечной действительности, или за пределы себя как одного лишь инобытия. В качестве того, что по ту сторону инобытия оно имеет пустоту, с которой оно, стало быть, соотносит чувственную действительность. В определение этого отношения входят в качестве содержания не обе стороны, ибо одна сторона есть пустое, и содержание имеется, следовательно, только благодаря другой стороне, чувственной действительности. Но форма соотношения, в определении которой участвует сторона в-себе[-бытия], может быть создана как угодно, ибо форма есть в себе негативное и потому – себе противоположное, бытие точно так же, как и ничто, в-себе[-бытие], как и противоположное [ему], или – что то же самое – отношение действительности к [бытию] в себе как к потустороннему есть в такой же мере негация, как и утверждение действительности. Конечную действительность можно поэтому понимать в собственном смысле, как и требуется. Чувственное, таким образом, теперь положительно соотносится с абсолютным как с [бытием] в себе, а чувственная действительность сама есть в себе; абсолютное создает и лелеет ее. В свою очередь она и с ним соотнесена как с противоположностью, как со своим небытием; со стороны этого отношения она есть не в себе, а только для некоторого «иного». Если в предшествующем формообразовании сознания понятия противоположности определились как хорошее и дурное, то, напротив, для чистого здравомыслия они превращаются в более чистые абстракции в-себе-бытия и бытия для некоторого «иного».

[(γ) Полезность как основное понятие просвещения.] – Но оба подхода – как со стороны положительного, так и со стороны негативного отношения конечного к [бытию] в себе, на деле одинаково необходимы, и все, следовательно, в такой же мере есть в себе, как и для некоторого «иного», или: все полезно. – Вое отдает себя другим, позволяет теперь другим пользоваться собою и есть для них; и теперь в свою очередь оно становится, так сказать, на дыбы, выказывает равнодушие к другому, есть для себя и пользуется с своей стороны другим. – Для человека как для вещи, сознающей это отношение, в этом обнаруживается его сущность и его положение. Такой, как он непосредственно есть, как естественное создание в себе, он добр, как единичное – абсолютен, и «иное» есть для него; и притом, так как для него как сознающего себя животного моменты имеют значение всеобщности, то все существует для его удовольствия и услаждения, и в том виде, в каком вышел из рук божьих, он разгуливает в мире, как в насажденном для него вертограде. – Он должен вкусить также от древа познания добра и зла; для него в этом заключается польза, которая отличает его от всего иного, ибо по случайности его добрая сама по себе натура также такова, что избыток услаждения идет ей во вред, или, вернее, его единичности присуще также свое потустороннее, она может выйти за пределы себя самой и разрушить себя. Напротив того, разум для него – полезное орудие для надлежащего ограничения этого выхода за пределы, или, вернее, для самосохранения при выходе за пределы определенного, ибо это есть сила сознания. Само наслаждение сознательной в себе всеобщей сущности должно быть со стороны многообразия и длительности не чем-либо определенным, а всеобщим; мера поэтому определена к тому, чтобы воспрепятствовать прекращению удовольствия в его многообразии и длительности; т. е. определение меры есть неумеренность. – Так же, как для человека все полезно, он и сам полезен, и равным образом его определение – сделаться общеполезным и общепригодным членом человеческого отряда. В какой мере он заботится о себе, в такой же именно мере он должен отдавать себя другим и в такой же мере, в какой он это делает, он заботится о себе самом; рука руку моет. Но где он находится, там его надлежащее место; он извлекает пользу из других, а другие извлекают пользу из него.

Полезность – у Гегеля не только положительное влияние на ситуацию вещи, но и способность чего-либо быть использованным как для нее значимое. Поэтому «для человека все полезно», ибо даже вредные вещи могут быть применены правильным образом, когда человек всем сам полезен, например, утомительный труд может быть превращен в радостный труд, ядовитое растение – в лекарство. Это близко физическому определению «коэффициента полезного действия», только в отличие от физики, в человеческом «отряде» коэффициент определяется не как фиксированный факт, но как поручение: человеку поручено быть полезным, а яду – быть использованным как лекарство.

Разные вещи полезны друг для друга по-разному, но все вещи обладают этой полезной взаимностью благодаря своей сущности, состоящей именно в том, что они двояким образом относятся к абсолютному: положительно, благодаря чему они суть в себе и для себя, и негативно, благодаря чему они суть для других. Отношение к абсолютной сущности или религии есть поэтому из всего полезного – самое полезное; ибо она есть сама чистая польза, она есть это устойчивое существование всех вещей или их в-себе- и для-себя-бытие и отпадение всех вещей или их бытие для иного.

Для веры, конечно, этот положительный результат просвещения столь же ужасен, как и его негативное отношение к ней. Это проникновение здравого взгляда в абсолютную сущность, который в ней ничего не видит, кроме именно абсолютной сущности, l’être suprême, т. е. пустоты, – этот преднамеренный взгляд, что все в своем непосредственном наличном бытии есть в себе или хорошо и, наконец, что отношение единичного сознательного бытия к абсолютной сущности, религия, исчерпывающим образом выражается понятием полезности, для веры просто отвратителен. Эта собственная мудрость просвещения необходимо кажется вере в то же время самой пошлостью и признанием пошлости; ибо эта мудрость состоит в том, что об абсолютной сущности она ничего не знает, или, что то же самое, знает о ней ту совершенно плоскую (ebene) истину, что она есть именно (eben) лишь абсолютная сущность, зато она знает только о конечном, и притом знает его как истинное, и это знание о нем как об истинном считает самым возвышенным.

l’être suprême – высшее существо, высшее бытие (фр.), именование бога или духа (разума) без какого-либо специального отношения к нему.

[3. Право просвещения.] – Вера имеет против просвещения божественное право, право абсолютного равенства себе самой или чистого мышления, и она испытывает со стороны просвещения полную несправедливость, ибо просвещение искажает ее во всех ее моментах и делает их чем-то иным, нежели то, что они составляют в ней. Просвещение же имеет только человеческое право против веры и в пользу своей истины, ибо несправедливость, которую оно учиняет, есть право неравенства и состоит в превращении и переиначивании, – право, которое по природе свойственно самосознанию в противоположность простой сущности или мышлению. Но так как право просвещения есть право самосознания, то просвещение не только удержит также и свое право (так что два равных права духа противостояли бы друг другу и ни одно не могло бы удовлетворять другое), но оно будет утверждать абсолютное право, потому что самосознание есть негативность понятия, которая есть не только для себя, но также берет верх над своей противоположностью; и сама вера, так как она есть сознание, не сможет отказать ему в его праве.

Право – это слово Гегель не употребляет в значении «право на что-то», но лишь в смысле придания суждению общезначимости, в противовес «неправу» – превращению суждения в частнообязательное. Например, «право неравенства» – это особенность самосознания мыслить свою ситуацию как уникальную, в то время как «мышление» с одинаковой стороны подходит ко всем ситуациям. Поэтому «право просвещения» противостоит праву веры как некоему обыденному и потому ложному праву духа, не замечая, что как мышление оно не может доказать ложность веры как отношения к бытию, показывающего «жертвенность» сущего, равно как и достоинство сбывшегося.

[(α) Самодвижение мысли.] – Дело в том, что просвещение подходит к верующему сознанию не со свойственными ему принципами, а с такими, которые присущи самому этому верующему сознанию. Оно собирает воедино для верующего сознания только его собственные мысли, которые у него бессознательно разбредаются. Просвещение только напоминает ему при наличии одного из его модусов о других, которые у него также имеются, но из коих об одном оно всегда забывает при наличии другого. Просвещение именно потому оказывается чистым здравомыслием в противоположность верующему сознанию, что оно при каком-нибудь определенном моменте видит целое, следовательно, привносит то противоположное, которое соотносится с указанным моментом, и, превращая одно в другое, порождает негативную сущность обеих мыслей, понятие. Просвещение кажется вере искажением и ложью потому, что оно указывает на инобытие ее моментов; поэтому ей кажется, что оно делает из них непосредственно нечто иное, нежели то, что они суть в своей единичности, но это иное столь же существенно, и оно поистине имеется налицо в самом верующем сознании, с той только разницей, что последнее о нем не думает, но где-то оно у него имеется; поэтому оно верующему сознанию не чуждо, и последнее не может его отрицать.

Но само просвещение, которое напоминает вере о противоположности ее обособленных моментов, столь же мало просвещено относительно себя самого. Оно подходит к вере чисто негативно, поскольку исключает свое содержание из своей чистоты и принимает его за негативное себя самого. Поэтому оно и не признает себя самого в этом негативном, в содержании веры, и не объединяет на этом основании обеих этих мыслей: той мысли, которую оно привносит, и той, против которой оно ее привносит. Не признавая, что то, что оно осуждает в вере, есть непосредственно его собственная мысль, оно само существует в противоположении обоих моментов, из коих один, а именно – всякий раз тот, который противоположен вере, оно только и признает, а другой оно от него отделяет совершенно так же, как это делает вера. Оно поэтому не порождает единства обоих, как их единства, т. е. не порождает понятия; но последнее перед просвещением возникает для себя, или просвещение находит его только имеющимся налицо. Ибо в себе реализация чистого здравомыслия именно в том и состоит, что оно, сущность которого есть понятие, прежде всего открывается себе самому как абсолютно иное и отрицает себя (ибо противоположность понятия есть абсолютная противоположность) и из этого инобытия приходит к себе самому или к своему понятию. – Но просвещение есть только это движение, оно есть бессознательная еще деятельность чистого понятия, которая, правда, приходит к самому себе как предмет, но принимает этот последний за некоторое «иное», а также не знакомо с природой понятия, состоящей в том, что именно неразличенное и есть то, что абсолютно отделяется. – Следовательно, в противоположность вере здравомыслие есть сила понятия постольку, поскольку оно есть движение и соотнесение моментов, находящихся в верующем сознании друг вне друга, – соотнесение, в котором проявляется их противоречие. В этом заключается абсолютное право насилия, которое здравомыслие учиняет над верой; но действительность, которую оно подвергает этому насилию, заключается именно в том, что верующее сознание само есть понятие и, следовательно, само признает то противоположное, которое в него привносится здравомыслием. Оно остается правым по отношению к этому сознанию потому, что придает в нем силу тому, что самому этому сознанию необходимо и что ему самому присуще.

Бессознательный – это понятие, субстантивированное психоанализом («бессознательное»), означает у Гегеля свойство деятельности, которая «возвращается к себе», прежде чем станет фактом сознания. Так, вера бессознательна тогда, когда является фактом жизни, фактом уже заключенной договоренности, и сознательна тогда, когда такую договоренность только предстоит заключить, как в случае основателей религии или в случае веры самого духа, определяющего сами условия договоренностей как факты собственного бытия.

[(β) Критика позиций, занимаемых верой.] – Прежде всего просвещение утверждает момент понятия, состоящий в том, что понятие есть действование сознания; оно выставляет против веры утверждение, что ее абсолютная сущность есть сущность ее сознания как некоторой самости, или что эта сущность порождена сознанием. Для верующего сознания его абсолютная сущность, точно так же как она есть для него в себе, не есть в то же время в виде какой-то чуждой вещи, которая в нем находилась бы, неизвестно как и откуда; его доверие состоит именно в том, что оно находит себя в абсолютной сущности как «это» личное сознание, а его послушание и служение – в том, что оно своим действованием порождает ее как свою абсолютную сущность. Об этом, собственно говоря, просвещение только напоминает вере, когда она просто (rein) провозглашает в-себе[-бытие] абсолютной сущности по ту сторону действования сознания. – Но так как просвещение хотя и привносит к односторонности веры противоположный момент ее действования в противовес бытию, о котором она здесь только и думает, но само свои мысли не объединяет, то оно изолирует чистый момент действования и высказывает о в-себе[-бытии] веры, что оно есть лишь нечто порожденное сознанием. Но изолированное действование, противоположное этому в-себе[-бытию], есть случайное действование и как действование представляющее есть порождение фикций – представлений, которые не существуют в себе; и оно так и рассматривает содержание веры. – Но и наоборот, чистое здравомыслие говорит точно так же противоположное этому. Утверждая момент инобытия, который понятие заключает в себе, оно провозглашает сущность веры как такую сущность, до которой сознанию нет дела, которая находится по ту сторону его, ему чужда и им не признана. Для веры она есть постольку, поскольку она, с одной стороны, ей доверяет и в ней имеет достоверность себя самой, а с другой стороны, поскольку пути ее неисповедимы и бытие ее непостижимо.

Изолирование – не следует смешивать с абстрагированием (абстракцией). Изолированное означает «действующее так, как если бы ничего рядом не было», включает в себя момент допущения, тогда как абстрагирование состоит из моментов закономерных выводов, поэтому и допускает по отношению к себе юридическую (законническую), а не только моральную критику, как изолирование.

Далее, когда просвещение рассматривает предмет почитания веры как камень и дерево или как какую-нибудь иную конечную антропоморфическую определенность, оно утверждает этим по отношению к верующему сознанию право, которое признается и самим верующим сознанием. Дело в том, что так как последнее есть раздвоенное сознание того, что оно обладает потусторонним действительности и чистым посюсторонним этого потустороннего, то в нем фактически имеется также и то воззрение на чувственную вещь, по которому она обладает значимостью в себе и для себя; но оно не сводит вместе обеих этих мыслей о сущем в себе и для себя, которое для него есть то чистая сущность, то обыкновенная чувственная вещь. – Даже чистое сознание веры подвержено воздействию со стороны последнего воззрения; ибо различия ее сверхчувственного царства, так как оно не постигнуто в понятии, составляют ряд самостоятельных форм, и их движение есть некоторое [историческое] событие, т. е. они суть только в представлении и им присущ модус чувственного бытия. – Просвещение, со своей стороны, точно так же изолирует действительность как некую покинутую духом сущность, определенность, как некоторую неподвижную конечность, которая в духовном движении самой сущности была бы не моментом, не ничем и не в себе и для себя сущим нечто, а была бы чем-то исчезающим.

Царство – область, определяемая на основании фактов, а не категорий, как мы говорим «царство растений» и «царство животных», имея в виду не категориальное деление (хотя оно здесь есть, так как животные имеют категорию самостоятельного передвижения – но тогда растения будут категориально определены только отрицательно), но фактичность существования флоры и существования фауны.

Ясно, что так же обстоит дело и с основой знания. Верующее сознание само признает некоторое случайное знание; ибо оно имеет отношение к случайностям, а сама абсолютная сущность есть для него в форме некоторой представляемой обыкновенной действительности; тем самым верующее сознание есть также некоторая достоверность, коей самой истина не присуща, и оно признает себя таким несущественным сознанием, находящимся по сю сторону духа, удостоверяющегося в себе и подтверждающего самого себя. – Но этот момент оно забывает в своем духовном непосредственном знании об абсолютной сущности. – Просвещение же, которое напоминает о нем, помнит в свою очередь только о случайном знании и забывает «иное», – помнят только об опосредствовании, которое происходит благодаря чуждому третьему, и не помнит о том опосредствовании, в котором «непосредственное» для самого себя есть третье, благодаря чему опосредствует себя с «иным», т. е. с самим собою.

Случайное – у Гегеля противопоставляется не «закономерному», а «всеобщему», так как закономерность сама может быть представлена как случайность – случайно произошедшая закономерность. Гегель говорит не только о том, что содержание разных религий связано с частными историческими обстоятельствами, но о том, что восприятие религии всегда представляет собой случай, равно как и ее критика Просвещением. При этом Гегель дистанцируется от идеологической критики религии Просвещением, не допускавшей не только чудесного, но и случайного в человеческой истории.

Наконец, рассматривая действование веры, просвещение находит несправедливым и нецелесообразным отказ от наслаждения и имущества. – Что касается несправедливости, то просвещение получает согласие верующего сознания в том, что само это сознание признает действительность обладания собственностью, защиты ее и наслаждения ею; оно тем более обособленно и упорно ведет себя в утверждении собственности и тем грубее предается своему наслаждению, что его религиозные действия, выражающиеся в отказе от владения и потребления, совершаются по ту сторону этой действительности и этой ценой приобретают ему свободу для той стороны. Такое служение в виде пожертвования естественным побуждением и наслаждением на деле лишено истины в силу этой противоположности; наряду с пожертвованием имеет место сохранение [их] при себе; такое пожертвование есть только знак, которым действительное пожертвование осуществляется лишь в малой доле и который поэтому фактически только представляет его.

Знак – это слово Гегель, в соответствии со схоластической традицией, часто использует не только в значении «условное обозначение», но и в значении «указание, символ», причем это указание всегда, по Гегелю, уточняет какой-то аспект пользования предметом. Так, пожертвование указывает на малую долю как удовольствия от пожертвования, так и издержек в ходе его передачи, и это совокупное значение «малой доли» покажет на величие пожертвования как такового.

Что касается целесообразности, то просвещение находит нелепым отдавать какую-то долю имущества и отказываться от какого-то потребления, чтобы чувствовать себя и оказаться свободным от имущества и потребления вообще. Верующее сознание само понимает абсолютное действование как некоторое всеобщее действование; не только деятельность его абсолютной сущности как его предмета есть для него некоторая общая деятельность, но и единичное сознание должно оказаться полностью и вообще свободным от своей чувственной сущности. Но отдать какую-нибудь долю имущества или отказаться от какого-нибудь отдельного наслаждения не означает этого всеобщего действия; и так как в действии перед сознанием по существу должно было бы встать несоответствие между целью, которая есть общая цель, и осуществлением, которое есть единичное осуществление, то такое действие оказывается такой деятельностью, в которой сознание не участвует, и тем самым она оказывается, собственно говоря, слишком наивной, чтобы быть действием; слишком наивно соблюдать пост, чтобы освободиться от удовольствия принятия пищи, слишком наивно, подобно Оригену, лишать тело других удовольствий, чтобы доказать, что с ними уже покончено. Само действие оказывается внешним и единичным действованием; но вожделение ушло корнями внутрь и есть нечто всеобщее; удовольствие [удовлетворенного] вожделения не исчезает ни с исчезновением средства, ни путем единичного лишения.

Ориген – раннехристианский писатель, молва приписывала ему самокастрацию или в любом случае полное половое воздержание, поддерживаемое постоянным постом и строгой диетой. Гегель критикует «наивность» в смысле разовости принятия решений и не обсуждает, скажем, вопрос о посте как о заместительной жертве, иначе говоря, жертвоприношении себя не в виде смерти, а в виде временного голода, хотя в других местах раскрывает именно такой смысл «пожертвования».

Но просвещение, со своей стороны, изолирует здесь внутреннее, недействительное от действительности, как оно вопреки внутренней сущности веры удержало в ее созерцании и благоговении вещную внешность. Оно усматривает существенное в умысле, в мысли, и этим делает ненужным действительное осуществление освобождения от природных целей; напротив, сама эта внутренняя сущность есть формальное, которое находит свое осуществление в естественных влечениях, оправдываемых именно тем, что они внутренни, что они принадлежат всеобщему бытию, природе.

[(γ) Опустошение веры] – Просвещение, таким образом, имеет неодолимую власть над верой потому, что в самом ее сознании находятся моменты, значение коих оно утверждает. Когда мы ближе присматриваемся к этой силе, то кажется, будто ее поведение по отношению к вере разрывает прекрасное единство доверия и непосредственной достоверности, оскверняет духовное сознание веры низменными мыслями о чувственной действительности, разрушает ее душевный уклад, успокоенный и надежный в своей покорности, суетностью рассудка и собственной воли и процесса осуществления. Но на деле оно, напротив, снимает не проникнутое мыслью или, лучше сказать, не постигнутое в понятии разделение, которое имеется в вере. Верующее сознание пользуется двойной мерой и весом, у него двоякие глаза, двоякие уши, двоякий язык и двоякая речь, оно удвоило все представления, не сопоставляя этого двойного смысла. Или: вера живет в двоякого рода восприятиях, во-первых, в восприятии спящего сознания, живущего целиком в мыслях, не постигнутых в понятии, во-вторых, в восприятии бодрствующего сознания, живущего целиком в чувственной действительности, и в каждом из этих случаев вера хозяйничает по-своему. – Просвещение освещает тот небесный мир представлениями чувственного мира и указывает небесному миру на ту конечность, которой вера отрицать не может, потому что она есть самосознание и, следовательно, единство, заключающее в себе оба способа представления, и в котором они не распадаются, ибо принадлежат одной и той же неделимой простой самости, в которую перешла вера.

Спящее и бодрствующее сознание – Гегель различает их не как «бессвязное» и «связное» или «иллюзорное» и «критическое», но как комбинаторное и конструирующее. Скажем, мышление по аналогии будет всецело относиться к спящему сознанию, а нахождение несходного в сходном – к бодрствующему сознанию. Басня как мораль относится к спящему сознанию, а как сюжет – к бодрствующему.

Благодаря этому вера потеряла содержание, которое наполняло ее стихию, и внутри себя самой погружается в некоторую безжизненную вибрацию (Weben) духа. Она изгнана из своего царства, или: ее царство опустошено, так как бодрствующее сознание присвоило себе всякое различение в нем и распространение его и все его части пожертвовало и вернуло земле как ее собственность. Но вера этим не удовлетворена, ибо благодаря этому освещению повсюду возникла только единичная сущность, так что к духу обращается лишь действительность, лишенная сущности, и покинутая им конечность. – Так как у веры нет содержания и в этой пустоте оставаться она не может, или: так как, выходя за пределы конечного, которое есть единственное содержание, она находит только пустоту, то она есть чистое томление; ее истина есть пустое потустороннее, для которого уже нельзя найти соответственного содержания, ибо всему дано иное направление. – Вера, таким образом, стала на деле тем же, что и просвещение, а именно сознанием отношения сущего в себе конечного к не имеющему предикатов непознанному и непознаваемому абсолютному; с той только разницей, что просвещение есть удовлетворенное, а вера – неудовлетворенное просвещение. Рассмотрение его, однако, покажет, может ли оно оставаться в своем удовлетворении; упомянутое томление омраченного духа, который скорбит об утрате своего духовного мира, затаено. Просвещению самому присущ этот порок неудовлетворенного томления как чистый предмет в его пустой абсолютной сущности, как действование и движение в выхождении за пределы его единичной сущности к незаполненной потусторонности, как осуществленный предмет там, где полезное лишено самости. Оно преодолеет этот порок; из более детального рассмотрения положительного результата, который для него есть истина, будет явствовать, что этот порок в себе уже преодолен.

Вибрация – можно было бы перевести также как «парение», «мечтательность» – особое состояние ума, где общее сводится к единичному. Например, мечтатель планирует построить новый дом, дом вообще, который еще неизвестное, но этот дом представляется ему как чистая единичность, как будущая единица существования только для него, а не для кого-либо еще.

b. Истина просвещения

Итак, безжизненная, ничего более внутри себя не различающая вибрация духа ушла в себя самое по ту сторону сознания, которое, напротив, прояснилось. Первый момент этой ясности определен в своей необходимости и в своем условии тем, что чистое здравомыслие, т. е. здравомыслие, которое есть понятие в себе, претворяется в действительность; оно совершает это, устанавливая присущее ему инобытие или определенность. Таким образом оно есть негативное чистое здравомыслие, т. е. негация понятия; эта негация точно так же чиста; и тем самым этот момент стал чистой вещью, абсолютной сущностью, которая никакого другого определения не имеет. Если определить это точнее, можно оказать, что здравомыслие как абсолютное понятие есть различение различий, которые уже не представляют собой различия, различение абстракций или чистых понятий, которые уже не носители самих себя, а имеют опору и различение лишь благодаря движению в целом. Это различение неразличенного состоит именно в том, что абсолютное понятие делает себя само своим предметом и утверждает себя по отношению к указанному движению как сущность. Последняя в силу этого обходится без той стороны, в которой абстракции или различия остаются отделенными друг от друга, и потому становится чистым мышлением как чистой вещью. – Таким образом, это и есть упомянутая безжизненная бессознательная вибрация духа внутри себя самого, в которую погрузилась вера, потеряв различенное содержание; в то же время эта вибрация есть указанное движение чистого самосознания, то движение, для которого оно должно быть абсолютно чуждой потусторонностью. Ибо вследствие того, что это чистое самосознание есть движение в чистых понятиях, в различиях, которые не представляют собой различия, оно на деле впадает в бессознательную вибрацию, т. е. в чистое чувствование или в чистую вещность. – Но отчужденное от себя самого понятие (ибо здесь оно находится еще на ступени этого отчуждения) не узнает этой одинаковой сущности обеих сторон – движения самосознания и его абсолютной сущности, не узнает их одинаковой сущности, которая на деле есть их субстанция и устойчивое существование. Так как понятие не узнает этого единства, то сущность имеет для него значение лишь в форме предметного потустороннего, а различающее сознание, у которого таким образом в-себе[-бытие] находится вне его, имеет значение некоторого конечного сознания.

Движение в целом – относится здесь не только к перемещению в пространстве или развитию во времени, но и к изменению отношений причинности. Например, причиной дома являются материалы и строители, но мы рассматриваем его как причину семейного счастья, а не как причиненное человечеством. Тогда «абсолютное понятие» домашности делает себя само своим предметом, каким должно быть семейное счастье, и мы остаемся с чистым чувствованием или с чистой вещью предпринятого нами счастья. Но для Гегеля, если мы не видим, что наше счастье той же природы, что и счастье соседа, мы остаемся в наших «вибрациях», мечтаниях.

Относительно указанной абсолютной сущности просвещение вступает само с собою в спор, который оно раньше вело с верой, и разделяется на две партии. Одна партия оказывается побеждающей партией лишь благодаря тому, что она распадается на две партии, ибо этим она показывает, что ей самой присуще обладание тем принципом, который она оспаривала, и что тем самым она преодолела односторонность, с которой она выступала прежде. Интерес, который делился между нею и другой партией, теперь целиком сосредоточивается на ней и забывает о другой, потому что в ней самой находит противоположность, которая занимает его. Но в то же время эта противоположность возводится в более высокую побеждающую стихию, в которой она проявляется в более чистом виде. Таким образом, возникший в одной из партий раздор, который кажется несчастьем, напротив, доказывает ее счастье.

[1. Чистая мысль и чистая материя.] – Сама чистая сущность не заключает в себе различия, поэтому оно входит в нее так, что для сознания обнаруживаются две такие чистые сущности, или двоякое сознание ее. – Чистая абсолютная сущность есть только в чистом мышлении, или, лучше сказать, она есть само чистое мышление, следовательно, она просто по ту сторону конечного, самосознания, и есть лишь негативная сущность. Но таким способом она есть именно бытие, есть «негативное» самосознания. Как его «негативное» она также соотнесена с ним; она есть внешнее бытие, которое, будучи соотнесено с самосознанием, к которому относятся различия и определения, приобретает в нем различия, для того чтобы сделаться вкушаемым, видимым и т. д.; и это отношение есть чувственная достоверность и восприятие.

Внешнее бытие – у Гегеля противопоставляется не сознанию, а самосознанию; нельзя смешивать понятие внешнее бытие с нашим обыденным «внешний мир». Поэтому внешним бытием могут быть мысли, числа, умозаключения, если они не стали основанием осознания себя, и уже дальше отношение чувственной достоверности проверяет эти умозаключения. Последнее означает не только сверку с данными внешнего мира, но и проверку уместности выводов, например, закон противоречия делает вывод «видимым» уму, а закон тождества – «вкушаемым» умом. Исходя из этого, Гегель далее говорит, что восприятие материи оказывается фактом ума, а не чувственных впечатлений, которые лишь косвенно относятся к самой материи.

Если исходить из этого чувственного бытия, в которое необходимо переходит указанное негативное потустороннее, но абстрагироваться от этих определенных модусов отношения сознания, то остается чистая материя как безжизненная вибрация и движение внутри себя самой. Существенно при этом принять в соображение, что чистая материя есть только то, что остается, когда мы абстрагируемся от видения, осязания, вкушения и т. д.; т. е. она не есть видимое, вкушаемое, осязаемое и т. д.; то, что можно видеть, осязать, пробовать на вкус, – не материя, а краска, камень, соль и т. д.; она, вернее, есть чистая абстракция; и в силу этого налицо чистая сущность мышления, или само чистое мышление как неразличенное внутри себя, неопределенное, не имеющее предикатов абсолютное.

Одно направление в просвещении называет абсолютную сущность не имеющим предикатов абсолютным, находящимся по ту сторону действительного сознания в мышлении, которое было исходным пунктом; другое называет ее материей. Если бы они различались как природа и дух или бог, то для того, чтобы быть природой, бессознательной вибрации внутри себя самой недоставало бы богатства развитой жизни; духу же или богу – различающего себя внутри себя сознания. То и другое, как мы видели, просто одно и то же понятие; различие заключается не в сути дела, а лишь только в различных исходных пунктах обоих видов образованности и в том, что каждый из них остается на своем исходном пункте в движении мышления. Если бы они от этого отвлеклись, они сошлись бы и узнали бы одно и то же в том, что для одного направления, как оно заявляет, есть страшилище, а для другого – глупость. Ибо для одного направления в его чистом мышлении или непосредственно для чистого сознания, вне конечного сознания, абсолютная сущность есть негативное потустороннее этого сознания. Если бы это направление обратило внимание на то, что, во-первых, указанная простая непосредственность мышления есть не что иное, как чистое бытие, а, во-вторых, что негативное для сознания в то же время соотносится с ним, [т. е.] на то, что в негативном суждении связка «есть» (copula) также связывает оба раздельных термина, – то отношение этого потустороннего к сознанию оказалось бы в определении некоторого внешнего сущего и, следовательно, как то же самое, что называется чистой материей; недостающий момент наличного бытия был бы приобретен. – Другое направление в просвещении исходит из чувственного бытия, абстрагируется затем от чувственного отношения вкушения, видения и т. д. и возводит его в чистое «в себе», в абсолютную материю, в то, что не осязается и не имеет вкуса; это бытие таким способом стало не имеющим предикатов «простым», сущностью чистого сознания; оно есть чистое понятие как в себе сущее, или чистое мышление внутри себя самого. Этот вид здравомыслия не делает в своем сознании противоположного шага от сущего, которое есть чисто сущее, к мысленному, которое есть то же самое, что чисто сущее, т. е. оно не делает шага от чисто положительного к чисто негативному, между тем как положительное чисто только лишь благодаря негации; чисто же негативное, будучи чистым, равно себе внутри самого себя и именно в силу этого положительно. – Иными словами, ни то ни другое не дошло до понятия картезианской метафизики, утверждающей, что бытие в себе и мышление – одно и то же, не дошло до мысли, что бытие, чистое бытие, не есть конкретное действительное, а есть чистая абстракция, и наоборот, чистое мышление, равенство себе самому или сущность есть, с одной стороны, «негативное» самосознания и тем самым – бытие, а с другой стороны, как непосредственная простота точно так же есть не что иное, как бытие; мышление есть вещность, или вещность есть мышление.

Предикат – сказуемое, или в более размытом смысле определение вещи через глагол. Предмет мышления не может иметь предикатов, поскольку любое его действие сначала осмысляется как таковое, а потом рассматривается понятийно. Далее Гегель доказывает, что раз мышление включает в себя негативный момент, отрицание ряда возможностей для предикации вещи, то когда его предмет становится равен себе самому, он предицируется как бытие, начинает обладать чистым бытием.

Связка – глагол «быть» в личных формах, который опускается в русском языке в настоящем времени, но сохраняется во всех европейских языках. Гегель критикует ряд философских позиций, от Декарта до Канта, считавших, что всеобщность данной связки подтверждает нейтральность «бытия» как предиката. Он утверждает, что всеобщность этой связки будет различной для чистого мышления и чистого бытия: в первом случае предицированное бытие будет абстракцией, а во втором – вещью. А предицировать существование невозможно, можно сказать это лишь негативно, «существующее не есть мечта», «существующее не есть нуль». Это негативное определение входит в самосознание, решающее, к каким именно аспектам бытия оно может относиться с таким определением.

[2. Мир полезного.] – Раздвоение присуще здесь сущности лишь в том смысле, что она подвергается двоякого рода способу рассмотрения; с одной стороны, сущность должна в самой себе заключать различие, с другой же стороны, именно в этом оба способа рассмотрения совпадают; ибо абстрактные моменты чистого бытия и «негативного», которыми они различаются, соединяются затем в предмете этих способов рассмотрения. Общая им всеобщность есть абстракция чистой вибрации внутри себя самой, или чистого мышления себя самого. Это простое вращательное движение вокруг оси должно рассеяться, потому что оно само есть движение лишь постольку, поскольку оно различает свои моменты. Это различение моментов сбрасывает с себя то, что неподвижно, как пустую оболочку чистого бытия, которое внутри себя самого уже не есть действительное мышление, не есть жизнь; ибо, будучи различием, оно есть все содержание. Но это различие, которое устанавливает себя вне указанного единства, есть, следовательно, не возвращающаяся в себя смена моментов – в-себе-бытия, бытия для «иного» и для-себя-бытия, – есть действительность, как она есть предмет для действительного сознания чистого здравомыслия, – [т. е.] полезность.

Вращательное движение – Гегель понимает его как совокупность точек, которые как точки утверждаются позитивно, но как моменты – негативно, как отличие от других моментов. Вибрация, мечтательность, не может выйти из этого порочного круга, поскольку не утверждает никакой позитивности. Поэтому при утверждении позитивности момента знания или действия движение именно «рассеется»: мы не будем знать, к какому соседнему моменту относится данный момент, получится хаотическое движение моментов, как угодно соотносимых друг с другом.

Какой бы дурной ни казалась полезность вере, или сентиментальности, или же абстракция, которая называет себя спекуляцией и которая за собою закрепляет в-себе [-бытие], – в полезности чистое здравомыслие завершает свою реализацию и есть для себя самого свой предмет, которого оно более уже не отрицает и который также не имеет для него значения пустоты или чистой потусторонности. Ибо чистое здравомыслие, как мы видели, есть само сущее понятие или себе самой равная чистая личность, так различающая себя внутри себя, что всякое различенное (der Unterschiedenen) само есть чистое понятие, т. е. непосредственно лишено различия (nicht unterschieden); оно есть простое чистое самосознание, которое находится в некотором непосредственном единстве так же для себя, как и в себе. Его в-себе-бытие не есть поэтому постоянное бытие, а сразу перестает быть чем-нибудь в своем различии; бытие же, непосредственно не имеющее опоры, есть не в себе, а по существу для некоторого «иного», которое есть сила, его поглощающая. Но этот второй момент, противоположный первому, в-себе-бытию, исчезает столь же непосредственно, как и первый, или: в качестве бытия лишь для «иного», оно, лучше сказать, есть само исчезновение, – и установлена возвращенность в себя, для-себя-бытие. Но это простое для-себя-бытие, как равенство себе самому, есть, напротив, некоторое бытие, или оно тем самым есть для некоторого «иного». – Эту природу чистого здравомыслия в раскрытии его моментов или его в качестве предмета выражает полезное. Оно есть нечто в-себе-устойчивое или вещь, в то же время это в-себе-бытие есть лишь чистый момент; оно есть, следовательно, абсолютно для некоторого «иного», но оно точно так же есть лишь для некоторого «иного», как оно есть в себе; эти противоположные моменты возвращены в нераздельное единство для-себя-бытия. Но полезное хотя и выражает понятие чистого здравомыслия, все же оно есть чистое здравомыслие не как таковое, а как представление или как предмет чистого здравомыслия; оно есть только беспрестанная смена указанных моментов, из коих один, правда, есть сама возвращенность в себя самого, но лишь как для-себя-бытие, т. е. как некоторый абстрактный момент, который по сравнению с другими теряет свое значение. Само полезное не есть негативная сущность, состоящая в том, чтобы иметь эти моменты в их противоположении одновременно нераздельными в одном и том же отношении или в качестве мышления в себе, как они суть в качестве чистого здравомыслия; момент для-себя-бытия, конечно, присущ полезному, но не так, чтобы он брал верх над другими моментами, над в-себе[-бытием] и бытием для «иного», и, следовательно, был бы самостью. В полезном чистое здравомыслие, стало быть, имеет предметом свое собственное понятие в его чистых моментах; оно есть сознание этой метафизики, но еще не постижение ее в понятии; это сознание еще не дошло до единства бытия и самого понятия. Так как полезное имеет еще для здравомыслия форму предмета, то здравомыслие имеет еще некоторый – правда, уже не в себе и для себя сущий, – но все же некоторый мир, который оно отличает от себя. Но так как противоположности достигли вершины понятия, то следующей ступенью будет то, что они низвергнутся, и просвещение на опыте узнает плоды своих дел.

Сентиментальность – для Гегеля имеет значение не определенного стиля искусства или стиля жизни, но повышенной чувствительности, например, физической или интеллектуальной брезгливости.

Чистый момент – движение, проявляющееся только как движение, а не как перемещение или смена аспекта. Например, изменение цвета в материи или изменение настроения в душе – чистые моменты. Здравомыслие видит в вере либо лишь настроение, либо лишь некий фокус и жреческий обман. Гегель показывает, что данный чистый момент не учитывает, что он просто берет верх над другими моментами, но не доказывает свою истинность как таковую.

[3. Самодостоверность.] – Если рассматривать достигнутый предмет в отношении к этой сфере в целом, то действительный мир образованности нашел свое выражение в тщеславии самосознания – в для-себя-бытии, которое своим содержанием еще имеет его хаотичность и которое есть еще единичное понятие, но еще не есть понятие для себя всеобщее. Однако возвращенное в себя единичное понятие есть чистое здравомыслие – чистое сознание как чистая самость или негативность, подобно тому как вера есть то же чистое сознание как чистое мышление или положительность. Вера в этой самости получает восполняющий ее момент; но так как благодаря этому дополнению она гибнет, то мы видим теперь оба момента в чистом здравомыслии как абсолютную сущность, которая только мысленна или есть негативное, и как материю, которая есть положительное сущее. Этой полноте недостает еще указанной действительности самосознания, принадлежащей тщеславному созданию, – мира, из которого мышление поднялось до себя. Это недостающее достигнуто в полезности постольку, поскольку чистое здравомыслие обрело в ней положительную предметность; в силу этого чистое здравомыслие есть действительное внутри себя удовлетворенное сознание. Эта предметность составляет теперь его мир; она стала истиной всего предшествующего мира, как идеального, так и реального. Первый мир духа есть распространившееся царство его рассеивающегося наличного бытия и разделенной достоверности себя самого, подобно тому как природа рассеивает свою жизнь в бесконечно разнообразных формах без того, чтобы имелся налицо их род. Второй мир содержит род и есть царство в-себе-бытия или истины, противоположной указанной достоверности. Третье же, полезное, есть истина, которая точно так же есть достоверность себя самого. Царству истины веры недостает принципа действительности или достоверности себя самого как «этого» единичного. Действительности же или достоверности себя самого как «этого» единичного недостает в-себе[-бытия]. В предмете чистого здравомыслия оба мира соединены. Полезное есть предмет, поскольку самосознание проникает в него и поскольку единичная достоверность себя самого находит в нем свое наслаждение (свое для-себя-бытие); оно таким образом здраво рассматривает предмет, и этот здравый взгляд заключает в себе истинную сущность предмета (состоящую в том, что он есть нечто проницаемое для взора или есть для некоторого «иного»); само это здравомыслие, стало быть, есть истинное знание, и самосознание столь же непосредственно обладает всеобщей достоверностью себя самого, своим чистым сознанием в том отношении, в котором, стало быть, соединены как истина, так и настоящее бытие и действительность. Оба мира примирены, и небо пересажено на землю.

Удовлетворенное сознание – означает не «всем довольное» или «всё познавшее», но «довольствующееся собой»: способное извлекать свое содержание как из внешнего мира, так и из самого себя. Сознание «положительной предметности» всегда удовлетворенное, поскольку может позитивно определять как внешние предметы, так и собственные содержания, как «это – дерево», так и «я вижу дерево». Вопрос для Гегеля остается только в том, как может достичь такой же удовлетворенности самосознания, не ужасаясь тому, что в нем самом появляются те факты, которые появлялись во внешнем мире, что вдруг «самость» оказывается не только предметом мысли, но и собственного бытия как такового. И эта проблема уже решается внутри свободы, а не простого примирения с миром вещественных содержаний.

III. АБСОЛЮТНАЯ СВОБОДА И УЖАС

[1. Абсолютная свобода.] – Сознание нашло в полезности свое понятие. Но это понятие, во-первых, есть еще предмет, во-вторых, именно поэтому оно есть еще цель, которой сознание еще непосредственно не обладает. Полезность есть еще предикат предмета, но не сам субъект, т. е. не есть непосредственная и единственная действительность предмета. Это – то же, что прежде являлось так, что для-себя-бытие еще не оказывалось субстанцией прочих моментов, в силу чего полезное было бы непосредственно не чем иным, как самостью сознания, и, следовательно, обладало бы самостью. – Но это отнятие формы предметности у полезного в себе уже совершилось, и из этого внутреннего переворота проистекает действительный переворот действительности, новое формообразование сознания – абсолютная свобода.

Действительный переворот действительности – такое вычурное определение свободы можно изложить следующим образом: действительность становится не просто предметом рассмотрения, а предметом вообще, и потому «переворачивается» по отношению к учреждающему предметность разуму. Она уже не учреждается как специфическая предметность, но наоборот, принимается как таковая, то есть уже не ходит под властью чуждого закона, но обретает собственную свободу.

А именно, на деле имеется лишь пустая видимость предметности, отделяющая самосознание от обладания. Ибо, с одной стороны, вообще всякое устойчивое существование и значимость определенных членов организации мира действительного и мира веры вернулось в это простое определение как в свое основание и дух; а с другой стороны, в этом определении нет для себя больше ничего собственного, оно есть, напротив, чистая метафизика, чистое понятие или знание самосознания. Именно из в-себе – и для-себя-бытия полезного как предмета сознание узнает, что его в-себе-бытие есть по существу бытие для «иного»; в-себе-бытие как то, что лишено самости, поистине есть пассивное в-себе-бытие, или то, что есть для некоторой другой самости. Но предмет есть для сознания в этой абстрактной форме чистого в-себе-бытия, ибо оно есть чистое здравое усмотрение, различия которого имеются в чистой форме понятий. – Но для-себя-бытие, в которое возвращается бытие для «иного», самость, не есть отличная от «я» собственная самость того, что называется предметом; ибо сознание как чистое здравомыслие не есть единичная самость, которой противостоял бы предмет точно так же, как собственная самость, а оно есть чистое понятие, устремление взора самости в самость, абсолютное двойное видение себя самого; достоверность себя есть всеобщий субъект, и его знающее понятие есть сущность всей действительности. Если, следовательно, полезное было лишь сменой моментов, которая не возвращается в свое собственное единство, и поэтому было еще предметом для знания, то предмет перестает быть тем, что полезно; ибо знание само есть движение указанных абстрактных моментов, оно есть всеобщая самость, собственная самость в такой же мере, как и самость предмета, и в качестве всеобщей самости оно есть возвращающееся в себя единство этого движения.

Движение абстрактных моментов – такое определение знания может быть сформулировано как его способность связывать не только вещи, но и собственные связки, категории, делая те же выводы из образования категорий, что и из утверждения предметов. Таким образом, знание есть «всеобщая самость», как бы общее процессуальное правило, которое само делает законной любую тяжбу духа за утверждение своего смысла. А выиграет ли дух эту тяжбу – зависит от самосознания этой самости.

Тем самым дух существует как абсолютная свобода; он есть самосознание, которое проникается тем, что его достоверность себя самого есть сущность всех духовных масс как реального, так и сверхчувственного мира, или, наоборот, что сущность и действительность есть знание сознания о себе. – Оно сознает свою чистую личность и в ней – всю духовную реальность, и всякая реальность есть только духовное; мир для него есть просто его воля, и эта его воля есть общая воля. И притом эта воля – не пустая мысль о воле, которая усматривается в молчаливом или выраженном через представительство согласии, а реально общая воля, воля всех отдельных лиц как таковых. Ибо воля есть в себе сознание личности или «каждого», и она должна быть этой подлинной действительной волей, обладающей самосознанием сущностью всех и каждой личности, так что каждый всегда всецело участвует во всяком действия и то, что выступает как действование целого, есть непосредственное и сознательное действование каждого.

Эта нераздельная субстанция абсолютной свободы возводится на мировой престол, и никакая сила не в состоянии оказать ей сопротивления. В самом деле, так как одно лишь сознание есть поистине стихия, в которой духовные сущности или силы имеют свою субстанцию, то вся их система, которая организовалась и поддерживалась делением на массы, рухнула, когда единичное сознание понимает предмет таким образом, что у него нет никакой иной сущности, кроме самого самосознания, или что он есть понятие абсолютно. Именно различение понятия на обособленные устойчивые массы сделало его сущим предметом, но когда предмет становится понятием, в нем не остается ничего устойчивого; все его моменты проникнуты негативностью. Он начинает существовать так, что каждое единичное сознание поднимается из уделенной ему сферы, в этой обособленной массе не находит более своей сущности и своего произведения, а понимает свою самость как понятие воли, все массы – как сущность этой воли и тем самым может претворить себя в действительность также лишь в труде, который есть совокупный труд. В этой абсолютной свободе, стало быть, уничтожены все сословия, составляющие те духовные сущности, на которые расчленяется целое; единичное сознание, которое принадлежало одному из таких членов и в нем проявляло волю и осуществляло, преодолело свои границы; его цель есть общая цель, его язык – общий закон, его произведение – общее произведение.

Массы – здесь: отмеренные части, доступные восприятию или использованию. Так, бесконечность делится на представление о продолжении, уничтожающем конец, и на представление о его отсутствии, заявляющем себя в этом продолжении. Как мы видим из этого примера, «устойчивые массы» никогда не совпадают с простым позитивным или негативным моментом определения, но это устойчивая амальгама позитивного и негативного. Это особенно важно при интерпретации понятия воли, которая и в практическом осуществлении не различает позитивности и негативности.

Сословие – условное обозначение привилегированной группы, например, вопросы воли и вопросы разума ведут себя по отношению друг к другу как «сословия».

Предмет и различие потеряли здесь значение полезности, которая была предикатом всякого реального бытия; сознание начинает свое движение не в нем как в чем-то чуждом, из коего оно лишь возвратилось в себя, а предмет для него есть самосознание; противоположность, следовательно, состоит единственно в различии между единичным и всеобщим сознанием; но единичное сознание само непосредственно есть для себя то, что имело только видимость противоположности, оно есть всеобщее сознание и воля. Потусторонность этой его действительности носится над трупом исчезнувшей самостоятельности реального бытия или бытия, составляющего предмет веры, лишь как испарение затхлого газа, пустого l’être suprême.

[2. Ужас.] – Таким образом, после снятия различенных духовных масс и ограниченной жизни индивидов, равно как и обоих ее миров, имеется лишь движение всеобщего самосознания внутри себя самого как взаимодействие его в форме всеобщности и в форме личного сознания; общая воля уходит в себя и есть единичная воля, которой противостоят общий закон и общее произведение. Но это единичное сознание столь же непосредственно сознает себя как общую волю; оно сознает, что его предмет есть им предписанный закон и произведенное им творение; переходя в деятельность и создавая предметность, оно, стало быть, создает не что-то единичное, а лишь законы и государственные акты.

Произведение – здесь близко и математическому понятию «произведения» как результата частных и юридическому понятию «текущий результат судопроизводства», но далеко от привычного нам «художественного произведения». В обоих случаях речь идет о том, что в отличие от частной воли, имеющей конечный результат, общая воля имеет только «произведение», а потом может еще сколько угодно раз перемножаться. Далее всеобщими произведениями Гегель называет язык и историческую действительность, о результативности которых говорить нельзя, но об учрежденности их как свободных произведений говорить можно. Свобода тоже может сделать себя произведением, пересоздавая производные своей воли как условия сознаваемости. Для этого и нужны учреждения «сознательной свободы», то есть государственно-правовые учреждения, которые контролируют, в отличие от нашего частного сознания, не истоки и импульсы воли, но ее частное, например, способность относиться к собственности.

Это движение, таким образом, есть такое взаимодействие сознания с самим собою, в котором последнее ничего не оставляет в виде противостоящего ему свободного предмета. Из этого следует, что оно не может осуществить никакого положительного произведения, ни всеобщих произведений языка и действительности, ни законов и всеобщих учреждений сознательной свободы, ни актов и произведений свободы, проявляющей волю. – Произведение, которым могла бы себя сделать сообщающая себе сознание свобода, состояло бы в том, что она как всеобщая субстанция сделала бы себя предметом и постоянным бытием. Это инобытие было бы в ней различием, по которому она разделялась бы на устойчивые духовные массы и на органы разных властей; с одной стороны, чтобы эти массы были мысленными вещами обособленной законодательной, судебной и исполнительной власти, а с другой стороны – реальными сущностями, которые обнаружились в реальном мире образованности, и, уделяя больше внимания содержанию всеобщего действования, – особенными массами выполнения работы – массами, которые в дальнейшем различаются как более специальные сословия. Всеобщая свобода, которая таким образом обособилась бы на свои органы и именно этим сделала бы себя сущей субстанцией, была бы тем самым свободна от единичной индивидуальности и распределила бы множество индивидов между своими различными органами. – Но благодаря этому действование и бытие личности оказались бы ограничены какой-нибудь одной отраслью целого, каким-нибудь одним видом действования и бытия; установленная в стихии бытия, личность приобрела бы значение определенной личности; она перестала бы быть поистине всеобщим самосознанием. Последнее при этом не обманывается относительно действительности представлением повиновения данным себе же законам, в которых ему предоставлено участие, не обманывается и своим представительством в законодательстве и всеобщем действовании, – не обманывается относительно этой действительности, будто оно само издает законы и осуществляет не единичное произведение, а само «всеобщее», ибо там, где самость только репрезентирована и представлена, там она лишена действительности; там, где она замещена, ее нет.

Единичное самосознание не находит себя ни в этом всеобщем произведении абсолютной свободы как налично сущей субстанции, ни точно так же в действиях в собственном смысле и индивидуальных поступках ее воли. Для того чтобы всеобщее могло осуществляться в некотором действии, оно должно сосредоточиться в «одно» индивидуальности и поставить во главе единичное самосознание, ибо всеобщая воля есть действительная воля только в некоторой самости, которая есть «одно». Но в силу этого все другие отдельные лица исключены из этого действия в целом и принимают в нем только ограниченное участие, так что действие не является уже действием действительного всеобщего самосознания. – Таким образом, никакого положительного произведения или действия всеобщая свобода создать не может; ей остается только негативное действование; она есть лишь фурия исчезновения.

Фурия – мифологический образ бешенства, одновременно безумия и самоистребления. Гегель имеет в виду, что всеобщая свобода не подразумевает собственности, раз она всеобщая, а не частная, и поэтому любое свое содержание будет определять только как несобственное.

Но наивысшая и всеобщей свободе наиболее противоположная действительность или, лучше сказать, единственный предмет, который ей еще открывается, есть свобода и единичность самого действительного самосознания. Ибо та всеобщность, которая не может достигнуть реальности органического расчленения и цель которой – сохранить себя в нераздельной непрерывности, в то же время различается внутри себя, потому что она есть движение или сознание вообще. И притом в силу своей собственной абстракции она разделяется на столь же абстрактные крайние термины – на простую непреклонную холодную всеобщность и на разобщенную абсолютную жесткую косность и своенравную точечность действительного самосознания. После того как она покончила с уничтожением реальной организации и теперь существует для себя, это действительное сознание – ее единственный предмет, предмет, который более не имеет никакого иного содержания, владения, наличного бытия и внешнего протяжения, а есть только это знание о себе как абсолютно чистой и свободной единичной самости. Он может быть постигнут единственно в его абстрактном наличном бытии вообще. – Так как то и другое неделимо суть абсолютно для себя и, следовательно, от них ничего не может быть отделено, чтобы занять положение среднего термина, который бы связывал их, то их отношение есть совершенно неопосредствованная чистая негация, и притом негация единичного как сущего во всеобщем. Единственное произведение и действие всеобщей свободы есть поэтому смерть, и притом смерть, у которой нет никакого внутреннего объема и наполнения; ибо то, что подвергается негации, есть ненаполненная точка абсолютно свободной самости; эта смерть, следовательно, есть самая холодная, самая пошлая смерть, имеющая значение не больше, чем если разрубить кочан капусты или проглотить глоток воды.

Точечность – понимание действительности не как моментов, а как самостоятельно действующих предметов, что оборачивается произволом мышления, в противоположность институциональной свободе, которая делает институты-для-себя позитивностью-для-других. К примеру, последняя обращает высокую оценку какого-нибудь композитора в значимость его музыки для всего человечества, тогда как точечность могла бы в любой миг отменить всю деятельность этого композитора, поскольку его смерть не менее самостоятельна, чем его жизнь.

В пошлости одного этого слога состоит мудрость правительства, рассудок всеобщей воли, направленной на осуществление себя. Само правительство есть не что иное, как укрепившаяся точка или индивидуальность всеобщей воли. Будучи проявлением воли и осуществлением, исходящим из одной точки, оно проявляет волю и осуществляет в то же время определенный порядок и поступок. Этим оно, с одной стороны, исключает прочие индивиды из своего действия, а с другой стороны, благодаря этому оно конституируется как такое правительство, которое есть определенная воля и которое вследствие этого противоположно всеобщей воле; оно поэтому безусловно не может проявить себя иначе, как в виде некоторой партии (Faktion). Только побеждающая партия называется правительством, и именно в том, что она есть партия, непосредственно заключается необходимость ее гибели; и наоборот, то, что она есть правительство, делает ее партией и возлагает на нее вину. Если всеобщая воля считает ее поступки преступлением, которое она совершает против нее, то эта партия, напротив, не располагает ничем определенным и внешне выраженным, в чем проявилась бы вина противоположной ей воли; ибо ей как действительной всеобщей воле противостоит лишь недействительная чистая воля, намерение. Быть под подозрением приравнивается поэтому виновности или имеет такое же значение и такие же последствия, а внешне выраженная реакция на эту действительность, заключающуюся в простом «внутреннем» намерения, состоит в холодном уничтожении этой сущей самости, у которой нечего отнять, кроме лишь самого ее бытия.

Правительство – у Гегеля не только лица, осуществляющие управление, но и сама система управления, что мы называем «аппаратом» и «системой принятия решений», точка принятия управленческих решений или вообще способность управлять.

Намерение – не замысел, который должен исполняться, а как раз замысел, который никогда не будет исполнен, поскольку то, что мы принимаем за исполнение намерения – это отрицание ненамеренности действий, а не утверждение положительного содержания намерения. Даже если в нищете нашей самости содержания намерения и произведенного действия совпали – на самом деле их причинно-следственные характеристики совершенно не совпадают.

[3. Пробуждение свободной субъективности.] – В этом своем специфическом произведении абсолютная свобода превращается в предмет, и самосознание на опыте узнает, что она такое. В себе она есть именно это абстрактное самосознание, которое внутри себя уничтожает всякое различие и всякое устойчивое существование различия. В качестве этого абстрактного самосознания абсолютная свобода есть для себя предмет; ужас перед лицом смерти есть созерцание этой ее негативной сущности. Но эту свою реальность абсолютно свободное самосознание находит совершенно иной, нежели было ее понятие о себе самой, а именно, что всеобщая воля есть только положительная сущность личности, и эта последняя знает себя внутри ее лишь положительно или сохраняющейся. Здесь для такого самосознания, которое в качестве чистого здравомыслия просто разделяет свою положительную и негативную сущность – не имеющее предикатов абсолютное как чистое мышление и как чистую материю – здесь для него имеется в его действительности абсолютный переход из одной сущности в другую. – Всеобщая воля в качестве абсолютного положительного действительного самосознания (так как оно есть эта обладающая самосознанием действительность, поднятая до чистого мышления или до абстрактной материи) превращается в негативную сущность и оказывается в такой же мере снятием мышления о самом себе или самосознания.

Поднятие – переход на новую ступень действий, скажем, от сложения к умножению или от умножения к возведению в степень. Гегель говорит о том, что самосознающая действительность только прибавляет себя, тогда как чистое мышление как-то относится к прибавляющему себя себе, и, значит, «снимает» это прибавление мышления, открывая волю мыслить как «абсолютную свободу». Как сказал русский поэт, «я жить хочу, чтоб мыслить и страдать».

Таким образом, абсолютная свобода как чистое равенство всеобщей воли с самой собой заключает в себе негацию, а тем самым и различие вообще, и она развивает последнее, в свою очередь, как действительное различие. Ибо чистая негативность в равной самой себе всеобщей воле имеет стихию устойчивого существования или субстанцию, в которой реализуются ее моменты, у нее есть материя, которую она может обратить в свою определенность; и поскольку эта субстанция проявила себя как негативное для единичного сознания, постольку, следовательно, опять образуется организация духовных масс, на долю которых достается множество индивидуальных сознании. Эти последние, испытавшие страх перед своим абсолютным господином – перед смертью – в свою очередь мирятся с негацией и различиями, распределяются по массам и возвращаются к разделенному и ограниченному произведению, а тем самым и к своей субстанциальной действительности.

Из этой сумятицы дух был бы отброшен назад к своему исходному пункту – к нравственному и реальному миру образованности, который благодаря страху перед господином, снова овладевшему умами, только освежился бы и помолодел. Дух должен был бы заново пройти этот круговорот необходимости и постоянно повторять его, если бы только в результате получилось полное взаимопроникновение самосознания и субстанции, взаимопроникновение, в котором самосознание, на опыте узнавшее негативную по отношению к нему силу своей всеобщей сущности, хотело бы знать и найти себя не как это особенное, а только как всеобщее, и потому могло бы вынести и предметную действительность всеобщего духа, исключающую его как особенное. – Но в абсолютной свободе не состояли во взаимодействии ни сознание, погруженное в многообразное наличное бытие или придерживающееся определенных целей и мыслей, ни внешний мир, обладающий значимостью, будь то мир действительности или мир мышления, а в ней находился просто мир в форме сознания как всеобщая воля и равным образом самосознание, сведенное из всего обширного наличного бытия или многообразия цели и суждения в простую самость. Образованность, которой самосознание достигает во взаимодействии с указанной сущностью, есть поэтому самая возвышенная и последняя образованность, когда самосознание видит непосредственное исчезновение своей чистой простой действительности и переход ее в пустое ничто. В мире самой образованности самосознание не доходит до того, чтобы созерцать свою негацию или отчуждение в этой форме чистой абстракции; нет, его негация есть содержательная негация, [т. е.] или почет, или богатство, приобретаемое им вместо самости, от которой оно отчуждалось, или язык духа и здравомыслия, которого достигает разорванное сознание, или же эта негация есть небо веры и принцип полезности просвещения. Все эти определения потеряны в том ущербе, который испытывает самость в абсолютной свободе; ее негация есть не имеющая значения смерть, чистый ужас перед негативным, в котором нет ничего положительного, ничего наполняющего содержанием. – Но в то же время эта негация в своей действительности не есть нечто чуждое; она не есть ни всеобщая, по ту сторону лежащая необходимость, где гибнет нравственный мир, ни единичная случайность владения собственностью или каприз владеющего, от которого разорванное сознание видит себя зависимым, а она есть всеобщая воля, которая в этой своей последней абстракции не имеет ничего положительного и поэтому ничего не может вернуть в виде пожертвования; но именно в силу этого такая воля составляет неопосредствованно одно с самосознанием, или она есть чисто положительное, потому что она есть чисто негативное; и не имеющая значения смерть, бессодержательная негативность самости, обращается во внутреннем понятии в абсолютную положительность. Для сознания непосредственное единство самосознания со всеобщей волей, его требование – знать себя как «эту» определенную точку во всеобщей воле – превращается в прямо противоположный опыт. То, что для него при этом исчезает, есть абстрактное бытие или непосредственность точки, не имеющей субстанции, и эта исчезнувшая непосредственность есть сама всеобщая воля, каковой оно теперь знает себя, поскольку оно есть снятая непосредственность, поскольку оно есть чистое знание или чистая воля. Таким образом оно знает волю как себя само и себя – как сущность, но не как непосредственно сущую сущность, волю – не в качестве революционного правительства или анархии, стремящейся установить анархию, и себя – не в качестве центра данной партии или ей противоположной; нет, всеобщая воля есть его чистое знание и проявление воли, и оно есть всеобщая воля как «это» чистое знание и проявление воли. Оно тут не теряет себя самого, ибо чистое знание и проявление воли, напротив, есть оно как атом сознания. Оно, следовательно, есть взаимодействие чистого знания с самим собою; чистое знание как сущность есть всеобщая воля; но эта сущность есть просто лишь чистое знание. Самосознание, следовательно, есть чистое знание о сущности как чистом знании. Далее, как единичная самость оно есть только форма субъекта или действительного действования, которую оно знает как форму; точно так же предметная действительность, бытие, для него есть просто форма, лишенная самости; ибо она была бы тем, чего не знают, а это знание знает знание как сущность.

Сила – здесь в логическом смысле «утверждение имеет силу», то есть правомочно. Всеобщая сущность правомочна определять вещи как предметы существования, и как предметы мышления, то есть негативно. И тогда предметная действительность мышления впервые утверждает сущность не как особую, а как всеобщую, что потом может быть поднято до свободы.

Язык – здесь Гегель рассматривает его не в одном ряду с исторической фактичностью, как идеальное произведение, но в одном ряду с почетом, славой, небом веры и полезностью, иначе говоря, с позициями внесудебными (победителей не судят), но при этом заключающими в себе переход от отрицательной оценки к положительной, от определения вещей как «не это» к определению их как «это самое». Иначе говоря, язык конструирует самость, причем единичная самость остается формой субъекта, а всеобщая – предварительным содержанием свободы, до того, пока она не стала вопросом тяжбы или ее начинателем.

Атом – здесь: неделимая субстанция, отличающаяся от свободы, которая в случае признания ее неделимости может быть предицирована только как бытие, а не как субстанция.

Таким образом, абсолютная свобода сгладила в себе самой противоположность всеобщей и единичной воли; отчужденный от себя дух, доведенный до крайней точки своей противоположности, в которой еще различаются чистое проявление воли и то, что проявляет чистую волю, низводит эту противоположность до прозрачной формы и находит в ней себя самого. – Подобно тому как царство действительного мира переходит в царство веры и здравомыслия, так абсолютная свобода переходит из своей себя самое разрушающей действительности в другую страну обладающего самосознанием духа, где она в этой недействительности считается тем истинным, в мысли о котором дух находит наслаждение, поскольку он есть мысль и остается мыслью, и знает это замкнутое в самосознание бытие как совершенную и полную сущность. Возникла новая форма – моральный дух.

Моральный дух – это, конечно, не командное самосознание (моральный дух в армии или коллективе), но способность свободы начать тяжбу за себя, то есть отнестись к сущему морально, а не фактично.

VIII. АБСОЛЮТНОЕ ЗНАНИЕ

[1. Простое содержание самости, знающей себя как бытие.] – Дух религии откровения еще не преодолел своего сознания как такового, или, что то же самое, его действительное самосознание не составляет предмета его сознания; он сам вообще и различающиеся внутри его моменты относятся к процессу представления и к форме предметности. Содержание процесса представления есть абсолютный дух; и все дело единственно еще в снятии этой голой формы, или, лучше сказать, так как она присуща сознанию как таковому, то ее истина должна была обнаружиться уже в формообразованиях его. – Это преодоление предмета сознания следует понимать не как одностороннее в том смысле, что он оказался возвращающимся в самость, а определеннее – в том смысле, что предмет как таковой представлялся сознанию исчезающим, и кроме того еще, что именно отрешение самосознания устанавливает вещность и что это отрешение имеет не только негативное, но и положительное значение, имеет его не только для нас или в себе, но и для самого самосознания. Для него негативное предмета или снятие им себя самого потому имеет положительное значение, или оно знает эту ничтожность предмета потому, с одной стороны, что оно отрешается от себя самого; ибо в этом отрешении оно утверждает себя как предмет, или предмет – в силу нераздельного единства для-себя-бытия – как себя само. С другой стороны, здесь содержится в то же время и второй момент – то, что оно равным образом сняло и приняло обратно в себя это отрешение и предметность и, стало быть, в своем инобытии как таковом оно находится при себе. – Это есть движение сознания, и сознание здесь составляет всю совокупность своих моментов. – Оно должно точно так же относиться к предмету согласно этой совокупности его определений и таким образом постигнуть его согласно каждому из них. Эта совокупность определений предмета делает его в себе духовной сущностью, и он поистине становится ею для сознания благодаря постиганию каждого отдельного определения как самости или благодаря только что названному духовному отношению к ним.

Предмет, таким образом, есть, во-первых, непосредственное бытие или вещь вообще, что соответствует непосредственному сознанию; он есть, во-вторых, становление себя иным, его отношение или бытие для другого и для-себя-бытие, определенность, что соответствует восприятию; в-третьих, сущность, т. е. как всеобщее, что соответствует рассудку. Как целое предмет есть заключение или движение всеобщего через определение к единичности, как и обратное движение – от единичности через нее как снятую единичность или определение ко всеобщему. – Следовательно, согласно этим трем определениям сознание должно знать предмет в качестве себя самого. Но все же это не есть знание как чистое постигание в понятии предмета, о котором идет речь, а это знание должно быть показано лишь в своем становлении или в своих моментах с той стороны, которая присуща сознанию как таковому, а моменты подлинного понятия или чистого знания – в форме образований сознания. Поэтому предмет предстает в сознании как таковом еще не в качестве духовной существенности, как она только что была определена нами; и отношение сознания к предмету не есть рассмотрение его ни в этой целостности как таковой, ни в форме ее чистого понятия, а есть, с одной стороны, формообразование сознания вообще, а с другой стороны, некоторое число таких форм, которые мы берем в едином целом и в которых совокупность моментов предмета и отношения сознания может быть показана только разложенной на свои моменты.

Духовная существенность – способность духа свободно осуществляться, иначе говоря, образовывать формы сознания как свою собственность, а не как методические подходы к нему.

Таким образом, относительно той стороны постигания предмета, с какой оно имеется в формообразовании сознания, нужно только напомнить о прежних его формах, с которыми мы уже встречались. – Что касается, стало быть, предмета, поскольку он непосредствен, поскольку он есть равнодушное бытие, то, как мы видели, наблюдающий разум ищет и находит себя самого в этой равнодушной вещи, т. е. он сознает свое действование столь же внешним действованием, как он сознает предмет только непосредственным предметом. – Мы видели также, что разум, достигший своей высшей точки, выражает свое определение в бесконечном суждении: бытие «я» есть некоторая вещь. И притом некоторая чувственная непосредственная вещь: если «я» называется душой, то хотя оно и представлено как вещь, но как вещь невидимая, неосязаемая и т. д., стало быть, на деле не как непосредственное бытие и не как то, что подразумевают под вещью. Это суждение, если его понимать так, как оно непосредственно гласит, лишено духа или, вернее сказать, есть сама эта лишенность. Но по понятию своему оно на деле в высшей степени богато духом, и именно это его «внутреннее», которое в нем еще не имеется налицо, выражают оба другие подлежащие рассмотрению момента.

Смысл последней фразы: опредмечивание своего «я» на самом деле делает любую мысль о нем его собственностью, поскольку представление предмета как произведенного мыслью будет подразумевать, что любые мысли о нем станут его производными, причем и частными, и общими.

Вещь есть «я»; фактически в этом бесконечном суждении вещь снята; она – ничто в себе; она имеет значение только в отношении, только благодаря «я» и своему соотношению с ним. Этот момент раскрылся для сознания в чистом здравомыслии и просвещении. Вещи попросту полезны, и их следует рассматривать только со стороны их полезности. – Обладающее образованностью самосознание, которое прошло через мир отчужденного от себя духа, своим отрешением создало вещь в качестве себя самого, удерживает поэтому в ней еще себя само и знает о несамостоятельности ее, или о том, что вещь по существу есть только бытие для другого; или, если полностью выразить отношение, т. е. то, что единственно составляет здесь природу предмета, то для него вещь имеет значение некоторого для-себя-сущего, оно провозглашает чувственную достоверность абсолютной истиной, само же это для-себя-бытие – моментом, который только исчезает и переходит в свою противоположность – в брошенное на произвол бытие для другого.

Произвол – не тирания, но неспособность утверждать различие между собой и другим, скажем, крайний эгоизм или крайний альтруизм в морали, грубое округление в математике, предположение единой «жизненной силы» или «воспламеняющей силы» в естественных науках.

Но этим знание вещи еще не доведено до конца; вещь должна сделаться достоянием знания не только со стороны непосредственности бытия и со стороны определенности, но и как сущность или «внутреннее», как самость. Это имеет место в моральном самосознании. Последнее знает свое знание как абсолютную существенность, или знает бытие просто как чистую волю и знание; оно и есть не что иное, как эта воля и знание; другому [моменту] принадлежит лишь несущественное бытие, т. е. не в-себе-сущее, лишь его пустая оболочка. Насколько моральное сознание в своем миропредставлении предоставляет наличному бытию свободу от самости, настолько же оно принимает его обратно в себя. В качестве совести, наконец, оно более уже не есть эта сменяющаяся установка и перетасовка наличного бытия и самости, а оно знает, что его наличное бытие как таковое есть эта чистая достоверность себя самого; предметная стихия, в которую моральное сознание, совершая поступки, выставляет себя, есть не что иное, как чистое знание самости о себе.

Таковы те моменты, из которых складывается примирение духа со своим подлинным сознанием; они для себя разъединены, и лишь их духовное единство составляет силу этого примирения. Но последний из этих моментов необходимо есть само это единство и, как очевидно, он и связывает на самом деле их все внутри себя. Дух, достоверно знающий себя самого в своем наличном бытии, имеет стихией наличного бытия не что иное, как это знание о себе; высказывание, что то, что он делает, он делает согласно убежденности в долге, – эта его речь и составляет значимость его поступков. Совершение поступков есть первое в-себе-сущее разъединение простоты понятия и возвращение из этого разъединения. Это первое движение превращается во второе, так как стихия признавания утверждает себя как простое знание о долге по отношению к различию и раздвоению, заключающемуся в совершении поступков как таковом, и таким образом создает прочную действительность по отношению к поступкам. Но мы видели в прощении, как эта непреклонность отступается от себя самой и отрешается от себя. Действительность, стало быть, и как непосредственное наличное бытие не имеет здесь для самосознания иного значения, кроме того, что она есть чистое знание; точно так же – как определенное наличное бытие, или как отношение – то, что противостоит самому себе, есть знание, с одной стороны, об «этой» чисто единичной самости, а с другой стороны, о знании как всеобщем. В то же время здесь установлено, что третий момент, всеобщность или сущность, для каждой из двух противостоящих сторон имеет значение только как знание; и они, наконец, точно так же снимают пустую еще оставшуюся противоположность и суть знание «я = я» (des Ich = Ich); «эта» единичная самость, которая непосредственно есть чистое знание или «всеобщее».

Долг – здесь: субъективное соответствие объективному признанию не в том смысле, как мы говорим «я должен ему денег», но как «я должен победить» или «я должен понравиться». Поэтому далее Гегель, например, сближает «долг» и «знание о сущности»: кто имеет знание о ней, тот знает, как существенно вести себя, чтобы иметь отношение к этой сущности.

Это примирение сознания с самосознанием оказывается, таким образом, осуществленным с двух сторон: во-первых, в религиозном духе, во-вторых, в самом сознании как таковом. Они обе различаются друг от друга тем, что первая сторона есть это примирение в форме в-себе-бытия, вторая – в форме для-себя-бытия. Как мы видели, они прежде всего распадаются; в том порядке, в каком для нас выступали формообразования сознания, последнее достигало, с одной стороны, отдельных моментов этого порядка, а с другой стороны, их соединения, задолго до того, как и религия сообщила своему предмету форму действительного самосознания. Соединение обеих сторон еще не показано; именно оно и замыкает этот ряд формообразований духа; ибо в соединении дух достигает того, что знает себя, не только, как он есть в себе, или со стороны своего абсолютного содержания, и не только, как он есть для себя со стороны своей бессодержательной формы или со стороны самосознания, но и как он есть в себе и для себя.

Но это соединение в себе уже совершилось, правда, также и в религии, в возвращении представления в самосознание, но не со стороны формы в собственном смысле, ибо религиозная сторона есть сторона того в-себе[-бытия], которое противостоит движению самосознания. Соединение поэтому принадлежит другой стороне, составляющей в противоположности сторону рефлексии в себя, следовательно, сторону, которая содержит себя самое и свою противоположность, и не только в себе или всеобщим образом, но для себя или в развитом и различенном виде. Содержание, точно так же как и другая сторона духа, обладающего самосознанием, поскольку она есть другая сторона, имеются налицо и были показаны во [всей] их полноте; соединение, которого еще нет, есть простое единство понятия. Последнее со стороны самого самосознания также уже имеется налицо; но в том виде, в каком оно встречалось в предшествующем, оно, подобно всем прочим моментам, имеет форму особенного образования сознания. – Понятие, стало быть, есть та часть формообразования достоверно знающего себя самого духа, которая остается в своем понятии и которая была названа прекрасной душой. Именно она и есть знание духа о себе самом, в его чистом прозрачном единстве, – самосознание, которое знает как духа это чистое знание о чистом внутри-себя-бытии, – не только созерцание божественного, но и самосозерцания его. Твердо противополагая себя своей реализации, это понятие есть односторонняя форма, исчезновение которой в пустом тумане, а также и ее положительное отрешение и дальнейшее движение мы видели. Этой реализацией снимается упорство этого беспредметного самосознания, определенность понятия по отношению к своему осуществлению; его самосознание приобретает форму всеобщности, и то, что ему остается, есть его подлинное понятие, или понятие, которое приобрело себе реализацию; оно есть понятие в своей истине, а именно в единстве со своим отрешением: знание о чистом знании не как об абстрактной сущности, которая есть долг, а знание о знании как о сущности, которая есть «это» знание, «это» чистое самосознание, которая, стало быть, в то же время есть подлинный предмет; ибо он есть для-себя-сущая самость.

Прекрасная душа – не «прекраснодушие», а душа, которая всегда себе нравится и умеет себе нравиться, которая не разочарует себя, и поэтому и других. Душа, не поступающая по отношению к себе недружественно. Одним словом, это душа, относящаяся к себе как к такому ближнему, к которому надо относиться так же, как ты хотел бы, чтобы он относился к тебе.

Свое осуществление это понятие сообщило себе, с одной стороны, в действующем духе, достоверно знающем себя самого, а с другой стороны, в религии: в последней оно приобрело абсолютное содержание как содержание, или в форме представления, инобытия для сознания; напротив того, в первом формообразовании форма есть сама самость, ибо в форме содержится действующий дух, достоверно знающий себя самого; самость проходит жизнь абсолютного духа. Это формообразование, как мы видим, есть указанное простое понятие, но такое, которое отказывается от своей вечной сущности, налично есть или действует. Раздваивание или обнаруживание заключается у него в чистоте понятия, ибо эта чистота есть абсолютная абстракция или негативность. Точно так же дух имеет стихию своей действительности или бытия в ней в самом чистом знании, ибо это знание есть простая непосредственность, которая в такой же мере есть бытие и наличное бытие, как и сущность; первое есть негативное мышление, вторая – само положительное мышление. Наконец, это наличное бытие точно так же есть рефлектированность в себя из него – и в качестве наличного бытия и в качестве долга, – или есть бытие во зле. Этот уход в себя составляет противоположность понятия и тем самым есть выступление недействующего, недействительного чистого знания сущности. Но это его выступление в этой противоположности есть участие в ней; чистое знание сущности отрешилось в себе от своей простоты, ибо оно есть раздваивание или негативность, которая есть понятие; поскольку это раздваивание есть для-себя-становление, оно есть зло; поскольку оно есть в-себе[-бытие], оно есть то, что остается добром. – То, что теперь прежде всего совершается в себе, есть в то же время и для сознания, и точно так же само удвоено, т. е. в такой же мере есть для него, как оно есть его для-себя-бытие или его собственное действование. То самое, что уже установлено в себе, повторяется теперь, стало быть, как знание сознания о нем и сознательное действование. Каждое отказывается в пользу другого от самостоятельности определенности, в которой оно выступает по отношению к нему. Эта уступка есть тот же отказ от односторонности понятия, который в себе составлял начало; но теперь это – его отказ, подобно тому как понятие, от которого оно отказывается, есть его понятие. Указанное в-себе[-бытие] начала в качестве негативности поистине есть в такой же мере опосредствованное в-себе[-бытие]; так, как оно есть поистине, оно, стало быть, теперь выявляет себя, и негативное оказывается определенностью каждого для другого, а в себе оно есть то, что снимает себя само. Одна из обеих сторон противоположности есть неравенство внутри-себя-бытия в своей единичности-бытия по отношению к всеобщности, другая – неравенство его абстрактной всеобщности по отношению к самости; первое умирает для своего для-себя-бытия и отрешается, исповедуется; второе отступается от непреклонности своей абстрактной всеобщности и тем самым умирает для своей неживой самости и своей неподвижной всеобщности; таким образом, следовательно, первое восполнилось моментом всеобщности, которая есть сущность, и второе – моментом всеобщности, которая есть самость. Благодаря этому движению действий дух, который только потому и дух, что он налично есть, возводит свое наличное бытие в мысль и тем самым – в абсолютное противоположение и возвращается из последнего именно благодаря ему и внутри его самого, – этот дух выступил как чистая всеобщность знания, которое есть самосознание, и как самосознание, которое есть простое единство знания.

Таким образом, то, что в религии было содержанием или формой процесса представления некоторого «иного», здесь есть собственное действование самости; благодаря понятию содержание есть собственное действование самости, ибо это понятие, как мы видим, есть знание действования самости внутри себя как всей существенности и всего наличного бытия, знание об «этом» субъекте как субстанции и о субстанции как «этом» знании своего действования. – То, что мы присовокупили здесь, есть, с одной стороны, только собрание отдельных моментов, из коих каждый в своем принципе проявляет жизнь духа в целом, а с другой стороны, закрепление понятия в форме понятия, содержание которого раскрывалось бы в указанных моментах и которое само уже раскрылось бы в форме некоторого образования сознания.

[2. Наука как постигание самостью себя в понятии.] – Это последнее формообразование духа, дух, который своему полному и истинному содержанию придает в то же время форму самости и благодаря этому в такой же мере реализует свое понятие, как в этой реализации остается в своем понятии, есть абсолютное знание; это есть дух, знающий себя в формообразовании духа, или знание, постигающее в понятии. Истина не только в себе совершенно равна достоверности, но также имеет форму достоверности себя самого, или в своем наличном бытии, т. е. для знающего духа, она есть в форме знания себя самого. Истина есть содержание, которое в религии еще не равно своей достоверности. Равенство же это состоит в том, что содержание получило форму самости. Благодаря этому стихией наличного бытия или формой предметности для сознания стало то, что есть сама сущность, а именно понятие. Дух, являющийся сознанию в этой стихии, или, что здесь одно и то же, порожденный сознанием в этой стихии, есть наука.

Достоверность – у Гегеля: достаточное основание для вынесения судебного решения. Истина «имеет форму достоверности», потому что в ней можно видеть не только основание, но и формулировку приговора.

Природа, моменты и движение этого знания, следовательно, раскрылись в том смысле, что это знание есть чистое для-себя-бытие самосознания; оно есть «я», это и никакое иное «я» и оно столь же непосредственно опосредствовано или есть снятое всеобщее «я». – У него есть некоторое содержание, которое оно отличает от себя; ибо оно есть чистая негативность или самораздваивание; оно есть сознание. Это содержание в самом своем различии есть «я», ибо оно есть движение снятия себя самого, или та же чистая негативность, которая есть «я». «Я» внутри содержания как того, что различено, рефлектировано в себя; содержание только благодаря тому постигнуто в понятии, что «я» в своем инобытии остается у себя самого. Это содержание, говоря определеннее, есть не что иное, как само только что упомянутое движение; ибо это содержание есть дух, который проникает в себя самого, и притом для себя как духа, – благодаря тому что оно в своей предметности имеет форму понятия.

Что же касается наличного бытия этого понятия, то во времени и действительности наука появляется не раньше, чем дух дошел до этого сознания относительно себя. Как дух, который знает, что он такое, дух существует только тогда и только там, когда и где он довел до конца работу, направленную на то, чтобы превозмочь свое несовершенное формообразование, обрести себе для своего сознания форму своей сущности и таким способом примирить свое самосознание со своим сознанием. – В себе и для себя сущий дух, различенный в своих моментах, есть для-себя-сущее знание, постигание в понятии вообще, которое как таковое еще не достигло субстанции или не есть в себе самом абсолютное знание.

Смысл последней фразы: интеллектуальное начало, способное фиксировать собственные процессы и процессы внешнего мира, предицируется как знание, «ум знает», но при этом мы никогда не можем до конца перечислить все, что он знает. Дух, который обрел «форму своей сущности», знает не только когда и как он что знает, но и каким образом он от данного известного понятия переходит к данному известному знанию, как бы превращая параграф судебного кодекса в приговор, сам будучи законом как таковым, имеющим уже форму, например, книгу.

В действительности же знающая субстанция налично имеется прежде своей формы или оформления ее в понятии. Ибо субстанция есть еще неразвитое «в себе» или основа и понятие в его еще неподвижной простоте, следовательно, внутренняя суть духа или его самость, которая еще налично не имеется. То, что есть на лично, есть в качестве еще не развитой простоты и непосредственности или в качестве предмета представляющего сознания вообще. Познавание, так как оно есть духовное сознание, для которого то, что есть в себе, есть лишь постольку, поскольку оно есть бытие для самости и бытие самости или понятие, – познавание в силу этого обладает сначала только некоторым бедным предметом, по сравнению с которым субстанция и ее сознание богаче. Откровение, которое она имеет в последнем, на деле есть сокрытость; ибо она есть лишенное еще самости бытие, а дана себе как откровение лишь достоверность себя самого. Поэтому на первых порах от субстанции самосознанию принадлежат только абстрактные моменты; но так как эти последние как чистые движения сами влекут себя дальше, то самосознание обогащается, пока оно не отнимет у сознания всей субстанции, пока не вовлекло в себя всего строения ее существенностей и (так как это негативное отношение к предметности в такой же мере и положительно, т. е. представляет собой полагание) пока оно не породило ее из себя и в то же время не восстановило ее тем самым для сознания. В понятии, которое знает себя как понятие, моменты, следовательно, выступают раньше, чем осуществленное целое, становление которого есть движение указанных моментов. В сознании, напротив того, целое, но не постигнутое в понятии, раньше моментов. – Время есть само понятие, которое налично есть и представляется сознанию как пустое созерцание; в силу этого дух необходимо является во времени и является до тех пор во времени, пока не постигает свое чистое понятие, т. е. пока не уничтожает время. Время есть внешняя, созерцаемая, чистая самость, не постигнутая самостью, [т. е.] лишь созерцаемое понятие; когда последнее постигает само себя, оно снимает свою временную форму, постигает созерцание в понятии и есть созерцание, постигнутое и постигающее в понятии. – Время поэтому выступает как судьба и необходимость духа, который не завершен внутри себя, как необходимость обогатить долю, которую самосознание имеет в сознании, привести в движение непосредственность того, что в себе, – форму, в которой субстанция имеется в сознании, – или, наоборот, если то, что в себе, понимается как «внутреннее», реализовать и сделать предметом откровения то, что есть лишь внутренне, т. е. присвоить его для достоверности себя самого.

Постижение – напоминаю, что это не просто подробное изучение, а субъективное соответствие объективной достоверности, в том числе достоверности «я» или достоверности «самости». Исходя из этого, Гегель скрыто критикует предшествующую метафизику, особенно учение Фихте, смешивавшую начальную фактичность и начальную достоверность «я» или «вещей», как если бы юрист путал между собой уголовный кодекс и список вынесенных приговоров (а даже прецедентное право подразумевает кодификацию приговоров, которые сочтены «достоверными»).

На этом основании следует сказать, что не познается ничего, чего нет в опыте, или, выражая то же самое другими словами, – познается только то, что имеется налицо как прочувствованная истина, как вечное, внутренне данное в откровении, как составляющее предмет веры священное, или какие бы еще выражения мы ни употребляли. Ибо опыт в том и состоит, что содержание – а оно есть дух – есть в себе, есть субстанция и, следовательно, предмет сознания. Но эта субстанция, которая есть дух, есть становление его тем, что он есть в себе; и лишь как это рефлектирующееся в себя становление дух в себе поистине есть дух. Он есть в себе движение, которое есть познавание, превращение указанного в-себе[-бытия] в для-себя[-бытие], субстанции – в субъект, предмета сознания – в предмет самосознания, т. е. в предмет в такой же мере снятый, или в понятие. Это движение есть возвращающийся в себя круг, который свое начало предполагает и только в конце его достигает. – Поскольку, следовательно, дух необходимо есть это различение внутри себя, его целое, будучи созерцаемо, противостоит своему простому самосознанию; и так как, следовательно, целое есть то, что различено, то в нем различают его созерцаемое чистое понятие, время, а также содержание или в-себе[-бытие]; субстанция как субъект заключает в себе лишь внутреннюю необходимость проявить себя в самой себе как то, что она есть в себе, [т. е.] как дух. Лишь завершенное предметное проявление есть в то же время рефлексия субстанции или превращение ее в самость. – Поэтому, пока дух не завершится в себе как мировой дух, он не может достигнуть своего завершения как дух, обладающий самосознанием. Поэтому во времени содержание религии раньше, чем наука, высказывает, что такое дух; но только наука есть истинное знание духа о себе самом.

Прочувствованный – не «глубоко пережитой», а как мы говорим «прочувствованная речь», другими словами, речь, не дающая указания на ситуации, но прямо говорящая о чувственном содержании данных ситуаций. Рефлектирующий дух может судить о вещах, а о себе как судящем говорить такую прочувствованную речь, что назначение его судьей и обретение им самосознания совпадут.

Движение, направленное к тому, чтобы раскрылась форма знания духа о себе, есть работа, которую он осуществляет как действительную историю. Религиозная община, поскольку она прежде всего есть субстанция абсолютного духа, есть примитивное сознание, у которого тем более варварское и тем более суровое наличное бытие, чем глубже внутренний дух сознания, а у его притупленной самости – тем более тяжелая работа над своей сущностью, над чуждым ей содержанием его сознания. Лишь после того, как оно отказалось от надежды внешним, т. е. чуждым, образом снять эту чуждость, оно (так как снятый чуждый модус есть возвращение в самосознание) обращается к себе самому, к своему собственному миру и наличию, открывает их как свое достояние и тем самым сделало первый шаг к тому, чтобы снизойти из интеллектуального мира или, вернее, чтобы одушевить его абстрактную стихию действительной самостью. Путем наблюдения сознание, с одной стороны, находит наличное бытие как мысль и постигает его в понятии, и, наоборот, в своем мышлении находит наличное бытие. Когда оно само абстрактно провозгласило таким образом прежде всего непосредственное единство мышления и бытия, [т. е.] абстрактной сущности и самости, и вновь пробудило первое светлое существо в более чистом виде, а именно как единство протяжения и бытия (ибо протяжение есть простота, более подобная чистому мышлению, чем свет), и тем самым вновь пробудило в мысли субстанцию восхода, – то дух в то же время содрогается от этого абстрактного единства, от этой лишенной самости субстанциальности и в противоположность ей утверждает индивидуальность. Но лишь после того как он отрешился от последней в образованности, сделал ее благодаря этому наличным бытием и провел ее через всякое наличное бытие, пришел к мысли о полезности и постиг в абсолютной свободе наличное бытие как свою волю, – лишь после этого, таким образом, он извлекает мысль из своей самой внутренней глубины и провозглашает сущность как «я = я». Но это «я = я» есть движение, которое рефлектируется в себя само; в самом деле, так как это равенство, будучи абсолютной негативностью, есть абсолютное различие, то равенство «я» себе самому противостоит этому чистому различию, которое, будучи различием чистым и в то же время предметным для знающей себя самости, должно быть выражено в виде времени, так что, подобно тому как прежде сущность была провозглашена единством мышления и протяжения, ее следовало бы понимать как единство мышления и времени; но предоставленное себе самому различие, лишенное покоя и опоры время, напротив, рушится само в себя; оно есть предметный покой протяжения, последнее же есть чистое равенство себе самому, «я». – Или: «я» есть не только самость, оно есть равенство самости с собой; но это равенство есть совершенное и непосредственное единство с самим собою, или: «этот» субъект есть в такой же мере субстанция. Субстанция только для себя была бы бессодержательным созерцанием или процессом созерцания некоторого содержания, которое, будучи определенным, было бы только акцидентальным и лишено необходимости; субстанция лишь постольку считалась бы абсолютом, поскольку она мыслилась бы или созерцалась как абсолютное единство, и все содержание должно было бы по своему разнообразию оказаться вне ее в рефлексии, которая ей не свойственна, потому что она не была бы субъектом, не была бы тем, что рефлектирует в себя по поводу себя и себя, т. е. не постигалась бы в понятии как дух. Если тем не менее следовало бы говорить о содержании, то, с одной стороны, только для того, чтобы ввергнуть его в пустую бездну абсолютного, а с другой стороны, оно было бы внешним образом подхвачено из чувственного восприятия; казалось бы, что знание достигло вещей, различия от самого себя и различия многообразных вещей, но нельзя было бы понять, как и откуда.

Пустая бездна абсолютного – здесь скрытая полемика с Шеллингом, учитывая, что в этом абзаце Гегель в предельно свернутом виде изложил всю историю немецкой метафизики от рейнских мистиков до Фихте. Гегель считал, что диалектика Шеллинга, будучи не диалектикой духа, но диалектикой высказывания, смешивает риторическую и логическую аргументацию и приводит к тому, что высказывание оставляет вокруг себя сплошую негацию, всё что не-высказывание, не-оно, но и само высказывание, независимо от уже произведенных негаций, отрицая себя в ходе очередного акта различия, оказывается нулевым множеством. Правда, Шеллинг считал, что эти акты всегда регулируются внешними факторами, от естественной истории до Откровения, и поэтому такого скатывания в пустую бездну не может произойти.

Однако, как обнаружилось для нас, дух не есть только отступление самосознания в его чистую внутреннюю суть и не есть простое погружение самосознания в субстанцию и не-бытие его различия, а есть это движение самости, которая отрешается от себя и погружается в свою субстанцию, а равным образом в качестве субъекта ушло из нее в себя и делает ее предметом и содержанием, когда снимает это различие между предметностью и содержанием. Указанная первая рефлексия из непосредственности есть различение субъектом себя от своей субстанции или раздваивающееся понятие, уход внутрь себя и становление чистого «я». Так как это различие есть чистое действование «я = я», то понятие есть необходимость и восхождение наличного бытия, которое имеет своей сущностью субстанцию и устойчиво существует для себя. Но устойчивость наличного бытия для себя есть установленное в определенности понятие и тем самым точно так же его движение в нем самом, состоящее в том, что оно погружается в простую субстанцию, которая есть субъект лишь в качестве этой негативности и движения. – «Я» не должно удерживаться в форме самосознания против формы субстанциальности и предметности, словно бы оно испытывало страх перед своим отрешением; сила духа, напротив, состоит в том, что он в своем отрешении остается равным себе самому и, будучи в-себе – и для-себя-сущим, устанавливает для-себя-бытие только в качестве момента – точно так же, как и в-себе-бытие. «Я» не есть также и нечто третье, которое отбрасывает различия в бездну абсолютного и провозглашает их равенство в нем; знание состоит, скорее, в той кажущейся бездеятельности, которая только рассматривает, как различенное движется в себе самом и как оно возвращается в свое единство.

[3. Достигший понятия дух в его возвращении к наличной непосредственности.] – Таким образом, в знании дух замкнул движение своего формирования, поскольку последнее обременено непреодоленным различием сознания. Дух достиг чистой стихии своего наличного бытия – понятия. Содержание, со стороны свободы его бытия, есть отрешающаяся от себя самость или непосредственное единство знания самого себя. Чистое движение этого отрешения, если его рассматривать со стороны содержания, составляет необходимость этого содержания. Разное содержание, будучи определенным, содержанием, находится в отношении, не есть в себе, и его не-покой состоит в снятии себя самого, или есть негативность; следовательно, необходимость или разнообразие есть как свободное бытие, так и самость; и в этой самостной форме, в которой наличное бытие непосредственно есть мысль, содержанием является понятие. Когда, следовательно, дух достиг понятия, он развертывает наличное бытие и движение в этом эфире своей жизни и является наукой. Моменты его движения представляются в науке уже не как определенные формообразования сознания, а, поскольку различие его ушло обратно в самость, как определенные понятия и как их органическое внутри себя самого обоснованное движение. Если в феноменологии духа каждый момент есть различие между знанием и истиной и есть движение, в котором это различие снимается, то наука, наоборот, не содержит этого различия и его снятия, а поскольку момент обладает формой понятия, то он соединяет в непосредственном единстве предметную форму истины и знающей самости. Момент выступает не как движение перехода – из сознания или представления в самосознание и обратно, а его чистая форма, освобожденная от его явления в сознании, чистое понятие и дальнейшее движение последнего зависят единственно от его чистой определенности. Наоборот, каждому абстрактному моменту науки соответствует некоторое формообразование являющегося духа вообще. Подобно тому как налично сущий дух не богаче науки, он и не беднее ее в своем содержании. Познавание чистых понятий науки в этой форме образований сознания составляет тот аспект их реальности, в котором их сущность, понятие, установленное в ней в своем простом опосредствовании в качестве мышления, раскрывает моменты этого опосредствования и проявляется, следуя внутренней противоположности.

Смысл последней фразы: научные формулы, когда они поняты как руководство к действию, мыслятся уже в таком качестве, но действие оказывается сформулировано как вариант обучения, а не как вариант простого дела. По сути, Гегель описывает превращение «научной идеи» в «обучающий гаджет», хотя дальнейший «переход понятия в сознание» подразумевает, что дух, предицируемый как сознание, начнет обучаться по преимуществу, становясь судьей самой достоверности.

Наука в себе самой содержит эту необходимость отрешения от формы чистого понятия и переход понятия в сознание. Ибо знающий себя самого дух, именно потому, что он постигает свое понятие, есть то непосредственное равенство себе самому, которое в своем различии есть достоверность непосредственного или чувственное сознание, – начало, из которого мы исходили; это освобождение себя от формы своей самости есть высшая свобода и надежность своего знания о себе.

Все же это отрешение еще несовершенно; оно выражает соотношение достоверности себя самого с предметом, который именно потому, что он находится в соотношении, не достиг своей полной свободы. Знание знает не только себя, но и негативное себя самого, т. е. свой предел. Знать свой предел – значит уметь собою жертвовать. Это жертвование есть отрешение, в котором дух проявляет свое становление духом в форме свободного случайного [исторического] события, созерцая свою чистую самость как время вовне себя, а свое бытие – как пространство. Это последнее становление духа, природа, есть его живое непосредственное становление; она, отрешенный дух, в своем наличном бытии есть не что иное, как это вечное отрешение от своего устойчивого существования и движение, восстанавливающее субъект.

Случайное – здесь опять же означает не «произвольно случившееся», а «рассматриваемое духом как случай нашего сознания», каковое теперь может предицироваться только как историческое сознание: смена веков, эпох и самих субъектов («духов»). Это положение потом было понято как экономическое в марксизме, утверждающем смену субъектов истории, например, «буржуазии» на «пролетариат», при этом гегелевская тема природы из марксизма ушла.

Другая же сторона его становления, история, есть знающее, опосредствующее себя становление – дух, отрешенный во времени; но это отрешение есть точно так же отрешение от себя самого; негативное есть негативное себя самого. Это становление воспроизводит некоторое медлительное движение и последовательный ряд духов, некоторую галерею образов, из коих каждый, будучи наделен полным богатством духа, именно потому движется так медлительно, что самость должна пробиться сквозь все это богатство своей субстанции и переварить его. Так как завершение духа состоит в том, чтобы в совершенстве знать то, что он есть, свою субстанцию, то это знание есть его уход внутрь себя, в котором он покидает свое наличное бытие и передает свое формообразование воспоминанию. В своем уходе в себя он погружен в ночной мрак своего самосознания, но его исчезнувшее наличное бытие сохранено в этом мраке; и это снятое наличное бытие – прежнее, но вновь рожденное из знания – есть новое наличное бытие, некоторый новый мир и духовное формообразование. В нем дух должен столь же непредвзято начинать сызнова, придерживаясь его непосредственности, и заново вырастить себя из него, словно все предшествующее было потеряно для него и словно он ничему не научился из опыта предыдущих духов. Но воспоминание (die Er-Innerung) сохранило этот опыт и есть внутреннее (das Innere) и фактически более высокая форма субстанции. Если, таким образом, этот дух сызнова начинает свое образование, как будто исходя только из себя, то все же начинает он на ступени более высокой. Царство духов, образовавшееся таким образом в наличном бытии, составляет последовательный ряд, в котором один дух сменялся другим и каждый перенимал царство мира от предыдущего. Цель последовательного ряда – откровение глубины, а последнее есть абсолютное понятие; это откровение есть, следовательно, снятие глубины понятия или его протяжение, негативность этого внутри себя сущего «я», которая есть его отрешение или субстанция, – и его время, что это отрешение в самом себе есть отрешение от себя и есть для самости как в своем протяжении, так и в своей глубине. Цель, абсолютное знание, или дух, знающий себя в качестве духа, должен пройти путь воспоминания о духах, как они существуют в нем самом и как они осуществляют организацию своего царства. Сохранение их [в памяти], если рассматривать со стороны их свободного наличного бытия, являющегося в форме случайности, есть история, со стороны же их организации, постигнутой в понятии, – наука о являющемся знании; обе стороны вместе – история, постигнутая в понятии, – и составляют воспоминание абсолютного духа и его Голгофу, действительность, истину и достоверность его престола, без которого он был бы безжизненным и одиноким; лишь – Из чаши этого царства духов пенится для него его бесконечность.

Ночной мрак – образ, взятый из негативной теологии (отрицательного богословия) – постижение Бога как не обладающего ни одним из известных нам свойств. Для Гегеля это не просто сюжет истории, но и субстанции: не только обстановка оказывается полностью неизвестной, но и прежний опыт оказывается «опытом предыдущих духов».

Голгофа – христианский символ потребовался Гегелю, чтобы обозначить объективное соответствие субъективному воспоминанию: в воспоминании мы мучительно восстанавливаем свое «я», а на Голгофе Отец поминает Христа, и Христос тоже не оказывается одинок, поминая благоразумного разбойника и усыновляя Иоанна своей матери.

Завершается глава цитатой из стихотворения Шиллера «Дружба», впрочем, приведенной Гегелем по памяти.

Философия права

«Основные черты философии права» (то есть «Конспект по философии права», именно так труд называется в оригинале) – методическое пособие, созданное Гегелем для своих лекций по одноименной дисциплине. Книга вышла в конце 1820 года, среди ее первых читателей были не только студенты. Этот труд Гегеля глубоко полемичен. С одной стороны, он спорил с теми теоретиками, которые вслед за Руссо считали, что государство в нынешнем виде перестанет существовать, поскольку люди вернутся к естественным основаниям справедливости, будут решать все вопросы разумно и потому смогут обойтись без принуждающей силы государства. С другой стороны, он отвергал и представление о государстве как монополисте на насилие, восходящие к Макиавелли и Гоббсу: государство присваивает себе право казнить и в результате останавливает войну всех против всех.

Согласно Гегелю, обе позиции построены на ошибочных допущениях. Сторонники превосходства естественного права над государственными институтами смешивают разумное решение, которое принимается исходя из совокупности данных, и разумные процедуры, которые помогают действовать наиболее результативно. Так как совокупность данных для развития человечества нам недоступна, потому что мы не знаем до конца намерения друг друга, то государство все равно будет оставаться в качестве механизма для прояснения намерений всего населения. А сторонники государственного насилия также смешивают монополию на власть и монополию на решения: ведь монополия может состоять не только в применении насилия, но и в отказе от него, скажем, при принятии более гуманных законов, которые только делают власть более здравой и прозрачной для себя – и то, что с точки зрения сторонников насилия выглядит компромиссом, с государственной точки зрения будет несомненным развитием. Гегель называет такое развитие переходом от «морали» к «нравственности», а прояснение намерений – предшествующим переходом от «права» к «морали».

По существу, «Философия права» – теория того, как право реализуется не только как система принуждений, но и как система допущений, в самом широком смысле этого слова. Например, «семейное право» осуществляется не просто как взаимные имущественные обязанности (как было у Канта), но и как первоначальный закон гражданской и политической общины с ее возможностями, семья определенным образом допускается до участия в государственных делах и требует этого участия. Политика для Гегеля – это не мир необходимого или возможного, но мир допустимого и допущенного; и философия права помогает понять, как разумное устройство государства не позволяет этим допущениям пасть в «не-право», но всегда сохраняет их как правильность мыслей и поступков.

С. ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ

§ 341

Элемент наличного бытия всеобщего духа, представляющий собою в искусстве созерцание и образ, в религии – чувство и представление, в философии – чистую, свободную мысль, представляет собою во всемирной истории духовную действительность во всем объеме ее внешних и внутренних сторон. Она есть суд, потому что в ее в себе и для себя сущей всеобщности особенное, пенаты, гражданское общество и народные духи в их пестрой действительности, суть лишь как идеальное, и движение духа в этом элементе состоит в выявлении этого состояния.

Духовная действительность – способность духа, высшего умственного начала действовать в истории. Мы бы назвали ее «политической культурой» или «смыслом происходящих событий».

Суд – у Гегеля не просто вынесение приговора, а определенная тяжба, впервые полагающая идеальное как норму, а не только как предмет созерцания. Поэтому мировая история отождествляется у Гегеля с судом.

Пенаты – древнеримские боги домашнего очага, домашнее хозяйство в отличие от государственных задач, а также гражданское достоинство, начинающееся с домашнего порядка.

Народные духи – близко понятиям «народная мудрость» и «политическая воля народа».

§ 342

Так как, далее, мировой дух есть сам по себе разум, и самостоятельное бытие разума в духе есть знание, то всемирная история не есть лишь суд, творимый силой мирового духа, т. е. абстрактная и лишенная разума необходимость слепой судьбы, а необходимое развитие моментов разума и, значит, моментов его (духа) самосознания и его свободы исключительно лишь из понятия его свободы: это – истолкование и осуществление всеобщего духа.

Всеобщий дух – разумные законы, общие для всех, в отличие от законов, принятых или воспринятых ситуативно. Тогда «осуществление всеобщего духа» – это деятельность разума, не ограниченного индивидуальными умозаключениями.

§ 343

История духа есть его деяние, ибо он есть лишь то, что́ он делает, и его деяние заключается в том, что он делает себя, – здесь это означает – себя в качестве духа, – предметом своего сознания, в том, что он постигает себя, истолковывая себя для себя самого. Это постижение есть его бытие и начало (Prinzip) и завершение его постижения есть вместе с тем его отчуждение и его переход. Выражаясь формально, нужно сказать, что дух, снова постигающий это постижение и – это одно и то же – возвращающийся к себе из отчуждения, есть дух высшей ступени в сравнении с собою, каким он был в первом постижении.

Постижение — Гегель различает понимание как создание понятий и постижение как проверку соответствия вещи идее, когда и в вещи видна идея, и в идее видна недостаточность вещи.

Примечание. Здесь место рассмотреть вопрос о способности человеческого рода к усовершенствованию и о его воспитании. Те, которые признавали эту способность к усовершенствованию, что-то предчувствовали относительно природы духа, той природы, которая состоит в том, что он имеет законом своего бытия Γνῶθι σεαντόν (познай самого себя), и, постигая то, что́ он есть, он есть высшая форма, чем та форма, которая составляет его бытие Но для тех, которые отвергают эту мысль, дух остался пустым звуком, так же как и история осталась для них лишь поверхностной игрой случайных, так называемых лишь человеческих, стремлений и страстей. Если они при этом, употребляя выражения – божий промысел и план божьего промысла, и высказывают веру в высшее, веру в то, что историей правит высшая сила, то это остается ненаполненными представлениями, так как они определенно выдают план божьего промысла за нечто непознаваемое и непостижимое для них.

Воспитание – в философии Гегеля не просто формирование человека в детском возрасте, но самораскрытие разума, как только разум начинает раскрывать себя в ясных понятиях, то для человека это становится знанием, а для предметов разума – воспитанием, их правильной подачей. Тогда разумное устроение государства оказывается тоже воспитанием, причем всего человечества, а не только его граждан.

§ 344

В этом деле всемирного духа государства, народы и индивидуумы выступают в их особенном определенном начале, имеющем свое истолкование и свою действительность в их строе и во всем протяжении их состояния; сознавая это истолкование и эту действительность и будучи погружены в свои интересы, государства, народы и индивидуумы суть вместе с тем бессознательные орудия и органы того внутреннего дела, в котором эти образы преходят, но дух сам по себе подготовляет и осуществляет для себя переход в свою ближайшую высшую ступень.

Протяжение – любое существование не в качестве мысли или разумного процесса; если речь идет о «строе» государства, то его «протяжение», устойчивое существование, будет инобытием устроенной мысли о нем, что можно понимать и как простую инерцию, и как неустроенную мысль. Поэтому, по Гегелю, даже самым инертным государствам грозят смуты, так как они не развиваются в согласии с идеями разума, пока они инертны.

Пример перехода в ближайшую высшую ступень – смена политического строя, но также и установление одним государством тех форм международного сотрудничества, которые другие государства принимают, хотя сами их не изобретали – почему они принимают это не как свое достояние, а как новую ступень духа, позволяющую действовать разумнее, чем прежде.

§ 345

Справедливость и добродетель, несправедливость, насилие и порок, таланты и их дела, малые и большие страсти, вина и невинность, великолепие народной и индивидуальной жизни, самостоятельность, счастье и несчастье государств и отдельных лиц имеют свое определенное значение и свою определенную ценность в сфере сознательной действительности и находят в ней свой приговор и свою, однако, несовершенную справедливость. Но всемирная история стоит вне этих точек зрения. В ней тот необходимый момент мирового духа, который есть в данное время его ступень, получает свое абсолютное право, и живущий в этом моменте народ и его дела получают свое исполнение, и счастье, и славу.

Великолепие – этим словом в книге называется не внешний блеск, а то, что мы охарактеризуем скорее как благородное (при Гегеле это слово было слишком связано с аристократическим сословием, чтобы употребить его в более общем значении) поведение, достойное великих целей и задач. Сравним: русское «великолепная ткань» как «ткань благородной работы», ткань впечатляюще тонкой работы.

Справедливость – это слово у Гегеля означает прежде всего правосудие, принимаемое всеми сторонами тяжбы как правда, даже если это принятие противоречит субъективным установкам (преступнику не хочется признавать, что он заслужил тюрьму, но он может принять как справедливую лишь ту картину, в которой он и совершил преступление и понес наказание).

§ 346

Так как история есть образование духа в форме события, непосредственной природной действительности, то ступени развития наличны как непосредственные природные начала, и так как последние природны, то они как некая множественность внеположны друг другу, и, следовательно, на долю одного народа приходится одно из этих начал, – это его географическое и антропологическое существование.

Событие – примерно соответствует тому, что мы называем «исторический процесс» или «событийность», хотя Гегель употреблял слово «процесс» совершенно в другом смысле, имея в виду экспериментальные и судебные процедуры, а не сцепление фактов и действий. Событие предшествует как осмыслению истории в том или ином жанре («трагедия», «драма»), так и ее становлению как специализированной (политическая история, экономическая история и т. д.).

Множественность – в отличие от просто множества подразумевает дальнейшее развитие либо количественных, либо качественных параметров. Скажем, какой-то народ развивает торговлю, а какой-то – судебные институты. Развитие торговли дает количественные выигрыши, а развитие судов – качественные преимущества, но как о количествах, так и о качествах мы сможем говорить, расположив народы на ступенях. У Гегеля здесь не логика дискриминации, а логика изучения принципов, по которым в системе появляются новые параметры.

§ 347

Народу, обладающему таким моментом как природным началом, поручено его исполнение в поступательном шествии развивающегося самосознания мирового духа. Он во всемирной истории для данной эпохи – господствующий народ, и лишь однажды он может (§ 346) составить в ней эпоху. Пред лицом этого его абсолютного права быть носителем ступени развития мирового духа в настоящее время духи других народов бесправны, и они, равно как и те, чья эпоха минула, не идут больше в счет во всемирной истории.

Самосознание — способность мыслить себя как мыслящего, причем мыслящего не только себя самого. Можно было бы переводить «извещенность о себе», как бывает извещенность о внешних событиях, например, о начале войны. Поэтому с развитием моего «я» развивается и мое самосознание: я не просто мобилизуюсь для мысли, но знаю, как она может научиться мобилизовываться через меня.

Эпоха – первоначально это греческое слово означало «задержку», «размышление», в немецком классическом идеализме окончательно утверждается значение «большой период исторического времени», благодаря выражению «составить эпоху» – образовать достойный размышления предмет.

Примечание. Специальная история всемирно-исторического народа содержит в себе частью развитие его начала, начиная с его детского нераскрытого состояния до его расцвета, когда он, достигши свободного нравственного самосознания, вмешивается в ход всемирной истории, частью же также период упадка и разложения, ибо таким образом в этом упадке и разложении обозначается в нем выступление высшего начала, как представляющего собою лишь отрицание его собственного начала. Таким образом намечается переход духа в это высшее начало и, значит, переход всемирной истории к другому народу. Это – период, начиная с которого первый народ потерял тот абсолютный интерес, который он раньше представлял собою; он, правда, еще и тогда воспринимает в себя положительно это высшее начало и внедряет его в себя, но оно не действует в нем с прежней имманентной живостью и свежестью; он может потерять свою самостоятельность, но он может также продолжать свое существование или прозябание как особенное государство или круг государств и возиться, носимый случаем, с многообразными внутренними попытками преобразований и внешних войн.

Нераскрытое состояние – прежде всего, состояние игры как реакции на избыточность природы, в отличие от следующих состояний, умеющих создавать разные виды избыточности, включая избыточность упадка – упадок есть неспособность вместить сразу несколько избыточностей как фактов бытия, благодаря чему дух утверждает себя как имеющий преимущество над уже известными данностями бытия.

Абсолютный интерес – имеется в виду не «у меня есть интерес», а «я имею интерес» в смысле «я интересен», именно так это слово чаще употребляется в западноевропейских языках, в соответствии с семантикой латинского interest – находиться между, быть в центре внимания. Народ имел абсолютный интерес – означает «мир не мог без него обойтись», «человечество смотрело на него как на необходимый народ», «человечество нашло в нем цель своего внимания». По Гегелю, это существенно для всемирной истории, хотя, конечно, все человечество не приходит к одному народу засвидетельствовать ему почтение, но мы можем это понять, как «благодаря этому народу что-то в истории изменилось».

Имманентный – присущий, осознанный как собственный.

§ 348

Во главе всех действий, а, следовательно, также и всемирно-исторических действий стоят индивидуумы в качестве осуществляющих субстанциальность субъективностей (§ 279). Они являются живыми воплощениями субстанциального деяния мирового духа и таким образом непосредственно тожественными с этим делом, но оно остается для них самих скрытым и не является их объектом и целью (§ 344); и не современниками воздается им честь этого дела, не от них они получают за него благодарность (там же), и не воздает им эту честь и эту благодарность также и общественное мнение потомства; в качестве формальных субъективностей они лишь получают от этого общественного мнения свою долю как бессмертную славу.

Субстанциальное деяние – действие, чьим единственным результатом является утверждение мысли в бытии (от субстанция – самостоятельно существующая вещь; бытийная «состоятельность»), – а значит, и превращение мысли в славу на формальном уровне, и в честь – на интеллектуальном.

§ 349

Народ сначала еще не есть государство, и переход семьи, орды, племени, массы и т. п. в государство составляет в нем формальную реализацию идеи вообще. Без этой формы ему в качестве нравственной субстанции, каковая субстанция он есть в себе, недостает объективности, обладания для себя и для других всеобщим и общезначимым наличным бытием в законах как мысленных определениях, и он поэтому не получает признания; его самостоятельность, не обладая объективной законностью и будучи самой по себе прочной разумностью лишь формально, не есть суверенность.

Мысленные определения — определения, которые становятся предметом мысли прежде их исполнения, в отличие от неоформленного действия, исполняющегося сразу и потому не обладающего настоящей самостоятельностью, оно как бы выстреливает автоматически. Пример мысленного определения – судебная или парламентская дискуссия, международный договор, декларация о намерениях, когда они включены в юридическую проблематику.

Примечание. И в обыденном представлении также не называют ни патриархальное состояние государственным строем, ни народ, находящийся в этом состоянии, – государством, ни его независимость – суверенитетом. До начала действительной истории имеет поэтому место, с одной стороны, ничем не интересующаяся, бездумная невинность и, с другой стороны, храбрость формальной борьбы, мотивами которой служат стремление к получению признания и месть (ср. § 331).

Патриархальное состояние – власть главы семьи, заменяющая государственную. По Гегелю, такое состояние не может быть суверенным, поскольку не становится предметом мысли для других семейств, разве что примером выживания.

§ 350

Выступление в определениях закона и в объективных учреждениях, исходным пунктом которых является брак и земледелие (см. § 203), есть абсолютное право идеи, будет ли форма этого ее осуществления представляться божественным законодательством и благодеянием или насилием и несправедливостью, – это право есть право героев основывать государства.

Герой – синоним основателя государства как законодателя, часто мифологического (Тесей, Ликург, Ромул и т. д.). Можно сравнить с выражением «культурный герой» для мифологических создателей цивилизации или «герой романа» как создатель социальной коллизии, сразу оправданной как сюжет романа, но не сразу находящей оправдание как возможный сюжет нашего сознания.

§ 351

Из того же определения проистекает, что цивилизованные нации рассматривают и трактуют другие народы, отстающие от них в субстанциальных моментах государства (отношение скотоводческих народов к охотничьим, отношение земледельческих народов к тем и другим и т. д.), как варваров, сознают при этом, что они не равноправны, и поэтому относятся к их самостоятельности как к чему-то формальному.

Цивилизованные нации — данное определение Гегеля, хотя и содержит грубый упрек большинству народов Земли, не дискриминационно, поскольку он говорит о цивилизации как способе формализовать законодательство, а не применить его дискриминационно, и поэтому утверждает, что «войны и споры» будут продолжаться и в цивилизованном мире как «борьба за признание».

Примечание. В войнах и спорах, возникающих в таких условиях, чертой, благодаря которой они имеют значение для всемирной истории, является тот момент, что они представляют собою борьбу за признание по отношению к определенному содержанию.

§ 352

Конкретные идеи, народные духи, имеют свою истину и назначение в той форме конкретной идеи, в каковой она есть абсолютная всеобщность, – в мировом духе, вокруг трона которого они стоят как свершители его осуществления и как свидетели и украшения его славы. Так как он как дух есть лишь движение своей деятельности, состоящей в том, что он себя познает абсолютным и, следовательно, освобождая свое сознание от формы природной непосредственности, возвращается к самому себе, то существуют четыре начала образований этого самосознания в ходе его освобождения, – четыре всемирных царства.

Украшение – примерно соответствует нашему «гордость», в значении «он гордость нашего района». Народные духи, то есть народная мудрость, и оказывается гордостью общих принципов социально-политической жизни и правового развития.

§ 353

В первом образовании, как представляющем собою непосредственное откровение, это самосознание имеет своим началом образ субстанциального духа как тожества, в котором единичность остается погруженной в свою сущность и для себя неоправданной.

Неоправданная — не способная судить себя «по правде», без обращения к авторитету начального законодателя. Судить «по правде», для Гегеля, означает не судить, исходя из усредненного представления о справедливости, но судить так, чтобы ни одна из сторон тяжбы ни субъективно, ни объективно не почувствовала, что с ней поступили несправедливо.

Второе начало представляет собою знание этого субстанциального духа, так что он есть положительное содержание и исполнение и для-себя-бытие как живая форма этого содержания – прекрасная нравственная индивидуальность.

Прекрасная — означает не «та, которой любуются», но «правильная в том числе и с внешней стороны», как в выражении «прекрасно сделал домашнее задание».

Третье начало есть углубление внутрь себя знающего для-себя-бытия, углубление до абстрактной всеобщности и, следовательно, до бесконечной противоположности к объективности, которая, значит, тоже покинута духом.

Начало четвертого образования есть превращение (das Umschlagen) этой противоположности духа – превращение, состоящее в том, что он воспринимает в своей внутренней жизни свою истину и конкретную сущность и примирен, чувствует себя дома в объективности, а так как этот дух, пришедший назад к первой субстанциальности, есть дух, возвратившийся из бесконечной противоположности, то он знает свою истину мыслью и миром законной действительности и таковою и порождает ее.

В последней фразе описывается создание законов не как способа избежания конфликтов или их смягчения, но как способов положительного развития действительности как истины самой правовой идеи.

§ 354

Соответственно этим четырем началам существуют четыре всемирно исторических царства, а именно: 1) восточное, 2) греческое, 3) римское, 4) германское.

Идея сменяющих друг друга «четырех царств» восходит к пророчествам библейской книги Даниила, эти царства толкователи отождествляли с Ассирией, Вавилоном, Грецией (Александра Македонского) и Римом. Особенность Гегеля в том, что он рассматривает четыре формы государственности как сменяющие друг друга. На Востоке господствует «субстанциальное мировоззрение», иначе говоря, взгляд, по которому любой закон должен иметь субстанциальный коррелят (награду, наказание, изменение тела). В Греции закон становится «индивидуальной духовностью», то есть может мыслиться и обсуждаться каждым гражданином. В Риме закон оказывается основой не только социальной тяжбы, но и социальной организации. Наконец, в Германии, то есть в христианском мире (Гегель говорит как патриот), закон продумывается мыслью как «действительность разума», как искупление разума от его отвлеченности, а положения человека – от его неразумной дробности.

§ 355

1. Восточное царство

Это первое царство представляет собою имеющее своим исходным пунктом патриархальное природное целое, внутри себя нераздельное, субстанциальное мировоззрение, в котором светское правительство есть теократия, властелин – также и верховный жрец или бог, государственный строй и государственное законодательство – вместе с тем религия, точно так же, как религиозные и моральные заповеди, или скорее обычаи, суть вместе с тем государственное, уголовное и гражданское право. В великолепии этого целого индивидуальная личность бесправно исчезает, внешняя природа непосредственно божественна или есть украшение бога, и история действительности есть поэзия. Различия, развивающиеся соответственно различным сторонам нравов, правительства и государства, вместо того, чтобы отлиться в форме законов, превращаются при наличии простых нравов в неуклюжие, разветвленные (weitläufige) суеверные обряды – в случайности, порождаемые личным насилием и произвольным господством, и расчленение на сословия превращается в природную неподвижность каст. Восточное государство живо поэтому лишь в своем движении, это движение направлено вовне и превращается в стихийное бушевание и опустошение, так как в нем самом нет ничего устойчивого, а то, что прочно, окаменело. Спокойствие внутри государства есть частная жизнь и впадение в немочь и истощенность.

Примечание. Момент еще субстанциальной, природной духовности в образовании государства, который в качестве формы составляет абсолютный исходный пункт в истории каждого государства, исторически показан и доказан на примере отдельных государств г-ном д-ром Штуром в его книге, носящей заглавие: Vom Untergang der Naturstaaten, Berlin, 1812. Этот труд, написанный одновременно и с глубоким понимании, и с большой ученостью, очистил путь для разумного рассмотрения истории государства и истории вообще. В этой книге показана также и наличность принципа субъективности и самосознательной свободы в германском народе, но так как это исследование доходит лишь до падения природных государств, то и уяснение наличности этого начала доведено лишь до той стадии, в которой он проявляется частью как беспокойная подвижность, человеческий произвол и гибельная человеческая сила, частью в своем особом образе как задушевность, и еще не достиг объективности, самосознательной субстанциальности, еще не развился в органическую закономерность.

§ 356

2. Греческое царство

Это царство имеет своей основой вышеуказанное субстанциальное единство конечного и бесконечного, но основой, носящей характер таинственности, оттесненной в область смутных воспоминаний, в пещеры традиции и ее образов; эта основа была высвобождена и порождена из себя различающим себя духом, чтобы стать индивидуальной духовностью и перейти в яркий свет знания, она умерилась и преобразилась в красоту и радостную нравственность. В этом определении начало личной индивидуальности становится ясным для себя еще не как заключенный внутри себя самого, а как остающийся в своем идеальном единстве. Целое поэтому распадается на круги особенных народных духов, частью же последнее волерешение еще не приписывается субъективности для себя сущего самосознания, а силе, стоящей выше и вне него (ср. § 279), и, с другой стороны, особенность, связанная с потребностью, еще не принята в свободу, а исключается из нее в виде класса рабов.

§ 357

3. Римское царство

В этом царстве различение доходит до бесконечного разрыва нравственной жизни на две крайности – на личное частное самосознание и на абстрактную всеобщность. Антагонизм между субстанциальным воззрением аристократии и началом свободной личности в демократической форме развивается так, что первое вырождается в суеверие и отстаивание холодного своекорыстного насилия, а второй вырождается в испорченность черни, и разложение целого кончается общим бедствием и смертью нравственной жизни. В этом состоянии индивидуальности отдельных народов находят свою смерть в единстве пантеона, все единичные лица низко падают, превращаясь в частные лица и в равных, обладающих формальным правом, удерживаемых, следовательно, вместе лишь абстрактным произволом, доходящим до чудовищных размеров.

Уместно сравнить рассуждение Гегеля со словами персонажа романа Б. Пастернака «Доктор Живаго»:

«Рим был толкучкою заимствованных богов и завоеванных народов, давкою в два яруса, на земле и на небе, свинством, захлестнувшимся вокруг себя тройным узлом, как заворот кишок. Даки, герулы, скифы, сарматы, гиперборейцы, тяжелые колеса без спиц, заплывшие от жира глаза, скотоложество, двойные подбородки, кормление рыбы мясом образованных рабов, неграмотные императоры. Людей на свете было больше, чем когда-либо впоследствии, и они были сдавлены в проходах Колизея и страдали.

И вот в завал этой мраморной и золотой безвкусицы пришел этот легкий и одетый в сияние, подчеркнуто человеческий, намеренно провинциальный, галилейский, и с этой минуты народы и боги прекратились и начался человек, человек-плотник, человек-пахарь, человек-пастух в стаде овец на заходе солнца, человек, ни капельки не звучащий гордо, человек, благодарно разнесенный по всем колыбельным песням матерей и по всем картинным галереям мира».

§ 358

4. Германское царство

Дойдя до этой потери себя самого и своего мира и бесконечной скорби об этой потере, быть носителем которой было предназначено израильскому народу, оттесненный внутрь себя дух улавливает в крайности своей абсолютной отрицательности, во в себе и для себя сущем поворотном пункте, бесконечную положительность своей внутренней сущности, начала единства божественной и человеческой природы, примирение, как появившуюся в области самосознания и субъективности объективную истину и свободу; осуществление этого примирения поручается северному началу германских народов.

§ 359

Внутренняя жизнь начала в качестве еще абстрактного, существующего в чувстве, как вера, надежда и любовь, примирения и разрешения всякого антагонизма, раскрывает свое содержание, возведя его в действительность и самосознательную разумность, в светское царство, берущее своим исходным пунктом задушевность, верность и товарищество свободных людей. Это светское царство в этой своей субъективности есть столь же и царство для себя сущего грубого произвола и дикости нравов, и ему противостоит потусторонний мир, интеллектуальное царство, содержанием которого, правда, и является вышеуказанная истина его духа, но эта истина вместе с тем, как еще не продуманная мыслью, закутана в варварстве представления и в качестве духовной силы ставит себя выше действительной жизни души и ведет себя по отношению к последней как несвободная, страшная сила.

§ 360

Так как в суровой борьбе, которую ведут друг с другом эти два царства, пребывающие в различии, получившем здесь свою форму абсолютного противоположения и вместе с тем коренящемся в некотором единстве и идее, – так как в этой суровой борьбе духовное царство и в действительности и в представлении унизило существование своего неба, низведя его до уровня земной посюсторонности и обыденной действительности, а светское царство, напротив, подняло свое абстрактное для-себя-бытие на высоту мысли и принципа разумного бытия и знания разумности права и закона, – то противоположность между этими царствами свелась в себе к образу, лишенному существенности: современность совлекла с себя свое варварство и неправовой произвол, а истина совлекла в себя свою потусторонность и свое случайное насилие, так что стало объективным истинное примирение, развертывающее государство в образ и действительность разума, в которой самосознание находит органически развивающуюся действительность своего субстанциального знания и воления; также и в религии это самосознание находит чувство и представление этой своей истины как идеальной сущности; в науке же самосознание находит свободное, постигнутое в понятии познание этой истины как одной и той же в ее восполняющих друг друга проявлениях – в государстве, природе и идеальном мире.

Content

Георг Вильгельм Фридрих Гегель
Наука логики
С комментариями и объяснениями

Александр Марков Модный философ

Наука логики

Феноменология духа

Философия права